ВОКРУГ памятника павшим воинам растут розы. Розовые кусты сплелись в заросль. Срослись так, что глушат траву. У роз белые цветы, мелкие и скрученные, словно из бумаги. Они шуршат. Брезжит. Скоро рассвет.

День Виндиш засчитывает утром, когда в полном одиночестве едет на мельницу. Перед памятником павшим воинам он считает годы. У первого тополя за памятником, где велосипед всегда проезжает углубление, он считает дни. А вечером, когда запирает мельницу, считает еще раз дни и годы.

Ему издалека видны мелкие белые розы, памятник и тополь. А если туман, белизна роз и постамента подступает к Виндишу вплотную. Сквозь эту белизну Виндиш проезжает. Он крутит педали, пока не доедет, и лицо у него становится влажным. Дважды на розовой заросли оголялись шипы, дважды ржавел под ней бурьян. Дважды тополь, обнажая себя, едва не сломался. Дважды дороги были под снегом.

Виндиш насчитывает два года перед памятником павшим воинам и двести двадцать один день в углублении перед тополем.

Каждый день, когда Виндиша на углублении встряхивает, у него мелькает в голове: «Всему тут конец». Что всему конец, он видит повсюду в деревне с тех пор, как решил уехать. Видит стоячее время, ради которого тут остаются. И видит, что ночной сторож останется даже после конца.

Отсчитав двести двадцать один день и подпрыгнув на углублении, Виндиш в первый раз слезает с велосипеда. Велосипед он прислоняет к тополю. У Виндиша гулкие шаги. Дикие голуби выпархивают из церковного сада. Голуби сизые — они, как утренний свет. И лишь из-за шума теряют это сходство.

Виндиш крестится. Щеколда у калитки мокрая, липнет к руке. Церковь заперта. Внутри за стеной святой Антоний. В руках у него белая лилия и коричневая книга. Он закрыт на ключ.

Виндишу холодно. Взгляд его скользит вниз вдоль улицы. Где она кончается, травы подбираются к деревне. Там, в конце улицы, идет человек. Он — черная нитка, прошивающая растительность. Подступающие травы вздымают его над землей.

Мельница онемела. У нее онемели стены, онемела крыша. И мельничные колеса стали немыми. Виндиш щелкнул выключателем, свет погас. Между колесами пролегла ночь. Темный воздух поглотил мучную пыль, мешки и мух.

Ночной сторож сидит на скамейке возле мельницы. Он спит. Спит с открытым ртом. Под скамейкой светятся глаза его пса. Руками и коленями Виндиш подтаскивает мешок и прислоняет к стене мельницы. Собака поглядывает на мешок и зевает. В ее белых зубах притаился укус.

В замочной скважине поворачивается ключ. Между пальцев у Виндиша клацает замок на двери мельницы. Виндиш и сейчас отсчитывает. Прислушиваясь к биению у себя в висках, он думает: «Моя голова — часы». Ключ он сует в карман. Собака поднимает лай. Виндиш произносит вслух: «Буду их заводить, пока пружина не лопнет».

Ночной сторож натянул на лоб шляпу. Зевая, открыл глаза. Пробормотал: «Солдат на посту».

Виндиш идет к мельничному пруду. На берегу стог соломы. На полотне пруда стог — темное пятно. Пятно, которое воронкой уходит в глубину. Из стога Виндиш выволакивает велосипед.

«Там в соломе крыса», — уверяет сторож. Виндиш выбирает соломинки из-под седла и кидает в пруд. «Я ее видел, — подтверждает Виндиш, — она бросилась в воду». На воде соломинки похожи на волосы. Их кружат крохотные водовороты. Темная воронка проплывает мимо. Виндиш глядит на свое подвижное отражение.

Сторож пнул собаку ногой в брюхо. Она взвыла. Вглядываясь в воронку, Виндиш слышит собачий вой из воды. «Ночи тянутся долго», — сетует сторож. Виндиш отходит на шаг. Пруд остается в стороне. Он видит повернутое к нему стоймя полотно со стогом. По нему разлито спокойствие. Стог не имеет теперь отношения к воронке. И он светлый. Светлее ночи.

Шуршит газета. «Мой желудок пуст», — сказал сторож. Он достает из свертка хлеб и сало. В руке у него блеснул нож. Сторож жует. Лезвием ножа он скребет запястье.

Виндиш ставит велосипед рядом с собой. Смотрит на луну. Сторож, дожевывая, произносит: «Человек в этом мире — большой фазан». Виндиш поднимает мешок и взваливает на раму. «Человек сильный, — возражает он, — сильней любой твари».

У газеты взвивается угол. Ветер, словно рукой, подхватывает ее и тащит. Сторож кладет нож на скамейку, говорит: «Видно, я немножко вздремнул». Виндиш нагибается к велосипеду и, подняв голову, спрашивает: «Я разбудил тебя?» — «Не ты. Моя жена меня разбудила. — Сторож отряхнул хлебные крошки с пиджака. — Я знал, — продолжил он, — что поспать мне не удастся. Полнолуние. Приснилась высохшая жаба. Я устал смертельно, а спать лечь не мог. Потому что в постели лежала жаба. Я к жене обращался. А жаба глядела на меня ее глазами. У нее была коса моей жены. И женина ночная рубашка, закатавшаяся до самого живота. Я сказал ей: „Прикройся, у тебя сморщенные ляжки“. Жене сказал. А рубашку на ляжки натянула жаба. Возле кровати я присел на стул. И жаба губами моей жены улыбнулась. „Скрипучий стул“, — сказала. А стул не скрипел. Женину косу жаба перекинула через плечо. Коса была длинной, как ночная рубашка. Я ей: „У тебя волосы отросли“. Жаба подняла голову и заорала: „Надрался, сейчас со стула свалишься“».

На луне красное пятно облака. Спиной Виндиш прислонился к стене мельницы. «Глуп человек, — сказал сторож, — и всегда готов простить. — Собака сжирает шкурку от сала. — Я все ей простил. Пекаря простил. И как вела себя в городе, простил. — Он провел пальцем по лезвию ножа. — Вся деревня надо мной смеялась. — Виндиш вздохнул. — С тех пор я в глаза ей не мог смотреть, — добавил сторож. — Только одного ей не простил, что умерла так скоро, будто никого рядом не было — этого я не простил».

«Одному Богу известно, для чего они нужны, эти женщины», — говорит Виндиш. Сторож пожимает плечами: «Не для нас. Не для тебя и не для меня. Не знаю, для кого». Он поглаживает собаку. «А дочери, — допытывается Виндиш, — видит Бог, и те становятся женщинами».

На велосипеде тень, и тень на траве. «Моя дочка, — Виндиш медлит, он взвешивает в голове слова, — моя Амалия больше не девушка. — Сторож глядит на красное пятно. — У моей дочки икры, как дыни, — говорит Виндиш. — И я тоже не могу ей в глаза смотреть. У нее тень в глазах». Собака повернула голову. «Глаза лгут, — сказал сторож, — а икры нет. — Он расставил ноги. — Приглядись, как твоя дочь ходит. Если она при ходьбе ставит ноги на землю косо, значит, так оно и есть».

Сторож крутит в руках шляпу. Собака лежит, она не отрывает глаз от шляпы. Виндиш молчит. «Роса ложится, мука отсыреет, — бурчит сторож. — Бургомистр будет недоволен».

Птица пролетает над прудом. Летит медленно и прямо, будто по натянутому шнуру. Летит низко над водой, как над землей летит. Виндиш смотрит ей вслед. «Точно кошка», — говорит Виндиш. «Сова это, — заметил сторож. Он прикрыл ладонью рот. — У старой Кронер уже три ночи не гаснет свет». Виндиш подтолкнул велосипед. «Не могла она умереть, — возразил Виндиш, — сова ни на одну крышу не села».

Виндиш ступает по траве. Глядит на луну. «Говорю тебе, Виндиш, — кричит ему в спину сторож, — все женщины нас дурачат».

В доме столяра еще горит свет. Виндиш останавливается. Блестит оконное стекло. В окне отражаются улица и деревья. Отражение проникает в комнату через занавески. Через ниспадающие букеты из кружев. У стены, возле кафельной печи, крышка гроба. Крышка дожидается смерти старой Кронер. На крышке написано ее имя. Залитая светом комната выглядит пустой, хотя в ней есть мебель.

Столяр сидит на стуле спиной к столу. Перед ним в полосатой ночной рубашке стоит его жена. В руках у нее иголка. В иголку вдета серая нитка. Столяр протянул жене выпрямленный указательный палец. Кончиком иголки она выковыривает занозу. Палец кровоточит. Столяр его отдергивает, и жена роняет иголку. Смеясь, шарит глазами по полу. А столяр лезет рукой ей под рубашку. Рубашка задирается, и полоски заламываются. Кровоточащим пальцем столяр трогает жену за груди. Груди большие, они трясутся. Серая нитка повисла возле ножки стула. Иголка раскачивается острым концом вниз.

Крышка гроба рядом с кроватью. Наволочка из дамаста в мелкую и крупную горошину. Постель расстелена. На ней белая простыня и белое одеяло.

Мимо окна пролетает сова. Длина ее полета за стеклом равняется длине крыла. На лету сова подрагивает. Свет падает косо, и она двоится.

Жена столяра, наклонившись, расхаживает перед столом. Столяр засовывает руку ей между ног. Вдруг она замечает свисающую иголку и тянется за ней. Нитка колеблется. Руки у жены опускаются. Она закрывает глаза и открывает рот. Столяр за локоть тянет ее в кровать. Швыряет штаны на стул. Подштанники воткнулись в штанины, тряпкой белея сверху. Жена согнула колени и выставила бедра. Живот у нее из теста. Ноги оконной рамой стоят на простыне.

Над кроватью фотография в черной рамке. Мать столяра прикоснулась головой в платке к краю шляпы своего мужа. Пятно на стекле приходится ей на подбородок. Она улыбается с фотографии улыбкой недавно умершей. И года не прошло. Улыбка обращена в комнату за стеной. Колесо колодца вращается, потому что луна огромна и пьет воду. Потому что ветер виснет на спицах. А мешок с мукой намок. Как уснувший человек, он свесился с багажника. «Этот мешок, — думает Виндиш, — как мертвец за моей спиной».

У бедра Виндиш чувствует свой отвердевший строптивый член.

«Мать столяра уже остыла», — говорит себе Виндиш.

В августовскую жару мать столяра опустила в колодец громадный арбуз в ведре. Около ведра взволновалась колодезная вода. И забулькала вокруг зеленой кожуры, охлаждая арбуз.

Мать столяра с большим ножом отправилась на огород. Канавка между грядками служила дорожкой. Салат пошел в рост. Листья у него слиплись от молока, нацеженного стеблями. Вдоль канавки мать столяра пронесла нож. Там, где начинается забор и заканчивается огород, цвела белая далия. Эта далия доставала матери до плеча. Она принюхивалась к белым лепесткам. Принюхивалась долго, будто вдыхала далию в себя. При этом она терла себе лоб и смотрела на двор. Белую далию мать столяра срезала большим ножом.

«Арбуз был просто предлогом, — говорил столяр после похорон. — Далия ее погубила».

А соседка сказала: «У этой далии одна видимость была».

«Лето выдалось сухое, — вставила жена столяра, — оттого у далии много лепестков свернулось. Она слишком пышно расцвела, так далии не цветут никогда. А лепестки держались, потому что летом ветра не было. Уже давно выдохлась, а опасть никак не могла».

«Такое нельзя вынести, — добавил столяр, — никто бы не вынес».

Неизвестно, что мать столяра сделала со срезанной далией. Она не отнесла ее в дом. Не поставила в комнате в воду. И на огороде не оставила.

«Мать вернулась с огорода, сжимая большой нож, — рассказывал столяр. — Ее глазам от далии передалось что-то. Белки были совсем сухие. Может, прежде чем забрать арбуз, она оборвала у далии все лепестки. Держала ее за стебель и обрывала. Но на земле не лежало ни лепестка, ни листика. Словно огород был комнатой».

«А может, — предположил столяр, — она большим ножом проковыряла дырку в земле и далию захоронила».

Под вечер мать столяра вытащила ведро из колодца. И арбуз отнесла на кухонный стол. Длинное острие ножа она вогнала в зеленую корку. Повернула руку с зажатым ножом по кругу и прорезала арбуз посередине насквозь. Арбуз треснул, издав отрывистый хрип. В колодце, а после на кухонном столе, пока две половинки не распались, арбуз был еще живой.

Мать столяра вытаращила глаза. Став сухими, как далия, они сузились. С лезвия ножа капал сок. Усохшие глаза неприязненно уставились на алую арбузную плоть. Черные семечки наросли в ней друг над другом, они были как зубцы гребня.

Арбуз мать столяра ломтями не нарезала. Она поставила одну половинку перед собой и высверливала алую плоть кончиком ножа. «У нее были вожделеющие глаза», — твердил столяр. Глаза, каких он в жизни не видел.

Алая вода разбрызгивалась по столу. Капала с уголков рта, стекала по ее локтю вниз. И налипала на пол.

«У матери прежде никогда не было таких белых и холодных зубов, — продолжал столяр. — Она ела и бормотала: „Не смотри на меня так. Не смотри мне в рот“».

Черные семечки мать выплевывала на стол.

«Я отворачивался. Но из кухни не выходил. Боялся арбуза. Смотрел из окна на улицу. Какой-то чужак проходил мимо. Быстро шел и говорил сам с собой. Я слышал, как за моей спиной мать орудовала ножом. Как она жевала. Как проглатывала. Не глядя на нее, я упрашивал: „Перестань есть“».

Мать столяра подняла руку.

«Когда она закричала, я на нее взглянул: уж очень громко она кричала. Она мне угрожала ножом. „Что за лето, что ты за человек! — орала она. — У меня сдавливает голову. В кишках горит. Это лето огонь всех прежних лет вобрало. Только арбуз меня остужает“».

Мостовая узкая и неровная. За деревьями кричит сова. Она ищет себе кров. Дома белые, будто заплывшие известью. Ниже пупка Виндиш чувствует свой строптивый член. Ветер стучит о дерево. Ветер шьет. Шьет мешок в земле.

Виндиш слышит голос своей жены: «Изверг». Каждый вечер, когда Виндиш поворачивается к ней дыханием, она говорит: «Изверг». В животе у нее уже два года нет матки. «Мне врач запретил. Ради твоей прихоти не дам терзать мой мочевой пузырь».

Когда она говорит, у них между лицами лежит ее холодная ярость. Жена хватает Виндиша за плечи. Иногда их не сразу находит. А найдя, шепчет в темноту возле его уха: «Ты бы мог уже быть дедом. Наше время ушло».

Прошлым летом Виндиш возвращался с двумя мешками муки.

Постучался в окно. Бургомистр посветил фонариком через занавеску. «Ты чего стучишь, — буркнул. — Поставь мешок во дворе. Ворота же открыты». Голос у него спал. Ночью тогда разразилась гроза. Молния упала в траву под окном. Бургомистр выключил фонарик. Его голос проснулся и заговорил громче. «Еще пять ходок, Виндиш, и к Новому году деньги, а паспорт — к Пасхе. — Загремело. Бургомистр поглядел на оконное стекло. — Дождь. Поставь муку под навес».

«Двенадцать ходок с тех пор, — думает Виндиш. — Десять тысяч лей, и Пасха давно прошла». В окно он больше не стучится. Открывает ворота, прижимает мешок к животу и ставит во дворе. Ставит под навес, даже если нет дождя.

Велосипед легкий. Сам едет, Виндиш его только придерживает рядом с собой. Когда велосипед едет по траве, Виндиш своих шагов не слышит.

В ту грозовую ночь все окна были темными. Он был в коридоре, когда молния разорвала землю. Удар грома вдавил двор в разрыв. И жена не услышала, как повернулся ключ в замке.

Виндиш остановился в прихожей. Загрохотав высоко над деревней, гром рухнул за огородами, и в ночи проступила холодная тишина. У Виндиша стали холодными глаза. Показалось, что сейчас ночь разломится и над деревней вспыхнет слепящий свет. Он оставался в прихожей, зная, что если бы не вошел в дом, то увидел бы за огородами скудный конец всех вещей и конец самого себя.

За дверью Виндиш слышал настырные равномерные стоны жены. Будто стучит швейная машинка.

Он рванул дверь и включил свет. Ноги жены стояли на простыне и походили на распахнутые оконные створки. На свету было видно, как они дергаются. Глаза она выпучила. Свет их не ослепил, только взгляд застыл неподвижно.

