Многие дети и взрослые знают смешные истории Сергея Георгиева по сюжетам киножурнала «Ералаш». В книге собраны весёлые и полезные рассказы: герои их обнаружат неизвестный науке водопад, переведут на русский язык таинственное слово «кару-сига», в домашних условиях соорудят самый надёжный в мире водолазный костюм. Немало историй о спорте: хоккей, баскетбол, футбол… Но мальчишек ждут не только физкультурные победы и поражения: здесь есть настоящие открытия и прозрения, которые могут быть интересны как детям, так и взрослым.
Кроме того, что автор большой выдумщик, он показывает, как можно решать реальные, сложные задачи из взрослой жизни — и пишет порой пронзительно и проникновенно, раскрываясь как тонкий лирик.
v. 1.0 — сканирование — guarana, создание FB2-файла — BAE.
Вблизи облака оказались совершенно непохожими на облака. Конечно, все хорошо понимали, что там, внизу, Велло шутил, собираясь пихнуть ногой какую-нибудь зазевавшуюся тучу, да так пихнуть, чтобы та докатилась по небу до самой Турции.
Мокрые клочья тумана со всех сторон облепили вершину Роман-Коша, путались между соснами, прямо на глазах сплющивались и расползались по земле.
Странные вещи происходят в горах с людьми. Пётр Иванович, согнувшись в три погибели под огромным рюкзаком, поднимался наверх почти вприпрыжку, ни разу не объявляя привала. Мы шли первыми, младшие отряды почти без груза тянулись где-то далеко внизу.
Самыми трудными оказались первые полтора километра похода — от ворот «Артека» до подножия Роман-Коша. Расплавленный асфальт противно хлюпал под ногами, рюкзак неутомимо боролся с моей ранней сутулостью, Пётр Иванович впереди едва переставлял ноги. Но вот тропа — уже не асфальтовая дорожка, а лесная тропинка! — взяла чуть-чуть вверх, и вожатого нашего как подменили! Не оглядываясь на нас и только ещё больше согнувшись, он вдруг свободно перешёл на лёгкую рысь. Мы бросились следом, и я вдруг ощутил, что идти становится всё легче; думаю, другие почувствовали то же самое, Велло даже начал бурчать что-то весёленькое себе под нос. Рюкзак постепенно притёрся, сросся со спиной, и наверху, сбросив ношу, я понял, что мне чего-то не хватает.
Но это было потом, наверху! В облаках, которые оказались совершенно непохожими на облака, среди сосен, обычных сосен, таких же, как у нас на Урале, — под одной даже сиротливо торчали два крепеньких гриба-красноголовика.
— Ура! — тихо сказал вдруг Пётр Иванович.
— Ура первопроходцам и покорителям!
И только тут мы осознали всю серьёзность момента: первопроходцы и покорители — это мы! Но крикнуть «ура!» никто не успел.
— Кушать хочется… — сказал вдруг Велло и почему-то посмотрел на меня. И я сразу же понял, что мне тоже хочется есть, а «ура» мы крикнуть ещё успеем.
— Ого! — удивился Пётр Иванович. — Романтики!..
И тоже посмотрел на меня. И все остальные стали смотреть на меня.
— Конечно, главное — то, что мы сюда забрались… — сказал я. — И вообще… Время-то в самом деле приближается к обеду!..
— Он прав, Пётр Иванович! — Велло положил руку мне на плечо. — Поручите это дело нам!
Так волею судеб стал Велло Нинойя Величайшим Кухмейстером, а я — его помощником, а также первым и единственным заместителем.
Совсем невдалеке, заботливо прикрытый лапником, журчал прозрачный родничок; гора сушняка выросла в мгновение ока — каждый притащил по веточке, делов-то!
Велло работал красиво, легко и самозабвенно. Уже много позднее, став взрослым, я понял, что только так и должен по-настоящему работать человек, а иначе его работа просто не имеет смысла.
Огромный котёл громко сопел и чавкал над жарким костром; Велло пружинистым шагом то и дело приближался к священному этому месту и ловко высыпал что-то из многочисленных пакетов, извлечённых из наших необъятных рюкзаков. При этом Величайший Кухмейстер озабоченно поглядывал на часы, что преисполнило меня величайшим уважением.
Надо сказать, я не был просто сторонним наблюдателем. Раза два я попробовал сунуться к костру с пакетом, внутри которого аппетитно шуршало, но Велло остановил меня каким-то непереводимым эстонским окриком. Второй раз, правда, добавил по-русски:
— Ты у меня кто, помощник или мешальщик?
Я всё понял и, схватив толстый сук, бросился энергично перемешивать содержимое котла. Однако единственное, что мне удалось, — сантиметров на пятнадцать продвинуть сук в глубь упругой тяжёлой массы.
— Велло!.. — позвал я, оглядываясь по сторонам. — Велло!..
Мой друг как раз надвигался с очередным пакетом.
— Ты посмотри, что получилось…
Велло взглянул на меня и, наверное, в первый раз удивился.
— Да, кажется, получилось даже несколько лучше, чем я предполагал… — справившись с собой, заметил он. И бухнул содержимое очередного пакета в котёл. Котёл отчаянно хрюкнул, Роман-Кош покрылся густым белым дымом.
— Кажется, я понимаю теперь, откуда на свете берутся облака… — донёсся сквозь дым задумчивый голос Величайшего Кухмейстера. — Ты знаешь, я боюсь, как бы после всего этого у них не появилось желание съесть тебя…
— Меня-то за что?! — не понял я: в таком возрасте ещё не все знают, что в критических ситуациях съедают обычно помощников.
— За то, что плохо мешал…
— А вот теперь и я бы с удовольствием пообедал! — раздался совсем рядом голос Петра Ивановича. — Там уже «шпротики» подходят, как навалятся, ничего не оставят!..
«Шпротами» ласково называли ребятишек из самых младших отрядов, и они действительно уже подходили.
— Пожалуйста! — гостеприимно пригласил Велло. — Кушайте на здоровье! А мне за водой сходить надо… вниз!
— Зачем? — не понял Пётр Иванович. — Родник же рядом!
— Тут вода какая-то не такая… — объяснил Велло. — А вы кушайте, кушайте…
Пётр Иванович достал маленький походный армейский котелок и первым шагнул к котлу. За ним пристроились остальные.
— Ого! — удивлённо произнёс вожатый.
— Его лучше ножом резать… У нас так принято… — охотно пояснил Велло, отодвигаясь подальше в туман.
— А… что это?
— Это?.. Это эстонское блюдо такое…
— А-а… — понял Пётр Иванович и неожиданно для меня вдруг повторил своё «Ого!» — на этот раз одобрительно. — Вкуснятина какая!..
— Ещё бы! — отозвался Велло и вышел к костру. — Не зря старались!..
В момент славы он не забыл и обо мне!
— Ай да Велло! — сказал кто-то. — Вот это класс! А добавки можно?
— Но я не знаю такого эстонского блюда! — заговорила вдруг Кайя, самая красивая девочка в нашем отряде; она приехала из Тарту.
— Да, — согласился покладистый Велло, — его секрет давно утерян.
— А как же ты его приготовил, если рецепт утерян? И как оно называется?
— Это волшебное блюдо… оно называется… «кару-сига», вот как…
— Так это и есть «кару-сига»! — обрадовалась Кайя и почему-то засмеялась.
— Да! — твёрдо произнёс Велло. — «Кару-сигу» можно приготовить только раз в жизни, и оно даёт волшебную силу всем, кто попробует!
Дошла очередь и до меня. Я глотал что-то вязкое и липкое, божественно вкусное. Ни до ни после, никогда в жизни я не пробовал ничего вкуснее. Ел и чувствовал, как тело моё наливается страшной силой, а душа… Наверное, тогда-то я впервые и почувствовал — не узнал, а именно почувствовал, — что у человека есть душа…
А потом летели годы. Я узнал, что «кару-сига» переводится с эстонского как «медведь-свинья». Записал все компоненты этого волшебного блюда. Несколько раз пробовал приготовить его у себя дома на газовой плитке. Но ничего не выходило. Вернее, выходило какое-то безобразие, от которого даже моя собака отворачивалась с презрением и некоторое время стеснялась гулять со мною рядом.
Велло Нинойя не так давно был в нашем городе в командировке. И зашёл ко мне в гости.
Он сидел за столом, улыбался и молчал.
Он такой сейчас — молчит и улыбается. Говорит, большинство эстонцев такие, улыбчивые и немногословные.
Я просил, умолял его приготовить мне «кару-сигу», но он только улыбнулся и сказал:
— Такое только раз в жизни удаётся…
Попробуйте, может быть, у вас получится! Я готов рассказать всё, что знаю! Для «кару-сиги» просто необходимы гречка, рожки, несколько банок разных рыбных консервов, зелёный горошек, кажется, тушёнка, манная крупа и маринованные огурчики… Можете добавить что-нибудь по своему вкусу, но самое главное — вовремя перемешать!
Вку-уснятина!..
Над слабаками смеются, когда их мало. И особенно, когда он один среди сильных, ловких и смелых.
Серёга вовсе не хотел, чтобы над Вовкой Жмакиным смеялись. Он и не думал предавать Вовку. И если разобраться, какое же здесь предательство?! Да, он никому ничего не говорил до поры до времени. Так ведь могло же вообще ничего не получиться? Могло запросто!
Нет, не могло!
Отец правильно сказал, что всё дело во времени.
Пройдёт лет шесть… ну не шесть, пусть хоть двадцать или тридцать… нет, года два, наверное, хватит, если очень постараться, — и он поднимет над головой эту противную чугунную пудовую гирю, которую пока что и с места-то сдвигает только двумя руками. И Вовка, в конце концов, Серёге вовсе не друг, просто они в строю рядом стоят. Хотя это дела не меняет.
— Ну, канат — это понятно… — сказал тогда папа. — А остальное как? «Конь» там гимнастический, «козёл» и прочие звери?
— Прочие звери нормально, — объяснил Серёга. — До «коня» мы ещё не допрыгали, а на «козле» многие кувыркаются…
— Выполняете кульбиты с переворотами?..
— Да нет, садятся так со всего разбега, а потом — кувырк!
— А-а…
— На канате же только мы с Вовкой и не можем…
— По канату, — поправил отец, хотя и это дела не меняло.
— Я не понимаю, — вмешалась в разговор мама, которая, оказывается, всё слышала, хотя находилась в кухне. — Я просто не понимаю, что тут такого особенного! Если бы ребёнок отставал по математике, а то он просто не умеет лазать по канату! Он ведь у нас, кажется, не обезьяна?
— Канат — тоже важное дело, тем более что в классе только они с Вовкой не могут по нему до потолка забраться, — серьёзно возразил отец, и Серёга понял, что такое голос разума, о котором рассказывала Анна Михайловна на классном часе. — Но дело это такое, что за один день не сделаешь. Главная загвоздка во времени, всё произойдёт постепенно.
Тогда-то и пошёл Серёга в забитую самыми невероятными спортивными снарядами комнатушку при спортзале, где на переменках отдыхал Алексей Алексеевич, учитель физкультуры, и попросил у него чугунную пудовую гирю.
— Бери! — сразу согласился Алексей Алексеевич. — Даже расписки не надо. У меня и двухпудовка есть, возьмёшь?
— Нет пока, — сказал Серёга… и едва сдвинул гирю с места. Двумя руками.
— Правильно… — вздохнул Алексей Алексеевич. — Тренироваться тебе надо, дружок! По канату лазать, от пола отжиматься…
Вот так вот! Замкнутый круг какой-то получался: чтобы лазать по канату, надо научиться толкать или выжимать гирю, а чтобы отжать гирю, нужно сначала научиться лазать по канату!
— И ещё закаляйся! Обливайся по утрам, что ли… — добавил Алексей Алексеевич вдогонку.
— А вставать в семь утра! — решил отец. — Ох, мне бы времечка найти да с тобой потренироваться. Э-эх!
И Серёга начал. Вставал он теперь каждое утро в семь часов. Уже почти четыре недели. Через несколько дней тренировок сумел отжаться от пола три раза подряд. Если очень-очень постараться, сможет, наверное, и четыре. Обязательно обливается напоследок почти холодной водой.
Отец вставал в семь утра вместе с Серёгой, смотрел, как тот энергично размахивает руками, и вздыхал:
— Хорошо бы и мне с тобой. За компанию!
К канату по вторникам и четвергам Серёга подходил по-прежнему с опаской. Понимал, что результаты должны сказаться не сразу…
Но всё случилось совершенно неожиданно! Во вторник, в самый обычный вторник, на четвёртом уроке.
Вовка Жмакин привычно сопел в затылок на разминке; потом оба они друг за дружкой кувыркнулись с «козла». А Валерка Зиндеев — тот ходил в секцию лёгкой атлетики — по обыкновению, показал какой-то невероятный прыжок. В общем, всё шло как всегда.
К канату Серёга тоже шёл, чтобы подпрыгнуть, уцепиться и повисеть варёной сарделькой несколько секунд. А зачем ещё?
Подпрыгнул, уцепился… Ладони крепко обхватили толстый шершавый жгут… И тут Серёга почувствовал, что какая-то сила поднимает его тело вверх. Медленно-медленно, едва заметно, но вверх!
Ещё немного, ещё!..
Серёга через плечо посмотрел в зал, который секунду назад гудел ребячьими голосами и вдруг затих! Далеко внизу стояли ребята из Серёгиного класса — и все до одного, задрав головы, смотрели, как он лезет по канату.
Он лез по канату, забирался всё выше и выше!
И эта непонятная сила…
Почему непонятная?!
Это же он сам подтягивается, вот и вся сила!
— Лезет! Он же лезет! — разом закричали те, внизу. — Ле-е-зет! Ле-е-зет!!!
А Серёга вдруг понял, что больше не может подниматься вверх. Ещё мгновение, и толстенный канат вырвется у него из рук. Он разжал пальцы и быстро съехал вниз. Канатом содрало кожу на ноге, но Серёга даже не заметил. Потому что он же залез, забрался по этому проклятому канату под самые небеса!.. И почему проклятому?!. Канат как канат! Ничего себе канатик!
Серёга пошёл на своё место в строю. И тут взгляд его выхватил из множества лиц одно, непохожее на остальные.
Потому что выражение этого лица было почти плачущим.
Это был Вовка Жмакин.
— Думаешь, высоко залез, да? — чуть слышно сказал Вовка. — На пол метра ты залез, вот! На полметра с трудом залез и болтался, как огурец, понял?
Над слабаками смеются, когда их мало. Раньше их в классе было двое. Теперь Вовка Жмакин остался один.
Конечно, Серёга не Геракл какой-нибудь: полметра по канату — в самом деле пустяки. Но смеяться над ним больше не станут. Дело только во времени. Год, два, ну шесть — и залезет Серёга по канату до самого потолка.
Вовка Жмакин остался один.
Он вроде и не друг Серёге, просто в строю на физкультуре они по росту рядом.
И разве это предатели встают в семь утра, отжимаются от пола и обливаются после холодной водой? Да если разобраться, это никакое и не предательство вовсе. Они разве договаривались, Серёга с Вовкой, всю жизнь вдвоём слабаками прожить?
— Х-хи!.. — продолжал Вовка Жмакин уже на перемене. — Он же по канату полметра пролез, х-хи!
Очень горько было, наверное, Вовке. Серёга это понимал, ой как понимал.
Вот если бы это не Серёга, а, наоборот, Вовка вдруг как обезьяна по канату вскарабкался, что тогда? Только для этого надо было именно ему, Вовке Жмакину, тренироваться каждый день, не жалея себя. Вот в чём загвоздка, как сказал бы Серёгин отец.
— Хе, — твердил Вовка, когда закончились уроки. — Некоторые по канату на полметра лазают, а думают, что…
— Слушай, Вовка! — Серёга первым подошёл к нему, потому что бывают случаи, когда просто необходимо подойти первым. — Слушай, Вовка! А давай тренироваться вместе? Только надо чтобы каждый день, понял? Мы с тобой ещё двухпудовки поднимать будем! Запросто!
Тяжёлые прозрачные волны перекатывались через палубу, ветер рвал паруса, дубовая обшивка трещала под напором разбушевавшейся стихии. Ни одного солнечного луча не прорывалось с зашторенного тучами неба, но гордо сверкали на борту надраенные медные буквы — «ВУЛКАН», и маленький бесстрашный кораблик мчался вперёд к неведомым землям, вперёд и только вперёд!
— Не надо подходить близко! — всегда предупреждал Юрку отец. — Чем дальше, тем лучше! Вот так вот… Во-от… Правда ведь?
— Ага… — всегда соглашался Юрка.
Кораблик этот он видел, наверное, уже тысячу раз и всё равно мог смотреть и смотреть на него не отрываясь.
— Чудесная акварель! — восхищался отец. — А может быть, и не акварель, гуашь там какая-нибудь, шут её знает… Но всё равно здорово, верно?
Юрке было совершенно всё равно, акварель это или гуашь. Крошечный кораблик был сильнее страшного бешеного моря. Он непременно достигнет своей неведомой цели, в самый последний миг, как это всегда бывает в книгах о морских приключениях, достигнет и придёт на помощь тем, кто в этой помощи нуждается.
— Ну, а теперь — за дело!
Раньше у отца была целая эскадра нарисованных кораблей. Вернее, не эскадра, а календарь, огромный-преогромный, он даже в чемодан не поместился, отец так и привёз его, только в газету завернул.
Календарь занял полстены. Когда приходило время, отец переворачивал лист и появлялся новый корабль. И под каждым кораблём помещались все дни двух месяцев, на которые при желании можно было вообще не обращать внимания. В левом углу над кораблями стояли большие красные буквы: ДВНЦ — Дальневосточный научный центр. Отец купил календарь во Владивостоке.
А потом остался один «Вулкан» и под ним — ноябрь и декабрь давно прошедшего года. Время вышло, календарь уже не имело смысла переворачивать, и отец раздарил все остальные «то ли акварели, то ли гуаши».
— Ну, за дело! — повторяет отец.
Дело — это английский язык. Не у каждого отец разговаривает и по-французски и по-английски.
— А может, не надо? — без особой надежды всякий раз говорит Юрка. — Нам и задали-то одно упражнение… Ерундовое.
— Надо! — твёрдо отвечает отец. — Вот сделаем — и ещё поговорим.
— А о чём? — оживляется Юрка.
— Найдём о чём! Ты делай, а я пока газетку почитаю… Если что, я вот он, всегда к вашим услугам, сэр, на диване.
— И про реку Вижуй поговорим? — Юрка открывает учебник. — И про рыбалку?..
— Ага… — обещает отец из-за газеты.
— Пап, а чего вот это такое, а? Вот… я и прочитать-то не могу, тут какими-то неизвестными буквами написано!
— Хы-ы… Мы с тобой это проходили раз двадцать… Ну-ка, вспоминай!
— He-а, точно, не знаю…
— Да-а… Тогда посмотри по словарю!
— И в словаре нет.
— Как это нет? Должно быть! Возьми мой большой словарь. Знаешь же где, на полке!.. Юрий, пора самостоятельным человеком становиться!
— А я и становлюсь! — отвечает Юрка и идёт за большим словарём, который, по правде говоря, ему совсем не нужен: трудное это слово он и в самом деле знает, да и не знал бы, так в конце учебника оно обязательно есть.
— Ты вот тянешь время… — отец встаёт с дивана и зачем-то идёт на кухню. — А разговаривать-то когда будем?
— Успеем… Я потороплюсь сейчас.
— Вот и торопись! Яблоко хочешь?
— He-а… Если только маленькое.
Отец приносит яблоки и снова закрывается газетой.
— Пап, а Вижуй — очень большая река, да?
— Да… Ты уже сделал упражнение?
— Почти… Ух, и рыбы половим!
— Половим…
— И ты меня обязательно возьмёшь с собой, да?
— Обязательно…
— А на юг, к морю, не поедешь?
— Не поеду.
— А прошлым летом…
— Ты же знаешь, тёте Гале врачи велели!
— А в этом году не велят?
— Не знаю. Ты сделал упражнение?
— Уже кончаю.
— Ну, вот и ничего страшного… Так что ты хотел рассказать? Что-то в школе у тебя приключилось, да?
— Я ничего не хотел рассказать. Мы же с тобой хотели просто поговорить! Как поедем летом на Вижуй, порыбачим досыта, накупаемся… Пап, а рыбы насушим, а?
— Насушим, если наловим…
— Конечно, наловим!
В прихожей вдруг нежно кукует кукушка — это у отца звонок такой необычный.
— Ну вот… — отец идёт открывать. — Тётя Галя пришла.
— О, у нас гости! — удивляется тётя Галя, хотя каждую среду Юрка приезжает к отцу заниматься английским языком, а сегодня именно среда. — Здравствуй, Юра!
— Здравствуйте! — отвечает Юрка новой жене отца.
Мама говорит, что тётя Галя — хорошая женщина, и Юрка всегда здоровается с ней первым, это сейчас так уж получилось.
— Чаем сына напоил? — интересуется тётя Галя у отца.
— Ну, я пойду… — поднимается Юрка.
— Да куда ты?! — разводит руками отец. И начинает объяснять жене: — Дела у молодёжи, дела… Вот ещё десять лет назад… Нет, Галя, ты представь себе, чтобы десять лет назад шестиклассника одного отпускали на другой конец города!.. А сейчас — пожалуйста! — отец говорит так всякий раз, когда приходит тётя Галя.
— Можно я ещё на «Вулкан» взгляну?
— Господи, да о чём разговор?! — изумляется отец и ведёт Юрку в другую комнату, туда, где на стенке волны перекатываются через палубу и огнём сверкают надраенные медные буквы на борту корабля.
— Только не надо близко подходить — чем дальше, тем лучше!
Юрка и сам знает, что не надо, не маленький.
Потому что если подойти близко, то сразу станет видно — никакое это не море, а просто по толстому листу бумаги размазана кое-как то ли акварель, то ли гуашь.
И кораблик никуда не мчится в бушующих волнах, а торчит на месте посреди этой гуаши-акварели…
Неожиданно из гущи деревьев на небо вылезла луна. Была она не круглой, как обычно, а почему-то вытянутой, с ясно различимыми головой и плечами. Луна брезгливо сбросила с себя налипшие листья и ветки, встряхнулась по-собачьи и, высоко подпрыгнув, поскакала по склону к вершине горушки, неуклюже переваливаясь на тонких, длинных, как у зайца, лапах. На вершине горушки луна споткнулась, шлёпнулась на плюшевые кроны, так что под ней сразу образовалась солидная вмятина, несколько мгновений тяжело отдувалась, а затем повернулась к Косте лицом, подмигнула и прошамкала широким беззубым ртом:
— А ты всё дрыхнешь, друг любезный, Шерстнёв Костя?
— И ничего подобного! — возмутился Костя.
Но противная луна, не обратив на Костины слова никакого внимания, уже протянула тонкую то ли руку, то ли лапу и начала трясти спинку кровати, приговаривая:
— На зарядку, на зарядку, на зарядку, на зарядку становись!
— Да встал я уже, встал! — заныл Костя и попытался лягнуть луну пяткой.
И сразу же очутился на холодном полу. Рот Косте зажала крепкая ладошка, а луна вдруг зашептала в самое ухо Лёхиным голосом:
— Ты чего разорался?! Спят же все, перебудишь! «Не засну, ни за что не засну»! А сам дрыхнет!
— Я не спал, — забубнил Костя сквозь ладошку. — Не спал я!
— Проснулся наконец, — с облегчением выдохнул Лёха. И скомандовал: — Бери треники в охапку, внизу оденешься!
Сам Лёха был уже одет, передвигался по палате бесшумно, какими-то длинными рывками, как тень. В углу мирно посапывал Василий Суворов из Нижнего Тагила. Костя сгрёб свою одежду; натыкаясь на кровати, подошёл к окну.
— Да тише ты, слон! — зашипел на него Лёха.
Костя глянул на небо. Луна висела на месте, круглая, жёлтая, большая, обыкновенная.
Лёха забрался на подоконник и, шагнув вперёд, сразу исчез в темноте. Ёжась от прохлады, Костя последовал за ним.
Время от времени Лёха опускался на корточки, ощупывал землю руками и твёрдым голосом сообщал:
— Верно идём! Тропинка!
Костя сначала тоже нагибался и шарил по земле, но под пальцами всюду оказывалась только трава да изредка попадались тонкие ветки каких-то кустов с тупыми колючками. И Костя перестал нагибаться — он просто верил, что Лёха каким-то непостижимым способом ухитряется обнаруживать в этакой темнотище едва заметную даже днём лесную тропинку.
— Вперёд! — снова скомандовал Лёха.
— Чёрно-то как! — задышал Костя ему в затылок. — И мокро. Я уже весь вымок, с ног до головы!
— Как у негра в животе, — подтвердил Лёха.
— Только там тепло.
— Не знаю, не бывал, — буркнул Костя. — Слушай, а почему мокро? Дождей давно не было, а мокро! Листья мокрые, чуть задел — и готово!
— Может, роса, — без особого интереса предположил Лёха. И вдруг заорал: — Горушка начинается, чуешь?! Тропинка вверх пошла!
Костя ничего такого не «чуял», но, оглянувшись, различил вдалеке крошечную светящуюся точку. Это, догадался он, горела над входом в столовую единственная в лагере ночная лампочка. Значит, они и в самом деле поднимаются выше: ещё несколько минут назад там стояла сплошная кромешная тьма.
— Темно! Мокро! Страшно! — повеселевшим голосом завыл впереди Лёха. — И за каждым кустом по чёртику сидит! Эх, и любят эти черти полосатые мальчиками полакомиться!
— Ох, как страшно, — оживился и Костя. — Да тебя черти съедят, неделю животами будут маяться!
Хорошо всё-таки, что за спиной маленьким цветком горела лампочка.
— Слышишь, море шумит? — остановился Лёха.
Мокрые, они стояли на самой вершине лысоватой горушки, прижавшись друг к другу, и стучали зубами от холода.
— Ну, где она, где она, твоя Турция? — в который уже раз спрашивал Костя, всматриваясь в тёмное ночное море.
— Да подожди ты, рано ещё, — напряжённо уставившись в едва заметную линию горизонта, отвечал Лёха. — Говорю ж тебе, море не сплющилось, наверное…
— А если оно вообще сегодня не сплющится? — затревожился Костя. — Зря тащились, да?
— Чего это не сплющится?! Как это?! — от волнения Лёха даже зубами клацать перестал.
— Это только днём ничего не видно, море бугром стоит, горизонтом другой берег закрывает! А ночью прилив! Каждую ночь так! Надо только забраться на гору повыше да заглянуть за горизонт!
— Смотри!.. — ахнул вдруг Костя. — Лёха, смотри!
— Что?! — не понял Лёха. — Что там?!
— Да вон же! Над самым горизонтом!.. Появилась!.. Полосочка чёрная! Да смотри же ты!
