У Владимира Андреевича не клеились дела в девятом классе. Ученики встречали его настороженно, и в этой настороженности чувствовалось осуждение. Ему было обидно, что ученики, у которых он был еще и классным руководителем, так к нему относятся. Появилась скованность; урок объяснял сухо, понимал, что говорит в пустоту — его плохо слушали, хотя тишины никто не нарушал.

В классном журнале появились первые двойки. Владимир Андреевич попытался вызвать учеников на откровенность, выведать причину их неприязни: все-таки это был народ взрослый, у каждого за плечами не один год трудового стажа. Но разговора начистоту не получилось, словно бы между учителем и учениками кто-то встал и мешал сблизиться.

Глазков нервничал, не мог разобраться, почему ученики, которых директор школы Лидия Николаевна аттестовала ему как понятливых, добросовестных и дисциплинированных, бойкотировали его уроки.

Географичка Анна Львовна, кокетливая черноволосая женщина, лет тридцати, круто изломав правую бровь, однажды сказала:

— Милый Владимир Андреевич! Вы напрасно все принимаете близко к сердцу, право, не стоит. Кирилл Максимыч был кумиром ребят, и не удивляйтесь, что к вам прицениваются.

— При чем тут Кирилл Максимыч?

— Ах, какой вы, право. Старик он своеобычный, не сработался с нашим узурпатором и ушел из школы.

Под «узурпатором» Анна Львовна имела в виду директора.

— Это я слышал.

— Вот и чудесно.

Два года в девятом преподавал литературу и был классным руководителем Кирилл Максимович Воинов, многоопытный заслуженный учитель. В свое время и сам Владимир Андреевич учился у Воинова, отлично помнил, каким волшебником по части детских душ он был. Тогда мальчишки класса, в котором учился Глазков, напропалую писали стихи — так сумел разбередить их Кирилл Максимович. Правда, здесь ученики взрослые, но и к ним удалось подобрать верный ключик, и девятый крепко привязался к старику. Но ушел из школы, унес с собой симпатии учащихся, а на долю Глазкова ничего не оставил. Кое-кто открыто показывал свое пренебрежение. Борис Липец, например, рыжий, воловатый каменщик, державшийся в классе несколько особняком, однажды на перемене сказал громко, чтоб слышал учитель:

— Прямо спать хочется. У старика, бывало, не уснешь.

Единственным человеком, не поддержавшим этот бойкот, была Люся Пестун, невысокая чернобровая девушка с тугой косой за спиной. Она всегда готовила уроки, охотно отвечала, и Владимир Андреевич в душе был благодарен ей за поддержку. Он спрашивал ее чаще других, и она не удивлялась, понимая, по какой причине это делается. И когда Борис Липец попытался истолковать все по-своему, недвусмысленно намекая, что у Люси ревнивый муж, она гневно отчитала его. Если бы в ту минуту Борис отважился повторить свои подозрения, она, не задумываясь, отхлестала бы его по щекам. Но у Бориса хватило соображения промолчать, потом даже извинился.

Лидия Николаевна, директор школы, хотела было вмешаться во взаимоотношения девятого с Глазковым, объясниться с учащимися, призвать их к порядку, но Владимир Андреевич решительно возразил:

— Не надо. Справлюсь сам.

— Но это же отражается на успеваемости!

— Наверстают!

Позднее усомнился сам же: наверстают ли? Время идет — не остановишь, а материал девятиклассники усваивают плохо — безнадежно отстанут. Словно стена встала на пути. Как ее разрушить? Владимир Андреевич терялся. В жизни случались положения потяжелее и позапутаннее, и как-то все обходилось. Жена его, Лена, тоже переживала. Хотя и сама была учительницей, а что могла посоветовать? Призвать к терпению — и только. Привыкнут, и все пойдет своим чередом. Лишь об одном попросила:

— Не сорвись, Володя. Тогда ничего нельзя будет поправить. — Она-то знала, сколько силы воли приходилось ему употребить, чтобы не сорваться! Неминуем взрыв, и она страшилась этого взрыва, может быть, не меньше самого Владимира Андреевича.

За богатырской Борисовой спиной не было видно ничего. Пришлось устраиваться ему на самой задней парте: там он прижился и чувствовал себя вольготно.

На этот раз Бориса сильно клонило ко сну. Вчера порядком погуляли с дружками, немало выпили водки и колдобродили до первых петухов. Только разоспался, разбудила мать: пора на работу. Возводили жилой дом. Тут не задремлешь — сосед слева, сосед справа, кладут ровно, нельзя от них отставать. Да и холодный ветерок хорошо бодрил. После работы не хотел идти в школу, тянуло в кровать, но заворчала мать: опять занятия пропустишь, мне и так от Василия за тебя попадает. Пришлось повиноваться.

Борис подпер голову рукой, борясь со сном, но это не помогало. Веки слипались, и он, наконец, сдался.

Владимир Андреевич заметил, что Липец спит, однако не стал его трогать, не хотел отвлекать внимание класса. Но тот вдруг захрапел. В классе засмеялись. Женька Волобуев, очкастый парень, крикнул:

— От дает, бродяга!

— Ты-то чего! — оборвала его Нюся Дорошенко. — Ты-то чего радуешься? Да разбудите вы его, бессовестного!

Люся Пестун подошла к Борису, подергала за рыжий хохолок:

— Вставай, приехали!

Липец замычал. Люся потянула за хохолок сильнее, и Борис проснулся, сонными глазами уставился на Люсю, потом сладко потянулся:

— Ох-хо-хо, хохонюшки!

Люся возвратилась на свое место. Владимир Андреевич спросил Бориса:

— Вы учиться сюда пришли или спать?

Липец моргал глазами и виновато улыбался. Кто-то подзадорил:

— Видать, натанцевался вчера со своими дружками!

— А чего? — отозвался Липец с ухмылкой. — Ноги у меня целые, почему бы и не потанцевать?

Владимир Андреевич внезапно почувствовал удушье. С ним однажды такое было, давным-давно, во время войны, когда жил у тетки Марфы. Раненый, еле живой, сполз он с топчана и пополз по глинистому полу на кухню, чтоб найти нож или какой другой острый предмет и покончить счеты с жизнью. И тогда вот такая же тупая ноющая боль сжала сердце, и он потерял сознание.

Сейчас Владимир Андреевич закрыл ладонью глаза, пережидая, когда боль немного утихнет. Почувствовав улучшение, медленно поднялся, тяжело опираясь о стул руками. Белки глаз посекли кровяные жилки. Скуластое лицо с широким носом было еще бледно, но уже кровь постепенно приливала к щекам. Поднимаясь, Владимир Андреевич задел трость, и она громко ударилась об пол. Лишь теперь он услышал гнетущую тишину. Первым его желанием было уйти, остыть от обиды, нанесенной ему Липецом — на фронте Глазков потерял ногу и принял последние слова Бориса на свой счет. Но остался — обида прорвала его терпение. Ему хотелось зло отчитать этих мальчишек и девчонок, самому старшему из которых едва ли исполнилось двадцать пять, за то, что они незаслуженно мучают его вот уже два месяца, бойкотом своим отравляют ему жизнь.

Но и этого не стал делать. Он стоял перед классом молчаливый, с туго сведенными у переносья бровями и неподвижно смотрел перед собой, ожидая, когда уляжется обида.

Липец растерялся: он никогда не думал, что его слова так сильно подействуют на учителя; собственно, он совсем не хотел обижать его, невзначай получилось, ради озорства было то сказано. Люся Пестун, видя учителя таким, вся от сочувствия сжалась, подалась вперед, как бы порываясь сказать: «Не надо, не надо, Владимир Андреевич! Успокойтесь, а с Липецом мы сами потолкуем».

Владимир Андреевич нагнулся, поднял трость и почему-то положил ее на стол. И это окончательно его успокоило.

— У меня достаточно накопилось причин, чтобы поставить вопрос о вашем поведении на педсовете, — тихо начал Владимир Андреевич, — но я не буду о них говорить. Мы с вами люди взрослые, и думаю, что разберемся без вмешательства директора. Только я не могу понять одного. Неужели среди вас не нашлось такого человека, который бы спросил сам себя, спросил своего товарища: друзья, что мы делаем и ради чего это делаем? Вот, — Владимир Андреевич потряс классным журналом, — за два месяца десять двоек по литературе. Рекорд! Позорный рекорд! И по другим предметам картина такая же. В чем дело? Вы же сознательные люди, вы же пришли сюда набираться знаний, и вас, по-моему, никто сюда не гнал. А ведете себя так, что мне за вас стыдно. Да, стыдно. И вот мой вам товарищеский совет: пока еще не поздно, кончайте эту игру. Вы и так уже упустили много. Не тратьте время на глупости. Кажется, вы, Семенов, что-то хотите сказать? Не согласны?

Юра Семенов, тоже каменщик, как и Липец, по многолетней армейской привычке хотел было вскочить и отрапортовать:

«Так точно, согласен!» — но, видно, вспомнил, что в армии не служит уже третий месяц, краснея, ответил:

— Все правильно, Владимир Андреевич.

— Приятно слышать. Что же касается танцев, то можете, Липец, танцевать сколько вам угодно, в этом преграды я вам не чиню. Но уж коль вы пришли в класс и сели за парту, то будьте добры вести себя как подобает. А не будете, призовем к порядку.

Владимиру Андреевичу хотелось еще добавить: «Целые здоровые ноги — это, конечно, счастье. Но я потерял ногу в бою, в жестоком бою, чтобы ты, Борис Липец, мог сегодня спокойно работать и учиться».

За дверью прозвенел звонок на перемену, Глазков не слышал его. Он опустился на стул, снял трость со стола и с минуту сидел неподвижно, собираясь с силами. Почему-то навалилась усталость. Никто из учащихся не двинулся с места.

Домой Владимир Андреевич вернулся поздно. Лена в ванне стирала белье, а Танюшка спала. Дочурка второй день перемогалась, и сегодня не повели ее в детский сад. Вызывали врача, и Владимир Андреевич первым долгом спросил жену:

— Был?

Лена отложила стиральную доску, выпрямилась. Руки у нее были мокрые, а прядки волос упали на лоб и мешали глазам. Лена убрала их локтем. Устала: это было видно по ее голубым глазам, по тяжелой складке у рта, по замедленным тяжеловатым движениям, и теплая волна жалости захлестнула его. Ему хотелось взять ее натруженные руки, побелевшие от стирки, прижать к своим щекам и сказать что-нибудь ласковое, доброе-доброе, чтоб скрасить ее усталость. Эта нежность, родившаяся кстати, начисто смыла горькое раздражение, и Владимиру Андреевичу случай в классе уже не казался таким оскорбительным. Наоборот, был даже доволен, что наконец высказал ученикам все, что думал, и они его слушали внимательно, кажется, в первый раз.

— Ну, что он сказал? — спросил Владимир Андреевич, приближаясь к Лене. — Серьезное что-нибудь?

— Ангина.

— Пустяки, — облегченно вздохнул он. — Кончай свою фабрику. Завтра достираешь.

— Тут и осталось-то…

— Ничего, никуда не денется.

Он ее уговорил, и они сели ужинать вместе.

— Тебе два письма, от тетки и еще откуда-то. На твоем столе, — вдруг вспомнила Лена.

Квартира у Глазкова двухкомнатная. В маленькой устроили спальню, а большая служила чем-то вроде гостиной. От второй Владимир Андреевич отхватил себе маленький кусочек у самого окна, отгородил ширмой и поставил письменный стол. С тех пор отгороженный уголок получил громкое название: «Папин кабинет». В этом кабинете занималась и Лена, потому что в большой комнате должен был быть всегда порядок. Круглый стол, застланный скатертью с махровыми кистями, являлся своего рода украшением. Посередине высилась изящная фарфоровая статуэтка балерины, и покидала она это видное место лишь во время праздничных обедов.

Лена занялась уборкой в ванне, а Владимир Андреевич, поужинав, ушел к себе в кабинет, зажег настольную лампу-грибок и взял письма. Первое было от тетки. Она писала:

Писала плохо, каракулями.

Варя — дочь Василины. Она окончила театральное училище и получила назначение в Новосибирск. Там в областном театре работает актрисой. Ох, как противилась тетка Василина, как она не хотела, чтоб дочь стала «комедианткой»! А сейчас ничего, даже как бы довольна. Года два назад Варя снималась в кино. Фильм этот показывали в Кыштыме, и тетка ходила на него каждый день и водила с собой своих соседок.

Второе письмо было от пионеров той деревни, где в войну Глазкова скрывала от немцев тетка Марфа. Вот что писали пионеры:

Владимир Андреевич откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Много лет назад отгремела война, отдымили пожарища. Отстроились заново выжженные села, из руин, как в сказке, встали светлые белокаменные города, острые плуги запахали рвы и окопы. Пришло в жизнь новое поколение — жизнерадостное, красивое, устремленное вперед. Оно заполнило аудитории институтов, встало у станков, село за штурвалы, заняло место в солдатском строю. Уже взмыли в голубую высь мощные ракеты. Все обновилось, сбросило с себя старые, износившиеся одежды.

И все-таки нет-нет да где-нибудь аукнется прошлое, схватит за сердце воспоминаниями. А сильнее и памятнее прошлого, чем война, у Глазкова ничего не было, и не только у него, но и у всех его ровесников, у всех, кто наглотался порохового дыма, изнывал в тоске по дому, стонал от ран и от того, что терял друзей. По всей нашей многострадальной земле тут и там высятся островерхие строгие обелиски как памятники минувшего, как благородная дань живых погибшим в боях и умершим от ран. И есть такой памятник на воронежской земле, под которым лежал бы сейчас и он, Владимир Андреевич, если бы не тетка Марфа. Под тем памятником покоятся его боевые друзья… Друзья-товарищи…

Неслышно подошла Лена, положила ему руку на плечо, спросила:

— Ну, что пишут?

Вместо ответа он подал ей письмо пионеров. Она прочла и сказала:

— Надо написать им.

Он согласился.

— Надо.

— Пойдешь спать?

— Нет, Лена, я еще посижу, позанимаюсь, а ты иди, иди.

Когда она ушла, Владимир Андреевич достал дневник и записал:

Владимир Андреевич воткнул ручку в держатель, подперев лоб ладонью левой руки, и задумался.

Оно вставало в памяти четко, немеркнуще и волновало каждый раз, как только он к нему возвращался.

В сорок втором году сержанта Владимира Глазкова тяжело ранило в бою. С раздробленной ногой и перебитой рукой очутился на вражеской территории и в беспамятстве истекал кровью. Но в плен не попал. Полуживого подобрала сержанта тетка Марфа из той самой деревни, за которую дрался батальон Глазкова. Жила она в маленькой, с подслеповатыми окнами избушке, чудом уцелевшей от огня и бомб. Очнулся Владимир на пятый день и ничего не мог понять и припомнить, от большой потери крови мутился разум. Тетка Марфа делала примочки из каких-то трав, поила горьким настоем, но ему делалось все хуже и хуже. Она не спала ночами, плакала, сердце у нее было доброе, и оплакивала не только этого горемычного солдата, но и сына, пропавшего без вести в первые дни войны. По утрам выходила во двор и долго вслушивалась в канонаду. Она ждала, что наши соберутся с силами, погонят фашистов так, что от них полетят ошметки. Но канонада удалялась и удалялась, а в одно ненастное утро совсем смолкла. Тогда надежды на скорое возвращение своих пропали, и тетка Марфа впала в отчаянье: солдат умирал на ее глазах. Она пошла с горя к соседу деду Игнату и рассказала ему все. Тот долго скручивал козью ножку, а еще дольше бил камнем о кресало, высекая искру на трут, чтоб прикурить, и молчал.

— Ну, что же ты молчишь? — взмолилась тетка Марфа, а дед Игнат ответил ей на это так:

— Тебе легче будет от моих слов?

Ничего не добилась тетка Марфа от деда, но ночью к ней кто-то постучал. Марфа испуганно схватилась за грудь. Голос деда Игната успокоил:

— Свои, свои, открывай.

Она впустила деда, а с ним еще какого-то человека. Быстро завесила окна, вздула лампу и увидела, что спутник деда Игната молод, в солдатской шинели, с пистолетом на боку и с брезентовой сумкой в руках, а на сумке той красный крест.

— Доктора привел, — сказал дед Игнат, и тетка Марфа заплакала, но на этот раз от радости, ибо поверила, почему и сама не знала, что этот молодой доктор обязательно спасет жизнь Глазкову.

Доктор пробыл у тетки Марфы сутки. Звали его Иваном Дягилем. Владимир Андреевич на всю жизнь запомнил это имя, мечтал еще раз с доктором встретиться. После войны ему сообщили, что доктора казнили фашисты. Вот так же пошел Иван Дягиль в деревню спасать больного человека, да не поберегся. Схватили его немцы, пытали. Избили до полусмерти и еле живого бросили в прорубь.

Иван Дягиль прямо в полутемной Марфиной хате отрезал Владимиру ступню правой ноги — она уже загнивала, ее охватил антонов огонь, — очистил руку от осколков кости и мелких черных осколков гранаты. На руку наложил лубок из липы.

Так и прожил Глазков у доброй тетки Марфы до светлого дня, когда вернулась Красная Армия.

Те полтора года были похожи на один сплошной серый день, без просветов и без надежд. Однажды, в минуту особенного черного помутнения рассудка, превозмогая адскую боль, сполз с топчана и пополз по глинистому полу на кухню, рассчитывая найти там что-нибудь острое — нож, вилку, топор, хоть что-нибудь, — и покончить счеты с жизнью. Десять шагов, которые отделяли топчан от кухонного стола, оказались для него непреодолимыми. На полпути сержант потерял сознание, и в таком состоянии застала его тетка Марфа. Она поняла сразу, какая у него была цель, жалобно запричитала и побежала звать деда Игната. Вдвоем снова уложили бесчувственное тело Глазкова на топчан. А когда Владимир очнулся, дед Игнат осуждающе качал головой и с упреком приговаривал:

— Ох, солдат-солдат, ох, несуразная твоя голова.

Он смастерил Владимиру протез-деревяшку, и тот пользовался ею до сорок третьего года.

Уже осенью прогрохотали в деревне танки. Не по годам проворно вбежала в дом тетка Марфа и радостно выдохнула:

— Наши!

Потом она разыскала какого-то майора, привела его к Владимиру. Увидев калеку с лихорадочно горящими глазами, майор вздохнул и спросил у Глазкова, кто он и из какой части. Пообещал позаботиться о нем и ушел.

Через день появился старшина, на груди которого поблескивало несколько медалей, фуражка лихо сбита набекрень, на лоб вывалился кучерявый чуб. Старшина весело козырнул тетке Марфе:

— Здравия желаю! Где тут раненый партизан?

Глазков в ту пору перемогался: болела нога и боль передавалась в руку. Владимир сел на кровать и хрипло отозвался:

— Я здесь. Только я не партизан.

— Ничего, — подмигнул старшина, — теперь ты в надежных руках.

А тетка Марфа засуетилась:

— Молочка не хотите ли? А то бульбочки? Горилки сберегла немного.

— Горилки? Ото добре! — старшина расправил усы, по-хозяйски уселся за стол и спросил Глазкова:

— Як дела, станичник?

— Хвастаться нечем.

— Ничего, не горюй! У нас доктора не доктора, а прямо-таки прохвессора. Мигом подправят, подштопают и на ноги поставят. Это я тебе говорю.

Глазков вздохнул тяжело, приподнял культю:

— Видишь? Поздно, брат!

— Ха! — возразил старшина. — Зроблят другую, лучше маминой будет. Не журись, козак! Бабуся, ну, где ж твоя горилка?

Глазков давно не видел людей жизнерадостных, уверенных в себе, как этот старшина, и невольно сам заразился этим. Потихоньку стал собираться в неизвестную дорогу, и вдруг зажегся в нем интерес к тому, что ждет его завтра. Глазков принялся прикручивать «деревянную ногу», а старшина округлил глаза от удивления, присвистнул:

— Ни, ни! Не треба! Оставь цую бандуру бабусе на память!

Привык к деревяшке Владимир, жалко было бросать, но старшина был неумолим. Он взял Глазкова в охапку, словно ребенка, вынес на улицу и положил в бричку на свежую солому. Тетка Марфа шла следом, глотала горькие слезы. Она так расстроилась, столько много колючих слез подступило к горлу, что не могла ничего сказать. Так и уехал Владимир, не услышав на прощанье от тетки Марфы ни одного слова. Он и сам тогда плакал, а старшина сидел к нему спиной, понукал лошадей и молчал.

…Началась мучительная полоса скитаний по госпиталям.

Сначала Владимира определили в санбат, потом передали в полевой госпиталь, а оттуда направили долечиваться в так называемый эвакогоспиталь. Замкнутого, мрачного Глазкова поместили в санитарный поезд вместе с такими же горемыками, как и он сам, и повезли неведомо куда. Раненые гадали: куда же их везут? Каждый втайне надеялся, что привезут поближе к дому. Не волновался только Глазков: ему было все равно куда ехать. В Сибирь так в Сибирь, на Кавказ так на Кавказ. Жизнь опять теряла всякий смысл. Кому он такой нужен? Калека. Ни к какому ремеслу не приучен — десятилетка, армия, война, ранение, и ни одного близкого человека на всей земле. Отец умер давно, мать — в сорок первом. Ни брата, ни сестры. Круглый сирота, сирота-калека. Живет на Урале тетка, материна сестра. Ехать к ней таким? Нет…

В поезде ехали ребята, которые ранения получили в последних боях. Под надоедливый перестук колес раненые время коротали в разговорах. Вспоминали фронтовых друзей, своих командиров и всякие были и небыли. Себя не хвалили, не бахвалились похождениями, а наоборот, по какому-то молчаливому сговору о себе рассказывали с иронией, даже насмешливо.

— Гром гремит кругом, света белого не видно — вот как, паразит, лупит. Ну, думаю, амба, хоть маму кричи, хоть караул: все равно душа с телом расстается. А тут лейтенант подползает и орет: «Давай, давай! Вперед!» Хотя и душа в пятках, а вперед надо. Гляжу, поднялись славяне, я тоже, и пошли, и пошли! Ох, и шваркнули мы их тогда!

Глазков был невольным слушателем всех этих рассказов, они на него обрушились, как лавина. В них много такого, чего он не испытывал и никогда не испытает: вот эту лихую удаль наступательных боев, непередаваемое настроение душевного подъема, бесшабашность и даже романтику. Владимир чувствовал себя среди них чужим, посторонним, и ему не было дано того, что было дано им.

Санитарный поезд прибыл в Ереван. Раненых разместили по госпиталям. Ничего примечательного в жизни Глазкова здесь не случилось. Близко ни с кем ни сходился, никому не открывался. Ему нравиться стало страдальческое одиночество. Каждый раз, делая такое, что противоречило принятым правилам, трусливо утешал себя: «А! Все равно! Жизнь пропала, а остальное мелочь». У него появились костыли, можно было ходить куда угодно, и Владимир исчезал из госпиталя на целые дни, слонялся по городу, толкался на рынке. Его ругали за это, он же твердил про себя: «А! Все равно!» Однажды, когда сестра задержала его в дверях, Владимир разозлился, замахнулся на нее костылем.

— Уйди!

Раненый, оказавшийся рядом, перехватил костыль и усмехнулся презрительно:

— Вояка!

Сестра заплакала. Глазков вернулся в палату, уткнулся лицом в подушку и кусал губы: нет, не удалась ему жизнь, не удалась…

В госпитале продержали Владимира год и отпустили домой. Решил ехать к тетке в Кыштым, все-таки родня. Приедет, осмотрится, а там решит, что делать.

В родной городишко вернулся весной сорок пятого, к концу войны. Конечно, его никто не ждал. Доковылял до теткиного дома, постучал в калитку. Открыла девушка. Она осмотрела его с ног до головы, спросила:

— Вам кого?

— Тетку Василину.

— Ее нет дома.

Владимир всматривался в лицо девушки и мучился: Варя это или не Варя? Когда уезжал на фронт, совсем девочкой была, а тут барышня перед ним.

— Здравствуй, Варя! Не узнала?

— Нет, — она смотрела по-прежнему отчужденно.

— Это я, Владимир…

Ожидал, что обрадуется, бросится на шею, но она не тронулась с места. Только сощурила глаза, будто от яркого света.

— Не знаю… Может быть… — ответила растерянно. — Погодите, я за мамой сбегаю. Тут недалечко. А вы посидите на лавочке.

Варя захлопнула калитку, побежала вдоль улицы до перекрестка и скрылась из виду. Глазков усмехнулся криво, сел на лавочку и предался невеселым думам. Вот так встречают его дома. Варя, кажется, испугалась. А как тетка встретит? Если примет с холодком, он вернется на вокзал, там переночует и уедет куда-нибудь. Куда глаза глядят. В раздумьях не заметил, как подошла тетка, остановилась возле него. Владимир поднял голову и вздрогнул. Ему почудилось, что не тетка Василина стоит перед ним, а мать: и глаза такие же карие, глубоко посаженные, и складки у рта, и крутой подбородок. Даже сердце радостно екнуло, но нет… Чудес на свете не бывает. Просто тетка Василина очень походила на старшую сестру.

Владимир, опираясь на костыли, поднялся и виновато улыбнулся:

— Здравствуйте, тетя Василина.

Она прижала к груди руки, натруженные, жилистые, точно так же, как когда-то делала мать Владимира, и шептала одними губами:

— Господи… Господи… — и не могла двинуться с места, словно бы ноги вдруг приросли к земле.