Наклонившись, Виндиш расшнуровывал ботинки. Снизу из-за руки он глядел на ее бедра. Смотрел, как жена вытаскивала из волос покрытый слизью палец. Она не могла сообразить, куда девать руку с этим пальцем, и положила себе на голый живот. Виндиш сказал, разглядывая свои ботинки: «Вот оно что. Вот как, уважаемая, обстоит с мочевым пузырем». Жена переложила руку на лицо. Ноги она, опустив, подвинула к самому краю постели. И стискивала их все сильнее, пока Виндиш не увидел одну единственную ногу с двумя ступнями.

Жена отвернулась лицом к стене и громко заплакала. Она долго рыдала голосом юных дней. После всплакнула коротко и тихо голосом своей старости. И трижды всхлипнула голосом какой-то другой женщины. Потом умолкла.

Виндиш выключил свет и забрался в теплую постель. Он чуял ее выделения, словно жена в кровати опорожнилась.

Слышал, как эти выделения погружали ее все глубже и глубже в сон. Осталось лишь клокочущее дыхание. Виндиш был усталым и пустым. И далеким от всех вещей. А ее дыхание клокотало, как в конце всех вещей, как если бы и Виндишу пришел конец.

В ту ночь жена Виндиша так глубоко погрузилась в сон, что ни одному сновидению не удалось ее отыскать.

За яблоней повисли окна скорняка. Они ярко светятся. «У этого есть паспорт», — думает Виндиш. Ослепляющие окна с голыми стеклами. Скорняк все распродал. Его комнаты пустые. «Они и занавески продали», — бормочет себе под нос Виндиш.

Скорняк прислонился к кафельной печи. На полу стоят белые тарелки. На подоконнике — столовые приборы. На дверной ручке висит черное пальто скорняка. Жена скорняка походя склоняется над громадным чемоданом. Виндишу видны ее руки. Они отбрасывают тени на голые стены комнаты. Удлиняются и изгибаются. Руки колышутся, как ветви над водой. Скорняк считает деньги. Кладет пачку купюр в духовку кафельной печи.

Белый четырехугольник — шкаф, белые рамы — кровати. Стены между ними, как черные пятна. Пол кривой. Он поднимается. У стены взбирается вверх. Дыбится перед дверью. Скорняк пересчитывает вторую пачку. Пол его прикроет. Жена скорняка сдувает пыль с серой меховой шапки. Пол вознесет ее до потолка. Настенные часы выбили длинное белое пятно вблизи кафельной печи. Там висит время. Виндиш закрывает глаза. «Времени пришел конец», — размышляет Виндиш. Он слышит, как тикает белое пятно от настенных часов, и видит циферблат из черных пятен. У времени нет стрелок. Движутся лишь черные пятна. Они теснятся. Выталкивают себя из белого пятна. Сваливаются вдоль стены. Черные пятна теперь пол. Пол в соседней комнате.

В этой пустой комнате Руди стоит на коленях. Перед ним по кругу разложены его цветные стекла, ряд за рядом. Возле Руди пустой чемодан. На стене фотография. Нет, не фотография. Рамка из зеленого стекла. В рамку вставлено молочно-белое волнистое стекло. Волны на стекле красные.

Над огородами летит сова. Крик у совы высокий, а лет — низкий. Ее полет полон ночи. «Она — кошка, — думает Виндиш, — всего лишь летающая кошка».

Перед глазами Руди держит ложку из синего стекла. Белки у него становятся большими. Зрачок — мокрый блестящий шарик в ложке. Пол намывает краску на края стен. Из соседней комнаты течет время. С ним приплывают черные пятна. Мигает лампочка. Рваный свет. Оба окна вплывают одно в другое. Оба пола стискивают противоположные стены. Виндиш держит в руках свою голову. В голове колотится пульс. В запястье бьется височная жилка. Полы вздымаются. Сближаются, соприкасаются. Опускаются вдоль узкой расщелины между ними. Полы нальются тяжестью, и земля разломится. В чемодане раскалится стекло, станет дрожащим гнойником.

Виндиш открывает рот. Чувствует, как эти черные пятна разрастаются у него на лице.

Руди — инженер. Три года он работал на стекольном заводе в горах.

За три года скорняк только один раз навестил сына. Виндишу сообщил: «Еду на неделю в горы к Руди».

Через три дня скорняк вернулся. От горного воздуха у него щеки стали багровыми, а от бессонницы воспалились глаза. «Я там не мог спать, — жаловался он Виндишу. — Ни разу глаз не сомкнул. Ночью я ощущал горы у себя в голове».

«Повсюду, куда ни поглядишь, горы, — рассказывал скорняк. — На пути в горы — туннели. Они тоже в горах. Черные, как ночь. Поезд едет через туннель, и в вагоне грохочет вся гора. В ушах шумит, голову давит. То непроглядная ночь, то ослепляющий день. Ночь и день непрестанно чередуются, это невыносимо, — добавил он. — Все сидят и даже в окно не глянут. Читают книжки, пока светло. Следят, чтобы не свалились с колен. А я должен стараться их книжки локтем не задеть. Когда темнота наваливается, книжки остаются открытыми. В туннелях я прислушивался: закроют они свои книжки или нет. Но ничего не слышал. Когда снова светлело, я сперва смотрел на книжки, а потом — им в глаза. Книжки были открыты, а глаза — закрыты. Глаза эти люди открывали позже меня. Говорю тебе, Виндиш, всякий раз я ощущал гордость, что прежде них открывал глаза. Когда туннель заканчивался, я это чувствовал. Чутье у меня с России. — Скорняк потер рукой лоб. — Но никогда не было в моей жизни столько грохочущих ночей и ослепляющих дней. В постели, ночью, я слышал эти туннели. Они скрежетали. Скрежетали, как вагонетки на Урале».

Скорняк покачал головой. Лицо у него посветлело. Через плечо он глянул на стол. Посмотрел, не прислушивается ли жена. Потом зашептал: «Женщины там, скажу я тебе, Виндиш, ну и женщины. Какой шаг у них. Косят проворней мужчин. — Скорняк рассмеялся. — Беда только, что валашки. Хороши в постели, но готовить, как наши женщины, не умеют».

На столе стояла жестяная миска. В миске жена скорняка взбивала белки. «Я две рубахи выстирала, — сказала она. — Вода была черной. Такая там грязь. Ее не видно, потому что там леса».

Скорняк заглянул в миску. Заговорил снова: «Вверху, на самой высокой горе, санаторий. В нем — сумасшедшие. Они бродят за забором в синих подштанниках и толстых халатах. Один целыми днями ищет в траве еловые шишки, разговаривает сам с собой. Руди говорит, что он горнорабочий. Устроил однажды забастовку».

Жена скорняка тронула кончиками пальцев взбитую пену. «И вот чем это кончилось», — заметила она и облизала пальцы.

«Другой пробыл всего неделю в санатории. Сейчас снова в шахте. Он, ходили слухи, под машину угодил».

Жена скорняка приподняла миску: «Яйца старые, вот и белки горчат».

Скорняк кивнул. «Сверху видно кладбища, — продолжил он, — они свисают с гор».

Виндиш опустил руки на стол, рядом с миской: «Не хотел бы, чтобы меня там похоронили».

Жена скорняка уставилась отсутствующим взглядом на его руки. «Да, в горах, наверно, красиво. Только очень уж далеко. Нам туда добираться трудно, а домой Руди не приезжает».

«Опять она печет пироги, — подосадовал скорняк, — Руди ведь ни кусочка не достанется».

Виндиш убрал руки со стола.

Скорняк вздохнул: «В городе облака совсем низко. Люди расхаживают среди облаков. Каждый день гроза. А на поле молния может убить».

Виндиш засунул руки в карманы брюк. Встал и пошел к двери.

«Я тебе кое-что привез, — вспомнил скорняк. — Руди передал коробочку для Амалии». Скорняк выдвинул ящик комода. И снова задвинул. Заглянул в пустой чемодан. Жена порылась в карманах пиджака. Затем скорняк открыл дверцу шкафа.

Жена развела руками: «Мы ее найдем», — пообещала она. Скорняк тем временем искал в карманах брюк. «Сегодня утром я ее в руках держал».

Виндиш сидит в кухне у окна. Он бреется. Кисточкой намыливает лицо. На щеках шуршит белая пена. Кончиком пальца Виндиш распределяет этот снег вокруг рта. Глядится в зеркало. Он видит кухонную дверь и свое лицо.

Видит, что на лице слишком много снега. Рот весь в снегу. Из-за снега в ноздрях и на подбородке он, кажется, ни слова не выговорит.

Виндиш открывает бритву. Пробует пальцем лезвие. Проводит лезвием под глазом. Скула неподвижна. Другой рукой расправляет под глазом складки кожи. Выглядывает в окно. Зеленая трава на месте.

Бритва вздрагивает. Лезвие пылает.

Много недель у Виндиша была рана под глазом. Рана красная, у нее мягкие налитые гноем края. Каждый вечер в рану набивалась мучная пыль.

Уже несколько дней как под глазом засыхает корка.

Виндиш утром выходит с этой коркой из дому. Отперев дверь мельницы и засунув замок в карман пиджака, Виндиш ощупывает свою щеку. Корки больше нет.

«Наверное, лежит где-то в углублении», — говорит себе Виндиш.

Когда на улице светлеет, он отправляется к мельничному пруду. В траве опускается на колени. Рассматривает свое лицо в воде. Маленькие круги на поверхности захватывают уши. Всю картину смазывают волосы.

Под глазом у Виндиша кривой белый рубец.

Лист камыша надломлен. Он раскладывается и складывается возле его руки. Лезвие у камыша коричневое.

Амалия вернулась со двора скорняка. Она шла по траве. Сжимая в руке коробочку, принюхивалась к ней. Виндишу виден край ее юбки, отбрасывающий тень на траву. Икры у Амалии белые. Он заметил, как ее бедра покачиваются.

Коробочка обвязана серебристой тесемкой. Амалия перед зеркалом, рассматривает себя. Отыскала серебристую тесемку в зеркале и дернула за кончик. «Нашлась у скорняка в шляпе», — сказала Амалия.

В коробочке зашуршала белая папиросная бумага. На белой бумаге лежит стеклянная слезка. На заостренном конце у нее отверстие, а внутри, в округлости, канавка. Под слезкой — записка от Руди: «Слезка полая. Заполни ее водой. Лучше дождевой».

Заполнить слезку Амалии не удалось. Стояло лето, в деревне все высохло. А в колодце вода не дождевая.

Амалия подержала слезку перед окном на свету. Снаружи она словно окоченела. Но внутри, вдоль бороздки, по ней пробегала дрожь.

За семь дней небо выгорело дотла. И Виндиш отправился на край деревни. Он поглядел на реку в низине. Небо выпило воду. Снова пошли дожди.

Во дворе вода текла по булыжнику. Амалия подставила слезку под водосток. Глядела, как вода затекает вовнутрь.

В дождевой воде обитал ветер. Он гнал вдоль деревьев стеклянные колокола. Колокола были мутными, там вихрилась листва. Дождь пел. Песок звучал в его голосе. И кусочки древесной коры.

Слезка заполнилась водой. Амалия принесла в мокрых руках слезку в комнату. Ноги у нее были перепачканы песком.

Жена Виндиша взяла слезку. В ней светилась вода. Свет был в самом стекле. А вода просачивалась у жены Виндиша между пальцев.

Виндиш протянул руку, и слезка перешла к нему. Вода поползла к его локтю. Жена кончиком языка облизывала мокрые пальцы. Виндиш смотрел, как она лижет палец, который тогда, в ненастную ночь, вытаскивала из волос покрытым слизью. Он посмотрел на дождь за окном. Ощутил эту слизь у себя во рту. Узлом рвоты стиснуло гортань.

Слезку Виндиш вложил Амалии в руку. Со слезки стекали капли, но вода в ней не убывала. «Вода соленая, — проворчала жена Виндиша. — Губы от нее горят».

Амалия лизнула запястье. «Нет, — сказала она, — дождевая вода сладкая. Это слезка выплакала соль».

«Здесь и три института не помогут», — сказала жена Виндиша. Взглянув на Амалию, Виндиш подтвердил: «Руди хоть и инженер, но тут и вправду никакие институты не помогут». Амалия засмеялась. «И санаторий Руди знает не только снаружи, — не удержалась жена Виндиша. — Его туда забирали. Мне почтальонша рассказала».

Виндиш подвигал стакан по столу, заглянул в него и изрек: «Все от семьи идет. Дети появляются и тоже становятся психами».

Прабабку Руди прозвали в деревне Гусеничкой. Тонкая коса у нее всегда лежала на спине. Гребня она выносить не могла. Муж ее, не болея, рано умер.

После похорон Гусеничка отправилась его искать. Она пошла в трактир. Заглядывала в лицо каждому мужчине. «Это не ты», — повторяла она, переходя от стола к столу. Трактирщик подошел к ней и сказал: «Да ведь твой муж умер». Она стиснула в руке свою тонкую косу. Заплакала и выбежала на улицу.

Каждый день Гусеничка ходила искать мужа. Шла по домам и спрашивала, не заходил ли он недавно.

Однажды в зимний день, когда туман катил по деревне белые обручи, Гусеничка ушла в поле. Была она в летнем платье и без чулок. Только руки Гусеничка одела по снежной погоде, в толстые шерстяные перчатки. Она пробиралась через голый кустарник. Время уже близилось к вечеру. Ее заметил лесник и отослал назад в деревню.

На следующий день лесник сам направился в деревню. Гусеничка лежала в терновнике. Она замерзла. Лесник на себе донес ее до деревни. Окоченевшая, она была как доска.

«Такая безответственная, — поморщилась жена Виндиша. — Своего трехлетнего сына оставила одного на свете».

Этим трехлетним сыном был дед Руди. Он стал столяром. О своем поле даже не вспоминал. «И добрая земля заросла репеем», — подосадовал Виндиш.

Только дерево было в голове у деда Руди. И все свои деньги он на дерево потратил. «Делал из него разные фигуры, — припомнила жена Виндиша. — Каждой выдалбливал лицо: выходили какие-то чудища».

«Потом началась экспроприация, — рассказывал Виндиш. — Амалия красила ногти красным лаком. — Все крестьяне дрожали от страха. Приехали городские, стали мерить землю. Они записывали фамилии и говорили: кто не подпишет, пойдет в тюрьму. Ворота у всех были заперты. Не запер только старый столяр, отец скорняка. Ворота он широко распахнул. Когда пришли те, городские, он им сказал: и хорошо, что забираете. Возьмите и коней тоже, наконец от них избавлюсь».

Жена Виндиша вырвала у Амалии бутылочку с лаком. «Кроме него никто так не сказал, — взвилась она. Ее ярость срывалась в крик, набухающий голубой жилкой за ухом: — Ты слышишь, что тебе говорят?»

Столяр вытесал как-то из липы голую женщину. Поставил ее во дворе перед окном. Жена его плакала. После взяла ребенка и уложила в ивовую корзинку. «Вместе с малышом, захватив с собой пару носильных вещей, она перебралась в пустующий дом на краю деревни», — продолжил Виндиш.

«От деревяшек вокруг у ребенка уже тогда образовалась задумчивая дырка в голове», — добавила жена Виндиша.

Этот ребенок и стал скорняком. Едва научившись ходить, он стал каждый день отправляться в поле, ловил там ящериц и крыс. Чуть повзрослев, прокрадывался по ночам на колокольню. Он забирал из гнезда не умеющих летать совят и под рубашкой относил домой. Совят он выкармливал ящерицами и крысами. А когда они подрастали, убивал и, выпотрошив, клал в известковое молоко. Затем набивал из них чучела.

«Перед самой войной, — вел свой рассказ Виндиш, — скорняк на гулянье выиграл в кегли козла. С этого козла он здесь же, посреди деревни, живьем содрал шкуру. Люди бросились врассыпную. Женщинам стало дурно».

«То место, где из козла лилась кровь, до сих пор травой не зарастает», — вставила жена Виндиша.

Прислонившись к шкафу, Виндиш вздохнул: «Не героем он был, а просто живодером. Но на войне не с совами воевали и не с крысами».

Амалия причесывалась перед зеркалом.

«И в СС он не служил, — отметила жена Виндиша, — только в вермахте. Как война закончилась, снова ловил сов, аистов, дроздов и делал из них чучела. Забивал всех больных овец, извел всех зайцев в округе. Дубил шкуры. У него весь чердак — свалка падали».

Амалия потянулась к бутылочке с лаком. Виндишу показалось, что ему в череп набился песок. За лбом от виска до виска песчинки. Из бутылочки красная капля капнула на скатерть.