Лёха повернул голову туда, куда показывал Костя; смотрел до боли в глазах, но никакой полосочки не разглядел.
— Какая она? — спросил наконец Лёха.
— Узенькая такая, — ответил Костя. — Неясная…
— Турция, точно Турция… — вздохнул Лёха.
— Что я тебе говорил. Чужой берег…
— Лёш, а почему она тёмная?
— Ясно чего, — ответил Леха, — там же спят теперь все… как и у нас.
— А может, не все? — с замирающим сердцем предположил Костя. — Может, стоят тоже два каких-нибудь парня на горе… на турецкой горе… и на нас смотрят, а?
— Ну да, — согласился Лёха. — И парни тоже турецкие… И тоже думают, отчего это у нас так темно?
— Не-а, — рассмеялся Костя. — У нас тут одна лампочка всё-таки горит, возле столовой!
Незаметно стало светать. Тёмной полоски над горизонтом не видел уже и Костя.
— Всё, Лёш, обратно море поднимается, — вздохнул он.
— Пошли давай назад, в лагерь, — первым шагнул к тропинке Лёха.
— Эх, влетит нам! — весело, вприпрыжку бросился за ним Костя. — К подъёму не поспеем, а, Лёш?
— Не поспеем, — не оборачиваясь, подтвердил Лёха.
— Ну и ладно, пусть влетит! — беспечно махнул рукой Костя. — Зато где ещё вот так просто Турцию увидишь?
Собака умирала.
Мальчишка не знал об этом — никогда ещё не приходилось ему сталкиваться с хрупкой этой гранью между жизнью и смертью. Несколько раз видел он мёртвых людей, посторонних и нестрашных. Они, в неуютных своих гробах, не имели ничего общего с живыми — вот и всё.
— Тузика убили! Тузика убили! — закричал мальчишка и побежал прочь от моста. — Тузика убили!
Он кричал неизвестно кому, потому что спускался к реке один, и под мост залез один, и собаку нашёл один. И всё равно кричал, потому что об этом нельзя было не кричать.
— Ты чего орёшь? — услышал он сверху знакомый голос. Это был Лысый.
— Тузика убили! Тузика убили, Лысый!
— У-у-у, гады! — Лысый нехорошо ругнулся.
— Кто?!
— Не знаю…
— Стой там, я сейчас!.. — и Лысый помчался по мостику на берег.
— У-у-у, гады!..
Лысый — это не прозвище, а фамилия. Лёня Лысый — бывает и такое. И ни одно прозвище к парню не пристало, как он ни старался.
— Где?! — Лысый уже тяжело дышал рядом.
— Там… — мальчишка мотнул подбородком. — Прямо под мостом… Лежит…
— Пошли!
Невдалеке валялись удочка мальчишки и видавший виды бидончик с помятыми алюминиевыми боками.
— Рыбачить пришёл, да?
— Ага…
Лысый сплюнул. Он умел это делать: плевки летели далеко и всегда туда, куда Лысый целил.
— Я только спустился под мост, а там… Тузик…
— Узнаю кто — убью! — угрюмо пообещал Лысый и сжал кулаки. Класса до пятого такие обещания старших воспринимаются серьёзно, и мальчишка ему поверил.
— Вот он…
В густой траве возле металлической опоры моста что-то желтело.
— Тузик, ы-ы-ы… — простонал Лысый. Жёлтая кочка в траве слабо шевельнулась Лысый подошёл ближе; мальчишка нерешительно топтался сзади.
— Хе, Тузик! — совсем другим голосом заговорил вдруг Лысый. — Да тут на четыре Тузика!
— Как четыре? — не понял мальчишка. — Почему четыре?
— Ты чего орал, а? — Лысый снова сплюнул. — «Тузика убили, Тузика убили!» Тоже мне!..
Тузик, маленькая бездомная дворняжка странного жёлтого цвета, был всеобщим любимцем. Ночевал он где-то за сараем в детском саду — где точно, никто не знал. Но каждое утро неизменно появлялся на улице и рыскал с ребятами всюду, куда заносила тех нелёгкая мальчишеская судьба.
— Тут вон какая собачина здоровая! — Лысый нагнулся к собаке, и мальчишка услышал негромкое, совершенно не страшное рычание.
— Ишь ты, ещё скалится!
Да, это был не Тузик. Большая собака, похожая на овчарку. С рыжевато-жёлтой шерстью.
Лысый всё ещё разглядывал собаку, но та больше не рычала. Мальчишка увидел, что верхняя губа у неё приподнята и зубы, сильные, острые зубы (особенно выделялись коричневатые клыки), грозно оскалены. Но рычания не было слышно — видимо, рычать собака уже не могла.
— Вишь, как скалится! На всех людей теперь скалится, раз уж подкололи!
— Как подкололи?! Кто? — не понял мальчишка.
— Как… Просто, вилами… Видишь, четыре дырки в брюхе. А на меня-то чего скалиться, я ж тебя не колол!
— Кто её так? — мальчишка просто не мог поверить, что есть на свете люди, которые способны вилами ткнуть жёлтую собаку в бок.
— А я откуда знаю! Может, она бешеная. А кто… Сейчас же здесь косят. Для козы или для кроликов… Понял?!
— А что она им сделала?!
— Слушай, сказал же тебе, откуда я знаю? Может, бросилась на кого, вот и всё! Ну, я пошёл…
— Она же живая…
— Помрёт… — неуверенно сказал Лысый. — Это же не Тузик! Вот за Тузика я бы!..
— Помрёт?
— …Горло бы любому перегрыз! А эта — видишь, на всех скалится! — Лысый цыкнул зубом, повернулся и ушёл.
Мальчишка и собака остались под мостом вдвоём. Губы у собаки опали, она больше не скалила свои страшные клыки. Если бы не четыре почти бескровные раны в боку, можно было подумать, что она дремлет. Солнце поднималось всё выше, и скоро тень от опоры отступила в сторону. Собака задышала тяжелее, даже попыталась встать и переползти в другое место. Мальчишка бросился ей помогать, но она тут же бессильно упала, подмяв под себя переднюю лапу.
Тогда мальчишка сделал ещё шаг вперёд. Своим худеньким телом он заслонил собаку от палящего солнца. Та, кажется, даже не заметила этого — бока её всё так же тяжко поднимались и опадали. А мальчишка стоял над ней, стараясь не шевелиться, боясь потревожить неосторожным движением.
«Она не могла броситься на человека! — вдруг со всей отчётливостью понял он. — Никак не могла! Ведь тогда человек с вилами ударил бы её в грудь, а не в бок! Она просто не ожидала удара!»
Собака с трудом приподняла голову и посмотрела на мальчишку. Поняла ли она, зачем он здесь стоит? Скорей всего, нет — ведь она была всего-навсего собака…
«И вот теперь она ненавидит всех людей! А как же ещё может она относиться к людям, если один из них проткнул ей вилами живот?! И правильно, она и должна их всех ненавидеть!..»
Собака высунула язык, словно хотела что-то сказать.
Мальчишка опустился на корточки, протянул руку…
И умирающая собака из последних сил ткнулась ему в ладонь горячим сухим носом.
Даже при самом минимуме вооружения «Кореец» полностью контролировал акваторию озера Мурина. Потому что никакие другие суда, неприятельские или дружеские, здесь никогда не появлялись.
Мурино — это не море Лаптевых, не Амазонка и не озеро Онтарио. Потому что нет в море Лаптевых таких коварных плавучих зелёных островков, сплетённых покрепче и позапутанней, чем яркая циновка у Витьки в сенцах. Наскочишь на такой островочек — и хоть плачь! Даже на самом мощном крейсере — винты запутаются, что делать будешь?! Витька-то с Петькой из таких передряг выкарабкивались: перебирались оба на корму, нос поднимался высоко, и вот тут-то надо легонько отталкиваться прямо от «циновки» веслом…
В общем, опасностями «лужу», как иногда называют озеро в селе Горбуново, природа не обидела. Да и с водопадом здесь всё в порядке…
Водопад уютно журчал невдалеке; если на минутку замереть без движения и прислушаться, то его можно услышать даже с середины озера. Правда, довольно долго Витька с Петькой вели жаркие научные споры: водопад это или нет?
Петька считал, что водопад. Витька, сторонник фактов и добросовестного изучения природы, не без основания полагал, что водопад — это когда вода падает, а если она просто с шумом катится вниз по бугру, пусть даже бурля и переворачивая камни, то это вовсе не водопад, а… ну, водокат, что ли…
Но победил Петька! Вернее, его научная гипотеза победила. И было найдено блестящее фактическое доказательство!
Дотошный Витька долго ползал на карачках, прижимая голову к земле, но разглядел ведь, разглядел обнаруженный Петькой научный факт! Натыкаясь на огромный каменный выступ, поток воды как на трамплине взмывал вверх — пусть всего на несколько сантиметров, но вверх! — и затем безжалостно придавливался земным притяжением к каменистому ложу. Это был водопад! Витька даже сумел просунуть руку и ощупать камни под летящими струями — они были совершенно сухими!
Витька с Петькой проводили и другие важные научные эксперименты, и, кто знает, возможно, наука будущего этого не забудет. А что, разве не интересно знать, что вся вода в Мурине — проточная?! Конечно, все и так знают: река Леба в Мурино впадает, Леба и «выпадает»… вытекает то есть! А может, она только посередине и течёт? Как Гольфстрим, например! Витька с Петькой не стали гадать, а поставили эксперимент: разбросали по всему озеру — имея «Корейца», сделать это было нетрудно, — крупные меченые гусиные перья. И все перья, правда, с разной скоростью — с середины быстрее, от берегов медленнее — оказались в водопаде! После такого открытия капитан Витька с особой осторожностью проводил юркий и послушный «Кореец» вблизи водопада: послушный-то он послушный, да мало ли что? Особенно после того, как «Кореец» лишился одного весла, лишился обидно и по-глупому: вёсла сушились на солнышке, а дядя Володя подъехал на тракторе, не заметил и… И всё обещает сделать новое.
Честно говоря, про судно «Кореец» лучше бы писать «она», а не «он». Потому что «Кореец» — канонерская лодка. А названа в честь той канонерской лодки, которая давным-давно вела неравный бой с японцами на пару с другим славным кораблём, который звали «гордый Варяг», как поётся в песне.
А поскольку никаких военных действий на озере Мурино никогда не происходило, то грозная канонерская лодка с одновесельным движителем до поры до времени служила целям вполне мирным. Готовые в любой момент вступить в неравный бой с противником, Витька и Петька рыбачили.
Июнь стоял холодный и хмурый. Тучи неуклюже толкались в низком тесном небе, и с каждым днём их, казалось, становится всё больше и больше.
«Кореец», даже если несколько дней подряд лежал на берегу кверху плоским брюхом, не успевал просохнуть. Канонерка отяжелела, глубже обычного оседала в воде и стала не такой поворотливой.
Но гордый корабль с закутанным во всё тёплое экипажем продолжал нести службу. Потому что любое море, если не бороздят его острые носы кораблей, это не море, а просто большая лужа…
Петька опаздывал. Такого с ним раньше никогда не случалось. Витька в одиночку перевернул «Корейца», столкнул его на воду и пришвартовал к шатким мосткам. Уложил аккуратно удочки, банки с насадкой, черпак… А Петьки всё не было.
Бежать за Петькой — долго; живёт он на дальнем конце Горбунова, так полдня пробегать можно. Жил бы он, как Витька, на берегу, пусть даже противоположном, — тогда просто: вышел в плавание один, а по пути подобрал друга.
Перекладывать с места на место банки с наживкой и черпаки — не самое интересное занятие, когда у пирса стоит готовый к отплытию корабль. Спокойный и невозмутимый, Витька постепенно начал терять терпение. И в конце концов потерял его окончательно.
И тут заявился Петька! Он не мчался вприпрыжку, всем своим видом показывая, что опоздал совершенно случайно, проспал там или боролся с лесным пожаром и теперь старается как можно скорее загладить свою вину, нет! Петька плёлся, едва переставляя ноги; удочки уныло тащились за ним следом, одним концом болтаясь под мышкой, а другим царапая глинистую горбуновскую землю. Петька что-то внимательно высматривал под ногами — видимо, что-то очень важное, потому что метров с пяти не заметил ни Витьку, ни «Корейца».
Но и Витьке вдруг стало не до Петьки: рядом с другом, одетая в тёплую куртку и коричневые, заправленные в сапожки брюки, гордо вышагивала девчонка!
— Привет! — сказала она Витьке. — Так у вас плоскодоночка, да?
— Канонерская лодка! — куда-то в сторону буркнул Петька. И добавил чуть слышно: — Дура!
— Да, — неожиданно не поддержал друга Витька, — плоскодонка… Очень надёжная плоскодонка.
— Объясни ей, что мы женщин на «Корейце» не возим… Пусть домой идёт, к бабке!..
— Так где же мне устраиваться, на носу или на корме? — засмеялась девчонка.
— Да лучше на нос… — отозвался Витька. — С кормы я грести буду…
— Навязалась, а! — Петька странно посмотрел на своего капитана, плохо понимая, что происходит. По всем морским законам командир должен был выдворить эту «швабру» с боевого корабля, в крайнем случае приказать зашить в мешок и выбросить где-нибудь подальше от берега.
— Она к нам на целый месяц примотала!..
— К вам? — чему-то обрадовался Витька.
— А к кому же ещё! Родня! — фыркнул Петька и, словно оправдываясь, добавил: — Дальняя…
— Я буду вперёдсмотрящим! — с ходу объявила дальняя родня. — Ты, Петька, назадсмотрящим! А зовут меня — Марина! Морская значит!
— Выкинуть тебя надо с корабля… — уже довольно неуверенно гнул свою линию Петька. — Я ж объяснял, а она!.. И бабка сказала — возьмёшь с собой, аккуратненько покатаете. Я и так и сяк, и что весло у нас одно, и что лодка набухла…
— Вперёд! — весело крикнула девчонка. И Витька послушно отвязал «Корейца» и совсем не по-командирски сказал:
— Садись, Петь! Отчаливаем!
Витька несколькими точными гребками прогнал лодку мимо незаметного, но коварного островка-циновки, а Марина перегнулась через борт, ухватила рукой гибкий нервущийся стебель:
— А возле таких травок должна водиться рыба!
— Рыбу ей теперь подавай! — Петька сидел на своём обычном месте, на носу, а Марина — на средней банке (так по-морскому называются обыкновенные скамейки), спиной к Петьке. — Тебя что, кататься взяли или рыбу ловить? Кататься, вот и сиди!
— А удочки тогда зачем? — хитро спросила Марина.
— Погода сегодня не клевательная… — задумчиво заметил Витька. — Пасмурно. Ничего, наверное, брать не будет. А удочки мы с Петькой всегда берём. Судно должно выходить в плавание с полной оснасткой.
— Да что вы, самая клевательная погода! — заспорила Марина. — А даже если и не клевательная, я слово одно знаю… нет, даже не слово, а такое колдовское заклинание: скажешь его — и вся рыба наша!
— Слушай, а такого заклинания нет, что скажешь его — и ты не у нас в лодке, а у бабушки на кухне сидишь? — ехидно передразнил Петька.
— Попробуем, — решил Витька. — Только якорей… ну, грузов то есть, у нас нет. Будем рыбу ловить в дрейфе, понимаешь?
— Конечно! — озадаченно заморгала Марина.
— Чего тут не понять…
Витька положил весло на борт, уселся поудобнее и вытащил из пучка две самые удачливые свои удочки. Марина после недолгого раздумья выбрала себе коротенькую, размотала леску и, виновато улыбнувшись Витьке, так и замерла с удилищем в одной руке и крючком в другой.
Витька не понял, в чём дело, и двумя точными бросками послал коварную наживку почти под островок.
— Чего сидишь? — прикрикнул на родственницу Петька. — Сама напросилась рыбачить! «Рыба будет наша, наша будет!..» Будет она тут наша, как же!
— Я… я сейчас… — еле слышно пролепетала Марина.
И Витька изумился: та ли это девчонка, что гордо вышла к причалу?
— Да она червяков боится! — фыркнул Петька. — Эх, навязалась на нашу голову!
— Голов у нас, между прочим, две! — перебил его капитан сурово. — Ну-ка, давай сюда крючок!
Он быстро всадил жало в вёрткого тощего червяка и швырнул грузик недалеко от своих поплавков. Петька настроился таскать рыбу с другого борта.
Ветер поднял на озере лёгкую рябь, и стало заметно, что Маринин и Витькин поплавки торчат на одном месте как привязанные, зато Петькин тотчас же пустился в плавание.
— Клюёт! — заволновалась Марина.
— Гольфстрим! Экспериментально проверено! — спокойно объяснил Петька. И перебросил снасти на прежнее место. — На гольфстримах тоже, бывает, клюёт!
Витька его хорошо понял: ловить сегодня бессмысленно, с тем же успехом можно забрасывать удочки в колодец бабки Феши.
Петька всё не унимался:
— Ну, теперь давай своё колдовство! Удочки забросили… Сколько ждать-то?
— Да ладно тебе, Петь, — попробовал урезонить друга Витька. — Сколько надо, столько и подождём.
Марина поджала губы, склонилась к своему удилищу и, как показалось Витьке, что-то прошептала.
Момент — и поплавок её удочки резко ушёл под воду!
— Тащи! Тащи! — дико заорал Петька. — Упустишь же! Ну!
Марина рванула удочку на себя, слишком сильно рванула — серебристая широкая рыбина высоко выскочила из воды, сорвалась с крючка, описала красивую дугу и… плюхнулась на дно «Корейца». Петька быстро схватил рыбёшку и бросил в ведёрко с водой.
— Ты чего орал? — строго спросил капитан.
— А чего она? Чуть не упустила!
— Так я что, рыбку поймала? — почти испуганно спросила Марина.
— А ты говорил… — начал Витька, но Петька его перебил:
— Да ничего я не говорил! А потом, ну что, бывает!.. Случайность… — и он перекинул свои снасти с Гольфстрима поближе к «травке».
Витька забросил Маринину удочку на прежнее место.
— А ну, давай ещё!
И не успела Марина схватить лёгкий бамбуковый прут, как поплавок снова ушёл под воду. Рыбка на этот раз была покрупнее, но Марина вытащила её так ловко, словно всю жизнь только и делала, что удила рыбу с дрейфующего «Корейца».
Петька что-то буркнул про себя и перетащил своих аппетитно-красных, извивающихся на крючках червяков на везучее Маринино место.
— Ты бы чуть в сторонку! А то куда я забрасывать буду? — попросил Витька.
— Так это ты забрасываешь?! — будто бы удивился Петька. — То-то я смотрю! Бросаешь, бросаешь, а тянут другие.
Марина таскала рыбёшек одну за другой, маленьких и побольше, а двух подсекла таких, что с ними не стыдно было бы вернуться и с серьёзной рыбалки.
Петька раз пятнадцать менял на удилище «дно», плевал на своих красавцев червяков так, что во рту стало сухо; один раз ухитрился зацепить крючком Маринину леску… и в тот раз Марина вытащила самого большого подлещика!
Такого озеро Мурино не видело, пожалуй, со дня возникновения: два бывалых рыбака сидели по обе стороны от девчонки, которая первый раз в жизни держала в руках удочку, и наблюдали, как стремительно наполняется рыбой их старое походное ведёрко.
— Всё! — не выдержал Петька. — Вить, ну ты же видишь, что здесь совершенно не клюёт! А денёк-то в самом деле клевательный! Надо перебираться на другое местечко!
— Почему не клюёт? — удивился Витька. — У Марины очень даже клюёт.
— Ага! — не унимался Петька. — Мы тут по-честному ловим, без колдовствов всяких, а она!..
— Возьми мою удочку, если хочешь, — предложила Марина.
— Ага, а ты тут же на мою щуку вытащишь, да?! — и Петька потянулся к веслу, которое мирно лежало на левом борту «Корейца». — Пошли лучше на другое место, где по-честному!
Чуть-чуть не дотянувшись до весла, он привстал в лодке, но тут встал и Витька. «Кореец» вдруг сильно качнулся, и единственное весло, простой и надёжный движитель канонерки, очутилось в воде.
— Ой, ребята! — закричала Марина. — Если хотите, конечно, поедем на другое место, рыбы везде много…
— Весло!.. — спохватился Витька.
— Гольфстрим… — упавшим голосом произнёс Петька. Подхваченное течением весло было уже далеко.
— Хе-хе! — Петька неожиданно успокоился.
— Влипли!
— Ребята, что же теперь делать будем? — Марина спросила без особой тревоги: то ли не поняла до конца ситуации, то ли уж очень верила в друзей.
— Загорать, если солнышко выглянет! — невесело пошутил Петька.
— Вплавь — холодно… — вслух подумал Витька.
— А если… грести руками? — оживилась Марина.
— Как раз ко второй четверти и пригребём! — снова пошутил Петька: у него всегда появлялся юмор в трудных ситуациях.
— Какой второй четверти?
— Учебной, какой же ещё?
— Можно догрести руками до Гольфстрима, — начал развивать Маринину мысль Витька, — а там потащит течением. Ну-ка, дружно!..
Вода была холодной, брызги попадали в рукава, и тяжёлую лодку не так-то просто было сдвинуть с места даже втроём.
— А ну, разом! — снова скомандовал шкипер.
«Кореец» развернулся, и вот уже в нос его снизу ударила подводная струя.
— Ур-ра! — закричал Петька. — Едем! Мы едем, едем, едем!
«Корейца» медленно разворачивало, он с черепашьей скоростью, но всё-таки пошёл вслед за потерянным веслом.
— Ура! — крикнула Марина. — Теперь бы только знать, где нас причалит…
Петька вдруг замолчал и переглянулся с Витькой: они-то точно знали, куда впадают все подводные течения озера Мурина.
— Марина, ты умеешь плавать? — начал Витька.
— Ты только не пугайся… Нас тащит… к водопаду…
— К водопаду?! — ойкнула Марина.
Берег был уже совсем близко, и если бы ребята прислушались, они бы услышали грозное журчание водопада.
— Что же будет? — испуганно спросила Марина и, как показалось Петьке, прошептала что-то.
Витька встал и скинул с себя куртку.
— Ты что?! — не понял Петька.
— Ничего… — На дно лодки полетел свитер.
— Вить, не надо! — тихо сказал Петька и тоже начал раздеваться.
Оставшись в одних плавках с олимпийской эмблемой (отец привёз из города), Витька зябко поёжился и прыгнул за борт. Спустя несколько секунд рядом оказался Петька.
— Ребята, куда же вы? — позвала Марина чуть не плача.
Витьке некогда было отвечать. Он крепко вцепился в корму корабля и что есть сил заработал ногами. Петька пристроился сзади, и «Кореец», постепенно набирая ход, начал сдвигаться вправо от коварного подводного течения.
Двигатель — сердце любого корабля. Если вышел из строя двигатель — дело худо. А вот движитель… Если бы команда настоящего крейсера попрыгала в воду и дружно заработала ногами, сдвинулся бы тот корабль с места или нет? Не знаю. Возможно, сдвинулся бы…
— Вода здорово холодная, а, Петь? — участливо спросила Марина уже на берегу.
— Не-е-ет! — громко стуча зубами, ответил Петька. — Мы ж ногами колотили, она и согрелась!
— Слушай, Марин, ты вот что… — Витька вертелся вокруг начинавшего разгораться костерка.
— Ты иди сейчас к бабке…
— Зачем? — обиделась было Марина: в самом деле, они тут, а она — к бабке!
— Объясни, что тебя покатали, у нас тут всё в порядке, мы лодку сушим. А то она волноваться будет… И в другой раз не отпустит тебя с нами.
— В другой раз! — вскрикнула от радости Марина, но тут же переспросила:
— А возьмёте?
Маринина куртка ещё мелькала где-то возле крайних горбуновских домов.
— Здорово она тебя!.. — сочувственно сказал Петька и почему-то вздохнул.
— Чего? — не понял капитан «Корейца».
— Ну, заколдовала!.. Сиганул в холоднющую воду, и хоть бы что!
— А ты?
— А я что, я за тобой! — Петька засмеялся. — Слушай, а чего мы испугались? Ну вынесло бы нас к водопаду, и что? Лодка бы всё равно застряла в камнях, мы бы и вышли!
— Верно… — согласился Витька.
— Это она! Я думал — дурит: «слова знаю, колдунья»… А смотри ты! И с рыбой!
— Весло наше, наверное, на камнях где-нибудь лежит, как думаешь?
— Лежит, конечно, застряло… Если не разломало его. Да нет, лежит! Найдём, капитан!
— Завтра и пойдём снова…
— Вместе с ней?..
— Я же обещал…
Петька задумался.
— Всё-таки морской закон… Надо было с самого начала её на корабль не брать…
Витька отвёл глаза от неяркого огня костра, помолчал, а потом сказал тихо:
— Слушай… Про женщин — это правильно… Но ведь морской закон ничего не говорит о колдуньях, правда, Петь?
Жизнь не сложилась, вот так-то…
Костя Трофимов, ученик седьмого «Б» класса и лучший баскетбольный нападающий своей школы, понимал это совершенно ясно.
Хотя сначала всё шло хорошо. И даже слишком. Костя два раза бросил почти с середины площадки, и оба раза мяч бессильно затрепыхался в корзине. Правда, потом защитники прилипли к Косте и бросать больше не давали ни с близкого расстояния, ни с дальнего, но те-то два бросочка чего-нибудь да стоили!
Тренер, низенький, совсем не баскетбольного вида дядька, удивлённо поднимал брови после Костиных бросков и что-то шептал своему помощнику, молодому и очень серьёзному парню.
Надо было, конечно же надо было показать что-то ещё — хотя бы коронный Костин прорыв по правому флангу с передачей под щит юркому Славке Умрихину — это было бы верных два очка. Но Славка не пошёл записываться в секцию — дела, видите ли, поважнее есть, — а с чужими ребятами так вот запросто не сыграешь, не поймут с ходу.
Костя попробовал пройти сам — мяч отобрали; сделал рывок, предлагая себя, — не увидели. Тут игра закончилась — и десяти минут, наверное, не побегали. Тренер, не вставая с места, дал команду:
— По парам!
Быстро разобрались по двое. Косте достался костлявый вёрткий паренёк, тоже из новеньких.
— Борьба! — негромко скомандовал тренер.
Костлявый быстро схватил Костю за локти, потянул на себя. И каким-то неуловимым движением швырнул на пол. Было совсем не больно, да Костя даже и не думал, больно ему или нет. Перевернувшись на живот, он посмотрел на тренера. Но тот отвернулся, словно ни Кости, ни его грозного соперника вовсе не существовало.
А может, так даже и лучше, что тренер ничего не видел.
Костя быстро вскочил, тоже схватил костлявого за локти, примерился, как бы получше бросить, и… тут же вновь оказался на полу. И не просто оказался, а с каким-то противным шлепком распластался во весь свой немаленький рост.