— Прибыл вот. Из госпиталя.

— Боже мой, боже мой, — шептала тетка, все еще не двигаясь с места. — Ты? Володенька?

— Я, тетя Василина.

— Жив? Жив! — крикнула она пронзительно и кинулась к Глазкову, схватила его голову обеими руками и начала целовать исступленно лоб, глаза, губы, причитая: — Жив, жив, родненький!

За ее спиною стояла Варя и улыбалась сквозь слезы.

Потом Владимир весь вечер рассказывал о своих скитаниях, тетка то и дело вздыхала, а Варя не сводила с него глаз.

Они засиделись далеко за полночь, под конец тетка достала из-за зеркала пожелтевший конверт и подала Владимиру:

— Прочти.

Глазков вытащил из конверта четвертушку бумаги. Это была похоронная. Командование части сообщало, что сержант Владимир Глазков погиб смертью храбрых, защищая нашу социалистическую Родину. Странно и неприятно читать похоронную на самого себя, и в то же время зажглась в душе маленькая тайная радость оттого, что не сдался, не умер, остался жив, хотя друзья-товарищи считают его мертвым. Эту бумажку Владимир Андреевич бережет до сегодняшнего дня. Лена шутливо называет ее свидетельством о бессмертии, ибо, если верить народной примете, тот живет долго, кого однажды уже похоронили.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Лена позвала:

— Ты долго будешь еще сидеть?

Владимир Андреевич захлопнул дневник, спрятал его в ящик стола, потянулся. «Да, уже пора спать. Как-то встретит меня завтра девятый?»

На другой день у Владимира Андреевича в девятом было два урока. Шел он туда волнуясь. Неужели все останется по-прежнему? Как же тогда быть?

Встретили, как обычно. Поднялись недружно. Он поздоровался, попросил их сесть, и сам занял свое место. Начал объяснять новый материал и радостно отметил про себя: слушают! Внимательно, не пропуская ни одного слова. Юра Семенов оперся подбородком на руку и не сводил с него голубых, с зеленоватым оттенком глаз. Нюся Дорошенко торопливо записывала то, что объяснял учитель. На красивом лице Люси Пестун отразилась радость, она как бы хотела сказать: «Ой, как хорошо, Владимир Андреевич! Я так рада, так рада за вас!» Настенька, сестра Юры Семенова, очень на него похожая, сидит, не шелохнувшись, и косит васильковым глазом на Женьку Волобуева, который пытается под партой листать какую-то книгу. Женька, наконец, обернулся, и Настенька показала ему кулак. Владимира Андреевича воодушевило внимание класса: он же умел говорить, когда его слушали!

В учительской в перемену появился возбужденный, хотелось сказать и Анне Львовне, и директору, и всем: прорвало! Нет больше глухой стены между ним и девятым. Нет! А впрочем, пока еще рано хвалиться, ведь это только начало.

Анна Львовна закурила. Папироску взяла двумя пальцами, далеко в сторону отставив мизинец. Владимир Андреевич подошел к ней, попросил:

— Дайте папироску.

— Помилуйте! — воскликнула географичка. — Вы же не курите.

— Один раз можно.

— Пожалуйста! — она из сумочки достала папироску, предупредительно зажгла спичку. Полюбопытствовала:

— Что же вас так взволновало?

Он чувствовал себя хорошо и попал в ее тон.

— Секрет.

— Вы сейчас из девятого? Тогда понятно. Опять неприятности.

— Наоборот.

— О! Тогда поздравляю.

Только на втором уроке, когда приступил к опросу учеников, заметил, что нет Липеца. Вспомнил: староста Нюся Дорошенко докладывала ему об отсутствии Бориса, но почему-то прослушал это сообщение. А сейчас заметил: «Камчатка» пустовала.

И он спросил:

— Почему нет Бориса Липец?. Кто знает?

Ответил Юра Семенов:

— Он выбыл из школы!

Выбыл? Почему выбыл? Но Глазков решил спросить после урока.

В перемену подозвал Юру Семенова, потребовал:

— Говори, что с Липецом?

Юра неопределенно пожал плечами. Белокурый, улыбчивый, он стоял, вытянувшись в струнку, то и дело поправляя под ремнем складки солдатской гимнастерки.

Что-то не договаривал, это было видно.

— Ты что-то скрываешь, Семенов.

— Да нет, Владимир Андреевич. Борис перевелся в другую школу.

— Перевелся? Почему?

Юра посмотрел на Глазкова и неожиданно рассмеялся.

— Ему Нюся Дорошенко суд учинила.

— Какой суд?

— На работе, в обеденный перерыв. Пришли почти всей бригадой, отвели в сторону — и давай, и давай. Борис еле вырвался. Прибежал злой, чертыхается. Я спрашиваю: «Ты чего?» А он: «Катитесь от меня колбаской». Я к Нюсе. Она жмурится только и говорит: «Юрик, все будешь знать, скоро состаришься». Настя тоже молчит. Что-то они ему там напели, это уж точно.

Нюсю Владимир Андреевич не стал расспрашивать: надо будет, сама придет и расскажет. Но он догадался: случилось это из-за последнего случая в классе, и втайне был доволен.

Через некоторое время перестала посещать занятия Люся Пестун. Глазков как-то перед началом урока спросил:

— Кто скажет, почему Пестун не ходит в школу?

Соседка Люси по парте ответила:

— Она болеет, Владимир Андреевич.

А Женька Волобуев, как обычно, не пропустил случая позубоскалить:

— Ты сама скоро так заболеть можешь!

Та парировала с веселой задиристостью:

— И заболею! Тебя не спрошусь.

Все засмеялись, улыбнулся и Владимир Андреевич.

— Но все-таки в чем дело?

Поднялся Юра Семенов.

— Разрешите, Владимир Андреевич?

— Давай.

— Сиди уж! — крикнула брату Настенька. — Без тебя не обойдется, да? Владимир Андреевич, мы вам сами скажем, только не сейчас.

— Пожалуйста! — пожал плечами Юра. — Мне все равно.

— Ладно, садись, Юра.

На перемене Нюся и Настенька отозвали Глазкова в сторону и сказали, что Люся ходить в школу пока не будет. Она ждет ребенка. Это было для него новостью.

Владимир Андреевич подумал и решил сходить к Пестунам. Ему не хотелось, чтобы Люся бросала сейчас школу. Ведь можно еще посещать занятия. Стыдится, наверно…

Выкроив свободный часок, Глазков отправился к Пестунам. День выдался хмурый и ветреный. В воздухе кружились редкие снежинки, ветер заметал на дороге сухую холодную пыль, поднимался кое-где серыми фонтанчиками-вихорьками, которые, завившись в спираль, моментально рассыпались.

Шел Владимир Андреевич не спеша, опираясь на трость, пересек трамвайную линию и и очутился в узкой улочке. На той ее стороне строился новый дом — третий этаж завершался кладкой. Длинношеий башенный кран медленно разворачивался, неся на тросе железную корзинку с кирпичом. Человек стоял на настиле этажа и жестами командовал, куда опустить корзину. Владимир Андреевич поднял голову и узнал в том человеке Юру Семенова. Он был в телогрейке, в шапке-ушанке и в сапогах, сразу и не узнаешь.

Владимир Андреевич миновал стройку, улица побежала под уклон, а там уже и бараки видны. Их пять: длинные, приземистые, крытые толью. Выстроились в рядок, похожие один на другого, как близнецы.

Барак, в котором жили Пестуны, был крайним и, пожалуй, самым неприглядным. Коридор темный, единственная лампочка горела в полнакала, затемняя углы. Оттого, что углы не освещались, а главным образом от обилия всякого барахла — сундуков, корыт, висевших на стенах, — коридор напоминал скорее чулан или кладовку. Нестерпимо пахло жженым керосином — многие жильцы пользовались примусами и керогазами.

Владимир Андреевич постучал в дверь, обитую драным войлоком, прислушался. Никто не отозвался. Постучал еще и только после этого услышал мужской голос:

— Можно, не заперто.

Глазков переступил порог и вошел в комнату. Слева, сразу же у входа, — плита; справа — ловко спрятанный за ситцевой занавесью умывальник, и дальше, к окну, — кровать. Два окна выходили на южную сторону, а в простенке между ними приютился стол, заваленный книгами и тетрадями. За столом, спиной к двери, сидел парень в сером свитере и выписывал что-то из книги, придерживая ее левой рукой. Он повернулся на стуле, держа в правой руке авторучку; лицо у него смуглое, как у цыгана.

— Вам кого? — спросил он.

— Мне нужна Люся Пестун.

— Люся сейчас придет, — ответил парень и снова принялся писать, но тотчас же, не поворачивая головы, задал вопрос:

— А вы откуда?

— Из школы.

— А! Ясно.

Что ему было ясно, Владимир Андреевич не понял, но про себя подумал: «Однако ж муж у Люси не из гостеприимных»… Начал осматривать комнату. «Ничего, уютно. Окна вот только. Да-а… Рамы погнили, косяки тоже… Ветерок сюда, конечно, задувает. И пол… Качается и скрипит. Ткни пальцем в стену и проткнешь ее насквозь».

Но вот скрипнула дверь, вошла Люся. В пальто, в клетчатом платке, с авоськой в руках, из которой торчал острый угол хлебной булки. От ходьбы раскраснелась, глаза радостно поблескивали. За последнее время она подурнела, лицо стало каким-то уж очень округлым, а на щеках появились характерные коричневые пятна. Пополнела, конечно.

— Владимир Андреевич! — воскликнула Люся. — Здравствуйте! — Она поставила авоську на плиту, сняла пальто и повесила его на гвоздь.

— Коля, ты чего сидишь? — упрекнула она мужа. — Помог бы Владимиру Андреевичу раздеться, вперед бы пригласил. Ах, какой ты в самом деле…

Коля вылез из-за стола, хотел помочь Владимиру Андреевичу раздеться.

— Спасибо. Я ненадолго, — отказался Глазков.

— Хоть стаканчик чайку?

— Нет, нет, Люся. Я пришел проведать тебя, посмотреть, как живешь.

— Живем вот. Коля в ночной работает. Я теперь выходная надолго, — она улыбнулась, взяла мужа обеими руками за левую руку чуть повыше локтя.

— Занятия бросила, вот что плохо. Отстанешь, — сказал Глазков. — Можно ведь еще тебе ходить в школу.

— И я ей об этом же, — вмешался Коля, — я ей то же самое говорю. Ходи в школу пока, ничего ж особенного.

— Ты, Коля, как маленький, — возразила Люся, не отрывая от него влюбленных глаз, но возразила не очень настойчиво, лишь бы не молчать.

Коля вдруг улыбнулся, посадил жену на стул, а сам потянулся к портсигару, который кое-как разыскал между книгами на столе. Закурил.

— Стесняется, — как бы оправдывая жену, проговорил он.

— Что же стесняться? — тоже улыбнулся Владимир Андреевич. — Не ты первая, не ты последняя. Дело житейское.

— Конечно, — почему-то зарделась Люся. — Только в школу я все равно не пойду. Догоню потом. — Она положила на плечо мужа руку, легонько толкнула его: — Ты вот, Коля, по болезни сколько пропустил? А догнал. И я догоню.

— Где же ты учишься? — спросил Колю Владимир Андреевич.

— Он у меня металлург. На втором курсе института.

— Сколько учиться?

— Шесть лет.

Люся вскочила, загремела чайником, наливая воду, включила электроплитку.

— А я, признаться, шел с уверенностью, что удастся убедить тебя ходить в школу, — сказал Глазков, поднимаясь. — Да не удалось, — и улыбнулся застенчиво.

— Куда ж вы встали, Владимир Андреевич! Чай сейчас будет готов.

— Нет, Люся, спасибо, — отказался Владимир Андреевич. — Как-нибудь в другой раз. А вот насчет школы советую тебе еще подумать. Потом тебе будет труднее. — И немного помедлив, добавил: — Да и квартиру просить надо.

— Хлопочем, — угрюмо отозвался Коля, — не получается. Я на металлургическом заводе, Люся в «Металлургстрое». Начальство разное, один на другого кивает.

— Понастойчивее.

— Господи, — вмешалась Люся, — для других у него настойчивость, а для себя боится лишний шаг сделать.

— Ладно тебе!

— Что ладно? — возразила Люся и к Владимиру Андреевичу обратилась: — Сами подумайте: зимой холодище, мы прошлую зиму намаялись, думали, нынче не будем. Грянут морозы, у нас все углы куржаком покроются. Спать одевши ложимся. Заниматься никакой возможности — руки коченеют. А маленький будет? Мы ж заморозим его в первый же день…

— Ничего, Люся, все образуется, — успокоил ее Глазков. — Все хорошо будет.

— И я ей тоже говорю!

— Счастливо оставаться, друзья!

— Чего ж вы торопитесь? Чай сейчас готов будет.

Люся посмотрела на него умоляюще, а он улыбнулся, на прощанье пожал им руки.

Домой возвращался той же дорогой. Пестуны ему понравились… Да, Люся, была счастлива, она не скрывала этого. Николай же стеснялся, прятал от постороннего взгляда бьющую через край вот эту солнечную энергию счастья. Чего греха таить, Владимир Андреевич завидовал им, что-то такое шевельнулось в сердце. И не потому, что у него не было своего счастья. Было уже устоявшееся и по-особому прекрасное, но чужое всегда немножечко заражает, имеет притягательную силу. Вот такой силой была у Пестунов их молодость, свежесть чувства. Ему сейчас показалось даже диким, что такое счастье ютится в невзрачном бараке, в крохотной комнатке, тогда как место ему на ярком солнечном свете! Был бы он каким-нибудь начальником по жилищным делам — обязательно бы каждому молодожену вместе с брачным свидетельством выдавал и ордер на светлую квартиру. А что? При коммунизме так будет, обязательно будет!

Размечтался Владимир Андреевич и чуть не угодил под автобус. Спасибо какой-то мужчина в черном драповом пальто, в кепке, с маленькими усиками на продолговатом морщинистом лице схватил Глазкова за рукав пальто и оттянул в сторону.

— Что же вы! — упрекнул мужчина. — Жить надоело, что ли?

Шофер автобуса, перепугавшись, свирепо погрозил Глазкову кулаком, ругаясь. Ругани не слышно, видно было только, как он перебирал губами.

— Извините, — смущенно проговорил Владимир Андреевич. — И спасибо.

Уже потом, на порядочном расстоянии от места нечаянной встречи, сработала зрительная память, и Владимир Андреевич остановился. Погоди! Кто же это был? Раньше — а когда именно, невозможно было сразу припомнить — где-то с ним виделись, нет, не виделись, а жили бок о бок и не один день! Ну, конечно.

Усики тот носил уже и тогда, левая бровь чуть рассечена, шрамик заметен и сейчас. Жаль, поздно спохватился, а то бы можно было спросить, завязать разговор…

Весь остаток дня эта встреча никак не забывалась. Нет-нет да отвлекал от всех дел надоедливый вопрос: «Кто же это, интересно, был? В госпитале вместе лечились? А может, кто из кыштымских, там ведь я многих знал, только позабылись? По-годи, погоди! А не старшина ли это? Тот, который забрал меня от тетки Марфы? Нет. У того усы пшеничные вразлет, а у этого — черные с рыжинкой».

Случается ведь такое в самом деле. Навязнет на зуб какое-нибудь знакомое слово, и ты помимо воли своей твердишь его: обедать спешишь — твердишь, идешь куда-нибудь — твердишь, засыпаешь тоже с ним, и никак не можешь выкинуть из головы.

Домой вернулся поздно, но Лена еще не спала, проверяла школьные тетради. На столе горбились две стопки: та, что поменьше, еще ждала своей очереди. Владимир Андреевич подошел к жене, обнял ее худенькие плечи и сказал:

— Устрой перерыв. Может, помочь тебе?

— Нет, я скоро закончу.

— Знаешь, сегодня у меня была встреча… — и он рассказал ей про Пестунов. Этот рассказ произвел на нее неожиданное впечатление. Она проговорила озабоченно:

— Можно подумать, что ты завидуешь, Володя.

— Почему завидую? — пожал плечами Владимир Андреевич. — Ведь счастье-то у них настоящее.

— А у тебя? Нет, в зимние каникулы обязательно поезжай в дом отдыха. Ты летом как следует не отдохнул, поезжай зимой.

— Ох, Ленка, Ленка… — замотал головой Владимир Андреевич, улыбаясь. — Все ты перевернула. Я тебе про Фому, а ты про Ерему. Они молодые, понимаешь?

— Я лучше знаю, что тебе надо. Глаза-то у тебя ввалились, щеки подтянуло. Что, я не вижу?

— Ладно, хватит об этом. Ужинала?

Она кивнула головой.

— Ничего, со мной еще поужинаешь.

Любила Лена поздние ужины с мужем. За окном шуршит в темной ночи ветер. На стене бодро чакают часы. В другой комнате спокойно спит Танюшка.

А они вдвоем. И будто во всем мире никого — только они вдвоем. Больше молчат — ведь не всегда разговор лучше молчания! Иногда Владимир Андреевич рассказывает ей что-нибудь, иногда она. Порой вспоминают студенческие годы, своих общих друзей-приятелей. И никогда в такие часы они не касаются обыденных хлопотливых дел. Есть на то другое время. Вспомнив про тетради, поспешила в комнату. Владимир Андреевич, примостившись сбоку, чтобы не мешать жене, записал в дневник:

На последнем уроке по расписанию должна быть география, но Анна Львовна попросила Глазкова:

— Миленький Владимир Андреевич! Вот так до зарезу, нужно уйти. Что хотите обо мне думайте, а выручайте. «Узурпатор» и слышать ничего не хочет, я же погибаю. Ну, миленький, ну, добренький!

Он засмеялся и согласился ее заменить. Когда пришел в класс, ученики уже собрались уходить: они не ждали его. Женька Волобуев разочарованно свистнул:

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! А сказали, географии не будет.

— Правильно. Будет литература. — Владимир Андреевич подождал, когда все рассядутся по партам и смолкнут, и начал урок. Объяснял им новый материал.

Перед самым звонком Настенька спросила:

— Владимир Андреевич, вы с писателями встречались?

Глазков улыбнулся и ответил:

— Было.

— С кем? — класс затих, хотя многие уже сложили книжки — пора домой.

В первые месяцы войны видел Симонова и Суркова, в госпитале часто бывали у бойцов армянские писатели. Так он и сказал ученикам. После паузы добавил:

— А еще Александра Фадеева видел.

Кто-то попросил рассказать о Фадееве.

— Я-то ничего, — отозвался Глазков, — отосплюсь. А вам на работу с утра.

— Мы привычные, — сказал Юра. — Не проспим.

Остались Женька Волобуев, Настенька, Юра Семенов и еще человека три.

…Однажды Глазкову позвонил хороший приятель и сообщил, что вечером в отделении Союза писателей будет Фадеев. Владимир Андреевич работал тогда в обычной дневной школе, и вечер у него был свободен, Фадеев в то время жил в Челябинске, на Смолинских дачах, и писал новый роман о металлургах. На встрече с челябинскими писателями он читал главу из «Черной металлургии», как он сам выразился, «свеженькую, еще горяченькую, прямо из-под пера». Фадеев заразительно смеялся и походил на стройного юношу, только рано поседевшего.

Вот об этом и рассказал сейчас Владимир Андреевич. Потом заговорили о поэзии. Кто-то спросил Владимира Андреевича, любит ли он стихи. Конечно, любит. Кто же их не любит.

— А Есенина? — сверкнул очками Волобуев.

— Есенина знаю наизусть.

— Почитайте! — попросила Настенька.

Читал вполголоса, стараясь не декламировать, а как бы размышлять стихами вслух.

— Хорошо-то как! — изумленно прошептала Настенька. — А я и не знала!

Юра будто не слышал ее горячего шепота, хотя она говорила на ухо именно ему. Стихи сливались с дивной музыкой, рожденной в сердце, и это было непередаваемо хорошо. Волобуев подмигнул Настеньке, кивнул головой на Юру: мол, смотри, опять брата твоего потянуло на лирику. Она только нахмурилась, повела сердитыми глазами, и он сделал невинное лицо. Зато, когда Владимир Андреевич кончил, Женька ни с того ни с сего брякнул:

— Юра у нас тоже стихи пишет.

Юра зло посмотрел на него: и что за слабый язык у человека, обязательно сболтнет невпопад. Но Владимир Андреевич не заметил смущения Семенова.

— Дело стоящее! — улыбнулся он. — Только поэзия, как я ее понимаю, это такая невеста, которой надо отдавать все или же вовсе не заглядываться на нее.

Женька снова не сдержался.

— У Юрки способности.

— Знаешь, брось, — рассердился Юра, — нет, в самом деле, ты всегда вот так…

Наступила неловкая пауза, которую нарушила Настенька. Она подняла на Глазкова свои доверчивые васильковые глаза и спросила:

— Владимир Андреевич, а вы писали стихи?

— Было дело, — с улыбкой признался он, — когда учился в школе. Но поэзия — не моя невеста.

— Вы хотели стать учителем, да?

— Нет, — покачал головой Глазков. — Учителем я стал случайно.

— Случайностей не бывает, — с ученым видом изрек Женька Волобуев, который всегда старался быть умнее всех. — Случайность — это оправдание для неудачников.

Владимир Андреевич сразу посерьезнел, между бровями легла складка — признак недовольства. Он недружелюбно взглянул на Волобуева, но это недружелюбие вспыхнуло и погасло мгновенно, пожалуй, никто и не заметил его, кроме разве Юры Семенова. Юра уловил это мгновение, и еще больше рассердился на своего болтливого дружка, осадил:

— Ты бы лучше помолчал.

— А что? — взъерепенился Женька. — Не так? Неправду, что ли, сказал?

— Ладно, ладно, — поспешил разрушить их перебранку Владимир Андреевич, и обратился к Волобуеву:

— Ты прав. Я типичный неудачник.

Ученики выжидательно смотрели на учителя. Настенька — с милым недоверием: чего это Владимир Андреевич наговаривает на себя? Женька — с довольной ухмылкой: мол, я все знаю и все вижу… Юра — с пониманием: он интуитивно чувствовал, что характер Владимира Андреевича сложнее, чем мог показаться при первом знакомстве. Остальные ребята смотрели на учителя с любопытством. Примолкли. Глазков сказал:

— Откровенно говоря, я мечтал быть военным.

Ребята враз задвигались, заулыбались: было как-то несовместимо: Владимир Андреевич — и вдруг хотел когда-то стать военным!

— Да. Как ни странно! — вздохнул Владимир Андреевич. — Помню, пригласили мы на пионерский сбор ветерана гражданской войны, бывшего командира полка, воевавшего с Колчаком. На гимнастерке у него два ордена Боевого Красного Знамени. Мы так и ахнули; вот это герой, знал вожатый, кого пригласить! Два часа слушали его, пошевелиться боялись. И каждый из нас подумал тогда: вот таким бы стать! Да-а, — протянул Владимир Андреевич и замолчал.

Настенька не сводила с него глаз. С лица Женьки Волобуева стерлась недоверчивая улыбка.

— Годы были трудные. Строили много… заводы, города, электростанции. Да за рубежами приходилось зорко поглядывать. Неспокойно тогда в мире было. Сначала в Абиссинии война началась, потом в Испании, потом до нас добралась — на Халхин-Голе было, в Финляндии. Много нас тогда потянулось в военные училища, и я конечно. Но не прошел по здоровью, поверите, плакать хотелось от обиды. А что здоровье? Зрение подкачало. Почему тогда по зрению меня забраковали — до сих пор не знаю. А тут очередь на действительную подоспела, все комиссии прошел — нормально! Ладно, думаю, послужу в пехоте годик, там легче в училище перебраться. Война помешала. Покалечило меня, сами видите. Еле жив остался. Так и умерла моя мечта. А то бы до генерала дослужился, не меньше, — улыбнулся Владимир Андреевич. — Вот и вся моя одиссея.

— А учителем? — спросила Настенька. — Учителем как вы стали?

— Да интересно ли вам слушать?

— Рассказывайте.

— Ну, это уж другая одиссея, тоже трудная.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Приехал Глазков к тетке Василине из госпиталя, а настроение — хоть в петлю лезь. Получал пенсию, на нее и жил, тетка прикармливала. Время было голодное. Буханка пшеничного хлеба стоила сто рублей, да и купить ее было не просто. Работать Глазков не мог — нога пока не привыкла к протезу, а рука все еще болталась на перевязи. Пальцы еле-еле начинали шевелиться и то с болью. Протез на ноге носил редко, больше с костылем ходил. Занятия себе никакого не нашел, времени свободного была бездна, не знал, куда и деть его. К чтению пристрастился. Как-то Варя принесла двухтомник Есенина, выпущенный в двадцатые годы. Не читал его, а пил словно воду, после длительной страшной жажды. Душевная сумятица поэта перезванивалась с собственной, и Есенин стал на всю жизнь самым родным и близким. С годами, конечно, первое опьянение стихами Есенина прошло, мог спокойно и вразумительно в них разобраться, но тогда до слез обрадовался, что нашел родственную душу.

По воскресеньям Владимир ходил на базар, который потревоженным маленьким ульем гудел в центре городка. Бывшие фронтовики, тоже калеки, не сговариваясь между собой, сходились на базаре, сбивались в группки и начинали перемывать какому-нибудь начальнику косточки, вспоминали фронтовые денечки, рассказывали анекдоты. Бывало, отойдут в сторонку или рассядутся на крылечке какого-нибудь магазина, и пошли в ход байки. Нередко складывались и покупали мутную самогонку или разбавленную водой водку. Самогонку продавали из-под полы спекулянты. Увидит такой торгаш инвалидов, подойдет к ним, из-за пазухи покажет горлышко бутылки, заткнутое грязной тряпицей, и спросит елейным шепотом:

— Ну как, соколики?