«Ты была в России шлюхой», — сказала матери Амалия и поглядела на свои ногти.

Сова описывает круг над яблоней. Виндиш смотрит на луну. Он прослеживает направление черных пятен. Крут сова не замыкает.

Два года назад скорняк сделал чучело из последней совы с колокольни и подарил его пастору. «Эта сова из другой деревни», — думает Виндиш.

Всякий раз эту чужую сову в деревне застает ночь. Никому неведомо, где днем отдыхают ее крылья. Где она спит, сомкнув клюв.

Виндиш знает, что чужая сова чует птичьи чучела у скорняка на чердаке.

Скорняк подарил чучела городскому музею. Ему за них не заплатили. Из города приехали двое. Перед домом скорняка целый день простоял автомобиль. Весь белый и закрытый, будто комната.

«Эти птицы, — заявили те двое, — представляют животный мир наших лесов». Все чучела они сложили в коробки. Скорняку пригрозили большим штрафом. Тогда он отдал все свои овечьи шкуры. И ему сказали: все, мол, улажено.

Белый закрытый автомобиль наподобие комнаты неторопливо выехал из деревни. Жена скорняка со страху улыбалась и махала вслед.

Виндиш сидит на веранде. «Скорняк позже нас подал, — размышляет Виндиш. — Он в городе уплатил».

Виндиш слышит, как шелестит листок на мощеной дорожке. Листок скребется о камни. Стена длинная и белая. Виндиш закрывает глаза. Чувствует, как стена, вырастая, приближается к его лицу. Известь жжет лоб. Камень в извести разевает пасть. Яблоня вздрагивает. У нее листья — уши. Они вслушиваются. Яблоня питает свои зеленые яблоки.

За церковью до войны росла яблоня. Эта яблоня сама пожирала свои яблоки. Отец ночного сторожа тоже был ночным сторожем. Однажды летней ночью он стоял за буковой изгородью. Ему было видно, как вверху, где у яблони разветвляются сучья, открылась пасть. Яблоня пожирала яблоки.

Утром ночной сторож спать не лег. Он пошел к деревенскому старосте. Рассказал ему, что яблоня за церковью поедает свои яблоки. Староста расхохотался. Когда он смеялся, у него моргали оба глаза. В этом смехе сторож услышал страх. Крохотные молоточки жизни стучали в висках у старосты.

Ночной сторож отправился домой и, не раздеваясь, лег в постель. Уснул. Спал весь в поту.

Пока он спал, яблоня до крови натерла старосте виски. Глаза у него покраснели, во рту пересохло. Пообедав, староста избил жену. В супе ему привиделись плавающие яблоки. Будто он их проглотил.

Уснуть после обеда староста так и не смог. Закрыв глаза, он слышал за стеной древесную кору. Кора висела кусками в ряд, покачивалась на веревках и пожирала яблоки.

Вечером староста созвал общее собрание. Люди сошлись. Староста назначил комиссию для наблюдения за яблоней. В комиссию вошли четверо зажиточных крестьян, пастор, учитель и сам староста.

Слово взял учитель. Комиссии он дал название «Комиссия летней ночи». Пастор отказался наблюдать за яблоней позади церкви. Трижды перекрестившись, он попросил прощения: «Господи, прости мне, грешному». И пригрозил, что на следующее утро поедет в город и доложит об этом кощунстве епископу.

Вечером поздно стемнело. Солнце так распалилось, что не могло отыскать конец дня. Ночь просочилась в деревню из земли.

Комиссия летней ночи забралась в темноту вдоль буковой изгороди. И залегла под яблоней, уставившись в переплетение сучьев.

Староста прихватил топор, крестьяне положили на траву вилы. Учитель, накрывшись мешком, сидел с карандашом и тетрадью возле фонаря. Поглядывая одним глазом сквозь дыру в мешке величиной в палец, он писал отчет.

Ночь тянулась вверх. Она выталкивала небо из деревни. Настала полночь. Комиссия всматривалась в почти изгнанное небо. Под мешком учитель глянул на свои карманные часы. На церкви часы не пробили.

Пастор остановил церковные часы. Их зубчатым шестерням не полагалось отмерять время греха. Тишине следовало привлечь деревню к ответу.

В самой деревне никто не спал. На улицах стояли собаки. Они не лаяли. Кошки засели на деревьях. Они глядели оттуда сверкающими фонарями глаз.

Люди сидели по домам. Среди горящих в комнатах свечей расхаживали матери с детьми на руках. Дети не плакали.

Виндиш с Барбарой сидели под мостом.

Учитель на своих часах увидел, что уже полночь. Он высунул из-под мешка руку и подал комиссии знак.

Яблоня не шевелилась. У старосты першило в горле от долгого молчания. Одного из крестьян сотрясал кашель курильщика. Он быстро выдрал пучок травы и запихнул себе в рот. Под ней он закопал свой кашель.

Спустя два часа после полуночи яблоня задрожала. Вверху, где разветвлялись сучья, открылась пасть. И эта пасть сжирала яблоки.

Комиссии летней ночи было слышно чавканье. За стеной, в церкви, стрекотали сверчки.

Пасть сожрала шестое яблоко. К дереву подбежал староста. Рубанул по пасти топором. Крестьяне подняли вилы и встали за старостой. Кусок коры с влажной желтой древесиной изнутри упал в траву.

Яблоня закрыла рот.

Но никто из комиссии не заметил, когда и как яблоня захлопнула свою пасть.

Из-под мешка вылез учитель. Староста сказал, что как учитель он обязан был это увидеть.

В четыре часа утра пастор в длинной черной рясе, накрывшись большой черной шляпой, проследовал вместе со своим черным портфелем на вокзал. Он шел быстро. Глядел только на дорогу под ногами. Сумерки лежали у стен домов. На стенах белела известь.

Через три дня в деревню приехал епископ. Церковь была полна. Люди смотрели, как епископ между скамьями пробирается к алтарю. Он поднялся на кафедру.

Епископ не молился. Сказал лишь, что прочитал отчет учителя. Что советовался с Богом. «Богу это давно известно, — он возвысил голос. — Бог мне напомнил об Адаме и Еве, — тут епископ заговорил тише. — Бог мне сказал: в яблоне сидит дьявол».

Епископ написал пастору письмо. Оно было на латыни. Пастор с кафедры зачитал письмо пастве внизу. Из-за латыни казалось, что кафедра очень высоко. Отец ночного сторожа утверждал, что голоса пастора не слышал.

Дочитав, пастор закрыл глаза. Он сложил руки и помолился на латыни. Сойдя с кафедры, пастор будто стал низкорослым. У него было утомленное лицо. Повернувшись лицом к алтарю, он произнес: «Непозволительно такое дерево просто срубить. Нам нужно сжечь его стоймя».

Старый скорняк был бы не прочь купить это дерево у пастора. Но пастор сказал: «Слово Бога свято. Епископ знает».

Вечером мужчины подвезли солому. Четверо крестьян, что участвовали в комиссии, обмотали соломой ствол. На прислоненной к стволу лестнице стоял бургомистр, он разбрасывал солому по кроне.

За деревом пастор громко молился. Детский хор, выстроившись вдоль буковой изгороди, распевал длинные гимны. Было холодно, и напев дыханием возносился к небу. Женщины и дети молились тихо.

Горящей щепкой учитель подпалил солому. На нее сразу набросилось пламя. Оно разрасталось. Обгладывало древесную кору. От огня потрескивала древесина. Крона лизала небо. Луна скрылась.

Яблоки раздувало. Они лопались и шипели соком. Стонали в огне, словно живая плоть. Разило смрадным дымом. Дым ел глаза. А кашель разрывал песнопения.

До первого дождя деревню окутывал чад. Учитель все записал в тетрадь. Он назвал этот чад «яблочным туманом».

За церковью еще долго торчал остов яблони, черный и скрюченный.

В деревне говорили, что за церковью стоит человек. Что он похож на пастора без шляпы.

По утрам ложился иней. Бук становился белым. Но остов яблони был по-прежнему черным.

Церковный служка, вынося за церковь завядшие розы с алтарей, проходил мимо. Остов казался рукой его жены.

Обугленная листва на остове вихрилась, хотя ветра не было. Листья утратили вес. Они вздымались до колен служки. И падали от его шагов. Распадались и становились сажей.

Служка рубил остов топором. Топор не издавал ни звука. Целую бутылку лампадного масла служка вылил на остов и поджег. Остов сгорел. На земле осталась пригоршня пепла.

Пепел служка поместил в коробку. С ней он отправился на край деревни. Руками выгреб ямку в земле. Перед глазами у него торчала кривая ветка. Она была будто древесная рука и тянулась к нему.

Поверх коробки служка сравнял ямку с землей. Потом зашагал по пыльной дороге в поле. Издалека ему были слышны деревья. Кукуруза высохла. Там, где он проходил, ее листья отламывались. Служка вдруг ощутил одиночество, все свои одинокие годы. Его жизнь просматривалась насквозь. Она была пуста.

Над кукурузой летали вороны, садились на кукурузные стебли. Они были тяжеловесные, словно из угля. Кукурузные стебли раскачивались. Вороны взлетали.

Вернувшись в деревню, церковный служка почувствовал свое нагое и окоченелое сердце. Оно повисло меж ребер. Коробка с пеплом лежала возле буковой изгороди.

Пятнистые свиньи у соседа громко хрюкают. Они будто стадо в облаках плывут над двором. Веранда оплетена листьями. У каждого листа своя тень.

Мужской голос поет на боковой улице. Песня ныряет среди листьев. «В такую ночь кажется, что деревня очень большая, — думает Виндиш, — но у нее повсюду окраина».

Песню Виндиш знает. «В Берлин поехал как-то раз на город глянуть в поздний час. Ха-ха-ля-ля в полночь». Веранда вырастает в высоту, когда темно, когда у листьев есть тень. Выталкивает себя из-под каменного настила. Она, как гриб, на ножке. Если поднимется слишком высоко, ножка подломится. И веранда упадет на землю. Точно на то же место. Когда наступит день, будет незаметно, что веранда поднялась и упала.

Виндиш ощущает толчок в камни настила. Перед ним — пустой стол. На столе — страх. Страх засел у Виндиша в ребрах. Лежит камнем в кармане пиджака.

Песня проскальзывает сквозь яблоню: «Пришли мне дочку на часок, хочу ей засадить стручок. Ха-ха-ля-ля в полночь».

Холодной рукой Виндиш лезет в карман. Нет в нем никакого камня. В пальцах у него песня. Он тихо подпевает: «Вам, сударь, лучше бы — молчок. Не ходит дочка на часок. Ха-ха-ля-ля в полночь».

Слишком большое стадо свиней собралось наверху в облаках, они плывут над деревней. Свиньи молчат. Песня одна в ночи. «Ах, мама, не моя вина, зачем та штука мне дана. Ха-ха-ля-ля в полночь».

Далек путь к дому. Человек бредет в темноте. А песня не прерывается. «Свою мне сможешь одолжить? Мою никак нельзя пробить. Ха-ха-ля-ля в полночь». Песня тяжела. У того, кто ее поет, низкий голос. В песне свой камень. Холодная вода течет по камню. «Не выйдет, дочь, у нас игра: отец искал мою вчера. Ха-ха-ля-ля в полночь».

Виндиш вынимает руку из кармана. Камень он выронил. Выронил песню.

«Амалия при ходьбе, — думает Виндиш, — ставит ноги на землю косо».

Амалии было семь лет, когда Руди потянул ее за собой через кукурузу в конец огорода. «Кукуруза, — объяснил он, — это лес». Они вошли в сарай. «Сарай — это замок».

В сарае стояла пустая винная бочка. Амалия залезла в бочку вместе с Руди. «Бочка — твоя кровать», — сказал Руди. В волосы Амалии он воткнул высохший репейник. «Вот тебе терновый венец. Ты заколдована, но я тебя люблю. И ты должна терпеть».

Карманы у Руди были набиты разноцветными стеклышками. Он разложил их по краю бочки. Стеклышки сверкали. Амалия села на дно бочки. Руди встал рядом с ней на колени. Поднял ей платье. «Я буду пить твое молоко». Он пососал у нее соски. Амалия закрыла глаза. Руди куснул коричневые пупырышки.

Соски сразу опухли. Амалия заплакала, и Руди ушел в поле за огородом. А Амалия побежала домой.

У нее в волосах застрял репейник. Волосы спутались в клубки и сбились. Жена Виндиша срезала клубки ножницами. Соски она промыла ромашковым чаем. «Ты с ним больше не играй, — велела она Амалии. — У скорняка сын ненормальный. У него задумчивая дырка в голове от чучел».

Виндиш покачал головой: «Амалия нас еще осрамит».

В жалюзи серели щели. У Амалии была высокая температура. Виндиш не мог уснуть. Думал о покусанных сосках.

Его жена села в постели. Сказала: «Мне приснилось, что я поднимаюсь на чердак. В руках у меня сито для муки. На ступенях лежит мертвая птица, иволга. Я подняла ее за лапки. Под ней — комок жирных черных мух. Все мухи разом взлетели и сели в сито. Сито я встряхнула, но они не улетали. Тогда я рванула дверь и выбежала во двор. А сито с мухами швырнула в снег».

Окна у скорняка выпали в ночь. Руди улегся на своем пальто и спит. Скорняк с женой спят вместе на одном пальто.

На пустом столе Виндишу видно белое пятно стенных часов. В часах живет кукушка. Она чувствительна к стрелкам и оттого кукует. Часы скорняк подарил милиционеру.

Две недели назад скорняк показал Виндишу письмо. Оно пришло из Мюнхена. «Там живет мой шурин», — сказал скорняк. Письмо он положил на стол. Отыскал пальцем место, которое хотел прочесть: «Возьмите с собой посуду и столовые приборы. Очки здесь стоят очень дорого. И шубу нельзя себе позволить». Скорняк перевернул страницу.

Виндиш слышит крик кукушки. Он вдыхает запах птичьих чучел, проникающий сквозь потолок. Единственная живая птица в доме — кукушка. Своим кукованием она раздирает время. А от чучел лишь вонь.

Скорняк захохотал. Задержал палец на абзаце в конце письма. «Женщины тут ни на что не годны, — читал он, — готовить не умеют. Моей жене приходится резать кур для домовладелицы. Эта дама отказывается есть печенку с кровью. Желудок и селезенку она выбрасывает. Только курит целый день да разных мужчин к себе подпускает».

«Лучшая немка, однако, там ничего не стоит рядом с самой негодящей швабкой», — заключил скорняк.

Сова больше не кричит. Она села на крышу. «Старая Кронер, должно быть, умерла», — думает Виндиш.

Прошлым летом старая Кронер оборвала цвет с бондаревой липы. Липа — на кладбище слева. Там трава. В траве цветут дикие нарциссы. И болотце там. Вокруг болотца — могилы румын. Они едва выступают. Вода их тянет под землю.

Бондарева липа сладко пахнет. Пастор объявил, что румынские могилы к кладбищу не относятся. У румынских могил другой запах, не такой, как у немецких.

Бондарь прежде ходил от дома к дому. И повсюду носил с собой мешок, наполненный маленькими молоточками. Он набивал обручи на бочки. За это его кормили. И позволяли спать в сараях.

Наступила осень. Зимний холод уже виднелся сквозь облака. Однажды утром бондарь не проснулся. Никто не знал, кто он, откуда родом. «Таким вечно на месте не сидится», — говорили в деревне.

Ветки липы свисают над могилой. «Можно обойтись без лестницы, — радовалась старая Кронер, — и голова не закружится». Сидя в траве, она обрывала липовый цвет и складывала в корзину.

Всю зиму старая Кронер пила липовый чай. Вливала себе в глотку чашку за чашкой. Липовый чай стал ее страстью. Но в чашках была смерть.

Лицо у старой Кронер сияло. Люди замечали, что оно словно цветет. И помолодело. В омоложении крылась немощь. Лицо будто омолаживалось перед смертью. Будто делаясь моложе, молодеют до того, что тело рушится. До того, что становишься не рожденным.

Прежде старая Кронер всегда напевала одну и ту же песню: «Там, за воротами, липа у колодца». Теперь она ее дополнила. Пела новые слова с липовым цветом.

Когда старуха пила чай без сахара, песня грустнела. Напевая, она гляделась в зеркало. И видела цветы липы у себя на лице. На животе и на ногах она чувствовала раны.

Она рвала в поле волчий корень и варила. Коричневый отвар втирала в раны. Раны разрастались и пахли слаще и слаще.

Старая Кронер вырвала в поле весь волчий корень. Все больше она заваривала липового чая и все больше варила волчьего корня.

