Сдвоенный жужжащий звук догонял набиравшую скорость машину. Люди инстинктивно пригнулись. Ладников резко затормозил. Все же одно семя угодило в правый бок кузова. Все почувствовали сильный и резкий удар. Второе семя-снаряд стукнулось о дорогу чуть впереди машины, отскочило далеко в сторону и разметало песок. Из образовавшейся воронки с непостижимой быстротой полез толстый зеленый жгут, который распался на отдельные листья. Между ними показался мощный росток — зеленая труба с утолщением наверху. Ладников тронул с места турбомобиль. Стебель тотчас потянулся вслед уходившей машине, но уже скоро он едва различался слабой черточкой на горизонте.

Турбомобиль мягко скатился к обочине дороги и заглох. Стало тихо. Улавливался только слабый тикающий звук жидкости и трубках охлаждающей системы, словно одинокий кузнечик трещал где-то на краю огромного тихого-тихого поля.

Все четверо вылезли из машины. Гулко хлопнули дверцы. Гурген медленно прошел несколько шагов вдоль дороги и так же медленно возвратился. Геолог Мосенин сунул руки в карманы своей толстой куртки и деловито подталкивал ногой круглый камешек к обочине. Риль так и остался стоять у машины. Ладников привычно обошел турбомобиль кругом. Он вспомнил, что нужно осмотреть правый бок кузова, куда выстрелил своим семенем «Шеппардиев стрелок». Так и есть! На боку содрана краска. Как раз почти там, где сейчас стоит Риль. Из всех четверых только они с Виктором Рилем были немного знакомы. Собственно, они просто встречали друг друга где-то. Может быть, в тех же коридорах управления. И даже не здоровались. Но здесь, в машине, оба почувствовали себя чуть ли не старыми друзьями и тотчас заговорили на «ты».

Ладников тронул вмятину ладонью.

— Саданул как следует, — проговорил он, — еще немного выше и, пожалуй, разлетелось бы стекло. Долго же он копил заряд…

— Хочешь острословик? — тронул Ладникова за локоть Риль. — Буквально вот сейчас пришел в голову!

— Погоди, — остановил его Ладников, — ты знаешь этого Гургена?

— Нет. Совсем не знаю. Впрочем, он, кажется, новый вакуумщик для Атлантиса. Да, еще его имя… Или это фамилия? Словом, кавказец. Мне так кажется…

— Я боюсь за него, — сказал тихо Ладников, — видать, мрачный человек. У кавказцев это редко. Я даже подумываю о возвращении.

— Ну! Брось! Программа ведь опробована…

— Опробована. Но… Знаешь, как иногда бывает?

— Знаю. Отклонение от среднего? Ерунда. Я как-то один раз был в комиссии по испытанию программ и катался там по полу, — Риль улыбнулся и добавил: — Ведь ты сам говорил, что теперь применяют комплекс восприятия.

— Я-то по-прежнему сторонник индивидуального подхода, — проговорил Ладников и опять погладил вмятину.

— Всем по программе? — удивился Риль. Ладников не ответил. Чуть помолчав, он заговорил совсем о другом:

— Все-таки это был удивительный экземпляр «стрелка». Смотри, как влепил, а? Тебе, как журналисту, стоило бы отметить такой факт…

— В Атлантис я еду не как журналист… Кстати, наверное, попаду под начало Гургена.

— Вакуумщиком? — у Ладникова поднялись брови.

— Не совсем. Ну, не буду пока распространяться…

Ладников снова помолчал, заглянул под машину и не нашел ничего, что было бы не в порядке. Потом сделал движение, которое всегда отличало людей всех времен и народов, сидящих за баранкой, — пнул колесо. Пнул подчеркнуто лихо, мимоходом. Хотя никакой необходимости в этом не было — турбомобили давно ходили на ячеистом пластике с длинным химическим названием. Все называли его по-старому привычно и просто — губка.

— Свой острословик расскажи Гургену, — бросил Ладников, — если он хотя бы улыбнется, значит, я захохочусь до смерти.

— Давай его сюда!