Тренер и его серьёзный помощник разом оглянулись: то ли шлепок был слишком громким, то ли просто решили посмотреть в их сторону. Костя медленно поднялся на ноги. Ну зачем всё это, зачем?! Что они, борцами собираются стать, что ли? Вот снова начнётся игра, тогда он покажет!
Тренер как-то странно усмехнулся и хлопнул в ладоши:
— Канат!
Все по очереди полезли к потолку по толстенному, толще Костиной руки, канату. Костя легко и быстро, без помощи ног, вскарабкался на самый верх и победно посмотрел оттуда на тренера.
Но тренер опять отвернулся. Да что же это такое?!
Под конец тренировки снова была игра! И мастер, казалось, смотрел только на него, ученика седьмого «Б» класса Костю Трофимова, лучшего нападающего школы. Под пристальным его взглядом броски у Кости не клеились, атаки кончались пробежками, только пасы были мягкими и точными. Но почему-то доставались нападающим соперников.
Когда все, и «старенькие», и «новенькие», выстроились в одну шеренгу, Костя ещё надеялся. Потому что были ведь, были те два бросочка в первой игре. Позорную схватку никто, кроме костлявого соперника, не видел. А то что как лягушка растянулся на кожаном мате — ну и что, кто знает, что до этого было?!
Канат — не придерёшься.
Помощник подал тренеру большой лист бумаги. Перед началом тренировки все новенькие записали туда свои фамилии.
— Трофимов! — первым тренер громко назвал его.
Костя покраснел и вышел из шеренги. Тренер рукой указал место слева от себя:
— Становись!
И тут же назвал другую фамилию. Всех новеньких быстро, лишь мельком оглядывая, перестроили в две шеренги, по обе стороны от коротышки-тренера. Костя было успокоился, когда через два человека от него встал костлявый, — тот самый, что так лихо швырял его на пол. Справа от тренера стояли трое, слева — больше десятка.
— Ну что ж, ребятки, — добрым голосом начал тренер, — посмотрел я на вас, посмотрел… Вы мне, ребята, понравились… Рад бы всех вас взять, да не могу.
Вот тогда-то Костя и понял, что жизнь его не удалась. Потому что другого спортклуба в их небольшом городке не было, а в этот — набор раз в год.
— Так вот вы, ребятишки, — тренер посмотрел на троицу справа, — приходите в среду, в спортивной форме, понятно?
— Понятно! — дружно гаркнули «ребятишки».
— Ну а вы, друзья дорогие… Не у всех сразу получается… В следующий раз посмотрим… А пока…
В коридоре костлявый презрительно хмыкнул и вихляющей походкой поплёлся в раздевалку, мурлыкая под нос какую-то песенку. Косте показалось, сквозь слёзы. Остальные шли молча.
Костя стоял в коридоре возле замёрзшего окна и не мог понять, что же произошло. И если произошло, как такое могло случиться. Как он, лучший нападающий школы, тот, перед кем трепетали даже защитники-восьмиклассники, вдруг оказался у этого маленького окошка, сквозь которое и летом-то почти ничего не видно, а зимой и подавно. На этом противном окошке мороз нарисовал свои дурацкие, никому не нужные узоры.
Костя прижал большой палец к холодному стеклу. Протаяла круглая дырочка.
И тут Костя словно очнулся. Чуть пониже растаявшего круга приложил к стеклу ребро ладони, слегка прикоснулся в другом месте. Так рисовать по морозному стеклу умел в своей школе только он, Костя Трофимов, ученик седьмого «Б».
Нарисованный на стекле тренер получился очень похожим. Коротышка с длинным носом — Костя специально сделал ему нос подлиннее, и получилось похоже, даже лучше, чем если бы он нарисовал нос таким, каким тот был на самом деле.
А рядом — тот громила. Вот так его! Молодой, а уже сутулый, пополам согнулся, начальника своего слушает.
А вот и команда их, все как обезьяны по канатам развесились!
Кто-то кашлянул за Костиной спиной. Костя обернулся — тренер.
— Ну а ты что домой не идёшь?
Костя промолчал.
— Да, я понимаю, тебе нельзя без баскетбола, — вздохнул тренер, и Костю неприятно кольнула мысль: откуда он узнал?
— Видишь ли… — тренер вдруг увидел Костины рисунки: — Хм… Да-а…
«Ну и пусть смотрит! Пусть! Пусть знает!»
— Да-а… — повторил тренер, — здорово! Неужели я в самом деле такой?
— Если нет, как же вы догадались, что это вы? — буркнул Костя.
— Ну да, конечно, — просто согласился тренер. — Ты пойми меня, дружок. Пойми правильно. Ты — не баскетболист.
— А кто, кто?! — запальчиво выкрикнул Костя.
— Не знаю, парень. Если б знать… Ну а вот так, — тренер кивнул на рисунки, — ты думаешь, кто-нибудь из них сможет?
Он не сказал, кто это «они», но и так было понятно — те, кому повезло, те, кто остался в зале и снова придёт в среду!
— А вы попробуйте выгоните их тоже, может, кто-то и нарисует!
— Вот только не надо быть злым! — тренер положил на Костино плечо неожиданно тяжёлую руку. И ничего больше не сказал, вернулся в зал. А для чего выходил — непонятно.
Костя посмотрел ему вслед, потом на своё «творчество». И стало ему невыносимо противно, потому что эти его рисунки…
Ещё никогда в жизни не рисовал он такой гадкой неправды! И тренер совсем не такой!
Змей Горыныч у бортика легко обыграл неповоротливого Катая. Тот, неуклюже развернувшись, бросился за нападающим, но было уже поздно: даже не притормозив, Змей с ходу «щёлкнул» — и шайба ткнулась в металлическую сетку ворот. Катай что-то негромко сказал Змею Горынычу. От забора не было слышно, что. Змей пожал плечами и неторопливо покатился к центру площадки. Всё было понятно и без слов: легко забивать в пустые ворота!
У Лёшки на заборе своё любимое место есть — левее столба, там ещё скоба торчит — для ног удобно. И вообще, когда на заборе сидят и смотрят хоккей, это уже трибуна получается.
Болельщики всегда приходили раньше хоккеистов, рассаживались на заборе, как воробьи. И ждали.
— Ты за кого? — каждый раз спрашивал Юрка Соболев, хотя мог бы и не спрашивать.
— За наших! — каждый раз гордо отвечал Лёшка.
Змей Горыныч с Катаем, нападающий и защитник, кругами раскатывались теперь рядом, о чём-то разговаривая. Остальные хоккеисты занимались кто чем: приседали у бортика, просто размахивали руками. Шайба одиноко чернела в центре поля.
Конечно, тренировка — это ещё не игра. Игра — завтра. Сборная против сборной, «наши» против тридцать третьей школы. И завтра мощный, слегка неуклюжий Гена Катай уже не станет кисло подмигивать Змею Горынычу, а просто даст ему такой точный пас, что пусть в ворота соперника встанет хоть сам Владислав Третьяк…
Да, а вот кто будет защищать ворота «наших»?
Игроки собрались в кучу, обступили какого-то парня, прибежавшего со стороны школы. Змей Горыныч слегка прижал Катая к бортику — так, шутя показал силовой приём — и рванулся к остальным.
Парень что-то рассказывал, возбуждённо размахивая руками. Змей послушал-послушал и в сердцах хрястнул клюшкой об лёд… И тут его взгляд упал на забор. Змей подкатился ближе, к самому бортику.
Лёшка с Юркой замерли: человек всегда чувствует, что сейчас, в этот самый момент произойдёт нечто особенное, важное и надо быть внутренне готовым не прошлёпать этого.
Змей Горыныч пронзительно свистнул и махнул клюшкой. Лёшка сразу понял, что машет он именно ему, но на всякий случай оглянулся по сторонам.
— Ты, ты, толстый! — крикнул Змей. — Ну, чего сидишь, давай сюда!
Лёшка спрыгнул с забора в глубокий снег, провалился, но почти бегом бросился к Змею.
— Ты из нашей школы? Из какого класса? — спросил Змей.
— Из нашей. Из четвёртого… «А»…
— Это хорошо, «подставками» мы не балуемся!
Тяжело подкатился защитник.
— Ты чего это, Змей?
— Взгляни, если мы вот этот «сундучок» заместо Портного поставим? Он же половину ворот просто так закроет, не двигаясь даже!
Впервые в жизни Лёшка не обиделся, хотя разговор шёл о его излишней полноте. Даже, удивительное дело, ему было приятно! Ну кто ещё сможет почти полностью закрыть собой ворота сборной школы?!
Катай странно хрюкнул. Но Змей, положив сильную руку на Лёшкино плечо, серьёзно спросил:
— Шайбы не испугаешься?
— Нет, — еле выдавил из себя Лёшка: счастье душило его, мешая говорить.
— Ты хоть на коньках-то можешь стоять, сундук? — угрюмо поинтересовался Катай.
— Да…
— Портной тоже в валенках начинал! — успокоил Катая и Лёшку Змей Горыныч. Вратарь Портной, в миру Валька Портнов, был лучшим другом Змея, и уж тому ли не знать, в чём Валька начинал!
Ребята в одинаковых зелёных свитерах с цифрами на спине недоверчиво оглядели нового вратаря, одетого в длинное зимнее пальто и подшитые валенки, но никто ничего не сказал.
Змей подтолкнул Лёшку к воротам.
— Саня, кинь ему краги! — скомандовал он.
Перед Лёшкой на лёд одна за другой шлёпнулись великолепные хоккейные рукавицы.
— Вратарских нет, попробуй пока в этих.
— Фотографию бы ему прикрыть… — сказал кто-то.
Лёшка понял: нужна вратарская маска! Да где её взять?
— Ничего, я так…
— Профессионал! Канадец из НХЛ! — похвалил Змей Горыныч. И стремительно помчался к центру поля. — В одни ворота играем, так что смотри!
Шайба металась по площадке как сумасшедшая, и Лёшка не видел ничего кроме неё.
— Спокойнее! Спокойнее! — время от времени дышал над ухом надёжный защитник Катай. — Не суетись!
Лёшка бросался навстречу шайбе, забыв о боли. Прыгал без щитков, в своём неуклюжем пальто, отбивал шайбу тонкими, не вратарскими крагами.
— А ты ничего! — сказал кто-то из «зелёных» после тренировки.
Домой они возвращались вместе со Змеем Горынычем. Тот тащил мешок с доспехами и одной рукой опирался о Лёшкино плечо.
— Гад он, Портной, понимаешь! — устало говорил Змей.
— Он же твой друг, — несмело возражал Лёшка. — Мало ли что могло случиться…
Впервые в своей жизни он вот так, на равных, разговаривал со взрослым человеком, семиклассником.
— Тоже мне, друг! Друзья разве так поступают?! Знал же, гад, что игра, знал! А на тренировке его нет! Генка сбегал домой к нему — соседи говорят, к бабке укатил на все каникулы! Даже не предупредил!
— Может быть, там с бабушкой что-то?..
— Ха! Утром встанешь на коньки. И чтобы как сегодня! Со временем будешь у нас классным вратарём, это я тебе обещаю! Не таким, как Портной, — дырка и есть дырка!
— А если напропускаю завтра?
— А ты не пропускай! Приодеть вот только тебя надо… Так что приходи пораньше! Подберём что-нибудь…
На следующее утро Лёшка примчался на школьный двор часа за полтора до начала игры. Коньки болтались у него на шее… Страшно хотелось тут же переобуться и выбежать на лёд. Но он знал, что нельзя напрасно тратить силы, которые понадобятся во время игры!
Забор-трибуна был ещё пуст. И Лёшка решил зайти в школу, чтобы не мёрзнуть зря. Да и лёгонькую разминку там можно себе позволить.
Дожидаться пришлось долго. И вот наконец!..
Первыми из хоккеистов на школьном дворе появились Змей Горыныч и… Портной! Они неторопливо шли рядом, о чём-то мирно разговаривая. Оба тащили мешки с хоккейным снаряжением.
Лёшка выскочил навстречу.
— Я всегда говорил, что ты не подведёшь! — Змей Горыныч держал сильную руку на плече Портного. — Ты у нас вратарь, ты — скала!
Они прошли мимо Лёшки. Вратарь сборной привык, что все мальчишки смотрят на него разинув рот. Так, как вон тот, толстый. А Змей Лёшку просто не заметил.
Лёшка забрался на своё любимое место на заборе — слева от столба, там ещё скобочка для ног есть. На эту скобу можно и коньки повесить, чтобы не мешали.
Юрка Соболев был уже на месте.
— Ты за кого? — спросил он.
— За наших, — тихо ответил Лёшка.
В зоопарк Вадик Королёв вовсе и не собирался. Он уже вышел из того возраста, когда люди согласны хоть каждый день ходить по зоопаркам, а то и остаться там насовсем. Вот творческая командировка художника — это другое дело!
— Чего ты телишься, Король?! — оторвавшись от своего «чистописания», недовольно скривился Саня Гостев. Человек этот обладал круглым девчоночьим почерком и потому уже долгие годы маялся на посту редактора школьной стенгазеты. — Малюй давай карикатуру! Или непонятно объяснил?
— Понятно, — нехотя отозвался Вадик. — Не рисуется чего-то… Настроения нет…
Вадик знал уже, что у настоящего художника так и должно быть: то настроения нет, то вдохновения. И признаться в этом не только не стыдно, но даже наоборот — вроде как почётно.
— А у меня есть, да?! — заволновался Саня. — А я вот всё равно сижу и пишу, пишу и сижу!
— Ребята, не ссориться! Давайте жить дружно! — вмешалась десятиклассница Ирина. Она, по её же собственным словам, «принимала самое непосредственное участие в выпуске газеты». А поскольку ни красиво писать, ни тем более рисовать не умела, то руководила. — Саня, не отвлекайся! Вадик сейчас всё сделает! Делов-то! Изобразить Фролова из шестого «Б» в виде кенгуру, как он прыгает по коридору, — только и всего.
— Вот ты сама возьми карандаш и изобрази, — не очень уверенно нагрубил Ирине Вадик. И добавил: — Если уж так просто всё…
— Ы-ы-ы! — заскрипел зубами Саня. — Я вот тоже в следующий раз скажу директору: «Марина Витальевна, делайте всё сами!» Почему это ему можно, а мне нельзя?!
— Тебе нельзя, — отрезала Ирина. — Тебе даже думать о таком стыдно: ты из приличной семьи!
— Ы-ы-ы! — простонал Саня, на этот раз обречённо.
Вадик посмотрел на Ирину с интересом. Та дружила с Игорем, старшим братом Сани, и насчёт семьи — это у неё здорово получилось и к месту.
— Что тебе мешает нарисовать Фролова в виде кенгуру? — напрямик спросила Ирина. — Личные симпатии или антипатии? Общественное мнение? Боязнь мести со стороны окарикатуренного?
— Ничего мне не мешает, — хмыкнул Вадик.
— Просто я не помню, какая у кенгуру голова.
— Зачем тебе голова?! — снова влез в разговор редактор. — Ты ж вместо кенгуровой морды фроловскую нарисуешь, правильно?! Так что не увиливай!
Вот уже вторую неделю вся школа на переменах прыгала с места в длину. Инициатором, зачинщиком и чемпионом этого движения был, по словам Ирины, Димка Фролов. По правде сказать, в его великолепных прыжках и в самом деле было что-то кенгуриное.
— Морду я вообще чью хочешь смогу нарисовать, — слегка прихвастнул Вадик. — А вот скажи, какие у кенгуру уши? Может, фроловские нарисовать? Или твои?
— Всё ясно! — Ирина неожиданно поддержала Вадика. — Твоя позиция мне понятна, и она заслуживает всяческого одобрения и поддержки!
Она порылась в сумочке и выудила оттуда деньги.
— Держи вот! Дуй в зоопарк — одна нога здесь, другая там. В творческую командировку мы тебя направляем, разберись со своими ушами!
— Не надо, у меня есть, на билет хватит, — Вадик почувствовал неловкость ситуации.
— Бери, говорю! — скомандовала Ирина. — Всё-таки по заданию редакции идёшь!
Командировка по заданию редакции — дело серьёзное. Зоопарк находился совсем рядом, через две трамвайные остановки. Может быть, от сознания важности дела, может, ещё почему, но по дороге к Вадику вернулось то самое рисовальное настроение. И ещё появилось настоящее любопытство: в самом деле, какие же у кенгуру уши?
Вот дела: он легко представил себе всего кенгуру, представил замершим перед прыжком, а затем и в движении. Но вот уши!.. Глянуть бы одним глазком, а потом он им такого Фролова выдаст!
Зелёные зоопарковские ворота оказались закрытыми. Вадик, чтобы окончательно убедиться, что это не случайность и ворота захлопнуло не ветром, подёргал их руками. Ворота железом загрохотали в ответ. И почти сразу в заборе открылась дверка.
— Не ломай, всё равно не сломаешь! А вот зверей всех перепугаешь! — посоветовал добродушного вида дед.
— Мне надо в зоопарк, — сказал Вадик и сам поразился, как глупо это прозвучало.
— Ясно, надо, — согласился дед. — Всем надо. Да где ж ты раньше был? Зоопарк закрыт, сегодня звери до шести только работали.
— А сейчас сколько? — спросил Вадик. Хотя какая разница сколько, — всё равно уже закрыто.
— Семь скоро.
— A-а… С утра я в школе был, и потом тоже в школе — мы там газету делали. Мы и сейчас её делаем, только вот меня послали на кенгуру посмотреть; чтобы, значит… ну, уши у кенгуру какие… — Вадик запутался в объяснениях, но дед понял.
— Тю-у! — присвистнул он. — Так это же не к нам! То есть по нашему, конечно, ведомству, да только кенгурей этих самых в нашем зверинце отродясь не бывало!
— Зря, значит, пришёл, — огорчился Вадик. — Ну извините, пойду я…
— По делу, говоришь… — дед задумчиво потёр шершавый подбородок. — А ну, заходи.
— Так ведь нет же у вас кенгуру, — напомнил Вадик.
— Зато Сергей Иванович есть, — старик произнёс это особенно веско и даже, кажется, подмигнул мальчишке. — Сергей Иванович — доктор такой! И всякое зверьё знает! Проходи!
Сарайчик, на который показал сторож, находился в самом конце неширокой аллейки.
— Тс-с! — раздался предостерегающий шёпот, едва Вадик просунул голову в дверь. Внутри оказалось темно: то ли окна были чересчур маленькими для такого помещения, то ли их закрыли чем-то непрозрачным, а свет не включили. — Я же предупреждал!
— Извините, — Вадик попятился. — Мне нужен Сергей Иванович. Меня послали сюда, мне на входе сказали…
— Я Сергей Иванович! — на этот раз шёпот показался Вадику сердитым.
— Я же не знал, что вы заняты, — снова извинился он и собрался было захлопнуть дверь, но человек в темноте заговорил вдруг нормальным голосом:
— Я не занят, я свободен! Да заходи ты, наконец! И дверь прикрой, сквозит! — И добавил шёпотом: — Кто там у тебя? Собака? Кошка?
— Кенгуру, — Вадик перешагнул порог и закрыл дверь.
Из-под одеяла торчала только мордочка с широко открытыми тёмными глазёнками.
Глазки эти неподвижно уставились куда-то в угол; немигающие и тусклые, они показались Вадику мёртвыми.
— Кто это? Он умер? — тихо спросил он.
— Жива, — так же тихо отозвался человек, сидящий на маленьком складном стульчике перед закутанным в одеяло существом. И пояснил:
— Это она, а не он. Девочка.
— Девочка, — эхом повторил Вадик. — А что с ней?
— Родилась вот… Появилась на свет, — объяснил Сергей Иванович. — Сегодня ночью.
— А! — улыбнулся Вадик. — А я-то думал! Даже испугался!
— Я вот тоже думал, — вздохнул Сергей Иванович. — А вот ведь как выходит…
— А где же её мать? — снова встревожился Вадик, почувствовав, что что-то здесь не так: ведь у любого новорождённого должна быть мать!
— Там, — неопределённо махнул рукой доктор, — у себя в вольере. И в этом нет ничего удивительного, по правде сказать, потому что они чрезвычайно редко размножаются в неволе. Можно сказать, почти никогда. Уникальный случай.
— Так это же хорошо, — неуверенно сказал Вадик.
— Грета отказалась кормить свою дочь. И винить её совершенно не в чем: просто у Греты нет молока.
Стало слышно, как за окнами шуршит листьями осенний ветер.
— Она умрёт? — прошептал Вадик, холодея от этих слов.
— Нет, если малышку покормить, — тусклым голосом ответил доктор. — Вот только всё дело в том, что я не знаю, как это сделать. Она не хочет брать соску! Выплёвывает!
— А почему же вы тогда сказали, что не заняты? — не к месту вспомнил вдруг Вадик. — Вы же очень даже заняты!
— Чем я занят?! — с горечью воскликнул Сергей Иванович. — Сижу без толку и не могу ничего придумать! Этим я занят, да?!
— Можно я попробую? — Вадику стало невыносимо жаль этого человека. — Можно я попробую её покормить?
— Ну что же ты, что ты? — повторял Вадик, чтобы не разреветься. — Ну что ты? Знаешь, как вкусно?! Замечательное молоко в этой соске! Ну попробуй хотя бы, а?
Новорождённая уже не выталкивала соску языком, не отбрыкивалась, не мотала головой. Даже не отплёвывалась. Она равнодушно позволяла засунуть соску в рот, покорно давала разжать беззубые дёсны, но не делала больше никаких движений, только моргала время от времени тусклыми своими глазёнками.
— Ну, видимо, всё бесполезно… — вздохнул Сергей Иванович. — Против природы не пойдёшь.
И вот тогда Вадик не выдержал и разревелся.
Он продолжал поглаживать нежную шерсть между ушками, там, где со временем должны были появиться бугорки рогов, а слёзы текли по щекам, и губы сами, помимо воли твердили:
— Ну пожалуйста, ну немножко совсем, ну пожалуйста…
Слабый, едва различимый чмокающий звук раздался вдруг в сарайчике…
— Ты беги, уже поздно, — сказал наконец Сергей Иванович.
— А вы?
— Я ещё немного тут посижу. На всякий случай, — успокоил Вадика доктор. — Да ты не волнуйся, теперь-то уж точно всё будет в порядке. Эх, и лёгкая же у тебя рука, парень!
Они давно сидели при неярком электрическом свете, но кто и когда зажёг этот свет, Вадик не помнил.
— Иди-иди, — доктор подтолкнул Вадика к двери, дружески подмигнул. — И за собаку свою не волнуйся, адрес теперь знаешь, приходите вместе!
«За какую собаку?» — хотел спросить Вадик, но, увидев усталые глаза доктора, промолчал.
На улице была ночь.
В школе светились лишь два окна: сторожихино на первом этаже и на третьем — кабинет литературы, где обычно делали школьную стенгазету.
И тут только Вадик вспомнил, кто он и зачем вернулся к школе.
Художник Вадим Королёв находился в творческой командировке. И единственный вопрос, который он не задал доктору Сергею Ивановичу, это: какие у кенгуру уши?
— Явился, талант?! — Саня был настроен благодушно. — Хорошо погулял? Поужинать не забыл? Одиннадцатый час, между прочим!
Ирина складывала в коробку карандаши.
— Я сейчас, быстро! — начал было Вадик.
— И без тебя справились, сейчас повесим. Экстра-класса газеточка получилась! — устало закончил Саня. — А ты думал, не справимся?
Вадик через Санино плечо заглянул в разложенную на сдвинутых столах газету.
В правом нижнем углу в лихом прыжке был нарисован Фролов-кенгуру.
И уши у Фролова были самые обыкновенные, фроловские.
Он сидел напротив дверей булочной; изредка поворачивая лохматую морду то направо, то налево, равнодушно провожал глазами нечастых прохожих. Витька на минутку задержался, пересчитал на ладошке сдачу. Может быть, только это обстоятельство и привлекло внимание пса, сделало Витьку непохожим на других людей, торопливых и занятых своими делами.
Приглядевшись к человеку на крыльце, пёс не спеша, с достоинством поднялся и, сделав несколько шагов навстречу, выжидающе замер, словно говоря: ну, вот он я каков.
— Что, хлебушек почуял? — улыбнулся собаке Витька. — Правильно, молодец! Полбулки чёрного, батон и четыре пирожка с повидлом!
Для пущей убедительности Витька тряхнул перед собой холщовой сумкой с нарисованной лошадью; батон и полбулки мягко стукнулись друг о друга.
— Так что, отломить тебе полпирожка? Будешь?
Пёс отвернулся и, вытянув шею, принялся рассматривать что-то в конце улицы. Видимо, таким образом он давал понять: полпирожка — это, конечно, дело стоящее, но ведь не за этим же я к тебе подошёл!
— Да ты не обижайся, полпирожка тебе, другую половинку — мне! — уточнил Витька. — Ты знаешь, я как-то не люблю в одиночку есть пирожки с повидлом…
Пёс вильнул хвостом, даже тявкнул одобрительно: ну, если так, тогда другое дело! Если это не подачка, а за компанию, — тогда пожалуйста!
Они отошли в сторонку и честно разделили пирожок. Пёс проглотил свою долю не жуя.
— Может, ещё? — предложил Витька. И предупредил: — Только без меня, я не хочу больше!
Вместо ответа пёс, не поднимая на Витьку глаз, поскрёб лапой снег.
— Дело хозяйское, — сказал Витька и отправился своей дорогой. Собака, выждав мгновение, неторопливо двинулась следом.
— Э, — удивлённо протянул Витька. — Я-то ведь домой иду, а ты куда?
Пёс посмотрел Витьке в лицо долгим, грустным взглядом. И вдруг вздохнул.
— Так ты что же, потерялся?! — Витька опустился на корточки. — Я думал, ты просто бездомный! Так что ж ты сразу не сказал, глупый?..
Высокую, сильную фигуру отца Витька увидел издалека. И только в этот момент пришло ему в голову, что ведь давно уже стемнело, даже фонари зажглись во дворе. И отец шагает торопливо, беспокойно.
— Папа! — закричал Витька. И бросился к отцу.
Отец вздрогнул, остановился. Но когда повернулся к Витьке, лицо его было спокойным.
— Ты что же, за хлебом через Северный полюс ходил? — спросил он запыхавшегося сына.
— Нет… — ответил тот виновато. — А вы с мамой уже волноваться стали, да?
— Да нет, — отец пожал плечами, но голос его дрогнул. — Отчего же нам волноваться? Ты у нас человек взрослый, школьник, ученик пятого класса, верно?
— Верно, — кивнул Витька. — Тут понимаешь какое дело… Вот он… он потерялся…
Только теперь отец заметил за спиной сына лохматого пса.
— Так это с тобой? — внимательно пригляделся он к собаке. — Это что за снеговик такой на четырёх лапах?