Соколики иногда прогоняли спекулянта, иногда вскладчину покупали эту бурду.

Однажды на базаре Владимир встретился с Васькой Пыхом: у него не было ноги. И сейчас Глазков точно не сказал бы — то ли это была настоящая фамилия Васьки, то ли прозвище. В разговорах Владимир участвовал редко, но слушать любил. Устроится сбоку компании и слушает, как расписывает свое геройство какой-нибудь шустрый сержантик. Васька Пых приметил Владимира, подсел к нему и, хитровато подмигнув, опросил:

— Чего приуныл, славянин?

— Да так.

— Расхвастались братки, — кивнул он на других. — Ну, их к богу, этих трепачей. Пойдем, раздавим склянку.

— У меня и денег нет.

— По тебе вижу, что нет. Раз приглашаю, значит, у меня есть. Угощаю.

Они разыскали спекулянта, купили поллитра вонючей самогонки и распили, спрятавшись за ларек. Васька разоткровенничался:

— Думаешь, почему я тебя приметил? Вижу, досталось тебе больше других; горемыка ты, а я сам тоже горемыка неприкаянный. Знаешь, как я тебя жалею? Хочешь, поцелую?

Потом, выспросив у Владимира, кто он и что, заверил:

— Жить ты не умеешь, это ясно, как божий день. Не будь я материным сыном, а жить тебя научу. Будь спок. У тебя что, предков нет?

— Тетка.

— У меня и тетки нет. Так что мы с тобой побратимы.

И Васька Пых стал учить Глазкова жить. Прежде всего они направились в горсобес. Васька выстукивал костылями уверенно, бывалый здесь человек, смело толкнул дверь в кабинет заведующего и, заметив, что Владимир оробел, властно кивнул головой:

— Заходь!

Владимир втиснулся в тесную каморку, которая и называлась кабинетом. Заведующим был старичок, такой невзрачный и почему-то взлохмаченный. Он посмотрел на вошедших поверх очков.

— Фронтовой привет начальнику! — весело крикнул Васька Пых. — За помощью к тебе, заведующий!

У того вдруг затряслись руки, и он поспеши но спрятал их под стол.

— Какая тебе еще помощь? — обидчиво спросил старичок. — Недавно помогали.

— Правильно! — согласился Васька. — Что было, то было. Не отрицаю. Но я не за себя прошу, — он легонько толкнул в сторону Глазкова костылем. — За друга прошу.

— Не могу сейчас.

— Плохо у него, помочь надо, заведующий.

— Не могу.

— Как не можешь? — вдруг взъерепенился Васька. — Как это ты не можешь, если к тебе фронтовик обращается? А, заелись, тыловые крысы! Как кровь проливать, так мы, а как помощь получать, так дядя!

— Не шумите! — задребезжал в волнении заведующий. — Не кричите!

— Я еще не шумел, я еще буду шуметь, — свирепел Васька. — Да я до Москвы дойду, да я знаешь кто? Я невменяемый! Я могу знаешь, — он с силой хряснул костылем об пол. Заведующий схватился за сердце и в конце концов сдался: Глазкову выдали пятьсот рублей.

— Вот так-то лучше, — удовлетворенно сказал Васька заведующему, на прощанье пожимая ему руку.

От всей этой сцены у Глазкова остался пакостный осадок на сердце. Ему было стыдно. Васька похлопал его по плечу:

— Не журись. Ты не жди, когда тебе дадут. Сам бери.

В другой раз ходили в горисполком и выпросили, кроме хлебных карточек, еще и карточки на масло, на крупу и даже на водку. Васька опять успокаивал:

— Ты не красней, не красней. Попрошайничать, как другие, я не пойду, гордость не позволяет. А работать — я калека. Был грузчиком, но какой я грузчик теперь?

— Но ведь сейчас всем трудно, разве только нам? — пытался было высказаться Владимир. Васька перебил его:

— Тебе что другие? Какое тебе до них дело? Ты о себе думай, другие о тебе не подумают.

Кто знает, чем бы кончилась эта сомнительная дружба с Васькой Пыхом, если бы не объявился вдруг Семен Демин.

Однажды летом, в самый жаркий полдень, когда все живое попряталось в тень, а Владимир забрался в прохладный амбар, где стояла старая скрипучая койка, и читал, к дому с треском подкатил мотоцикл, удивив местных мальчишек. В ту пору мотоциклы с колясками были еще большой редкостью. С мотоцикла слез здоровенный мужик. Тетка Василина вязала чулки в сенках, первой выскочила за ворота: она испугалась — уж больно сильно трещал мотоцикл. Мужчина заглушил мотор и в воротах столкнулся с Василиной.

— А ну! — он грудью двинулся на нее, — где тут прячется Володька Глазков? Подайте мне его сюда!

Тетка не знала, что и подумать: шутит незнакомец или нет?

— Да он… ничего… — забормотала несвязное, отступая во двор. — Сейчас позову.

Владимир услышал разговор, схватил костыль, торопливо, рискуя упасть, сбежал с рундука и заспешил к воротам. Несказанно обрадовался: Семен Демин! Родная душа, дружище! Как вымахал — богатырь богатырем! Илья Муромец!

Семен увидел ковыляющего к нему тщедушного человечка с черной челочкой на лбу и смутился. Наверно, всяким ожидал встретить друга детства, но только не таким жалким. Однако стряхнул с себя смущение, схватил Глазкова в охапку, по-дружески легонько тиснул в объятиях. Тетка Василина испуганно вскрикнула:

— Что ты делаешь оглашенный! Раздавишь ведь, вон у тебя какая лапища, будто у медведя!

— Ничего не сделается ему, — весело утешил он Василину. — Крепче будет. Жить еще можно, правда, Володя?

— Можно, — согласился Глазков, взволнованный этой встречей. Обрадовался Семену и в то же время растерялся: очень уж они были теперь разные. Маленьким, робким чувствовал себя перед другом-богатырем. Незаметно кивнул тетке: мол, что есть, приготовь, угостить надо друга. Но Семен перехватил этот кивок и сразу запротестовал:

— Нет, нет! Тычем сейчас занимаешься? Ничем? Ну и отлично. Садись в люльку, поедем в лес, к Горанихе. Давно мы там с тобой не бывали.

— Давно.

— Тогда поехали!

Да, давно друзья не бывали в этих заповедных местах. Они уехали далеко, через Уфалейский перевал, в горы. Свернули в сторону, остановились на берегу светлой речушки Сугомак, спрятавшейся в черемуховые заросли. Там, в отдалении, высилась гора, а на ее склоне примостился серый морщинистый шихан, похожий на огромный толстый палец сказочного великана.

Перед войной вдоволь побродили по этим местам, и сейчас от этой черемуховой речки, от дальних и от ближних синих гор, от серого шихана, от голубого неба, по которому ползли пузатые белые облака, излучалась невидимая энергия, будоража души друзей, властно уводя их в прошлое.

— Помнишь? — спросил тихо Семен, кивнув на шихан.

— Помню, — отозвался шепотом Владимир, — все помню так ясно, так чисто, как будто было это вчера, как будто не было ничего — ни войны, ни скитаний…

В детстве Владимир забрался на ту скалу-шихан, встал на махонькую площадку на вершине, и дух захватило. Коршун неподвижно распластал над ним крылья, смотрел на мальчика круглым желтым глазом, а Владимир закричал:

А выше коршуна плывут облака. Прыгнуть бы, ухватиться за них и поплыть далеко-далеко над горами, над городами и морями в сказочную страну, о которой рассказывала мать.

Вокруг го́ры, ближние — темно-зеленые, а дальние — синие-синие.

Внизу у подножия стоит Семка и кричит:

— Эге-гей! Володька-а! Слеза-ай!

Но слезть с шихана Владимир сразу не смог. Испугался. Хотел было попробовать, лег на живот, спустил ноги, потихоньку стал съезжать, а нога не нашла опоры, рука сорвалась, и он повис на одной руке, оцепенев от ужаса. Потом отчаянным усилием снова, вскарабкался на площадку. Семка торопил:

— Слеза-ай скорее!

Солнышко уже клонилось к горе, наступал вечер.

— Не мог-у-у-у, — ответил Владимир. — Не мог-у-у-у.

Семка заметался возле шихана, не зная, что делать. Недалеко был покос Глазковых, Семка побежал за Володькиным отцом.

А в это время Владимир снова попытался слезть с шихана. Поборол страх, и все кончилось благополучно. Прибежал отец с Семкой. Увидев сына живым и невредимым, он облегченно вздохнул и сознался:

— Бежал тебя выручать и думал: спустишься с шихана, выпорю, как Сидорову козу. И не за то, что полез черт знает куда, а за то, что ты оказался таким трухлявым. Какой, думаю, у меня сын трусливый, хотя порой гоношиться любит: я да я! Но ты победил страх. Молодец!

Вот эту историю сейчас и напомнил Семен Демин.

Они растянулись под березой. Владимир рассказал о себе, а Семен — о себе. Живет в Карабаше, трудится на медеплавильном, мастером. На войне не был, работал на заводе, медь варил — по брони от армии освободили. Кому-то и в тылу надо было трудиться.

— Недавно узнал, что ты вернулся, взял у товарища этот быстроход, — Семен показал на мотоцикл. — И к тебе. Да вот, понимаешь, слышал о тебе плохое.

Владимир от смущения грыз травинку и молчал. Потом неуверенно спросил:

— Что плохое?

— Дружками обзавелся, ходишь по учреждениям, попрошайничаешь.

— Да это ж… — хотел было возразить Владимир.

— Знаю. Ты что, так и жить собираешься?

— Давай договоримся: не будем поучать. Ясно? У меня на плечах своя голова, у тебя своя.

— Я тебя поучать не буду, я тебе по старой дружбе морду могу набить, не посмотрю, что ты такой израненный с войны вернулся!

— Ой ли?

— Мне за тебя стыдно, понял? Не хватало, чтоб ты еще милостыню просил.

— Не твое дело!

— Мое! И ша — молчи. У тебя вся жизнь впереди, а что покорежило тебя на войне — смирись. Новая нога не вырастет, а жить надо и не так, как ты собираешься. Ты все растерял, у тебя нет завтрашнего дня, как можно жить, не видя впереди огонька?

— Что ж делать?

— Что хочешь, только найди себе цель, слышишь? Цель найди, иначе пропадешь. Учиться иди, задай себе цель — инженером сделаться, а то и педагогом. И добивайся. Тогда у тебя жизнь смысл получит, а все ненужное смоет.

— Эх, как легко ты рассуждаешь. Цель, учиться! Я, может, сам об этом думал, да куда я с таким здоровьем? Кому я нужен?

— Ишь, какую философию придумал, а? Чтоб оправдать самого себя — на что, мол, я нужен. По-моему, ты просто трус.

— Сколько лет не виделись, — усмехнулся Владимир. — И вот, пожалуйста, говорить больше не о чем.

— Найдется о чем, всему свое время. Ты боишься трудностей, прячешься от них за свою подленькую философию.

— Ну, знаешь ли!

— Да, да! Ты почему нюни распустил? Кто дал тебе право нюни распускать? Тетку не слушай — ей бабья жалость не дает далеко видеть. Выбрось из головы, что тебе труднее всех и хуже всех. Бред! Ерунда! Мне тоже трудно, а сил во мне видишь сколько! Я неучем пришел на завод, сейчас мастером работаю, а неучем так и остался. Теперь грызу науку, зубы трещат, в мозгах хоровод от разных формул и задач, но надо, понимаешь ты меня или нет? Надо учиться! У меня ведь семья, у меня ведь работа. Дочурка нынче в школу пошла, да две мал-мала меньше. А ты один, тебя не вяжет по рукам работа. Учись, определяйся в жизни, а ты нюни распустил. Я до сих пор помню слова, которые тебе отец сказал, когда ты сполз-таки сам с шихана. Мол, страх победил и молодец! Давай, дружище, и растерянность побеждай. И на твою долю дел достанется, ой-ой сколько. Не согласен?

— Согласен, — тихо отозвался Владимир.

Сначала ему больно было, когда Семен принялся его ругать, но затем как-то отлегло от души, будто столкнули с груди тяжелый камень, и сразу стало легче дышать.

— Ну, раз согласен, стоит по этому поводу по сто граммов, а? Употребляешь?

— Употребляю.

— Надо полагать, жизнь тебя, однако, потерла. Ну, ничего! Я поехал, все захватил с собой. Думаю, встретимся да не выпьем? Не бывает такого!

Потом Семен много раз еще помогал Владимиру, и сейчас они в переписке. Семен изредка приезжает в гости. Дочку замуж выдал, дедом скоро будет. Время-то как скачет!

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

— Вот такова, друзья, вторая моя одиссея. Так я стал учителем, и сейчас мне кажется, будто я мечтал стать не только военным, но и педагогом.

Провожали домой Владимира Андреевича всей ватагой. Шли посредине ночной улицы, благо движения в этот поздний час почти не было. Лишь прозвенит трамвай да торопливо прошуршит запоздалое такси, устало покачивая светом фар, объезжая шумную ватагу.

— А все-таки в трудностях человек становится чище, — кричал Женька Волобуев. — Мелочи бытия его заедают.

— Брось, — перебил его Юра. — Человек всегда должен быть и чистым, и красивым, и умным, и скромным.

— Должен-то должен, — не сдавался Женька. — В космос корабли умеем запускать, подумать только — чудо! Скоро и человек полетит туда. Великое дело! Ума-то сколько надо. А в магазин зайдешь, тебя обсчитать могут. В трамвае иной рубаха-парень в морду норовит заехать. Это как можно связать между собой?

— Зачем тебе это связывать? — спросила Настенька.

— Чтоб понять, мадам. Я вот знаю одного начальника, он три квартиры себе сменил: первая была без ванны, вторая без газа. Третью взял с ванной и газом. А мой знакомый работяга с большой семьей ютится в комнатушке, ему три года обещают квартиру. Это как связать?

— Я, например, точно знаю, что этого твоего начальника, — возразил жестко Семенов, — исключили из партии и в шею выгнали с руководящей работы. Можешь ты это связать? И вообще, чего ты хочешь, Женька? Чтоб тебе коммунизм готовенький преподнесли на блюдечке?

— Ты не упрощай, Юрка.

— Братцы, разве я упрощаю? Тебе сколько лет, Женька? Двадцать два? Хо! Видали вы его? Значит ты родился в тридцать восьмом, это когда у нас уже социализм был построен. Верно ведь, Владимир Андреевич?

— Правильно, Юра, — подтвердил Глазков.

Он с интересом следил за разговором, не вмешиваясь.

— Ты знаешь, как строили социализм? — продолжал между тем Юра. — Коммунистов убивали из-за угла. Взрывали новые шахты. Устраивали крушения. Кто? Враги. На смерть бились. А врагов сколько было? Не счесть!

— Ну так что?

— И ты еще не понял, Женька! — воскликнул Семенов. — Нет, слушайте, братцы, он еще ничего не понял! Он живет на всем готовом, до него социализм построили, отстояли его в боях, такие, как Владимир Андреевич, на Женькину долю оставили не самое трудное, а он еще ничего не понял. Подумаешь, рубаха-парень в морду норовит заехать. Ты двинь его так, чтобы он извинения попросил, чтоб стал тихим и вежливым.

— Попробуй!

— А как же коммунисты пробовали и брали за горло кулака, хотя тот кулак из обреза в них стрелял? Не боялись! Как же наши солдаты фашистов громили, хотя фашисты до зубов были вооружены? Не трусили! На твою долю кулаков и фашистов не досталось, ну и слава богу. Так ты возьми за горло хулигана. Не бойся! Это нужно для победы коммунизма! Ну, что?

— Чего ты ко мне, в самом деле, привязался, ты всегда против меня! — взмолился Женька.

— Он уже сдается, Юра! — засмеялась Настенька. — Он уже руки поднял. Не спорь, Женька, с моим братом никогда не спорь. Его в армии здорово подковали!

«Ай да, Юра! Башковитый, видать, ты парень, — с теплотой думал Глазков о Семенове. — В армии тебя, конечно, подковали, спору нет, но и ты сам неплох. Интересно будет посмотреть, какие еще стихи ты пишешь!»

На другой день Юра передал ему тетрадку со стихами. Владимир Андреевич обещал прочитать дня через два, но просидел над тетрадкой до глубокой ночи, стихи захватили его. Многие были еще слабые и по мысли, и по форме. Но вот удивительно — вроде бы инстинктивно, словно бы помимо воли автора вдруг в стихи врывалась мощная, необузданная поэтическая струя, и тогда они лепились емкие, выпуклые, пронизанные глубокой мыслью. Но таких было пока мало. Однако хорошо уже то, что они были. В них прорывалась та зрелость ума, которую подметил Владимир Андреевич у Юры во время спора с Волобуевым.

Утром Владимир Андреевич сказал Лене:

— Ты послушай, что я тебе прочту:

— Ну, как? — выжидательно посмотрел Глазков на жену.

— Хорошо! Чьи они?

— Ни за что не угадаешь. Одного моего ученика. Здорово, правда?

Три стихотворения Владимир Андреевич посоветовал отослать в редакцию молодежной газеты. Юра сначала неохотно принял это предложение, но потом все же послушался. Вскоре получил ответ, никому не хотел его показывать. Владимир Андреевич поинтересовался. Юра сконфузился.

— Забраковали?

— Да.

— Покажи-ка ответ.

Прочитал бумажку из редакции: «Ваши стихи нам понравились, но напечатать не можем, потому что таких стихов у нас очень много. Вы где работаете? Может, напишете нам очерк? С приветом…», и следовала фамилия сотрудника. Владимир Андреевич рассердился, обозвал того сотрудника невеждой и позвонил редактору. Тот внимательно выслушал Глазкова, попросил Семенова к нему зайти. Юра идти к редактору отказался, Глазков разозлился, даже накричал на него — мол, если не хочешь, черт с тобой, не ходи, какое мое дело, в конце концов…

Владимир Андреевич потом терзался из-за этой нечаянной вспышки, но Юра не обиделся. Наоборот, гнев Владимира Андреевича подхлестнул его, и Юра пошел к редактору.

В следующее воскресенье Юра ворвался в квартиру Глазковых с неожиданной для его застенчивого характера смелостью.

— Напечатали, — почему-то шепотом произнес он. — Напечатали, Владимир Андреевич!

Отдал Глазкову газету и в изнеможении опустился на стул. Танюшка очень внимательно приглядывалась к незнакомому дяде, что-то для нее было в нем непонятное и чуточку жалкое. Она сбегала на кухню, принесла в чайной чашке квасу и протянула ему:

— Попейте, дяденька.

Юра посмотрел на нее с благодарностью и улыбнулся: как это она догадалась, что он погибает от жажды?

Владимир Андреевич прочел стихотворение и пожал Юре руку.

— Поздравляю! Это первое?

— Первое.

— Желаю успехов! Станешь поэтом, нас не забывай.

Юра застенчиво улыбнулся.

Владимир Андреевич не давал слова Люсе, что поможет получить квартиру. Но слово дал самому себе, и это было не менее важно. Он бы, пожалуй, не объяснил, почему так решил. То ли надеялся других убедить, что молодое счастье Пестунов надо обязательно вытащить из барака на солнце, чтоб оно наливалось силой. То ли просто ему хотелось сделать что-нибудь хорошее Люсе за ее поддержку в трудные дни. То ли потому, что сам Глазков натерпелся в жизни всякого горестного и тяжелого и был чуток душой. Так или иначе, выбрав свободный день, Владимир Андреевич поехал на завод с одной единственной целью: попасть на прием к директору металлургического завода и замолвить слово за Пестунов. Слышал, будто Костенко — человек крутой и не очень приветливый, особенно с теми, кто не имел никакого отношения к заводу. Но Николай Пестун работал в доменном цехе, был на хорошем счету, и это как-то оправдывало визит Глазкова.

В приемной Глазков появился утром и обрадовался, что пришел первым. Секретарша, уже немолодая, опрятная и симпатичная женщина, выведав, какое дело волнует посетителя, ответила, что сегодня не приемный день. По личным вопросам директор принимал три раза в неделю во второй половине дня. Владимир Андреевич постоял в раздумье: приемные дни и часы были для него очень неудобны — у него они всегда заняты. С другой стороны, ему хотелось побывать у Костенко обязательно до Октябрьского праздника. К празднику обычно сдавалось на заселение больше жилья, нежели в будни. Глазков попросил, чтобы о нем все-таки доложили директору.

— У Ильи Михайловича совещание. Не примет он вас сегодня.

— Но я подожду, — упрямо сказал Владимир Андреевич и устроился на скрипучий диван: пружины при каждом движении жалобно дребезжали.

Секретарша пожала плечами: мол, дело ваше, только напрасно теряете время. Звонили телефоны, в кабинет входили и выходили озабоченные люди, секретаршу несколько раз вызывал сам директор коротким требовательным звонком, и она спешила к нему, сохраняя невозмутимость.

Наконец, совещание закончилось. Двери кабинета распахнулись, и оттуда повалил народ — солидный, крупный, прилично одетый; у того виски седые, другой с седыми бровями, а у этого лысина на самой макушке светится. Были среди них и молодые, серьезные, с непривычной для них важностью во взгляде. И сразу приемная наполнилась гулом: одни о чем-то бурно спорили между собой, другие разговаривали мирно и неторопливо, третьи похохатывали. Были и очень мрачные — не иначе пережили только что крепкую головомойку. Народ в приемной долго не задерживался, как-то незаметно рассеялся, оставив после себя тусклый табачный дым.

Последним из кабинета вышел высокий плечистый человек с университетским значком на лацкане коричневого пиджака. Владимир Андреевич сразу же подумал, что где-то встречал этого рыжеватого великана-инженера. И так бы гадал, если бы секретарша не позвала.

— Вы мне нужны, товарищ Липец.

Липец! Видимо, брат Бориса, — удивительно похожи!

Владимир Андреевич поднялся с дивана и направился к двери кабинета, полагая, что раз совещание кончилось, можно, стало быть, и заходить. Но секретарша на полуслове оборвала разговор с Липец, повернулась к Глазкову.

— Я доложу о вас, вот только с товарищем кончу.

Липец с высоты своего чуть ли не двухметрового роста взглянул на Глазкова, кивнул секретарше:

— Хорошо, Галина Петровна, не забуду, пришлю. У меня готово.

Он вежливо поклонился и заспешил к выходу; черные лакированные ботинки еле слышно похрустывали. Секретарша встала и скрылась за двойной дверью кабинета. Появилась оттуда скоро, — Владимир Андреевич даже по часам проверил: ровно через минуту, — и сказала:

— Илья Михайлович сегодня занят.

— В таком случае я доложу о себе сам.

Секретарша обидчиво покраснела.

— Товарищ, — тихо проговорила она, видимо, с трудом удерживаясь, чтоб не повысить голос, — нельзя, товарищ.

Однако сама опять повернулась к двери и вошла в кабинет. На этот раз ее не было долго, минут пять, а то и больше: уговаривала, что ли, директора. Появилась и сердито, даже не взглянув на Глазкова, сказала:

— Заходите!

Кабинет Костенко показался Глазкову неуютным: продолговатый, с высоким потолком и громоздкими окнами. Стол с зеленым сукном, покоящийся на четырех пузатых ножках. На столе в беспорядке разбросаны бумаги, книги, папки и даже телеграмма с красной пометкой «Правительственная». Чернильный прибор из серого с черными прожилками мрамора был тоже под стать столу: грузный, тяжелый, мрачноватый.

Когда Глазков вошел в кабинет, Костенко писал, низко склонив начинающую лысеть голову. Он молчаливо кивнул в сторону стула, приглашая посетителя сесть. Владимир Андреевич опустился на стул, и им овладела робость. Костенко был крупной кости, широкоплеч. На неурочного посетителя посмотрел хмуро и продолжал работать.

— Кончаю, — наконец, объявил он сердитым баском, но зазвенел телефон. На маленьком столике стоял продолговатый с белыми клавишами телефонный аппарат не знакомой Глазкову конструкции. Директор нажал крайнюю клавишу и взял трубку. Говорил по телефону властно, отрывисто и о таких вещах, о которых Владимир Андреевич слышал впервые и не имел ни малейшего понятия. Глазков позавидовал этому крупному горбоносому человеку с властными движениями и повелительным голосом: вот он знает что-то такое, чего не знает Глазков, а это что-то очень важное и составляет частичку того огромного, что вобрал в себя завод. Конечно, Владимир Андреевич на каждом шагу встречал таких людей, которые знали то, что не знал он. И это было вполне естественно. Однако же Костенко подавлял своей уверенностью, каким-то своеобразным ненавязчивым величием и значимостью.

Не успел директор бросить трубку на рычажок, как бесшумно открылась дверь, и в ее проеме выросла секретарша.

— Андронов, — доложила она.

— Подождет, — махнул рукой Костенко. — Только пусть не уходит. Нужен.

Секретарша исчезла. Костенко отодвинул от себя в глубь стола бумагу, над которой только что работал, и обратился к Глазкову, снимая очки в золотой оправе:

— Слушаю вас.

Глаза усталые, коричневые, чуть на выкате. Брови лохматые, разбавленные сединой. Щеки начисто выбриты, до синевы, губы властно сжаты.

— Я прошу извинения, что оторвал вас от дела, — начал было, волнуясь, Глазков.