— Он сам придет. Пора ехать дальше, — Ладников стал серьезным. — Мосенин! — крикнул он геологу. — Пора! — и махнул Гургену. — Возвращайтесь!

— Этот парень, геолог, попал в гималайскую десятку, — тихо сказал Риль в ухо Ладникову, — помнишь? Они там хлебнули. Холода, лавины, заносы, льды…

— Что-то слышал, — ответил Ладников и облокотился на капот турбика, ожидая, когда подойдут Мосенин и Гурген. — Что-то слышал, — повторил он задумчиво, — кажется, им действительно пришлось туго… Я ведь, Виктор, так мало бываю дома, на Земле, что теперь, издалека, даже самый кошмарный ее угол представляю как темный чулан: пока темно — жутковато, а щелкнул выключателем — и вот вокруг давно знакомые вещи, старые и милые. Даже вроде скучные… А тут… Одни бронты чего стоили.

— Бронты? — спросил Мосенин. — Вы о бронтах? — Он только что подошел и услышал последнюю фразу.

— В чем-то ты прав, — ответил Риль Ладникову, — но поверь, у старушки еще много сюрпризов. Хотя бы… Хм…

Подошел Гурген. Он сделал несколько приседаний и теперь подрыгивал ногами, как бегун, который готовится к старту.

— Итак, я еще раз повторяю, — обратился Ладников к своим спутникам. — От этого места ехать совсем немного. За километр до Знака появятся столбы. Их пять. Красные невысокие столбы. Потом будет Знак. Его и обелиски видно далеко. По желанию хотя бы одного из вас можно остановиться у Знака. Он в безопасной зоне. Но можно и не останавливаться. В зоне же всякие остановки строжайше запрещены. Разворот программы начинается через секунду после пересечения линии у Знака. Я уже говорил, что программа рассчитана и на самое медленное восприятие, и на самое быстрое. Для «быстрых» предусмотрены дополнения — они продлевают время действия защиты. «Медленным» это не нужно. Вот, если хотите, краткая инструкция. Запомните одно — это единственная защита. Никакой другой нет. Даже стена из любого материала километровой толщины там не поможет. Только так организм защищает себя. Как в жару, например, выделяет пот. Никакая физика и химия не помогают… Ну, а вообще-то поменьше думайте об этом и представьте, что проезжаете здесь каждое утро.

— А как проверить, кто «быстрый», а кто «медленный»? — спросил Мосенин.

— Как проверить?.. Проверить… — Ладников задумался. — Это трудно. Все выяснится на месте… Давайте-ка в машину, — он легко прыгнул на свое сиденье. Гулко хлопнули четыре дверцы. Машина рванула, выбросив из-под колес веер песчинок.

— Вы говорили о защитной реакции, — не унимался Мосенин, — а бывают ли исключения? У одного, скажем, есть такая способность отреагировать, а у другого она отсутствует от рождения…

— Исключения бывают всегда и везде…

— Но ведь может статься, что у меня или у кого-то из нас…

— Могло статься, что метеорит, когда вы сюда летели, дорогой, неожиданно вмешался Гурген, — захотел бы подождать вашу ракету и познакомиться с вами…

Ладников подумал, что такой разговор ни к чему.

— А ну, кто смотрел последнюю поликомедию Петровского, поднимите руки! — вдруг весело крикнул он.

— «Девушка с планетой», что ли? Раз, два, три, четыре. Все! — подытожил Риль.

— Беру интервью. У журналиста первого, — Ладников сбавил скорость и повернулся к Рилю.

— Отличная вещь. Великолепный юмор! Ребята сыграли — во! — Риль приставил большой палец к самому носу Ладникова.

— Так. Теперь вы, сосед, — Ладников обратился к Гургену.

— Что мне говорить? Нахохотался так, понимаешь, что устал. Будто камни ворочал. Жена говорит, дурак ты, соседям смотреть не давал… Э-э, руль держи, дорогой!

— Вы, Мосенин? Мосенин! О чем задумались? Что скажете о комедии?