— Это Пахом, — заторопился Витька. — Он не снеговик, просто у него шерсть длинная, вот снег и налипает! Я его сначала Пузиком назвал, а потом решил — нет, Пахом лучше! Правда, хорошее имя?
— М-гу, — согласился отец неопределённо.
— Пап, мы с ним искали, где он живёт и откуда потерялся, и так и не нашли! Даже в квартиры стучали и спрашивали, а никто его не знает, незнакомая совсем собака, говорят!
— Вот так дела, господин пёс… — озадаченно протянул Витькин отец. — Что же, получается, вас дома ждут, а вы тут по улицам разгуливаете? Нехорошо.
Пахом посмотрел на Витькиного отца и вдруг попятился назад.
— Пап, да я ж говорю, он потерялся, — снова начал объяснять Витька. И затем неожиданно выпалил: — А можно… он у нас одну ночку переночует? А завтра мы с ним обязательно найдёмся!
— Люди волнуются, может быть, переживают! — укоризненно покачал головой отец. — Нехорошо, дорогой друг Пахом!
Пахом повернулся и, понурив голову, затрусил по протоптанной в снегу тропинке.
— Пахом! — позвал Витька. — Пахом, вернись!
— Если собака теряется, это плохая собака! — рассудительно произнёс у Витьки над ухом отец. — Вот Пахом понял это, и я думаю, он обязательно найдёт свой дом, уже сегодня переночует в тёплой конуре.
— Пахом, постой! — Витька кинулся вслед за собакой по узенькой тропинке. — Подожди, не убегай!
Пахом не оглянулся, но неожиданно прибавил ходу, будто увидел впереди что-то знакомое. Витька, провалившись одной ногой в снег, упал. И пока поднимался, Пахом исчез из виду.
Подошёл отец.
— Пойдём домой, сын, — сказал он. — Ты давай впереди, я за тобой, тут двоим не пройти.
Витька шёл по тропинке к родному дому. И думал про себя. Наверное, где-то и в самом деле есть у Пахома удобная, тёплая конура. И хорошо, если бы ещё сегодня удалось ему отыскать свой дом.
Но вот если когда-нибудь станет Витьке плохо и он придёт к Пахому… Пустит тот его к себе в конуру переночевать? Или тоже начнёт отговорки придумывать?
Девчонки ведь тоже разные бывают; некоторые, сказать по совести, ничуть не хуже парней. Вот Танька, например. Это ещё когда было — летом, а Генка и сейчас кому хочешь подтвердит: с таким человеком, как Татьяна, не пропадёшь.
Дядя Володя, Санин родной дядя, а Генке — просто дядя, дал им тогда лодку на целый день, порыбачить. А они у первой же «травки» прочно «сели на якорь». Настоящие моряки «встают» на якорь, а Саня с Генкой «сели», то есть сбросили грузы на верёвке, а вытащить не смогли — увязли чугунины эти тяжеленные в илистом дне. Тащили, тащили, лодку едва не перевернули — а толку никакого.
А Танька как раз загорала на бережке с кем-то из подружек. Увидала, как незадачливые рыбаки трепыхаются, в воду булькнулась, быстро сажёнками до лодки добралась, Саню с Генкой на корму отправила, сама ногами упёрлась, поднатужилась… и «выбрала» якоря.
Так и проплавали они вместе весь день: Генка с Саней гребли и рыбачили, Танька «якоря» бросала и поднимала, а про подружку на берегу думать забыла.
Вот это человек!
А Ленка — наоборот, вредина и задавака. Генка самый маленький в классе, и Ленка его иначе как шибзиком или шмакодявкой не называет. Все остальные, правда, зовут Генку так же, но на дураков не обижаются.
Может, потому только, что Ленка такая, и не вырвал Генка из рук Мыгишева варежку, не двинул ему кулаком в подбородок. А ведь тот не ответил бы, не посмел бы драться, хотя Генка и малявка по сравнению с этим… вором?..
Что же случилось?
Четверг в школе — кружковый день. Генка освободился раньше всех. «Баржа» его (модель крейсера времён Великой Отечественной войны — Генка занимался в судомодельном кружке) была уже готова. Браться за новую пока духу не хватало — вот и заходил полюбоваться на своё творение да лишний раз спросить, когда же, наконец, ходовые испытания.
Испытания были назначены на воскресенье. Генка и раньше знал это, но всё равно радостный выскочил в раздевалку, что была прямо против дверей кружка… и чуть не сбил с ног Мыгишева.
Тот явно не ожидал такой встречи, весь как-то съёжился и попытался быстро засунуть в карман что-то ярко-красное. Но от волнения это у него не получилось, рука скользнула мимо, и Мыгишев так и стоял, комкая в ладони… Ленкину варежку.
Генка сразу узнал её, эту варежку, — ни у какой другой девчонки в школе таких не было. Ленка хвасталась, что варежки эти, ручной вязки, с красивым народным орнаментом, мать привезла ей из Риги.
— Вор! — почему-то не крикнул, а прошептал Генка. — Ворюга несчастный! Так вот кто в раздевалке по карманам шарит!
Давным-давно в школьной раздевалке никто по карманам не шарил, по крайней мере, на Генкиной памяти ничего подобного не было, даже техничка в раздевалке не дежурила — но так уж сказалось.
— Дурак! — тоже шёпотом огрызнулся Мыгишев. — Дурак ты, кто ж по одной варежке ворует, a? — Он сунул варежку Генке под нос: варежка в самом деле была только одна, без пары.
— А где вторая? — спросил Генка.
— Там! — верзила мотнул головой на строй драмкружковских пальто, среди которых Генка сразу разглядел Ленкино. — Где и положено!
— Зачем же ты?..
— Ну и не ори, раз не понимаешь! — Мыгишев подтолкнул Генку к вешалке. — Хватай шмотки да мотаем отсюда!
На улице воришка быстро пришёл в себя, глубоко вздохнул и даже улыбнулся Генке; правда, улыбка получилась жалкой.
— Ну, понял теперь? — Мыгишев шмыгнул крупным, красноватым от постоянного насморка носом. — Усёк?
Они шли рядом, и со стороны можно было подумать, что возвращаются из школы добрые друзья.
— Зачем ты украл варежку? — снова спросил Генка. Спросил без угрозы — он и в самом деле понял: что-то здесь не так.
— Да она ж тебя за человека не считает… — вздохнул Мыгишев. — А ты!..
— Кто? Про кого это?
— Да Ленка же! За человека тебя не считает, ты не видишь, что ли, сам?
Это была правда, только при чём тут варежка? Но Генка спросил про другое:
— А тебя? Тебя она за человека считает?
— Я не для себя стараюсь… — Мыгишев отвернулся.
— Для меня, значит?
— Ну, и для тебя тоже… Она ж никого, кроме себя, за людей не считает! Ты обрати внимание, как она смотрит! Да вы ж для неё все пустые места!
— А утащил варежку — и сразу по-другому смотреть будет, да?
— Чудак… Чудак ты…
Тут Генка совсем некстати подумал, что собеседник его вообще ни в какой кружок не ходит. И не ходил никогда.
— Учить таких надо, понял, — печально продолжал Мыгишев. — Чтобы жизнь их учила…
Они подошли к большому дому. Остановились.
— Знаешь, как ей сегодня дома влетит! Обязательно даже влетит за такую варежечку! А взял бы я две — и ничего, сразу ясно — стащили! Ещё и пожалели бы, по головке погладили, ха-ха, чтобы не плакала, не сокрушалась!
— Ну а одну — не стащили?! — мотнул головой Генка.
— По одной не таскают, балда! Одной нет — сама где-то потеряла! Ворона, скажут, растеряша! Та-акую варежку посеяла! Понял? Вот так вот! Жизнь пару раз приласкает — шёлковой станет!
Какая-то неправда была в словах Мыгишева, но Генка только невнятно протянул:
— Я-асно…
— И у нас с тобой — алиби, если что! Кто ж по одной таскает?
Мыгишев в слове «алиби» сделал ударение на втором слоге, получилось смешно и глупо. Но Генка его не поправил.
— У нас с тобой? — изумился он. — Мы что же, вместе?
Рот Мыгишева вдруг искривился, глаза сощурились и стали совсем-совсем узенькими.
— А что, продашь, да? Продашь? «А я маме скажу, а я папе пожалуюсь!» — тоненьким голосом прогнусавил он.
— Дурак ты… — сказал Генка, и Мыгишев понял, что бояться ему больше нечего. И сразу замолчал.
Генка повернулся и решительно зашагал к дому. Он шёл, всё ускоряя шаг. Шёл, не обращая внимания на вспорхнувших из-под ног воробьёв, шёл мимо прозрачных магазинных витрин, мимо…
И вдруг остановился, словно невидимая пуля, не оставив кровавых следов, пробила ему грудь. Нет, это не воровство! Это называется просто — подлость.
Развернувшись, Генка бросился назад, за угол. Он хотел сейчас только одного: сказать гаду прямо в лицо это слово — «подлость». И всё, больше ничего!
Мыгишев стоял возле подъезда, стоял так, что ни из одного окна его не было видно. Стоял, распрямив сутулую спину, — красивый, высокий и стройный парень. Генка ещё на бегу увидел его лицо. Оно было каким-то совершенно глупым. И счастливым.
К правой щеке семиклассник Валерий Мыгишев прижимал красную Ленкину варежку.
Киоск этот стоял на отшибе, в конце короткого переулка; наверное, немногие о нём знали, а если и знали — ну что за радость тащиться куда-то, когда вдоль центральной улицы таких киосков тьма-тьмущая! Может быть, только поэтому и попадались там изредка такие марочки, каких и в «Филателию»-то приходило три-четыре комплекта — по абонементам.
Возвращаясь из секции, Виталька всегда выкраивал десяток минут, чтобы заскочить в переулок. Всё равно надо было делать пересадку, а остановка трамвайная — вот она, и сотни шагов не будет.
Одно— и двухэтажные домишки уютно теснились вдоль дороги; автомобильное движение было здесь закрыто, и можно мчаться прямо посередине, не рискуя с кем-то столкнуться, кому-нибудь помешать. Да, собственно, и мешать-то некому! Как всегда, переулок был почти безлюдным, вот только прошла женщина с собакой да мальчишка…
Виталька вдруг резко остановился, запнувшись, словно где-то на уровне коленок была натянута невидимая, но прочная верёвка. Этот мальчишка…
Мальчишка как мальчишка, бредёт себе куда-то — может, тоже к киоску, а может, дело у него какое-то на зелёной улочке, в которую упирается переулок. Ничего особенного не было в хилой этой фигуре и стриженом затылке; Виталька промчался бы мимо, если бы… если бы мальчишку не звали Бучей!
Они познакомились случайно, месяца два назад, совсем ранней весной.
В тот памятный день впервые в жизни попал Виталька в Кирпичный посёлок — так странно назывался островок деревянных домов за прудом. Ничего интересного в посёлке не было, об этом знали все. Но в Кирпичном жил Серёга Ефремов, новый Виталькин одноклассник. Ефремовы несколько лет провели где-то на Севере: родители Сергея завербовались на заработки. Дом их всё это время стоял заколоченным, под присмотром соседей. Но вот хозяева вернулись и живут теперь как самые обычные люди.
Серёга был нужен Витальке по какому-то срочному делу, какому — сейчас не припомнить. Дома Серёги не оказалось. Пошатавшись с полчаса по посёлку, Виталька пошёл домой.
— О, кого я вижу! Да это же мой лучший друг! — писклявый голосок догнал его уже на выходе.
Виталька оглянулся. Трое парней — один, похоже, ровесник, двое чуть старше — не спеша приближались к нему. Вид у парней был самый добродушный.
— О, мой друг, как мы давно не виделись! — это говорил самый младший, хлипенький парнишка. Он постоянно шмыгал носом, а фразы выдавливал из себя с видимым усилием. Ребят этих Виталька никогда раньше не встречал.
Неожиданно хлипкий раскинул руки и бросился обнимать Витальку, противно гундося:
— Ну зачем же ты нас покинул?!
Виталька хотел отстраниться, но «друг» оказался цепким, а парни смотрели миролюбиво и как-то сонно.
— Ребята, я тороплюсь… — спокойно сказал Виталька.
— Ты уходишь?! — почти прорыдал хлипкий.
— Буча, твой друг уходит… — удивлённо пробасил один из парней.
— У него нет времени! — всхлипнул тот, кого назвали Бучей. — Он и приходил-то сюда, чтобы только вернуть мне должок…
— Какой должок? — насторожился Виталька.
— За мороженое! — улыбаясь, «напомнил» Буча. — Помнишь, я угощал тебя мороженым? Ореховым пломбиром? Верни мои денежки!
Порция мороженого — пустяк, такие деньги у Витальки всегда бы нашлись. Но он уже понял, что дело вовсе не в этих жалких копейках! И даже если он сейчас захочет отдать Буче «должок», тот не отстанет, а будет глумиться дальше.
— Пусти! — нахмурившись, проговорил Виталька. — Пусти!
— Нехорошо грубить маленьким, — обиженным голосом отозвался третий, молчавший до сих пор, парень. — А Буча ещё терпит…
И Буча, словно дожидаясь этих слов, сразу же «не вытерпел». Он внезапно ударил Витальку снизу в подбородок, неожиданно сильно для такого хлипака. Виталька зажмурился от боли, но тут же развернулся и… сбитый подножкой, упал на землю.
— Нехорошо бить маленьких, — повторил третий — подножка, очевидно, была его подлым приёмом. — Долги не отдаёт да ещё дерётся! Ну и друзья у тебя, Буча!..
Ссадины заживают быстро, синяки желтеют и постепенно сходят на нет. Позже Виталька думал о том, что мог ведь он не остановиться, даже не оглядываться на тот мерзкий голос, и всё, наверное, было бы по-другому. Хотя нет, они бы догнали… Буча и те двое.
И вот он, Буча, теперь бредёт по переулку, словно высматривая что-то на тротуаре. Бредёт один.
А один на один — это ведь честный бой, не так ли?
Не трое на одного, не старшие на младшего, а один на один с ровесником!
Виталька бросился вперёд и через несколько мгновений догнал ничего не подозревающего Бучу. Тот как раз поравнялся с узким проходом в какой-то двор, и Виталька лёгким толчком пихнул его туда.
— Ну здравствуй, Буча!
Буча сразу догадался, в чём дело, точно его каждый день на ходу запихивали неизвестно куда. Он даже не стал озираться по сторонам, ища выхода. Знал, выхода нет. Виталька шагнул вперёд, сжимая налившиеся тяжестью кулаки. Буча шмыгнул носом, совсем как тогда, — что у него, вечный насморк, что ли? — и остался стоять, как пришпиленный.
Да он же не сдвинется с места, понял наконец Виталька. Ни разу не махнёт кулаком в ответ! Его можно бить до потери сознания, можно просто убить, а он так и будет шмыгать носом до самой смерти! Наверное, они его и бьют, те двое, а может, не только они, а он стоит и шмыгает…
Витальке стало противно. Зачем он вообще бросился за этим жалким Бучей? Собирался честно драться с таким?! С каким «таким», не хотелось и думать, не хотелось произнести даже про себя.
Он повернулся и вышел в переулок.
Буча не сдвинулся с места — возможно, на тот случай, если Виталька передумает и вернётся бить его.
Забыв про киоск с редкими марками, Виталька направился в сторону центральной улицы. Уже спиной услышал он тихие шаркающие шаги.
Вот и центральная улица, всё.
Но что-то заставило его оглянуться, хотя не хотел он этого, ой как не хотел!
Буча стоял возле злополучного дворика, но это был совсем другой Буча. Вернее, это был тот самый Буча, с Кирпичного! Расстояние между ним и Виталькой было теперь достаточным, чтобы в случае чего легко улизнуть от преследования.
— У-у, гад! — закричал вдруг Буча противным своим писклявым голоском и показал Витальке кулак. — Ты нам ещё попадёшься!
Первым белку увидел Валерка Крутиков. Ранним утром вышел он на крыльцо своего старого, с одним-единственным подъездом, трёхэтажного дома, поёжился от росистой прохлады, зажмурился на неяркое ещё ласковое солнышко… Казалось, солнце подмигнуло Валерке: мол, проснулся наконец-то, лежебока, пробудился от сладкого сна — так ведь всё на свете проспать можно!
Белка сидела на тополе, на толстенной его ветке, совсем близко к стволу. Солнце, даже полускрытое листьями, светило Валерке прямо в глаза; он не мог рассмотреть зверька как следует, но это была белка. Отойти бы чуть вправо, зайти с другой стороны… А если испугается и удерёт?! Ищи ветра в поле!
Белка, словно угадав Валеркины мысли, лёгким прыжком — ух ты! — перебралась на ветку пониже, потом на следующую. Серая тень сделала белку хорошо видимой и… не такой, как сначала. Может быть, всё дело в хвосте? Хвост у белки оказался совсем не пушистым и каким-то неопрятным. Но Валерка видел живую белку первый раз в жизни, и даже хвост не мог испортить радости. Да хоть бы вообще без хвоста была!
— Бе-елка! Белочка! — сказал он вслух.
Чёрненькие глаза-ягодки вопросительно уставились на Валерку: кто ты такой и что будешь дальше делать?
— Столбняк! — раздался сбоку уверенный голос, почти бас. — И разговаривает сам с собой — типичный случай, маниакальный нервоз…
Почти бас принадлежал Бубуле, человеку «почти» во многих отношениях. Он был почти взрослым, почти образованным, почти вежливым, почти добрым. Валеркин отец как-то сказал, что Бубуля — почти человек.
Откуда и как возникло это странное прозвище — Бубуля, никто уже не помнил. Но оно стало в жизни «почти человека» гораздо более важным, чем имя и даже фамилия. Только школьные учителя (Бубуля перешёл в девятый) продолжали ещё называть его Криничниковым, а так — Бубуля и Бубуля. И даже отца Бубулиного во дворе звали просто — Бубулин отец. Между собой, конечно.
Любимым Бубулиным занятием было сидеть на скамейке возле колченогого «козлячьего» столика и комментировать небогатую событиями жизнь двора. В нелёгком этом деле достиг Бубуля определённых высот, и всегда его окружали благодарные слушатели — ребята помладше, третьеклассники, пятиклассники.
— Белка! — повторил Валерка. — Белка!
Он произнёс это почти не разжимая губ, боясь пошевелиться, боясь спугнуть мгновение, когда глазки-ягодки доброжелательно смотрят только на тебя одного, и это глазки маленького живого пушистого зверька, настоящего, не телевизионного и даже не из зоопарка. Но Валерку услышали.
Бубуля сразу всё понял, хотя никогда раньше в их маленьком дворе белки не водились.
Словно какая-то туго скрученная пружина распрямилась в длинном его нескладном теле, распрямилась и мгновенно привела в движение руки, ноги. Бубуля был весь как на шарнирах, все части его тела двигались независимо друг от друга, но уже в следующее мгновение он очутился возле тополя.
— За мной, орлы! Окружай!.. — не переводя духа заорал Бубуля. Несколько мальчишек — Валерка даже не успел разглядеть кто — уже бежали со всех ног от скамейки.
Бубуля подхватил невесть откуда взявшийся увесистый булыжник и ударил им по стволу тополя.
— Заходи, заходи!.. Окружай!..
Белка быстро вскарабкалась на самую верхушку; на мгновение её вообще не стало видно из-за листвы. Но Бубуля всё сильнее и чаще колотил булыжником по стволу, и вдруг тёмный комочек полетел вниз, к земле.
Но белка не разбилась, нет. У самой травы комочек расправился, и зверёк стрелой помчался в глубь двора.
Бубуля отбросил ненужный теперь булыжник и заорал:
— Загоняй! Загоняй, ну, вы!..
Валерка кинулся к Бубуле, хотел остановить, схватить за рукав и крикнуть, крикнуть ему прямо в лицо!
— Ну ты, рохля, чего стоишь! — лицо Бубули исказилось каким-то звериным выражением, он стал похож на породистого волкодава из соседнего дома. — Загоняй, загоняй!
Валерка не успел ничего крикнуть: то ли Бубуля толкнул его, то ли другая неведомая сила, но он вдруг словно увидел себя со стороны. Да, это был он, Валерка Крутиков, но не тот Валерка, что минуту назад прищурившись разглядывал летнюю линялую белку, а совсем другой, с нелепо растопыренными руками; он бежал рядом с незнакомыми ребятами и вместе со всеми выкрикивал что-то дикое, непонятное самому.
Белка металась из угла в угол по маленькому уютному дворику. Металась и всюду натыкалась на огромных кричащих и топающих чудовищ. И с каждым мгновением их, казалось, становится всё больше и больше.
Двор имел только один выход, и выход этот был закрыт.
Белка об этом не знала, ужас гнал её дальше и дальше. Она запрыгивала на деревья, но тут же слетала вниз, не дожидаясь, пока Бубуля поднимет свой булыжник. Стремглав неслась к спасительному выходу, но, наткнувшись на кого-нибудь из ребят, с той же скоростью поворачивала назад.
И вдруг, в одно мгновение всё изменилось.
Белка внезапно замерла на месте. Она лежала теперь возле песочницы, на детской площадке. В какой-то бессчётный раз перебегала двор… и неожиданно затаилась.
— Тихонько, как бы она… — сказал кто-то из мальчишек.
— Не боись! Готова! — пробасил Бубуля, решительно направляясь к неподвижной белке.
Ребята медленно приближались к песочнице. Валерка вдруг с удивлением понял, что все они — свои, из этих домов. Один даже одноклассник, Венька Мишин.
Вокруг песочницы неровно желтел рассыпанный малышнёй песочек. Оскалив мелкие острые зубки, белка ткнулась мордочкой в этот затоптанный, грязноватый песок, и чуть подкрашенные красным пенные пузырьки, тут же лопаясь, прорывались между зубами.
— Её для живого уголка хорошо, — неуверенно произнёс Венька. — Подлечим немного и…
Бубуля приподнял зверька за хвост. Белка была мертва.
На крыльцо вышел Бубулин отец. Это был крупный, грузный мужчина; Бубуля на него ничем не походил. Одет он был по-домашнему, в мятые серые штаны и майку с дыркой на груди и несколькими жирными пятнами — Бубуля как-то говорил, что больше всего на свете его отец любит жареную картошку.
— Чего носитесь, оболтусы? — спросил Бубулин отец вполне миролюбиво.
— Да вот, белка… — объяснил за всех Бубуля.
— Ты смотри, — ничуть не удивился мужчина. — Видать, опять пожары в лесу, вот и бегут. — Он потянулся и зевнул. — Летняя белка-то, линялая, никакой цены ей сейчас нет.
— А мы её не за цену! — бодро объявил Бубуля.
— Для живого уголка хотели… В школу, — тихо-тихо, глядя в землю, сказал Венька.
— А чего она тут?! — фыркнул Бубуля. — На дерево залезла!
— Разрыв сердца… — снова зевнув, сообщил отец Бубули.
— Инфракт… — добавил сын.
— Делом бы занялись, — уже через плечо вяло посоветовал Бубулин отец и скрылся в подъезде.
Валерка стоял среди ребят, пытаясь понять, что происходит. Конечно, надо, просто необходимо было подойти к этому «почти человеку» и ударить, изо всей силы ударить его по лицу. За белку, за себя…
Только какое теперь право имеет он, Крутиков Валерий, бить Бубулю? Чем он сам лучше? Он, пять минут назад ставший убийцей.
Плохо, конечно, что те двое, Санька Ерин и друг его Лёха, видели, как Генка выходил из аптеки. Плохо, да ничего уже не поделаешь. Главное, они не знают, что ему заворачивали в свёрток. А то всей школе смеху было бы недели на две, не меньше. Как бы Генка объяснялся? Для братишки, мол, кое-что купил, для младшего? Так Мишка у него мужик здоровый, во втором классе учится. А тут — свёрток и свёрток. И ничего говорить не надо. Мало ли что и для кого можно в аптеке покупать? Аспирин, например, для кошки, если та ангиной заболеет. Генка просто махнул ребятам рукой и помчался домой.
Мишка с самого начала делал вид, что совершенно не верит в ДЕЛО, даже в аптеку с братом не пошёл. Уж такой это был человек. Слонялся по квартире из угла в угол, мыкался, а только Генка вернулся, брякнул:
— Купил, да? А всё равно у тебя ничего не выйдет!
— Выйдет, если ты мешать не будешь.
Не снимая пальто, Генка прошёл в комнату; разорвал плотную бумагу свёртка и вывалил на стол стопку розовых детских клеёнок: такие подстилают младенцам, чтобы пелёнок не пачкали.
— Деньги все потратил? — хихикнул Мишка. — А хватит?
— Должно. Так ты будешь помогать? Критиковать мы все умеем! — совсем по-взрослому сказал Генка.
— Конечно, буду! Только не выйдет ничего, а, Гена? — с надеждой на то, что выйдет обязательно, согласился Мишка.
— Ну и нытик ты! Тащи мамины выкройки!
— Выкройки? Мама ругать будет…
— Помощник у меня — клад! — Генка сам открыл полированную дверцу шифоньера. — Это же чертежи! Ты думал, мы с тобой на глазок работать будем? В серьёзном деле что главное?
— Не знаю…
— Чертёж! Жак-Ив Кусто без чертежей где бы плавал?
Генка прямо на полу разложил несколько вкладышей из журнала «Работница», которыми мама очень дорожила. Большие листы бумаги были густо покрыты какими-то хитрыми перепутанными линиями. По правде сказать, такого он не ожидал. Был уверен: разверни эти ценные мамины бумаги и сразу станет ясно, что делать дальше.
— Но ведь тут для тётенек только! — гнул свою линию Мишка. — Нам ведь такой костюм не надо, правда?
— Ну конечно же! — хлопнул себя по лбу Генка. — Конечно, не надо! Ну и дубины мы с тобой, Мишка! Сворачивай всё это! Да, видно, придётся на этот раз без чертежа. По памяти…
Мишка быстро распихал выкройки по полкам, а Генка тем временем аккуратно расстелил на полу детские клеёнки.
— Тащи ножницы! И клей тоже тащи!
— Гена, а он не промокнет?
— А если бы Жак-Ив Кусто стал бояться, не промокнет ли у него батискаф?!
— Гена, как думаешь, два водолазных костюма у нас получатся?
— Гидрокостюма! Сколько раз тебе повторять!.. Нет, Мишка… Денег не хватило на два…
— А как же я? — Мишка чуть не выронил ножницы, начисто забыв, что с самого начала не верил в это ДЕЛО.
— Главное — сделать! Мишка, когда у нас будет костюм!.. Да мы потом сможем просто по очереди, сначала я… нет, сначала ты, если хочешь, потом уж я!
— Ага, ты вон какой, а я вон какой! — надулся Мишка. — Ты большой, а я маленький!..