— Вы о самом главном, — поморщился Костенко.

— Хорошо, — согласился Владимир Андреевич. — Постараюсь быть кратким. Я учитель, преподаю в школе рабочей молодежи. Пришел просить вас за одну ученицу. Около года назад она вышла замуж. Ютится сейчас в бараке, в неустроенной комнате. Оба учатся.

— Так. Ясно.

— Почему бы не выделить им комнату в новом доме? Знаете, когда начинаешь жизнь, всегда хочется начинать ее хорошо. По-моему, у нас есть возможности способствовать этому…

— Так, — обронил Костенко, с интересом поглядывая на Глазкова, и еле заметная усмешка тронула кончики тонких губ. — Продолжайте.

— Я все сказал. Могу добавить не по существу: десять лет назад с такой просьбой я не пришел бы.

— Не пришли бы?

— Нет.

— М-да. Вы поставили меня в невыгодное положение.

— Не понимаю.

— Что ж тут понимать? Откажу — вы скажете: чинуша не хочет, чтобы молодожены начинали жизнь хорошо, в новой квартире. А я хочу, чтоб они жили в новой квартире. Я эти проклятые бараки во сне вижу, я тоже в них начинал жить.

— Так дайте квартиру!

— Не могу.

— Какая же тут логика?

— Железная. Хочу, но не могу.

— Извините, но я не верю. Если я хочу, то уже могу.

— Вы когда-нибудь на хозяйственной работе были? Нет? Тогда вам трудно меня понять. Я хочу всем, не только молодоженам дать приличные квартиры. Всем, кто работает на заводе. Но я не волшебник! Вы верите?

— Нет.

— Ого! — Костенко из ящика достал пачку «Казбека», закурил и пододвинул ее к Глазкову: — Курите.

Владимир Андреевич отказался.

— Так вот, — посуровел Костенко, — у вас сейчас одна забота — помочь молодоженам, я вас отлично понимаю. Кстати, кто они?

— Николай Пестун, доменщик.

— Понятно. У меня забот полон рот: жильем надо обеспечить сотни семей и, обратите внимание, остро нуждающихся. Многосемейных. Пожилых. Больных. Всяких.

— Все это мне ясно; собственно, я ожидал такое возражение. Но согласитесь со мной, что порой квартиры неправильно распределяют. Я знаю, например, что одному инженеру, который нуждался, дали трехкомнатную квартиру, а семья у него четыре человека.

— Кто это?

— Разве это важно?

— Хорошо, пусть неважно. Недавно я настоял в завкоме дать квартиру инженеру Липец. Его вы имели в виду?

— Нет, другого.

— Липец остро не нуждался.

— Вот видите.

— Постойте! — резко возразил Костенко. — Не спешите с выводами. У Липец рабочий день не кончается на заводе, он работает и дома, от его нововведений завод получил тысячи рублей экономии, облегчен труд сотен рабочих. Если мы создадим условия такому инженеру, то я уверен — мы сделаем доброе дело для рабочих, для завода, для государства. Так?

— Да, но это исключение.

Костенко оперся руками о стол, подался вперед, словно собираясь встать, и зло ответил:

— Послушайте, не утверждайте то, о чем плохо осведомлены. Если вам известен случай неправильного распределения квартир, я в этом сверхъестественного ничего не вижу, но считаю именно этот случай исключением. О ваших молодоженах я подумаю.

Костенко подвинул к себе настольный календарь и записал адрес Пестунов и домну, на которой работал Николай. Потом через стол протянул Глазкову руку.

— До свидания! Желаю вам всяческих благ.

Рукопожатие было энергичным, крепким. Взглядом проводив Владимира Андреевича до двери, наблюдая, как он тяжело припадает на правую ногу, вместо которой поскрипывал протез, Костенко левой рукой взялся за подбородок, а правой хотел нажать кнопку звонка, уже потянулся к ней. Решил предложить машину, но подумал, что может обидеть человека, и это его удержало.

Вышел от Костенко Владимир Андреевич неудовлетворенным. Не было определенности: не отказал и обещать не обещал. Если бы директор отказал категорически, то было бы ясно, что делать. Пожаловался бы в райком, а потребовалось, так и в горком партии. А так все осталось по-прежнему.

Дома Глазков записал в дневнике:

Как-то очень незаметно подкатило время к Октябрьским дням. Погода держалась, словно по заказу, солнечная и теплая, хотя обычно в эту пору на Урале дуют свирепые ветры и во всю жмут холода. Несколько лет назад в ночь с седьмого ноября на восьмое разыгралась такая снежная завируха, какая случалась не каждую зиму. Ветер валил с ног, бил в лицо жгучей ледяной крупой. Занесло дороги, остановились трамваи.

Нынче светило солнце, прозрачное небо опрокинулось над городом. А на деревьях гомонили воробьи, видимо, радуясь теплу и солнцу. В скверах жухли поздние астры. Прихваченные заморозками, почернели и свернулись их листья, засохли боковые лепестки, но сами цветки, наперекор всему, не хотели вянуть и упрямо повертывали синие, красные и сиреневые головки навстречу солнцу.

Город наряжался в кумач. Алые флаги тихо свешивались с балконов, транспаранты с белыми аршинными буквами протянулись через улицы, на домах засверкали гирлянды разноцветных лампочек праздничной иллюминации. И все это придавало празднично приподнятый вид, какую-то особую прелесть и торжественность.

Глазковы получили несколько приглашений, но так и не решили, к кому пойдут. Лена вдруг сделалась грустной и накануне праздника призналась:

— Знаешь, Володя, я, например, в праздники особенно чувствую сиротство.

— Сирота нашлась, — удивился Владимир Андреевич. — Дочь уж в школу на будущий год пойдет…

— Ты все шутишь. Что я поделаю с собой? Посмотришь, у тех родня собралась, у этих тоже — сестры, братья, отцы, матери. У нас же с тобой родни на двоих одна твоя тетка Василина.

— Давай так, — отозвался Глазков. — Ты начинай, а я подхвачу.

— Чего начинай? — не поняла Лена.

— Плакать, чего же еще? У тебя на душе тоска, у меня тоже… Здорово получится?

— А! — досадливо махнула рукой Лена. — Я с тобой серьезно.

— Эх, Ленка, Ленка! — обнял он жену. — Да у нас с тобой половина света родни, и не в этом дело в конце концов. Смотри, сколько у нас поздравлений — от тетки Василины, от Семена, от Марфы Ильиничны, от пионеров той деревни, от моих ребят… Да у другого министра столько поздравлений нет! А ты о сиротстве вспомнила.

— Ничего я не вспомнила, просто немного взгрустнулось и все. У тебя тоже бывает грустное настроение и почаще моего.

— Бывает.

Вечером шестого ноября Глазковы устроили маленькую семейную пирушку. В тот день десять лет назад Владимир Андреевич и Лена поженились. Он тогда уже закончил институт и работал, а Лена училась на последнем курсе. У Лениной подруги Тамары родители на празднование уехали в Москву, и свадьбу справляли в их просторной, богато обставленной квартире. Свадьба была скромной — устроили ее в складчину. Зато было очень весело, и запомнился вечер на всю жизнь.

С тех пор ежегодно шестого Глазковы устраивали свою маленькую пирушку. Первое время приходили старые институтские друзья, но с каждым годом их становилось все меньше и меньше. Иных судьба закинула далеко от родного города — в Сибирь или на Алтай; другие обросли семьей и стали нелегки на подъем: просто присылали открытки или телеграммы с поздравлениями; а третьи позабыли старую дружбу. Вот уже третий раз Глазковы отмечали годовщину свадьбы вдвоем, если не считать Танюшку — ведь ее за серьезного компаньона принимать было пока нельзя, хотя хлопот с ней выпадало куда больше, чем со взрослыми. Но и в этом открывалась своя непередаваемая прелесть: посидеть вдвоем, потолковать обо всем на свете, вспомнить что-нибудь, посмеяться над наивной серьезностью без умолку болтающей Танюшки — разве не прелесть? Еще какая!

Сегодня Лена купила бутылку вермута и пол-литра столичной. Владимир Андреевич, как инспектор по качеству, обошел вокруг праздничного стола, зорко примеряясь, чем бы поживиться украдкой, чтоб Лена не увидела. За ним следовала Танюшка, тянулась на цыпочки, стараясь лучше разглядеть, какие сладости есть на столе. Лена на кухне жарила котлеты. Владимир Андреевич весело подмигнул дочери, с таинственным видом прижал палец к губам, приглашая этим самым хранить тайну, и поспешно налил себе стопочку водки. Танюшке, как соучастнице, сунул пару конфеток, чтоб не было обидно. Выпил, крякнул от удовольствия и закусил ломтиком соленого огурца.

— Хорошо! Правда ведь хорошо, Таня?

— Хорошо, — согласилась дочь, но не очень охотно. — Только ты мне две конфетки дал, а надо три.

— Это почему же три?

— За маму, за папу и за меня.

— Тогда, конечно! На третью!

Танюшка было запрыгала от радости, но вдруг спряталась за отца. Он оглянулся и увидел Лену. Она уткнула руки в бока и осуждающе качала головой, а в глазах ее искрилась притворная строгость. Лена была в синем крепдешиновом платье, прикрытом фартуком, в туфлях на высоких каблуках. Обычно заплетала косы и складывала их на голове венком, а сегодня собрала их сзади в пучок и скрепила белой прямоугольной пряжкой.

— Ай, ай, — сказала строго Лена, — разбойники вы этакие. Потерпеть не можете, пока я кончу готовить ужин.

— Попали мы с тобой, Таня, — вздохнул Владимир Андреевич, — но честное слово, больше не будем.

— Честное-пречестное не будем, — подтвердила Танюшка, а лукавинки так и прыгали в ее глазах.

Лена погрозила пальцем:

— Смотрите у меня, разбойники! — и опять удалилась на кухню.

Ужин начался весело. После второй стопки Владимир Андреевич захмелел, ему стало жарко. Снял пиджак, остался в белой шелковой рубашке, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу воротника. Лена раскраснелась, глаза ее поблескивали, и это ее очень молодило, будто не было десяти лет замужества. На свадьбе, помнится, она вот так же раскраснелась, когда на требовательный крик «горько» Владимир поцеловал ее. Черт возьми, больше прежнего нравилась она ему сегодня, вот такая веселая и красивая. Если бы не Танюшка, он целовал бы ее в щеки, губы, глаза. Он улыбнулся, и улыбка его засветилась счастьем, простым человеческим счастьем.

Танюшку занимали свои заботы. Она рассказывала, как подралась с каким-то Витькой, но заметив, что ее не слушают, требовательно стукнула ложечкой о блюдце.

— Что это такое? — нахмурилась Лена. — Так и блюдце разбить недолго.

— Чего ты все с папой да с папой, а со мной нет.

— Как же нет? И с тобой и с папой.

— Ладно, ладно, я тоже тебя слушать буду, — сказал Владимир Андреевич. — Только ты мне больше про драку не рассказывай. Не люблю, когда девчонка дерется.

— А мальчишка?

— И мальчишка тоже. Ты не забыла стихотворение? Нет? Давай, мы с удовольствием послушаем.

Но только начала Танюшка декламировать, как в дверь настойчиво позвонили. Лена вышла открывать. Кто бы это мог быть? «Возможно, к нам в гости?..»

За дверью стоял парень, комкая в руках кепку. Он спрашивал Владимира Андреевича.

Лена проводила его в комнату, сказала:

— К тебе, Володя.

— Проходи, проходи, — сразу узнал Николая Пестуна Владимир Андреевич. — Раздевайся, гостем будешь.

— Я на минутку…

— Да проходите же, не стесняйтесь, — мягко улыбнулась ему Лена.

Коля подошел к столу.

— Водку пьешь? — спросил Владимир Андреевич и налил стопку. Николай принял ее. Лена протянула ему вилку.

— С праздником! — сказал Коля, поднеся к губам рюмку. Не спеша закусил. Аккуратно положил вилку на стол и промолвил:

— Я за вами, Владимир Андреевич. Я и Люся просим вас на новоселье.

— Получили?! — обрадованно воскликнул Глазков. — Когда?

— Позавчера. Переехали сегодня. Так что Люся велела без вас не возвращаться.

— Хорошо! Комнату?

— Квартиру-полуторку.

— Нет, ты послушай, Лена: они получили квартиру!

— Люся и я очень просим!

Владимир Андреевич шумно вздохнул:

— Не хочется вас огорчать, но сегодня прийти не можем. Вот так — не можем. Только не обижаться. Обижаться нельзя.

— Как же это, Владимир Андреевич? А Люсе я что скажу?

— Так и скажи.

— Может, надумаете?

— Нет, нет, Николай. От души поздравляем вас и с праздником, и с новосельем, Люсе большой привет от нас и поздравления. Лучше давай так договоримся: появится у тебя наследник или наследница — зови. Приду! Обязательно.

— Ловлю вас на слове.

— Лови. Мое слово крепкое. Не откажусь.

Владимир Андреевич проводил Николая, вернулся возбужденный, потирая руки.

— А Костенко каков! — воскликнул он. — Нет, ты подумай, Лена! Обещать — не обещал, но смотри — выделил!

— Так и должно быть, — возразила Лена. — Хуже, если бы пообещал и не выполнил обещания.

— Нет, что там ни говори, такие люди мне по душе. Ей-богу…

В девять уложили спать Танюшку, а сами сидели до поздней ночи. Он, захмелевший и ласковый, спросил:

— А ты помнишь, как мы с тобой впервые разговорились?

Она улыбнулась, кивнула головой, прикрыв глаза.

— Обложился книгами в публичке, гляжу, входишь ты… и сразу влюбился в тебя.

— Ну, уж и сразу!

— Ей-богу, сразу: поглядел на твое лицо, на твои брови, на твои глаза и сказал сам себе: это она! А ты тогда взяла книгу и села напротив. Когда ты выбирала место, я про себя шептал: «Вот на этот стул, вот на этот стул». И точно! Будто подслушала мой шепот, села на тот стул. Все, думаю, это судьба!

— Я так неловко себя тогда чувствовала. Стану читать и не могу. Подниму голову, а ты на меня смотришь. Я даже разозлилась, хотела встать и уйти. Но не ушла.

— Почему?

— Не знаю. Сама себе говорю: «Сейчас встану и пойду, сдам книгу и вообще уйду из библиотеки, нахал какой-то уставился». И ни с места.

— Так и подумала! Нахал?

— Так и подумала. А ты будто не знаешь? Сколько раз я тебе говорила об этом.

В самом деле, они уже не первый раз вспоминали тот счастливый день, соединивший их на всю жизнь, вспоминали со всеми подробностями, снова и снова переживая радость узнавания друг друга.

В соседней квартире пели песни, наверху танцевали — был слышен приглушенный топот; в репродукторе, отрегулированном на самую малую громкость, чтоб не мешал спать Танюшке, смех перемежался с аплодисментами и голосом Райкина — передавали праздничный концерт.

А они сидели вдвоем, по-молодому влюбленные друг в друга, и вспоминали, когда началась их влюбленность.

До начала уроков оставалось еще четверть часа, когда Владимир Андреевич появился в школе. Прихрамывая, он направился к учительской, но внимание его привлекла группа учащихся у дверей девятого класса. В центре ее Глазков заметил Настеньку, расстроенную, с заплаканным лицом. Она что-то рассказывала.

— Что случилось? — подойдя к ним, спросил Владимир Андреевич.

Настенька подняла лицо, хотела ответить, но не смогла — заплакала.

— Юру… в больницу положили, — ответил стоявший рядом с Настенькой парень.

— Погоди, погоди, — перебил его Владимир Андреевич. — Как так положили?

— Ножом в спину, — всхлипнула Настенька. — Вчера ночью, когда из клуба домой шел…

Глазков поник головой — кто же посмел поднять руку на Юру Семенова? Того бандита растерзать надо. Спросил:

— И сильно его?

— Без сознания лежит, — Настенька опять заплакала.

— Ладно, ладно, успокойся, — утешил ее Владимир Андреевич. — Слезами горю не поможешь.

Девятый класс волновался. Женька Волобуев против обыкновения молчал, сгорбившись над партой. Ребята его понимали и сочувствовали: все-таки с Семеновым они друзья.

Когда острота печального события притупилась и все свыклись с мыслью, что Юра тяжело ранен — тут уж ничего не поделаешь, — волнение улеглось, и обычная школьная жизнь покатилась своим чередом. На другой день произошло, незаметное на первый взгляд, событие. На перемене в классный журнал вложили записку. В ней говорилось: «Семенова бил вместе с другими и Борис Липец». Записка была анонимной и написана незнакомым почерком.

Глазков потер висок: что это? Поклеп на Липец или правда?

— Кто написал вот эту записку… прошу после занятий зайти в учительскую, — обратился к классу Глазков.

Ждал после занятий долго, но никто не являлся. «Кто же это написал? — недоумевал Владимир Андреевич. — И почему?

Да, задачка! Проще всего, конечно, позвонить в милицию, а лучше всего порвать записку и дело с концом…»

Дома Владимир Андреевич рассказал про записку Лене. Она, подумав, ответила:

— Я бы могла тебе кое-что посоветовать. Но разве ты сам не можешь решить?

— Вообще-то, конечно…

— Вот и поступай по справедливости.

Наутро Глазков позвонил в приемную директора металлургического завода, справился у секретарши, где работает инженер Липец. Оказывается, в отделе главного металлурга. Звали его Василием Николаевичем.

Василий Николаевич, когда ему позвонил Глазков, сначала, видимо, решил, что говорит с ним кто-нибудь из работников завода. Но когда узнал, кто такой Глазков, в голосе пробилась нотка удивления. Догадавшись, наконец, что речь будет идти о брате, неожиданно растерялся, что-то очень долго прокашливался. Спросил:

— Что вы от меня хотите?

— Поговорить. Я бы мог ожидать вас в школе в любое удобное для вас время.

— Хорошо. Я приеду сейчас.

Действительно, меньше чем через час Василий Николаевич сидел в учительской в теплой, свободного покроя куртке с шалевым воротником, положив на стол шапку из ондатровых шкурок, такой крупный, немного встревоженный, и выжидательно поглядывал на Глазкова. Владимир Андреевич вспомнил, как об этом инженере отзывался Костенко, и подумал: «Мужик, видать, хороший по всем статьям», вслух же сказал:

— Прочтите, пожалуйста, — и подал ему записку.

Старший Липец взял бумажку, деловито развернул ее, прочел одним взглядом и повертел, будто пытался найти что-нибудь более важное.

— Кто писал?

— Неизвестно.

— Анонимка, выходит? А что произошло?

— Моего ученика в праздник сильно избили. Лежит в больнице в тяжелом состоянии.

— Скверно, — нахмурился Липец и спросил: — Курить можно?

— Пожалуйста.

Липец закурил, жадно глотнув табачный дым, видно, собирался с мыслями. Не очень приятное сообщил ему учитель. Наконец проговорил:

— Черт его знает. Борька за последнее время испортился, это верно. Пьет, мерзавец, говорят, даже дебоширит. Из школы ушел, болтается в компании каких-то жоржиков…

— Разве он не перевелся в другую школу?

— Он вам так говорил?

— Нет, другие говорили.

— Никуда не переводился, что-то у него с ребятами не пошло. Но, положа руку на сердце, скажу: не верю, чтоб он докатился до такой подлости. На это Борька не способен.

— Я тоже хотел бы этому не верить. Однако по пьянке что не бывает?

— Так-то оно так… — Липец задумался и вдруг встрепенулся: — Послушайте, у вас есть свободное время? Поедемте к Борису, он живет с матерью, недалеко отсюда. Решено?

— А удобно будет?

— Почему неудобно? Хочу поговорить с ним при вас. Он сейчас дома. Ну?

Владимир Андреевич согласился. «Москвич» голубел возле школы, ожидая хозяина. Глазков сел на переднее сиденье рядом с Липец. Тот нажал стартер, мотор заработал, и машина плавно тронулась с места, набирая скорость.

По дороге Василий Николаевич признался, имея в виду Бориса:

— Оболтусом вырос. Ростом с коломенскую версту, а мозги набекрень. Нас четверо братьев. Старший на партийной работе, в Забайкалье, другой офицером в армии, инженер, как и я. Борька самый младший. Мать в нем души не чаяла, больше всех дрожала над ним. С нами ей нянчиться некогда было — работала, да и времена трудные были. Борька рос, мы уже работали, мать с завода ушла, потом пенсию ей дали. Вот она Борису все и отдавала — и любовь, и деньги, и время.

…Мать Василия Николаевича обрадовалась приезду сына. Хоть и живут в одном городе, а бывает у нее редко. Всегда занят. Глазкова она приняла за приятеля сына, захлопотала, забеспокоилась — еще бы, гости-то какие!

Владимиру Андреевичу жалко стало ее. Вот сейчас узнает причину их нежданного визита и растеряется.

— Ты, мама, не беспокойся, мы по делу. Борис дома?

— Дома, — она сразу встревожилась и поглядела на этого невысокого черноглазого человека с тростью в руках уже недоверчиво, даже с опаской: сердцем почуяла, что именно он является причиной какой-то неприятности. — Спит. Разбудить?

— Буди.

Все трое вошли в комнату, служившую гостиной. Там стояли диван, мягкие кресла, неизменный круглый стол. Возле окон курчавился большой куст китайской розы.

Старушка ушла в спальню будить Бориса. Василий Николаевич устроился на диване, приглашая Глазкова сюда же, но Владимир Андреевич сел в кресло — ему так удобнее. Вскоре из спальни появился заспанный Борис, а следом за ним мать. Он что-то буркнул, кажется, поздоровался, сел за маленький столик у окна за кустом розы, где у него были сигареты и пепельница.

Борис закурил. Старуха остановилась в дверях, привалившись плечом к косяку, скрестив на груди руки, и недружелюбно поглядывала на Глазкова. На лице ее отразилась тревога и ожидание чего-то плохого. «Матушка-то у них крупной кости, — невольно подумал Владимир Андреевич. — Поэтому и они как на подбор богатыри».

— Так вот, — сказал Василий Николаевич, сердито глядя на брата, — в праздник ударили ножом твоего товарища по школе — Семенова. Знаком с ним?

— Ну, знаком, — буркнул Борис. Он смотрел в окно и двумя пальцами — большим и указательным, пожелтевшими от никотина, — держал дымящуюся сигарету. Синяя струйка дыма свечкой тянулась вверх, расшибалась о рыжий чуб и расползалась облаком над головой.

— Говорят, что ты был с той шайкой.

Борис смял сигарету в пепельнице, обжигая пальцы, взглянул на брата, удивленно спросил:

— Я? — и усмехнулся криво. — Смех один.

— Смеху тут нет, — хмуро возразил Василий Николаевич. — Как бы плакать не пришлось.

— Да ты чего, всерьез? — побагровел Борис, вставая. — Ты всерьез думаешь, что я был в той шайке?

— Господи, надо же такое подумать, — вмешалась растерянная мать. — В уме ли ты, Васенька, такое говоришь?

— Погоди, мама, не мешай.

Глазков чувствовал себя неловко, ему хотелось встать и уйти.

— А ты, — продолжал Василий Николаевич, обращаясь к Борису, — сядь и давай спокойно. Садись, садись. — Борис неохотно сел, снова потянулся к пачке сигарет, закурил. — Тебя никто не обвиняет. Вот Владимиру Андреевичу кто-то подсунул записку, а в ней речь о тебе.

— Что делается, что делается! — вздохнула старуха.

— Ты должен нам сказать честно: был там или нет?

— Я честно говорю: не был. Это же поклеп!

— Ну, дыма без огня не бывает! — возразил Василий Николаевич.

— С Юркой я вечером встречался, правильно. Они с Волобуевым были. Ну, с Юркой мы немного поссорились…

— Пьян, что ли, был?

— Кто?!

— Ты, конечно.

— Выпивши, ясное дело. Юрка хотел меня из клуба выставить, будто вел я себя неправильно.

— Понятно, — горько вздохнул Василий Николаевич, и этот вздох опять взорвал Бориса:

— Что понятно, что понятно?! Пальцем я не тронул Юрку. Клянусь честью!

— Да ты не кричи, чего ты раскричался? — унял его Василий Николаевич. — Грозился?

— Юрке? Да. Сказал-то я ему ничего: мол, смотри, не попадайся на узенькой дорожке! Это дело рук Волобуева, он записочку подсунул, это уж точно!

В памяти у Владимира Андреевича вдруг ярко встал случай, который произошел незадолго до ухода Бориса из школы. Обычно Липец одевался скромно: в простенькие синие брюки, такого же цвета пиджаки клетчатую рубашку без галстука, он и сейчас в этом костюме, только без пиджака. А в тот раз оделся по последней моде: хотел прямо из школы уйти на вечеринку. Все на нем кричало, требовало внимания: сине-голубые брюки в дудочку, длинный ворсистый пиджак темно-зеленого цвета, а вместо галстука красовалась коричневая в черную крапинку бабочка.

— Ого! — воскликнул тогда Женька Волобуев. — Борька Липец собрался на дипломатический прием!

— Девчата, гляньте, какая у него бабочка, — насмешливо охнула Настенька и хлопнула в ладоши. — Чудо! Боря, где ты ее достал?