— Я? О комедии? Ах, да… Ничего, ничего, веселенькая штучка…

— Самые удачные ответы у моего уважаемого соседа Гургена, — провозгласил Ладников и в окошечке обзора перед собой поймал глаза Риля. Риль похлопал водителя по плечу.

«Все должно обойтись… — думал Ладников, — Риль… Пожалуй, в нем я уверен, как в себе. Гурген… Мрачный тип, но, кажется, разговорился. Хм, хохотал, будто камни ворочал… Должен выдержать, хотя… Нет, кажется, спокоен. Наконец, Мосенин. Геолог. Героическая гималайская десятка… Никаких сомнений! Почему-то все боятся программы… А ведь она сделает свое точно и верно. Железнов говорил, что дали усиленную потому, что сразу трое едут впервые. Страшное — это последний километр. Пять красных столбов… Надо что-то рассказать из старых программ. Лучше всего это сделать… Да, да, вон за тем холмом, где растут два „стрелка“ по обе стороны от дороги. Черт побери, ведь здесь давно никто не ездил! Значит, не исключено, что стрелки накопили большие заряды. Проеду тихо. Не стоит рисковать… Мосенин опять задумался. О чем он?..»

Турбик выскочил на холм. Дорога полого спускалась вниз и совсем незаметно для глаза начинала снова залезать в гору. Уже на подъеме, чуть выше той с трудом угадывающейся линии перелома, из вороха листьев торчали головки «стрелков» — удивительные сооружения — одновременно и локатор, и орудие, и фабрика взрывчатки, и завод-изготовитель снарядов-семян.

— В Атлантисе есть библиотека? — вдруг спросил Риль.

— Кажется, есть, — ответил Ладников.

— А почему решили поселок устроить под водой?

— Это сложное дело. Озеро Кохео — единственный водоем. И потом, в воде просто меньше всяких неожиданностей, опасностей, что ли…

— Каких опасностей? — подхватил Мосенин, — бронтов?

— Бронты сейчас не опасны. Почти не опасны. Может быть, в то время, когда строили Атлантис… Пылевые бури, газовые удары, да мало ли неприятностей.

— Я читал, что газовых ударов было два за всю историю освоения. Никто не пострадал… — Мосенин испытующе глядел на Ладникова. — Так ведь?

— Возможно, два. Я не помню точно…

Ладников включил тормозные кольца и перевел регулятор скорости на скорость пешехода. Турбомобиль словно ткнулся в невидимую стену и медленно пополз неуклюжим жуком. А навстречу ему, будто два любопытных жирафа из земной жаркой саванны, повернули свои головки «стрелки».

— Почему мы поехали медленно? — забеспокоился Мосенин.

— Смотрите, — не отвечая ему, обратился ко всем Ладников, — это довольно крупные экземпляры, а главное — близко. Они у самой дороги. Я выбрал критическую скорость.

Машина приближалась к удивительным растениям. Вот она почти между ними. Мелко задрожали листья, стали хищно выгибаться стебли-стволы. Было похоже, что вот-вот, откинувшись назад, каждая головка с размаху клюнет ползущий турбомобиль, словно жадная птица букашку. Машина поравнялась с растениями. Сильнее задрожали листья и стебли. Какой гигантски сложный процесс происходил в их недрах! Так лихорадило бы, наверно, безукоризненно налаженный автомат, если бы ему посылались строгие распоряжения, которые тотчас бы отменялись, заменяемые другими приказами, противоположными по смыслу… Когда «стрелки» остались позади, Ладников выждал еще немного и рванул машину вперед. Он торопился. Он хотел наверстать время, потерянное на этом участке.

— Говорят, что Шеппард варил куски стебля, — заговорил Риль, — и утверждал, что бульон напоминает куриный. Никто ему не верит. Он так и был единственным, кто отважился на это.

— Попробовать бы… — Гурген облизнул губы. — А что? Эй-эй-эй, держи руль крепче! Может быть, такое блюдо выйдет! А?

— Пакость какая, — поморщился Мосенин.

— Попробуйте, — Ладников с симпатией посмотрел на Гургена, — только торопитесь — дальше на западе «стрелков» нет.

