«Жизнь способ употребления» Жоржа Перека (1936–1982) — уникальное и значительное явление не только для французской, но и для мировой литературы. По необычности и формальной сложности построения, по оригинальности и изобретательности приемов это произведение — и как удивительный проект, и как поразительный результат — ведет к переосмыслению вековой традиции романа и вместе с тем подводит своеобразный итог литературным экспериментам XX столетия.
Роман — полное и методичное описание парижского дома с населяющими его предметами и людьми — состоит из искусно выстроенной последовательности локальных «романов», целой череды смешных и грустных, заурядных и экстравагантных историй, в которых причудливо переплетаются судьбы и переживаются экзотические приключения, мелкие происшествия, чудовищные преступления, курьезные случаи, детективные расследования, любовные драмы, комические совпадения, загадочные перевоплощения, роковые заблуждения, а еще маниакальные идеи и утопические прожекты.
Книга-игра, книга-головоломка, книга-лабиринт, книга-прогулка, которая может оказаться незабываемым путешествием вокруг света и глубоким погружением в себя.
Жизнь способ употребления — последнее большое событие в истории романа.
Жесткие формальные правила построения порождают произведение, отличающееся необычайной свободой воображения, гигантский роман-квинтэссенцию самых увлекательных романов, лукавое и чарующее творение, играющее в хаос и порядок и переворачивающее все наши представления о литературе.
Эти семьсот страниц историй, перечней, грез, страстей, ненавистей, ковров, гравюр, часов, тазиков и прочих крохотных деталей перекладывают на музыку полифоническое торжество желания, стремления, капризов, навязчивых идей, иронии, экзальтации и преданности.
…Роман является не просто частью огромного пазла всемирной библиотеки, а одной из ее главных деталей.
в память о Рэймоне Кено
Дружба, история и литература подарили мне некоторых персонажей этой книги. Любое другое сходство с ныне живущими, а также действительно или фиктивно существовавшими лицами может быть лишь случайным.
Смотри во все глаза, смотри.
Глаз следует путями, которые ему были уготованы в картине.
Лишь на первый взгляд искусство пазла кажется искусством недалеким, искусством неглубоким, целиком умещающимся в узких рамках преподавания гештальт-теории: рассматриваемый предмет — идет ли речь о восприятии, обучении, физиологической системе или, как в занимающем нас случае, о деревянном пазле — есть не сумма отдельных элементов, которые приходится предварительно вычленять и затем анализировать, а настоящая система, то есть некая форма, некая структура: элемент не предшествует системе, не опережает ее ни по своей очевидности, ни по своему старшинству; не элементы определяют систему, а система определяет элементы: познание законов целого не может исходить из познания составляющих его частей; это означает, что можно три дня подряд разглядывать отдельную деталь пазла и полагать, что знаешь все о ее конфигурации и цветовой гамме, но при этом не продвинуться ни на йоту: по-настоящему важной оказывается лишь возможность связывать эту деталь с другими деталями, и в этом смысле есть что-то общее между искусством пазла и искусством го; лишь собранные вместе детали могут явить отчетливое соединение линий, обрести какой-то смысл: отдельно рассматриваемая деталь пазла не значит ничего; она всего лишь невозможный вопрос, непроницаемый вызов; но как только — по прошествии долгих минут, потраченных на пробы и ошибки, или за долю секунды чудесного озарения — деталь удается приставить к одной из ее ближайших соседок, она тут же исчезает, перестает существовать как деталь: изрядная сложность, которая предшествовала этому сближению и которую так удачно передает английское слово puzzle — загадка, теперь уже представляется несущественной и даже кажется совершенно безосновательной, столь быстро она уступила место очевидной простоте: две чудесным образом соединенные детали превратились в единую деталь, которая в свою очередь становится источником предстоящих заблуждений, сомнений, растерянности и ожидания.
Определить роль изготовителя пазла весьма непросто. В большинстве случаев — в первую очередь это относится к головоломкам из картона — пазлы изготавливаются на станке, и их рисунок ничем не обусловлен: режущий пресс, отрегулированный по неизменному шаблону, рассекает картонные листы одинаковым образом; такие пазлы истинный любитель отвергает не просто потому, что они картонные, а не деревянные, и не потому, что на упаковке воспроизведена собираемая картинка, но потому, что такой способ дробления уничтожает специфичность пазла: вопреки глубоко укоренившемуся представлению публики, не так уж и важно, считается ли изначальное изображение простым (жанровая сцена в духе Вермеера, например, или цветная фотография замка в Австрии) или же сложным (композиция Джексона Поллока, пейзаж Писсарро или — наивная попытка поразить воображение — совершенно белый пазл): сложность пазла зависит не от сюжета картины и не от техники художника, а от ухищренности разрезания; непредсказуемая разбивка изображения обязательно вызовет непредсказуемые трудности, которые будут варьироваться от предельной простоты элементов, представляющих края пазла, детали, пятна света, четко очерченные предметы, линии, переходы, до сложности всего остального: безоблачного неба, песка, прерии, пашни, затененных мест и т. д.
В таких пазлах все детали распределяются по большим группам, из которых наиболее известны
человечки
лотарингские кресты
кресты
и после того, как собрана рамка, локализованы некоторые детали — стол и красная ковровая скатерть со светло-желтой, почти белой бахромой, пюпитр с открытой книгой, богатый резной багет зеркала, лютня, красное женское платье, — а большие пространства дальнего плана разделены на участки в зависимости от оттенков серого, коричневого, белого и небесно-голубого, — разгадывание пазла сводится лишь к поочередному перебиранию всех возможных комбинаций.
Истинное искусство пазла начинается с деревянных головоломок, изготовляемых вручную; и тот, кто их вырезает, придумывает задачи, разрешить которые предстоит тому, кто будет эти головоломки собирать; когда, запутывая следы, мастер уже не полагается на случай, но сознательно идет на хитрость, уловку, обман; так, каждый представленный на собираемой картинке элемент — кресло с золотой парчовой обивкой, черная треуголка, украшенная слегка потрепанным черным пером, светло-желтая ливрея, расшитая серебряными галунами, — изначально задуман так, чтобы произвести ложное впечатление: организованное, связное, структурированное, осмысленное пространство картины разбивается на элементы не просто слабые, аморфные, информационно и содержательно скудные, но еще и заведомо неверные, дезинформирующие: два фрагмента карниза, прекрасно подходящие друг к другу, а на самом деле относящиеся к двум весьма отдаленным участкам потолка, пряжка на ремне поверх униформы, отгаданная in extremis как металлическая шайба, поддерживающая торшер, почти идентичные детали, врастающие — одни — в карликовое апельсиновое деревце, установленное на камине, другие — в его тусклое отражение в каминном зеркале, — оказываются классическими уловками, уготованными для любителей пазлов.
Из всего этого можно вывести то, что, вне всякого сомнения, является высшим, истинным смыслом пазла: вопреки кажущейся очевидности в эту игру не играют в одиночку: каждое движение, которое делает собиратель, ранее уже было сделано изготовителем; все детали, которые он прикладывает и откладывает, рассматривает и ощупывает, все комбинации, которые он пробует составить, все его попытки, предположения, чаяния и отчаяния уже были изучены, просчитаны и предрешены другим.
Да, все могло бы начаться именно таким образом, здесь, вот так, несколько тяжеловесно и медлительно, в этом нейтральном месте, которое принадлежит всем и никому, где люди встречаются, но почти не видят друг друга, куда доносится отдаленный непрекращающийся шум жилого дома. Происходящее за массивными квартирными дверями чаще всего доходит расколотым эхом: отголоски, обрывки, оговорки, отклики, окрики, происшествия и несчастные случаи доносятся до мест, называемых «местами общего пользования», мелкие ватные звуки, приглушаемые некогда красным шерстяным ковром, зачатки совместной жизни, всегда обрывающиеся на лестничной площадке. Обитатели дома живут в нескольких сантиметрах друг от друга, их разделяет простая перегородка, они делят одинаковые пространства, повторяющиеся на каждом этаже, они делают в одно и то же время одни и те же движения, — открыть кран, спустить воду, зажечь свет, накрыть на стол, — несколько десятков одновременных существований, которые повторяются от этажа к этажу, от дома к дому, от улицы к улице. Они баррикадируются в своих частных владениях, — поскольку именно так это и называется, — и им бы хотелось, чтобы ничто не выходило наружу, но то немногое, что они согласны выпустить, — собаку на поводке, ребенка за хлебом, провожаемого посетителя или выставляемого просителя, — они выпускают по лестнице. Ибо все, что происходит, происходит на лестнице; все, что приходит, приходит по лестнице, — письма, уведомления, мебель, которую грузчики вносят или выносят, врач, вызванный для оказания скорой помощи, путешественник, возвращающийся из длительного путешествия. Именно поэтому лестница остается местом анонимным, холодным, почти враждебным. В старых домах еще были каменные лестницы, кованые железные перила, статуи, лампы, иногда даже банкетки, на которых пожилые люди могли сделать передышку между этажами. В современных зданиях есть лифты, чьи стены покрыты граффити, претендующими на звание непристойных, так называемые «пожарные» лестницы: бетонные, грубые, грязные и гулкие. В этом же доме, где старый лифт почти никогда не работает, лестница — истертое пространство сомнительной чистоты, которое от этажа к этажу деградирует согласно условностям буржуазной респектабельности: с первого до четвертого — ковер в два слоя, затем — в один слой и два последних этажах — без ковра.
Да, все начнется здесь: между четвертым и пятым этажом в доме № 11 по улице Симон-Крюбелье. Женщина лет сорока поднимается по лестнице; на ней длинный плащ из кожзаменителя и фетровая шапочка в форме сахарной головы (примерно так мы представляем себе колпачки гномов), разделенная на красные и серые квадраты. На ее правом плече висит большая холщовая сумка, которая в просторечии именуется «рандевушкой». К одному из хромированных колец, соединяющих сумку с ремешком, привязан маленький батистовый платочек. По всей поверхности сумки регулярно повторяются три орнамента, отпечатанные как будто по трафарету: большие часы с маятником, разрезанная пополам буханка деревенского хлеба и какой-то медный сосуд без ручек.
Женщина смотрит на план, держа его в левой руке. Это простой лист бумаги, на котором еще видны следы сгибов, свидетельствующих о том, что он был сложен вчетверо, и который прикреплен скрепкой к толстой пачке копий: пакет документов о праве совместной собственности на квартиру, которую женщина собирается осмотреть. На самом деле на листе воспроизведен не один, а целых три плана: первый, вверху справа, позволяет определить местонахождение дома, приблизительно на середине улицы Симон-Крюбелье, наискосок пересекающей четырехугольник в квартале Плен Монсо XVII округа, образованный улицами Медерик, Жаден, де Шазель и Леон Жост; второй план, вверху слева, показывает дом в разрезе и схематическое расположение всех квартир с указанием фамилий некоторых жильцов: мадам Ношер, консьержка; мадам де Бомон, третий этаж справа; Бартлбут, четвертый этаж слева; Реми Роршаш, телевизионный продюсер, пятый этаж слева; доктор Дентевиль, седьмой слева, а также пустую квартиру на седьмом этаже справа, которую, пока не умер, занимал Гаспар Винклер, ремесленник; третий план, в нижней части листа, дает планировку квартиры Винклера: три комнаты с окнами на улицу, кухня и туалетная комната с окнами во двор, глухой чулан.