— Но ведь ты подрастёшь скоро. Я к тому времени, наверно, закончу свои исследования, и костюм будет совсем-совсем твой…
— Всё у нас так — «к тому времени»… — вздохнул Мишка, но ножницы и клей держал в руках крепко. — Гена, а ты сможешь залезть на дно и без всякой удочки рыбачить, да? Прямо хватать рыб руками?
— Ха, хватать рыб руками! Стоит из-за такого в воду соваться! Есть дела и посерьёзней! — Генка улёгся поверх клеёнок и широко раскинул руки. — Сначала обведи карандашом, а потом… Стой, Мишка, стой! Вот я балда! Надо их в два слоя положить.
— Это какие дела посерьёзнее? — напомнил Мишка.
— Какие-какие! Такие! — Генка, исправляя свою оплошность, раскладывал второй слой клеёнок. — Тихий океан исследуют, так? Атлантический исследуют. А нашу реку Смолянку кто-нибудь исследовал, как ты думаешь?
— Не знаю…
— Вот то-то. А она, может быть, столько тайн разных скрывает! Где-нибудь у моста на глубине та-акое обнаружится!..
— У моста Колька Шаров и без водолазного костюма до дна доныривал.
— Скажешь тоже, доныривал! Прыгнул, а потом выскочил, глаза выпучив! А исследователь затаится, чтобы в жизнь подводного царства не вмешиваться, час лежит, два…
— Замёрзнет…
— А гидрокостюм на что?! Я под него и свитер надену, и брюки. А потом сделаю открытие и всплыву. Как Жак-Ив Кусто… — Немного поёрзав, чтобы клеёнки расправились, Генка снова устроился на полу.
Мишка со всех сторон обвёл брата карандашом; получилось не очень ровно, но похоже. И Генка приступил к самому главному — резке и склейке. Мишка шумно сопел у него над ухом, клей засыхал быстро — в общем, дело спорилось.
Наконец костюм был полностью готов! Получился он несколько неуклюжим и кособоким, но наверняка надёжным, а потому самым лучшим гидрокостюмом на свете!
— Вот так! — удовлетворённо заметил Генка, развесив костюм на спинке стула для полной просушки.
— Вот так! — повторил вслед за братом Мишка.
— Теперь только испытать — и к лету мы готовы!
— А как испытать? Где?
— Не торопись, пусть подсохнет как следует… А вообще, напускай воду в ванну — пока набежит, как раз будет!
Мишка испуганно посмотрел на брата — ванна показалась ему куда более страшным испытанием, чем час или два неподвижного сидения на большой глубине под мостом.
— А если мама придёт?
— А если бы Жак-Ив Кусто перед спуском под воду думал, что вот сейчас придёт его мама?!
Мишка кинулся выполнять приказ.
Генка начал одеваться. Он натянул тёплый спортивный костюм, свитер и только потом залез в гидрокостюм. Достал с полки маску для подводного плавания.
Вернулся из ванной Мишка.
— Ого!.. Ты прямо космонавт!
— Неси-ка лучше шланг от стиральной машины.
— Зачем?
— А как я дышать должен? Трубки-то у нас нет!
Мишка побежал за шлангом, а Генка, тяжело переступая резиновыми ногами, направился к ванной.
Ванна была почти полна. Генка перешагнул через край, схватил поданный Мишкой шланг, конец засунул в рот, надвинул маску на глаза и всем телом погрузился в воду.
Странное это чувство — знаешь, что вокруг вода, слышишь её, видишь, трогаешь резиновой рукой… а она не мокрая! Её словно нет! Вода вокруг — и её нет как будто…
Что-то горячее и мокрое проползло вдруг по Генкиной спине… Оно ползло куда-то вниз, к животу. И становилось всё горячее и горячее!
Генка вскочил. Он стоял в наполненной ванне, видел через маску широко раскрытые глаза брата и чувствовал, как прекрасный розовый, лучший в мире гидрокостюм клочьями слезает с него.
— Гена, а почему…
Он что, сам не видит — почему?!
— А почему ты в свитере? Я налил горячей воды, а ты в свитере!
— Горячей?! — Генка медленно снял маску. Он промок до нитки, но это не имело теперь никакого значения. — Зачем же горячей?!
— Чтобы ты не замёрз, а ты в свитере! — Мишка бросился выдёргивать пробку, брызги летели во все стороны. — Что я натворил! Ведь это всё от горячей воды, да, Гена?!
— Осторожней, Мишка… Если бы Жак-Ив Кусто так брызгался из-за неудач, на Земле давно уже появился бы лишний океан! — невесело пошутил Генка.
— Это всё я! И мы теперь никогда не узнаем, что там, под мостом!
— Узнаем! — решительно перебил брата Генка. — Склеим гидрокостюм заново! Только как следует теперь…
Юрка даже не видел летящего мяча, просто вдруг что-то несильно ударило его в коленку. Он споткнулся; падая, успел заметить, как напружинившийся в паучьей вратарской позе Шпуня неуверенно шагнул вправо, на мгновение замер…
И тут же зазвенел, уносясь высоко-высоко в прозрачное, чистое небо, срывающийся от напряжения предыдущих секунд ликующий, счастливый Славкин крик:
— Го-ол! Го-ол! Гол с подачи Вячеслава Умрихина забил Юрий Воронов!
— Гол, что ли? — с каким-то глуповатым выражением на лице спросил защитник Валерка.
Именно он «закрывал» Юрку, чтобы Славик не мог пропихнуть тому мяч.
Юрка не успел ответить.
— Штанга! Не было гола! Штанга! — вратарь Шпуня вдруг разом вышел из столбняка. — Штанга была, Дохлый!
— Го-ол! — ликовал Славик. Он даже несколько раз высоко подпрыгнул, резко ударяя кулаком по воздуху: хорошо, что облака не летают слишком низко, — подвернись какое, Славик запросто бы его нокаутировал.
А на «Дохлого» он никогда не обижался. Между прочим, «Дохлый» звучит намного мужественнее, чем «Умрихин».
— Штанга, тебе говорят! — Шпуня бросился к Славику. — Я даже метаться не стал, сразу увидел — мимо!
«Метаться» означало высшую степень вратарского мастерства, в далёком прошлом её достиг только великий Лев Яшин. В наше время по-настоящему «метаться» не мог никто, кроме фантастического голкипера какой-то африканской сборной, чьё имя во дворе произносили то так, то этак, да ещё Шпуня.
— Гол! — Славик нежно похлопал Шпуню по плечу. — Тут уж мечись не мечись — гол…
Валерка уныло поплёлся за мячом, но Шпуня всё не унимался. Круглые желтоватые его глаза постепенно становились совсем бешеными, как у противного кота Мефодия из второй квартиры. Мефодий этот целыми днями торчал у окошка и, как рассказывал Витька Малышев, от злости жевал занавески. Витьке все верили, хотя занавесок в том окне никто никогда не видел.
— Штанга! — Шпуня резким движением сбросил с плеча руку Славика; рот его перекосился и губы немного дрожали. — В морду захотел, да?
Вот в этот самый момент Юрка повернулся, чтобы встать и вмешаться… И сразу увидел Агапсика.
Доходяга Агапсик смешно подпрыгивал за спиной у Славика, размахивал руками и, видимо, что-то пытался сказать, но из-за криков Шпуни и Дохлого его совсем не было слышно.
— Тише вы! — гаркнул Юрка. — Судью послушайте! Судью!
Агапсик, Серёжа Агапов, был лучшим Юркиным другом. Футбольным судьёй стал он совершенно случайно. Вообще говоря, вряд ли кто в шестом классе всерьёз мечтает о карьере арбитра; вот нападающий или вратарь, на худой конец защитник — это другое дело! Но толку от Агапсика не было ни в защите, ни в нападении. Он, разбиравшийся в футболе лучше всех в классе, выходя на поле, начинал суетиться, попадая под ноги своим в самые ответственные моменты. Три или четыре раза удалось ему поразить ворота, но каждый раз это были ворота его собственной команды.
Сначала нашли, казалось бы, простой и верный выход: Агапсика не допускали к делению на команды, а просто присоединяли к более мощной с целью её ослабления. Но метод этот не оправдал себя — любую команду Агапсик ослаблял настолько, что хоть вообще на поле не выходи. Тогда решили: меньше неприятностей доставит судья — конечно, при условии, что его не видно и не слышно. Агапсик как раз и был таким человеком.
— Судью?! — закричал Шпуня. — Это, что ли, судья?! Да это лучший его друг, его вот, который с такого расстояния по воротам промазал!
— Шпуня ткнул пальцем в Юрку. — Что такой судья насудить может! А я всё видел, я в воротах стоял! В штангу он залепил!
Ни в какую штангу Юрка залепить не мог, потому что ни одной штанги у ворот не было: было замечательное поле, а ворота не успели ещё вкопать, и штанги приходилось определять на глазок.
Шпуня вдруг оставил в покое Славика и двинулся на Агапсика:
— А ты, судья, в морду не хочешь?
Они стояли друг против друга: худой нескладный Агапсик, единственный на поле одетый в синий тренировочный костюм — должен же судья чем-то отличаться от игроков, и высокий гибкий Шпуня, на вид тоже не слишком сильный (многие на опыте узнали мощь его кулаков).
— Что ты мог видеть, ты вон где был, на середине поля!
Агапсик посмотрел Шпуне прямо в глаза. Юрка и представить себе не мог, что во взгляде его робкого друга может быть столько твёрдости:
— Гола не было… — тихо сказал Агапсик, но все его услышали. — Штанга…
— Ага! — заорал Шпуня. — Слышали?! С судьёй не спорят!
Он выхватил у Валерки мяч и начал устанавливать его на углу вратарской площадки.
— Что, Агап, Шпуни испугался, да? — без злости спросил Славик-нападающий и неторопливо побежал к центру поля.
Юрка поплёлся было за Дохлым, но услышал потерянный голос Агапсика:
— Юр! Не было гола, штанга. Сантиметров пять бы вправо, и гол… А так… Я никого не испугался. Честное слово!
— Ясно, не было, я-то тебе верю, — неожиданно беззаботно отозвался Юрка. — Да и что это за гол — никто не понял ничего, просто мячик ткнулся в коленку… Так, случайность!
Голавль тот был, наверное, метра полтора в длину, не меньше. Хотя я прекрасно знаю, что таких больших голавлей не бывает в природе: самые достойные представители этой рыбной братии — ну, чуть длиннее обычной мужской ладони, моей, например. И если тот голавль оказался всё-таки полутораметровым, то это, как говорится, его личное голавлёво дело.
Может быть, он жив и до сих пор. Да что там, я в этом уверен! Двадцать лет назад занимал он удобный омут невдалеке от того места, где река Нязя впадает в Уфу, сразу за шатким деревянным мостиком. А за просто так менять место жительства, поверьте, совсем не в привычках пожилых голавлей!
Голавль этот — не просто голавль, у него есть имя. Я этого имени никогда не слышал, но твёрдо знаю, что оно есть.
Однажды имя голавля мне приснилось, но потом я проснулся и подумал: ну что с того, что я буду знать, как его звать? Или, скажем, он — как звать меня? Хотя он-то моё имя наверняка знает. Мушуня ведь тогда носился по берегу и кричал: «Серёжа! Ну Серёжа!»
И пока я вот так размышлял, имя гигантского голавля забылось.
И потом, наверное, он на меня тогда обиделся. И на Мушуню тоже. А после просто забыл: сколько нас таких было…
Впервые в жизни мы с Мушуней путешествовали самостоятельно. Брат мой на два года младше меня, и ему, конечно, было намного проще: ведь, если разобраться, самостоятельно-то путешествовал один я, а он ехал под моим присмотром! Мама только посадила нас на станции Дружинино в электричку, строго-настрого запретила даже с места вставать до самого Нязепетровска, где нас должна встретить бабушка, а всё остальное мы сделали сами.
Кстати, «остальное» в путешествии и есть самое интересное: мы с Мушуней смотрели в окно на неведомые края, благополучно пересекли границу двух областей и первыми обнаружили бабушку, которая нервно расхаживала по дощатому перрону в Нязе, боясь пропустить единственную электричку.
— Ого! — сказала бабушка, как только мы спрыгнули к ней с подножки. — Я жду своих внуков, двух малявок, а тут два взрослых мужчины!
Нам с Мушуней в то время было на двоих восемнадцать лет, возраст вполне взрослый, поэтому к бабушкиному «ого» я отнёсся с доверием.
— Да, — по-взрослому ответил я за нас обоих, — время летит!
— И вообще, бабуля, мы не погостить приехали, а на рыбалку! — гордо сообщил Мушуня, а потом тихонечко добавил: — На целых два месяца…
— Вот и замечательно! — бодро сказала бабушка. — На рыбалку? Отправляйтесь хоть прямо сейчас! Но лучше… с дядей Робертом, он такие места знает!..
Надо сказать, что ещё до приезда в Нязепетровск мы с братом стали настоящими и очень опытными рыбаками.
Мушуня прочитал в газете о совершенно невероятном способе хранения червей для рыбалки. Надо холщовый мешочек набить до отказа влажным мхом, и готово — сажай червяков и проживут они в этом мешочке… хоть сто лет, розовые и аппетитные, всем червякам червяки! Брат мой ещё ранней весной сшил такой мешок, набил мхом и таскал с собой повсюду, даже в школу с ним ходил. А я на своём счету имел пойманную рыбу. Ельца!
Перед нашим отъездом в Нязю мама разрешила нам с Мушуней порыбачить на водоёме. Рыбаков собралось видимо-невидимо, человек шесть. В том числе и мы с Мушуней. Сидели часа два; потом брату надоело, он засобирался домой; я вытащил удочку… а на крючке болталась рыбка! Елец!
И больше в тот день вообще никто ничего не поймал! А потом мы уехали…
Дядя Роберт ни о холщовых мешочках, ни о ельцах не имел ни малейшего представления. Червяки у него совершенно ненаучно жили в ржавых консервных банках. А ельцов в реке Нязе не водилось. Видимо, только поэтому дядя Роберт предпочитал им самых обыкновенных щук.
— Рыбачить у нас — дело нехитрое, — объяснил дядя Роберт, налаживая нам удочки. — Не скажите только кому-нибудь «поплавок» — засмеют! Тут все говорят «наплав». А в остальном что — закидывай да тягай, вот и всё…
И ушёл на работу.
Такого поворота наша бабушка не ожидала, но пока она размышляла, как быть дальше — может, самой натянуть болотные сапоги да отправиться с нами? — мы с Мушуней уже мчались с удочками вниз по склону, туда, где впадает Нязя в Уфу, где раскачивается над водой ненадёжный деревянный мостик…
У местных рыбаков, кроме привычки называть поплавок «наплавом», были и другие странные обычаи, но дядя Роберт о них почему-то ничего не сказал. Может быть, потому, что для него они странными не были.
Возле самого мостика нам с братом встретился здоровый парнища лет двенадцати-тринадцати. В левой руке он держал ведёрко чуть поменьше тех, с какими ходят за водой. Он ступал тяжело и неторопливо; увидев нас, оглянулся на реку и как-то неодобрительно хмыкнул — то ли рекой был недоволен, то ли рыбалкой.
— Ну что, клюёт? — крикнул нетерпеливый Мушуня.
— М-эк! — хмуро отозвался парень и для убедительности тряхнул головой. — М-эк!
Трясти головой было совершенно не обязательно, и так понятно: проторчал, бедняга, на речке с самого утра, а поплавочек… то есть наплав, даже ни разу не шелохнулся! Извёл, наверное, весь запас червяков, исходил весь берег, выискивая счастливое местечко…
Печальная такая участь была, конечно, не для нас с Мушуней, и мне стало жалко парня. Я представил, как тот проходит с пустым ведром через всю Нязю, и все видят, что ведёрко-то пустое, что…
Я мельком заглянул в ведро… и обмер: почти до самых краёв оно было наполнено рыбой! Сверху лежал язище в сковородку величиной!
Парень ещё раз горько вздохнул и косолапо побрёл по тропинке вверх на бугор.
— А мы-то вдвоём! — обрадовался Мушуня.
— И ведра у нас нет… Куда рыбу девать станем?! Может, я сбегаю?.. А ты пока лови, складывай на землю и сеном прикрывай! Сена тут много!
Сена в самом деле было много: аккуратные стожки теснились по заливному лугу, но Мушуня на всякий случай окинул их взглядом — хватит ли сена для нашей рыбы?
— Нет! — твёрдо ответил я. — Давай сначала вместе половим!
Брат посмотрел на меня с благодарностью: кому ж, в самом деле, захочется бежать за ведром, когда тут такое сейчас начнётся!
Река Нязя была безлюдна, нетороплива и ленива; невдалеке грохотала, выкатываясь из-за горы, Уфа. Мне вдруг показалось, что только что ушедший хмурый парень оставил реку нам с Мушуней, только нам двоим.
— А рыбу нам всей улицей не съесть, если по столько ловить будем! — не унимался Мушуня.
— Придётся сушить! Представляешь, поедем домой, а у нас несколько мешков сушёной рыбы!
Я представил. Получалось действительно здорово. Вот мы забираемся по высоким ступенькам в вагон электрички, а с перрона нам начинают быстро-быстро — стоянка всего пять минут — передавать тяжеленные мешки! Один, другой, третий!.. Вагон постепенно заполняется великолепнейшим в мире запахом — запахом сушёной рыбы; остальные пассажиры с завистью смотрят на нас: эти ребята летом не теряли времени даром! А мешки всё прибывают и прибывают…
— Смотри! — Мушуня схватил меня за рукав.
— Пошли туда!
Река, оказывается, принадлежала не только нам двоим. Как это я сразу не заметил? На мостике торчал какой-то человек.
— Ты посмотри, он же таскает одну за другой! — восхитился брат.
У человека не было удочки, но я увидел, как из воды вдруг выскочила рыбка, поднялась высоко-высоко в воздух, подлетела к мостику. Через мгновение вторая рыбка сделала то же самое, за ней третья, четвёртая…
— Пескари! — дёргал меня за рукав Мушуня, теоретически подготовленный очень солидно. Может быть, это и в самом деле были пескари — на таком расстоянии разглядеть было трудно. Но я понял, как тот человек это делает: он просто забрасывает в воду длинную нитку или леску. Но у нас-то были самые настоящие удочки!
— Мы не будем ловить пескарей! — у меня перед глазами всё ещё трепыхался огромный язь в ведёрке. — Пескари — не самая лучшая рыба, а потом… потом, у нас удочек не хватит, чтобы ловить с моста, понял? Видишь, как высоко? Тут только на дурацкую нитку и можно ловить глупых пескарей!
Прошло часа четыре. За это время мы с Мушуней нашли отменное местечко, самое рыбацкое: сухое, с падающей на воду тенью деревьев — чтобы хитрая рыба не разглядела удилища, и главное — с омуточком невдалеке от берега.
Неугомонный Мушуня, едва забросив удочку и воткнув конец удилища в песчаный бережок, крикнул мне:
— Ты смотри, если что!
И почти тут же вернулся с охапкой свежего сена:
— Ну что?
За прошедшие несколько мгновений ничего не произошло, я только-только успел настроить свою удочку. Удивительно другое: ничего не произошло и через час, и через два, и через четыре…
— Ы-ых! — наконец горько вздохнул Мушуня. — Говорил же, на Уфу идти надо было. И вообще, на червяка теперь уже никто не ловит! Уже лет сто никто не ловит…
Золотые слова! Конечно! Ну как можно поймать рыбу на червяка, на которого уже сто лет никто не ловит. У дяди Роберта потому и расплодились червячищи в таких невообразимых количествах, что он их не трогает! Сто лет не трогает, вот и размножились!
И парень тот, с большим уловом, шёл с реки Уфы! И банки с червяками у него не было! Язь вообще на червяка не клюёт! И даже «пескарятник» с моста тоже рыбачил на Уфе!
Нет, «пескарятник» рыбачил всё-таки на Нязе. Ну и что?! Так он «пескарятник» и есть!
— И дураки мы с то… — Мушуня не успел закончить самую правильную из своих мыслей.
Мой поплавок вдруг резко ушёл под воду, в лицо полетели мелкие брызги, а потом какая-то сила подбросила и швырнула меня в воду — правда, совсем недалеко от берега.
За спиной уже метался Мушуня:
— Серёжа! Ну Серёжа же! Хватай его, держи!
Коленкой я наступил на какую-то палку, которая потом оказалась удилищем; руками шарил в сразу ставшей мутной воде, понимая только, что мне надо кого-то поймать!
— Ну, держишь?! — кричал Мушуня. — Не упусти!
И вдруг кто-то цепко схватил меня сзади за штаны.
— А-а-а! — дико заорал я… но это был Мушуня.
— Упустил?.. Упустил, да? — чуть не плача повторял он.
— Кого? — наконец спросил я, поднимаясь на ноги, и сердце слегка ёкнуло в ожидании ответа.
— Голавля! — простонал Мушуня. — Гигантского голавля!
— А ты… ты его видел?
— Нет… — сдавленным шёпотом ответил брат.
— Только хвост! Во-от такой вот!
И я вдруг понял, что ведь тоже видел этот самый рыбий хвост. Ну конечно! Как раз перед тем как что-то бросило меня в воду, я увидел хвост! Хвост, который со страшной силой рассёк воду, который легко мог переломить удилище, если бы оно подвернулось!
— И ещё плавники видел! Спинные… — добавил Мушуня.
Да, я тоже видел плавники! Мощная синеватая рыбья спина с яростно поднятым плавником, почти акульим! Затем последовал удар хвостом! Ещё один! Тр-рах! Тр-рах!
— Это был голавль, я думал, ты схватил его…
И тут я отчётливо вспомнил, как руки мои сжимали круглые, шершавые от чешуи рыбьи бока. Я с трудом обхватил гигантскую рыбу, как в классической борьбе, даже, кажется, пытался провести какой-то приём!
Но голавль выскочил, вывернулся!..
Прошло уже двадцать лет. Я прекрасно знаю, что самые большие голавли — чуть больше моей ладони.
И Мушуня об этом тоже знает, и ладошка у него почти такая же, как у меня, пальцы только чуть длиннее.
Но того голавля, полутораметрового, мы с младшим братом запомнили на всю жизнь. Нет-нет да и скажет кто-нибудь:
— А помнишь?
— Конечно, помню!
И ещё Мушуня считает, что мы голавля тогда обидели. Мушуня тем, что болтал всякую ерунду, а я уж совсем — бороться полез!
Только сразу после этого, я ещё мокрый был, клевать начало — э-э-эх!..
Я знаю, что в конце улочки меня ждёт Рашид-паша.
Он сидит на лавочке возле своего дома, жмурится на солнце. Щенок-овчарёнок Пират, гордость Рашида, забрался под скамейку, словно в конуру. Рашид время от времени притопывает ногой, «нападает», а Пират грозно рычит и небольно цапает «обидчика» за пятку — храбрая вырастет псина!
Жарко. Солнце палит вовсю, и тепло скапливается в пыли немощёной дороги, медленно расползается по самым тенистым и с утра ещё прохладным местечкам. Лужи — а они на нашей улочке такой глубины, что не пересыхают даже в самую жаркую пору, — прогрелись до температуры гораздо выше супной, и в любой из них в считанные минуты можно запросто сварить десяток яиц вкрутую. Я иду не торопясь, старательно поднимаю вокруг себя пылевую завесу. Это очень надёжное средство. Во-первых, хотя и понятно, что кто-то идёт, да не очень понятно, кто именно. А во-вторых, совершенно неясно, сколько же идёт этих самых «кто».
Я иду и пылю. Пылю и понимаю, что пылить-то мне особенно и нечего. Потому что Рашид ждёт меня и знает, что приду я один. И улица наша совсем коротенькая. Даже если делать в час по одному шагу, всё равно когда-нибудь подойдёшь к сидящему на скамейке Рашиду.
А он дождётся, обязательно дождётся!..
Можно, конечно, повернуть назад, но это, в общем-то, ничего не изменит. Рашид явится ко мне домой, вот и всё. Дело в другом. Рашид поднимается со скамеечки — значит, увидел меня.
Пират тоже выбрался из своего убежища, потянулся и сладко-сладко зевнул — ну не лаять же на меня, мы с Пиратом друзья!
— Принёс? — Рашид смотрит на меня спокойно, как будто ничего особенного не происходит.
— Нет, — говорю я.
— Почему?
— Я его сдал… То есть отец сдал… В музей! Нет, в милицию!.. Мама выбросила в мусорку, вот и всё!
Рашид улыбается широко и белозубо, протягивает твёрдую смуглую ладонь:
— Ладно, давай!
И я не понимаю даже, протягивает он мне руку для пожатия или чтобы забрать то, что я должен был принести.
Он не знает, что мне уже тридцать, да и не может знать. Для него я — мальчишка лет девяти-десяти, сам же он — сильный взрослый человек.
— Ну, давай!
Когда мы переехали в этот город, я был совсем ребёнком. Поэтому дом, который мой дед дёшево купил у какого-то татарина, казался мне родным. Дед же — видимо, просто потому, что скучал по старой жизни и вообще не шибко рвался к переменам — обстоятельства вынудили, — кряхтел, задевая широкими плечами косяки:
— Не по уму, эх, не по уму сделано!
Особенно раздражала его крохотная нежилая избушка, полученная просто в придачу.
Избушка не избушка — раньше в ней жили; она даже когда-то выходила окнами на улицу, но потом хозяин срубил новый дом и избушку раскатали, а затем снова собрали на огороде — мало ли для чего может понадобиться, а на дрова жалко. Отец мой хотел сначала приспособить её под баню — заделать окошки, проконопатить хорошенько да каменку соорудить, но ничего из этого не вышло — нежилое и есть нежилое: к нашему приезду в избушке основательно похозяйничал грибок, и все затеи пришлось оставить.
Дед покосился на избушку, покосился, а потом позвал соседа (отец мой целыми днями пропадал на работе) да вдвоём и учинили они расправу. Не стоило бы об этом и рассказывать, если бы не находка.
Стали дед с соседом брёвна пополам распиливать, чтобы проще их было потом со двора свезти, и наткнулись на тайничок: в брёвнышке самого верхнего венца выдолблен был, да так хитро, так ловко фанеркой закрыт, что не начали бы пилить — и вовек бы не догадаться.
Тайничок не пустым оказался — вывалилась из него какая-то железяка, тяжело плюхнулась на опилки.
— Гляди-ка! — ахнул сосед. — От Ильдуса, прежнего хозяина, подарочек!
А я рядом крутился — не каждый же день избушки ломают!
— Дела-а… — дед присел перед железякой на корточки, однако в руки не взял. Я тоже просунулся поближе, но ничего особенного не увидел — бесформенная какая-то штуковина.
— Револьвер! — заговорщически зашептал сосед. — Ну Ильдус, ну Ильдус!
— А при чём тут Ильдус? — без особого беспокойства возразил дед. — Железу этому, поди, сколько годочков!..