— Чудовищная скорость роста — вот что интересно… — в раздумье произнес Риль.

— Это наше движение стимулировало его рост, — стал объяснять Ладников, обращаясь в основном к Гургену, — вообще всякое движение действует на «стрелка» странно. Он бьет семенами только в движущийся предмет. Так гарантируется распространение семян. Вся жизнь растения — это накопление зарядов. Какие заряды, никто толком не знает. Шеппард тоже. Что? Да, убить он, конечно, может. Если заряд особенно сильный. Но смотря как и куда попадет. Подходить можно, но бежать нельзя. Не быстрее, чем ходит пешеход. Побежишь — всыплет вдогонку. Неделю не сядешь. Ха-ха! В одной программе, вспомнил, было так…

— Столб! Красный столб! — вдруг закричал Мосенин, показывая на обочину. Первый столб! Красный!

— Что кричишь, ну что кричишь? — повернулся к нему Гурген, — и машину так напугаешь, дорогой!

— Как что? Как что? Ведь всего километр!

Ладников видел, как у Мосенина беспокойно забегали глаза. «Наверное, от возбуждения, оно обычно у романтиков…» — подумал Ладников и хотел продолжить о «стрелках».

— Слушайте, — схватил его Мосенин за плечо, — а есть другие дороги в Атлантис?

— Есть. Через плато Киреева и по Сиреневому нагорью.

— Так почему бы не поехать там?!

— Можно. Но там везде то же самое. Тот же Знак. Только гораздо дольше ехать. А нагорье к тому же совсем недоступно для нашего «турбика».

— Вот и второй столб, — сказал Риль.

— Второй? Где? — Мосенин привстал с места. — Да-а, второй. — Он снова схватил Ладникова за плечо. — Почему нельзя было сделать другую дорогу? Я не понимаю… Ну, не по нагорью, так в другом месте. Ну, и что, что горы! Гималаи были труднее. Я не понимаю…

Ладников резко сбавил скорость. Отдал управление автомату и повернулся к Мосенину.

— И я, признаться, тоже не все понимаю, — сказал он жестко. — Вы боитесь, или… или…

Он нарочно не кончил фразу и замолчал.

— Что «или»? Договаривайте!

Ладников не ответил, заставил себя улыбнуться и, как будто разговора с Мосениным не было, вернулся к рассказу о «стрелках».

— Так вот. В одной программе была и без того комичная ситуация. А тут еще «Шеппардиев стрелок». Ввели для экзотики. И этот экземпляр «Шеппардии» выстрелил. И чем? Не догадаетесь — штопором. Вслед бегущему герою. И точнехонько попал…

Ладников почувствовал, что говорит впустую. Если его и слушали, то думали о другом.

Еще один красный столб быстро надвигался справа. И Мосенин, и Гурген, и Риль провожали его взглядом, пока столб был виден. Все молчали.

— Пошленькая была программка, — вдруг сказал Риль, — настоящий юморист так бы не написал.

— Отчасти согласен, — Ладников покосился на экранчик обзора, — но ведь здесь не требуется ни воспитания, ни эстетики. Лишь бы смеялись…

— Просто противно, — помотал головой Риль, — кто только пропустил эту программу.

— Наши программы — это не искусство, это защита.

— Пошлость — не защита!

— Черт побери, да какая же разница, если она спасает!

— Она может не спасти. Например, человека, который понимает…

Ладников молчал. «Может, я совсем напрасно говорил им о столбах, — думал он, — наверное, было бы лучше молчать до самого Знака. Но инструкцию нарушать нельзя. Да и рассчитана она на людей, которые приезжают работать сюда, в этот ни на что не похожий мир. Этих людей не берут прямо из уличной толпы…»

Когда машина проскочила четвертый столб, стали видны и Знак, и обелиски, о которых говорил Ладников. Две большие иглы стояли почти рядом, неподалеку от «Великой борозды». Из гигантского каньона поднимались причудливые кружева испарений.

— А эта щелка точно сработает? — спросил Гурген и сунул палец в щель, откуда через несколько минут должен был появиться футляр с программой.