В правой руке женщина держит большую связку ключей, вне всякого сомнения, от всех квартир, осмотренных за день; к некоторым из них прикреплены брелоки: миниатюрная бутылочка «Marie-Brizard», метка для игры в гольф и оса, костяшка домино «шесть-шесть» и восьмиугольный пластмассовый жетон с изображением цветка туберозы.
Гаспар Винклер умер почти два года назад. Детей у него не было. Ничего не было известно и о его семье. Бартлбут поручил нотариусу отыскать возможных наследников. Его единственная сестра, мадам Анна Вольтиман, умерла еще в 1942 году. Его племянник Грегуар Вольтиман погиб на реке Гарильяно в мае 1944-го, во время прорыва линии Густава. Нотариусу потребовалось несколько месяцев, чтобы обнаружить правнучатого племянника Винклера; его звали Антуан Рамо, он работал на мебельной фабрике по изготовлению раскладных диванов. Налог на право наследования вкупе с расходами по выискиванию наследника оказались столь высоки, что Антуану Рамо пришлось все продать с молотка. Вот уже несколько месяцев, как мебель вывезли и распродали на аукционе, и несколько недель, как квартиру приобрело агентство недвижимости.
Женщина, поднимающаяся по лестнице, — не директор агентства, а ее заместительница; она не занимается ни коммерческими вопросами, ни работой с клиентами; в ее ведении лишь техническая сторона дела. Как объект недвижимости эта квартира не должна создавать никаких проблем: квартал — достойный, фасад здания выложен камнем, лестница — приличная, несмотря на ветхость лифта; женщина собирается более тщательно все осмотреть и уточнить план помещения, в частности, выделить более жирной чертой капитальные стены, чтобы они отличались от перегородок, и указать полукруглыми стрелками, в какую сторону открываются двери, а также предусмотреть все необходимые работы, подготовить первую смету ремонта: перегородка, отделяющая туалетную комнату от чулана, будет снесена, что позволит обустроить душевую с сидячей ванной и унитазом; плитку на кухне заменят; вместо старой угольной печки будет установлен настенный газовый нагреватель, работающий сразу в двух режимах (центральное отопление, горячая вода); в трех комнатах паркет елочкой снимут, сделают цементную стяжку, которую застелют войлочной подложкой, а затем ковролином.
От убранства трех маленьких комнат, в которых почти сорок лет жил и работал Гаспар Винклер, мало что осталось. Его мебель, маленький верстак, ножовку, крохотные напильники уже увезли. На стене напротив кровати, у окна, уже нет квадратной картины, которую он так любил: на ней была изображена прихожая, в которой находились трое мужчин. Два господина, бледные, одутловатые, стояли в сюртуках и цилиндрах, словно приросших к голове. Третий сидел около двери с таким видом, с каким обычно ждут гостей, весь в черном, и медленно натягивал новые перчатки, тесно облегавшие пальцы.
Женщина поднимается по лестнице. Вскоре старая квартира станет уютной «трешкой», дв. гост. + сп., все уд., вид, спок. Гаспар Винклер уже давно умер, но давняя жажда мести — той, которую он так терпеливо, так кропотливо сплетал, — остается по-прежнему неутоленной.
Гостиная мадам Бомон почти целиком занята огромным концертным роялем, на пюпитре которого стоит закрытый клавир знаменитой американской песенки «Gertrude of Wyoming» Артура Стенли Джефферсона. Пожилой мужчина с завязанным на голове оранжевым нейлоновым платком сидит за роялем и собирается его настраивать.
В левом углу комнаты стоит большое современное кресло с сидением из гигантской полусферы плексигласа, окантованной сталью, и основанием из хромированного металла. Расположенный рядом восьмиугольный мраморный блок служит журнальным столом; на нем — стальная зажигалка и цилиндрическое кашпо с карликовым дубом, одним из тех японских деревьев
Прямо на паркете светлого дерева, перед креслом, почти выложена «рамка» деревянного пазла. В его правой нижней части составлено еще несколько деталей: они изображают овальное лицо спящей девушки; ее скрученные и приподнятые надо лбом светлые волосы схвачены двойной плетеной лентой; ее щека лежит на правой ладони, сложенной пригоршней, как будто она во сне к чему-то прислушивается.
Слева от пазла, на расписном подносе стоят чайник, чашка на блюдце и сахарница из сплава, который называется «британским металлом». Три этих предмета частично закрывают сцену, изображенную на подносе, позволяя рассмотреть лишь два цельных фрагмента: справа, на берегу, склонившись над водой, стоит маленький мальчик в узорчатых штанах; в центре на крючке бьется выуженный из воды карп; рыбак и прочие персонажи совершенно не видны.
Перед пазлом и подносом, на паркете разбросаны книги, тетради и скоросшиватели. Название одной из книг можно прочесть: «Правила безопасности работы на шахтах и карьерах». Один из скоросшивателей открыт на странице, которая частично заполнена уравнениями, написанными изящным убористым почерком:
Если f ϵ Hom (v, μ) (соотв. g ϵ Hom (ξ, v)) есть однородный морфизм и его степень — это матрица α (соотв. β), то f о g — однородный морфизм, степень которого равна произведению матриц α и β.
Пусть α = (αij), 1 ≤ i ≤ m, 1 ≤ j ≤ n; β = (βkl), 1 ≤ k ≤ n, 1 ≤ l ≤ ρ(|ξ| = ρ) — рассматриваемые матрицы. Предположим, что f = (f1…, fm) и g = (g1…., gn) и пусть h Π —> ξ — морфизм (h = h1…., hp).
Пусть, наконец, (α) = (α1…, αр) — элемент Аρ. Выпишем для каждого индекса i от 1 до m (|μ| = m) морфизм
xi =fi o g o (a1h1…, aphp). Во-первых,
xi=fi о (aβ111 … aβp1p g1…, aβ1i1… aβpi1 gi , aβp1p … aβppp gp) о h, следовательно,
xi=a1αi1βi1+αijβj1+αinβn1 …ajαi1βij+…αinβ1j …apαi1βip+ fio g o h f o g, следовательно, удовлетворяет требуемому однородностью степени α и β равенству ([1.2.2.]).
Стены комнаты покрыты блестящей белой краской. На них развешены афиши в рамках. На одной из них изображены четыре монаха со сладострастным выражением лица, сидящих вокруг коробки с сыром камамбер, на этикетке которой сидят те же самые четыре монаха со сладострастным выражением лица. Сцена отчетливо повторяется четыре раза.
Фернан де Бомон был археологом, чьи амбиции могли сравниться с амбициями Шлимана. Он задался целью отыскать остатки легендарного города, который арабы называли Лебтитом и считали своей столицей в Испании. Существование этого города никто не оспаривал, но большинство специалистов — как испанистов, так и исламистов — сходились во мнении, идентифицируя его либо с Сеутой на африканском материке, напротив порта Гибралтар, либо с Жаеном в Андалузии, у подножия Сьерра-де-Махина. Бомон опровергал эти гипотезы, опираясь на тот факт, что в результате раскопок в Сеуте и Жаене так и не удалось выявить никаких особенных черт, приписываемых Лебтиту. Так, в одном из рассказов описывался некий замок, «чьи двустворчатые врата не служили ни для входа, ни для выхода. Им надлежало оставаться запертыми. Всякий раз, когда умирал один эмир, а августейший трон наследовал другой, наследник собственноручно врезал во врата еще один замок. В итоге врата насчитывали двадцать четыре замка — по одному на каждого эмира». В замке было семь зал. Седьмая зала «была столь длинной, что стрела, пущенная от порога самым ловким лучником, не могла долететь до противоположной стены». В первой зале находились «совершенные фигуры», представлявшие арабов «в тюрбанах со шлейфами, развевающимися за плечами, которые скакали на быстрых конях и верблюдах, с кривыми саблями, пристегнутыми на ремнях, и копьями, зажатыми в правой руке».
Бомон принадлежал к школе медиевистов, которая сама себя именовала «материалистической» и чья методика могла, например, подвигнуть какого-нибудь профессора истории религии перебрать все счета папской канцелярии с единственной целью доказать, что в первой половине XII века потребление пергамента, свинца и лент с печатью настолько превышало количество расходных материалов, соответствующее числу официально объявленных и зарегистрированных папских грамот, что, даже делая скидку на возможную халатность и вероятный брак, напрашивался вывод о том, что значительная часть булл (речь шла именно о буллах, а не о бреве, ибо только буллы запечатывались свинцовыми печатями, тогда как бреве — восковыми) оставалась если не запрещенной к распространению, то, по крайней мере, конфиденциальной. Кстати, именно так родилась заслуженно отмеченная в свое время работа «Секретные буллы и вопрос об антипапах», которая представила в новом свете отношения между Иннокентием II, Анаклетом II и Виктором IV.
Почти таким же образом Бомон доказал, что, если отталкиваться не от мирового рекорда — 888 метров, установленного султаном Селимом III в 1789 году, а от безусловно замечательных, но все же неисключительных результатов, показанных английскими лучниками при Креси, седьмая зала замка в Лебтите должна была иметь как минимум двести метров в длину и — учитывая траекторию стрелы — никак не меньше тридцати метров в высоту. Нигде — ни в Сеуте, ни в Жаене, ни где-либо еще — раскопки так и не выявили существование залы требуемых размеров, что позволило Бомону сделать следующий вывод: «Если основанием для этого легендарного города и служила некая гипотетическая крепость, то ею ни в коем случае не может быть ни одна из тех фортификаций, чьи развалины нам сегодня известны».
Кроме этого однозначно негативного аргумента, бесспорным указанием на местонахождение цитадели Бомон посчитал другой фрагмент легенды о Лебтите. По рассказам, на стене залы, недостижимой для стрел лучников, была выгравирована надпись следующего содержания: «Если какой-либо Эмир когда-либо откроет врата этого Замка, его воины окаменеют, как воины первой залы, и враги опустошат его царство». В этой метафоре Бомон усмотрел отражение тех потрясений, которые раскололи Reyes de taifas и привели к Reconquista. А еще точнее, по мнению Бомона, легенда о Лебтите описывала то, что он называл «кантабрийским поражением мавров», то есть битву при Ковадонге, в ходе которой Пелайо разгромил эмира Алькаму, после чего там же, на поле брани, был провозглашен королем Астурии. И именно в Овьедо, в самом сердце Астурии, Фернан де Бомон, проявляя энтузиазм, вызвавший восхищение даже у его самых ярых оппонентов, решился искать фрагменты легендарной крепости.