— Избушечку-то перебирали да перетаскивали на новое место! — не унимался сосед.
— Так и мы с тобой, не начни пилить, тоже ничего бы не нашли!
На опилках и в самом деле лежал револьвер. Самый настоящий, правда, состоявший, казалось, из одной сухой ржавчины. Я хотел протянуть руку, но мой добрый дед вдруг рявкнул:
— Не лезь!
— И то!.. — поддержал сосед. — В милицию надо…
Милиция не замедлила явиться. Весть о найденном оружии каким-то, до сих пор непонятным мне, образом в считанные минуты облетела всю улицу. Через дом от нас жил участковый и в тот день как раз копал огород.
Милиционер негромко постучал в ворота и, не дожидаясь ответа, прошёл во двор. Был он в старой вылинявшей форменной гимнастёрке, без фуражки и в галошах на босу ногу — вроде и официальное лицо, и сосед одновременно.
— М-да… Угрозы не представляет!
— Ясное дело, — согласился с участковым дед.
— В земле долго пролежал… Барабан-то — не повернуть даже, только в металлолом… — провёл моментальную экспертизу участковый.
— Ха, в земле! — усомнился чей-то голос, и я вдруг с удивлением обнаружил, что наш небольшой дворик постепенно заполняется соседями.
— В тайнике!
— А какой он системы? — не выдержал наконец и я.
— Э-э… Семизарядный… — опытным взглядом определил эксперт, хотя барабан не крутился. — А чёрт его знает, какой системы, старьё допотопное!..
Больше всех переживала моя мама, которая к тому времени вернулась с работы; но сосед-участковый быстро её успокоил:
— Протокола, пожалуй, составлять не будем…
— Правильно, — согласился дед.
— Патронов не было? — на всякий случай поинтересовался служитель порядка.
Так семизарядный револьвер неизвестной системы стал моим.
А ещё через пятнадцать минут — нашим, общим. Потому что примчался Рашид-паша.
Его меньше всего интересовало, чьим это грозное оружие было раньше. И кто сделал тайничок, и знал ли о тайничке Ильдус, прежний хозяин дома, — всё это для Рашида было такими пустяками, что и говорить не стоит.
— Ого! — сказал он. — Это — вещь! И хорошо, что ты не жмот!
Если Рашиду-паше нужен был нестреляющий револьвер, значит — и в этом был уверен любой парень с нашей улочки — значит, для дела, для нашего общего дела. Потому что все дела у нас были общие. И Рашид-паша, взрослый человек шестнадцати лет, понимал, наверное, лучше других, что двенадцать маленьких, но верных кулачков лучше, чем пара, пусть даже самых увесистых. А шесть человек — это отряд. И «наша улица» звучит гораздо внушительнее, чем, скажем, «мой дом»…
— …Держи! — просто сказал я, и мне было ни капельки… ну, почти ни капельки не жалко этой ржавой железяки, которая ни на что уже не годилась… но я-то придумал бы, что с ней делать!
— Завтра с утра пойдём на полигон! Не проспи! — Рашид уважительно подбросил револьвер на ладони. — Тяжелюка какая!
— На полигон? — переспросил я, потому что никаких полигонов километров на двадцать вокруг не было.
— Ага, — подтвердил Рашид. — Если только я успею…
Наверное, он вообще не спал в ту ночь. Работал. И работа была не из простых. Потому что утром я не поверил своим глазам.
Похоже, Рашид извёл весь свой домашний запас «шкурок», запас, про который его отец, слесарь по металлу, говорил: «И для внуков моих хватить должно!» Побороть ржавчину до конца, конечно, не удалось — уж слишком глубоко проела она металл, но Рашид усердно тёр и тёр, а когда протёр почти до дыр, промазал всё подсолнечным маслом, и — о чудо! — уже не бесформенную ржавую железяку, а грозное боевое оружие передавали мы из рук в руки! И хотя барабан по-прежнему не поворачивался, а ствол, который, как объяснил Рашид, должен был «переламываться», составлял теперь единое целое со всем остальным, мы, все шестеро, ни на секунду не усомнились: такое оружие не подведёт!
И мы отправились на полигон. Это оказалось недалеко: сразу за огородами.
Тяжёлый револьвер оттягивал руку вниз, но мы упорно учились стрелять… Наверное, правильнее было бы сказать «учились прицеливаться», но всё-таки — мы учились стрелять! Навскидку и по звуку, из положений лёжа и стоя, из-за спины и с локтя… Наверное, если собрать вместе уставы всех армий мира, там не будет и половины тех упражнений, которые к концу лета выполняли мы с лихостью необыкновенной, поражаясь собственной меткости.
Не хочу сказать, что всё лето наша компания была занята только револьвером. Нет, мы делали всё, что обычно делают летом: ходили в лес по грибы, помогали на покосе, купались. Да мало ли летом занятий! Только револьвер придавал всем этим обыкновенным делам какую-то особую значимость.
А потом случилось ЭТО.
Я знаю в подробностях, как всё произошло, хотя сам ничего не видел. Вся наша улица узнала потом эти важные подробности.
… В городке появился опасный преступник. Он приехал, скрываясь от преследования, думал отсидеться. Затаился. Бывает такое, что и преступник приезжает куда-нибудь просто пожить, не совершая никаких преступлений. Бандит считал, что он замёл следы и опасаться больше нечего. Но у него кончались деньги. И тогда он решил рискнуть. Рискнуть, как ему казалось, «по мелочи».
Поздним вечером, почти ночью, он остановил на пустынной улочке, недалеко от нашей, какую-то женщину, показал нож и потребовал отдать все деньги и золотое обручальное кольцо… А женщина то ли перепугалась сильно, то ли, наоборот, с детства такой смелой была, — только вместо того чтобы тихонечко отдать всё, что при ней было, пронзительно закричала. И преступник кинулся бежать — ему-то совсем невыгодно было из-за пустяков шум устраивать. Перемахнул через низкий забор, шмыгнул в тёмный переулок, только светлый пятачок от фонаря пересечь осталось — и тут…
— Руки вверх! — раздался звонкий голос, и в свете фонаря тускло блеснул ствол револьвера.
— Руки вверх! Ни с места!
Рашид был дома, даже, кажется, собирался укладываться спать, когда услышал крик. Женщина кричала так, что сразу стало понятно: случилось что-то страшное. И Рашид, мальчишка со смешным и грозным янычарским прозвищем «паша», не раздумывая бросился туда, где нужна была помощь.
Он заметил тень преступника и кинулся наперерез, под фонарь.
— Руки вверх! Ни с места!
В свете фонаря не видно остатков ржавчины, чёрный ствол смотрит страшно, твёрдая рука не дрогнет. Грабитель словно споткнулся, дышит тяжело и отрывисто.
— Ладно, гад! Твоя взяла…
Но рук не поднял.
— Вперёд! — скомандовал Рашид.
Преступник, будто выполняя команду, сделал шаг, незаметно сунул руку в карман… и вдруг глухо бухнул выстрел…
Рашид упал.
Убийца не успел убежать, потому что сразу за выстрелом появились люди, много людей; кто-то выбил у бандита пистолет, кто-то повалил его наземь…
Я закрываю глаза и вижу, как Рашид встаёт со скамеечки, сильный и ладный, протягивает ко мне руку смуглой плоской ладошкой кверху:
— Ну, давай!
— Держи! — отвечаю я, потому что понимаю: этот парень младше меня уже на четырнадцать лет. — Только в револьвере… пусть там будет один патрончик, единственный, ладно, Рашид?.. Стреляй первым, прошу тебя, у него боевой пистолет в кармане, ты понимаешь?..
Янка собака городская, в деревню даже на выходные никогда не ездила. А тут нам предстояло всё лето провести в тайге, на пасеке.
— Ну ладно, — советовался я со своей псиной, — мне хорошо, на сеновале спать буду, а ты где?
И решил сколотить Янке конуру. Долго возился с этим делом, но конура вышла на славу.
Подошло время ехать. Уложил я в конуру чистый коврик, упаковал вещи и продукты, укутал брезентом и перетянул ремнями. Получилось что-то вроде огромного рюкзака, только квадратного.
И ничего, благополучно добрались до места.
Янка в лесу словно ошалела от свежего воздуха, от множества новых незнакомых запахов. Я отпустил её с поводка, и она то и дело с бешеными глазами выскакивала вдруг из кустов или высокой травы, тявкала и тут же уносилась в неизвестном направлении. Я смеялся и свистел ей вслед.
Но радовался я недолго. В первый же вечер Янка пропала. Сначала я не очень беспокоился: собака ведь, обязательно вернётся. Потом заволновался всерьёз, пошёл искать, громко звал:
— Янка! Яна! Ко мне!
Янка не пришла, даже не гавкнула в ответ. Ночь я провёл без сна, корил себя: сам виноват, погубил собаку. Конура без дела стояла под сеновалом, я оттуда только вещи и продукты вытащил.
А рано утром примчался сосед. Вид у него был странный. Едва я слез с сеновала, он схватил меня за рукав и потащил куда-то:
— Пошли, пошли! Такое покажу!
Я пошёл без охоты, мысли мои были заняты пропавшей собакой.
Сосед зачем-то привёл меня в хлев, подтолкнул и, едва сдерживая смех, сказал:
— Смотри! С вечера один был, теперь два!
Я пригляделся. В хлевушке, тесно прижавшись боками, спали два поросёнка.
Только один был весь покрыт… густой шерстью!
— Янка! — закричал я. — Янка! Как ты сюда попала?
Янка проснулась и теперь радостно прыгала вокруг меня.
Поросёнок тоже проснулся и, недовольно взвизгивая, забурчал.
— А вот так и попала, — сосед показал на узкую нору под стеной хлева. — Подкоп сделала! Ночи-то ещё холодные, а вдвоём тепло!
Я вспомнил свои тревоги и нашу конуру. Вот вам и городская собака!
На нашей пасеке, кроме ульев, был ещё небольшой огородик. И одного мне никак не удавалось объяснить Янке: нельзя разгуливать по грядкам. И уж тем более бегать! Для этого есть межи. Янка меня внимательно слушала, но всё равно продолжала передвигаться по участку напрямик, как короче.
Однажды мой брат, пасечник, решил взять в одном из ульев мёду.
— Пчёлы будут сердитые, — предупредил он. — Не надо размахивать руками, маячить здесь без дела… Лучше шли бы вы с Янкой куда-нибудь на речку, ладно?
Я так и собирался сделать, да что-то меня задержало. Когда уже с удочками вышел на тропинку к реке, вдруг словно пуля прожужжала в воздухе и ударила меня в щеку. Я едва не свалился, такой сильный был удар, и закричал:
— Янка! Янка! Ложись! Пчёлы!
Собака, увидев меня с удочками, тоже решила прогуляться. Мой крик застал её на грядке с луком. Воздух над пасекой уже напряжённо гудел, и гул нарастал с каждой секундой.
— Янка! — снова крикнул я, опускаясь на четвереньки. — Ложись!
Но Янка, наоборот, замерла как вкопанная, высоко вытянула шею и принялась разглядывать, что это я там, лёжа на траве, делаю. Тут, видимо, какая-то рассерженная пчела пронеслась над самым Янкиным ухом. Может быть, даже слегка зацепила, но не ужалила. Янка взвизгнула и отскочила в сторону. А потом заметалась: пчёлы звенели то справа, то слева. Наверное, от укусов Янку спасла только зелёная грядка: пчёлы не очень любят луковый запах.
— Ложись, Янка, ложись! — кричал я, медленно, на четвереньках передвигаясь к реке; да ещё удочки мешали. — Янка, ложись!
Наконец Янка поняла: прыгнула в межу, как солдат в окоп, залегла там и даже, кажется, голову передними лапами накрыла.
— Яна, за мной! — скомандовал я. Щека моя страшно горела от пчелиных укусов.
Янка осторожно, по-солдатски выглянула из своего окопчика и ползком стала продвигаться в сторону реки. Только хвост торчал над грядкой. Но ни одна пчела на этот хвост не спикировала.
Так мы и спаслись.
Но интересно другое. После того случая Янка даже ненароком не наступила ни на одну грядку — чинно ходила по межам, пусть так и получалось дальше. И, кажется, в любой момент готова была выполнить команду:
— Янка, пчёлы! Ложись!
Отправились мы с Янкой за хлебом. Через день на станции останавливался дизель с продуктовым вагончиком.
Станция — это старый рубленый дом, пустой, но с печкой и запасом дров на зиму. Лес почти вплотную и с той, и с другой стороны узкоколейки.
Собрались женщины, тоже за хлебом; сидят на завалинке, разговаривают. Мы с Янкой в сторонке пристроились: я на скамейке, она — рядом.
Сидим, ждём… А тут вдруг из-за станционной избушки как ни в чём не бывало огромный медведь выходит!
Женщины такой визг подняли — наверное, в соседней деревеньке слышно было!
У меня сердце в пятки ушло. Янка же, тихо взвизгнув, юркнула под скамейку.
То лето было очень сухим, жарким. Лесные пожары гнали зверей из родных мест, много мы тогда всякой живности повидали.
И вот — медведь!
Да ему было не до нас, на визг и крики он не обратил никакого внимания. Неторопливо прошёл в трёх шагах от завалинки, перепрыгнул рельсы…
Так бы и ушёл медведь, да Янка как-никак собака! Увидев удаляющийся медвежий зад, она выскочила из-под скамейки, шерсть дыбом, и залилась пронзительным, визгливым лаем. Подпрыгивала, царапала передними лапами землю и едва не бросилась зверю вдогонку!
Спустя день-другой, когда переполох улёгся, женщины, смеясь, вспоминали:
— Ну Янка! Ну показала медведю! Догнала бы — растерзала! Точно!
Сговорились мы с соседом пойти в лес за грибами. И Янку с собой взяли.
По дороге сосед будто бы в шутку и говорит: — Натаскать нужно собаку на грибы, чтобы не просто так, без дела по лесу гуляла! Как у охотников: увидал пёс птицу — голос подал! И твоя бы: гриб нашла — тявкнула!
В лесу мы разошлись, перекликаемся. А я между делом, но словно бы всерьёз, как гриб найду, Янке показываю:
— Вот, Янка, запоминай: белый! А вот это подосиновик, его ещё у нас красноголовиком называют! Ну, ищи, Яна! Голос!
Янка грибы обнюхивает, меня слушает, но молчит. Сначала я думал, она так и не поняла, чего я от неё хочу А потом вдруг нырнула моя собака в кусты — и через минуту такой отчаянный лай раздался!
— Яна! Янка! — позвал я её. — Янка, ко мне!
Собака ещё пуще разлаялась, в залив!
Пришлось идти на голос.
Выхожу на полянку… Батюшки! Одни белые — ровненькие, аккуратные, на подбор! Штук тридцать, а то и сорок, не меньше! Одним словом, полная корзина! Янка как вкопанная стоит: шерсть дыбом, лапы напружинила, мордочку кверху — и заливается, заливается! Рядом с корзинкой сосед наш на траве развалился, улыбка до ушей:
— Сколько грибов нашла! Так дело пойдёт, Янка твоя ещё и суп варить научится!
Рыбалка в тот день не удалась. Я менял наживку, плевал на червяков, забрасывал снасть на быстрину, потом в омуточки — и хоть бы самого тощего пескаря вытащил!
Вдруг на берегу появилась Янка. Уселась неподалёку и стала внимательно наблюдать за мной.
— Смотри не смотри, — пожаловался я собаке, — всё равно не клюёт! Рыбы-то нет!
Янка вильнула хвостом и убежала куда-то. А через пять минут вернулась, держа в зубах… крупную копчёную скумбрию!
Подошла ко мне и, усердно виляя хвостом, положила рыбину на песок.
Я хотел рассердиться: что за дела — стащила провиант, который мы сами же и привезли из города! Но не удержался: громко, от души захохотал.
И начал быстренько сматывать удочки.
На полянке, иногда что-то поклёвывая в траве, разгуливали две галки.
Янка заметила их и решила поохотиться. Вышла на край поляны и давай притворяться, будто до галок ей дела нет: ну, скажем, захотелось приезжей собаке цветы понюхать, вот и всё.
Галки на Янку ноль внимания и Янка осторожно стала подбираться к ним поближе — почти ползком, на брюхе. А голову при этом нарочно в сторону отвернула: мол, ползу и ползу, куда ползу — кому какое дело.
Галки собаку заметили, но улетать не спешили. И вот Янка нацелилась, приготовилась к прыжку!.. Птицы вдруг брызнули вверх из-под самого носа. Янка прыгнула, да поздно!
Но далеко галки не улетели. Они вновь опустились на полянку за спиной у Яны. Собака моя после неудавшегося броска присела отдохнуть, даже беспечно задней лапой ухо почесала. Потом лениво зевнула и отправилась домой. Мимо галок, конечно.
На этот раз коварные птицы подпустили Янку совсем близко. Дождались нового прыжка, легко увернулись и отлетели теперь уж совсем на каких-нибудь полшага!
Янка на огромной скорости проскочила пятачок, где только что сидели нагловатые птицы, сделала круг и, не сбавляя хода, понеслась на галок. Те вновь разлетелись в разные стороны.
Но Янка, видно, успела выделить одну, угадала направление её полёта и, высоко подпрыгнув, уже на лету цапнула зубами самый кончик хвоста.
Галка дико заверещала, рванулась в сторону. Сделав в воздухе невероятный цирковой кульбит, Янка шлёпнулась в траву. И тут же вскочила, вертя головой и громко чихая. Галки с криками улетали прочь.
Янка продолжала чихать и даже закашлялась: пасть её была набита галочьими перьями и пухом.
Она и ко мне подошла, продолжая недовольно фыркать и вертеть головой. В глазах обида и недоумение: что это за игра такая, от которой потом долго чихать приходится?!
Больше на галок Янка никогда не охотилась.
Янка грелась на солнышке, зажмурив глаза и вытянув лапы. Вдруг сверху прямо ей на нос упала крупная, тяжёлая капля.
Янка от неожиданности вскочила, затрясла ушами, замотала головой.
Я поднял голову: небо чистое, ни тучки. Но летом подобное часто случается, дождь может пролиться ниоткуда.
На всякий случай я перешёл под навес. На полянку уже упала вторая капля, третья… Янка задрала мордочку и недовольно гавкнула: что это, мол, за шутки, кто это там брызгается?!
Словно в ответ на Янкины «тяф-тяф», хлынул ливень. Да такой, что в двадцати шагах перед собой я уже ничего различить не мог.
Янка носилась и прыгала по полянке. Сначала просто пыталась ухватить и даже укусить дождевые капли. А потом, заливаясь счастливым лаем, грудью разбивала потоки воды, неслась куда глаза глядят, визжала, кувыркалась!..
Ливень прекратился так же внезапно, как и начался. Янка даже не сразу поняла, что произошло: остановилась посреди поляны и озиралась по сторонам.
— Всё, Яна, больше не будет, — сказал я, выбираясь из-под навеса.
И тогда Янка бросилась ко мне и, мокрющая с головы до ног, встряхнулась. Я только успел зажмуриться — и уже стал таким же мокрым, как моя собака, даром что переждал дождь под навесом.
Но я на Янку ничуть не рассердился: ведь это она радостью своей со мной поделилась.
И почти всё лето у нас ещё впереди!
От влажных булыжников вдоль тропинки пахло весной. Весной пахло от кустов с набухшими почками и мутных луж.
А на берёзе уже появились первые листья.
Я притянул к себе ветку и уткнулся в неё лицом. Тёплый крошечный зелёный лист пахнул летом.
Дочь засмеялась и вытащила из кармана пальто яблоко, протянула его мне.
От яблока пахло прошлогодней осенью.
Месяц назад Лёшка вернулся из «Артека».
Он привёз множество значков, забавные поделки, а кроме всего прочего — коробку с морским песком и круглыми обкатанными камешками, солёную морскую воду во фляжке и совсем немного… южного неба.
Лёшкин друг Витька долго и уважительно перебирал всё это богатство, а южное небо отставил в сторону без всякого интереса.
— Банку-то пустую зачем привёз?
— Это небо! — объяснил Лёшка. — Южное небо!
— Чего?! — ушам своим не поверил Витька.
— Южное небо, — повторил Лёшка. — А вот это песок и галька… Вот здесь вода… А это небо…
Витька хохотал до слёз. Потом вдруг замолчал и с жалостью посмотрел на друга.
— Ты там ничем не болел?
— Ничем! — Лёшка обиженно отвернулся к окну.
— Да нет, я же ничего такого!.. — Витька понял, что перегнул. — Лёха, я вот о чём… Ну, воды ты зачерпнул в море… Гальки насобирал… А с небом-то как?!
— Да мы в поход ходили, — начал объяснять Лёшка. — На гору Роман-Кош… Там, на вершине, уже небо! Облака — между деревьями ползают, за кусты цепляются…
— Вот так идёшь, а на ветках облако висит? Как простыня?
— Ну да, точно, — подтвердил Лёшка. — Так мы там, на вершине, обед варили. И зелёный горошек ели из банок… Я и догадался — банку помыл, просушил… А потом набрал немножко неба и завинтил крышкой!
— Просто воздуха, значит, набрал и завинтил? — снова рассмеялся Витька. Он взвесил на ладони банку. — Хорошо хоть этикетку отмыть догадался! А то было бы южное небо марки «Зелёный горошек»! Давай откроем?
— Нет! — Лёшка проворно подскочил к другу и вырвал заветную банку.
— Ты чего?! — изумился Витька. — Или в самом деле думаешь, там что-то особенное? Такой же воздух, как у тебя в комнате! Небо… ведь небо — это…
Витька задумался, пытаясь точнее определить, что такое небо.
— Небо — это тьфу! — наконец выпалил он.
Но Лёшка словно его и не слышал, рассказывал:
— Ночью я ставлю эту банку на подоконник. Если долго на неё смотреть, можно увидеть звёзды…
— Ну да, конечно, — согласился Витька. — Звёзды! На небе появляются звёзды и в банке твоей отражаются!
— И небо там совсем другое, в банке… — так же тихо, не глядя на Витьку, продолжал Лёшка. — Оно тёмное, почти чёрное, не такое, как наше… И звёзды другие, южные — крупные, яркие.
— Ерунда всё это… — неуверенно отозвался Витька, не отводя глаз от таинственной банки.
Лёшка молчал.
— Слушай, а если я к тебе ещё сегодня забегу? Вечерком, попозднее? — вдруг попросил Витька.
— Забегай, — улыбнулся Лёшка.
Он понял: его друг своими глазами хочет увидеть ночью южное небо. И в чёрном небе яркие звёзды.
Падал первый, ещё не зимний снег. Он скоро растает, но мальчишки во дворе уже лепили снежную бабу.
Я забрал из школы дочь; мы шли с ней, взявшись за руки, и болтали о разных пустяках.
— Пап, — спросила вдруг Танюха как бы между прочим. — Ты смог бы слепить снежок и добросить его до нашего окна?
Мы живём на шестом этаже. Я задумался. Наверное, добросил бы, но кто его знает. Хвастать и уж тем более врать не хотелось. Я пожал плечами.
— А вот Коржиков запросто добросит! — с какой-то непонятной гордостью сообщила мне дочь.
— Кто такой Коржиков?
Мальчишки, лепившие снеговика, толкали перед собой последний ком; за комом оставался чёрный петляющий след с пожухлыми торчащими травинками.
— Коржиков — это очень знаменитый человек, — объяснила Таня. — Новенький в нашем втором «Б»…
Во втором «Б» классе все люди были просто замечательными, и потому я решил уточнить, чем же знаменит именно этот, доселе неведомый мне, Коржиков.
Выяснилось вот что. Когда ни один человек в школе не смог ответить, как кричит кенгуру, — и учительница Людмила Александровна этого не знала, и даже директор, который вообще всё на свете знает, — только отважный Коржиков не растерялся, и теперь вся школа умеет кричать, будто стадо перепуганных кенгуру.
Но это ещё далеко не главное.
Выяснилось, что вовсе даже не стоит очень бояться, если из лесу вдруг выбегут дикие динозавры и соберутся на школьном дворе. Потому что навстречу динозаврам сразу же храбро выйдет кто?..
— Коржиков, должно быть… — робко предположил я. — Он разгонит всех динозавров хворостиной и восстановит порядок…
— Вовсе нет! — рассмеялась дочь. — То есть выйдет Коржиков, конечно! Только он никаких динозавров палкой гонять не станет, он их приручит лаской!
Выяснилось, что первый шаг в этом направлении Коржиков уже сделал. Он подобрал в подъезде бездомного котёнка, принёс его к себе и теперь воспитывает. Чтобы котёнку было хорошо, Коржиков дома никогда не кричит, как кенгуру, даже наоборот, иногда негромко мяукает, и котёнок думает, будто Коржиков — его мама. А коржиковские родители, получается, для котёнка бабушка и дедушка. И очень жаль, что у Коржикова нет братьев или сестёр, а то бы котёнку повезло совсем уж сказочно: у него появились бы родные тётя и дядя.
— Молодец Коржиков, — согласился я.
— Знаешь, папа, на кого он похож, этот Коржиков? — спросила дочь и сама же ответила: — На тебя, когда ты был маленьким! Я тебя маленького как раз таким и представляю!
Снежная баба была готова; мальчишки затащили последний рыхлый ком наверх, на два других — вот и голова на месте.
— Понятно, — сказал я. — Очень даже может быть.
Вечером, когда Танюшка уже уснула, я вышел прогулять нашего пса.
Снег ещё лежал, не успел за день окончательно растаять.
Я слепил плотный снежок, оглянулся по сторонам — не видит ли кто — и со всей силой залепил снежком в окно нашей кухни на шестом этаже. И негромко крикнул бегемотом, когда попал.
Завтра к нам в гости должен прийти Коржиков, Танюха пригласила. Не опростоволоситься бы перед ним.
Это Танюшка придумала полетать выше крыш. Мы смастерили здоровенного воздушного змея, больше нашего балкона, конец нитки привязали к скамейке, а катушку Таня держала в руках.
Змей легко взмыл выше крыш; мы с дочкой махали руками и кричали:
— Эй, люди, привет! Отчего вы такие маленькие и не летаете?!
Ещё мы набрали полную хозяйственную сумку пушистых облаков, пощекотали крошечную тучку и после опустились на землю.
Внизу нас поджидал Мишка, Танин друг.
— Это же надо выдумать, на бумажном змее они летали! — сразу же стал возмущаться Мишка. — Сказки для дурачков!
Мишка потрогал нашего змея, даже ткнул его в одном месте пальцем и продолжат возмущаться:
— Да не бывает таких воздушных змеев, чтобы человека мог поднять! Даже двух! А вы, дядя Серёжа, вообще вон какой здоровенный!
Я лишь смущённо разводил руками.
— И нитки такой не бывает, чтобы не оборвалась! — напирал Мишка. — Не бывает таких крепких ниток!
Танюшка открыла сумку и выпустила на волю наши облака.