Липец, сохраняя достоинство, снисходительно улыбнулся и, постелив газету на сиденье, сел за свою парту. Ни слова не вымолвил: мол, я не запрещаю, треплите языком сколько хотите, а у Женьки тем более он слабо подвешен. От меня как от стенки горох. А в перемену, как потом рассказывали Глазкову, было следующее. Борис курил у двери. К нему подошел все тот же Волобуев, осмотрел его с ног до головы. Материал пиджака проверил на ощупь, даже языком цокнул. Собрались любопытные, похохатывали. Женька, наконец, изрек:

— Такие брюки тебе, друг Боря, не идут.

— Мне все идет, — улыбнулся высокомерно Липец.

— Ноги у тебя очень толстые и кривые, вот где собака зарыта.

— Говори, да не заговаривайся, а то смотри!

— Нет, серьезно. И пиджак длинный. Сам верзила, и пиджак до колен. Эх ты, фокусник!

Борис раздавил каблуком сигарету, неожиданно схватил Женьку двумя пальцами за нос и усмехнулся:

— Тихо, скворушка!

Женька покраснел от боли и обиды, вырвал нос из цепких клещей и взъерошенный, как еж, крикнул:

— У тебя серого вещества не хватает!

— Чего, чего?

— Мозгов, а в них — извилин!

Борис шагнул к Волобуеву, взял его за шиворот и приподнял над полом. Все загалдели, кто-то даже озорно крикнул:

— Шкуру порвешь, осторожнее.

— Пусти! — стал вырываться Волобуев. — Пусти, говорят!

Откуда-то появился Юра Семенов, брови туго сведены у переносья, в глазах злой блеск. Он тихо, но властно приказал:

— Отставить!

Липец не посмел ослушаться, отпустил Женьку. Тот встряхнулся, как гусь, который только что вылез из воды.

— Когда здесь не хватает, — Юра постучал по лбу, — в ход пускают руки.

— Какие все умники! — усмехнулся Липец. — Дружка своего уйми, а то потроха вытрясу. Да и ты осторожнее на поворотах.

Юра ничего не успел ответить, в круг протиснулся Владимир Андреевич и спросил:

— Что тут происходит?

— Да вот он, — кивнул было на Бориса Женька, собираясь рассказать все по порядку, но его перебил Семенов:

— Ничего особенного, Владимир Андреевич. Поговорили между собой и все.

Юра — справедливый человек, и если Липец вел себя в клубе развязно, то Семенов постарался унять его. А Волобуев? Тот, конечно, струхнул…

Василий Николаевич поднялся, с Глазковым они вышли в переднюю. Мать, видя, что старший сын уходит, так ни до чего и не договорившись с Борисом, заплакала. Липец не стал ее утешать, упрекнул Бориса:

— Из-за тебя эти слезы. О себе не думаешь, мать бы хоть пожалел.

На улице Василий Николаевич признался:

— После такого у меня всегда появляется желание напиться.

— Препаршивое желание.

— Я непьющий, но иногда подкатит к сердцу, тошно становится. Ну, да не будем об этом. Приезжайте к нам на завод. Я вам покажу, как варят сталь. Видели когда-нибудь?

— Только в кино, — улыбнулся Глазков.

— Тогда непременно приезжайте.

— В детстве, правда, видел, как плавят медь, на Кыштымском медеэлектролитном заводе. Отец у меня там работал.

— Ну, у нас другое. И техническое оснащение первоклассное, и размах, конечно, огромный. Я с удовольствием буду вашим гидом.

— Спасибо. Возможно, я и надумаю.

— Не пожалеете.

Вечером Владимир Андреевич по привычке сделал в дневнике запись:

Самым примерным из девятого для Владимира Андреевича казался Волобуев. Женька отлично знал литературу, в классном журнале по этому предмету у него не переводились пятерки. Он и читал много. Однажды завел с Глазковым речь о Ремарке, принялся толковать о потерянном поколении, все перепутал — философ из него был никудышный.

Анна Львовна с каким-то восторгом сказала:

— Что за диво, этот ваш Волобуев! Добрых полчаса рассказывал о Миклухе-Маклае! Даже то, что я не знаю!

Недавно у Глазкова была с ним встреча на рынке. Погода после праздника круто переменилась, подули северные ветры, ударили ранние бесснежные морозы. А мороз без снега — неприятен и непривычен, чувствуешь себя нехорошо. Владимир Андреевич купил в павильоне мяса и направился к трамвайной остановке. Выйдя из ограды рынка, нос к носу столкнулся с Женькой Волобуевым. Женька вел под руку пьяного мужика, уже пожилого, небритого и одетого легко — в замызганную телогрейку, в ботиночки и старую-престарую шапку. Он не заметил было Глазкова, потому что глядел вниз. А когда поднял глаза и увидел учителя, смутился, поздоровался неестественно громко:

— Здравствуйте, Владимир Андреевич!

Глазков кивнул в знак приветствия головой и направился к выходу. Но старик загородил ему дорогу и заплетавшимся языком проговорил:

— Здравствуйте… Женька и я… Идем… Да…

Он поднял правую руку на уровень плеча, это ему удалось с трудом, и пошевелил указательным пальцем, приглашая Глазкова поближе к себе для секретного разговора. Глаза у него гноились, на губах запеклась пена. Владимир Андреевич резко спросил:

— Что вам надо?

— Женька и я… Горит, вот тут… Пятьдесят копеек, а? Не хватает… А тут горит!

Пока Владимир Андреевич сосредоточил внимание на старике, Женька Волобуев исчез. Нет, не исчез. Владимир Андреевич увидел его спину. Ссутулившись и глубоко засунув руки в карманы пальто, он торопливо шагал в город, стараясь поскорее спрятаться за прохожих.

Эта встреча удручающе подействовала на Глазкова.

На занятия в тот день Женька не явился. А назавтра он вел себя стесненно — так, будто переживал за вчерашнюю встречу. Владимир Андреевич после урока отозвал его и спросил:

— С кем вчера был?

— Да так… Один… старикан…

— Зачем же бросил пьяного среди дороги?

— Ну, его! — обозлился Женька, но, спохватившись, умерил пыл и добавил: — Надоел.

Но кто был старик, Женька скрыл.

Настенька, случайно подслушавшая разговор, подошла потом к Владимиру Андреевичу и сказала:

— То отец был его. В телогрейке? Такой сгорбленный? Да? Точно, Женькин отец. Он стесняется говорить.

— Отец? — Владимир Андреевич удивился.

— Пьяница, все пропивает.

— А мать?

— Матери у Женьки нет.

Владимир Андреевич после уроков задержал Волобуева и спросил:

— Ты почему обманул меня?

Глаза у Женьки метнулись в сторону, потом спрятались за густые ресницы. Шея побагровела. Странно: у него краснела только шея. Ничего не ответил Женька. Стоял, как вкопанный, и косил глаза вбок.

Глазков отрывисто сказал:

— Можешь идти.

В учительской Анна Львовна лукаво повела глазами на Глазкова и обратилась к нему:

— Послушайте, циркулируют упорные слухи, будто вы очень любите ходить по квартирам учеников.

— Почему же слухи?

У Анны Львовны над верхней губой чернел нежный пушок, губы в меру подкрашены. Глазков подумал про себя, что географичка безмерно любопытна, однако это любопытство его не раздражало, и улыбнулся своим мыслям.

— Чему улыбаетесь?

Вы не ответили на мой вопрос.

— Он слишком трудный для меня, — шутливо отозвался Владимир Андреевич. — Надо собраться с мыслями, все взвесить…

— А еще говорят, будто вы хлопотали за Пестунов и те получили квартиру?

— Опровержений не будет.

— И вы уверены, что без вас нельзя обойтись?

— Я так не считаю.

— Значит, вам больше всех надо?

— Нет, меньше всех. Устраивает?

На педсовете Лидия Николаевна поругала Глазкова за отсев учеников из девятого — с начала года бросило учиться четверо.

Анна Львовна подмигнула Глазкову и написала записку:

Записка рассердила его. Хотел написать в ответ дерзость, вроде: «Не ваше дело!» Но не стал портить отношений: в сущности, географичка — человек безобидный. Разорвал записку на мелкие кусочки и сложил, кучкой на столе. Анна Львовна сердито сгребла обрывки в ладонь, ссыпала в бумажку, которую закатала в шарик, и бросила под стол. Взглянула на Глазкова с улыбкой, как бы говоря: «Вот так надо, дорогой товарищ!»

К Владимиру Андреевичу подошла Нюся Дорошенко, чем-то немного расстроенная, и попросила:

— Собрание у нас будет после уроков, Владимир Андреевич. Просим вас.

— Что за собрание?

— Дело одно. Придете?

Нюся не хотела раскрыть ему какого-то секрета, но он настаивать не стал, пообещав:

— Буду.

А минут за пятнадцать до начала появился незнакомый Глазкову парень, у которого волосы были гладко зачесаны назад и поблескивали, а костюм до того тщательно выутюжен, что Владимир Андреевич подумал: «Видать, чистюля порядочный. И галстук завязан аккуратно, точь-в-точь под воротник». Нюся подвела парня к учителю и представила:

— Наш комсомольский секретарь.

— Вострецов. Максим Вострецов.

— А по батюшке? — спросил Владимир Андреевич.

— Не надо, — отмахнулся парень. — Я просто Максим.

— Макс, Максимушка, — сказала Нюся. — Он у нас свойский, Владимир Андреевич. Зазнаться пока не успел, недавно выбрали.

В классе Глазков сел за первую парту, а рядом с ним устроился Вострецов. Нюся встала у стола, нахмуренная, покусывая губу: она была в классе старостой. Дождалась тишины и спросила:

— Президиум будем избирать или нет?

— Нет!

— Избрать!

Загалдели, закричали, перебивая друг друга. Нюся постучала по столу кулаком, призывая к порядку.

— Ну, чохго разхгавкались! — крикнула она гневно. — Порядка не знаете, хиба што? Я буду председателем, коли вы такие несознательные.

— Правильно!

— Решено!

— От бисова девка! Сразу всех в кулак.

— Тихо!

Вострецов недовольно хмыкнул, хотел было вмешаться, чтоб выборы председателя провести честь по чести — все же руководителем он был молодым, малоопытным и боялся всяких отступлений от принятых правил. Но Владимир Андреевич, поняв, что Вострецов хочет вмешаться, а этого делать не нужно было, так как знал, что у Нюси председательство получится лучше, чем у кого-либо, тронул Максима за плечо и шепнул: «Все в порядке. Ничего не надо». Вострецов вздохнул, послушался совета.

— На повестке дня у нас один вопрос, — объявила Нюся. — О поведении Женьки Волобуева.

«Волобуева?» — удивился про себя Владимир Андреевич. Сообщение Нюси прозвучало для него неожиданно, но сразу догадался, о чем пойдет речь.

— Какой порядок примем? — спросила Нюся. — Ему дадим слово или прежде кто выскажется?

— Ему!

— Пусть сам!

— Не кричите, еще раз прошу! — рассердилась Нюся. — Не на барахолке. Выходи, Волобуев, и отчитывайся.

Женька даже не поднялся с парты. Огрызнулся:

— Чего мне отчитываться? Нечего мне отчитываться.

— Встань и иди к столу, — потребовала Нюся.

Волобуев неохотно вылез из-за парты, подошел к столу, немного ссутулившись, стараясь всем видом показать, что ему безразлична и смешна комедия с собранием. Но в этой рисовке чувствовалась великая растерянность и испуг. И рисовка-то нужна была только для того, чтобы как-то скрыть эту растерянность. Волобуев поправил очки, но пока не начинал.

— Женька, — сказала Нюся, пронизывая его своим взглядом, — ты нам не крути. Ясно? Времени у нас мало, уже поздно, завтра на работу. Выкладывай как на духу.

— Нечего мне выкладывать!

— Не ломайся, Женька! — пробасил каменщик Иван Максимов, медвежковатый медлительный малый, отчаянный окальщик. — Говори, а то осердимся.

Волобуев протер очки платком, опять надел их, вытер вспотевшие пальцы — они дрожали.

— Я, товарищи, не так виноват, как вы считаете.

— Это мы посмотрим!

— Оправдаешься потом!

— Ну, говори, говори, — торопила Нюся. — Не теряй времени.

— Я не оправдываюсь. Оправдываются виноватые. В клубе Липец расхулиганился, Юрка к порядку его призвал. Ну, Борис заартачился. Семенова другие ребята поддержали, выгнали Борьку. Он и пригрозил Юрке: мол, на узкой дорожке встретишься, голову сверну. А домой пошли, на нас и налетели.

— Ты видел кто?

Волобуев промолчал.

— Продолжай, — сказала Нюся.

— Чего продолжать? Юрка одного стукнул, тот с копытков долой.

— А ты?

Женька замялся, пролепетал невнятное:

— Их много… Думаю, на помощь надо позвать. В клубе дружинники были. Ну, я за ними и побежал.

— Значит, удрал?

— Позор, Волобуев! Товарища в беде бросил! За дружинниками, видите ли, он побежал. Эх, ты!

— Ты — подлый трус, Женька! Подлый, подлый! — закричала Настенька, вскакивая на ноги. — Да как ты после этого в глаза людям будешь смотреть, мне, маме моей, Юре, Владимиру Андреевичу, всем! Трус! Ненавижу! — она расплакалась, упала на парту.

— Успокойся, Настенька! — сказала Нюся. — Успокойся, родная. Нам надо собрание продолжать.

Волобуев снял очки, принялся протирать их платком. В классе воцарилась тишина.

Поступок Женьки Волобуева был настолько дик, несуразен, настолько не вязался с высокой моралью, которой все они привыкли руководствоваться с малых лет, что сразу никто и не нашелся, что сказать. И само это молчание было жестче и убийственнее гневных слов.

— Можно сесть? — повернулся Волобуев к Нюсе.

— Постоишь! — зло оборвала его Дорошенко. — Какие у вас соображения, товарищи? Может, вопросы?

Задал вопрос Владимир Андреевич.

— Записку мне подкинул ты?

— Я…

— Почему не пришел, когда я звал?

Волобуев не ответил.

В классе поднялся невообразимый гвалт, Нюся уже не в силах была навести порядок и стояла строгая, покусывая губу и упершись правой рукой о стол. Вострецов что-то записывал в блокнот, потом вдруг вскочил и неожиданно властно крикнул:

— Товарищи, да вы что?! Никогда на собрании не были, что ли?!

И сразу все смолкли, послушались горячего призыва Вострецова к тишине.

— Ты Липец видел? — опять спросил Глазков.

Женька молчал.

— Ничего он со страху не видел, — подал голос машинист крана Левчук. — Он и записку писал со страха. Ох, и свистун ты, Женька!

Выступали страстно и гневно. После каждого выступления заметнее и заметнее горбилась у Волобуева спина. Он не смел поднять от пола взгляда, только устало переступал с ноги на ногу, словно бы пробуя прочность пола: а вдруг ненароком провалится и придется лететь в тартарары? У всех одно требование. Просить комсомольскую организацию разобрать поведение Волобуева и решить, достоин ли он быть комсомольцем. Из школы исключить обязательно.

Ребята не в меру горячились, Владимир Андреевич понимал это хорошо. И не вмешивался только потому, что хотел дать всем высказаться. Вострецов оказался парнем экспансивным. Слушал ребят заинтересованно, ероша свои волосы, и они у него уже не были такие прилизанные и чинные, какими вначале. Он то и дело вставлял реплики, крутился, порывался встать. Владимир Андреевич усмехнулся про себя: «А ты, брат, как я погляжу, парень чуткий — все к сердцу близко принимаешь». Такой Вострецов ему больше был по душе, чем тот, каким предстал перед собранием — с безукоризненно зализанными волосами.

— Друзья! — не выдержал Вострецов, вскакивая и подходя к столу. — Разве так можно с плеча рубить? О человеке ведь идет речь, не о чурбане, а о человеке! Из школы-то зачем исключать Волобуева, подумайте сами! Чего вы этим добьетесь? Плохие вы люди, вот что я вам скажу.

По классу прошелся, как ветерок, недоуменный вздох, который можно было понять требовательным вопросом к Вострецову: как это — плохие люди?!

— Да! И не смотрите на меня так. Что ж получается? Выгнать Волобуева из комсомола, выгнать из школы. Я вас спрашиваю, куда выгнать? Разве хорошие люди так делают, а? Делают?

Вострецов выжидательно замолчал, но никто не набрался смелости ему ответить, даже Нюся Дорошенко.

— Видите, Владимир Андреевич, молчат, — обратился Максим к Глазкову. — Поделом, молчите, — и сел на свое место, вытащил из кармана носовой платок и под партой, чтобы никто не видел, начал обтирать вспотевшие руки…

Владимир Андреевич признательно пожал ему руку чуть повыше локтя и сказал шепотом:

— Правильно. Я тоже так думаю. Мне теперь и выступать необязательно.

Собрание кончилось поздно. Решение приняли одно: просить комсомольскую организацию обсудить поведение Волобуева. Владимир Андреевич из школы вышел вместе с Максимом Вострецовым. Ночь выдалась пасмурная. Падал мягкий крупный снег. Пальто и шапка у Максима побелели. Владимир Андреевич снял перчатку, собрал со своего плеча снег, сжал его в комок и бросил впереди себя. Вострецов улыбнулся:

— Сейчас бы в снежки! Люблю подурачиться.

— Вы женаты?

— Второй месяц. О, жена у меня серьезная, чтоб подурачиться — ни-ни! Говорит, на тебя вся молодежь смотрит, а ты будешь резвиться, как мальчишка, что о тебе тогда подумают!

— Не бойся, хорошо подумают!

— Я ей тоже. Ничего! Договоримся!

— Конечно, договоритесь! А Бориса Липец вы знаете? — спросил Владимир Андреевич. Вострецов ответил не сразу, после большой паузы.

— Знаю. До седьмого учились вместе.

— И Василия Николаевича тоже?

— А кто Василия Николаевича не знает? Любого спроси, даже мальчишку. Талантливый человек, между прочим. Но за Бориса я его виню!

— Почему же? — заинтересовался Глазков.

— Захотел Борис шофером сделаться, из восьмого класса ушел. Василий Николаевич воспротивился. Мол, учись дальше, до института. Я понимаю: намерения у него были хорошие. Но нельзя же и с мечтой человека не считаться. Правда ведь?

— Правда.

— Борис сбежал из дома, пропадал где-то год, вкусил вольностей, вернулся домой и пошло-поехало у него вкривь да вкось. Теперь и Василий Николаевич ничего поделать не может. Парень он неплохой, я ведь не верю, что он с Семеновым так расправился. Пофордыбачить Борис любит, но чтоб такое!

— Взялись бы вы за Бориса.

— Он же не комсомолец.

— Странный вы народ, ей-богу, — возмутился Глазков. — Если не комсомолец, значит, черт с тобой, пропадай, коль охота?

— Не совсем так, конечно…

— Именно так. Вы же видите, что Борис не так живет, вот ты мне почти всю его историю рассказал. Взялись бы за него всей комсомолией, разве бы он устоял перед вами?

— Возразить вам нечего, что тут возразишь. Между прочим, в шестом классе Борис мальчонку спас, из речки вытащил. Родители мальчонки книгу ему подарили «Как закалялась сталь» с благодарственной надписью.

— Вот видите! Беритесь-ка вы и за Бориса тоже, а?

— Возьмемся!

— Это уже порядок! Всего хорошего, мне сюда, — и Глазков пожал Вострецову руку. — Теперь я вам покоя не дам!

— Не возражаю! — весело воскликнул Максим, и они расстались.

Прежде чем лечь спать, Владимир Андреевич записал в дневнике:

Удивительная женщина Анна Львовна. Везде поспевала, все знала.

— Голубчик, Владимир Андреевич, вы слышали?

— Что?

— Бориса Липец вызывали в милицию. Подумайте, и он поднял руку на Юру Семенова! Как хорошо, что ушел из нашей школы.

— Что ж хорошего?

— И вы не понимаете? Вы понимаете, только испытываете меня, вижу, хитрец вы этакий!

— Нет, серьезно, не понимаю.

— Да ведь это ж такое пятно на школу!

— А-а!

Бориса Липец, действительно, вызывали в милицию. Сняли допрос и отпустили с миром. И Волобуева вызывали. А хулиганы были задержаны.

На другой день Анна Львовна остановила Глазкова в коридоре, посмотрела, чтобы поблизости никого не было, и по секрету сообщила:

— Волобуева из комсомола исключили, что делается! И все в вашем классе.

— Могло быть и в вашем.

— Да, конечно, могло, я не о том. Ведь «узурпатор»-то косо поглядывает на девятый. Помяните мое слово, она постарается избавиться от Волобуева.

— Ну, это мы еще посмотрим!

Говоря о том, что Лидия Николаевна косо посматривает на девятый, географичка нисколько не преувеличивала. Владимир Андреевич не удивился, когда Лидия Николаевна повела разговор о Волобуеве.

— Что же будем делать с Волобуевым? — спросила она Глазкова официальным тоном.

— Ничего.

— Но у него же такая репутация. К тому же еще и выпивает.

— Не слышал.

— Если вы не слышали, то я слышала, — сказала она тоном, не требующим возражений. — Из Волобуева толку не будет. Школе он обуза. О вашем девятом уже в райкоме знают.

— Знают, но однобоко.

— Нам от этого легче? Надо оздоровить девятый. Волобуева я отчислю.

— Вы этого не сделаете.

— Почему?

— Потому что нельзя так делать.

— Отвечаю за школу я, за все, что делается в ее стенах. И, пожалуйста, прошу не убеждать меня. Бесполезно.

— Убеждать я вас не буду, — сказал Глазков раздраженно. — Надеюсь, что сами поймете правильно. Если вы отчислите Волобуева, то я пойду в районо, в партком, райком, куда угодно, но не допущу этого. Его исключили из комсомола, это уже достаточно большая мера наказания.

— Хорошо. Я еще подумаю. Но вы подтяните класс, голубчик, покруче, покруче надо.

Лидия Николаевна к этому разговору больше не возвращалась.

Как-то Волобуев отозвал Владимира Андреевича в тихий безлюдный угол коридора, попросил:

— Можно с вами поговорить?

— Можно.

Губы у Женьки дрогнули, но он усилием сдержал себя, не заплакал, а тихо спросил:

— Что мне делать, Владимир Андреевич? Посоветуйте…. Отец у меня вы сами видели какой, не могу больше с ним жить. Из комсомола исключили. На работе перестали со мной разговаривать… Как же я теперь жить буду?

Нет, Владимир Андреевич не жалел Волобуева, хотя всем сердцем понимал, как ему трудно сейчас. Но твердо верил, что это испытание для него не будет бесполезным.

— Совет я могу дать тебе только один, — сказал Владимир Андреевич, — не вешать головы! Еще можешь доказать, что парень ты неплохой. И вот еще что. Не перебраться ли тебе в общежитие?

— Не пустят же меня…

— Об этом я позабочусь. Ну?

— Согласен.

— Ребята живут там дружно, тебе с ними будет легче и веселее.

Владимир Андреевич попросил Вострецова устроить Женьку в общежитие. Максим лаконично ответил:

— Какой может быть разговор! Сделаем!

А через две недели он позвонил Глазкову в школу и сообщил, что Волобуев может переселяться в общежитие, койка для него там выделена.

— Хлопцы в комнате что надо.

— Спасибо, — поблагодарил его Владимир Андреевич.

…Глазков получил письмо от пионеров… Тогда он ответил им сразу же, рассказав о своих фронтовых друзьях, погибших в бою за деревушку, и посчитал, что на этом переписка со школьниками закончилась. Однако пионеры не забыли его. Они выслали фотографию обелиска — памятника воинам, сообщили также, что имена Горчакова и Синицы, о которых писал Глазков, тоже высечены на памятнике. Но самое интересное из письма ребят было не это. Они написали в Москву, что сержант Глазков вовсе не погиб, а жив и здоров, что он работает на Урале учителем, и из Москвы запросили адрес Глазкова. Ребята уведомили Владимира Андреевича, что адрес его они послали в Москву.

— Смотри, Лена, — протянул он жене письмо. — Кому-то там потребовался мой адрес. Зачем, как думаешь?

— Может, кто из знакомых тобой интересуется?

— А что? Пожалуй.

Письмо пионеров Владимир Андреевич спрятал в ящик стола, фотографию вложил в альбом, и на другой же день забыл о них. На этом дело не кончилось. Глазков получил письмо из Москвы. Письмо на бланке, официальное. Просили написать о себе: где родился, где призывался в армию, в каких частях служил, как именовалась часть, в составе которой дрался он за эту деревушку — да еще с подробностями: в каком полку, в каком батальоне, роте, взводе и т. д.

— Ничего не понимаю! — пожал плечами Владимир Андреевич. — Зачем все это надо?

— Ты пиши, — посоветовала Лена. — Потом выяснится.

— Потом, потом. Должен же я знать, для чего это.

Но, поворчав, написал подробно, как полагалось.

Владимир Андреевич собрался навестить Юру. Лена купила конфет и где-то достала яблок. Осталась от праздника банка земляничного варенья. Сложила в сетку и дала Владимиру Андреевичу.

— Что это? — спросил он.

— Передашь Юре.

— Больше ничего не могла придумать? Пару яблок унести куда ни шло, а здесь же целая торба!

— Не рассуждай, пожалуйста! Раз собрался, то иди.

Он вздохнул и взял узелок: разве женщин когда переспоришь? Они всегда знают больше всех. По дороге вспомнил: «Книжку бы какую-нибудь взять…» Но возвращаться не хотелось.

В приемной не нашлось свободных халатов, надо было подождать. Владимир Андреевич устроился возле окошечка, в которое сдавались передачи больным. Да, больничная обстановка, устоявшийся запах карболки, эти белоснежные халаты на сестрах — все напоминало былые времена — госпиталь. К счастью, не было надобности бывать в больницах, но всякий раз, как попадал сюда, вспоминал годы своего лечения. Что-то в этих воспоминаниях было и грустное и доброе в одно и то же время.