Происхождение Овьедо оставалось неясным. Для одних это был монастырь, основанный двумя монахами, спасавшимися от мавров; для других — вестготская цитадель; для третьих — древнее испано-римское укрепленное сооружение, называемое то Lucus asturum, то Ovetum, для четвертых — город, заложенный самим Пелайо, которого испанцы называют Дон Пелайо и принимают за бывшего копьеносца короля Родриго в Херезе, а арабы — Белай Эль-Руми, поскольку он был римского происхождения. Противоречивость этих гипотез облегчала аргументацию Бомона: по его мнению, Овьедо как раз и был тем сказочным Лебтитом, самым северным из мавританских гарнизонов в Испании и в силу этого — символом их господства на всем полуострове. Потеря этого рубежа означала конец исламскому владычеству в Западной Европе, и именно для того, чтобы подчеркнуть значимость этого поражения, победоносный Пелайо там и обосновался.
Раскопки начались в 1930 году и продолжались более пяти лет. В последний год к Бомону заехал Бартлбут, направлявшийся в соседний городок Хихон, еще одну древнюю столицу Астурии, чтобы нарисовать там первый из своих морских пейзажей.
По прошествии нескольких месяцев Бомон вернулся во Францию. Он составил 78-страничный технический отчет об организации раскопок и, кстати, предложил обрабатывать результаты с помощью специальной системы, основанной на универсальной децимальной классификации, которая и сегодня остается в некотором роде эталоном. После чего, 12 ноября 1935 года, он покончил с собой.
Это будет гостиная, почти пустое помещение, в котором пол выложен паркетными досками. Стены будут покрыты металлическими панно.
В центре комнаты четверо мужчин будут, согнувшись, сидеть почти на пятках, опираясь локтями на широко разведенные в стороны колени, соединив ладони и скрестив средние пальцы. Трое из этих мужчин будут располагаться на одной линии перед четвертым. Все будут оголены по пояс, босы, в черных шелковых штанах с одинаковым изображением слона. У каждого на мизинце правой руки будет надето металлическое кольцо с обсидианом круглой формы.
Единственный предмет в комнате — кресло в стиле Людовик XIII, с витыми ножками, с подлокотниками и спинкой, обитыми кожей. На одном из подлокотников висит длинный черный носок.
Мужчина, сидящий напротив трех других мужчин, — японец. Его зовут Асикагэ Ёсимицу. Он является членом секты, которую в Маниле, в 1960 году, основали моряк с рыболовецкого судна, почтовый служащий и посыльный из мясной лавки. Японское название секты — «Сира нами» («Белая волна»); английское — «The Three Free Men» («Три Свободных Человека»).
За три года, прошедших после основания секты, каждому из этих «трех свободных человек» удалось обратить в свою веру еще трех других. За три последующих года девять человек второго набора сумели привлечь еще двадцать семь. Шестой выпуск, в 1975 году, насчитывал уже семьсот двадцать девять членов, и нескольким, в том числе Асикагэ Ёсимицу, было поручено отправиться на Запад, чтобы распространять новую веру и там. Вступление в секту «Три Свободных Человека» — процесс долгий, непростой и исключительно дорогостоящий, но Ёсимицу, похоже, без особого труда нашел трех прозелитов, достаточно богатых для того, чтобы располагать временем и деньгами, необходимыми для подобной затеи.
Новички находятся в самом начале инициации: им предстоит одолеть предварительные задания, чтобы научиться погружаться в созерцание какого-нибудь совершенно заурядного — реального или воображаемого — предмета и забывать о любых, даже самых болезненных ощущениях; с этой целью под пятками неофитов, сидящих на корточках, установлены металлические кубики с очень острыми гранями, удерживаемые в неподвижности; при малейшем выпрямлении ступни кубик тут же отскакивает, что влечет за собой незамедлительное и бесповоротное исключение не только виновного ученика, но и двух его товарищей; при малейшем изменении положения угол кубика вонзается в ступню, вызывая боль, которая быстро становится невыносимой. Трое мужчин должны оставаться в этой мучительной позе в течение шести часов; им разрешается вставать на две минуты через каждые три четверти часа, хотя использование этого разрешения более трех раз за занятие отнюдь не приветствуется.
Что до предмета их медитации, то он у каждого свой. Первый мужчина, эксклюзивный представитель во Франции шведского предприятия по производству подвесных картотек, должен отгадать загадку, которая представлена в виде каллиграфически написанного фиолетовыми чернилами на белом бристоле вопроса
Какая Белладонна в Липу превратилась?
с нарисованным сверху английским велосипедом и цифрой 2.
Второй ученик — немец, владелец завода по производству ящиков и сундуков в Штутгарте. Перед ним на стальном кубе лежит деревянная щепка, по форме весьма напоминающая корень женьшеня.
Третий — француз и эстрадная звезда; он сидит перед объемистым опусом по кулинарному искусству, одной из тех книг, которые принято пускать в продажу к новогодним праздникам. Книга лежит на пюпитре для нот. Она открыта на иллюстрации, представляющей прием, который в 1890 году лорд Рэднор устроил в салоне Лонгфорд-Касл. На странице слева, в рамке из цветочков в стиле модерн и декоративных гирлянд, приводится следующий рецепт:
ЗЕМЛЯНИЧНЫЙ МУССЛИН
Взять триста граммов земляники или клубники. Протереть через мелкое венецианское сито. Смешать с двумястами граммами сахарной пудры. Перемешать и в полученную массу добавить пол-литра хорошо взбитых сливок. Залить массой круглые бумажные формочки и оставить охлаждаться на два часа в обложенных льдом емкостях. Перед тем как подать на стол, украсить каждую порцию большой клубникой.
Ёсимицу и сам сидит на пятках, но от острых кубиков не испытывает никакого неудобства. В руках он держит маленькую бутылочку апельсинового сока, из которой поднимаются вставленные одна в другую соломинки, а верхняя доходит до его губ.
Смотф подсчитал, что к 1978 году секта «Три Свободных Человека» примет еще две тысячи сто восемьдесят семь новых адептов и — если предположить, что к этому времени ни один из старых учеников не умрет, — будет насчитывать три тысячи двести семьдесят семь приверженцев. Затем их численность станет увеличиваться еще быстрее: к 2017 году девятнадцатый выпуск будет включать в себя более миллиарда индивидуумов. К 2020-му посвященными окажутся все люди, живущие на этой планете и даже далеко за ее пределами.
В квартире на четвертом этаже справа нет никого. Ее владелец — некий господин Фуро, который жил в Шавиньоле, что между Каном и Фалезой, в своем имении с замком и фермой на территории в тридцать восемь гектаров. Несколько лет назад телевидение снимало там драму под названием «Шестнадцатая грань этого куба»; Реми Роршаш присутствовал при съемках, но самого владельца так и не встретил.
Похоже, его вообще никто никогда не видел. Ни на его входной двери, ни в списке жильцов на двери консьержки его фамилии нет. Ставни этой квартиры всегда закрыты.
Пустая гостиная на пятом этаже справа.
На полу ковер из сизаля, чьи волокна переплетаются таким образом, что получается орнамент в виде звезды.
Обои имитируют рисунок набивной ткани Жуй, с большими четырехмачтовыми португальскими парусниками, оснащенными пушками и пищалями, — корабли готовятся зайти в порт; ветер раздувает большой фок и бизань; забравшиеся на реи моряки убирают остальные паруса.
На стенах висят четыре картины. Первая, натюрморт, несмотря на современную манеру письма, явно напоминает традиционные композиции на тему пяти чувств, столь распространенные по всей Европе от эпохи Возрождения до конца XVIII века: на столе — пепельница с дымящейся сигарой, книга (можно разобрать название и подзаголовок: «Неоконченная симфония», роман) — но имя автора закрыто, бутылка рома, бильбоке и ваза с сушеными фруктами, грецкими орехами, миндалем, курагой, черносливом и т. п.
Вторая картина представляет ночную улицу в предместье среди каких-то пустырей. Справа — металлическая башня, на перекладинах которой, в точках их пересечений, горят большие электрические лампы. Слева — созвездие, в точности повторяющее форму башни, но в перевернутом виде (основание в небе, верхушка на земле). Все небо в растительных узорах (темно-синих на светло-синем фоне), напоминающих морозные рисунки на стекле.
Третья картина изображает сказочного зверя таранда, первое описание которого дал Гелон Сарматский:
«Таранд — животное величиной с молодого быка; голова у него напоминает оленью, разве лишь немножко больше, с великолепными ветвистыми рогами, копыта раздвоенные, шерсть длинная, как у большого медведя, кожа чуть мягче той, что идет на панцири. В Скифии его можно найти по тому, как он меняет окраску в зависимости от местности, где живет и пасется; он принимает окраску травы, деревьев, кустарника, цветов, пастбищ, скал, вообще всего, к чему бы он ни приблизился. Это придает ему сходство с морским полипом, с тоями, индийскими ликаонами, с хамелеоном, который представляет собой настолько любопытный вид ящерицы, что Демокрит посвятил ему целую книгу, где описал его наружный вид, устройство внутренних органов, а также чудодейственные свойства его и особенности. Да я и сам видел, как таранд меняет цвет, не только приближаясь к окрашенным предметам, но и самопроизвольно, под действием страха и других сильных чувств. Я видел, как он приметно для глаза зеленел на зеленом ковре, как потом, некоторое время на нем посидев, становился то желтым, то голубым, то бурым, то лиловым — точь-в-точь как гребень индюка, меняющий свой цвет в зависимости от того, что индюк ощущает. Особенно поразило нас в таранде, что не только морда его и кожа, но и вся его шерсть принимала окраску ближайших к нему предметов».
Четвертая картина — черно-белая репродукция работы Форбса под названием «Крыса за занавеской». Сюжетом для произведения послужило реальное событие, которое произошло в Ньюкасле-апон-Тайн зимой 1858 года.
Пожилая леди Фортрайт владела коллекцией часов и механизмов, которой она очень гордилась и в которой особенно ценила часики, оправленные в хрупкое алебастровое яйцо. Хранить коллекцию она доверила старейшему из своих слуг, кучеру, который служил ей уже более шестидесяти лет и был в нее безумно влюблен с того самого первого раза, когда ему выпала честь ее куда-то повезти. Свою невысказанную страсть он перенес на хозяйскую коллекцию и — проявляя исключительную искусность — заботился о ней с неистовым рвением; днями и ночами поддерживал в исправном состоянии и отлаживал капризные механизмы, среди которых встречались образцы более чем двухсотлетней давности.
Самые красивые экспонаты коллекции находились в маленькой комнате, отведенной исключительно для этой цели. Некоторые хранились в витринах, но большая часть была развешена по стенам за тонкой кисейной занавеской, защищавшей их от пыли. После того, как неподалеку от замка некий ученый устроил свою лабораторию и — подобно Мартену Магрону или туринцу Велла — принялся изучать на крысах парадоксальное воздействие стрихнина и кураре, кучер перебрался ночевать в смежный с коллекционной комнатой закуток, поскольку ни он, ни пожилая леди не сомневались в том, что на самом деле сей ученый был разбойником, которого занесла в их края исключительно жажда наживы и который вынашивал дьявольские планы с целью завладеть бесценными сокровищами.