— Сработает или не сработает? — подхватил Мосенин. — Нечего нам морочить голову. Скажите, вы сами уверены, что сработает? Или и сейчас начнете заговаривать зубы?

— Успокойтесь, геолог, — Ладников на этот раз не повернулся, — я уверен на все тысячу и даже на тысячу один процент, — и, уже обращаясь к Гургену, тихо и мягко уточнил: — Вы не очень внимательно меня слушали. Машина не продвинется ни на сантиметр, если не включится программа. В Знак вмонтирован специальный излучатель.

— Ваш излучатель мог давно все излучить! Его могли вытащить! Могли поломать! — Мосенин уже почти кричал в спину Ладникова.

— Мы тут что-то говорили о других дорогах, — вдруг сказал молчавший Риль, — а почему все-таки нельзя лететь в Атлантис ракетой?

Ладников схватил рукоятку мгновенного торможения.

— Ребята, я бы мог с вами не ехать. Я добрался бы в Атлантис один, через два дня, то есть послезавтра. Без пассажиров, без приключений. Вас повез бы кто-то, другой. Что ж, я разверну «турбик».

Молчали все. И Гурген, и Риль, и Мосенин. Никто не шевельнулся. Наступила напряженная тишина, как перед большой ссорой. Ладников громко щелкнул каким-то тумблером.

— Все. Хватит, — решительно сказал Риль, — извини. Бывает, видимо… Включай турбину… и жми вперед.

— Что ты нервничаешь! Что ты нервничаешь? Зачем разворачивать, — бодро заговорил Гурген, обращаясь к Ладникову. — Ну, один не поверил технике, другой маму родную вспомнил, а у третьего, понимаешь, застарелый ревматизм в коленках. Трогай!

Ладников усмехнулся: «Хороши, черти! — подумал он, — застарелый ревматизм… Оказывается, он, Ладников, нервничает!»

Вдруг Мосенин выскочил из машины. Он сделал это в тот самый момент, когда турбик хрюкнул вновь запущенным двигателем.

— Сумасшедший, он пошел обратно! — крикнул Гурген и растерянно посмотрел на Ладникова и Риля.

— Он расклеился в самом деле, — сказал Риль.

— Этого типа надо ловить, — встал Ладников со своего места, — теперь я буду считать, что в гималайской десятке было только девять человек…

— Не суди его по здешним законам, — Риль тоже приготовился вылезать, там все-таки была Земля.

— Тогда какой идиот послал его сюда?

Ладников погнал турбомобиль задним ходом. Мосенин успел отойти на сотню шагов. Он не обратил никакого внимания на обогнавшую его машину и продолжал идти уверенной походкой человека, решившего все раз и навсегда. Из машины вышел Риль.

— Выслушайте меня… — начал он и взял геолога за локоть, — у всех нас тоже были минутные слабости. Я понимаю.

Мосенин освободил руку и пошел дальше.

— Вы все время интересовались бронтами! — крикнул ему вслед Ладников. — Вы их видели? Если нет, то такой шанс у вас может быть перед наступлением темноты.

Мосенин вздрогнул и остановился.

— Я не отговариваю вас от затеи пройти пешком эти длинные километры, продолжал Ладников, — но возьмите хотя бы лучемет. И питья на дорогу.

Мосенин стоял не оборачиваясь. Ладников стал что-то вытаскивать из-за своего сиденья и добавил наставительно, будто обращался к маленькому мальчику, которому дают в первый раз включить электрический фонарик:

— Да не балуйте вы лучами, берегите разрядник…

— Я… Да как вы… Вам известно, что я… Мне не четыре года… Вы позволяете себе…

Мосенин подскочил к машине и, тыча ладонями в грудь Ладникова, захлебывался словами. Упоминание о бронтах, а может быть, последнее напутствие Ладникова подорвали его решимость. Может быть, он просто «перегорел», поборов свои колебания. Казалось, какая-то замкнувшаяся в глубинах мозга цепь разорвалась…

— Я! Мы-ы! Вы-ы!.. — передразнил Ладников. — Ну садитесь! Глупости разрешаю только на той стороне. Ясно?