Наконец, халат освободился, и Владимир Андреевич заспешил.

В палате лежали двое: Юра и пожилой мужчина, у которого левая нога была замурована в гипс. На осунувшемся, с нездоровой желтизной лице выделялись одни большие голубые глаза, которые сейчас живо и радостно поблескивали. Только перед Глазковым приходила Настенька с подружкой, которая Юре нравилась.

Владимир Андреевич выложил все из сетки — и получилась целая гора на тумбочке.

— Зачем вы беспокоитесь? Посмотрите, сколько нанесли, — открыл дверку тумбочки Юра. Чего только там не было: и яблоки, и конфеты, и лимоны, и варенье… — На всю больницу хватит, Владимир Андреевич!

— Ничего, ешь, поправляйся!

Глазков присел на табуретку возле койки.

— Ну как?

— Лучше стало. Через недельку разрешат вставать. Сегодня врач на обходе говорил: «Не торопитесь, некуда торопиться». Надоело. Если бы вы знали!

— Знаю, Юра, еще как знаю! Полтора года отвалялся, свет не мил был.

— Да, вы рассказывали. О ребятах соскучился, по классу, по бригаде своей. Дом они, наверное, закончили.

— Под крышу подвели, вчера видел.

— Закрою глаза, и все, как наяву, вижу. Слева Степанов работает, справа Славка Майоров. Иван Ефимыч поторапливает, мастер наш, а в кабине крана Сашка Левчук сидит, в колокольчик позванивает. Поэзия! — от удовольствия закрыл глаза и тихонько покачал головой на подушке. Волосы у Юры белокурые, чуточку вьющиеся. Сейчас голова острижена наголо, поэтому неестественно выделялись уши. Вообще Юра вот такой — стриженный наголо, похудевший — похож на мальчика. Владимиру Андреевичу захотелось погладить его по голове.

— Танюшка спрашивает: почему тот дядя не идет, которому я пить давала. Запомнила тебя с первого раза.

— Она тогда здорово выручила, — улыбнулся Юра. — В горле пересохло, просить неудобно, а она как-то догадалась.

— Родственные души!

— Наверно. Владимир Андреевич, — вдруг снизил голос Юра до шепота, — пока никого нет — под подушкой тетрадь.

Глазков достал из-под подушки тетрадь, похожую на ту, что когда-то давал ему Юра. Перелистал. Ну, конечно, стихи! Только записаны разными почерками.

— Пишу, — сознался Юра. — Время девать некуда. Закрою глаза, а стихи сами в голову лезут. Другой раз даже не хочу, а они лезут. Сам записывать не могу, сестру одну попросил. Она студентка мединститута. Дежурить приходит к нам. Поняла меня сразу. Я диктую, она записывает.

Юра закрыл глаза и с улыбкой опять покачал головой.

— Позавчера дежурила врачиха наша, подсела ко мне на койку, погладила по голове, как маленького, неудобно даже, и говорит: «Ну-ка, покажи тетрадь!» Я не люблю показывать свои стихи другим, а тут не посмел отказать. Дал. Стихи так себе. Она же читала и, представляете, Владимир Андреевич, понравились, по лицу видел. Глаза усталые-усталые, такие добрые, как у моей мамы. Почитала и ушла, ни слова не сказала.

Владимир Андреевич сидел у Юры долго. Дежурная сестра заглянула в палату и предупредила Глазкова, что ему пора уходить. Поднимаясь, он спросил:

— Волобуев у тебя был?

— Нет, — Юра сдвинул брови, помолчал и настороженно взглянул на учителя. — А что?

— Так, к слову.

— Я не злопамятный, Владимир Андреевич, но сейчас не хочу его видеть. Он уже напрашивался, я передал через Настеньку, чтоб не приходил.

— Бориса в милицию вызывали.

— Зря. Борис не при чем. Извините, Владимир Андреевич, но трепач он. Вот был бы я злой, я бы подвел его под монастырь. На весь клуб кричал, что голову мне свернет — все слышали! Когда-нибудь накричит себе во вред. А тех бандитов поймали, одного-то я тогда приметил: из вспомогательного цеха. Его взяли, он всех и выдал. А Борис не при чем.

— Ну, ладно. Давай поправляйся! — Владимир Андреевич пожал ему руку. — До свиданья!

— Привет ребятам. Спасибо, что навестили!

Выйдя из больницы, Глазков вдруг спохватился: «Надо было взять у Юры стихи, выбрать которые получше, да отдать в редакцию. Чего их прятать?» Но не вернулся. Скажет Настеньке, чтоб принесла, а в редакцию отправит сам.

Владимир Андреевич минут десять мерз на автобусной остановке. Ветер дул вдоль улицы, с северо-востока, гудел и завывал, будто в трубе. Автобус, как назло, опаздывал.

В центре города Глазков ездил редко, по крайней необходимости. Не собирался сюда и сегодня. Однако позвонили в школу из облвоенкомата и просили зайти. Владимир Андреевич удивленно приподнял брови: давным-давно списан с военного учета подчистую. «Зачем я им понадобился?»

В военкомате худощавый черноволосый майор с тремя рядами орденских ленточек на кителе зачем-то проверил у Глазкова паспорт, вероятно, хотел убедиться: тот это человек, который ему нужен, или самозванец? Потом дотошно выспрашивал, кто он да что он, попросил подробнее рассказать о военной службе. Владимир Андреевич под конец грустно улыбнулся и спросил:

— Уж не в армию ли хотите призвать?

Майор откинулся на спинку стула, держась обеими руками за стул, спросил в свою очередь:

— Не хотите?

Глазков смутился.

Стоя на автобусной остановке и пряча от ветра лицо в цигейковый воротник, он восстанавливал в памяти ответы майору. Проверял себя, не сказал ли что-нибудь лишнего или неточного. Уходя, полюбопытствовал, зачем и кому нужен этот вызов и разговор.

— Узнаете, — лаконично ответил майор, и по выражению лица его Глазков понял, что настаивать на более определенном ответе не стоит.

Наконец-то появился автобус. Но в это время Глазкова окликнули. Владимир Андреевич обернулся и увидел метрах в пяти от остановки голубого «Москвича». Из кабины высунулся инженер Липец, он махал энергично рукой, подзывая.

— Домой? — осведомился Василий Николаевич, когда Глазков подошел, и, получив утвердительный ответ, пригласил: — Садитесь. Я тоже домой.

Владимир Андреевич не стал отказываться, и они поехали. Молчали. Глазкова занимала беседа с майором, снова, который раз, проверял в памяти свои ответы, терзался из-за того, что отвечал слишком подробно, лучше бы покороче. Липец то и дело поглядывал на Глазкова, ожидая, что тот заговорит, но не вытерпел, первым нарушил молчание.

— Так и не хотите к нам на завод?

— Некогда.

— Бывает и некогда, — охотно согласился Василий Николаевич. — Но чаще инерция мешает: трудно выпрыгнуть из заведенного порядка.

— Возможно. Да и боюсь, — сознался Владимир Андреевич, — не пойму. Коли не поймешь, какой смысл смотреть? Правда, как-то видел в кино сталеваров — жаркая работа.

— Жаркая. Но как смотреть, — возразил Липец, — вернее, какими глазами смотреть.

— Само собой разумеется. У вас глаз наметан, вы специалист, ну а мой так себе, глаз полного невежды в этом деле. Я могу пройти мимо самого интересного, а вы нет.

— Отчасти, конечно, так. Но только отчасти. Закуривайте! — Липец открыл на передней панели ящичек, в котором лежала начатая пачка «Беломора». — Ах, да, я и забыл, что вы не курите.

— Почему отчасти?

— Потому что человек, задавшись целью что-то узнать, обязательно узнает и не пройдет мимо интересного, если даже не специалист в этой области. Просто любопытные глаза видят зорче и больше.

— Я-то любопытный, — засмеялся Владимир Андреевич, вспомнив Анну Львовну. — Некоторые даже утверждают, будто я сую свой нос туда, где меня и не просят.

— А мне наоборот — такие, что всюду суют свой нос, по душе, уважаю таких. Между прочим, не посчитайте за комплимент, я это сразу в вас приметил. А на завод приходите.

— Непременно!

— Вот видите и сагитировал! — улыбнулся Василий Николаевич. — Я вам чудеса покажу, каких во сне не видывали. Между прочим, металлургический завод будущего — это завод-автомат. Да, да! Ах ты, стервец! — вдруг воскликнул Липец и резко затормозил. Владимира Андреевича потянуло вперед, и он чуть лбом не высадил ветровое стекло. Дорогу невозмутимо переезжал на коньках мальчишка с хоккейной клюшкой в руках. Липец погрозил ему кулаком, а тот в долгу не остался — высунул язык.

— Видал? — кивнул Липец на мальчишку, проезжая мимо. — Сам виноват, сам же и язык показывает. Орел!

Машина миновала цинковый завод и легко брала подъем. Шапка из ондатровых шкурок съехала у Липец на затылок, куртка с шалевым коричневым воротником наполовину расстегнута. В машине было тепло, Владимир Андреевич тоже отогнул воротник.

— Вы говорили о заводе-автомате. Это ведь далекое будущее.

— Ничего подобного! — с жаром возразил Василий Николаевич. — Такой завод живет в чертежах проектировщиков. Кое-что от завода-автомата внедряется в производство уже теперь, например, вдувание пылевидных материалов в печь при помощи кислорода.

— Вы, кажется, по-настоящему влюблены в свою профессию.

Липец помедлил с ответом, потом задумчиво проговорил:

— Как вам сказать… Влюблен — это, пожалуй, неточно. У меня нет иной жизни.

— Это, наверно, хорошо, — вздохнув, отозвался Владимир Андреевич. — Мне порой кажется, что я не сросся со своей профессией. Нет такого сплава, как у вас.

— Между прочим, черная меланхолия посещает и меня. Особенно после крупных неудач.

Так это ж у каждого так, дорогой Владимир Андреевич.

Липец с горячим интересом покосился на Владимира Андреевича: глаза карие, живые, со светлячками, лоб уже в морщинах, нос красивый, с горбинкой, как у древних греков, губы тугие, упрямые, только вот поседел рано. Видно, в жизни много раз приходилось жестко штормовать. А душа чистая, до седины вот дожил человек, а юношеское, запальчивое, нерастраченное осталось.

Машина въехала в городок металлургов. Липец довез Глазкова до дома и, прежде чем пожать на прощанье руку, попросил:

— Возьмите Борьку в свой класс.

Владимир Андреевич промолчал. Липец понял его:

— Конечно, Борька — парень трудный, но… На мою помощь всегда можете рассчитывать.

— Ладно, — согласился Глазков. — Пусть приходит. Обломаем.

— И отлично! — повеселел Василий Николаевич. — Всего же два года до аттестата осталось! Я знал — вы не откажете!

Глазков вышел из машины. «Москвич» ворчливо фыркнул синим дымком и умчался к заводу.

Вострецов сдержал слово: круто взялся за Бориса Липец. За скандал в клубе, за дебош в трамвае устроили ему товарищеский суд.

Суд состоялся в один из воскресных дней в клубе строителей. Народу набралось много. Обвинял Иван Ефимович Казаринов, мастер, заслуженный у строителей человек. Среди заседателей, с краю стола, сидела и Нюся Дорошенко. Девятый весь был в сборе. Держались кучкой и устроились в одном уголке — впереди, справа возле сцены. Глазков опоздал, но ему уступил место Левчук. Соседкой была Настенька.

— Здравствуйте, Владимир Андреевич, — поздоровалась почти шепотом она и зарделась.

«Симпатичная девушка, — невольно с теплотой подумал Владимир Андреевич. — Такие кудряшки веселенькие, носик вздернутый, но в меру».

Вели перекрестный допрос обвиняемого. Борис отвечал тихо, еле слышно. С задних рядов то и дело кричали:

— Громче! Ничего не слышно!

— Пакостить — так мастак, а отвечать — горло пересохло!

Борис повышал голос, но вскоре забывался, переходил чуть ли не на шепот. Владимир Андреевич посмотрел влево и заметил в первом ряду Вострецова. Сидел тот как-то неестественно прямо, боясь пошевельнуться. Рядом с ним молодая женщина с накрашенными губами и в очках сердито поглядывала на Липец и изредка что-то говорила Максиму. Понятно — жена. У Максима снова гладко зачесаны волосы, даже поблескивают немного, снова на нем тщательно отутюженный костюм. Да, выходит, борьба еще продолжается, значит, жена позиций не сдала.

Владимир Андреевич заметил впереди себя и Василия Николаевича; его напряженную широкую спину и багровую от волнения шею как не узнаешь? Переживает.

Настенька вздохнула. Ей казалось, что обвинитель допрашивает Бориса без пристрастия. Первое слово взял Иван Ефимович. В черном костюме, в вышитой рубашке-косоворотке, с небрежно зачесанными редкими волосами, он не очень уверенно вышел на трибуну, ладонью пригладил волосы, достал из нагрудного кармана бумажку и, надев очки, склонился над нею: разбирал, что там написано. Зал молчаливо наблюдал за ним — мастера все знали и уважали. Но вот он решительно смял бумажку (что-то его не устроило в ней), сунул в карман и, сняв очки, начал так:

— Таких, как я, пожилых, в зале считанные единицы, а то все молодежь. Не обижайтесь на меня, если начну с прошлого. Иногда его не грех и вспомнить. Вернулся я, помнится, домой с гражданской войны, и сердце заболело. К чему вернулся? К разрухе да к голоду. Власть Советскую завоевали, а наследство получили никудышное — разруху. Многих из вас тогда еще и в помине не было. Ну, что ж, горевать некогда, засучили покруче рукава, да за работу. Тогда я и стал строителем, потому что без строителя — новой жизни не видать как своих ушей. Давно это было, тогда я такой же молодой был, как и вы. А нынче что? Вот вы сравните да вдумайтесь — что стало нынче! Социалистическая наша держава всему миру тон задает! Кто первый космос покорять начал? Наша держава! Где города и заводы растут, как грибы после дождя? В нашей державе! Вот она какая наша держава! А создавалась она такими руками! — Иван Ефимович тряс своими руками. Владимиру Андреевичу почудилось, будто мастер вдруг вырос на целую голову, а плечи его налились невидимой силой. — Такими руками, как мои, как ваши. А завтра что будет? Это ведь словами нельзя передать, что будет завтра. Только цифрами можно передать. Цифры всем знакомы. Они для нас и наших друзей, как песня, а для врагов — гром. К чему я это говорю? А к тому, дорогие товарищи, что жить интересно. Мне б хотелось годков тридцать скинуть, а то и все сорок, да в комсомольцах походить под началом Максима Вострецова, — старик улыбнулся, по залу прокатился одобрительный шумок. Максим ерзнул на стуле, потянул руку к волосам, чтоб расчесать их по привычке пятерней, но жена повернула к нему строгое лицо, и Владимир Андреевич даже по движению губ догадался, что она сказала: «Максим, на тебя смотрят». Рука Максима повисла в воздухе и опустилась обратно на подлокотник кресла. Максим оглянулся и встретился глазами с Владимиром Андреевичем, заметил на его лице улыбку, вздохнул и тоже улыбнулся.

— Но вот досада, — продолжал Иван Ефимович, — кое у кого из молодых настоящей сознательности нет, а также понимания жизни. Вот он сидит, видите все его — парень здоровый, кровь с молоком, а в голове какой-то шурум-бурум. Я его мать, Ефросинью Семеновну, знал еще в молодости, хорошая и работящая женщина. А вон вижу сидит Василий Николаевич, брат этого шалопая. Кто у нас в городке металлургов не знает Василия Николаевича? Что, кроме хорошего, о нем можно сказать? Но поди-ка ты — в кого же удался Борис? Пьет, чертяка, а того не разумеет, в какой державе живет. В державе, которая ему все дала, которая все дороги перед ним открыла. Радуйся, учись, работай, строй города! А он тут хулиганит, дружков себе под стать подобрал, буянит, понимаете ли, в душу всем нам плюет, и мне тоже, потому что я его ремеслу строителя обучал. За Советскую власть я воевал, а потом города строил не для того, чтоб хулиганы разных мастей поганили тут. Вот что я думаю на этот счет. Только я, товарищи, всегда привык верить в человека, верю я и в Бориса Липец, не все в нем плохое. Не может того быть, чтобы ничего здорового ему не привилось. Привилось, да только не сумел отстоять самого себя от дурного. Да и мы хороши. Посматривали на его художества сквозь пальцы, а так не годится. И с Максима Вострецова спрос: куда комсомол глядел? Я считаю: надо вынести Борису Липец общественное порицание. Но гляди, парень, мы бываем добрые, коли с нами идешь в ногу, но бываем и беспощадные, коли попрешь против течения, коли не научишься ничему. Заруби себе это на носу.

Иван Ефимович кончил, и с трибуны провожали его горячими аплодисментами.

Потом выступила Нюся Дорошенко. На трибуну поднялась смело, говорила запальчиво и подтверждала слова внушительными жестами.

— Да как же можно в наше время жить так, как живет Борис Липец? — волновалась Нюся, и зал слушал ее с глубоким вниманием. — Время такое — окрыляет! А Борис? Прогуливает, пьет, дебоширит. Да какую же совесть надо иметь, если не краснеть за свои поступки? А глаза? Ведь слепым надо быть, чтоб не видеть вокруг ничего! Тут некоторые предлагали: гнать Бориса со стройки. Хочу спросить: куда? На Луну, что ли? Мы прогоним, другие маяться будут. Да неужели у нас сил не хватит взять его в оборот, нас вон сколько, а он один! Давайте его нам в бригаду, мы быстро отшлифуем, ласковым станет. Пусть попробует не быть!

В зале засмеялись. Нюсина бригада состояла целиком из девушек, озорных, острых на язык. Парни побаивались Нюсиных подруг. Поэтому и засмеялись, когда Нюся предложила взять Бориса к себе в бригаду — не поздоровится парню, эти отшлифуют. Настенька сердито проворчала:

— Нужен он нам, как же!

…Не смог в перерыве Владимир Андреевич разыскать Василия Николаевича и подбодрить его. Увидел уже после суда, идущим вместе с Борисом. Они пересекали улицу, на самой середине остановились, пропустив машину. Потом Василий Николаевич тронул за рукав Бориса, приглашая идти дальше, и скоро они затерялись в оживленной сутолоке улицы.

Владимир Андреевич возвратился домой вечером. Лена шила Танюшке платьице. Машинку устроила на круглом праздничном столе, сдвинув с краю скатерть. Танюшка на диване играла в куклы, укладывала их спать и пела песенку про зайку, который вышел погулять. Когда хлопнула дверь, Танюшка бросила куклы и побежала в прихожую, приговаривая:

— Папа пришел, папа пришел!

Владимир Андреевич дал ей шоколадный батончик — специально за ним заходил в гастроном. Она взяла шоколад, поманила отца пальчиком, приглашая нагнуться. Он нагнулся, Танюшка чмокнула его в щеку и убежала в комнату.

Лена продолжала работать, только спросила:

— Обедать будешь?

— Пожалуй!

Она поднялась было, чтоб идти на кухню разогреть обед, но он заставил ее сесть обратно.

— Я сам. Перехожу на самообслуживание.

Он направился на кухню. Но Лена, вспомнив вдруг что-то, остановила:

— Тебе письмо от Марфы Ильиничны.

— Где оно?

— Танюша, подай папе письмо.

Танюшка сбегала за ширму — в «папин кабинет» — и подскакала к отцу на одной ножке, держа конверт над головой.

— Давно не писала старушка. — проговорил Владимир Андреевич, возвращаясь в комнату.

— Да ты поешь сначала.

— Потерплю.

Владимир Андреевич подошел к столу, за которым шила Лена, поближе к свету, аккуратно оторвал от конверта кромку и вытащил четвертушку бумаги, в половину тетрадного листа. Марфа Ильинична после обычного приветствия, писала:

— Ничего не понимаю, — проговорил Владимир Андреевич. — Ну-ка, прочти, Лена!

Лена прочла и внимательно-внимательно посмотрела на мужа молча.

— Ты чего так смотришь?

— Знаешь, Володя, я теперь понимаю…

— Да нет, тут какая-то путаница. Я догадался, о чем ты хочешь сказать…

— Не путаница. И письма эти… И вызов в военкомат… Сверялись, уточняли.

— Ладно, ладно, — отмахнулся Владимир Андреевич. — Любишь возводить в степень. Пойдем лучше пообедаем вместе. Ты хочешь, Таня?

— Хочу!

— Ну и пошли все вместе.

Владимир Андреевич только делал вид, что его не взволновало письмо Марфы Ильиничны. Ночью не мог заснуть, ворочался и невзначай разбудил Лену.

— Почему не спишь? — спросила она. — Спи.

— Я сплю.

— Оно и видно, — обняла его жена и на ухо шепотом спросила: — Неужели вспомнили, а?

— О чем вспомнили?

— О тебе.

— А! Давай спать, — рассердился он. — Глухая ночь, а мы будем загадки разгадывать.

В окне тоненько звякнуло плохо укрепленное стекло — над домом пролетел поздний самолет. Владимир Андреевич повернулся на правый бок, досчитал в уме до шестидесяти, сбился со счета и уснул. Зато Лену покинул сон, и так до самого утра не могла заснуть. За завтраком Владимир Андреевич сказал:

— Очень прошу — не говори никому про письмо. Ладно? Вдруг тетка Марфа что-нибудь напутала, а мы раззвоним — неудобно будет.

— Ой, Володя, — с укором произнесла Лена. — То ли ты меня не знаешь?

— Да я так…

— Смотри, а то ведь обидеть можешь.

Владимир Андреевич поцеловал Лену в лоб. Этого же потребовала и Танюшка. Поцеловал и ее.

Новый день вступал в свои права.

И запись в дневнике:

В конце декабря ударили крепкие морозы. Деревья в скверах и на улицах покрылись куржаком — пушистым и причудливым, будто тонкими ажурными кружевами. Трамваи скрипели громко и простуженно.

Анна Львовна, всегда такая разборчивая в одежде, надела валенки. В учительской она переобулась. Владимир Андреевич удивился: «Такая модница — и вдруг валенки!» Анна Львовна перехватила его взгляд. Сказала:

— Вам не нравятся мои валенки?

— Почему же? — весело возразил Глазков. — Наоборот, они вам очень идут. На вас любая обувь красива.

— Не льстите, Владимир Андреевич, — поморщилась Анна Львовна, — вы не умеете льстить, а я не люблю льстецов — они чаще всего неискренни.

— Но я, ей-богу, от души.

Анна Львовна игриво погрозила ему пальчиком, придвинулась поближе и, кокетливо прищурившись, решила смутить его контрударом.

— Да, я слышала, будто вашими усердными стараниями Борис Липец избежал тюрьмы?

— Это почему же моими? И почему тюрьмы?

— Говорят, — неопределенно пожала она плечами. — Не скромничайте, Владимир Андреевич. Земля слухом полнится.

— Не узнаю вас сегодня.

— В самом деле? — живо вскинула она подведенную бровь. — Поясните.

— У вас всегда была точнейшая информация. А сегодня — подгуляла.

— Подумать только! — покачала она головой. — И ведь источник авторитетный.

— Подвел вас источник. Мудро советует пословица: не каждому слуху верь!

— Послушаюсь мудрого совета, — она вздохнула и, взяв классный журнал, пошла на урок, дробно постукивая каблуками.

Глазкову тоже пора было идти: первый урок в девятом. Возле девятого замедлил шаг. Из приоткрытых дверей рвался в коридор гулкий говор. Стараясь перекрыть его, кто-то кричал:

— Тише, хлопцы! Предлагаю комиссию из двух!

Кажется, это голос Левчука, такой трубный и повелительный.

Его поддержали.

— Правильно!

— Даешь комиссию!

— Настеньку! Предлагаю Настеньку!

«Чего они опять придумали? Какую комиссию?» — недоумевал Владимир Андреевич, останавливаясь у дверей.

— Тихо вы, грачи! — остановила всех Нюся Дорошенко. — Та хиба ж можно так горланить!

Шум стих.

— Добре, хай буде Настя. А еще?

— Волобуева еще!

И воцарилась тишина. Владимир Андреевич услышал, как кто-то уронил на пол карандаш. Тишина неловко затянулась — сильна же неприязнь у ребят к этому парню! Однако природный такт, деликатность не позволяли никому открыто отвергнуть предложение. Никто не встал и не сказал:

— Не надо Волобуева. Не верим ему.

А может, дело не в деликатности? Потому никто не отвел фамилию Волобуева, что, отношения у него с классом налаживаются? Пропесочили тогда на собрании, потом исключили из комсомола — и хватит? Не отталкивать же парня совсем? Живет теперь в общежитии, тихий стал, спеси меньше. Владимир Андреевич на днях, между прочим, сказал Нюсе, как старосте класса:

— Вы там с Волобуевым не переборщите. Оттолкнете от себя и дело испортите.

— Борони боже — не испортим! — вскрикнула Нюся. — Женька хлопцем будет — залюбуетесь.

А сейчас тишина затянулась, будто с разбегу задержались у вышки и никак не решат, что делать: прыгать в речку или повернуть обратно?

— Так вот, громодяне, — не вытерпела Нюся, и в голосе ее Глазков уловил веселые нотки. — Чого зажурились? Волобуева, хай Волобуева. Им с Настенькой и поручим. Ну, що кажешь, Настю?