Однажды ночью старый кучер проснулся, как ему показалось, от тихого писка, который доносился из комнаты. Он решил, что чертов ученый приручил одну из своих крыс и подослал ее выкрасть часы. Он встал, взял из сумки с инструментами, с которой никогда не расставался, маленький молоток, вошел в комнату, бесшумно приблизился к занавеске и изо всех сил ударил по тому месту, откуда, как ему казалось, исходил звук. Увы, это была не крыса, а великолепные часы, встроенные в алебастровое яйцо, чей механизм слегка разладился и начал едва слышно поскрипывать. Разбуженная шумом леди Фортрайт прибежала на место происшествия и застала там остолбеневшего безмолвного слугу с молотком в одной руке и разбитым сокровищем в другой. Леди тут же вызвала людей и, не дожидаясь никаких объяснений по поводу случившегося, приказала отправить кучера как буйного помешанного в сумасшедший дом. Через два года она умерла. Узнав об этом, кучер сбежал из своей психбольницы, приехал в замок и повесился в той самой комнате, где разыгралась драма.
В этой работе, относящейся к раннему периоду творчества, еще не вполне свободному от влияния Бонна, Форбс весьма вольно обошелся с описанным случаем из криминальной хроники. Он показывает нам комнату, где все стены увешаны часами. Старый кучер в белой кожаной униформе стоит на лакированном темно-красном китайском стуле изогнутой формы и привязывает к потолочной балке длинный шелковый шарф. Пожилая леди Фортрайт стоит в дверях; она смотрит на слугу с выражением крайнего негодования; в вытянутой правой руке она держит серебряную цепочку, на конце которой висит осколок алебастрового яйца.
Среди жильцов дома немало коллекционеров, зачастую превосходящих своей маниакальностью персонажей картины. Вален и сам долгое время хранил почтовые открытки, которые Смотф отправлял ему с каждой стоянки. Одна из таких открыток пришла как раз из Ньюкасла-апон-Тайн, а другая — из австралийского Ньюкасла, что в Новом Южном Уэльсе.
Шестой этаж, прямо, в глубине: как раз над этим помещением располагалась мастерская Гаспара Винклера. Вален вспоминал о посылках, которые тот получал раз в две недели в течение двадцати лет: даже в самый разгар войны эти одинаковые, абсолютно одинаковые пакеты продолжали регулярно приходить; разумеется, почтовые марки были разными, и консьержка — в то время это была не мадам Ношер, а мадам Клаво — выпрашивала их для своего сына Мишеля; кроме марок ничто не отличало один пакет от другого: та же крафт-бумага, та же бечевка, та же восковая печать, та же этикетка; можно подумать, что перед отъездом Бартлбут приказал Смотфу запастись необходимым количеством папиросной бумаги, крафт-бумаги, бечевки и воска для изготовления пятисот пакетов! Хотя ему, наверняка, даже не пришлось отдавать подобное распоряжение, поскольку Смотф и сам все понимал. Лишний сундук не имел для них никакого значения…
Здесь, на пятом этаже, справа, пустое помещение. Это ванная комната, окрашенная матовой оранжевой краской. На бортике ванны лежит большая перламутровая раковина от жемчужной устрицы, с куском мыла и пемзой. Над раковиной — зеркало в восьмиугольной мраморной раме с прожилками. Между ванной и раковиной стоит складное кресло, на которое брошены кардиган из шотландского кашемира и юбка на лямках. Дверь в глубине открыта в длинный коридор. По нему, направляясь в ванную, идет девушка лет восемнадцати. Она обнажена. В правой руке девушка держит яйцо, которым собирается вымыть голову, а в левой руке — журнал «Леттр Нувель» (№ 41 за июль-август 1956 года), в котором, кроме заметки Жака Лёдерера о «Дневнике пастора» Поля Жюри (издательство Галлимар), опубликована датируемая 1913 годом новелла Луиджи Пиранделло под названием «В пропасти», рассказывающая о том, как Ромео Дадди сошел с ума.
Комната для прислуги на восьмом этаже, слева от той, которую, в глубине коридора, занимает старый художник Вален. Комната принадлежит мадам Бомон, вдове археолога, но сама она с двумя внучками, Анной и Беатрис Брейдель, живет в большой квартире на третьем этаже, справа. Младшей, Беатрис, семнадцать лет. Будучи способной и даже блестящей ученицей, девушка готовится к поступлению в Севрскую высшую педагогическую школу. Она добилась от строгой бабушки разрешения если не переселиться в эту отдельную комнату, то, по крайней мере, приходить сюда заниматься.
Пол выложен красной терракотовой плиткой, на стенах — обои с разнообразными рисованными кустарниками. Несмотря на тесноту комнатушки, Беатрис пригласила в гости пятерых одноклассниц. Сама она сидит около письменного стола на стуле с высокой спинкой и витыми ножками: на ней юбка на лямках и красная блузка с прибранными рукавами и широкими манжетами; на правом запястье — серебряный браслет; она смотрит на дымящуюся длинную сигарету, зажатую между большим и указательным пальцами левой руки.
Одна из ее подруг, в длинной белой льняной накидке, стоит напротив двери и внимательно изучает план парижского метро. Другие подруги, одетые в стандартные джинсы и полосатые рубашки, сидят на полу вокруг подноса с чайным сервизом, что стоит подле лампы с основанием в виде бочонка, который — как можно представить — носили сенбернары. Одна из девушек разливает чай. Вторая открывает коробку с маленькими кубиками сыра. Третья читает роман Томаса Харди, на обложке которого изображен бородатый персонаж, сидящий в лодке посреди реки и удящий рыбу, а также всадник в доспехах, который его, похоже, окликает с берега. Четвертая с безразличным выражением рассматривает гравюру, изображающую епископа, склонившегося над столом, на котором лежит игра под названием «солитер». Это деревянная доска трапециевидной — подобно прессу для теннисной ракетки — формы с двадцатью пятью расположенными ромбом лунками для попадания шариков, которые в данном случае заменены весьма крупными жемчужинами, что лежат на маленькой подушечке из черного шелка, справа от доски. На гравюре — та явно имитирует знаменитую картину Босха под названием «Фокусник», хранящуюся в муниципальном музее Сен-Жермен-ан-Лэ, — имеется забавная, хотя и не очень понятная надпись, каллиграфически выведенная готическими буквами:
После самоубийства Фернана де Бомона его вдова Вера осталась одна с маленькой шестилетней дочкой Элизабет: та никогда не видела отца, который вдали от Парижа занимался своими кантабрийскими раскопками, и почти никогда — мать, которая в Старом и Новом Свете продолжала свою оперную карьеру, почти не отвлекаясь на кратковременный брак с археологом.
Родившаяся в начале века Вера Орлова — именно под этим именем ее до сих пор знают меломаны, — весной восемнадцатого года бежала из России и сначала обосновалась в Вене, где стала ученицей Шёнберга по «Verein für musikalische Privataufführungen». За Шёнбергом она последовала в Амстердам, а потом, когда учитель решил вернуться в Берлин, с ним рассталась и приехала в Париж, где дала серию концертов в зале Эрар. Несмотря на сарказм и негодование враждебно настроенной публики, явно не привыкшей к технике Sprechgesang, певице, которую поддерживала лишь горстка фанатичных почитателей, удалось включить в свою программу, составленную главным образом из оперных арий, ранее неизвестные парижанам lieder Шумана и Хуго Вольфа, песни Мусоргского, вокальные пьесы Венской школы. На приеме, устроенном графом Орфаником, по просьбе которого Вера приехала спеть финальную арию Анжелики из «Орландо» Арконати:
она встретила того, кому впоследствии довелось стать ее мужем. Но, принимая все более настойчивые приглашения отовсюду, соглашаясь на триумфальные гастроли, которые иногда затягивались на целый год, она почти не жила с Фернаном де Бомоном, который, со своей стороны, выбирался из кабинета лишь ради того, чтобы проверить свои рискованные гипотезы в полевых условиях.
Родившаяся в 1929 году Элизабет воспитывалась у бабушки по отцовской линии, пожилой графини де Бомон, и видела мать лишь несколько недель в году, когда той удавалось отбиваться от растущих требований импресарио и вырываться на кратковременный отдых в замок Бомон под Лединьяном. Лишь в конце войны, когда Элизабет уже исполнилось пятнадцать лет, ее мать оставила концертно-гастрольную деятельность, чтобы посвятить себя преподаванию вокала, и перевезла дочь к себе в Париж. Но девушка очень быстро отказалась жить под опекой женщины, которая — распрощавшись с блистающими ложами и пышными декорациями, а также букетами роз, осыпавшими ее в конце каждого концерта, — стала властной и сварливой. Уже через год Элизабет сбежала. Все поиски, предпринятые матерью с целью отыскать след дочери, остались безрезультатными: увидеться им так и не привелось. Лишь в сентябре 1959 года Вера Орлова узнала одновременно и о том, как жила, и о том, как умерла ее дочь. За два года до этого Элизабет вышла замуж за бельгийского каменщика Франсуа Брейделя. Они поселились в Арденнах, в Шомон-Порсьене. У них уже было две дочери, годовалая Анна и грудная Беатрис. В понедельник 14 сентября соседка услышала плач и попыталась проникнуть в их дом. Сделать это ей не удалось, и она побежала за полицейским. Вдвоем они принялись звать хозяев, но, не добившись никакого ответа, кроме все более пронзительных детских криков, призвали на помощь деревенских жителей, высадили дверь на кухню, прошли в спальню и обнаружили там обоих родителей, лежавших на кровати голыми, в луже крови, с перерезанным горлом.
Вера Бомон узнала об этом в тот же вечер. Крик, который вырвался из ее груди, слышали все жильцы дома. Извещенный консьержкой шофер Бартлбута по имени Клебер тут же предложил ей свою помощь, и, проехав всю ночь, она на следующее утро прибыла в Шомон-Порсьен и сразу же оттуда уехала, забрав с собой обеих внучек.
Комната Морелле располагалась под самой крышей, на девятом этаже. На двери еще можно было прочесть написанный зеленой краской номер «17».
Перепробовав множество профессий, один перечень которых он, шутя, любил зачитывать в постепенно ускоряющемся темпе, — слесарь-монтажник, шансонье, младший кочегар, моряк, учитель верховой езды, эстрадный артист, дирижер, мойщик ветчины, святой, клоун, солдат на пять минут, сторож в спиритуалистской церкви и даже статист в одном из первых короткометражных фильмов Лорела и Харди, — Морелле в двадцать девять лет стал лаборантом на кафедре химии Политехнического института и, вне всякого сомнения, им бы и остался до самой пенсии, если бы однажды ему — как, впрочем, и многим другим — не повстречался Бартлбут.
Вернувшись из своего путешествия в декабре тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года, Бартлбут принялся искать метод, который позволил бы ему после складывания пазлов получать обратно свои изначальные морские пейзажи: для этого следовало сначала склеить деревянные детали между собой, каким-то образом убрать все следы распила и вернуть бумаге ее первичную фактуру. Затем, разделяя лезвием два склеенных слоя, можно было бы получить невредимую акварель, такую, какой она была в тот день, когда — двадцать лет назад — Бартлбут ее нарисовал. Задача была непростой: хотя на тот момент и существовали синтетические клеи и шпатлевки, которыми торговцы игрушек склеивали выставляемые в витринах образцы пазлов, следы распила оставались всегда на виду.