Замолчавший Мосенин стоял перед Ладниковым, глядя на него зло и ошалело.

— Вы знаете Закон Чужого Неба? — спросил Ладников уже спокойно и холодно. — Знаете? Это старая и нехитрая штука. Если безопасность большинства под угрозой…

— Знаю, — буркнул Мосенин и угрюмо полез в машину.

«Ничего ты не знаешь!» — подумал Ладников, пиная пятнистое колесо турбика.

В Знаке не было ничего необычного. Толстый столб в круглым красным щитом — такие ставились на улицах городов и ограничивали движение транспорта. В центре щита белели две крутые дуги, составленные из четких, аккуратно нарисованных квадратиков, прямоугольников и треугольников. Дуги располагались вогнутостью к вогнутости и чуть соприкасались концами. Это изображение могло означать только одно — белозубый рот, широко раскрытый в неистовом хохоте.

Обелиски — две просвечивающие в ребрах стрелы — стояли поодаль. Один увековечил память трех первопроходцев, второй — целого отряда свайщиков. После этого второго случая была найдена защита, и все турбики стали снабжать программами.

Машина тихо ползла к границе. Ладников смотрел на Знак. Он отдал управление автомату и ждал, когда сработает пускатель программы. Никто, кроме него, не знает, что узенькая желтая полоска на столбе — это тот самый излучатель, который приведет в действие защиту. «Ничего больше не скажу, думал Ладников, — я и так им слишком много рассказал. На свою шею… Надо было три слова из инструкции — и точка. Даже Риль трухнул. „Почему нельзя лететь ракетой?..“ А сам ты, между прочим, когда ехал здесь впервые, оставался немым и глухим? Тоже тогда закидывал вопросики насчет других дорожек или что-то в этом роде… Грешник-праведник…» Ладников глянул в окошечко обзора: как там, сзади? Риль, наморщив лоб, с интересом разглядывал Знак. Мосенин часто глотал слюну и нервно шевелил пальцами, держась обеими руками за противоаварийную скобу.

«Как он мог отключиться, не представляю, — подумал Ладников, — что же он там, в Гималаях, притворялся, что ли? Ведь нарочно смелым не станешь… Мосенина надо как-то успокоить, а то он, пожалуй, и программу мимо ушей… А Гурген?» Ладников скосил глаза на соседа, который словно бы и не обращал особого внимания на то, что проплывало за стеклом. Вот Гурген, порывшись в кармане, сунул в рот конфету и стал сосредоточенно жевать. «А вдруг сейчас выплюнет и заорет: пошли вы ко всем чертям! И побежит, как Мосенин?»

Ладников откинулся на спинку.

— Значит, каждый имеет право остановить машину, я верно понял? — дохнул Риль в самое ухо водителя.

— Да-да, остановите, остановите! — сразу подхватил Мосенин.

«Все! — мелькнуло у Ладникова, — расплачутся и заставят назад… Кого только сюда присылают!..»

Он остановил турбомобиль.

— А теперь, Ладников, брось кривляться и объясни всем, что ты нас здорово разыграл, — заговорил Риль. — Что на самом деле мы едем безопасной дорогой, что этот Знак — шутка путников, а обелиски поставили случайно сорвавшимся в пропасть. Что если сейчас и будет программа, то только ради развлечения в долгом пути… В общем-то я тоже знал о розыгрыше. Словом, мы вместе устроили. Извините, пожалуйста. И вы, Мосенин. Извините. Давай, Ладников, признаемся. Хватит.

— Мальчишки! — Гурген чуть не подавился конфетой. — Артисты! Вам что, первый апрель, шуточки? Этим шутят, да? Театр вам, да? Геолога уважаемого довели…

— Как же это так? — Мосенин смотрел растерянно то на спину Ладникова, то на Риля. — А я… — Он заметно взбодрился. — Я чувствовал, тут сразу было что-то не то… Потом, знаете ли, лавина есть лавина, горы есть горы, а здесь… Непонятное, невидимое… А вообще, зачем вы так? — он повернулся к Рилю. — Это что, проверка? Я не считаю такой способ достойным.