На стеклозаводе Руди был единственным немцем. «Он там единственный немец во всей округе, — рассказывал скорняк. — Поначалу румыны удивлялись, что после Гитлера еще остались немцы. „Все еще есть немцы, — говорила секретарша директора, — и даже в Румынии“».

«На стеклозаводе — свои преимущества, — рассуждал скорняк. — Руди неплохо зарабатывает. У него хорошие отношения с человеком из тайной полиции. Тот — высокий блондин. Глаза голубые. Похож на немца. Руди сказал, что очень знающий. Разбирается во всех видах стекла. Руди подарил ему стеклянные запонки и заколку для галстука. Это себя оправдало. Он нам крепко помог с паспортами».

Человеку из тайной полиции Руди передарил все стеклянные изделия, какие у него были. Стеклянные цветочные горшки, гребни, кресло-качалку из голубого стекла, чашки, тарелки, вдобавок картины из стекла и ночник с красным абажуром.

Сделанные из стекла уши, губы, пальцы рук и ног Руди в чемодане привез домой. Он их разложил на полу по кругу и разглядывал.

Амалия — воспитательница в детском саду. Она работает в городе и приезжает домой по субботам. Жена Виндиша встречает ее на вокзале, помогает нести тяжелые сумки. Одна сумка у Амалии с продуктами, другая — со стеклом. «Это хрусталь», — говорит Амалия.

Все шкафы заполнены хрусталем, расставленным по цветам. Красные бокалы для вина, голубые бокалы для вина, бесцветные стаканчики для шнапса. На столах громоздятся фруктовые вазы из хрусталя, цветочные вазы и корзинки.

«Дети дарят», — отвечает Амалия, когда Виндиш спрашивает: «Откуда у тебя это стекло?»

Месяц уже Амалия рассказывает о напольной хрустальной вазе. «Вот такой высоты, — Амалия прикладывает руку к бедру. — Темно-красная. Сбоку танцовщица в белом кружевном платье».

У жены Виндиша глаза загораются, когда она слышит о напольной вазе. Каждую субботу она повторяет: «Твоему отцу не понять, что такой вазе цены нет».

«Прежде всех устраивали обычные вазы для цветов, — бурчит Виндиш, — а теперь подавай напольные».

Когда Амалия в городе, жена Виндиша говорит о напольной вазе. Лицо у нее улыбается. Руки обмякают. А пальцами она водит по воздуху, словно хочет погладить чью-то щеку. Виндиш знает: за напольную вазу она бы ноги раздвинула. Как ее пальцы в воздухе обмякают, так бы и ноги раздвинула.

Он ожесточается, когда жена заводит разговор о напольной вазе. Вспоминает послевоенное время. Как люди после войны говорили: «В России она за кусок хлеба ноги раздвигала».

Тогда Виндиш думал: «Она красивая, а голод болит».

Виндиш возвратился из плена в деревню. Деревня была вся в ранах, нанесенных убитыми и пропавшими без вести.

Барбара умерла в России.

А Катарина из России вернулась. Она хотела замуж за Йозефа. Но Йозеф погиб на войне. Лицо у нее было бледное. Глаза запали.

Как и Виндиш, она видела смерть. Как и Виндиш, прихватила с собой жизнь. И Виндиш быстро сцепил свою жизнь с Катарининой.

Поцеловал Виндиш Катарину в первую же субботу в израненной деревне. Прижал Катарину к дереву, ощутил молодой живот и круглые груди. И они пошли вдоль огородов.

Белыми рядами стояли надгробные камни. Железные ворота заскрипели. Катарина перекрестилась и заплакала. Виндиш знал, что она оплакивает Йозефа. Виндиш закрыл ворота. Он плакал. Катарина знала, что он плачет по Барбаре.

Катарина легла в траву за часовней. Виндиш наклонился к ней. Она потянула его за волосы и улыбнулась. Он задрал ей юбку и расстегнул штаны. Лег на нее. Катарина захватывала пальцами траву и часто дышала. Виндиш глядел поверх ее волос. Надгробные камни сверкали. Их била дрожь.

Катарина села и натянула юбку на колени. Виндиш стоял рядом и застегивал брюки. Кладбище было большим. Виндиш понял, что смерть его обошла. Что он дома. Что эти штаны здесь, в деревенском шкафу, его дожидались. Что на войне и в плену ему было неведомо, где деревня и сколько ему осталось.

У Катарины в губах был стебелек. Виндиш потянул ее за руку: «Пошли отсюда».

Пять раз пробили колокола церковных часов. Виндиш чувствует холодные шишки на ногах. Он выходит во двор. Поверх забора движется шляпа ночного сторожа.

Виндиш идет к воротам. Сторож держится за телеграфный столб и говорит сам с собой: «Где же она, где прекраснейшая среди роз». На мостовой сидит его собака. Она дожирает червяка.

«Конрад», — окликает сторожа Виндиш. Сторож поднимает глаза. «Сова сидит в лозняке за стогом сена, — говорит он. — Старая Кронер умерла». Он зевает. Изо рта у него разит шнапсом.

В деревне кукарекают петухи. Кричат хриплыми голосами. В клювах у них ночь.

Ночной сторож держится за забор. Руки у него грязные. Пальцы искривлены.

Жена Виндиша стоит босая на каменном полу. Волосы растрепаны, будто по дому гуляет ветер. Виндиш увидел гусиную кожу у нее на икрах. И шершавую кожу щиколоток. Втянул запах ее ночной рубашки. От рубашки пахнуло теплом.

Скулы на лице у нее отвердели и дергаются. Рот раздирает крик. «Когда ты домой притащился? В три я глядела на часы. А сейчас пять пробило». Она машет руками в воздухе. Виндиш смотрит на ее палец. Слизи на нем нет.

В кулаке Виндиш сжимает сухой яблоневый лист. Ему слышно, как жена кричит в передней. Она хлопает дверью. С криком идет на кухню. На плите звякнула ложка.

Виндиш встал в дверях. Жена замахнулась ложкой. Заорала: «Паршивый потаскун. Я твоей дочери расскажу, чем ты занимаешься».

Над чайником вздулся зеленый пузырь. Над пузырем ее лицо. Виндиш подошел. Ударил в лицо. Она замолчала, опустив голову. Плача, поставила чайник на стол.

Он сидит перед чашкой чаю. Пар ест лицо. Мятный запах плывет в кухню. В чашке Виндиш видит свои глаза. В глаза ему с ложки сыпется сахар. Ложка замерла в чае.

Виндиш делает глоток. «Старая Кронер умерла», — говорит он. Жена дует на свой чай. У нее маленькие, красные глаза. «Да и колокол звонит», — кивает она.

На щеке у нее красные пятна. Это след от руки Виндиша. Это от дымящегося чая. Это проступили трупные пятна старой Кронер. Звон колокола проникает сквозь стены. Звонит лампа. Звонит потолок.

Виндиш глубоко вздыхает. Вздох он отыскивает на дне чашки.

«Кто знает, когда и где мы умрем», — говорит его жена. Она касается волос, взлохмачивает еще одну прядь. По подбородку у нее стекает капля чаю.

На улице брезжит серый свет. Окна скорняка ярко светятся. «Сегодня после обеда похороны», — сказал Виндиш.

Виндиш едет на мельницу. На мокрой траве поскрипывают велосипедные шины. Он смотрит, как у него между коленями вращается колесо. Тянутся сквозь дождь заборы. Сады шуршат. С деревьев каплет.

Памятник павшим воинам окутан серой пеленой. У лепестков роз коричневые края.

В углублении скопилась вода. Колесо велосипеда тонет. Вода брызжет Виндишу на штанины. Дождевые черви кольцами сворачиваются на мостовой.

Окно у столяра открыто. Постель застелена. На ней красное плюшевое покрывало. Жена столяра одна сидит за столом. На столе — кучка зеленой фасоли.

Крышка гроба старой Кронер больше не стоит. Мать столяра улыбается с фотографии над кроватью. Из смерти белой далии она теперь, улыбаясь, глядит на смерть старой Кронер.

Пол голый. Столяр продал красные ковры. Заполнил длинные анкеты. Уже ждет паспорта.

Дождь льет Виндишу на затылок. Плечи у него мокрые.

Жену столяра то к пастору зовут — из-за свидетельства о крещении, то к милиционеру — из-за паспорта.

Ночной сторож рассказал Виндишу, что пастор в ризнице поставил железную кровать. В кровати пастор вместе с женщинами разыскивает свидетельства о крещении. «Если все идет гладко, — толковал сторож, — пастор проводит поиск пять раз. Ну а если требуется основательно заняться, то десять. Милиционер тоже по семь раз теряет или куда-то перекладывает заявления и гербовые марки некоторых семей. Он ищет их вместе с женщинами, которые хотят выехать. Ищет на матраце в почтовом складе.

Твоя жена, — посмеивался сторож, — для него старовата. К твоей Катарине он близко не подойдет. Но ведь еще дочка на очереди. Пастор ее откатолит. А милиционер приматрасит и лишит гражданства. Почтальонша дает милиционеру ключ, когда предстоит работа на складе».

Виндиш пнул каблуком дверь мельницы. «Пусть только попробует. Муку он получит, а мою дочь — нет».

«Наши письма потому и не доходят, — ввернул сторож. — Мы их отдаем почтальонше вместе с деньгами на почтовые марки. Она за эти деньги покупает шнапс. А письма прочитывает и выбрасывает. Пока у милиционера нет работы на складе, он сидит на почте возле почтальонши и хлещет шнапс. Ведь для матраца почтальонша ему не подходит, стара».

Сторож погладил свою собаку. «Уже сотни писем почтальонша пропила. И сотни пересказала милиционеру».

Большим ключом Виндиш отпирает дверь мельницы и отсчитывает два года. Поворачивает маленький ключ в замке и считает дни. Потом шагает к мельничному пруду.

Пруд неспокоен. По нему ходят волны. Ивы завернулись в листву и ветер. Стог сена отбрасывает на пруд свое отражение. Оно непрерывно движется и остается на месте. Лягушки шмыгают вокруг стога, волочат по траве белые брюшки.

У пруда сидит сторож и икает. Из-за воротника у него всякий раз выскакивает кадык. «Это от синего лука, — говорит он. — Каждую луковицу русские нарезают тонкими кружочками и посыпают солью. Луковица от соли раскрывается, как роза. Пускает сок, чистый и светлый, будто вода. По виду она смахивает на водяную лилию. Русские по луковицам бьют кулаком. Некоторые клали их под пятки. Я видел. И на пятках поворачивались. Русские бабы поднимали юбки и опускались коленями на луковицы. Они на коленях поворачивались. А мы, солдаты, хватали их за бедра и поворачивались вместе с ними».

Глаза у сторожа водянистые. «Я ел этот лук — от коленей русских баб он был мягким и сладким, как масло». Щеки у сторожа в морщинах, но, пока он говорит, его глаза молодеют, отливая луковичным блеском.

Виндиш приносит на берег пруда два мешка с мукой и накрывает брезентом. Ночью сторож доставит муку милиционеру.

Тростник покачивается. К его стеблям прибилась белая пена. «Как кружевное платье у танцовщицы, — думает Виндиш. — Напольной вазы в моем доме не будет».

«Всюду эти бабы. Даже в пруду», — говорит сторож. Виндишу привиделись в тростнике нижние юбки. Он возвращается на мельницу.

Старая Кронер в черном одеянии лежит в гробу. Руки на животе стянуты белым шнуром, чтобы не соскользнули. Чтобы молились, когда попадут наверх, к Небесным вратам.

«Такая красивая, будто спит», — твердит соседка, тощая Вильма. Ей на руку села муха. Тощая Вильма шевельнула пальцами. Муха пересела на чью-то маленькую руку рядом.

Жена Виндиша стряхивает дождевые капли с головного платка. Прозрачные шнуры протянулись к ее туфлям. Возле молящихся женщин стоят зонты. Под стульями ползут водяные ленты. Извиваясь, поблескивают между подошвами.

Жена Виндиша села на свободный стул у двери. Из каждого глаза выплакала по большой слезе. На щеку ей уселась муха. И одна слеза скатилась на муху. С влажными крыльями муха облетела комнату. Прилетела снова. Села жене Виндиша на морщинистый палец. Молясь, жена Виндиша поглядывает на нее. Муха щекочет кожу возле ногтя. «Та же муха была под иволгой. И сидела в сите для муки», — думает жена Виндиша.

В молитве она отыскивает себе место для углубления. Вздыхает над ним. Вздыхает так, что руки у нее начинают двигаться. Так, что ее вздох ощутила муха на ногте. И мимо ее щеки снова полетела в комнату.

Едва шевеля губами, жена Виндиша жужжит: «Моли о нас».

Муха кружит под потолком. Она жужжит молельщицам у гроба длинную песню. Песню о дождевой воде, песню о могиле-земле.

Плаксиво жужжа, жена Виндиша выдавила еще пару слезинок. Дала им стечь по щекам и подсолила вокруг рта.

Тощая Вильма ищет под стульями свой носовой платок. Ищет среди обуви, между ручейками, вытекающими из-под черных зонтов.

Находит четки. Лицо у тощей Вильмы маленькое и заостренное. «Чьи четки?» — спрашивает она. Никто в ее сторону не глядит. Все молчат. «Кто его знает, — сама себе отвечает Вильма. — Многие здесь побывали». Четки она прячет в карман длинной черной юбки.

Теперь муха уселась на щеку старой Кронер. Единственно живое на мертвой коже. Муха жужжит в онемелом углу рта, танцует на окаменелом подбородке.

За окном шуршит дождь. Короткие ресницы псаломщицы подрагивают, будто дождь ей заливает лицо. Будто смывает глаза. Вместе с изломанными молениями ресницами. «По всей стране ливень», — говорит она. И спешит закрыть рот, пока это произносит, словно в горло к ней уже затекает дождевая вода.

Тощая Вильма смотрит на мертвую. «Только в Банате, — возражает она. — У нас погода из Австрии, а не из Бухареста».

Вода молится на улице. Жена Виндиша втянула носом последние слезинки. Сказала: «Старые люди говорят: кому в гроб льет дождь, тот, значит, был хорошим человеком».

Над гробом старой Кронер букеты гортензии. Они грузно и фиолетово вянут. Смерть, состоящая из кожи и костей, лежит в гробу. Букеты гортензии она возьмет с собой. И молитва дождя их прихватит.

В непахнущий бутон гортензии карабкается муха.

В комнату входит пастор. Шаг у него тяжелый, а тело будто налито водой. «Слава Иисусу Христу», — говорит пастор, передавая министранту черный зонт.

Женщины молитвенно жужжат, и жужжит муха.

Столяр вносит крышку гроба. Дернулся лист гортензии. Лиловея и мертвея, он слетает на молящиеся руки, стянутые белым шнуром. Столяр кладет на гроб крышку. Короткими ударами забивает в гроб черные гвозди.

Катафалк сверкает. Лошадь косится на деревья. Кучер серой попоной накрывает лошади спину. «Лошадь простудится», — поясняет он столяру.

Министрант держит над головой пастора большой зонт. Ног у пастора нет. Черная ряса метет подолом по грязи.

Виндиш чувствует, как вода хлюпает в ботинках. Он вспомнил о гвозде в ризнице. О гвозде, на котором висит ряса. Теперь столяр вступил в лужу. Виндишу видно, как погружаются в воду шнурки на его ботинках.

«Черная ряса всего нагляделась, — размышляет Виндиш. — Видела, как пастор на железной кровати ищет вместе с женщинами свидетельства о крещении». Столяр о чем-то спросил. Виндишу слышен его голос. Слов не различить. Он слышит кларнет и большой барабан у себя за спиной.

У ночного сторожа шляпа с бахромой из дождевых шнуров. Вздувается надгробное покрывало, и трясутся гортензии на выбоинах. Свои листья они сбрасывают в грязь. Под колесами грязь блестит. Катафалк кружит по стеклу луж.

Духовая музыка застужена. Глухо и сыро бухает большой барабан. И по течению дождя плывут над деревней крыши.

Кладбище светится мраморными крестами. Над деревней повис погребальный колокол, покачивая болбочущим языком. Виндиш видит свою шляпу, шагающую по луже. «Вода в пруду поднимется, — думает Виндиш. — Дождь мешки для милиционера стащит в воду».

В могиле стоит вода. Желтая, будто чай. «Теперь старая Кронер попьет вволю», — шепчет тощая Вильма.

Псаломщица наступила на маргаритку, лежащую на дорожке между могилами. Министрант косо держит зонт. Кадильный дым плывет к земле.