Следуя своим привычкам, Бартлбут пожелал, чтобы человек, призванный помогать ему в этих экспериментах, жил если не в его доме, то, по крайней мере, как можно ближе. Вот так, при посредничестве своего верного Смотфа, жившего на том же этаже, что и лаборант, он встретился с Морелле. Сам Морелле не имел никаких теоретических знаний, необходимых для решения подобной задачи, но он направил Бартлбута к своему руководителю, химику немецкого происхождения по фамилии Кюссер, дальним родственником которому приходился композитор
КЮССЕР или КУССЕР (Иоганн Сигизмунд), немецкий композитор венгерского происхождения (Пошони, 1660 — Дублин, 1727). Во время пребывания во Франции (1674–1682) работал вместе с Люлли. Состоял капельмейстером при многих великокняжеских дворах Германии, был дирижером в Гамбурге, где поставил несколько опер: «Эриндо» (1693), «Порус» (1694), «Пирам и Фисба» (1694), «Сципион Африканский» (1695), «Ясон» (1697). В 1710 году стал капельмейстером кафедрального собора в Дублине и оставался им до самой смерти. Был одним из создателей гамбургской оперы, в которую внедрил «увертюру по-французски», и одним из предшественников Генделя в жанре оратории. Из наследия композитора сохранилось шесть увертюр и несколько других сочинений.
После многочисленных, но безуспешных экспериментов, проведенных со всевозможными клеями животного и растительного происхождения, а также с различными акрилами, Кюссер решил подойти к проблеме совершенно иначе. Он понимал, что следовало найти субстанцию, способную коагулировать волокна бумаги, не нарушая нанесенные на нее цветовые красители, и однажды, весьма кстати, вспомнил об одной технике, которую в молодости видел у итальянских медальеров: они засыпали внутрь чекана очень тонкий слой алебастровой пыли, и выходящие из формы детали были совершенно гладкими, что делало ненужной дальнейшую работу по зачистке и полировке. Продолжая поиски в этом направлении, Кюссер нашел некий состав, похожий на гипс, который ему показался вполне удовлетворительным. Измельченный до состояния порошка или почти неосязаемой пыли, смешанный с желатиновым коллоидом, при определенной температуре и под сильным давлением впрыскиваемый из тончайшего шприца, управляемого таким образом, чтобы в точности повторять самые сложные очертания выпиленных Винклером деталей, этот гипс связывал волокна бумаги и восстанавливал ее изначальную структуру. По мере остывания гипсовая пыль становилась совершенно прозрачной и не оказывала никакого воздействия на акварельные цвета.
Процедура была несложной и требовала лишь терпения и точности. Вся необходимая, специально изготовленная аппаратура была установлена в комнате Морелле, который, получая щедрое вознаграждение от Бартлбута, все чаще пренебрегал своими обязанностями в Политехническом институте и посвящал все свободное время проекту богатого мецената.
По правде говоря, от Морелле требовалось совсем немного. Раз в две недели Смотф приносил ему очередной пазл, едва Бартлбут завершал его сложнейшую сборку. Морелле устанавливал пазл в металлическую раму и помещал его под специальный пресс, выдающий отпечаток всех распилов. С этого отпечатка методом электролиза он изготавливал ажурную станину, эдакое сказочное металлическое кружево, которое — сообразно тщательно выверенной матрице — воспроизводило конфигурацию деталей пазла. Заранее приготовленной и до нужной температуры разогретой гипсовой суспензией Морелле наполнял микрошприц, который затем вставлял в механический зацеп таким образом, чтобы острие иглы, толщина которой не превышала нескольких микрон, устанавливалось точно напротив ажуров решетки. Остальные действия производились автоматически: впрыскиванием гипса и перемещением шприца управлял электронный прибор с таблицей координат X-Y, что обеспечивало медленное, но регулярное нанесение субстанции.
К последней фазе операции лаборант уже не имел никакого отношения: скрепленный пазл — вновь превратившийся в акварель, наклеенную на тонкую основу из тополиной древесины, — поступал к реставратору Гийомару, который лезвием отсоединял лист ватмана и убирал все следы клея на обороте: процедура деликатная, но рутинная для эксперта, который прославился тем, что расчищал фрески, покрытые многослойной штукатуркой и краской, и даже сумел разрезать вдоль бумажный лист, изрисованный Гансом Беллмером с обеих сторон.
Итак, от Морелле требовалось лишь раз в две недели готовить и контролировать определенную последовательность манипуляций, которые, включая чистку и уборку, занимали в общей сложности чуть меньше одного дня.
Эта вынужденная праздность привела к досадным последствиям. Избавленный от финансовых затруднений, но одержимый бесом экспериментаторства, Морелле решил не тратить свободное время зря и полностью отдался физическим и химическим опытам, которых ему, похоже, так недоставало все эти долгие лаборантские годы. Распространяя во всех близлежащих кафе визитные карточки, подтверждавшие его помпезную должность «Руководитель Практических Работ Пиротехнического Института», он щедро предлагал свои услуги и получал многочисленные заказы на суперактивные шампуни, сверхэффективные очистители ковровых покрытий, пятновыводители, энергетические экономайзеры, сигаретные фильтры, мартингалы 421, настойки против кашля и прочие чудодейственные средства.
В один из февральских вечеров тысяча девятьсот шестидесятого года, когда он нагревал в скороварке смесь канифоли и дитерпенический карбид кальция для изготовления зубной пасты с лимонным ароматом, произошел взрыв. Морелле раздробило левую руку и оторвало три пальца.
Этот несчастный случай лишил Морелле работы — ведь подготовка металлической рамы, осуществлявшаяся вручную, требовала маломальской дееспособности — и вынудил его жить на пенсию, мелочно урезанную Политехническим институтом, и небольшое пособие, определенное Бартлбутом. Однако изобретатель не пал духом, а его изобретательские позывы даже обострились. Несмотря на строгую критику Смотфа, Винклера и Валена, он упрямо продолжал ставить свои опыты — большей частью безуспешные, но вполне безобидные, если не считать того, что у некоей мадам Шван выпали все волосы после того, как она помыла голову особым красителем, который Морелле изготовил специально для нее. Несколько раз его манипуляции все же заканчивались взрывами — скорее зрелищными, нежели опасными — и возгораниями, которые удавалось оперативно нейтрализовать.
Подобные инциденты весьма радовали двух жильцов, а именно его соседей справа, молодую пару Плассаер, торговцев индианщиной, которые к тому времени весьма удачно превратили три каморки для прислуги в свою норку (если так можно назвать жилье, расположенное под самой крышей), и теперь, чтобы еще немного расшириться, рассчитывали на жилплощадь Морелле. После каждого взрыва они писали жалобы и ходили по всему дому с петициями, требуя выселить бывшего лаборанта. Комната принадлежала управляющему, который при переводе здания в совместное пользование выкупил на свое имя почти все помещения двух верхних этажей. Долгие годы управляющий не решался выгнать старика, вызывавшего симпатию у многих жильцов и, прежде всего, у мадам Ношер, которая принимала господина Морелле за настоящего ученого, мыслителя, обладателя тайных знаний, а из мелких катастроф, периодически сотрясавших последний этаж дома, извлекала личную выгоду, выражавшуюся не столько в получении скромных вознаграждений, что иногда имело место при подобных обстоятельствах, сколько в обосновании мелодраматических, мистических, а иногда и фантастических рассказах, коими она снабжала всю округу.
А потом, несколько месяцев назад, на одну неделю пришлось сразу два инцидента. Первый на несколько минут обесточил весь дом; в результате второго раскололось шесть керамических плиток. На этот раз Плассаерам удалось выиграть дело, и Морелле увезли.
На картине комната изображена так, как она выглядит сейчас: торговец индианщиной выкупил ее у управляющего и уже начал перепланировку. На стенах — пока еще прежняя поблекшая светло-коричневая краска, а на полу — ковер с жестким ворсом, почти повсюду протертый до основания. Сосед уже поставил два предмета мебели: низкий столик — столешница дымчатого стекла на многограннике шестиугольного сечения — и ларь в стиле Ренессанс. На столике лежат коробка сыра мюнстер с изображенным на крышке единорогом, почти пустая упаковка из-под тмина и нож.
Трое рабочих собираются выходить из комнаты. Они уже приступили к работам по объединению двух помещений. На дальней стене, около двери, прикреплен вычерченный на кальке большой план, указывающий будущее расположение радиатора, разводку труб и электрических проводов, а также ту часть перегородки, которая будет снесена.
Один из рабочих — в больших перчатках вроде тех, которыми электрики пользуются для протягивания кабеля. На другом рабочем — вышитый замшевый жилет с бахромой. Третий читает письмо.
Сейчас мы находимся в помещении, которое Гаспар Винклер называл гостиной. Из трех комнат его квартиры эта расположена ближе всего к лестнице, от нас — крайняя слева.
Комната — скорее маленькая, почти квадратная, ее дверь выходит прямо на лестницу. Стены оклеены джутовой тканью, некогда голубой, а сейчас почти бесцветной за исключением тех мест, которые были закрыты от света мебелью и картинами.
Мебели в гостиной было немного. К этому помещению Винклер так и не привык. Целыми днями он работал в третьей комнате, той, что обустроил под мастерскую. Дома он никогда не ел: готовить никогда не умел, да и не любил. Начиная с тысяча девятьсот сорок третьего года даже на завтраки он спускался в кафе с табачной лавкой «У Рири», на углу улиц Жаден и де Шазель. И только когда к нему приходили малознакомые посетители, он принимал в гостиной. Там стояли круглый раздвижной стол, раздвигать который, впрочем, ему доводилось нечасто, шесть плетеных стульев и буфет с вырезанными им самим фигурными панно по мотивам ключевых сцен «Таинственного острова»: падение воздушного шара, вылетевшего из Ричмонда, невероятное спасение Сайреса Смита, последняя спичка, оставшаяся в жилете Гедеона Спилета, находка сундука, вплоть до душераздирающих исповедей Айртона и Немо, которые завершают все эти приключения и великолепно их связывают с романами «Дети капитана Гранта» и «Двадцать тысяч лье под водой». Посетители всегда обращали внимание на этот буфет и даже подолгу рассматривали его. Издалека он был похож на любой бретонский деревенский буфет в стиле Генрих II. И лишь приблизившись, чуть ли не коснувшись пальцем резьбы, можно было разглядеть все эти миниатюрные сцены и представить себе терпение, скрупулезность и даже талант, которые требовались для их создания. Вален знал Винклера с тысяча девятьсот тридцать второго года, но лишь в начале шестидесятых он заметил, что этот буфет отличается от других и заслуживает того, чтобы его разглядывали. В то время Винклер занимался изготовлением перстней, и Вален привел к нему девушку, которая к рождественским праздникам собиралась открыть отдел безделушек в своем парфюмерном магазине на улице Ложельбак. Они втроем уселись за стол, и на демонстрационных подставках, обитых черным сатином, Винклер разложил в ряд все свои изделия: в то время их было штук тридцать. Винклер извинился за плохой свет, падающий от плафона, затем открыл буфет и достал из него три рюмки и графин с коньяком 1938 года; сам он пил очень редко, но Бартлбут ежегодно отправлял ему несколько бутылок отборного вина и крепкого алкоголя, которыми Винклер щедро одаривал соседей по дому и кварталу, оставляя лишь одну-две для себя. Вален сидел вблизи буфета и, пока парфюмерша робко перебирала и рассматривала перстни, цедил коньяк, разглядывая резьбу; его удивило — причем еще до того, как он это полностью осознал, — что вместо ожидаемых оленьих морд, гирлянд, сплетенных листьев и пухлых ангелочков ему предстали маленькие персонажи, море, линия горизонта и даже целый остров, еще не названный именем Линкольна и представленный таким, каким его целиком, едва достигнув самой высокой точки, впервые сумели охватить взором изумленные, но не обескураженные путешественники, потерпевшие бедствие. Вален спросил у Винклера, не он ли так украсил свой буфет, и Винклер ответил, что да, и добавил: в молодости, — но не стал углубляться в детали.