— Я ведь извинился, — Риль мягко положил руку на плечо Мосенина.

Ладников, благодарно взглянув на Риля, тихо и виновато сказал:

— Простите, ребята. Уж очень скучная дорога. Надо же было чем-то развлечь…

— Ничего себе развлечение, — усмехнулся Гурген.

Футляр с программой выскочил неожиданно. Он упал на лапки пускателя, полежал несколько мгновений, словно для того, чтобы все удостоверились в его наличии и сохранности, и снова провалился в недра воспроизводящего аппарата.

Тесную кабину турбомобиля заполнили действующие лица программы. Разыгрывалась юмореска. Это было похоже на маленький спектакль. Рассказчик вставлял короткие фразы, связывая действие. Его веселое, очень подвижное лицо повисло между Ладниковым и Гургеном, то уменьшаясь, то увеличиваясь. Юмореска была талантливо смешной, той редкой крупинкой в океане юмора, которая могла развеселить и тонкого ценителя и человека, готового гоготать над самой нехитрой шуткой.

И вот уже Ладников забыл, что еще несколько минут назад в его руках была баранка, что рядом с ним сидит Гурген, а позади Риль и Мосенин, что он, Ладников, в шестой раз едет мимо Знака… Ладников смеялся. Сначала тихо и сдержанно, потом громко и, наконец, безудержно захохотал, взмахивая руками, хлопая ладонями по сиденью и бессильно роняя голову на грудь.

И Гурген, раздувая ноздри, хватал воздух в неудержимом смехе. Его верхняя губа почти касалась горбатого носа, высоко обнажая зубы. Гурген мотал головой, словно хотел вытряхнуть эту совсем некстати попавшую смешинку.

И Мосенину было уже не до страхов перед неизвестным. Он звонко смеялся.

Ладников, закатившись в очередном взрыве смеха, вдруг увидел в зеркальце Риля. До него не сразу дошло то, что он увидел. Риль чуть улыбался грустноватой улыбкой. И эту улыбку он словно нарочно выдавливал из себя.

— Почему… Ха-ха-ха! Ты… ха-ха! Это же дьявольски… ха-хаха! Смешно…

И вдруг Ладникова охватила тревога, и он заорал Рилю:

— Да смейся же наконец!

Растаяла последняя фигурка. Исчез веселый рассказчик. Турбомобиль тоненько выл и по-прежнему тихо двигался вперед. Позади осталась вся полоса. Из «Большой борозды» клубились синеватые испарения. Риль сидел, плотно сжав губы. «Риль!!!» Этот крик не нарушил тишины в кабине турбомобиля. Но в мозгу Ладникова все кричало. Программа не сработала для Риля! Ты что-то не понял, Риль?.. Ладников вспомнил слова журналиста, сказанные в дороге, уже на отрезке «красных столбов»: «Настоящий юморист так бы не написал…»

— Что с тобой, Виктор? — спросил Ладников вслух.

— А ты говорил, Ладников, что он мрачный человек, — Риль, сидевший все так же прямо, кивнул на Гургена. — Вот видишь, кавказцы — люди с юмором. — Риль слабо, через силу улыбнулся. Прикрыл глаза ладонью и, обратившись к Мосенину, сказал: — А вы, я уже забыл вашу фамилию, вы… жалкая капризная баба… — Ладонь Риля упала на колени. — А я… а я… погодите, дайте вспомнить, что я…

С ним творилось непонятное. Сначала он как будто размяк, ослаб. Словно его клонило ко сну после долгого вынужденного бодрствования. Потом вдруг глаза Риля округлились. Он схватил Ладникова за руку и громко закричал:

— Куда ты едешь? Стой! Стой же! Ты сейчас раздавишь их! Стой, негодяй! Не надо!! — он перевел дух, когда растерявшийся водитель выключил двигатель. — Фу-у… Ты ведь Ладников? Так? Этих я не знаю… Подождите меня здесь…

Риль резко распахнул дверцу. Ладников и Гурген выскочили за ним. Кавказец схватил Риля за плечо.