Брошенная пасторской рукой пригоршня грязи стекла на гроб. Он изрек: «Прими земля твое. Господь возьмет свое». Министрант пропел долгое и мокрое «аминь». У него во рту Виндиш успел заметить коренные зубы.

Грунтовая вода поглощает надгробное покрывало. Ночной сторож прижимает к груди шляпу, сминая ее поля. Сморщенная шляпа похожа на свернувшуюся черную розу.

Пастор закрыл молитвенник со словами: «До встречи в мире ином».

Могильщик — румын. Он упер заступ в живот. После перекрестился, касаясь плеч, и поплевал себе на ладони, прежде чем засыпать.

Духовой оркестр играет стылую траурную песню. Песня бескрайняя. В валторну дует портновский подмастерье. Его пальцы в белых пятнах посинели. Подмастерье соскальзывает в песню. Близ уха у него большой желтый раструб, сияющий, как раструб граммофона. Вываливаясь оттуда, песня разлетается.

Большой барабан гремит. Глотка псаломщицы повисла между концами головного платка. Могила заполняется землей.

Виндиш прикрыл глаза. Они болят от беломраморных мокрых крестов и от дождя.

Тощая Вильма вышла за ворота кладбища. Изломанные гортензии лежат на могиле старой Кронер. Столяр стоит близ могилы матери и плачет.

На маргаритку ступила жена Виндиша. «Пошли», — говорит она Виндишу. Он рядом с ней идет под черным зонтом. Зонт — огромная черная шляпа. Жена Виндиша носит эту шляпу на длинной ручке.

Могильщик остается один на кладбище, ноги у него босые. Заступом он очищает от грязи свои резиновые сапоги.

Незадолго до войны на перроне стоял деревенский оркестр в темно-красных униформах. Вокзальный фронтон украшен гирляндами из красных лилий, астр и листков акации. Собравшиеся в воскресных нарядах. На детях — белые гольфы. Тяжелые букеты в руках закрывают детские лица.

К вокзалу подходит поезд, оркестр играет марш. Публика приветственно рукоплещет. Дети подбрасывают вверх букеты.

Поезд сбавляет ход. Какой-то молодой человек высовывает из вагонного окна длинную руку с растопыренными пальцами. Он кричит: «Тихо. Его Величество король спит».

Когда поезд отъезжает, с пастбища является стадо белых коз. Козы идут вдоль рельсов и объедают букеты.

Музыканты, прервав марш, расходятся по домам. Прервав приветствия, расходятся по домам мужчины и женщины. И дети расходятся по домам с пустыми руками.

Маленькая девочка — она после марша и приветствий должна была прочесть королю стихотворение — сидит одна в зале ожидания и плачет, пока козы доедают букеты.

Уборщица вытирает пыль с перил. У нее черное пятно на щеке и фиолетовое веко. Она плачет: «Он меня снова избил».

В вестибюле скалятся на стене пустые крючки для одежды. Они как клыки.

На полу под крючками выстроились в одну линию стоптанные маленькие тапочки.

Все дети принесли из дому по переводной картинке. Амалия наклеила картинки под крючками.

По утрам каждый ребенок ищет свою машинку, собачку, куклу, цветок или мячик.

Удо открывает дверь в вестибюль. Ему нужно найти свой флажок. Флажок черно-красно-золотой. Удо вешает пальто на крючок над своим флажком. Снимает ботинки, надевает красные тапочки. Ботинки ставит под пальто.

Мать Удо работает на шоколадной фабрике. По вторникам она приносит Амалии сахар, масло, какао и шоколад. Вчера она сказала Амалии: «Удо еще три недели походит в детский сад. Мы получили уведомление о паспорте».

Через полуоткрытую дверь протискивается девочка. Белый берет у нее на волосах будто снежный ком. Девочка отыскивает свою собачку под крючком. Ее мать, зубной врач, протягивает Амалии букетик фиалок и маленькую коробочку. «Анка простужена. Пожалуйста, дайте ей в десять таблетку».

Уборщица вытряхивает в окно пыльную тряпку. Акация за окном пожелтела. Старик, как всегда по утрам, подметает дорожку перед своим домом. Акация развеивает по ветру листву.

На детях форма соколов[2]: желтая рубашка и темно-синие брюки или плиссированная юбка. «Сегодня среда, — думает про себя Амалия. — День соколов».

Кубики стучат. Жужжат строительные краны. Опережая детские руки, маршируют колонны индейцев. Удо строит завод. Из пальцев девочки куклы пьют молоко.

У Анки горячий лоб.

Через потолок классной комнаты доносится гимн. Этажом выше поет старшая группа.

Кубики уложены друг на друга. Краны замолчали. Колонна индейцев замерла на краю стола. Завод остался без крыши. И кукла в длинном шелковом платье лежит на стуле. Она спит. У нее розовое лицо.

Дети, выстроившись по росту, полукругом встали перед кафедрой. Ладошки прижаты к бедрам, подбородки подняты. Глаза у детей округлились и увлажнились. Они громко поют.

Теперь мальчики и девочки — маленькие солдаты. В гимне семь куплетов.

Амалия повесила на стену карту Румынии.

«Одни дети живут в многоэтажных домах, другие — в одноэтажных, — рассказывает Амалия. — В каждом доме есть комнаты. А все дома вместе — один большой дом. Этот большой дом — наша страна. Наша родина».

Амалия показывает на карту. «Вот она — наша родина». Кончиком пальца она находит черные точки на карте: «Это города нашей родины. Города — это комнаты в большом доме, в доме нашей страны. Дома с нами живут отец и мать. Они наши родители. У всех детей есть родители. Как у каждого в доме есть отец, так и товарищ Николае Чаушеску — отец нашей страны. И как у каждого в доме есть мать, так и товарищ Елена Чаушеску — мать нашей страны. Товарищ Николае Чаушеску — отец всех детей. А товарищ Елена Чаушеску — мать всех детей. Они — родители всех детей, и все дети их любят».

Уборщица возле двери ставит пустую корзинку для бумаг. «Наша страна называется Социалистическая республика Румыния, — говорит Амалия. — Товарищ Николае Чаушеску — генеральный секретарь нашей страны, Социалистической республики Румынии».

Один мальчик встает. «У моего папы дома есть глобус». Руками он показывает шар и толкает вазу с цветами. Фиалки валяются в воде. Рубашка сокола намокла.

Перед мальчиком на столике осколки стекла. Он плачет. Амалия отодвигает столик в сторону. Повышать голос ей нельзя. Отец Клаудиу заведует мясным магазином.

Анка кладет голову на стол. Спрашивает по-румынски: «Когда мы пойдем домой?» Нудный немецкий ей в одно ухо входит, в другое выходит. Удо занят крышей. «Мой папа — генеральный секретарь нашего дома», — возвещает он.

Амалия глядит на желтые листья акации. Старик, как всегда днем, высунулся в окно. «Дитмар возьмет билеты в кино», — прикидывает Амалия.

По полу маршируют индейцы. Анка глотает таблетки.

Амалия прислоняется к оконной раме. «Кто прочтет стихотворение?» — обращается она к детям.

«Край знаю я, где горы — исполины, / Заря их гребни пламенем зажжет. / Где чащи волнами стекаются в долины, / Весенний ветер свежестью дохнет».

Клаудиу хорошо говорит по-немецки. Подбородок он задирает. А немецкие слова произносит голосом взрослого человека со сморщенным лицом.

Маленькая цыганочка из соседней деревни отжала свой травянисто-зеленый передник. С рук у нее стекает вода. Коса с макушки падает на плечи. В косу заплетена красная лента. Конец ленты свисает и похож на язык. Маленькая цыганочка, босая, стоит перед трактористами, ступни у нее грязные.

На головах у трактористов маленькие мокрые шляпы. Почернелые руки лежат на столе. «Покажи, — говорит один, — я дам тебе десять лей». Десять лей он кладет на стол. Трактористы смеются. Глаза у них искрятся. Лица красные. Взгляды, словно пальцы, ощупывают длинную цветастую юбку. Цыганочка подняла подол. Тракторист одним глотком опустошил кружку. Цыганочка берет со стола деньги. Хохочет, накручивая косу на палец.

От соседнего стола на Виндиша пахнуло шнапсом и потом. «Свои меховые жилетки они таскают все лето», — сказал столяр. Большой палец у него в пивной пене. Теперь он окунает в кружку указательный. «Эта паршивая свинья стряхивает мне пепел в пиво», — злится столяр. Оглядывает стоящего у него за плечами румына. У того в углу рта мокрая от слюны сигарета. Румын усмехается. «Больше по-немецки ни-ни, — говорит он. И продолжает на румынском: — Тут Румыния».

У столяра в глазах жажда. Он поднимает кружку и опрокидывает в себя. «Скоро вы от нас избавитесь! — кричит столяр. Мигнув хозяину, стоящему у столика трактористов, он выкрикивает: — Еще одно пиво».

Тыльной стороной ладони столяр вытер рот. Спросил: «Ты уже был у садовника?» — «Нет еще», — ответил Виндиш. «Знаешь, где это?» Виндиш кивнул: «За городом». — «Во Фрателии. На улице Энеску», — уточнил столяр.

Маленькая цыганочка тянет свою косу за красный язык. Она хохочет и кружится. Виндишу видны ее икры. «Сколько?» — спрашивает он. «Пятнадцать тысяч с человека, — говорит столяр. Он берет из рук хозяина кружку с пивом. — Одноэтажный дом. Слева — теплицы. Если во дворе красный автомобиль, значит — открыто. Парень во дворе колет дрова. Он тебя проведет в дом. Не звони. Когда звонят, тот, что колет дрова, сматывается».

Мужчины и женщины в углу зала, стоя, пьют из бутылки. Один, он в приплюснутой бархатной шляпе черного цвета, держит на руках ребенка. Виндишу бросилась в глаза маленькая голая пятка. Ребенок тянется к бутылке. Разевает рот. Мужчина прикладывает горлышко бутылки к его губам. Ребенок, закрыв глаза, пьет. «Пьяница», — говорит мужчина. Забирает бутылку и смеется. Женщина рядом ест хлебную корку. Она жует и из той же бутылки запивает. В бутылке колышутся белые хлебные хлопья.

«От них несет хлевом», — морщится столяр. К его пальцу прилип длинный рыжеватый волос.

«Скотники это», — уточняет Виндиш.

Женщины поют. Ребенок топчется между ними и тянет их за юбки.

«Сегодня у них день зарплаты, — говорит Виндиш. — Три дня будут пить. После — снова ни с чем».

«А та скотница в голубом платке живет за мельницей», — вспомнил он.

Маленькая цыганочка поднимает юбку. Могильщик стоит подле своего заступа. Он лезет в карман и дает ей десять лей.

Скотница в голубом платке поет, потом ее рвет на стену.

У кондукторши закатаны рукава. Она ест яблоко. На ее часах скачет секундная стрелка. Уже шестой час. Колеса трамвая скрежещут.

Какой-то ребенок толкнул Амалию. Она перелетела через чемодан идущей рядом старухи. И побежала дальше.

Дитмар стоит перед входом в парк. Его горячие губы на щеке Амалии. «У нас есть еще время, — говорит он. — Билеты на семь. На пять все проданы».

От скамьи тянет холодом. Низкорослые мужчины расхаживают по траве с плетеными корзинами. В корзинах сухие листья.

У Дитмара горячий язык, опаляющий ухо Амалии. Она закрывает глаза. Дыхание Дитмара у нее в мозгу. Дыхание больше деревьев, а рука под блузкой Амалии ледяная. «Меня забирают в армию, — шепчет он. — Отец привез мне чемодан».

Амалия отталкивает рот Дитмара. Прикрывает его ладонью. «Пойдем в город, — говорит она, — я замерзла».

На ходу Амалия жмется к Дитмару. Ощущает каждый его шаг. Под пиджаком Дитмара прильнув к нему, Амалия словно продолжение его плеча.

В витрине кошка. Она спит. Дитмар стучит в стекло. «Еще нужно купить шерстяные носки», — говорит он. Амалия ест булочку. Дитмар выдул клубок дыма ей в лицо. «Пойдем, — сказала Амалия, — я покажу тебе мою напольную вазу».

Танцовщица подняла руку над головой. Белое кружевное платье застыло за стеклом.

Дитмар открывает деревянную дверь рядом с витриной. За дверью темный проход. Темнота припахивает гнилым луком. Возле стены стоят три мусорных бака, словно высокие консервные банки.

Дитмар прижимает Амалию к мусорному баку. Крышка бака скрипит. Амалия чувствует, как член Дитмара толкается у нее в животе. Она вцепилась ему в плечи. Из двора доносится голос ребенка.

Дитмар застегивает брюки. Позади, за маленьким окошком во двор, звучит музыка.

Амалия видит, как ботинки Дитмара продвигаются в очереди. Рука надрывает билеты. У билетерши черный платок на голове и черное платье. Она выключает карманный фонарик. Из длинной шеи комбайна кукурузные початки сыплются на тракторный прицеп. Киножурнал закончился.

Голова Дитмара на плече у Амалии. На экране наплывающими красными буквами: «Пираты XX века». Амалия положила руку Дитмару на колено. Прошептала: «Опять русский фильм». — «Цветной хотя бы», — ответил он ей на ухо.

Зеленая вода дрожит. Зеленые леса перебросили свое отражение за береговую кромку. Палуба у корабля просторная. Красивая дама держится руками за поручни. Ее волосы трепещут словно листья.

Дитмар стиснул пальцы Амалии. Он смотрит на экран. Красивая дама что-то рассказывает.

«Больше мы не увидимся, — говорит он. — Я иду в армию, а ты уедешь». — Амалии видна щека Дитмара. Щека у него движется. Щека тоже говорит: «Я слышал, Руди тебя поджидает».

На экране открытая ладонь. Рука лезет в карман пиджака. На весь экран — большой палец и указательный. Между ними — револьвер.

Дитмар не умолкает. За его голосом Амалия слышит выстрел.

«Сову парализовало, — сказал ночной сторож. — Смерть и проливной дождь в один день — это даже для совы слишком. Если она сегодня ночью не увидит луны, летать больше не будет. Подохнет, и вода протухнет».

«Нет совам покоя, и вода беспокойна, — кивнул Виндиш. — Если эта сдохнет, в деревню другая прилетит. Молодая, глупая, без всякого понятия. Будет садиться на все крыши подряд».

Ночной сторож смотрит на луну. «Снова тогда молодые начнут умирать», — говорит сторож. Виндиш видит, что воздух у него перед лицом уже относится к сторожу. Голоса у Виндиша едва хватает на несколько усталых слов: «Снова будет как на войне».

«На мельнице лягушки расквакались», — сказал сторож.

Из-за лягушек бесятся собаки.

Жена Виндиша сидит на краю кровати. «Сегодня заходили двое, — говорит она. — Посчитали, сколько у нас кур, и записали. Восемь кур они поймали и взяли с собой. Заперли их в клетках. Тракторный прицеп доверху заполнили курами». Жена Виндиша потупилась. «Я подписалась. И еще и на четыреста килограмм кукурузы, и на сто картофеля. Это они заберут позже. Пятьдесят яиц я им сразу отдала. Потом они в резиновых сапогах полезли в огород. Увидели клевер возле сарая. Сказали, чтобы в будущем году мы посадили вместо него сахарную свеклу».

Виндиш приподнял крышку кастрюли. «А как у соседей?» — спросил он. «К соседям они не заходили, — ответила жена. Она легла в кровать и накрылась одеялом. — Сказали, что у соседей восемь маленьких детей, а у нас только одна дочь, и та зарабатывает».

В кастрюле печенка с кровью. «Пришлось белого петуха зарезать, — пояснила жена Виндиша. — Те двое бегали по всему двору. Петуха перепугали. Он рванулся к забору и ударился головой. Когда они убрались, он уже слепой был».

В кастрюле над глазками жира плавали кружки лука. «А ты толковала, что надо нам белого петуха сохранить, чтобы на будущий год завести больших белых кур». — «Ты мне на это сказал: если белый, то чувствительный. И был прав», — напомнила жена.

Скрипнул шкаф.

«По дороге на мельницу я остановился у памятника, — проговорил в темноту Виндиш. — Хотел зайти в церковь помолиться. Церковь оказалась заперта. Я подумал, что это дурной знак. Святой Антоний там сразу за дверью. Толстая книга у него — коричневая. Как паспорт».

В теплом темном воздухе комнаты Виндишу снилось, что распахнулось небо. Облака уносятся прочь из деревни. По опустевшему небу летит белый петух. Головой он ударяется о высохший тополь на лугу. Петух его не видит. Петух слепой. А Виндиш стоит на краю поля с подсолнухами и вопит: «Птица слепая». Звук его голоса возвращается обратно голосом жены. Виндиш идет вглубь поля, выкрикивая: «Не ищу тебя, знаю: тебя здесь нет».