Сейчас уже, конечно, ничего не осталось: ни буфета, ни стульев, ни стола, ни плафона, ни трех репродукций в рамах. Вален хорошо помнит лишь одну из них: на ней был изображен «Большой парад на празднике Каррузель»; Винклер нашел ее в рождественском номере газеты «Иллюстратор», а спустя многие годы, то есть всего лишь несколько месяцев назад, Вален, пролистывая энциклопедический словарь «Малый Робер», выяснил, что картина принадлежала кисти Израэля Сильвестра.
Все исчезло в один день: приехали грузчики, какой-то дальний кузен все отправил на аукцион, но не в Отель Друо, а в Лёваллуа; когда они об этом узнали, было уже слишком поздно; Смотф, Морелле или Вален, возможно, попытались бы туда съездить и, может быть, даже купить какой-нибудь предмет, которым Винклер особенно дорожил; конечно, не буфет, — они вряд ли нашли бы для него место, — а, например, вот эту гравюру или другую, которая висела в спальне и изображала трех мужчин в костюмах, или какие-нибудь его инструменты и книги с картинками. Они поговорили об этом между собой и решили, что вообще-то может быть даже и хорошо, что они туда не поехали, и что единственным человеком, который должен был это сделать, был Бартлбут, но сказать ему об этом ни Вален, ни Смотф, ни Морелле никогда бы не осмелились.
Сейчас в маленькой гостиной осталось то, что остается, когда не остается ничего: мухи, например, или рекламные проспекты, которые студенты рассовали под все двери этого дома и в которых расхваливается новая зубная паста или предлагается скидка в двадцать пять сантимов каждому покупателю трех коробок стирального порошка, а также старые номера журнала «Французские игрушки», который он выписывал всю свою жизнь и продолжал получать еще несколько месяцев после своей смерти, а еще все те незначительные предметы, которые валяются на полу или в углах шкафов и которые непонятно откуда взялись и непонятно почему остались: три увядших полевых цветка на обмякших стеблях с иссушенными, словно спекшимися, волоконцами; пустая бутылка с этикеткой «Coca-Cola»; вскрытая коробка из-под пирожных, на которой сохранилась тесемка из искусственной рафии, а слова «Услада Людовика XV, кондитер-пирожник с 1742 года» образуют красивый овал, обрамленный гирляндами и поддерживаемый четырьмя пухлыми амурами; и, наконец, за дверью, сразу у входа, вешалка из кованого железа с зеркалом, — расколотым на три неравные части трещиной, отдаленно напоминающей букву Y, — под раму которого все еще подсунута почтовая открытка, изображающая молодую, предположительно японскую спортсменку с горящим факелом в вытянутой руке.
Двадцать лет назад, в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году, Винклер, как и предусматривалось, закончил последний из пазлов, заказанных ему Бартлбутом. Ничто не мешает предположить, что подписанный с миллиардером договор включал в себя пункт, в котором однозначно оговаривалось, что Винклер обязуется никогда более не изготавливать другие пазлы, хотя маловероятно, что подобное желание у него могло появиться.
Он взялся за маленькие деревянные игрушки, очень простые детские кубики, с рисунками, которые копировал из альбомов с нравоучительными картинками и раскрашивал цветными чернилами.
Чуть позднее он принялся делать перстни; он брал маленькие камушки — агаты, сердолики, осколки Птикса, гальку Рейна, авантюрины — и закреплял их на хрупких кольцах из тщательно свитой серебряной проволоки. Однажды он объяснил Валену, что это тоже своего рода пазл, причем один из самых трудных; турки называют их «дьявольскими кольцами» и делают из семи, одиннадцати или семнадцати золотых либо серебряных колечек, которые сцепляются одно с другим таким образом, что в результате этого сложного сцепления получается ровный, будто цельный и идеально правильный круг. В кофейнях Анкары иностранцам показывают такие составные кольца, а затем в одно касание распускают составляющие их колечки; большей частью это упрощенные модели из пяти деталей, которые торговцы едва заметным движением соединяют, потом снова разъединяют, заставляя туриста изрядно помучиться, пока какой-нибудь соучастник, чаще всего один из официантов, не согласится собрать украшение в два-три приема и снисходительно не раскроет фокус, что-нибудь вроде: первое — сверху, второе — снизу, а перед последним все перевернуть.
Самым восхитительным в технике Винклера было то, что при соединении колечек воедино и сохранении их строгой правильности открывался крохотный круглый проем, куда двумя легкими прикосновениями большого пальца вставлялся какой-нибудь полудрагоценный камень, который, — оказавшись уже в оправе, — скреплял кольца навсегда. «Эти кольца — дьявольские, — сказал он однажды Валену, — но только для меня. Даже сам Бартлбут ничего бы в них не нашел». Так в первый и последний раз Вален услышал от Винклера имя англичанина.
Винклер потратил около десяти лет на изготовление приблизительно сотни перстней. Над каждым ему приходилось трудиться несколько недель. Вначале он пытался их сбывать, предлагая местным ювелирам. Затем начал терять к ним интерес: несколько штук отдал на комиссию парфюмерше, еще несколько оставил мадам Марсия, владелице квартиры и антикварного магазина на первом этаже. Потом принялся их раздавать. Он дарил их мадам Рири и ее дочкам, мадам Ношер, Мартине, мадам Орловска и двум ее соседкам, двум малышкам Брейдель, Каролине Эшар, Изабелле Грасьоле, Веронике Альтамон, а под конец даже людям, которые были не из этого дома и которых он почти не знал.
Через какое-то время на блошином рынке в Сент-Уан он нашел целый набор маленьких выпуклых зеркал и принялся изготавливать так называемые «колдовские зеркала» в ажурных деревянных рамах, которые вырезал с неизменной искусностью. У него были сказочно ловкие пальцы, и до самой смерти он сохранял исключительную точность, уверенность, зоркость, но к этому времени ему, похоже, уже окончательно расхотелось работать. Каждую раму он оттачивал неделями, без конца выпиливая и вырезая, пока она не превращалась в воздушные деревянные кружева, из которых маленькое зеркальце словно взирало широко открытым холодным, металлическим глазом, полным иронии и неприязни. Контраст между этим фантастическим ореолом, сработанным как пламенеющий витраж, и строгим серым отсветом зерцала создавал ощущение неловкости, как если бы это несоразмерное — и в количественном, и в качественном отношении — обрамление присутствовало здесь лишь ради того, чтобы подчеркнуть злую силу этой выпуклости, которая будто пыталась сжать в одну точку все доступное ей пространство. Тем, кому он их показывал, зеркала не нравились: посетители брали в руки одно, затем другое, крутили, переворачивали, восхищались деревянной резьбой и спешили, словно испытывая смущение, поставить их на место. Так и хотелось у него спросить, почему он посвящал этим зеркалам столько времени: ведь он никогда не пытался их продавать и никогда никому их не дарил; он даже не вешал их у себя; едва законченное зеркало он клал плашмя в шкаф и тут же приступал к следующему.
Это была его последняя работа. Когда запас зеркал был исчерпан, он смастерил еще несколько безделушек, мелких игрушек, которые мадам Ношер умоляла сделать для своих бесчисленных внучатых племянников, детей, живущих в доме или по соседству, болевших коклюшем, краснухой или свинкой. Он начинал всегда с отказа, но в итоге соглашался — каждый раз в виде исключения — изготовить то деревянного кролика с шевелящимися ушами, то картонную марионетку, то тряпичную куклу, а то и снабженный рукояткой маленький пейзаж, на котором поочередно появляются челнок, парусник и ладья в виде лебедя, тянущие человечка на водных лыжах.
Затем, четыре года назад, за два года до своей смерти, он окончательно перестал работать, тщательно сложил все инструменты и разобрал станок.
Сначала он охотно выходил из дома. Он ходил гулять в парк Монсо или спускался по улице де Курсель и авеню Франклина Рузвельта до садов Мариньи в нижней части Елисейских Полей. Он садился на скамейку, сдвигал ноги, опирался подбородком на набалдашник трости, обхватив ее обеими руками, и неподвижно сидел час или два, глядя прямо перед собой: на детей, играющих в песке, на старую карусель с голубым и оранжевым шатром, лошадками со стилизованными гривами и двумя лодочками, украшенными оранжевым солнцем, на качели, на маленький театр Гиньоля.
Со временем он стал выходить на прогулки все реже и реже. Однажды он спросил у Валена, не хочет ли тот сходить с ним в кино. Они пошли в Синематеку Дворца Шайо, после обеда, на фильм «Зеленые пастбища», приторную и уродливую переработку «Хижины дяди Тома». Выйдя из зала, Вален спросил, почему Винклеру хотелось посмотреть этот фильм; Винклер ответил, что пошел только из-за названия, из-за слова «пастбище», и что если бы он знал, что они увидят то, что они только что увидели, то он бы на него никогда не пошел.