— И облака мне эти глупые не нужны! — уже с обидой закончил Мишка.
Мне стало ужасно горько и стыдно отчего-то. А Танюшка вдруг сказала:
— Да ладно тебе, Миш! Хочешь с нами на змее полетать?
Мишка застенчиво пощекотал облако, висевшее перед самым его носом, и храбро ответил:
— Конечно! Втроём-то на змее веселей!
Мой брат принёс домой новенький собачий ошейник, пахнущий кожей и с магазинной биркой.
— Так, — сразу поняла мама. — Этого не будет никогда! Собаки ещё только в нашем доме не хватало!
Брат молча прошёл в комнату и повесил ошейник над своей кроватью. Получилось здорово.
— Где ты взял деньги? — спросил папа.
— Накопил, — уклончиво ответил брат. — Три месяца откладывал помаленьку…
— Понятно, — развёл руками папа. — Значит, наш младший сын уже три месяца мечтает о собаке.
— Я тоже мечтаю! Я тоже мечтаю о собаке! — встрял в разговор и я. — Уже целую неделю мечтаю! Даже нет, восемь дней!
Это была неправда. О собаке я мечтал всю свою жизнь, с самого рождения. Но ведь не я же, втайне собирая деньги, которые родители дают на школьные завтраки и всякие другие пустяки, купил в конце концов великолепный новенький ошейник из жёлтой кожи и с заклёпками. Я не мог обидеть брата и потому сказал про восемь дней!
— Мечтать не вредно, — согласилась мама.
Потом мы, как всегда, делали с братом уроки.
Он свои, чепуховые, за третий класс, а я — серьёзные, на сложение простых дробей. И время от времени поднимали головы от тетрадок и поглядывали на собачий ошейник, который висел над кроватью брата.
— В прошлом месяце было тридцать дней? — вдруг начал вспоминать я. — Нет, тридцать один! Значит, завтра будет девяносто три дня, как ты мечтаешь о собаке!
Брат в ответ угрюмо засопел.
— А если к твоим дням прибавить девять моих, то получится сто два дня несбыточной мечты! — подсчитал я.
— Да уж, — печально вздохнул папа. Он сидел в кресле с газетой и всё слышал.
— Несбыточные мечты… Таких не бывает: если мечта правильная, она обязательно сбудется.
А в субботу наш папа куда-то надолго ушёл с утра. Вернулся и сразу же позвал всех нас в прихожую.
— Вот… — сказал он смущённо, когда мы собрались. — Я сложил три числа, и получилось, что мы мечтали об одном и том же тридцать четыре года, три месяца и одиннадцать дней… Это по состоянию на сегодняшнее утро!
Сказав так, папа осторожно распахнул пальто и вытащил из-за пазухи серого лохматого щенка с чёрными сверкающими глазёнками.
Мы с братом остолбенели до такой степени, что даже не закричали «ура». Мама как-то странно посмотрела на папу — он так и стоял в распахнутом пальто, прижимая щенка к груди.
— Прибавь ещё двадцать семь лет, — вдруг изменившимся голосом попросила она. — Нет, пожалуй, двадцать восемь!..
Мама открыла шкаф и достала из самой его глубины запрятанную когда-то синюю собачью миску.
У Юры Хлопотова была самая большая и интересная коллекция марок в классе. Ещё бы! Юркин отец исколесил полсвета и отовсюду слал письма.
Хлопотов хвастался, читал вслух:
— «…Пишу из Бомбея, жарко…», «…Пишу из Лондона, туман…», «…Пишу из Сиднея, ветер…»…
Из-за необыкновенной коллекции только и отправился Валерка Снегирёв, человек в общем-то обыкновенный, родители которого и за пределы области выезжали редко, к своему знаменитому однокласснику в гости.
Юркиных папы с мамой дома не было. Сам Хлопотов был занят делом: бросал в цель пластмассовый дротик с присоской на конце. Валеркиному приходу он обрадовался, сразу начал вытаскивать из массивного письменного стола огромные, в толстых кожаных обложках и почему-то пыльные альбомы.
— Вот они, мои марочки… ма-арочки…
Юрка почти пропел это самое «ма-арочки». И в тот же момент, будто откликаясь, прямо над головами мальчишек раздался протяжный и жалобный вой…
— Что это? — тихо спросил Валерка, когда вой оборвался на немыслимо высокой тоскливой ноте.
— Не обращай внимания! — сосредоточенно ворочая альбомы, махнул рукой Юрка. — Собака у соседа. Воет и воет, понимаешь!.. Дядя Володя из квартиры напротив сказал, что прибьёт её когда-нибудь.
— Как это — прибьёт?
— А так. Говорит: выпустят её погулять, а он… Но мы с папой, например, считаем, что к чужим недостаткам терпеливо относиться надо. Конечно, папа с соседом поговорит…
— Почему же она воет?
— Откуда я знаю? Я и в глаза не видел ни собаку, ни соседа. Они всего неделю как переехали.
— Может, голодная?
— Может, и голодная. Снегирь, идея!.. Мы её покормим! Чтобы перестала выть! Значит, так! Проводим разведку: цель — установление, открыта ли форточка у соседа. Затем — операция «Бумеранг»!
— «Бумеранг»?
— Нет, лучше «Томагавк»! Проводим операцию «Томагавк». Мы с тобой набираем кусков хлеба и колбасы, выходим на улицу и забрасываем провиант в открытую форточку!
У Юрки от возбуждения засверкали глаза.
— Форточка-то на девятом этаже, — напомнил ему Валерка. — Не добросить…
— Скучный ты человек, Снегирь! Такой план погубил… Да ладно, что-нибудь придумаем! Давай пока марки смотреть…
— Марки?
— Вот чудак! А зачем же ты пришёл?
— Слушай, может, там что-то случилось? В квартире, где собака…
— Да нет, она каждый день воет. До пяти часов. В пять перестаёт. Мой папа говорит: не умеешь ухаживать, не заводи собак…
— А сейчас сколько?
— Чего — сколько?
— Времени сколько?
— Времени… пятнадцать пятого.
Валерка начал одеваться — торопливо намотал шарф, застегнул пальто. Выскочил на улицу, перевёл дух и стал искать на фасаде дома Юркины окна. Три окошка на девятом этаже, сразу над квартирой Хлопотовых, неуютно темнели.
Валерка, прислонившись плечом к холодному бетону фонарного столба, решил ждать сколько понадобится.
Ждать пришлось недолго.
Крайнее окно тускло засветилось: видимо, включили свет в прихожей…
Дверь открылась сразу, словно Валерку ждали. На пороге стоял… Но Валерка не успел увидеть, кто стоял на пороге.
Откуда-то вдруг выскочил маленький коричневый клубок и, радостно визжа, бросился Валерке под ноги. Валерка почувствовал на своём лице влажные прикосновения тёплого собачьего языка: совсем крошечная собака, а прыгала так высоко! Он протянул руки, подхватил собаку, и она уткнулась ему в шею, часто и преданно дыша.
— Чу-де-са! — раздался густой, сразу заполнивший всё пространство лестничной клетки голос. — Чудеса! Ну и Янка!
Валерка поднял голову. Голос принадлежал невысокому щуплому человеку с бутербродом в руке.
— Ты ко мне? — спросил человек, опуская руку, чтобы бутерброд не очень бросался в глаза.
— Странное, понимаешь, дело… Янка с чужими… не особенно. А к тебе — вон как! Заходи.
С собакой на руках Валерка вошёл в квартиру. Всё вокруг было как попало заставлено шкафами, столами, чемоданами.
— Понимаешь, только перебираемся… Жена ещё не приехала, так что извини.
— Я на минутку, — Валерка знал, что так принято говорить у взрослых. — По делу.
— По делу? Слушаю. — Человек стал серьёзным.
— Собака ваша… Яна… Воет целыми днями.
— Так… — человек из серьёзного сделался грустным. — Мешает, значит. Тебя родители прислали? Из какой квартиры?
— Я сам пришёл… — Валерка заволновался, что его неправильно поняли. — И я не из этого дома, из соседнего!
— Неужели и там слышно?
— Нет, там не слышно! Я просто хотел узнать, почему она воет. Ей плохо, да?
Человек повертел в руках бутерброд, сунул его на какую-то пыльную полку.
— Ты прав, ей плохо. Янка привыкла днём гулять, а я на работе. На работе, понимаешь? Вот приедет жена, и всё будет в порядке. Но собаке ведь не объяснишь! Тоскует она.
— А если я…
Хозяин квартиры смотрел на непрошеного гостя, словно спрашивая: да ты-то здесь при чём?!.
— Я прихожу из школы в два часа… Я бы мог гулять с ней после школы!
Человек постоял, раздумывая, а потом вдруг подошёл к пыльной полке, протянул руку — но достал не бутерброд, а маленький английский ключик.
— Держи. Поворачивать вправо.
Пришло время удивляться Валерке.
— Вы что же, любому незнакомому человеку ключ от квартиры доверяете?
— Ох, извини, пожалуйста, — мужчина протянул руку. — Давай знакомиться! Молчанов Валерий Алексеевич, инженер.
— Снегирёв Валерий, ученик шестого «Б», — с достоинством ответил Валерка.
— Очень приятно! Теперь порядок?
— Порядок, — Валерка спрятал ключ. — Значит, завтра?..
Собаке Яне не хотелось спускаться на пол, она бежала за Валеркой до самой двери.
— Собаки не ошибаются, не ошибаются… — бурчал себе под нос инженер Молчанов.
На лестнице Валерка столкнулся с Юркой Хлопотовым.
— Что, ещё не ушёл?
— Да я из-за собаки. Которая выла…
— A-а… Снегирь, знаешь, что я придумал? Ведь можно ничего не бросать, понял? Можно вылезти на крышу и на верёвке спустить ей всё!
— Она не голодная.
— Не голодная? Я так и знал! Слушай, Снегирь, я давно понял: тут что-то нечисто. Мы должны провести глубокую разведку, всё разузнать. И предотвратить! Должно быть, готовится преступление! А если не успеем предотвратить, то раскроем! Даже интереснее, а?
— Не надо ничего раскрывать. Она просто гулять хочет.
— Откуда знаешь?
— Зашёл и спросил. И гулять с ней буду. С завтрашнего дня.
— Зашёл и спросил? Спроси-ил… — Юркино лицо вдруг сделалось унылым. Он разочарованно махнул рукой:
— Эх, скучный ты человек, Снегирь!
В лётном экипаже Музик появился неожиданно. Произошло это в самом конце 1943 года. Полк штурмовиков Ил-2 отправлялся на фронт; эшелон шёл через маленький уральский городок, где жила девочка Маша со своей мамой; и лейтенанту Бочарникову, Машиному отцу, чудом удалось заскочить домой на полтора часа.
Вместе с отцом пришёл другой лётчик, высокий и очень весёлый молодой парень, старший сержант.
— Леонид, — представил его Машин отец. — Дядя Лёня. Стрелок-радист мой.
— Напросился вот… — смущённо объяснил стрелок-радист. — Отвык совсем от дома, так хоть взглянуть, как другие живут… Так что побегу я уже на вокзал.
— Что вы, что вы! — заволновалась Машина мама.
Отец помог дяде Лёне снять шинель и подтолкнул к столу. Почти в полном молчании они все вместе пили чай, и это были, наверное, лучшие полтора часа за всю войну.
А когда отец с дядей Лёней стали собираться и мама, чтобы не расплакаться, потеплее куталась в платок, Маша убежала на кухню, где под столом была устроена комната для её игрушек. Вернулась она вместе с Музиком.
— Папа, — сказала девочка, — возьми с собой на фронт моего друга! Пожалуйста!
У Музика, старенького плюшевого медведя, были белые глаза-пуговицы и слишком длинные уши, но во всём остальном был он хоть куда.
— Да, Лёня, кажется, ещё ни одна авиация мира не знала летающих медведей, — хотел пошутить отец, но шутка вышла невесёлой.
— А ты-то сама… как без него будешь?
— Разве до кукол теперь, папа? — серьёзно ответила Маша. — Война идёт. Я бы и сама с тобой полетела, но девочек почему-то не берут. А Музик — мальчишка, ему можно! Да и нам с мамой спокойнее будет!
— Не волнуйся, Маша, — дядя Лёня подхватил Музика левой рукой, правой взял под козырёк. — Зачисляем отважного медведя в наш экипаж. Только летать он будет со мной, «коленками назад», ты не возражаешь? У меня в кабине просторнее, чем у твоего папы!
— Ну как? Не укачивает? — перед каждым вылетом спрашивал Музика дядя Лёня и легонько шлёпал ладонью по туго набитому опилками животу. — А то смотри, приятель…
Музика никогда не укачивало, но дядя Лёня всё равно каждый раз интересовался его самочувствием.
Место плюшевому медведю оборудовали удобное и надёжное — сидел он за левым плечом стрелка-радиста, под прозрачным фонарём из бронестекла.
А однажды случилось вот что…
Фашистские истребители свалились из негустых облаков неожиданно, и хотя «яки» из боевого охранения сразу же приняли бой, удар был силён и страшен. Один из наших штурмовиков задымил и начал терять высоту, остальные бросились врассыпную, и было это вовсе не проявлением трусости: когда бой ведут истребители, лишние мишени в небе не нужны.
Немцев было больше, и несколько самолётов кинулись вдогонку за «илами».
Штурмовик, попавший под огонь во время внезапной атаки, почему-то не стал набирать высоту и даже не увеличил скорость. Он шёл, словно ничего не произошло, и фашистский пилот-ас сразу обратил на него внимание.
Если атакованный самолёт продолжает лететь как ни в чём не бывало, — это верный признак: что-то у него не в порядке. Добивать такую машину просто и почти безопасно.
«Мессершмитт» легко догнал странную машину. «Ил» шёл ровно, никаких особенных повреждений заметно не было, и фашист решил, что скорей всего пулей задело пилота. Обогнать штурмовик и зайти в лоб он не решился: русский лётчик всё-таки держал машину на курсе, а испытывать на себе пушки и пулемёты «чёрной смерти» асу не хотелось.
Лейтенант Бочарников заметил увязавшийся за ним «мессершмитт». Но он был ранен в шею, левая рука почти не слушалась. И ещё пилот не знал самого страшного: та же пулемётная очередь поразила и стрелка-радиста.
Вражеский истребитель пока крутился вокруг на достаточно безопасном расстоянии, но лейтенант Бочарников точно знал, что будет потом: фашист пристроится в хвост, чуточку выше и сзади — штурмовик надёжно защищён бронёй снизу, сверху же заполненные горючим плоскости может прошить даже пистолетная пуля. Правда, подкрасться к машине с тыла тоже непросто: стрелок-радист, человек, летающий «коленками назад», внимательно следит за всеми, желающими зайти в хвост.
В общем, вся надежда была теперь только на Леонида, старшего сержанта дядю Лёню, высокого и очень весёлого молодого парня.
Задний пулемёт «ила» торчал в сторону и вверх совсем не грозно и не двинулся, даже когда истребитель подобрался близко. Так близко, что фашист мог бы рассмотреть лицо радиста. Но лица под фонарём не было — ас видел только неподвижный чёрный затылок ткнувшегося головой вперёд человека.
Он не спешил стрелять, немецкий ас, понимая, что добыча от него не уйдёт. Хотел растянуть удовольствие, или ему было приятно сознавать, как в эти минуты смертельный страх стискивает со всех сторон русского лётчика, как сердце его заполняется свинцом бессилия…
— Лёня… Лёня, ну же!.. — мычал в ларингофон Машин отец.
Он должен был понять, что Леонид стрелял бы уже давным-давно, как только истребитель начал свои манёвры. Но раненый пилот потерял чувство времени.
Ас вышел на удобную позицию; промахнуться с такого расстояния было невозможно.
О чём он думал в тот момент, когда собирался стрелять в беззащитную машину, и думал ли о чём-нибудь, теперь уже никто не узнает.
Потому что безжизненный до того ствол пулемёта шевельнулся и фашист вдруг увидел над прицельной планкой мохнатую длинноухую морду с огромными белыми глазами-пуговицами…
Мощный крупнокалиберный пулемёт выплюнул короткую очередь прямо в лицо фашисту. От неожиданности ас нажал на гашетку, но было поздно: заваливаясь на правое крыло, истребитель задымил и камнем пошёл вниз; лишь несколько пуль прошило фонарь «ила»…
Одна пуля попала Музику в живот, разметала в стороны старые серые опилки.
А потом в уральский городок пришло письмо из госпиталя: «…Был очень жестокий бой. В том бою были тяжело ранены дядя Лёня и Музик…».
Круглые электронные часы возле продуктового магазина показывали без четверти четыре. Славка просил позвонить в четыре («только обязательно, а то на себя пеняй — другие желающие найдутся!») — он как раз всё разузнает про гуппёшек для аквариума.
Алёша подошёл к жёлтой будке автомата, нащупал в кармане телефонную карту, гулко бухнул дверью, быстро набрал Славкин номер.
Короткие противные гудки. Занято…
Алёша ещё раз набрал тот же номер. Опять гудки.
«Болтун несчастный», — подумал он с раздражением. Если бы не рыбки, Алёша и связываться бы не стал, — какой-то он скользкий, этот Славка… Вот скоро и у Алёши гуппёшки будут, и когда мальки появятся — так он их просто так дарить будет, от души, не как Славка.
Алёша набрал номер в третий раз — снова занято. Надо ждать. Набирать и ждать, что ещё остаётся делать?
Вся внутренняя железная стенка будки была исписана номерами телефонов. Крупно и помельче — карандашом, гвоздём. Вот здесь, кажется, губной помадой. Надо же! От нечего делать Алёша стал рассматривать эти номера. Зачем людям надо, чтобы все знали, кому они только что звонили? А почему только что? Вон та запись, глубоко процарапанная чем-то острым, проржаветь уже успела. А вот этот номер записан аккуратненько, не торопясь. Каким-то особым карандашом, жирной чёрной линией. Почему-то в стороне от всех остальных. Кажется, такими карандашами пользуются художники.
Славкин номер снова отозвался короткими гудками. И тогда, сам не зная зачем, Алёша вдруг набрал тот чужой чёрный номер со стенки.
Длинные гудки. Где-то там, неизвестно где, зазвонил телефон. Никто не брал трубку.
Алёша совершенно успокоился. Ну и что же, что позвонил? А там никого нет, никто не будет волноваться: кто звонил да зачем? Никто даже и не узнает…
— Слушаю, — вдруг тихим хриплым голосом заговорила телефонная трубка. — Слушаю, кто говорит?
Ещё можно было, ни слова не говоря, нажать на рычаг, и тот человек стал бы думать, что кто-то ошибся номером, не туда попал.
Но было в этом тихом голосе что-то такое, от чего Алёша неожиданно для себя произнёс:
— Это я…
Невидимый человек совсем не удивился, даже наоборот. Голос его как-то сразу потеплел, стал звонче. Или это только показалось Алёше?
— А, малыш! Здравствуй! Я очень рад, что ты позвонил. Я ждал твоего звонка… Ты, как всегда, торопишься, да?..
Алёша не знал, что ответить. Тот человек, конечно, принял его за кого-то другого, надо было немедленно сказать ему об этом, извиниться.
— Ну что ж, дело молодое, я всё понимаю. Как… папа? — голос почему-то слегка запнулся перед словом «папа». — У него всё в порядке?
Алёша представил своего папу, сильного, красивого, молодого папу. Скоро отец вернётся с работы.
— Да-а… — сказал Алёша в трубку.
Человек на другом конце провода как-то неопределённо хмыкнул, помолчал, будто что-то обдумывая, потом заговорил снова.
— Ну а в школе у тебя как?
— В школе… нормально… — пробормотал Алёша.
Собеседник, видимо, что-то почувствовал; голос его снова стал хриплым, как в начале разговора.
— Да что ж я, старый, заболтался? Ты, наверное, сейчас в бассейн? Или в студию? Бежишь, да? Ну, беги! Спасибо, что позвонил. Я ведь каждый день жду, ты же знаешь.
— До свидания, — сказал Алёша и нажал рукой на рычаг.
Медленно, на ватных ногах вышел он из жёлтой будки, прислонился затылком к холодному стеклу. Откуда-то из-за угла дома выбежала маленькая, комнатной породы, грязная собачонка. Наверное, бездомная или потерявшаяся. В зубах собачонка держала огромный надкусанный беляш: то ли выронил кто-то, то ли стащила — добыча немалая.
Собачонка остановилась невдалеке от Алёши, забилась в угол за телефонной будкой — чтобы не затоптали ненароком вместе с беляшом. С ног до головы оглядела своего случайного соседа: мол, кто ты такой, беляш у меня не отнимешь?
— Не отберу, не бойся, — устало сказал собаке Алёша и пошёл к дому. О Славке и его аквариуме он даже не вспомнил.
Весь следующий день Алёша думал о человеке, чей номер написан чёрным карандашом на стенке телефонной будки. Странно думать о старике, о котором почти ничего не знаешь, кроме того, что он ждёт звонка какого-то «малыша». На стенках обычно царапают номер, который дали в справочном. «Малыш» наверняка хорошо знает того человека, бывал у него дома, раз уж тот так ждёт его звонка!
Алёша зачем-то представил себе будку, стенку с номерами. Тот номер он видел отчётливо, во всех подробностях, каждую цифру. И решил позвонить ещё раз. Чтобы рассказать, как всё получилось… извиниться. А там — будь что будет.
Дома был телефон, но Алёша отправился к жёлтой будке. Все номера были на месте, и тот, написанный необычным карандашом, так же чернел в стороне от других. Ни в одной цифре Алёша не ошибся, когда представлял его утром.
На этот раз трубку сняли сразу.
— Здравствуй, малыш! Я почему-то был уверен, что ты и сегодня позвонишь! Молодец, не забываешь деда!
— Я… — начал было Алеша, но незнакомый человек перебил его:
— Знаю, знаю, что занят! Читал в «Вечёрке» про твою выставку — молодчина, так держать! Это для деда главное! Ведь и школа ещё, и бассейн, в твои-то годы! Сейчас посвободней стал?.. Может, зайдёшь когда?
Теперь Алёша просто обязан был сказать, что он — это не он! То есть, конечно, он — но совсем не «малыш»! Вернее, не тот, за кого его принимают.
Но человек понял молчание Алёши по-своему:
— Папа, да?.. Ты знаешь, малыш, я ведь почти не выхожу… Раны мои, будь они неладны! Вот перебрался поближе к телефону, как чувствовал.
— Раны?.. — ужаснулся Алёша.
— Я ж тебе рассказывал, малыш. Ты, правда, совсем ещё крохой был, позабыл всё, наверное… Я ещё когда на «Ильюхе-горбатом» летал, были дела. Да ты вот позвонил, и мне легче.
Алёша вдруг понял, что он просто не может сказать этому старому, израненному в боях человеку, что он, Алёша, обыкновенный обманщик.
— Ты опять торопишься, малыш?.. Молодость всегда торопится — надо успевать, а как же! Ну, беги, заболтался дед твой… Звони, малыш, прошу тебя, звони!
Алёша на этот раз даже не успел сказать «до свидания» — трубка по-комариному запищала. Видно, не больно-то разговорчив этот самый «малыш», если его дед на полуслове заканчивает разговор.
Алёша нажал на рычаг, но потом снова поднёс трубку к уху. Как такая простая мысль не пришла ему в голову раньше? Ведь есть же справочное, «09»!
— Справок об адресах не даём, — ответил скучный женский голос, — могу дать номер телефона.
А зачем Алёше номер телефона, когда он и так его знает…
Вечером, когда отец читал газеты, Алёша как бы случайно, вскользь спросил у него:
— Папа, а что такое «Ильюха-горбатый»?
— «Ильюха-горбатый»? — отец удивился. — А почему ты спрашиваешь?
— Просто интересно.
— Это самолёт такой был. Грозный очень самолёт, штурмовик Ил-2, во время войны. Немцы его страшно боялись, называли «чёрной смертью».
— А наш дедушка тоже воевал на «Ильюхе-горбатом»?
Отец посмотрел на Алёшу долгим взглядом, отложил в сторону газеты и ответил:
— Нет, Алёша. Я же тебе рассказывал. Наш дедушка был танкистом… Он и погиб в танке. Геройски погиб, в бою, прямое попадание…
— Папа, а вот если бы… если бы у нас сейчас был дедушка, мы бы…
— Что?
— Мы бы… ходили к нему? Хотя бы изредка?
— Алёша… — отец положил руку на плечо сына. — Если бы папа был жив…
И он ничего больше не сказал, большой и сильный человек. И Алёша подумал, что вот так мог погибнуть на своей страшной «чёрной смерти» и дед этого неизвестного «малыша». Но «малышу» удивительно, просто невероятно повезло! И отцу «малыша» повезло, и…
И обязательно надо, просто необходимо позвонить тому человеку.
Голос старика был почти весёлым.
— Ну, малыш, у меня теперь каждый день праздник! Тётя Маша только что ушла, прибиралась тут у меня, ну, я подсел к телефону, думаю: позвонишь, не позвонишь? И вот!.. Как дела, малыш?
— Нормально! — неожиданно для себя ответил Алёша. — А ты-то как, расскажи поподробнее, пожалуйста.
Никогда раньше не смог бы Алёша так вот просто обратиться на «ты» к совершенно незнакомому взрослому человеку Старик очень удивился — видно, не привык, чтобы его делами кто-то интересовался.
— А что тебе рассказать? У меня всё по-прежнему. Дела-то стариковские.
— А ты видел в войну танки?
— Танки? Я их с воздуха прикрывал. Эх, малыш, было однажды…
Голос старика стал звонким, молодым и весёлым — казалось, он сидит в кабине своего самолёта, а не в пустой стариковской квартире. И бой вокруг, на земле и в небе. И далеко внизу идёт на врага крохотный, как букашка, танк. И только он, пилот «чёрной смерти», грозного «Ильюхи-горбатого», ещё может спасти эту малявку от прямого попадания…
Дядя Володя, сосед Алёши с девятого этажа, работал в милиции. В милиции знают всё.
— Мы знаем всё, — подтвердил дядя Володя, но услышав, чего хочет от него Алёша, нахмурился и твёрдо сказал:
— Не положено!
Должно быть, вид у мальчика при этом был такой, что дядя Володя не смог оборвать разговор и уже другим тоном спросил:
— Девчонка?
Алёша даже не понял сначала. А потом сбивчиво объяснил. И так посмотрел на дядю Володю, что тот пообещал:
— Сделаем.
И на следующий день принёс Алёше бумажку с адресом и фамилией.
Жил старый лётчик не очень далеко, за вокзалом — остановок шесть на автобусе. Кирпичный трёхэтажный дом с одним-единственным подъездом стоял в глубине запущенного то ли парка, то ли сада. Алёша подошёл к подъезду, внимательно прочитал табличку над дверью. Всё правильно.