Черный квадрат деревянного барака. Из жестяной трубы вываливается дым. Он заползает в мокрую землю. Барачная дверь распахнута. В бараке на деревянной скамейке сидит мужчина в синей спецовке. Перед ним на столе жестяная миска. Из нее поднимается пар. Мужчина смотрит Виндишу вслед.

Крышка люка откинута. В колодце стоит человек. Над землей выступает его голова в желтой каске. Виндиш проходит мимо его подбородка. Человек смотрит ему вслед.

Руки у Виндиша в карманах пальто. Во внутреннем кармане пиджака он ощущает пачку денег.

Слева во дворе теплицы. На стеклах муть. Внутри мутный чад поглотил кусты. Накаляясь в этом чаду, краснеют розы. Посреди двора красный автомобиль. Рядом с ним несколько поленьев. У стены дома сложены дрова. Топор лежит возле автомобиля.

Виндиш идет медленно. В кармане пальто он комкает трамвайный билет. Даже сквозь ботинки чувствуется мокрый асфальт.

Он обводит глазами двор. Дровосека во дворе нет. Голова в желтой каске все еще смотрит ему вслед.

Забор закончился. Виндишу слышны голоса в соседнем доме. Садовый гном тащит за собой куст гортензии. На нем красный колпак. Белоснежный пес с лаем носится по кругу. Виндиш глянул вдоль улицы. Трамвайная колея уходит в никуда. Между рельсами растет бурьян. Черные от масла листочки поникли от скрежета трамваев и визга рельсов.

Виндиш поворачивает назад. Голова в желтом шлеме ныряет в колодец. Мужчина в синей спецовке поставил метлу у стены барака. На гноме зеленый передник. Куст гортензии подрагивает. Белоснежный пес стоит у забора и молчит. Пес смотрит Виндишу вслед.

Из жестяной трубы все так же валит дым. Мужчина в синей спецовке убирает грязь возле барака. Он смотрит Виндишу вслед.

Окна в доме закрыты. Глаза слепят белые занавески. Поверх забора два ряда колючей проволоки, натянутой на ржавые крюки. У сложенных дров белые торцы — их недавно нарубили. Блестит лезвие топора. Посреди двора стоит красный автомобиль. В чаду цветут розы.

Снова Виндиш проходит мимо подбородка человека в желтой каске.

Колючая проволока закончилась. Мужчина в синей спецовке сидит в бараке. Он смотрит Виндишу вслед.

Виндиш опять поворачивает и оказывается у ворот того же дома с белыми занавесками.

Он разевает рот. Голова в желтой каске торчит над землей. Виндишу холодно. И голос у него пропал.

Продребезжал трамвай. Окна у вагона мутные. Кондуктор смотрит Виндишу вслед.

На воротном столбе звонок. Кнопка — как белый кончик пальца. Виндиш нажимает. В пальце у него звенит. Звенит во дворе. Издалека звенит в доме. За стенами звон глохнет, словно стиснутый между ними.

Виндиш пятнадцать раз жмет на белый кончик пальца. Он считает. Пронизывающие звуки в его пальце, надсадные звуки во дворе, стиснутые звуки в доме — они смешиваются друг с другом.

Садовник втиснут в стекло, втиснут в забор, втиснут в стены.

Мужчина в синей спецовке ополоснул миску. Взгляда он не отводит. Виндиш проходит мимо подбородка человека в желтой каске. С пачкой денег в кармане он идет вдоль колеи.

Ступни у него болят от асфальта.

Виндиш едет с мельницы домой. Полдень больше деревни. И солнце выжгло свою орбиту. А земля в углублении иссохла и потрескалась.

Жена Виндиша подметает двор. Песок у нее возле пальцев ног, словно вода. И вокруг метлы неподвижные волны песка. «Еще лето, а акации желтеют», — заметила жена Виндиша. Виндиш расстегнул рубашку. «Если деревья летом сохнут, значит, зима будет холодная», — сказал он.

Куры засунули головы под крыло. Каждая ищет клювом собственную тень, не дающую прохлады. Под изгородью, в белых цветах дикой моркови, роются пятнистые соседские свиньи. Их видно через проволочное заграждение. «Они свиней голодом морят, — бормочет Виндиш. — Эти валахи — одна шваль. Понятия не имеют, как кормить свиней».

Жена Виндиша прислонила метлу к животу. «Им бы кольца в нос, — подхватила она. — Пока зима придет, они дом подроют со всех сторон».

Метлу она заносит в сарай и оттуда извещает: «Почтальонша приходила. У нее отрыжка и шнапсом разит. Передала, что милиционер благодарит за муку. И еще, что Амалия должна в воскресенье утром к нему явиться. Пусть возьмет с собой заявление и гербовые марки на шестьдесят лей».

Виндиш кусает губы. Глотка у него вырастает на пол-лица, до самого лба. «Что мне от его благодарности».

Жена поднимает голову: «Я заранее знала, что со своей мукой ты далеко не уедешь». — «Далеко уедешь! — рявкнул на весь двор Виндиш. — Так далеко, что твоя дочь станет матрацем. — Он сплюнул в песок: — Ко всем чертям этот срам!» Капля слюны повисла на его подбородке.

«И на всех чертях ты далеко не уедешь, — отрезала жена. У нее скулы как два красных камня. — Не до сраму сейчас — паспорт нужен».

Ударом кулака Виндиш захлопывает дверь сарая. «Уж ты-то знаешь, — кричит он. — Ты по России знаешь. Там тебе тоже было не до сраму».

«Да ты просто свинья, — отозвалась жена. Дверь сарая то и дело хлопает, как от сквозняка. Кончик пальца жена подносит к губам. — Когда милиционер увидит, что наша Амалия еще девушка, у него охота пропадет».

Виндиш засмеялся: «Она такая же девушка, как ты была тогда на кладбище после войны. Люди в России с голоду умирали, а ты выживала шлюхой. Ты бы и после продолжала, если бы я на тебе не женился».

Жена приоткрыла рот. Подняла руку, направив указательный палец к небу. «У тебя все люди плохи, потому что ты сам не святой и не в своем уме». В порванных чулках она зашлепала голыми пятками по песку.

Виндиш ступает вслед за ее пятками. На веранде она останавливается. Задрав передник, вытирает им стол. «Ты что-то не так сделал у садовника, — говорит она. — Все туда заходят. И паспортами занимаются. Все, кроме тебя. А всё потому, что ты чересчур рассудительный и честный».

Он заходит в прихожую. Холодильник гудит. «Все утро света не было, — сказала жена Виндиша. — Холодильник разморозился. Мясо испортится, если так пойдет».

На холодильнике лежит конверт. «Почтальонша принесла, — сообщает жена. — От скорняка».

Виндиш читает письмо. «О Руди ни слова. Видать, он снова в санатории».

Жена выглядывает во двор. «Руди передает привет Амалии. А почему сам не напишет?»

«Тут он сам написал, — отметил Виндиш. — Внизу, после Р. S.». Он кладет письмо снова на холодильник.

«А что значит Р. S.?» — спрашивает жена.

Виндиш пожимает плечами. «Раньше было л. с. — лошадиная сила. Должно быть, потайное слово».

В дверях жена Виндиша вздыхает: «Вот что получается, когда дети поучатся в институтах».

Виндиш выходит во двор. На камнях разлеглась кошка. Спит, укрывшись солнцем. Она как мертвая. Только слабое дыхание чуть колышет живот под шерстью.

Виндишу виден дом скорняка напротив, замерший посреди полдня. Он отливает на солнце желтым глянцем.

«Поговаривают: дом скорняка отдадут валашским баптистам под молитвенный дом, — сказал ночной сторож Виндишу возле мельницы. — Баптисты — это которые в маленьких шляпах. Они подвывают, когда молятся. А их жены во время песнопения стонут, вроде как в постели. И глаза у них опухают, точно у моей собаки».

Ночной сторож шепчет, хотя только его пес и Виндиш стоят у пруда. Всматривается в ночь: не проскользнет ли вдруг чья-то слышащая и видящая тень. «Все у них братья и сестры, — продолжает он. — По праздникам они спариваются. Каждый с кем придется: кто кого в темноте ухватит».

Сторож переводит взгляд на водяную крысу. Пискнув, как ребенок, крыса бросается в камыши. Собака не прислушивается к шепоту сторожа. Она стоит у воды и лает вслед крысе. «Этим делом они занимаются на ковре в молитвенном доме, — не унимается сторож, — оттого у них столько детей».

От воды в пруду и от шепота сторожа Виндиш ощущает в носу и в лобных пазухах жгучую соленую слизь. У Виндиша в языке дыра от удивления и молчания.

«Религия та из Америки», — уточняет сторож. Сквозь соленую слизь Виндиш втягивает в себя воздух: «До Америки целый океан воды».

«Дьявол может и по воде ходить, — поясняет сторож. — В теле у них сидит дьявол. Моя собака их тоже не выносит. Лает. Дьявола собаки чуют».

Дыра у Виндиша в языке медленно заполняется. «Скорняк вечно твердил, что в Америке евреи у руля», — замечает Виндиш. «Так и есть, — соглашается сторож, — этот мир паскудят евреи. Евреи и бабы».

Виндиш кивает. Он думает про Амалию. «Каждую субботу, когда она приезжает домой, приходится глядеть, как она при ходьбе ставит ноги на землю косо».

Сторож ест третье зеленое яблоко. Карманы у него набиты зелеными яблоками. «А насчет баб в Германии — чистая правда, — говорит Виндиш. — И скорняк написал: лучшая там ничего не стоит рядом с самой негодящей здесь».

Виндиш глядит на облака. «Одеваются там бабы по последней моде, — добавляет он. — Они готовы совсем раздетыми ходить. Дети уже в школе почитывают журналы с голыми бабами — так скорняк пишет».

Сторож порылся в зеленых яблоках в кармане. Выплюнул изо рта кусок яблока. «После того ливня червяк завелся в фруктах». Выплюнутый кусок лижет собака. Съедает червяка.

«Это лето все какое-то гнилое, — поддакивает Виндиш. — Моя жена метет что ни день двор. Акации засыхают. У нас во дворе их нет. А у валахов целых три дерева. Они пока не голые. Но каждое утро полно желтых листьев в нашем дворе. На десять деревьев хватит. Жена понять не может, откуда столько листьев. Столько в нашем дворе никогда не было». — «Ветер наносит», — сказал сторож. Виндиш запер дверь мельницы.

«Ветра нет», — возражает Виндиш. Сторож поднял руку с растопыренными пальцами: «Ветер всегда есть, даже когда его не чувствуешь».

«В Германии среди года тоже высыхают леса, — говорит Виндиш. — Скорняк написал».

Он всматривается в низко распростертое небо. «Они осели в Штутгарте. А Руди — в другом городе. Скорняк не пишет где. Скорняк с женой получили социальную трехкомнатную квартиру. У них кухня с обеденным уголком и ванная с зеркальными стенами».

Сторож смеется: «В этом возрасте кому еще охота видеть себя голым в зеркале».

«Мебель им богатые соседи подарили, — сообщает Виндиш. — Да еще телевизор. Рядом живет одинокая женщина. Эта старуха, как пишет скорняк, дама привередливая. Мяса не ест. Говорит: если поест, умрет».

«Слишком шикарно живут, — отзывается столяр. — Пусть бы приехали в Румынию — тут бы всё ели».

«У скорняка хорошая пенсия. Жена — уборщица в доме для престарелых. Там хорошо кормят. Когда у кого-нибудь из стариков день рождения, устраивают танцы».

Сторож смеется: «Это как раз для меня. Хорошая кормежка и пара молодых баб».

Сторож куснул сердцевину яблока. Белые семечки упали ему на пиджак. «Почему, и сам не знаю, — бормочет сторож, — не могу никак решиться подать».

На лице у сторожа Виндиш видит стоячее время. На щеках видит — всему тут конец, и сторож останется даже после конца.

Виндиш глядит на траву. Ботинки у него белые от муки. «Когда уже начал, — говорит он, — дальше все идет само собой».

Сторож вздыхает: «Если ты один — трудно это. Ждать приходится долго, а моложе мы не становимся, только старше».

Виндиш тронул рукой штанину. Рука у него холодная, а бедро теплое. «Здесь становится только хуже, — втолковывает он сторожу. — Они заберут у нас яйца и кур. Заберут даже кукурузу, которая еще только вырастет. Они и дом у тебя заберут, и двор».

Полнолуние. Виндишу слышно, как заходит в воду крыса. «Я чувствую ветер, — говорит он. — У меня шишки на ногах болят. Скоро дождь пойдет».

У стога соломы собака. «Ветер из долины дождя не принесет, — замечает сторож. — Разве что облака и пыль». — «Должно быть, гроза будет, — сказал Виндиш. — Снова посбивает плоды с деревьев».

Луна стала красной.

«А что Руди?» — спрашивает сторож.

«Он на отдыхе, — отвечает Виндиш. Он чувствует, как ложь горит у него на щеках. — Со стеклом в Германии иначе, чем здесь у нас. Скорняк пишет, чтобы мы привезли с собой наш хрусталь. И еще фарфор, и перья для подушек. Зато скатерти и постельное белье не нужны. Там этого добра полным-полно. А вот меха очень дорогие. Меха и очки».

Виндиш пожевал стебелек. «Начать нелегко».

Сторож поковырялся пальцем в коренном зубе. «Работать повсюду нужно».

Стебелек Виндиш обмотал вокруг указательного пальца. «Одно тяжело, — так скорняк пишет, — есть болезнь, которую все мы помним еще с войны: тоска по дому».

Сторож сжимает в руке яблоко. «У меня бы не было никакой такой тоски. Ведь там одни немцы».

Виндиш завязывает на стебельке узелок. «Скорняк пишет, что у них побольше иных национальностей, чем здесь. Турки есть, негры. И они быстро размножаются».

Он протаскивает стебелек между зубами. Стебелек холодный. И десны у него холодные. Во рту у Виндиша небо. Ночное небо и ветер. Между зубами стебелек рвется.

Амалия стоит перед зеркалом. Белье у нее розовое. Под пупком разрослись белые кружева. Сквозь просветы в кружеве Виндиш видит кожу на коленях у Амалии. На коже тоненькие волоски. Колени белые и круглые. В зеркале Виндиш видит колени Амалии еще раз. Он видит, как кружевные просветы наплывают друг на друга.

В зеркале застыли глаза жены Виндиша. А кружево мигающий глаз самого Виндиша мигом натянул. Налился кровью и разорвал. После связал в зрачке снова.

Окно открыто. В стекле — яблоневая листва.

У Виндиша горят губы. Они бормочут. В комнате их бормотанье становится разговором с самим собой. Себе под нос.

«Он с собой разговаривает», — говорит в зеркало жена Виндиша.

В комнату через окно залетает бабочка-капустница. Виндиш глядит ей вслед. Ее мучнистые крылья поднимают ветер.

Жена Виндиша в зеркале поднимает руку. Морщинистыми пальцами поправляет бретельки на плечах Амалии.

Капустница вьется над гребнем Амалии. У Амалии удлиняется рука, когда она проводит гребнем по волосам. Капустницу она сдувает, как муку. И бабочка, сев на зеркало, покачивается в нем на животе Амалии.

Жена Виндиша, прижав палец к зеркалу, раздавила бабочку.

Амалия распылила под мышками два больших облака. Они из-под рук заплывают в белье. Баллончик у Амалии черный. Яркими зелеными буквами на нем написано «Ирландская весна».

На спинку стула жена Виндиша вешает красное платье. Под сиденье ставит белые босоножки на высоких каблуках и с узкими ремешками. Амалия открывает сумочку. Накладывает кончиком пальца тени на веки. «Не слишком ярко, — предупреждает жена Виндиша, — а то люди станут болтать». Ее ухо осталось в зеркале. Оно большое и серое. Веки у Амалии светло-голубые. «Достаточно», — говорит жена Виндиша. Тушь для ресниц из сажи. Амалия приблизила лицо к зеркалу почти вплотную. Взгляд у нее стеклянный.

Из сумочки на ковер выпала серебристая пластинка. На ней много белых круглых пупырышков. «Что это у тебя?» — спрашивает жена Виндиша. Амалия, наклонившись, заталкивает пластинку в сумочку. «Пилюли», — говорит она, выкручивая из черного футляра помаду. Жена Виндиша воткнула в зеркало свои скулы. «Для чего тебе пилюли? Ты же не больна».