Через какое-то время его прогулки свелись к тому, что он выходил лишь чтобы поесть у Рири. Он приходил в кафе к одиннадцати часам. Садился за маленький круглый столик, между стойкой и террасой, и мадам Рири или одна из ее дочерей приносила ему большую чашку горячего шоколада и две аппетитные тартинки с маслом. Для него это был не завтрак, а обед, состоящий из его любимой пищи, единственной, которую он ел с удовольствием. Затем он читал газеты, все газеты, которые Рири получала, — «Le Courrier arveme», «L’Ėcho des Limonadiers» — и те, которые оставляли утренние клиенты: «L'Aurore», «Le Parisien libéré» или, куда реже, «Le Figaro», «L’Humanité» или «Libération». Он не пролистывал, а читал, вдумчиво, строчку за строчкой, не высказывая ни восторженных, ни проницательных, ни возмущенных замечаний; он читал степенно, спокойно, не поднимая глаз, не обращая внимания на полуденный взрыв активности, который наполнял кафе шумом игральных и музыкальных автоматов, звоном бокалов, тарелок, гомоном голосов, скрипом придвигаемых стульев. В два часа — когда обеденное возбуждение спадало, мадам Рири отправлялась домой отдохнуть, две ее дочери уходили в закуток мыть посуду, а господин Рири уже дремал над своими счетами — Винклер все еще сидел со своей газетой, между спортивными новостями и объявлениями о продаже подержанных машин. Иногда он не выходил из-за стола до самого вечера, но чаще всего поднимался к себе около трех часов и спускался в шесть: и тогда для него наступал главный момент дня, время игры в «жаке» с Морелле. Они оба играли с яростным возбуждением, которое выливалось в восклицания, переругивания, оскорбления и даже ссоры, что было вовсе не удивительно со стороны Морелле, но казалось совершенно необъяснимым в отношении Винклера: спокойный до апатии, терпеливый, мягкий, выносливый в любых испытаниях, он, которого никто никогда не видел в гневе, был способен — когда, например, Морелле ходил первым и выкидывал двойную пятерку, что позволяло ему с первого хода поставить первую шашку, называемую «ямщиком» (которую он упорно называл «жокеем» во имя мнимой этимологической точности, почерпнутой из сомнительных источников типа «Альманаха Вермо» или статьи «Обогатите свой словарь» из «Reader’s Digest»), — итак, он был способен перевернуть и отшвырнуть доску, обозвать незадачливого Морелле шулером и спровоцировать размолвку, которую клиентам кафе зачастую приходилось долго улаживать. Чаще всего игроки успокаивались довольно быстро и возобновляли партию, после чего, окончательно помирившись, вместе съедали телячью отбивную с макаронами или печенку с пюре, которые мадам Рири готовила специально для них. Но не раз случалось, что тот или другой, хлопая дверью, уходил, тем самым лишая себя и игры, и ужина.
В последний год Винклер вообще не выходил из дома. Смотф два раза в день посылал ему еду и следил за тем, чтобы у него убирали и меняли белье. Морелле, Вален или мадам Ношер покупали ему то, в чем он мог нуждаться. Он целые дни проводил в пижамных штанах и красной хлопчатобумажной майке, поверх которой — когда становилось холодно — напяливал некое подобие флисового шлафрока и наматывал кашне в горошек. Вален нередко заходил к нему после обеда и заставал его сидящим за столом и рассматривающим гостиничные этикетки, которые Смотф вкладывал для него в каждую посылку с нарисованной акварелью: отель «Hilo» (Гонолулу), вилла «Carmona» (Гранада), отель «Theba» (Алгесирас), отель «Peninsula» (Гибралтар), отель «Nazareth» (Галилея), отель «Cosmo» (Лондон), пакетбот «Île-de-France», отель «Regis», отель «Canada» (Ф. О. Мехико), отель «Astor» (Нью-Йорк), «Town House» (Лос-Анджелес), пакетбот «Pennsylvania», отель «Mirador» (Акапулько), «La Compaña Mejicana de Aviación» и т. д. Как объяснял сам Винклер, ему хотелось придумать для этих этикеток какую-нибудь классификацию, но это оказалось делом непростым: разумеется, имелся хронологический порядок, но он находил его скучным, еще скучнее алфавитного. Он пробовал сортировать их по континентам, затем по странам, но это его не удовлетворило. Ему хотелось, чтобы каждая этикетка была связана со следующей, но чтобы всякий раз причинно-следственная связь была иной: например, этикетки могли бы иметь общую деталь — гору или вулкан, освещенный залив, цветок, одинаковую красно-золотую каемку или радостное лицо грума, либо иметь одинаковый формат, одинаковый шрифт, близкие названия («Океанская Жемчужина», «Береговой Алмаз»); либо эта связь была бы основана не на сходстве, а на различии или на хрупкой, почти произвольной ассоциации идей: за крохотной деревушкой на берегу итальянского озера открывались небоскребы Манхэттена, лыжники следовали за пловцами, фейерверк — за ужином при свечах, железная дорога — за самолетом, стол для игры в баккара — за железной дорогой и т. д. Это не просто трудно, добавлял Винклер, это еще и бесполезно: смешав все этикетки и выбирая две наугад, можно быть уверенным, что у них всегда найдется как минимум три общих признака.
Спустя несколько недель он сложил этикетки в коробку из-под обуви, где они хранились, и засунул коробку вглубь шкафа. Ничего особенного он больше не предпринимал. Целый день сидел в своей комнате, в кресле у окна, и глядел на улицу, и даже не на улицу, а в пустоту. На тумбочке у его кровати стоял радиоприемник, который работал все время и очень тихо; никому так и не удалось выяснить, слышит ли его Вален, хотя однажды он попросил мадам Ношер его не выключать, так как каждый вечер он, по его словам, слушал передачу «Поп-клуб».
На протяжении почти сорока лет, изо дня в день, Валена — чья комната находилась прямо над мастерской Винклера — сопровождали доносящиеся снизу звуки: легкий скрежет крохотных напильников мастера, едва слышный стрекот его ножовки, скрип его паркета, свист его чайника, когда он кипятил воду, но не для того, чтобы приготовить чай, а для того, чтобы изготовить тот или иной клей или шпатлевку для пазлов. Отныне — после того, как он разобрал станок и убрал инструменты — Винклер уже никогда не заходил в эту комнату. Он никому не рассказывал, как проводил дни и ночи. Было известно только, что он почти не спал. Когда Вален заходил к нему, он принимал его в спальне, предлагал кресло у окна, а сам садился на край кровати. Говорили они мало. Однажды он сказал, что родился в Ла Ферте-Милон, на берегу канала Урк. Другой раз, с неожиданной теплотой, он вдруг принялся рассказывать Валену о том, кто научил его работать.
Его наставника звали господин Гуттман, он изготавливал предметы культа, которые сам продавал в церквях и общинах: кресты, медали, четки всевозможных размеров, канделябры для молелен, портативные алтари, искусственные букеты, Иисусовы сердца из голубого картона, святых Иосифов с красной бородой, фарфоровые распятия. Гуттман взял Винклера в подмастерья, когда тому едва исполнилось двенадцать лет; он привел мальчика к себе — в лачугу под Шарни, в Мёзе, — устроил его в чулане, который служил мастерской, и с удивительным — учитывая весьма скверный характер — терпением принялся обучать тому, что умел делать сам. Это длилось долгие годы, так как он умел делать все. И все же, обладая многогранным талантом, Гуттман был не очень удачливым предпринимателем. Всякий раз, распродав свои изделия, он уходил в город и за два-три дня растрачивал все вырученные деньги. Затем возвращался домой и вновь принимался лепить, ткать, плести, нанизывать, вышивать, шить, месить, раскрашивать, лакировать, вырезать, собирать до тех пор, пока запас изделий не пополнялся, после чего вновь отправлялся его сбывать. Однажды он не вернулся. Позднее Винклер узнал, что он насмерть замерз на обочине лесной дороги под Аргонном между Лез Илетт и Клермоном.
В тот день Вален спросил у Винклера, как тот оказался в Париже и как встретил Бартлбута. Но Винклер ответил только, что это произошло потому, что он был молод.
В этой комнате художник Хюттинг поселил свою прислугу, Жозефа и Этель.
Жозеф Нието — шофер и подсобный рабочий. Это парагваец лет сорока, в прошлом старший матрос на торговом флоте.
Этель Роджерс, голландка двадцати шести лет, служит кухаркой и кастеляншей.
Почти всю комнату занимает огромная кровать в стиле ампир со стойками, которые увенчаны до блеска начищенными медными шарами. Этель Роджерс занята утренним туалетом за ширмой из рисовой бумаги с цветочным орнаментом, через которую перекинута большая кашемировая шаль. Нието, в белой вышитой рубашке и черных брюках на широком ремне, лежит на кровати; в левой руке, поднятой до уровня глаз, он держит письмо с маркой ромбовидной формы, изображающей статую Симона Боливара, а в правой, украшенной перстнем с печаткой на среднем пальце, — зажигалку с язычком пламени, как если бы он собирался сжечь только что полученное письмо.
Между кроватью и дверью находится вырезанный из какого-то фруктового дерева небольшой комод, на котором стоит бутылка виски марки «Black and White», узнаваемой по двум собакам на этикетке, и тарелка с солеными крекерами.
Стены комнаты окрашены в светло-зеленый цвет. Пол покрыт паласом в желтую и розовую клетку. Убранство дополняют трельяж и плетеный стул, на котором лежит учебник «Французский язык в текстах. Средний уровень. Второй год обучения» в выцветшей обложке.
Над кроватью булавками приколота репродукция картины «Арминий и Сигимер»: на ней изображены два колосса в широких серых плащах, с бычьими шеями, мышцами как у Геракла, с красными лицами, заросшими пышными усами и густыми бакенбардами.
К двери кнопками приколота почтовая открытка: на ней изображена монументальная скульптура Хюттинга «Ночные звери», которая украшает парадный двор Префектуры в Понтарлье: нагромождение шлаковых обломков в целом имеет весьма отдаленное сходство с каким-то доисторическим животным.
Бутылка виски и соленое печенье получены как подарок, или точнее чаевые, которые авансом выдала им мадам Альтамон. Хюттинг и Альтамоны знакомы довольно близко, и художник одолжил им своих слуг, которые сегодня вечером будут прислуживать на ежегодном приеме, устроенном в большой квартире на третьем этаже, под квартирой Бартлбута. Так происходит каждый год, и Альтамоны отплачивают ему тем же, когда художник, раз в три месяца, закатывает пышные праздники в своей мастерской.
Hutting, F.
Nahum, E.
На последнем этаже, под самой крышей, совсем крохотную комнатку занимает шестнадцатилетняя англичанка, Джейн Саттон, которая работает няней в семье Роршаш.
Девушка стоит у окна. Ее лицо светится радостью, она читает — или, может быть, в сотый раз перечитывает письмо, грызя хлебную горбушку. На окне висит клетка; в ней — птица с серым оперением и окольцованной левой лапкой.
Кровать — очень узкая: по сути, это синтетический матрац, положенный на три деревянных куба, служащих ящиками, и покрытый лоскутным покрывалом. Над кроватью прикреплена пробковая доска размером метр на шестьдесят сантиметров, к которой булавками приколоты разные бумажки — инструкция по эксплуатации электрического тостера, квитанция из прачечной, календарь, расписание занятий в «Альянс Франсэз» и три фотографии самой девушки — двух-трехлетней давности, — снятые во время спектаклей, что устраивала ее школа в Англии, в Грин-Хилле, недалеко от Хэрроу, где каких-нибудь шестьдесят пять лет назад в местном колледже — вслед за Байроном, сэром Робертом Пилом, Шериданом, Спенсером, Джоном Персивалем, лордом Пальмерстоном и целой когортой не менее знаменитых личностей — учился Бартлбут.
На первой фотографии Джейн Саттон стоит в костюме пажа: обшитые золотым позументом короткие парчовые штаны, светло-красные чулки, белая рубашка и короткий красный камзол без воротника с рукавами-буфами и желтыми шелковыми отворотами с бахромой по краям.