Квартира лётчика должна быть на втором этаже, а окна…
Да, окна выходят сюда — Алёша немного отошёл от дома — вот это и, может быть, вон то.
Вечерело, было уже довольно темно, и в крайнем окошке, которое, безо всяких сомнений, принадлежало лётчику, горел свет. «Да он же почти не выходит из дому!» — подумал Алёша.
Теперь надо только подняться, позвонить в дверь… Алёша вдруг понял, что даже представить не может, что произойдёт потом — ведь старый лётчик до сих пор думает, что каждый день разговаривает с «малышом», своим внуком. Может быть, узнав правду, он просто выставит Алёшу за дверь, и разговаривать не захочет!..
Надо сначала хотя бы предупредить старика, мягко и деликатно, а уж там…
В темноте будки кнопки с цифрами были едва видны и Алёша с трудом, почти на ощупь набрал знакомый номер.
Длинные гудки… Значит, там, на втором этаже, сейчас вовсю трезвонит телефон.
Никто не поднимал трубку. Алёша стоял в тёмной будке и слушал, слушал эти длинные гудки.
Наверное, дедушки просто нет дома, он куда-нибудь вышел и… Сердце Алёши вдруг гулко заколотилось — так, что, наверное, было слышно на соседней улице.
Свет в комнате!.. Ведь он же видел свет в квартире лётчика… Значит, никуда он не вышел, он там, в комнате!
Он там, израненный старый человек, один! С ним что-то случилось — и надо бежать не разбирая дороги, стучать во все двери, потому что случилось что-то с Алёшиным дедушкой, бывшим военным лётчиком, которого он, Алёша, никогда раньше не видел!..
— Это ты?.. — послышался в трубке тихий хриплый голос. — Я сразу понял, что это ты… Ты звонишь из того автомата, что внизу?.. Поднимайся, я открыл дверь. Будем знакомиться, внук…
Моя бабушка живёт очень далеко от нас, в маленьком городке на Урале. Я был у неё однажды — давно, два года назад. И почти ничего не помню.
То есть помню, конечно. Лето, бревенчатый дом и всегда распахнутые настежь окна. Одно окно выходит в огород, а два других — в тупичок. И там большая поляна, высокая трава, а в траве с утра до позднего вечера стрекочут кузнечики. Воздух звенит, и весь бабушкин дом полон этим стрекотом.
Вот и всё, что я помню.
Сегодня пришло письмо от бабушки. Мама вернулась с работы и вытащила его из почтового ящика.
— Какая радость, — сказала мама, дочитав письмо до конца. — Бабушке наконец-то поставили телефон! Теперь мы сможем с ней разговаривать. Звоним немедленно?
— Конечно, — согласился я.
Мама набрала длинный номер и сунула трубку мне.
— Давай, ты первый!
В трубке раздались длинные гудки, а затем я услышал незнакомый пожилой голос.
— Ну, говори! — подтолкнула меня мама.
— Бабушка… — начал я и вдруг понял, что не знаю, о чём говорить.
— Кто это?.. — спросила трубка. — Кто говорит?..
— Скажи, что ты бабушку любишь!.. Что мы её часто вспоминаем!.. Что ждём в гости!.. — настойчивым шёпотом стала подсказывать мама. — Говори же, не молчи!
А я вдруг вспомнил цветущую поляну под бабушкиным окном и высокую траву.
— Бабушка, — сказал я, — а кузнечики у тебя стрекочут?
— Кузнечики? — я услышал, как дрогнул голос моей бабушки. — Да, сейчас я распахну окно…
Прошло всего несколько мгновений, и я услышал, как весь бабушкин дом наполнился волшебным стрекотом неутомимых кузнечиков.
— Послушай, сын, ты будешь разговаривать?! — затормошила меня мама. — Время идёт! Скажи бабушке, что целуешь её!.. Я тоже скажу несколько слов… после тебя!
Я молча протянул маме трубку. Мама покачала головой, прижала трубку к уху… и замерла. А потом я увидел, как в глазах у неё заблестели слезинки.
Стемнело.
Налив себе чашку крепкого чаю, Владимир Борисович Куликов, инженер в отпуске и в данный момент — единственный обитатель квартиры, потушил в комнате свет и осторожно, чтобы не расплескать любимый напиток, протиснулся на балкон.
Тёплый летний воздух быстро густел. Почти неподвижный, с наступлением темноты он, наверное, достиг бы плотности, почти различимой на ощупь, — что-то вроде мелкого-мелкого песка. Хочешь — переступи одной ногой через перильце балкона, толкнись другой — а дальше уже плыви, неторопливо подгребая руками. Плыви, пока сил хватит.
Где-то далеко коротко гукнул поезд. Так далеко, что даже перестука колёс не было слышно. Куликов сделал глоток, поставил чашку на маленький столик. Он был уверен, что и сегодня увидит тот загадочный крошечный мерцающий огонёк.
Если выбраться на балкон инженера Куликова днём и глазеть по сторонам, даже человеку с воображением не удастся разглядеть чего-либо хоть мало-мальски замечательного: насколько хватает взгляда, раскинулось огромное картофельное поле, расчерченное едва заметными узенькими межами, — осталось поле от тех времен, когда люди здесь жили ещё не в шестнадцати- и двенадцатиэтажных домах, а в маленьких деревянных избах, а то и в бараках. Через годик-другой поле застроят.
Ночью не видно серовато-зелёных чахлых кустов и кажется, что ровная и гладкая, таинственно-пустынная равнина только и дожидается смелого человека, который не оглядываясь зашагает к чёрному лесу.
Огонёк вдруг мигнул на том же самом месте, что и вчера!
Мигнул, исчез… затем появился снова, слабый и мерцающий. И больше не исчезал!
Подождав для верности минут пять, инженер накинул куртку и вышел из дому.
Зачем он пошёл туда? Кого хотел встретить?
Идти по полю было неудобно, ноги то и дело проваливались в разрыхлённую землю, ботинки цеплялись за ботву. Чтобы не потерять направление, Куликов несколько раз оборачивался: новый микрорайон надёжной глыбой стоял на месте, сверкая редкими огнями окон.
— Эй, кто идёт? — вдруг услышал он впереди испуганный голос. Странное дело: голос, кажется, принадлежал ребёнку.
— Это я, — как можно спокойнее отозвался Куликов.
И в следующий момент с каким-то разочарованным удивлением понял, что дошёл.
Ещё шаг — и небо впереди тускло засветилось жёлто-малиновым светом, сразу стало как будто ниже, словно съёжилось вокруг Куликова.
Это был самый обыкновенный костёр. Костёр в неглубокой лощинке, ничейной и не засаженной картошкой, — почти до середины лета в ней стояла вода, а кто же сажает картошку, «чтоб пропала», в воду?!
— Подходите ближе, дяденька, садитесь, — произнёс тот же дрожащий голосок.
Только тут Куликов разглядел троих мальчишек. Они сидели спиной к нему и теперь разом повернулись, вглядываясь в темноту. Один совсем малыш — наверное, и в школу-то не ходит. Двое других постарше.
— Спасибо, — сказал Куликов и, подойдя к костру, стал искать, куда бы присесть.
— Картошки хотите? Печёной? — спросил самый маленький из мальчишек; он даже улыбнулся вдруг, и голосок его больше не дрожал. — Только у нас её мало…
— Ящики? — кивнул Куликов на костёр. — От овощного натаскали?
— Так поломанные же, негодные! — беспечно махнул рукой малыш.
Двое других пристально наблюдали за Куликовым.
— Картошку-то здесь же накопали? — неопределённо помотал головой инженер. Он хотел спросить это безразличным голосом — ему-то какое дело, где они взяли картошку, — но получилось, словно они попались, а он их допрашивает.
— Тут же не наше поле! — без охоты, но и без страха подал наконец голос один из старших. — Из дому принесли.
— Ясно, — Куликов подбросил в костёр сломанную дощечку от тарного ящика. — А чего вы теперь не в постели? Поздно ведь.
— Каникулы у нас! — весело сверкнул глазёнками малыш.
«Всё-таки школьник…» — почему-то с облегчением подумал Куликов.
— Картошку будете? — снова спросил мальчишка.
— Пожалуй…
К ногам Куликова выкатилась чёрная картофелина, и, хотя есть не хотелось, он принялся очищать её, перебрасывая с ладони на ладонь.
— Вкусная? — улыбнулся мальчуган. — А знаете, какая картошка на Проксиме Центавра?
— Где? — не сразу понял Куликов.
Один из старших неожиданно пихнул малыша локтем в бок так, что тот громко ойкнул.
— Ты это… перестань! — грозно нахмурился Владимир Борисович.
— А чего он?.. — буркнул парень и посмотрел на молчаливого своего приятеля. Тот одобрительно кивнул, и парень повторил: — А чего он?..
— А ты чего? — с обидой произнёс малыш. — Может, дяденька тоже с нами захочет, а?
— Куда? — прожевав картошку, Куликов обвёл приятелей глазами. — Вы собираетесь в летний лагерь? Или на рыбалку?
— Ну да! — снова пробурчал парень, видимо, самый старший и авторитетный в компании.
— На Проксиму Центавра! — не выдержал малыш. И на этот раз никто не пихнул его. — Знаете, где это?
— А вы кто по специальности? — солидно поинтересовался старший, пока Куликов раздумывал, знает ли он, где это — Проксима Центавра.
— Инженер…
— Вот видите, инженер! — обрадовался малыш.
— Проксима Центавра — вот она! — старший ткнул рукой куда-то в небо. — Во-он!
Куликов поднял голову. Совсем рядом — только протяни ладонь — висело великое множество звёзд и звёздочек. И среди них наверняка была одна, названия которой он до сегодняшней ночи никогда и не слышал, — таинственная Проксима Центавра.
И ещё инженер Куликов вдруг понял, почему эти мальчишки сидели так — все по одну сторону костра, спиной к нему, когда он подошёл. Точнее, спиной к микрорайону.
Потому что если не видеть эту громаду, эти огни окон, кажется, что перед тобой огромная-преогромная, круглая и плоская пустынная планета, а вверху — одна среди многих, такая желанная Проксима Центавра.
— Вы собрались туда? — спросил Куликов, разглядывая звёзды. — И как скоро?
— Скоро! — радостно сообщил малыш.
— У нас только нет корабля… подходящего… — объяснил старший. — Так вы летите с нами?
— Мне надо подумать, — Владимир Борисович поднялся. — Видите ли, у меня… я не один, у меня семья, ну и…
Он шагнул в темноту, но что-то заставило его вернуться. Все трое напряжённо смотрели ему в глаза.
— Подождите немного, посидите ещё здесь, хорошо? Я вам картошечки принесу… побольше…
Недавно я случайно узнал большой секрет моей дочери. Мы с Танюхой вдвоём наводили порядок в игрушечном уголке: вытерли пыль, по-новому расставили мебель и посуду, а главное — пересадили кукол.
Я устроил поудобнее плюшевого медведя Митрофана, поправил маленькое зеркало… И вдруг из-за рамки зеркала выпорхнул крошечный синий бумажный пакет.
Таня тихо ойкнула, закусила губу и прижалась ко мне.
— Теперь ты всё знаешь, — тихо сказала она. — Ладно, смотри уж…
Ни о чём не догадываясь, я заглянул внутрь мятого пакета. Там лежало одно-единственное ячменное зёрнышко.
— Помнишь, мы голубей кормили и ты купил зерна?
Конечно, я помнил! Голуби на площади ленивые, совсем ручные, склёвывают угощенье чуть ли не с ладони. Они толкались у наших ног, а мы с Танюшкой понимающе переглядывались. Как всё было здорово! А когда корм закончился, пошли домой.
— Ну вот, всё высыпали голубям, а одно зёрнышко в пакете осталось! Я уже дома обнаружила! — сообщила мне дочь. — Значит, оно волшебное, верно?
— Скорей всего, — согласился я.
Странно, я даже не обратил тогда внимания, что Танюшка не выбросила ненужную упаковку, а сунула себе в карман.
— Всё теперь понял? — дочь посмотрела мне в глаза, взяла из рук пакетик с зёрнышком и устроила его на прежнее тайное место, за игрушечным зеркалом.
— Почти всё, — зачем-то соврал я.
— Конечно, чего уж тут не понять! — беспечно махнула рукой Танюшка. — Если посадить волшебное ячменное зёрнышко в цветочный горшок, помнишь, что будет?
Я тихо ахнул: ну конечно, это же сказка про Дюймовочку! Женщина посадила ячменное зерно в цветочный горшок, и тут же из зерна вырос большой прекрасный цветок, похожий на тюльпан!
— Пойдём гулять, — предложил я. — Уборка закончена, игрушки наши могут быть довольны!
— Пойдём! — не возражала дочь.
— Тань, — осторожно поинтересовался я, когда мы одевались, — отчего же ты до сих пор не посадила своё волшебное зёрнышко в цветочный горшок? Горшков у нас дома предостаточно!
— А зачем?! — рассмеялась в ответ Танюшка. — Я ведь не одинокая какая-нибудь! У меня есть ты, есть мама! А ещё две бабушки и дедушка!
Мы долго гуляли в парке, прокатились на карусели и съели по эскимо. Разговаривали о каких-то важных пустяках и понимающе переглядывались.
А пока Таня покупала мороженое, я сунул руку в карман пиджака и нащупал там своё ячменное зёрнышко. Когда мы кормили голубей, я отложил его, не знаю зачем. Так и носил всё время в кармане.
Я посмотрел на дочь, как она слизывает подтаявшее эскимо, и незаметно бросил своё глупое ячменное зёрнышко воробьям.
Прямо на нас по воздуху плыла серебряная паутинка.
Я поднял руку, паутинка зацепилась одним концом за палец и затрепетала.
— Как здорово! — захлопала в ладоши дочь. — Давай возьмём эту паутинку домой, пусть она живёт у нас!
Я не успел ответить. Лёгким порывом тёплого ветерка паутинку подхватило и унесло прочь.
— Ладно, — сказала дочка и протянула мне руку. — Пусть летит куда ей хочется!..
Начну, пожалуй, с Китая…
Даже не потому, что Китай — самая светлая мечта всей моей жизни, а я там до сих пор так ни разу и не был.
Вообще, путешествовать, посмотреть мир — интересней и важнее занятия и представить себе не могу. Мои «географические открытия» за последние несколько лет: Чебоксары, Нижний Новгород, Псков, Волгоград, Красноярск, Петрозаводск, Брянск, Иркутск, Варшава, Минск, Архангельск, Краснодар, Саратов, Тверь, Чита, Ярославль, Ростов-на-Дону, Таганрог, Улан-Удэ…
А чудесные подмосковные городки: Волоколамск, Лотошино, Клин, Шеховская, Зарайск, Руза, Серебряные пруды!..
Или этот сказочный Торжок — точнёхонько посередине между Москвой и Санкт-Петербургом! Я и пробыл-то там немногим больше двух часов: чуть прокатились по городу, полюбовались красотами, подъехали к детской библиотеке — потом встреча с читателями — и назад!
Почти на сто процентов мои путешествия именно такие — библиотечные.
Впрочем, обо всём по порядку.
Пока не выучился читать сам, мне по очереди читали вслух обе мои бабушки, Таисья Евдокимовна и Александра Александровна. Это было счастье. Скидывал тапочки, с ногами забирался на диван — и мог слушать часами. Чаще всего сказки. Особенно запомнились потрясающие китайские сказки; как раз подходило к концу время «великой дружбы» с Китаем.
Как-то сказал бабушке Тасе:
— Вот бы попробовать рисовой лепёшки…
— Сейчас, — ответила та и отправилась в кухню.
Скоро весь дом наполнился горячим хлебным духом: бабушка напекла оладий (понятное дело, обыкновенных, пшеничных), в этом деле она была большой мастерицей!
Но я-то, запивая молоком, с аппетитом уплетал именно рисовые лепёшки! Эти сказочные китайские крестьяне, они и без того уже были мне как родные. А уж от горячих лепёшек душа и вовсе растаяла…
Вот это жизнь, понял я!
У меня было полное ощущение, что Китай от нас совсем близко, где-то рядом — нужно просто идти по нашей улице, идти… А потом повернуть за угол — и вот он, Китай!
Родился я на Урале, в замечательном городе, который очень люблю и всегда вспоминаю с большой теплотой. Имени города называть не стану, в конце объясню почему.
Наша улочка заканчивалась домом, который когда-то принадлежал Дмитрию Наркисовичу Мамину-Сибиряку. Двухэтажный добротный этот дом стоит и теперь, на стене — мемориальная доска, всё как положено, видел на фотографиях.
За угол (туда, где начинался Китай) я так никогда и не свернул. О чём жалею вот уже пятьдесят лет… Просто не получилось. Сначала мы переехали на другой конец города (маме дали квартиру) и к бабушке с дедушкой стали приходить только в гости; а они — к нам. Закончив школу, я сразу поступил в университет — и уехал уже насовсем, в Свердловск (ныне Екатеринбург).
…Ещё одно детское воспоминание, совсем крошечное.
Папа ведёт меня записывать в детскую библиотеку. В школу я поступил балбес балбесом: знал всего несколько букв, читать и писать не умел. Но зато первым в классе освоил грамоту, первым от корки до корки самостоятельно осилил книгу (помню в деталях все картинки — это был «Емеля-охотник» Д. Н. Мамина-Сибиряка). И очень полюбил читать.
Неплохая библиотека была у нас в школе № 23, дома тоже всегда было много книг… Читать не перечитать! Дело в другом. Ребята во дворе, кто был хотя бы чуть постарше меня, все были записаны в детскую библиотеку. Вот телевизоры в квартирах были редкостью, это правда. Мы с братом ходили смотреть детские передачи к соседям.
И мне казалось, что брать книги в районной библиотеке — это своеобразный знак моей самостоятельности и взрослости.
Да ещё всякий раз и увлекательное путешествие — за три квартала от нашего дома, чуть ли не «за три моря»! Детская библиотека работала тогда на улице Фрунзе, прямо напротив кинотеатра «Урал». Не знаю, действует ли она теперь…
Я уговорил отца, он взял паспорт — и меня записали!
До сих пор помню номер моего первого читательского билета — 1411. Документ! Произносить это нужно было так: четырнадцать-одиннадцать. Словно пароль в необыкновенный и волшебный мир.
Второклассник, я и первую книгу в этой чудесной библиотеке взял не по своим годам: хотелось перед библиотекаршей выглядеть посолиднее. Книга была очень толстой и почти без картинок. Но прочитал не отрываясь. Автор Григорий Мирошниченко, «Юнармия».
К чему это я?
Проверено, самыми яркими и запоминающимися оказываются события, на первый взгляд, совершенно пустяковые и малозначительные. Совсем недавнее: Брянская область, крошечный уютный городок Карачев, детская библиотека.
Приехали на автомобиле заранее, едва рассвело; чтобы не опаздывать, решили подстраховаться.
Встречает заведующая, Надежда Васильевна; на вид — чуть старше меня, немного за шестьдесят. Видно, что волнуется, не знает, куда усадить.
— Угощайтесь, пожалуйста!
Накрыт стол, посередине — блюдо с яблоками. Яблоки восхитительные — огромные, каждое размером с мой кулак, жёлтые; какой-то зимний сорт.
Беру яблоко — сочное, сладкое, ароматное.
— А как это чудо называется? Какой-то редкий сорт?
Надежда Васильевна отчего-то смущается, машет рукой:
— Да какой там сорт?! Так, свои… Под окном у меня растут… Мы их с мужем «банановкой» называем…
Ну, банановка так банановка, прекрасное название.
Хлопнула входная дверь, входит ещё одна женщина, тоже библиотекарь. Взгляд её сразу падает на блюдо с яблоками:
— Да вы угощайтесь, угощайтесь! — гостеприимно советует она мне. — Яблоки у Надежды Васильевны на весь город славятся! Наша «лимоновка»!
Понятно…
Минуту спустя появляется солидный улыбчивый мужчина, заведующий отделом культуры. Я стою с надкушенным яблоком в руке. «Министр» понимающе кивает:
— Ага! Попробовали уже! То-то! Долго будете вспоминать! Наша гордость, на всю страну эти яблочки славятся! Знаменитая «партизановка»!
Милые, славные люди!
История не к тому, что «хоть горшком назови…». Напротив, в человеческих отношениях порой необходимо самое точное, единственное определение, чтобы добраться до глубинной сути явления. Со всеми нюансами.
…Вместе с Леонидом Львовичем Яхниным, известным сказочником, поэтом и переводчиком, мы встречались с юными читателями на Ямале. Тарко-Сале, огромный зал. После выступления нас окружили дети, протягивают книги, журналы, открытки — чтобы получить автограф. Когда толпа схлынула, подошёл мальчик — с пустыми руками.
— Тебе расписаться? Сейчас, найдём листок…
— Да нет, не надо… — сказал мальчик. — А можно… я вас за рукав потрогаю?
Родной мой, да большего счастья придумать невозможно! Я чуть не закричал: «А можно и я тебя тоже потрогаю за рукав? Ведь ты же тот самый мой любимый читатель! Тот, для которого я живу и работаю!»
Конечно, профессия литератора — очень счастливая профессия. Я работаю в своё удовольствие, пишу, чтобы прежде всего радовать самого себя. Но вот когда произведение написано, когда поставлена последняя точка… Вот тут-то и понимаешь, что одиночество хорошо и полезно лишь для того, чтобы тебе не мешали. После же мучительно хочется узнать, «как наше слово отзовётся…».
Тогда, на Ямале, я сдержался и ничего не сказал. Мы с тем чудесным мальчишкой, к взаимному удовольствию, подёргали друг дружку за рукава — вот и всё…
А теперь продолжение темы.
Март 2010 года, Книжкина неделя. Небольшая библиотека; точно так же после выступления ребятишки окружили, чтобы получить автографы. Смотрю, в сторонке стоит мальчишка, терпеливо ждёт… Дождался, подходит, протягивает листок:
— А чего это, — говорит, — только вы всем автографы раздаёте? Я вам тоже свой автограф дарю!
На листочке было написано: «Писателю от Виталика». Я бережно храню этот автограф и горжусь таким подарком! Без ложной скромности: вот оно, настоящее читательское признание. И писательское счастье.
Вместе с поэтом Мариной Бородицкой мы выступали в детской библиотеке города-героя Новороссийска. Едва Марина произносила первую строчку своего стихотворения, как весь зал подхватывал и хором декламировал дальше! Это были не какие-то специально подготовленные для встречи с писателями дети — я видел, как сияли глаза!.. Мне кажется, это и есть высшая форма читательской любви.
Много лет назад я написал маленький рассказик, который всё никак не решался опубликовать. Казалось, чего-то в нём не хватает. Как выяснилось, одной строчки.
…Потом всё забылось, и эту историю я вспомнил, уже став взрослым. Вдруг наткнулся у себя среди старых бумаг на серый конверт с дыркой от прутика.
Предложить рассказ про снеговика какому-нибудь журналу я не решался и попробовал обкатать его на устных выступлениях в библиотеках.
И вдруг маленькая девочка, первоклашка, задаёт вопрос:
— Скажите, я всё-таки не поняла, а как снеговик сумел написать письмо?
И я сказал чистую правду:
— Ты удивилась, как снеговик мог что-то написать… — ответил я. — Я же до сих пор удивляюсь другому: какой у снеговика оказался красивый почерк! Вот, скажем, у моей бабушки был потрясающий почерк, но это понятно: ещё до революции она закончила классическую женскую гимназию…
В моём рассказе, как выяснилось, не хватало всего одной строчки — последней, про почерк снеговика.
…Всегда, собираясь с выступлениями в новый город, прошу организовать мне встречу с местными библиотекарями. Сверх программы. Читаю рассказы из новых книг, специально делаю разные подборки. А вот этот крошечный рассказик включаю обязательно:
Я сознательно не стал называть имени моего родного города, который очень люблю и вспоминаю чаще других. Объехал уже добрую половину страны, а туда… не получается как-то… не зовут, не приглашают…
Никаких обид, мне просто очень хочется.
Дом моего дедушки давно снесли. Дом Дмитрия Наркисовича Мамина-Сибиряка стоит на месте.
Я мечтаю пройти по нашей улочке до конца и повернуть направо.
Может быть, там, за углом — действительно Китай?
Только немного страшно: вот дойду до угла, всё и выяснится…
P. S. Эти заметки были написаны в 2010 году и опубликованы в журнале «Библиотечное дело». Я не стал менять в тексте ни строчки, хотя случилась совершенно удивительная вещь!
В тот самый день, когда позвонили из редакции и сообщили, что номер с моим материалом увидел свет, я получил электронное письмо с приглашением на Урал!..
Чего уж теперь скрывать: мой родной, мой дорогой город детства — Нижний Тагил!
Полетел как на крыльях!
Встречался с одноклассниками, некоторых не видел сорок лет! Выступал перед юными читателями в своей родной 23-й школе! Зашёл в гости к любимой учительнице!
На встрече в Центральной городской детской библиотеке сделали такой необыкновенный подарок, что сразу не нашёл что и сказать… Подарили фотографию… моего детского сада! Как-то ведь узнали!
А ещё…
Пожалуй, самое главное: мечты сбываются!
Как-то прочитал о себе в Интернете: «Заслуженный пузявочка Российской Федерации». Именно так, прилагательное мужского рода. Что ж, горжусь! «Пузявочки» — одна из моих книг.
Что-нибудь да сочинял всегда, сколько себя помню. Записать выдумку догадался в шестом классе: на переменке будто кольнуло — бах! — готовый сюжет; весь следующий урок потратил на то, чтобы перенести слова на бумагу.
Это моё первое сочинение опубликовали в школьной стенгазете (у нас стенгазеты выпускали не только в каждом классе, но и общешкольную, под названием «Оранжевое солнце»; главным редактором был мой сосед по дому, десятиклассник, — потому рассказ и напечатали). Успех был грандиозный: пожалуй, большего в моей жизни и не случалось. Некоторые показывали пальцем.
Вечером из школы вернулся мой младший брат (он учился во вторую смену) и сказал: «Папа, а Серёжа-то у нас — настоящий писатель!»
На философский факультет университета поступал, уже твёрдо зная, чем буду заниматься всю жизнь. Я буду сочинять! И записывать собственные мысли.
Но для начала нужна нормальная человеческая профессия.
Преподавал в вузах, пока не почувствовал, что своим сочинительством могу прокормить семью. И только тогда оставил службу.
А вот философия и логика (преподавал-то я логику) у меня никогда не уходили на второй план. Настоящая философия — это живая человеческая мысль, идея. Литература же, лишённая идеи, — просто нонсенс.
Люблю работать на свежем воздухе. Лучше всего пишется в парке, на скамейке.
Однажды сосед сказал мне: «Наблюдал из окна, как ты сочиняешь… Воробьи тебя не боятся, крутятся возле самых ног! И собаки тебя уважают!..»
Чистая правда, и я этим горжусь!