Амалия через голову надевает красное платье. Ее макушка выглядывает из белого воротничка. Спрятав под платьем глаза, Амалия сказала: «Я их принимаю на всякий случай».

Виндиш сдавил руками виски и вышел из комнаты. На веранде он сел за пустой стол. Комната темная. Она лишь затененный проем в стене. Солнце потрескивает в кронах деревьев. Сверкает только зеркало. В зеркале — красный рот Амалии.

Маленькие старухи в черных платках проходят мимо дома скорняка. Старух опережают тени от платков. Тени раньше их окажутся в церкви.

Амалия в белых туфлях на каблуках ступает по булыжнику. Сложенное вчетверо прошение она держит в руке, как бумажник. Вокруг икр колышется красное платье. По двору растекается запах «Ирландской весны». Под яблоней платье Амалии темнее, чем на солнце.

Виндишу видно, как Амалия при ходьбе ставит ноги на землю косо.

Над калиткой взлетает прядь ее волос. Калитка захлопывается.

Жена Виндиша стоит во дворе за черным виноградом. Спрашивает: «Ты не идешь к мессе?» В глазах у нее наливаются виноградины. Зеленые листья растут из подбородка.

«Я из дому не выйду, — говорит Виндиш, — не хочу слышать от людей: теперь, мол, очередь твоей дочки».

Виндиш поставил локти на стол. У него тяжелеют руки. На свои тяжелые руки он кладет лицо. Веранда не вырастает. Ведь день на улице. Внезапно она падает на новое место, где прежде никогда не была. Виндиш ощущает толчок. К ребрам у него подвешен камень.

Он закрывает глаза. Чувствует глазные яблоки на ладонях. Глаза чувствует, но не лицо.

У него безоружные глаза и камень под ребрами. Виндиш кричит: «Человек в этом мире — большой фазан». Голос, который он слышит — не его. У Виндиша безоружный рот. А сказали это стены.

Пятнистые свиньи соседа спят в дикой моркови. Черные старухи выходят из церкви. Солнце сверкает. Оно поднимает над тротуаром старух вместе с их маленькими черными башмаками. Руки у них дряблые от четок. А взгляд еще просветленный молитвами.

Церковный колокол за домом скорняка бьет точно в полдень. Солнце — огромный циферблат над полуденным звоном. Месса закончилась. Небо раскалено.

Тротуар позади старух пустынен. Глаза Виндиша скользят вдоль домов. Ему виден конец улицы. «Амалия уже должна была вернуться», — думает Виндиш. В траве стоят гуси. Они белые, как босоножки Амалии.

Слезка лежит в шкафу. «Амалия ее не наполнила, — размышляет Виндиш. — Всегда, когда дождь, Амалии нет дома. Всегда она в городе».

На свету движется тротуар. Гуси будто плывут. В крыльях у них — белые платки. Но белоснежные босоножки Амалии все не идут.

Скрипнула дверца буфета. В бутылке булькает. На языке у Виндиша влажный пылающий шар. Шар перекатывается у него в горле. В висках дрожит огонь. Шар распадается, лоб Виндиша пронизывают горячие нити. А через волосы пробором тянется зазубренная борозда.

В зеркале, у края, кружит милицейская фуражка. Поблескивают погоны. Пуговицы синего мундира оказываются посредине зеркала. Над милицейским мундиром лицо Виндиша.

Оно то большое и уверенное в себе, вздымается над мундиром, то — робкое и маленькое, клонится к погонам. Милиционер хохочет между щек Виндиша, на его огромном, уверенном лице. Милиционеровы мокрые губы приговаривают: «Со своей муко́й ты далеко не уедешь».

Виндиш сжимает кулаки. Милицейский мундир раскалывается. На огромном лице Виндиша кровавое пятно. Смертельный удар он наносит робкому маленькому лицу над погонами.

Жена Виндиша молча сметает осколки зеркала.

Амалия стоит в дверях комнаты. На осколках красные пятна. Кровь у Виндиша краснее, чем платье Амалии. Последнее дуновение «Ирландской весны» коснулось ее икр. И красней, чем платье, след от поцелуя на шее. Белые босоножки Амалия сняла. «Идемте обедать», — говорит жена Виндиша.

Над супом поднимается пар. Амалия сидит как в тумане. Ложка у нее зажата в красных кончиках пальцев. Она глядит в суп. Пар движет ее губами, она дует. Жена Виндиша, вздыхая, усаживается в белесом облаке перед тарелкой.

За окном шуршат листья. «Они летят во двор, — отмечает мысленно Виндиш. — Листья с десяти деревьев слетают в наш двор».

Он смотрит мимо уха Амалии. Ухо лишь отчасти входит в поле его зрения. Оно складчатое и красноватое, как веко.

Виндиш заглотнул мягкую белую вермишелину. Она растянулась у него в горле. Отложив ложку, Виндиш закашлялся. Глаза налились влагой.

Он выблевывает суп в суп. Во рту у него перекатывается кислота. Глотка вздымается ко лбу. Суп в тарелке помутнел из-за выблеванного супа.

В супе Виндиш видит иной отдаленный двор. И на дворе летний вечер.

В тот субботний вечер Виндиш с Барбарой танцевали перед глубоким раструбом граммофона, приближаясь к воскресенью. Они переступали ногами в вальсе и разговаривали о войне.

Под айвой мерцал керосиновый свет. Лампа стояла на стуле.

У Барбары была тонкая шея. Виндиш танцевал с ее тонкой шеей. У Барбары был бледный рот. Виндиш повисал на ее дыхании и раскачивался. Раскачивание становилось танцем.

Под айвой Барбаре на волосы упал паук. Паука Виндиш не заметил. Он наклонялся к уху Барбары. Слушал песню из раструба через ее толстую черную косу и ощущал жесткий гребень.

В керосиновом свете поблескивали зеленые листки клевера на ее сережках. Барбара кружилась. Кружение становилось танцем.

Возле уха Барбара почувствовала паука. Испугалась, вскрикнула: «Ой, умру».

На песке танцевал и скорняк. Он протанцевал мимо. Засмеявшись, снял паука с уха Барбары. Бросил на песок. Растоптал ботинком. Танцем стало топтание.

Барбара прислонилась к айве. Виндиш задержал руку на ее лбу.

Она тронула себя за ухо. На одной сережке не оказалось зеленого листка. Но искать не пошла. Она больше не танцевала, только плакала, всхлипывая: «Не из-за сережки плачу».

Позднее, спустя много дней, Виндиш с Барбарой сидели на лавочке. У Барбары была тонкая шея. В ухе поблескивал зеленый листок клевера. Другое ухо затемнила ночь.

Виндиш осторожно спросил про листок на второй сережке. Барбара повернулась к нему: «Где бы я стала его искать? Паук его прихватил с собой на войну. Пауки золото пожирают».

После войны Барбара пошла следом за пауком. Когда снег в России растаял во второй раз, он прихватил ее с собой.

Амалия облизнула куриную косточку. Во рту у нее похрустывает салат. Жена Виндиша, держа возле губ куриное крылышко, жует желтую кожицу. «Весь шнапс выдул, — сетует она, причмокивая. — С горя, видать».

Салатный лист Амалия наколола на вилку. Поднесла ко рту. Лист вздрагивает от ее голоса: «Далеко ты не уедешь со своей мукой». Губы гусеницей впиваются в салат.

«Мужчинам приходится пить, потому что они страдают», — усмехается Виндиш. У Амалии над ресницами сморщиваются голубые тени. «А страдают потому, что пьют», — хихикает она, глядя через салатный лист.

След от поцелуя у нее на шее растет. Пятно посинело и движется, когда она глотает.

Жена Виндиша обсасывает маленькие белые позвонки и поглощает куцые кусочки мяса с куриной шеи. «Когда выходишь замуж, смотри в оба, — наставляет она. — Пьянство — скверная хворь». Амалия, облизывая красные кончики пальцев, прибавила: «Да и вредно для здоровья».

Виндиш смотрит на того темного паука. «Шлюхой быть полезней», — говорит он.

Жена ударила рукой по столу.

Жена Виндиша пять лет пробыла в России. В бараке, где она спала, стояли железные кровати. В кроватных рамах гнездились вши. Кожа на голове покраснела от их укусов. Волосы остригли наголо. А лицо у нее было серое.

На горах громоздились горы облаков, заметенные снегом. Грузовик обжигал морозным холодом. Не все выбирались из кузова перед шахтой. Каждое утро в нем оставалось несколько человек. Они сидели, широко открыв глаза, и не реагировали, когда другие пробирались мимо них. Эти мужчины и женщины замерзли. Они сидели здесь, но были уже в ином мире.

Выработка была черной. Лопата холодной, а уголь тяжелым.

Когда снег в первый раз растаял, в каменистых впадинах выросла заостренная тонкая трава. Катарина обменяла свою теплую куртку на десять ломтей хлеба. Желудок у Катарины стал наподобие ежа. Каждый день она рвала охапку травы. Суп из травы получался хороший, теплый. На пару часов еж опускал свои иголки.

Потом пришло время второго снега. У Катарины было шерстяное одеяло. Днем одеяло становилось ее курткой. Но еж кололся снова.

Когда стемнело, Катарина отправилась вслед за снежным свечением. Она пригибалась. Прокрадывалась ползком мимо тени охранника. Катарина шла к мужчине в постель. Мужчина был поваром и называл ее Кете. Он согревал Катарину и давал ей картофелины. Они были горячие и сладкие. На пару часов еж опускал свои иголки.

Когда во второй раз снег растаял, под ботинками выросла трава для супа. Катарина обменяла шерстяное одеяло на десять ломтей хлеба. На пару часов еж опустил свои иголки.

Потом выпал третий снег. И ее курткой стала меховая безрукавка.

Когда повар умер, снежное свечение высветило путь в другой барак. Катарина ползком прокралась мимо тени другого охранника. Она шла к мужчине в постель. Мужчина был врачом и называл ее Катюша. Он согревал Катарину и давал ей белую бумажку. Бумажка означала болезнь. Три дня Катарина могла не спускаться в шахту.

Когда в третий раз снег растаял, Катарина обменяла меховую безрукавку на чашку сахару. Она ела мокрый хлеб, посыпая его сахаром. На пару дней еж опустил свои иголки.

Потом выпал четвертый снег. Ее курткой стали серые шерстяные чулки.

Когда врач умер, снежное свечение высветило двор. Катарина ползком кралась мимо спящего пса. Она шла к мужчине в постель. Мужчина был могильщиком. Он и русских из деревни хоронил. Мужчина согревал ее и называл Катей. Он давал ей мясо с поминок.

Когда в четвертый раз снег растаял, Катарина поменяла шерстяные чулки на миску кукурузной муки. Кукурузная каша была горячей и разбухшей. На пару часов еж опустил свои иголки.

А потом выпал пятый снег. Ее курткой теперь стало коричневое бумазейное платье.

Когда могильщик умер, она надела его куртку. Катарина ползком прокрадывалась по снегу вдоль забора. Она шла в деревню к русской старухе. Старуха осталась одна. Могильщик похоронил ее мужа. Куртку старуха узнала — это была куртка ее мужа. Катарина грелась у старухи в доме, доила старухину козу. Старуха называла Катарину девочкой и давала ей молоко.

Когда снег в пятый раз растаял, в траве зажелтели цветы метлицы.

В супе из травы плавала желтая пыльца. Пыльца была сладкой.

Однажды после полудня на лагерный двор въехали зеленые грузовики и примяли траву. Катарина сидела на камне возле барака. Глядела на грязные следы колес, на незнакомых охранников.

Женщины расселись по кузовам. Следы колес не повели к шахте. Зеленые грузовики затормозили на полустанке.

Катарина села в поезд. Она плакала от радости.

Руки у Катарины были липкими от супа, когда она узнала, что поезд повезет ее домой.

Жена Виндиша включила телевизор. Певица у моря, оперлась на перила балюстрады. Юбка у нее взвивается выше колен. Выглядывает кружево.

Над водой летит чайка. Пролетает по самому краю экрана. Конец крыла выпирает в комнату.

«Я еще ни разу не была у моря, — сказала жена Виндиша. — Будь море не так далеко, чайки бы прилетали в деревню». Упав на воду, чайка заглотнула рыбу.

Певица улыбается. Лицом она похожа на чайку. И глаза она открывает и закрывает так же часто, как рот. Певица поет песню о румынских девушках. У нее волнистые волосы, а на висках будто колышется мелкая зыбь.

«Девушки в Румынии, — напевает певица, — нежны, как луговой цветок в мае». Рукой она указывает на море. На берегу трепещет кустарник.

В море плывет человек. Плывет вслед за своими руками. Он заплыл далеко в открытое море. Он один, небо заканчивается. Его голову несет вода. Волны темные, а чайка белая.

У певицы гладкое лицо. Ветер показывает кружевную оторочку ее белья.

Перед экраном стоит жена Виндиша. Указывает пальцем на колени певицы. «Красивые кружева, — говорит она, — и наверняка не из Румынии».

Рядом стоит Амалия. «Платье у танцовщицы на вазе с такими же точно кружевами».

Жена Виндиша ставит на стол блюдо с рогаликами. Под столом — жестяная плошка. Из плошки кошка лакает выблеванный суп.

Певица, закрыв рот, улыбнулась. За ее песней море ударяется о берег. «Твой отец должен дать деньги на напольную вазу», — говорит жена Виндиша.

«Не нужно, — сказала Амалия, — я скопила деньги и сама могу за нее заплатить».

Уже целую неделю молодая сова обитает в долине. Люди каждый вечер ее видят, приезжая из города. На рельсы ложатся серые сумерки. Черная чужая кукуруза колышется вокруг поезда. Молодая сова сидит в отцветшем чертополохе, как в снегу.

Люди выходят из поезда. Они молчат. Уже неделю паровоз не свистит. Люди прижимают к себе свои сумки. Они расходятся по домам. Если на пути кого-то встретят, то предупреждают: «Это последняя передышка. Завтра молодая сова будет здесь, и смерть примется наверстывать упущенное».

Пастор послал министранта наверх, на колокольню. Колокол звонил. После министрант спустился вниз весь белый. «Не я раскачивал колокол, а колокол меня, — твердил он. — Не вцепись я в балку, давно бы улетел на небо».

Молодая сова спятила от колокольного звона. Она снова далеко улетела. Полетела на юг, вдоль Дуная. Полетела на шум воды, туда, где стоят солдаты.

На юге безлесая и жаркая равнина. Она пылает. Свои глаза молодая сова зажигает в красном шиповнике. Ее крылья теперь над колючей проволокой, она ищет себе смерти.

Солдаты залегли на рассвете. Их разъединяет кустарник. Это учения. Они с головой, с глазами и с руками погрузились в войну.

Офицер выкрикивает приказ.

Один из солдат замечает в кустарнике молодую сову. Он откладывает винтовку и встает. А пуля летит и попадает.

Убитый — сын портного Дитмар.

«Молодая сова, она на Дунае была и вспоминала там нашу деревню», — рассказывал пастор.

Виндиш осматривает свой велосипед. Из деревни Виндиш принес в дом известие о пуле. «Опять стало как на войне», — добавил он.

Его жена подняла брови. «Сова здесь ни при чем. Это был несчастный случай». Она сорвала пожелтевший листок с яблони. Обвела взглядом Виндиша с головы до пят. Долго смотрела туда, где под его нагрудным карманом бьется сердце.

Во рту у Виндиша вспыхивает жар. «Ум у тебя короткий, — кричит он. — Даже от мозгов до рта твой ум не достает». Жена плачет, сминая желтый листок в руке.

Виндиш чувствует, как песчинки вдавливаются ему в лоб. «Она по себе плачет, — думает он, — не по мертвому. Женщины только по себе и плачут».

Ночной сторож спит на скамейке возле мельницы. Черная шляпа делает сон сторожа бархатистым и тяжелым. Его лоб, как бледное пятно. «Снова у него в голове жаба», — подумал Виндиш. На щеках сторожа он видит стоячее время.

Во сне сторож бормочет. Ноги у него дергаются. Залаяла собака. Сторож проснулся. Испуганно срывает с головы шляпу. Лоб влажный. «Она меня доконает», — говорит он. У сторожа глухой голос, снова клонящийся в сон.

«Моя жена, голая и скрюченная, лежала на разделочной доске, — рассказывает сторож. — У нее было маленькое тело, как у ребенка. С разделочной доски капал желтый сок. Пол стал мокрым. Вокруг стола сидели старухи, одетые в черное. Косы у них растрепались, потому что их давно не расчесывали. Тощая Вильма была не больше моей жены.