— Я сказал подождать! — Риль оттолкнул его и сделал несколько шагов назад, к опасной полосе. Потом повернулся. Резко, чуть согнувшись, пошел к каньону.

— Не ходите за мной, слышите? Вы ничего здесь не поймете! — Риль сказал это через плечо. Он шел, сунув руки в карманы, не оглядываясь, деловитой походкой занятого человека. Вдруг он остановился, огляделся по сторонам. Он был уже далеко за чертой около Знака.

— Ладников! — Риль улыбался безмятежно и счастливо. — Ладников! Их так здесь много… У них синие глаза, Ладников! Это же чудо! Они так удивительно похожи… — Риль провел рукой в воздухе, будто ощупывая какой-то невидимый предмет. Потом его рука поднялась выше головы и остановилась. Он не мог дотянуться выше. — Я остаюсь с ними, Ладников! — голос прозвучал неестественно громко, словно усиленный гигантскими динамиками.

Риль метнулся к пропасти. Ладников и Гурген долго всматривались в разрывы синей пелены. Из каньона слышались гулкие звуки от падающих камней.

— Почему он не смеялся? — первым нарушил молчание Гурген.

— Не знаю, — ответил Ладников. Ему не хотелось говорить.

— Ведь было смешно?

— Да, было.

Мосенин стоял у турбика и цепко держался за дверцу.

— Надо уезжать, надо немедленно уезжать, — выпалил он, — тут опасно оставаться. Все равно ему уже ничем не поможешь.

Ладников молча стоял. Гурген внимательно посмотрел ему в глаза.

— Что же все-таки это? — спросил он.

— Не знаю. Но произошло так, как описывал Петер Ольвер. Единственный случайно уцелевший из свайщиков. Не читали его?

— Нет.

— Он написал подробнейший отчет. Подробный, но до сих пор непонятный.

— Почему непонятный?

— Там много моментов, которые пока необъяснимы. Похоже, что эти люди попадали в какой-то неведомый прекрасный мир. Вы помните его слова: «Я остаюсь с ними…»

— В другой мир? Бросаясь в каньон?

— Для нас с вами каньон. Пропасть. И дна не видно. А что, если это — миг контакта? К сожалению, только миг… Многие думают, что это галлюцинации. Какие? Отчего? Неизвестно… Изысканий здесь не было. Да и как их будешь вести, черт возьми! Ведь защита одна — смех.

— Зачем же вы, Ладников, выпустили его из кабины? Вы ведь знали, чем это грозит.

— Ничто бы не помогло, — тихо сказал Ладников. — Половина свайщиков не вылезла из вездехода, но в живых остался только Петер Ольвер. Его охватил тогда нервный смех. Остальных так и похоронили в вездеходе…

— Вы не говорили об Ольвере, — вмешался Мосенин, — почему? Ведь если бы мы знали раньше…

— Идите вы с вашими вопросами… Вас могло уже не быть с нами.

— Меня?

— Да, Риль помог вам вовремя. Это ему пришло в голову сказать, что я всех разыгрываю… Я вам скажу вот что, Мосенин. Никто в Атлантисе ничего не узнает. Но вам лучше возвратиться на Землю. Вы можете жить на Эвересте, в Гоби, в Марианской впадине, где угодно, но не здесь. Здесь опасности непонятные. И не всегда видимые… О Законе Чужого Неба я вам соврал. Его давно отменили. Каюсь…

— Когда я провел в ледяной трещине… Погодите, выслушайте меня, — заговорил Мосенин, удерживая Ладникова.

— В другой раз. Нам действительно надо ехать… Впереди еще будет чему удивиться. Вот только Риль…

Ладников вытащил валик отработанной программы. Он был уже упакован в черный матовый футляр. На белой этикетке было написано мелкими буквами: «Этот рассказ написан около десяти лет назад и отмечен первой премией на конкурсе студенческого юмора. Пассажиры, направляющиеся в Атлантис, могут быть благодарны его автору — Виктору Рилю».

Ладников сдавил футляр до хруста и выпустил его из ладони…