— А мне что — пожалуйста!

И враз загалдели, непринужденно, радостно, как после самого сложного и трудного испытания. Опять выделился трубный голос Левчука:

— Владимир Андреевич идет! По партам! — хотя он не мог видеть и слышать учителя, просто догадался предупредить товарищей — по времени-то Владимир Андреевич все равно должен уже быть.

Глазков вошел в класс. Левчук подмигнул Настеньке:

— Я ж говорил!

Настенька подмигнула ему: мол, знаю, какой ты находчивый. Левчук был красивый парень, особенно красили волосы: густые, вьющиеся, зачесанные назад — такая гордая неотразимая шевелюра. Скулы чуть-чуть выдавались, придавая лицу мужественность. Некоторые девчонки сохли по нему, а он заглядывался на Настеньку. Только ее Левчукова красота никак не трогала.

Владимир Андреевич занял свое обычное место за столом, раскрыл журнал и спросил:

— Какую вы тут комиссию избирали?

— Полномочных представителей к Люсе Пестун, — ответил Левчук.

— К Люсе? Что случилось?

— Вы разве не знаете? — удивилась Настенька. — Так ведь у Люси сын родился!

— Вон оно что!

— Вскладчину подарок ей купить хотим. Нас с Волобуевым и выбрали.

— Доброе дело! — согласился Владимир Андреевич. — И от меня передайте поздравление. Ну, не будем отвлекаться. Что у нас сегодня? — и урок потек своим чередом.

…Накануне Нового года, в предпоследнее воскресенье декабря, у Глазковых требовательно задребезжал звонок. Лена с Танюшкой ушли в магазин покупать елочные игрушки, а Владимир Андреевич писал письмо Семену. Заботливый друг поздравил с Новым годом пораньше, вот Владимир Андреевич и писал ему ответ — чтоб получше и потеплее. Звонок оторвал в неподходящий момент. Только разошлась рука, только свободно полились мысли.

Владимир Андреевич открыл дверь: цыгановатый Николай Пестун, одетый в серое полупальто с каракулевым воротником, в островерхую шапку, смотрел на него черными пронзительными глазами и улыбался.

— Заходи, заходи, — позвал в квартиру Владимир Андреевич.

— На минутку я…

— Не через порог же разговаривать!

Николай зашел в переднюю, но сколько ни просил его Глазков раздеться и пройти в комнату, — так и остался в пальто. Торопился.

— Как себя Люся чувствует? — задал ему вопрос Владимир Андреевич.

— Хорошо.

— А наследник?

— Кричит! Два занятия у него: спать да кричать. Теща говорит: Люся тоже такой же крикливой росла.

— Певцом будет!

— Уж лучше металлургом.

— Конечно! — засмеялся Владимир Андреевич. — В отца!

— А что? Мой отец тоже был металлургом, на старом заводе в Аше. Говорят, и дед имел отношение к этому — жег уголь и возил на завод. Кабан жег, знаете что это?

— Еще бы! — Владимир Андреевич еще захватил остаток тех времен, когда жгли «кабаны» — сложенные в определенном порядке сосновые и березовые чурбаны и тщательно закрытые со всех сторон дерном. Рабочие зорко следили, чтоб огонь не пробивался наружу. Где появлялся, там его моментально засыпали. Без кислорода чурбаны не горели, а тлели, обугливались. Потом этот древесный уголь использовали на заводе.

— Помните, вы обещали? — спросил Николай.

— Обещал? — наклонил голову Владимир Андреевич, спрятав в кончиках губ улыбку. Он отлично помнил, о каком обещании намекнул Пестун. — Что же?

— Прийти к нам, когда появится наследник.

— Да, да, было. Верно.

— Сегодня вечером, а?

— Так сразу?

— Почему же сразу?

— Жены где-то нет, дочку оставить надо с кем-то…

— Владимир Андреевич!

— Ладно, ладно. Приду. Я слову своему верен.

— Ждем! Обязательно! А я побегу. Мне еще надо кое-куда, — и Николай, довольный тем, что договорился с Глазковым — Люся ему так и наказывала: не договоришься с Владимиром Андреевичем, домой лучше не возвращайся, — бегом стал спускаться по лестнице. Стукоток его каблуков гулко отдавался о холодные стены.

Лена, узнав о приглашении, в отчаянье махнула рукой:

— Ну, как мы пойдем? Неподготовленные. Подарка нет, а где мы его сейчас найдем?

— Предрассудки!

— Раз не понимаешь, молчи.

Она опять оделась и побежала в магазин. Владимир Андреевич провел Танюшке пальцем по носу и сказал:

— Вот такие дела, брат.

— Какие дела?

— Человек родился. Не шутка! Это что-нибудь да значит.

— И я родилась?

— Ты уже давно. Пойдем-ка к тете Нюре, договориться надо. Останешься у нее?

— Останусь! — охотно согласилась Танюшка. Хитрущая! У тети Нюры был телевизор. Танюшка частенько бегала туда без спроса. А тут сам отец предлагает остаться у тети Нюры! Не отказываться же!

Тетя Нюра, соседка, согласилась понянчиться вечерок с Танюшкой. Лена накупила целый ворох побрякушек — лучшего ничего не нашла. И Глазковы со спокойной душой отправились к Пестунам, правда, с небольшим опозданием, но ничего: поздновато получили приглашение.

Глазковых встретила Люсина мама, впустила в прихожую и тут же передала на попечение зятя. Николай радостно-возбужденный помог Лене снять шубу, повторяя:

— Вот славно, что пришли! Вот славно!

Лена перед зеркалом поправила волосы, чуточку подтянула мужу ослабший галстук, и они в сопровождении Николая вошли в комнату, просторную, с большим окном и застекленной дверью на балкон. Пестунам определенно повезло. Обстановка была пока скудной — кровать да шифоньер, но это дело наживное. Со временем и вещами обрастут.

Посредине комнаты впритык установлены столы разной высоты, покрытые одной необъятной скатертью. В месте стыка образовалась ступенька. Гости плотно расселись вокруг столов, шумливые, веселые — пир был в самом разгаре. Это подтверждалось тем, что с двух рыбных пирогов уже сняли верхние хрустящие корочки, а часть рыбы перекочевала в тарелочки перед каждым гостем. Бутылки с рябиновкой и столичной водкой открыты и по говорливости гостей заметно было, что первые заздравные стопки осушены.

Николай, перекричав разноголосый шум, представил Глазковых гостям:

— Это Владимир Андреевич и Елена Ивановна! Прошу любить и жаловать.

Глазковым гости гостеприимно предложили несколько мест за столом, но Николай усадил их между Настенькой и Нюсей. Владимир Андреевич повеселел: все-таки со знакомыми вечер начинать проще.

Люся с Николаем восседали на видном месте, в торце высокого стола, будто на свадьбе, хотя сегодня никто не кричал требовательно «горько». В углу комнаты, между окном и кроватью, приютилась качалка, а в качалке новорожденный — виновник сегодняшнего торжества.

Кто-то из гостей потребовал налить Глазковым штрафные. Молодой парень, сидевший напротив, с готовностью схватил бутылку столичной и налил Владимиру Андреевичу полный граненый стакан, оставаясь глухим к возражениям. Однако на помощь Глазкову подоспел Николай, да и Нюся с Настенькой постояли за своего учителя, и штрафная не состоялась. Налили обыкновенную стопочку.

— Ай, спасибо, други мои, — засмеялся Владимир Андреевич, обретая необходимый для такой обстановки шутливый тон, — за службу верную, за слово веское. Выпьем же за хозяина, красна молодца, да за хозяюшку Людмилу Прекрасную, да за их новорожденного богатыря — сына. Да быть ему космонавтом!

Владимир Андреевич опрокинул водку в рот, покачал головой, сморщился. Лена никак не могла решиться: и отказаться неудобно, и выпить боязно.

— Одну можно. Ничего! — успокоил ее Владимир Андреевич, и она выпила рюмку сладкой вишневой наливки.

Разговор за столом растекался на маленькие ручейки, Владимир Андреевич наклонился к Настеньке.

— Как Юра?

— Готовится уезжать. В Кисегач поедет, там санаторий хороший. Хотел перед отъездом зайти к вам.

— Обязательно пусть приходит. Так и передай ему.

— Хорошо.

Теперь Владимир Андреевич потихоньку начал разглядывать гостей. Половина молодежи — парни, девушки, друзья Николая и Люси. Есть и пожилые. За низким столом, там с краю, седая женщина отодвинула от себя невыпитую рюмку и с улыбкой слушала всю эту разноголосицу. Среди седины оставались у нее удивительно черные прядки, да в бровях сохранилась чернота. Глазков догадался — это мать Николая, в лице ее тоже было что-то цыганское. Рядом мужчина, уже пожилой, с маленькой лысиной, которую едва прикрывали волосы, подвигал рюмку снова к Николаевой матери, что-то убежденно доказывая: наверно, уговаривал выпить, но она все с той же улыбкой отодвигала рюмку. Лица его Владимир Андреевич рассмотреть не мог, мужчина сидел к нему вполоборота. Глазкова отвлекли, потребовали, чтобы он поднял стопку и выпил вместе со всеми за молодую мать. Он не отказался. Потом продолжал изучать гостей. Остановился на мужчине… Тот на какую-то долю минуты повернулся к Владимиру Андреевичу. Знакомое лицо! Погоди, ведь это же тот самый, который встретился тогда на улице! Конечно, он: и усики маленькие, и шрамик над бровью. Закрутились, затревожились мысли. Повернулся к Настеньке, спросил:

— Скажи, ты не знаешь вон того, с усиками?

— Это же Люсин папа.

— А-а! Фамилия у него тоже Пестун?

— Мельников. Люся же Мельникова!

Мельников, Мельников… Очень знакомая фамилия. Знакомая по неимоверно далеким тяжелым годам… И сразу как-то, будто озаренная яркой вспышкой, встала в памяти картина: пасмурная нудная морось, чавканье сотен ног по дорожной грязи. В туманной дали синяя кромка леса. Идут солдаты, усталые, голодные, небритые… Чавкает под ногами грязь. А позади тревожно и глухо грохочет канонада… Чав, чав, чав… Еле передвигаются ноги, голова отяжелела и отупела — хоть бы один часик поспать. Прямо здесь, в поле, на сырой земле. Хоть один часик… Но сбоку слышен хрипловатый окрик лейтенанта:

— Не отставать! Не отставать!

Окрик лейтенанта Мельникова.

Владимир Андреевич поднялся и попросил Лену:

— Пусти-ка я выйду.

— Куда?

— Надо.

Она отодвинулась. Владимир Андреевич вылез из-за стола и подошел к Мельникову. Сердце не слушалось: сильно колотилось, выпрыгнуть хотело, что ли? «Спокойно, Володя, спокойно», — приказал себе Глазков.

— Со внуком вас! — остановился он возле Мельникова. Тот повернулся на стуле, но так было неудобно, и встал. Глазков пожал ему руку.

— С первым и не последним, — улыбнулся Мельников. — Мать, налей-ка нам по стопочке!

Мельников придвинул свободный стул, усадил Глазкова рядом и, обняв его за плечи, сказал:

— Слышал я о вас от Люси. Очень рад познакомиться. Только, сдается мне, где-то я вас встречал.

— Встречали, — ответил Глазков.

— Вот память дырявая стала!

— Недавно, я чуть под автобус не попал…

— Верно! Я тогда к Люське торопился.

— А я от них шел.

— Вот, понимаешь, как бывает!

— Но ведь мы с вами еще раньше встречались.

— Ну-ка, ну-ка! Напомни.

— Мы с вами однополчане.

— Ох, ты! — радостно подскочил на стуле Мельников, снимая руку с плеча Глазкова, и даже подвинулся поближе. — Ты тоже из 28… полка?

— Да. Из третьего батальона.

— Так ведь и я…

— Из второй роты.

— Батюшки мои! Как же я вас не знаю?

— Знаете! Я служил в третьем взводе.

— Так я ж командиром этого взвода был! — воскликнул Мельников, хлопнув себя по колену. — Да кто же ты такой, черт побери!

— Моя фамилия Глазков.

— Слышал.

— Не вспомните?

— Стоп, стоп… Командир третьего отделения сержант Глазков? Володя Глазков?

— Он самый.

Мельников вдруг нахмурил брови, немного отодвинулся, вероятно, для того, чтобы лучше рассмотреть Глазкова, хмыкнул раза два, скрывая этим свою растерянность. Нет, не мог признать в этом солидном мужчине с поседевшими висками прежнего сержанта, почти мальчишку. И потом… После того боя…

— Или хмель в голову ударил, — тихо проговорил Мельников, — или я что-то путаю… ведь сержант Глазков погиб.

— Как видите, он перед вами.

— Погодь, милый друг, — выпытывал Мельников, — но ведь сержант подорвал себя гранатой!

— Уцелел!

— Уцелел? Выходит, ты это ты — тот самый Глазков?

— Тот самый.

— Сержант Глазков?

— Именно! — засмеялся Владимир Андреевич, видя, в какое недоуменье повергла эта встреча Мельникова. Но тот, кажется, уже пришел в себя, убедился, наконец, что перед ним сидит действительно сержант Глазков, а не кто иной, и страшно обрадовался. Протянул к нему руку и закричал так, что обратил на себя внимание всех:

— Дорогой ты мой сержант! Дай-ка я тебя поцелую, родной ты мой человек!

И он заключил Глазкова в железные объятия. Люся засуетилась. Она подумала, что буйная радость отца внесла неловкость в общую застольную обстановку, и сказала громко:

— Папа, ты уже пьян!

Мельников освободил Владимира Андреевича от объятий, рукой смахнул с глаз слезу и возразил твердо и совершенно трезво:

— Ничего подобного! Я еще не пьян. Но знаешь, кого я встретил? Нет, ты не знаешь, кого я встретил. Тебе он только учитель, а мне больше — друг, однополчанин, и не просто однополчанин, а герой в полном смысле слова.

— Это вы зря, — сконфузился Владимир Андреевич. — Так сразу да при всех.

— Неправда разве? Погодь, а где твоя Звезда? Почему я на твоем пиджаке не вижу Золотой Звезды?

— Никакой у меня Звезды нет.

— Вот оказия какая! И ты ничего про Звезду не ведаешь?

— Ничего.

— Да, да… Тебя ж считают… Но это мы поправим! Завтра же и поправим!

— Папа! Объясни, пожалуйста, никто ж ничего не понимает, — снова вмешалась Люся, и только теперь Владимир Андреевич обратил внимание на то, что за столом разговоры смолкли, гости и хозяева внимательно слушают их с Мельниковым диалог. У Лены пылали щеки, она перебирала в волнении кисточки скатерти и глядела на свои руки. Владимиру Андреевичу сделалось неудобно от любопытных взглядов. «Смешно прямо: из обыкновенного смертного превратился в необыкновенного. И всем стало вдруг интересно: а как выглядят необыкновенные люди? Нет, ничего не напутала Марфа Ильинична, новость до нее долетела быстрее, чем до меня. Бывает и так».

— Объяснять долго.

— Рассказывайте!

— А может, не нужно? — взглянул на Мельникова Владимир Андреевич. — Вроде неудобно…

— Все удобно. Но чтоб рассказ лучше клеился, налей-ка нам, мать, еще по рюмочке. Хозяева дорогие, угощайте и других.

Мельников поднял свою стопку, чокнулся с Глазковым и проникновенно сказал:

— Сто лет жизни тебе, сержант! Жить тебе долго-долго, потому как тебя уже однажды похоронили, а ты выжил.

— Спасибо! — растроганно проговорил Владимир Андреевич. К нему тянулось чокаться сразу несколько рюмок и стопок, его стопка весело позвякивала о другие. Он встретился взглядом с Леной, улыбнулся ей и выпил. Сел.

Мельников двумя пальцами — большим и указательным расправил усики, кашлянул и начал, усаживаясь рядом с Глазковым. И вот что он рассказал…

— Полк наш квартировал недалеко от границы, в Западной Белоруссии. Потрепал нас фашист в первые дни, но и мы ему всыпали порядочно, ого, было дело, верно ведь, сержант? Попятились мы, однако, на восток, сила за фашистами была, целые полчища лезли с танками, бомбами засыпали нас с воздуха. Горько пришлось, чего тут скрывать, многих боевых товарищей потеряли мы в боях. Укрылись в Пинские болота. По болотам, голодные и мокрые, без сна, еле живые добрались к своим. Да, туго было, что и говорить, верно ведь, Володя?

Но это все присказка. В декабре сорок первого стукнули фашиста под Москвой, попятился назад, вроде вздохнули мы свободно, окопались, встали на рубеже, и полный порядок. Стояли таким-то образом до лета сорок второго года, а летом он, гад, снова попер да еще как попер: на Волгоград и Воронеж. Опять туго пришлось нам, сбил он нас с позиций, и мы покатились на восток. Вот тут и начинается сказка. Полк наш поредел, но мы пополнились, и снова в бой. А он, стервец, прет и прет. Бились день, бились два, неделю, крепко нажал на нас гад. И решили наши командиры отходить, ничего не попишешь. Но фашист сел нам на хвост и не слезает. Это уже пахло разгромом полка. Тогда командиры решили оторваться от противника на водном рубеже. Рубеж небольшой, но подступы к нему болотистые, тонкая ниточка связала один берег с другим — шоссе и мост. Надо было взорвать мост, а времени на подготовку взрыва не осталось. Вопрос стоял так: сумеем взорвать мост, значит, спасем полк, не сумеем — все погибнем. Сержанту Володе Глазкову приказали взорвать мост после того, как пройдут по нему последние наши части. Попробуй определи, когда пройдут последние наши части! У сержанта Глазкова хватило терпения и выдержки ждать. Дождался — на мост въехали фашистские танкетки. Тогда он, рискуя жизнью, взорвал мост. Все полетело в воздух. Сержант Глазков спас полк. Но это лишь начало сказки. Потом случилось так, что фашист снова нагнал нас, снова грозила гибель полку. Вызвали нашего командира роты к командиру полка и приказали прикрыть отход. Легко сказать — прикрыть! В роте бойцов осталось мало, в боях безвылазно — устали! Но приказ есть приказ, обсуждению не подлежит: стоять насмерть, дать возможность уйти полку подальше. Снялся полк с позиций и ушел на восток, а мы, маленькая горсточка людей, остались прикрывать отход. Зависело все от нас: выдержим — полк спасется, не выдержим — погибнут тысячи людей.

Утром фашисты принялись молотить нашу оборону из пушек и минометов, потом начали обрабатывать самолетами. Что было, не рассказать — светопреставление: дым, гром, пыль. Ни зги не видно. От грохота из ушей кровь текла. Только окончилось, танки полезли. Три подбили, а два повернули назад. За танками бежали автоматчики во весь рост. С огромным напряжением отбили-таки атаки. Командира роты убило, многих ранило. Приказано было продержаться до полудня, а мы продержались до вечера. Трижды лезли фашисты и трижды получали по зубам. Больше сил не оставалось. Я тогда командование ротой принял. Уходить пора, а как уйдешь, если неприятель на спине сидит? Спрашиваю бойцов: «Кто останется прикрывать отход? Нужны трое-четверо со станковым пулеметом и ручным тоже». Вызвался сержант Глазков и еще двое бойцов. Попрощались с ними: на верную гибель оставались наши друзья, и побрели на восток. Кто мог, сам шел, многих на руках несли — не имели сил идти. Теперь наша жизнь зависела от троих смельчаков, от троих товарищей. Сумеют задержать врагов хотя бы на час — уйдем от верной гибели, не сумеют — значит, всем конец…

Уже далеко отошли, услышали — наши товарищи начали бой, последний свой неравный бой. Я замыкал колонну. Остановился, снял фуражку, мысленно еще раз простился с героями.

Много позднее из документов, захваченных нашими, мы узнали: трое сдержали наступление целого батальона. Встали насмерть. Сами гитлеровцы удивлялись мужеству наших бойцов. Мы знали, что все трое погибли, уж очень силы были неравные. Рассказывали, я даже не помню, кто именно, что больше других держался Глазков. Кончились у него патроны, немцы окружили его, хотели живым взять, но сержант подорвал себя гранатой, чтоб не попасть к фашистам в плен. Мы догнали полк, доложили командиру о геройском подвиге троих. А командование наше вспомнило о других подвигах Глазкова и представило его к Герою. Вот ему и присвоили посмертно это высокое звание, а друзья его награждены орденами Отечественной войны 1 степени — рядовые Синица и Горчаков.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Владимир Андреевич слушал Мельникова, наклонив голову, и в памяти ярко оживали обрывки того трагического дня.

Момент расставания. Лейтенант Мельников с пятнами копоти на лбу и на щеке, в порванной, словно прогрызенной кем-то, гимнастерке, в сапогах, на которых засохла грязь, пьет из фляжки воду, и кадык, обросший щетиной, судорожно прыгает. Затем рукавом обтирает потрескавшиеся губы и хрипло говорит:

— Пора!

Бойцы поднимаются, у некоторых из плащ-палаток и винтовок сделаны носилки, а в них — тяжелораненые. У большинства забинтованы то руки, то голова, а у двоих гимнастерка распорота у правого рукава, и грудь перевязана нательной рубашкой.

По команде Мельникова все поднялись и медленной грустной процессией, по два в ряд, направились на восток. Мельников протянул Глазкову руку:

— Ну! — обнял его. Так лейтенант попрощался с каждым из троих и пошел не оглядываясь догонять остальных.

Было тихо: ни стрельбы, ни шума моторов. Даже ветерок тревожно притаился, не желая мешать тем, кто уходил. Небо над головой голубое-голубое, без единого облачка и по каким-то непонятным приметам, которые познаются не умом и не глазами, а сердцем, можно было определить, что небо это уже осеннее. Правда, осень еще ранняя, но все-таки осень. Горчаков, молчаливый медвежковатый сибиряк, с оспинами на скулах, присел в окопе на корточки и вытащил кисет. Веселый украинец Синица, который, против обычного, выглядел бледнее и немного растерянно, потянул к кисету руку, пробуя шутить:

— Давай закурим, щоб дома не журились.

Глазков тоже завернул козью ножку. Курили молча, обремененные тяжелыми думами о товарищах, которые только что ушли, о самих себе, главным образом о своем прошлом, о самых незначительных пустяках из него. Владимир вспомнил, например, о том, как они с Семкой Деминым купили пачку папирос (это было в девятом классе) и, выбрав глухой переулок, где не бывало прохожих, впервые закурили. Владимиру тогда дымом ударило в глаза, и из них потекли слезы, а Семку тошнило. Сейчас докуривает в жизни последнюю цигарку. О том, что ждало их через минуту, через час, почему-то не думалось. На душе хотя и тяжело было, но спокойно. Синица поймал муравья, положил его на ладонь и наблюдал за ним, не выпуская из ладони. И чему-то еле заметно улыбался. Горчаков глядел вперед и ничего не видел: ушел в самого себя. Затягивался медленно, в полную грудь, и дым выпускал через нос.

Сколько они так просидели? Трудно сказать. Часов ни у кого не было. Очнулись от того, что над головой прошелестел, будто шелк на ветру, снаряд и разорвался далеко позади. Потом — второй, третий… Три или четыре взорвались возле окопа, и комья земли с горячими ослабевшими осколками упали в окоп. Горчаков бросил цигарку, затоптал ее ботинком, сплюнул и сказал:

— Сейчас начнут.

Встал возле своего ручного пулемета, деловито проверил четыре противотанковые гранаты — каждому досталось по четыре, это все, что могли оставить ушедшие, — высунул голову из окопа. Глазков устроился возле станкача, а рядом Синица, который был вторым номером.

Впереди, метрах в восьмистах, дорога круто уходила вниз, в овраг, а выползала из оврага километра за два от места, где притаились в стороне смельчаки. Вот из того оврага выкарабкались три танка и, покачивая длинными хоботами пушек на колдобинах, стремительно помчались к окопам. Они не стреляли, они летели на полной скорости, имея целью проскочить тонкую ниточку обороны, очутиться в тылу.

Каждый из троих взял по гранате, без команды, по велению внутренней дисциплины. Глазков помнит мелькание блестящих траков, узкую смотровую щель и темный злобный кругляшок дула пушки, звонкий надрывный стук двигателя и грохот гусениц. Приподнялся и кинул гранату под самое брюхо чудовища. Танк подкинуло, повернуло влево, и он замер вполоборота, подставив защитникам бок с белым крестом. Все. Отползал по земле. Подбил танк и Горчаков, но Синица замешкался, и танк проскочил окоп и попытался было развернуться, но Горчаков бросил гранату вслед, и танк загорелся. Гитлеровцы хотели было потушить пламя, да отказал двигатель. Они повыскакивали, но их привел в чувство Синица из автомата, приговаривая:

— Я ж тоби балакал: не ходи, сапоги стопчешь!

Еще были танки, их тоже подбили. Но несколько автоматчиков спряталось за подбитые танки и донимали бойцов прицельным огнем. С Горчакова сбили пилотку, Синицу ранили в левое плечо. Танки ползли снова. В который раз! Остались последние две гранаты. Синица молча взял одну, выдернул кольцо, поглядел на сержанта, ничего не сказал, только подмигнул как-то невесело, вылез из окопа и выпрямился. Небольшого роста, в разорванной гимнастерке, в обмотках, без ремня, он, шатаясь от потери крови, двинулся навстречу танку. И хотя фашисты вели отчаянную стрельбу — ни одна пуля не задела Синицу, а если и задела, то не сумела свалить с ног солдата. Танкист не выдержал поединка, свернул, норовя объехать человека, но было поздно. Непостижимым образом Синица прыгнул вперед и упал под гусеницы.