Она сжимала в руке черную перчатку. А ноги у нее не доставали до пола. Тощая Вильма выглянула в окно, и перчатка упала. Она заглянула под стул. Перчатки под стулом не оказалось. Ничего на полу не лежало. От ее ног до пола было так далеко, что она даже заплакала. Скривив морщинистое лицо, тощая Вильма проворчала: „Позор, что мертвых кладут в летней кухне“. Я ответил: „Не знал, что у нас есть летняя кухня“. А жена подняла голову с разделочной доски и улыбнулась. Тощая Вильма подняла на нее глаза. „Да не обращай ты внимания, — сказала моей жене. Потом повернулась ко мне: — От нее вонь, да еще подтекает“».

Рот у сторожа разинут, по щекам текут слезы.

Виндиш хватает его за плечи: «Ты сам себя изводишь», — говорит он. В кармане у него бряцают ключи.

Носком ботинка Виндиш прижимает дверь мельницы.

Сторож смотрит в свою черную шляпу. Виндиш откатил велосипед к скамейке. «Паспорт я все равно получу», — сказал он.

Во дворе у портного милиционер. Он наливает офицерам шнапс. Налил и солдатам, занесшим гроб в дом. Виндишу видны погоны и звездочки.

Ночной сторож наклоняется к Виндишу и шепчет: «Милиционер доволен, что нашлась для него компания».

Бургомистр стоит под пожелтевшей сливой весь в поту. Он уставился в какую-то бумагу. «Бургомистр не может разобрать почерк, — поясняет сторож, — надгробную речь учительница написала. А к завтрашнему вечеру он хочет два мешка муки». От сторожа припахивает шнапсом.

Во двор зашел пастор. За ним волочится по земле черный шлейф. Офицеры мигом закрыли рты. И бутылку со шнапсом милиционер поставил под дерево.

Гроб из металла. Запаян. Он сверкает и схож с огромной табакеркой. Шагая в ногу, почетный караул выносит гроб со двора. Сапоги отбивают маршевый ритм.

Подъезжает грузовик с кумачовым полотнищем.

Черные шляпы мужчин шагают быстро. Медленней движутся следом черные платки женщин. Они колышутся на черных узелках четок. Возница катафалка идет пешком. Он громко о чем-то рассказывает.

На грузовике трясется почетный караул. Солдаты на выбоинах держатся за свои винтовки. Почетный караул слишком высоко над землей, слишком высоко над гробом.

Черная могила старой Кронер еще высокая. Тощая Вильма сказала: «Земля не осела, потому что дождей не было». Гортензии на могиле превратились в груду мусора.

Почтальонша встала возле Виндиша. «Как было бы прекрасно, — заметила она, — если бы молодежь бывала на похоронах. Уже не один год так: когда кто-то в деревне умирает, молодых рядом нет. — На руку ей упала слеза. — В воскресенье утром Амалии нужно явиться на прием», — присовокупила почтальонша.

Псаломщица выпевает молитву у пастора над самым ухом. Ладанный дым плющит ей рот. Она так рьяно и благоговейно поет, что зрачки у нее заплывают разбухшим глазным белком.

Почтальонша всхлипывает. Она хватает Виндиша за локоть. «И еще два мешка муки».

Колокол разбивает себе в кровь язык.

Над могилами гремит ружейный салют. Тяжелыми комьями земля падает на жесть гроба.

Псаломщица остановилась у памятника павшим воинам. Уголком глаза она высматривает место, куда ей лучше встать. Обвела взглядом Виндиша. Закашлялась. Виндишу слышно, как в ее опустелом без песнопений горле разливается слизь.

«Амалии нужно в субботу после обеда зайти к пастору, — сообщает псаломщица. — Пастор поищет в реестре ее свидетельство о крещении».

Жена Виндиша закончила молиться. Сделав два шага, она оказалась перед псаломщицей. «Со свидетельством, пожалуй, некуда спешить», — сказала она. «Есть куда, — отрезала псаломщица. — Милиционер сообщил пастору, что ваши паспорта готовы и лежат в паспортном отделе».

В руке жена Виндиша мнет носовой платок. «Амалия в субботу привезет напольную вазу», — растерянно говорит она. «Ваза хрупкая. Амалия не сможет прямо с вокзала пойти к пастору», — уточнил Виндиш.

Псаломщица водит носком ботинка по песку. «Пусть тогда идет домой, а к пастору придет попозже. Дни пока что длинные».

Кухонный буфет пуст. Жена Виндиша прикрыла дверцы. Маленькая цыганочка из соседнего села стоит босая посреди кухни там, где стоял стол. В свой просторный мешок она заталкивает кастрюли. Цыганочка распускает узелок на носовом платке и протягивает жене Виндиша 25 лей. «Больше у меня нет, — говорит она. Из ее косы высовывается красный язычок. — Подари мне еще платье, — просит цыганочка. — Цыгане приносят удачу».

Жена Виндиша дает ей красное платье Амалии. Прогоняет ее: «Уходи теперь». Та показывает на чайник. «Дай еще чайник. Я тебе принесу удачу».

Скотница, повязанная голубым платком, вывозит за ворота на тачке разобранную кровать. Старые подушки она привязала за спиной.

Мужчине в маленькой шляпе Виндиш демонстрирует телевизор. Он его включает, и экран жужжит. Мужчина выносит телевизор, на веранде ставит на стол. Виндиш берет у него из рук купюры.

Возле дома стоит запряженная лошадью телега. А перед белым пятном на месте кровати стоят скотник и скотница. Они осматривают шкаф и трюмо. «Зеркало разбилось», — говорит жена Виндиша. Скотница, подняв один из стульев, рассматривает снизу сиденье. Скотник пальцами постукивает по столу. «Крепкое дерево, — заверяет Виндиш. — Такую мебель теперь не купишь».

Комната пуста. По улице везут на телеге шкаф. Рядом со шкафом торчат ножки стульев. Они дребезжат, как колеса. Трюмо и стол стоят в траве перед домом. Вслед телеге глядит, сидя на траве, скотница.

Почтальонша заворачивает занавески в газету. Косится на холодильник. Жена Виндиша перехватила ее взгляд. «Холодильник продан. Сегодня вечером тракторист его заберет».

Куры лежат, уткнув головы в песок. Лапки у них связаны. Тощая Вильма сует кур в плетеную корзину. «А петух ослеп, — поясняет жена Виндиша. — Пришлось его зарезать». Тощая Вильма отсчитывает деньги. Жена Виндиша тянет к ним руку.

У портного черная ленточка на воротнике. Он сворачивает ковер. Жена Виндиша, опустив глаза, глядит ему на руки. «От судьбы не уйдешь», — она подавила вздох.

Амалия смотрит на яблоню за окном. «Не понимаю я, — сказал портной. — Никому ведь в мире он зла не причинил».

В горле у Амалии застрял плач. Она оперлась о подоконник, прислонила лицо к стеклу. Ей слышится выстрел.

Во дворе Виндиш и ночной сторож. «В деревне новый мельник, — говорит ночной сторож. — Какой-то валах в маленькой шляпе, он из тех мест, где водяные мельницы». Сторож закрепил на багажнике велосипеда рубашки, пиджаки и брюки. Лезет в карман. «Я же сказал, что это подарок», — останавливает его Виндиш. Жена Виндиша одернула передник. «Бери, бери. Он от души. Здесь еще остается куча старого тряпья для цыган. — Она потерла щеку. — Цыгане приносят удачу».

На веранде стоит новый мельник. «Меня прислал бургомистр, — объявляет он. — Буду тут жить».

Маленькая шляпа косо сидит у него на голове. Меховая безрукавка — новая. Осмотревшись на веранде, он говорит: «Стол пригодится». Затем обходит весь дом. За ним следует Виндиш, за Виндишем — босиком его жена.

Новый мельник осмотрел дверь в прихожую. Нажал на ручку. В прихожей изучил стены и потолок. Постучал по двери в комнату: «Дверь старая». Прислонившись к дверной раме, заглянул в пустую комнату. «Мне сказали, что дом полностью обставлен». — «Что значит обставлен, — удивился Виндиш. — Я свою мебель продал».

Твердо ступая пятками, жена Виндиша вышла из прихожей. У Виндиша заныло в висках.

В комнате новый мельник оглядел стены и потолок. Открыл и закрыл окно. Надавил ногой на доски пола. «Ладно, — сказал, — позвоню жене. Пусть привезет нашу мебель».

Он прошел во двор. Обозрел забор. Увидал пятнистых свиней соседа. «У меня десять свиней и двадцать шесть овец. Где здесь овчарня?»

На песке Виндиш заметил желтые листья. «Овец никогда у нас не водилось», — ответил он. Во двор вышла с метлой его жена. Прибавила: «Не бывает овец у немцев». Под метлой зашуршал песок.

«Сарай подойдет для гаража, — решает новый мельник. — А раздобуду доски, построю овчарню».

Он пожимает Виндишу руку: «Мельница отличная».

Жена Виндиша намела высокие волны песка.

Амалия сидит на полу. Бокалы для вина выстроились по размеру в ряд. Поблескивают стаканчики для шнапса. На фруктовых вазах застыли молочные цветы. Цветочные вазы стоят у стены. Напольная — в углу.

В руках Амалия держит коробочку со слезкой.

В висках Амалии отдается голос портного: «Никому ведь в мире он зла не причинил».

В голове за лбом пышет жар.

На шее она ощущает губы милиционера. От его дыхания разит шнапсом. Руки жмут ее колени. Он задирает ей платье. Шепчет: «Ce dulce eşti»[3]. Милицейская фуражка лежит около его ботинок. На мундире блестят пуговицы.

Милиционер расстегивает мундир. Говорит: «Раздевайся». Под синим кителем висит серебряный крест. Пастор снял черную сутану. Он отвел прядку со щеки Амалии. Сказал: «Сотри с губ помаду». Милиционер целует ей плечи. Перед его ртом висит серебряный крест. Пастор погладил у Амалии ляжки. Прошептал: «Сними штанишки».

Через открытую дверь Амалия видит алтарь. Среди роз — черный телефон. Серебряный крест болтается у Амалии между грудей. Руки милиционера мнут груди. «У тебя красивенькие яблоки», — пролепетал пастор. Рот у него мокрый. Волосы Амалии свисают с края кровати. Белые босоножки стоят под стулом. Милиционер бормочет: «Ты хорошо пахнешь». У пастора белые руки. В ногах кровати светится красное платье. Звонит черный телефон среди роз. «Не могу сейчас», — стонет милиционер. Тяжелый зад у пастора. «Обхвати ногами мне спину», — шепнул он. Серебряный крест вдавливается Амалии в плечо. Лоб милиционера в испарине. «Повернись», — говорит милиционер. За дверью на длинном гвозде повисла сутана. У пастора холодный нос. «Мой ангелок», — пыхтит пастор.

Каблуки белых босоножек Амалия ощущает у себя в животе. Жар за лбом пышет теперь под веками. Языку тесно во рту. Серебряный крест блестит на оконном стекле. Под яблоней тень. Черная и словно взрыхленная. Она, как свежая могила.

В дверях комнаты Виндиш. Громко спрашивает: «Ты что, глухая?» Он протягивает Амалии огромный чемодан. Амалия повернула голову к дверям. Щеки у нее влажные. «Понимаю, — сказал Виндиш, — прощаться нелегко». В пустой комнате Виндиш кажется громадным. «Опять стало, как на войне, — продолжает он. — Уезжаешь и не знаешь, как и когда ты вернешься, и вернешься ли вообще».

Амалия еще раз наполняет слезку. «От колодезной воды слезка не такая мокрая», — говорит она. Жена Виндиша укладывает в чемодан тарелки. Она берет в руки слезку. Скулы у нее обмякшие, а губы влажные. Говорит: «Что ты выдумаешь. Быть такого не может».

Голос жены буравит Виндишу мозги. Он швыряет в чемодан пальто. «Я сыт по горло, — кричит он, — больше слышать про нее не хочу». Потом, совсем тихо: «От нее, правда, в отличие от людей, горестей не бывает».

Между тарелками жена Виндиша втискивает столовые приборы. «Бывают и от нее», — бормочет она. Виндиш видит палец, который жена вытаскивала из волос покрытым слизью. Он смотрит на свою фотографию в паспорте и качает головой. «Трудный это шаг».

Стекло Амалии светится в чемодане. Разрастаются на стене белые пятна. Пол холодный. От лампы под потолком к чемодану тянутся длинные лучи.

Виндиш сунул паспорт обратно в карман пиджака. «Бог один знает, что с нами будет», — вздыхает жена. В глаза Виндишу воткнулись колючие лучи лампы. Амалия и его жена закрывают чемоданы.

У забора пронзительно скрипит деревянный велосипед. Высоко в небе тихо скользит велосипед из белых туч. Вокруг белых туч — облака воды. Серые и пустынные, словно пруд. Этот пруд окружают лишь молчаливые горы. Серые горы, полные тоски по дому.

Два огромных чемодана несет Виндиш, еще два — жена Виндиша. Голова ее слишком спешит. Голова маленькая. Камни скул тонут во мгле. Коса обрезана, волос короткий. Она сделала долговременную завивку. Рот у нее твердый и узкий из-за новых челюстей. И говорит она громко.

У церковного сада взвилась прядь волос Амалии и, коснувшись бука, возвратилась к ее уху.

В углублении земля растрескалась и посерела. Тополь уткнулся метлой в небо.

Рядом с дверью церкви спит на кресте Иисус. Он будет уже старым, когда проснется. Воздух в деревне окажется светлей Иисусовой обнаженной кожи.

На дверях почты висит цепь с замком. У почтальонши дома ключ. Он отопрет двери, и начнется прием на матраце.

Амалия несет черный чемодан со стеклом. На плече сумочка. В сумочке коробочка со слезкой. Другой рукой Амалия придерживает напольную вазу с танцовщицей.

Деревня невелика. По соседним улицам идут люди. Они поодаль и еще отдаляются. Где кончаются улицы, черной стеной высится кукуруза.

Цоколь вокзала в серых дымных клубах стоячего времени. Над рельсами — молочная пелена. Она доходит до самых щиколоток. На ней застывшая пленка. Стоячее время обволакивает чемоданы, подбирается к рукам. Виндиш шаркает ногами по щебню. И проваливается.

Ступенька вагона высоко. Виндиш вытаскивает ботинки из молока.

Его жена носовым платком вытирает с сидений пыль. У Амалии на коленях напольная ваза. Виндиш прижался лицом к вагонному окну. Над сиденьями, на стенке купе, фотография, на ней Черное море. На море штиль. Фотография покачивается. Она тоже едет.

«В самолете мне бы стало дурно, — сказал Виндиш. — Знаю с войны». Жена Виндиша смеется. Ее новые челюсти щелкают.

Пиджак Виндишу тесен. Тянут рукава. «Портной его заузил, — заметила жена. — Дорогой материал пошел насмарку».

Поезд едет, и Виндиш ощущает, как его лоб медленно заполняет песок. Голова тяжелая. Глаза погружаются в сон. А руки дрожат. Ноги дергаются, они не спят. Вдалеке за окном Виндиш видит ржавый кустарник. «После того как сова забрала у портного сына, он совсем перестал соображать», — говорит Виндиш. Жена Виндиша прижимает рукой подбородок.

Голова у Амалии свесилась вниз. Волосы накрыли щеки. Она спит. «Ей удается спать», — кивнула на нее жена Виндиша.

«А я без косы вообще теперь не знаю, как мне держать голову». Ее новое платье с вышитым белым воротником отливает зеленью, словно вода.

Поезд громыхает по стальному мосту. Море колышется над сиденьями в купе, колышется над рекой. В этой реке мало воды и много песка.

Виндиш следит за взмахами крыльев маленьких птиц. Они летят разомкнутыми стаями. Ищут лес там, где только кустарник, песок и вода.

Поезд едет медленно, потому что рельсы между собой перепутались, начинается город. На подъезде к нему лежат груды железного лома. В заросших садах стоят небольшие домики. Виндишу видно, как рельсы, их много, сливаются друг с другом. На перепутавшихся рельсах он видит чужие поезда.

Поверх зеленого платья на цепочке золотой крест. Вокруг креста — сплошь прозелень.

Стоит жене Виндиша двинуть рукой, крест на цепочке раскачивается. Поезд едет быстро. Среди чужих поездов он отыскал свободный путь.

Жена Виндиша встает. Взгляд у нее непреклонный и уверенный. Она видит вокзал. Внутри черепной коробки под долговременной завивкой жена Виндиша уже обустроила свой новый мир, в который она втащит свои огромные чемоданы. Губы ее, как холодный пепел. «Если Господь Бог даст, мы в будущем году приедем в гости», — провозглашает она.