Грохнул взрыв, и танк закружился на месте с подбитой гусеницей. А между тем автоматчики, прикрываясь танком, сумели подойти к окопам почти вплотную. Горчаков бросил в них противотанковую гранату. Но это остановило врагов ненадолго. На пулемете оставался последний диск. И тогда Горчаков тоже вылез из окопа, прижал приклад пулемета к животу и, продолжая стрелять, зашагал навстречу автоматчикам. Те в ужас пришли, некоторые даже попятились: не ожидали такой смелости от русского солдата. Но чья-то очередь пришлась Горчакову по груди. Он остановился будто в недоумении и рухнул на спину. Однако автоматчики подошли к нему не сразу, а предварительно пустив в бойца несколько пуль для безопасности.

Туго приходилось Глазкову. Пулемет его захлебнулся. Кончалась лента, кипела вода в кожухе. Заклинило патрон, а фашисты уже лезли со всех сторон, кричали:

— Русс! Сдавайс!

«Живым намереваются взять». И Глазков снял с пояса гранату-лимонку, сжал ее в левой руке, выдернул кольцо и лег. В последний момент левую руку вытянул как-то машинально к ногам, выпустил гранату. Помнит сырой запах земли, крики фашистов, а потом грохнуло, толкнуло больно, и все провалилось в бездну…

Между прочим, тетка Марфа говорила, что она выколупала из тела Владимира двенадцать мелких осколков.

Сейчас даже не верится, что было такое. Может, приснилось? Владимир Андреевич взглянул на Лену, дрогнуло сердце: в глазах жены стыли слезы. Сидела она как-то неестественно прямо, уставившись на Мельникова, и наверняка не видела его.

Люся подошла к Владимиру Андреевичу, поцеловала его в щеку:

— За папу, за меня и за всех, всех.

Кто-то захлопал в ладоши, но сразу же понял, что хлопки неуместны, и умолк. В качалке заплакал маленький, все вдруг очнулись, задвигались, заговорили, а Люся поспешила на зов своего сына. И гости вспомнили, зачем, собственно, собрались они за этим праздничным столом, и снова зазвенели рюмками.

Владимир Андреевич и Мельников так весь вечер и проговорили о разных разностях.

И запись в дневнике:

На следующий день Мельников привел корреспондента «Советской России», который битый час донимал Владимира Андреевича вопросами и сфотографировал его на прощание. Пришло поздравление и от пионеров. Они приглашали Глазкова летом в гости. Настенька и Нюся рассказали в девятом все, что слышали у Люси, и Владимир Андреевич вырос в глазах учеников сразу на две головы. Но его они ни о чем не спрашивали, а он всеми силами старался доказать, что ничего, ровным счетом ничего не изменилось.

…В это утро Владимиру Андреевичу что-то нездоровилось — болела голова. В учительской, как обычно, прислонил к шкафу трость и хотел снять пальто. Возле него очутилась Анна Львовна, предлагая свою помощь.

— Разрешите поухаживать?

Владимир Андреевич был в плохом настроении, усмехнулся и сказал раздраженно:

— Благодарю вас, как-нибудь сам.

Он повесил пальто на вешалку, причесал волосы и обратил внимание на тишину в учительской, хотя преподаватели были все в сборе. Почувствовал неловкость: принесла же нелегкая эту Анну Львовну со своими услугами! Прошел к столу, но учителя по-прежнему молчали, и хотелось спросить: «Что произошло, черт возьми? Почему все, как в рот воды набрали?»

Зазвенел телефон. Лидия Николаевна взяла трубку:

— Да. Школа. Здесь, — и протянула трубку Владимиру Андреевичу. — Жена просит.

Лена редко звонила в школу, лишь в исключительных случаях. Что такое стряслось? Опять что-нибудь с Танюшкой? Утром отвел ее в садик, ничего, веселая была, сто вопросов задала, пока шли до садика. Может, с Леной что? Она в последние дни жаловалась на боли в груди. Отправлял в больницу, отказывалась, дескать, пройдет и так.

Владимир Андреевич, волнуясь, принял трубку от Лидии Николаевны:

— Слушаю.

— Ты, Володя?

— Я. Что такое?

— Ничего. Но ты читал? — Что? Ничего я не читал.

— Тут о тебе в «Советской России» написано. У вас там должна быть газета. Сильно написано. Я рада, Володенька.

— Ладно, ладно, — проговорил он, и раздражение потихонечку исчезло. Теперь понятно: почему Анна Львовна хотела услужить… Кто-то пододвинул Владимиру Андреевичу газету, он машинально взял ее. На четвертой полосе нашел статью о себе, бегло пробежал ее глазами, внимательно не стал читать — не получилось бы.

Лидия Николаевна встала и церемонно пожала руку:

— Поздравляю, от души поздравляю.

Принялись поздравлять и другие учителя, а Анна Львовна, не помня зла, улыбнулась и сказала:

— Знаете, у меня нынче открытие. Ведь я вас принимала совсем, совсем за другого, за самого обыкновенного, а вы вон какой! Герой!

— И что же изменилось? — сказал ей в ответ Владимир Андреевич. — Сами же говорили: лесть никогда не бывает искренней.

— Но я не льщу. Я говорю правду.

— Откровенно говоря, я не понимаю, что же особенного произошло? Было дело, правильно. Но это же было давно. А каким я был вчера, таким остался и сегодня! Верно?

— Ну не скажите! — кокетливо посмотрела на него Анна Львовна. — В моих глазах вы стали другим — значительнее!

— Пустое. И вот что — давайте считать, что ничего не случилось. И мне лучше, и вам удобнее.

В разговор вмешалась Лидия Николаевна, «узурпатор».

— Вы можете так считать про себя, так оно и должно, — сказала она. — А мы… Это уж наше дело. И не надо сердиться, нехорошо.

— Разве я сержусь?

— Во всяком случае раздражены.

Неладно складывался сегодня день. Наверно, потому, что возникали какие-то новые отношения, а он хотел, чтобы было все по-прежнему.

Когда Владимир Андреевич появился в девятом, ученики по неуловимому сигналу Нюси Дорошенко дружно встали. К учителю подбежала Настенька и вручила букет цветов:

— Это вам от девятого, Владимир Андреевич!

— Спасибо! — растроганно поблагодарил он Настеньку, всех учеников. Вдруг в груди что-то отлегло, приятная свежесть разлилась по телу, а в горле запершило: такими дорогими, родными показались ему лица учеников — и Нюси, и Настеньки, и Левчука, и Волобуева, и даже Бориса Липец, который на днях вернулся в школу. И Владимир Андреевич проникновенно, от всей души повторил:

— Спасибо, други мои, большое спасибо!

Его вмиг окружили, пожимали руку, поздравляли. Про урок просто забыли, не до него было. Урок сорвался, первый раз за все месяцы работы, но это не беда — причина была уважительная. Владимир Андреевич уступил просьбе молодых друзей и до самого звонка рассказывал им про фронтовых товарищей, про тетку Марфу и Семена Демина.

К нему вернулось душевное равновесие.

В небольшом кабинете управляющего отделением совхоза, на самой середине — кухонный, выкрашенный охрой стол. За ним в черном нагольном полушубке сидел сам управляющий, плечистый, с крупной головой. Редкие светлые волосы зачесаны назад. Лицо скуластое добродушное. Направо от стола потертый диван. Его скрипучие пружины глубоко вмял своим телом Андриан, замещавший механика отделения. Одет он в телогрейку, валенки и потрепанную цигейковую шапку. При каждом движении Андриана пружины жалобно скрипели. Недалеко от двери, ближе к окну, выходящему во двор, на стуле устроился мрачный, небритый заведующий фермой. Он глядел в окно на двор. Там, на крыше амбара, бесновались воробьи — весна скоро.

— Так тебе и надо, — проговорил Андриан, уставив круглые глаза на заведующего фермой. — Много о себе понимать начал.

— Погоди, Андриан, — поморщился управляющий и обратился к заведующему фермой. — Ты, собственно, чем недоволен, Плакун?

— Я ее на пушечный выстрел до фермы не допущу, — сказал Плакун. — Экое диво — зоотехник! Молоко на губах еще не обсохло, а туда же — себя норовит показать.

— Язычок теперь на замок, — хохотнул Андриан, — Ивановна, она, брат ты мой, це-епкая!

В дверь как-то бочком протиснулась женщина, закутанная до самых глаз шалью. Она остановилась у порога, опираясь на косяк.

— Иван Сергеич, я шибко заболела. Больницу надо. Вези больницу, Иван Сергеич.

Управляющий нахмурился, спросил сочувственно:

— Что с тобой, Абадида?

— Голова болит, грудь болит. Ноги не слушаются.

— Грипп у нее, — объяснил Андриан.

— Грипп у меня был. Нету гриппа. Голова болит. Грудь болит, — упрямо твердила женщина.

— Черти носят тебя! Лежала бы дома, — не выдержал Плакун и недовольно мотнул головой, встретившись с суровым взглядом управляющего. — Мне что? Может и босиком бегать.

— Иди, Абадида, — успокоил ее управляющий. — Сегодня придется тебе полежать дома. Завтра отвезем. Прямо с утра. Согласна?

— Ладно, Иван Сергеич. Все равно больницу нада.

— Ну, вот и договорились.

Абадида ушла. Управляющий потрогал ладонью волосы на левом виске. Славная женщина, хорошо ее знает: лет пять назад, когда сам был трактористом, она работала с ним на прицепе.

Плакун, собираясь уходить, неторопливо натягивал на продолговатую лохматую голову шапку.

— Злой ты, Плакун, — вздохнул управляющий. — Доброго слова от тебя не услышишь. А тоже, наверное, в коммунизм собираешься. Правильно за тебя Ивановна взялась.

— Ивановна, она це-епкая! — подмигнул Андриан Плакуну.

— Неряха ты, глядеть тошно. Будто ползимы в берлоге проспал. Куражиться будешь — уберем с фермы.

— Убирай! — рассердился Плакун. — Убирай, в душу тебе сверло! Она баб на меня натравила, житья не стало. А я тебе кто? Я же заведующий!

Опять скрипнула дверь. В комнату вошла девушка с густым румянцем во всю щеку, в пуховом платке, сбившемся на затылок, в таком же черном нагольном полушубке, как и у управляющего, сшитом по росту, ловко подогнанном под статную фигурку.

— Здравствуйте!

Плакун как-то сразу сник, ссутулился. Андриан улыбнулся пришедшей с нескрываемой симпатией, а управляющий приветливо показал ей на табуретку.

— Садись давай, Зина.

Девушка села и обратилась к управляющему:

— Встретила я Абадиду. Будто бы отказались отвезти ее в больницу?

— Я? — удивился управляющий. — Ничего подобного. Вот свидетели.

— Не знаю. Плохо она себя чувствует. А Иван Сергеич, говорит, только завтра повезет в больницу.

— Ох, черт! — прохрипел Плакун.

— Вы, Иван Сергеевич, машину все же дайте, — не обратив внимания на реплику Плакуна, настаивала девушка. — Дорога еще хорошая.

— Шутка сказать, грузовую в такую даль гнать! И порожняком. Игнатий вернется вечером от соседей и отвезет утром Абадиду. Серко прыткий на ногу, мигом домчит. Лучше машины.

— Нет, Иван Сергеевич, Абадиде сегодня необходимо в больницу, у нее, похоже, осложнение после гриппа. Кто знает, может, завтра поздно будет?

Управляющий раздул ноздри: начал сердиться. В мрачных глазах Плакуна мелькнула торжествующая улыбка: ага, и ты скоро запоешь! Она и тебя доведет до белой горячки! Управляющий между тем подумал: «Права ведь Ивановна! Машину пятнадцать километров порожняком прогнать жалко, а человека, выходит, не жалко!»

— Андриан, — выдохнул он облегченно. — Сбегай к Семену, вели, чтоб заправлялся и ехал с Абадидой.

Андриан легко поднялся, цокнул языком:

— Це-епкая! — и на прощанье так хлопнул дверью, даже Плакун вздрогнул.

— Плакун вот на тебя жалуется, Зина, — начал было управляющий.

Девушка проворно повернулась к Плакуну, карие быстрые глаза ее насмешливо засветились:

— В самом деле жалуетесь? — не ожидая ответа, засмеялась: — Я тут ни при чем. Доярки его в оборот взяли.

— Не натравила — не взяли бы. Без тебя жили, не ссорились. Как пришла, все кубарем полетело. Порядок это?

Зина беспощадно прищурилась. Плакун метнул взгляд в сторону.

— Зачем вы прячете глаза, товарищ Плакун, если ваша правда? — тихо, но твердо спросила девушка. Плакун оторвал было взгляд от пола, тяжело оторвал, словно гвоздь из доски вытащил.

— Зря ты хорохоришься, Плакун, зря. Если тебе авторитет нужен, исправляйся.

— Дело ведете плохо. А может, плохо знаете его? — прищурилась Зина.

— Я? Я не знаю?!. — задохнулся Плакун от гнева, но ему не удалось его выразить. Вошел Андриан и доложил:

— Готово, Иван Сергеич. Кхе-кхе, — он показал девушке через плечо большим пальцем на дверь. — Зовет.

— Кто? — не поняла она.

— Кхе. Он…

— Я сейчас, Иван Сергеевич! — смутилась Зина и выбежала из комнаты.

Управляющий понимающе переглянулся с Андрианом, а Плакун стал еще мрачнее.

Шофер Семен стоял возле машины и с веселой улыбкой следил за овцой, на спине которой удобно устроился коричневый петух. Овца брела по улице, петух дремотно покачивался на ее спине. Шофер обрадовался Ивановне и кивнул на петуха:

— Ишь, дьявол, пешком ходить не хочет. — Потом безо всякого перехода будто невзначай добавил: — Сегодня новая картина, Зина.

— Приду.

Парень обрадованно схватил ее за руки, притянул к себе. Девушка высвободилась.

— Ох, Сема, Сема…

— Ничего я не боюсь! — лихо сбил он на затылок шапку. — Чего стесняться? Пусть, смотрят. Ну, чего?

— Ничего! — засмеялась Зина и легонько подтолкнула его в плечо. — Езжай, езжай. Абадида ждет.

— Мигом! — отозвался он и, оглядевшись по сторонам, чмокнул девушку в щеку.

Машина уехала, а девушка долго еще стояла у конторы и смотрела вдаль на бугристую окраину села, на голубую весеннюю высь.

— Ну, Плакун, — продолжал в это время говорить Андриан, — теперь-то приберет она тебя к рукам, как пить дать, приберет. Зато человеком станешь и в коммунизм не жалко будет взять. У Ивана Сергеевича руки до тебя не доходили. К тому же очень добренький он. Ивановна, она, брат ты мой, це-епкая, хоть и молода.

— А! — тряхнул рукой Плакун. — Волком с вами завоешь, сверло в твою душу, — вывалился из комнаты медвежковатый, обиженный. Управляющий покачал головой:

— Непоко-орный.

— Ерунда, — уверенно пропел Андриан. — Ивановне покорится. Шелковый станет.

Управляющий не возражал: и в самом деле, хорошего ему помощника прислали.

Приезжий лектор рассказывал в клубе о решениях XXII съезда КПСС. Иван Сергеевич устроился в первом ряду. Слева от него примостился Андриан, справа — Игнатий Логинов, юркий мужичишка с бородкой клинышком. Сидел он, как на иголках, то и дело норовил локтем поддать управляющему в бок.

— Вот, елки-махалки, это да! Шагнем! А, Сергеев?!

Управляющий терпел, терпел и наконец сказал:

— Ты ж мне ребра поломаешь, Игнатий! Ну тебя к чомору.

Игнатий сгреб в левую ладонь бороденку, улыбнулся:

— Забываюсь, понимаешь. Ведь, прямо скажу, чудеса какие-то.

— Не сказка, брат ты мой, это де-ело, — сердито поправил его Андриан. — Шпыняться нечего. Ты любишь шпыняться-то.

— Тише вы! Дайте человека послушать! — послышался за их спинами женский голос.

Замолчали.

После лекции вышли на улицу. Небо вызвездило, а морозец выпал пустяковый, курам на смех.

— Эх-ма, — вздохнул Андриан. — Скореича бы весна. Духом ее тянет, а ждать еще, наверное, до-олго.

— Лектор-то ничего, красно баил, — заметил Игнатий. — Шагнем, чертям тошно будет. Да вот беда: на обочине мы живем, на нас только пыль с большой дороги. Шурин на целину сманивает. Махнуть, что ли?

Иван Сергеевич поморщился, даже заныл зуб — дупло. Не мог спокойно слушать этого шмыгуна, который дурную привычку взял: хаять свое, хвалить чужое, соседское. Любит поплакаться, хлебом не корми: «Вот у соседей, то ли дело, ферму так ферму отгрохали. У нас, дескать, тяп-ляп и готово!» И ведь хорошо знает: обе фермы строились по типовому проекту, камень брали из одного карьера, похожи одна на другую, как близнецы.

— Скатертью дорога, — подзуживал Логинова Андриан, — Нужен ты нам, как собаке пятая нога.

— Чем опять недоволен, Игнатий? — мрачно спросил Иван Сергеевич. Зуб ныл и ныл. — Чего тебе не хватает?

— Да как тебе сказать? — заскрипел Игнатий. — Нутро у меня такое — вперед рвется, на ТУ-104 охота в коммунизм лететь. А мы тут шажками семеним, шажки-то маленькие, воробьиные. Вот, скажем, у соседей все честь честью, они уже на ТУ-104 приладились и рукой нам махают: бывайте здоровы, мы спешим, мол, можете спать ложиться.

Боль стрельнула в висок. Иван Сергеевич прижал к щеке ладонь. Думал: «Ох, Игнатий, Игнатий! Любого ты доведешь до тихого бешенства. Помнится, после сентябрьского Пленума, когда у нас начались большие перемены, то говорил примерно такое же: на обочине живем, пыль глотаем, долго ли жить по старинке будем? Жить стали хорошо — все равно брюзжал: у соседей куда лучше. Шефы построили на окраине села добротные мастерские — маленький заводик, да и только! Радовались все, а ты скрипел. Надоел, как горькая редька, уехал бы куда-нибудь с глаз долой. Да кому такой нужен-то?»

На днях в конторе собрались мужики и разговорились о том времени, когда между городом и деревней разницы не будет. Игнатий махнул рукой: ждать долго, черепахой-то не скоро до того времени доползешь. У соседей другое дело. Кто-то и сказал тогда:

— Давно первые ласточки, Игнатий, к нам прилетели.

— Ой ли? Дай тую ласточку в руках подержать.

— Бери, кто тебе не дает? Телевизор каждый день смотришь. Смотришь ведь?

— Экая невидаль — телевизор! — поморщился Игнатий, и тогда у Ивана Сергеевича тоже заныл зуб.

Всегда выдержанный Андриан на тот раз взорвался.

— Балда ты этакая! — вскрикнул он. — Телевизор — невидаль! А давно ли ты с керосиновой лампой сидел? Теперь же, видишь ли, черт не брат! Живешь между людьми, как крот: двигаешься, место на земле занимаешь и ничего не видишь.

— С тобой и поспорить нельзя, — примирительно сказал Игнатий, даже некоторую неловкость почувствовал.

И вот теперь опять свое завел. Ему скажи: ложись спать, завтра в коммунизме проснешься. Все равно остался бы чем-нибудь недоволен.

Иван Сергеевич не стал втягиваться в спор. Не хотелось портить настроение. Думалось о перспективах, которые открывались в семилетии. Почему-то виделись цветущие сады. Возле каждого дома — фруктовый сад. Поглядишь, с одного конца улицы в другой — будто аллея парка. Яблоки наливные тянут ветки к земле; ешь — не хочу! Дорога вымощена…

Попрощавшись с Андрианом и Игнатием, он широко зашагал домой. Всю ночь Иван Сергеевич ворочался, вздыхал шумно, мешал жене. Она сердилась.

— Спал бы, чего уж там!

Попробуй усни, если в двери стучится завтрашний день.

Ночевать взял меня к себе Андриан. Мы стукнули в калитку его дома уже в двенадцатом часу ночи. Старуха-мать зажгла свет. Ни о чем не спрашивая, принялась перестилать для меня свою постель, — сама на печь залезла. Видно, неожиданные гости здесь не в диковинку. За стеклянной дверью млел мрак другой комнаты; там спала семья. На лавке у стола задрали хоботы два крана, установленные на игрушечных автомашинах. Андриан перехватил мой взгляд:

— Механики растут. Два. — И снял с горячей плиты сковородку с жареной картошкой. Мы сели за поздний ужин. Хозяин — тракторист и комбайнер — замещал заболевшего механика отделения.

— Начальник из меня плохо-ой, — признался Андриан. — Не для того рожден. Технику люблю. Вот без чего не могу, так не могу. С малых лет к ней привязан. Шкетом за трактором бегал. Я ведь еще молодой, с двадцать шестого года. На вид-то старше кажусь.

— Понешло-поехало, — прошамкала старуха. — Жаговоришь гоштя-то. Ему, поди, отдыхать охота.

— Ничего, бабушка, не беспокойтесь, — успокоил я ее. Спать и в самом деле не хотелось.

— Я тебе скажу, — не обращая внимания на реплику матери, продолжал Андриан и прицелился вилкой в поджаренный по краям кружок картошки, — тракторист на селе — фигура. Гла-авная! Все об этом знают? Нет, не все.

Андриан отправил картошку в рот, вкусно захрустел ею и взглянул на меня.

— Не все! — повторил он. — Ты знаешь. В райкоме знают. В области тоже. А те, кто тракторы делают, не знают. Не знают. Оби-идно!

Я не мог согласиться с таким утверждением. Как это не знают? Каждый год машины усовершенствуют, улучшают, так сказать, ее «деловые» качества. Андриан слушал со снисходительной улыбкой. Его улыбка распаляла меня. Я встал горой за всех тракторостроителей, начал горячиться. Старуха снова подала свой голос с печи:

— Не кричите, ради бога. Детей ражбуди-те. Штоб ваш леший побрал, полуношников.

Я сбавил тон, но Андриан улыбался по-прежнему, будто подзадоривал: «Крой, послушаю ученые речи. Больно ты прыткий. Я пятнадцать лет трактористом работаю, а ты, поди, за рычагом-то ни разу не сиживал. Кому же судить-то?»

— Верно говоришь, — неожиданно согласился он. — До войны были «натики». Видел? Ну вот. А теперь есть ДТ-54. Никакого сравнения с «натиком»: машина сильная, выносливая. Что тут скажешь? Ничего-о!

— Вот видишь, — ухватился я за его слова, — а ты утверждаешь…

— Утверждаю: о трактористе забыли. Совсем забыли. Условия-то труда остались те же. Кабина что у «натика», что у ДТ — ни к черту. Ведь это наше рабочее место. Мы на нем полжизни проводим. У автомобилей кабина на мягкой подвеске. У легковых даже приемник налицо. В холода мы по-прежнему бензин палим: не подогреешь — не заведешь.

— Оно, конечно…

— Корабли в космос закинули, а кабину подходящую будто бы сделать нельзя. Просим-то самое простое: чтоб хоть пыль не пропускала да зимой тепло было… Видел я в кино однажды, как ракету запускали. Сиганула она от земли в небо свечкой. Пламя от нее огненным кружевом вспыхнет и нет. Вспыхнет и нет. Легко так вверх-то рвалась, будто играючи. Поверишь, дух захватило, слезы навернулись. Отчего, думаешь? От гордости. Ух, думаю, какой у нас народ башковитый! Захотел да как рванулся к солнцу — целую планету соорудил. Сила! На другой день я на Волгоградский тракторный письмо накатал. Свои соображения о кабине выложил. И получил ответ. Правильно, мол, товарищ Васюхин, пишете. Сочувствуем. Но пока сделать ничего не можем. Технология не позволяет. Конвейер останавливать нельзя — план. Переделывать кабину, значит, технологию менять надо. А сменишь технологию, конвейер давай перестраивай. Вот какая штуковина получается. Только я не отступлюсь. Я брат ты мой, как репей, цепкий. Сейчас особенно, потому время такое — к коммунизму подступаем. И людей люблю цепких, как наша Ивановна или Иван Сергеич.

Мне тоже нравились такие люди. Тут мои и Андриановы взгляды смыкались.

Старуха снова прикрикнула:

— Шпите, полуношники, шпите, окаянные.

Мы, наконец, легли. Я уснул сразу. Проснулся рано от того, что на лавке гомонили ребятишки.

— Сенька, у меня кран скрипит, а не работает.

— Ах ты, брат ты мой! Погоди, я сейчас летучку вызову, — Сенька тарахтел, словно крутил ручку телефона, и кричал: — Але, але! Высылайте летучку. Скорейча! — и обычным голосом брату: — Будет, она у нас ско-орая.

— Работает, работает! — вдруг обрадовался младший: послышался трескоток игрушечной лебедки.

Истина осталась старой и в наши обновленные времена: дети играют в то, что составляет смысл жизни их родителей.

Днем я уезжал из гостеприимного села. К самой его окраине подступила необъятная, снежная и гладкая, равнина: скованное льдом томилось озеро Аргази. Немного ему еще осталось томиться; скоро южные ветры принесут тепло, и рухнут ледовые оковы. Встряхнется озеро, заиграет волнами, загудит, запоет шалым ветром. Кругом раздолье, синие гористые дали, а в сердце — неуемная радость.