На второй фотографии она, уже в роли принцессы Берил, стоит на коленях у изголовья своего деда, короля Утера Пендрагона («Чувствуя приближение смерти, король Утер Пендрагон призвал к себе принцессу…»).
Третья фотография представляет четырнадцать девушек, выстроившихся в ряд. Джейн — четвертая слева (если бы не крестик над ее головой, ее было бы трудно узнать). Это финальная сцена пьесы Йорика «Граф фон Гляйхен».
Граф фон Гляйхен был взят в плен при битве с сарацинами и отдан в рабство. Его отправили работать в сад сераля, и там его увидела дочь султана. Она распознала в нем благородного человека, влюбилась в него и вызвалась помочь с побегом, если он возьмет ее в жены. Граф ей ответил, что женат, но это вовсе не смутило принцессу, воспитанную в традициях многоженства. Вскоре они все же сговорились, сбежали и приплыли в Венецию. Граф отправился в Рим и рассказал свою историю во всех подробностях Григорию IX. Папа взял с графа слово, что тот обратит сарацинку в христианство, и выдал ему разрешение сохранить обеих жен.
Первая была так рада возвращению мужа, что даже не задумывалась, на каких условиях он был ей возвращен: она согласилась на все и приняла свою благодетельницу с чувством огромной признательности. История нам сообщает, что своих детей у сарацинки не было, и она любила детей своей соперницы как родных. Как жалко, что она не произвела на свет существо, которое походило бы на нее!
В Гляйхене показывают кровать, на которой они спали втроем. Их похоронили в одной могиле на бенедиктинском кладбище в Петербурге; граф, переживший обеих жен, приказал высечь на надгробной плите сочиненную им самим эпитафию:
«Здесь покоятся две женщины-соперницы, которые любили друг друга как сестры, а еще больше любили меня. Одна отвергла Магомета, чтобы супруга не потерять, а другая бросилась в объятья соперницы, чтобы супруга обрести. Связанные узами любви и брака, мы всю жизнь делили на троих одно брачное ложе, а после смерти разделили один могильный камень».
Над могилой посадили, как полагается, один дуб и две липы.
Небольшое пространство между кроватью и окном занято вторым предметом в комнате: это узкий низкий столик, на котором находятся электрофон — подобные маленькие аппараты еще называют пожирателями пластинок, — на три четверти пустая бутылка пепси-колы, пачка игральных карт и кактус в горшке, украшенном разноцветными камушками, пластмассовым мостиком и крохотным зонтиком.
Под столиком лежит стопка пластинок. Одна из них вынута из конверта и почти вертикально поставлена у борта кровати: это джазовая пластинка «Gerry Mulligan Far East Tour», на конверте которой изображены храмы Ангкор Ват, окутанные утренним туманом.
На вешалке, прикрепленной к двери, висят плащ и длинный кашемировый шарф.
К стене справа, — недалеко от того места, где стоит девушка, — кнопками приколота четвертая фотография, на этот раз квадратная и больших размеров: на ней изображена гостиная зала с наборным версальским паркетом, совершенно пустая, если не считать гигантского резного кресла в стиле Наполеон III, справа от которого, положив одну руку на спинку кресла, а другую себе на пояс, стоит маленький человечек с выступающим вперед подбородком, одетый в костюм мушкетера.
В правом крыле двух последних этажей дома художник Хюттинг объединил восемь комнат для прислуги, часть коридора и соответствующие им чердаки, чтобы сделать себе огромную мастерскую, которую с трех сторон окружает примыкающая к комнатам просторная лоджия. Вокруг винтовой лестницы, ведущей на эту лоджию, он устроил небольшую гостиную, где любит отдыхать в перерывах между работой, а также принимать друзей и клиентов, и которую от мастерской отделяет расположенный буквой L книжный шкаф без задней стенки в китайском стиле, то есть черный, лакированный, с инкрустациями под перламутр и коваными медными засовами — высокий, широкий и вытянутый стеллаж, длинный отсек которого — чуть более двух метров, а короткий — метра полтора. На верхней панели в ряд стоят муляжи, обшарпанная статуэтка национальной героини Марианны, несколько больших ваз, три внушительные алебастровые пирамиды, а на пяти прогибающихся от тяжести полках выставлены различные безделицы, диковины и гаджеты: предметы китча с конкурса Лепина тридцатых годов, как, например, нож для чистки картофеля, майонезный миксер с маленькой воронкой для вливания растительного масла по каплям, один инструмент для нарезания вкрутую сваренного яйца на тонкие ломтики, другой — для придания сливочному маслу формы ракушек, какой-то ужасно сложный коловорот, а по сути всего лишь усовершенствованный штопор; сюрреалистические редимейды (полностью посеребренный батон) и объекты поп-арта (банка «Seven-up»); а еще засушенные цветы под стеклом в рамках романтик или рококо из крашеного картона и ткани, очаровательные обманки, в которых каждая деталь — кружевная скатерть на столике высотой в два сантиметра или паркет елочкой с половицами длиной не более двух-трех миллиметров — воспроизведена с тщательной достоверностью; наборы старых почтовых открыток, изображающих Помпеи в начале века: Der Triumphbogen des Nero (Arco di Nerone, Arc de Néron, Nero’s Arch), la Casa dei Vetti («один из лучших образцов римской аристократической виллы с живописными фресками и мраморным декором, сохранившимися на перистиле, некогда украшенном растениями…»), Casa di Cavio rufo, Vico de Lupanare, и т. п. Самыми красивыми экспонатами этой коллекции являются хрупкие музыкальные шкатулки: одна из них, предположительно старинная, — это крохотная церковь, чьи колокола — стоит лишь слегка наклонить колоколенку — начинают вызванивать знаменитую мелодию «Smanie implacabili che m’agitate» из «Cosi fan tutte»; другая — маленькие настольные часики с маятником, который, раскачиваясь, оживляет маленькую крысу в балетной пачке.
В прямоугольном пространстве, ограниченном этим L-образным стеллажом с угловыми проемами, которые при желании могут завешиваться кожаными шторами, Хюттинг поместил низкий диван, несколько пуфов и маленький бар на колесиках, с бутылками, бокалами и ведерком для льда из знаменитого ночного клуба «The Star» в Бейруте: ведерко сделано в виде толстого и низкорослого монаха; он сидит, держа в правой руке чарку; одет он в длинный серый плащ и подпоясан витым шнуром, а его голова и плечи скрыты под черным капюшоном, который является крышкой ведерка.
Стена слева, напротив длинной секции L, оклеена пробковой бумагой. Приблизительно в двух с половиной метрах от пола установлен карниз с передвижными металлическими рамами, к которым художник прикрепил десятка два холстов, по большей части малоформатных; почти все они относятся к прежней манере художника, которая прославила его и которую он сам называет своим «туманным периодом»: Хюттинг делал точные копии известнейших работ — «Джоконда», «Анжелюс», «Отступление из России», «Завтрак на траве», «Урок анатомии» и т. п., — а затем покрывал их пеленой различной густоты, в результате чего его знаменитые модели казались окутанными эдакой серой дымкой. На открытии парижской выставки в «Галерее 22» в мае 1960 года был создан искусственный туман, который — к большой радости хроникеров — еще более усилился от наплыва посетителей, куривших сигары и сигареты. Успех был мгновенным. Поиздевались лишь два-три критика, в частности, швейцарец Бейсандр, написавший следующее: «Серая серия Хюттинга напоминает отнюдь не „Белый квадрат на белом фоне” Малевича, а скорее столь дорогую для Пьера Дака и генерала Вермо битву негров в тоннеле». Но большинство рецензентов были в восторге от «метеорологического лиризма», который, по словам одного из них, ставил Хюттинга в один ряд со знаменитым и почти омонимичным Хюффингом, нью-йоркским лидером в жанре arte brutta. Прислушавшись к мудрым советам, Хюттинг сохранил большую часть своих работ: сегодня он готов с ними расстаться лишь на совершенно нереальных условиях.
В маленькой гостиной — три человека. Из лоджии по лестнице спускается женщина лет сорока; она одета в черный кожаный комбинезон, а в руках у нее — искусно сделанный восточный кинжал, который она протирает замшевой тряпкой. Согласно легенде, именно этим кинжалом фанатик Сулейман Эль-Халеби убил генерала Жан-Батиста Клебера в Каире 14 июня тысяча восьмисотого года, после того, как этот стратег и наместник Бонапарта после не очень успешной Египетской кампании ответил на ультиматум адмирала Кейта убедительной победой при Гелиополисе.
Двое других присутствующих сидят на пуфах. Это шестидесятилетняя чета. На женщине лоскутная юбка, доходящая до колен, и сетчатые черные чулки в очень крупную ячейку; она тушит испачканную губной помадой сигарету в хрустальной пепельнице, по форме напоминающей морскую звезду. На мужчине — темный костюм в тонкую красную полоску, светло-голубая рубашка, ей в тон голубые с красной диагональной полосой галстук и платок; у него короткие жесткие волосы с проседью и очки в черепаховой оправе, а на коленях — небольшая брошюра в красной обложке под названием «Налоговый кодекс».
Моложавая женщина в кожаном комбинезоне — секретарь Хюттинга. Мужчина и женщина, сидящие на пуфах, — австрийские клиенты. Они специально приехали из Зальцбурга, чтобы договориться о приобретении одного из самых котируемых «туманов» Хюттинга, того самого, для которого исходной моделью послужила ни много ни мало «Турецкая баня»; следуя своей технике, Хюттинг погрузил ее в клубы очень густого пара. Издали произведение удивительным образом напоминает акварель Тёрнера «Harbour near Tintagel», которую Вален, — когда он еще давал уроки, — неоднократно демонстрировал Бартлбуту как совершенный пример того, чего можно добиться в акварели, и точную копию которой англичанин сделал на пленэре, в Корнуай.
Хюттинг, деля большую часть своего времени между нью-йоркским лофтом, замком в Дордони и домиком в окрестностях Ниццы, нечасто бывает в своей парижской квартире; в Париж он вернулся ради приема у Альтамонов. Сейчас он как раз работает в одной из верхних комнат, где беспокоить его, конечно же, строго запрещается.
Очень долго маленькую двухкомнатную квартирку на шестом этаже занимала одинокая дама, мадам Уркад. До войны она работала на картонажной фабрике, где производились футляры из картона, обтянутые шелком, кожей или искусственной замшей, для художественных альбомов с названиями, тисненными холодным способом, а также скоросшиватели, рекламные пакеты, канцелярские папки, кляссеры из ткани темно-красного или светло-зеленого, так называемого «имперского» цвета с позолоченной тесьмой, а еще причудливые упаковки — для перчаток, сигарет, шоколада, мармелада — с украшениями, нанесенными по трафарету. И, разумеется, именно ей в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, за несколько месяцев до своего отъезда, Бартлбут заказал коробки, в которые Винклеру предстояло укладывать пазлы по мере их изготовления: пятьсот совершенно одинаковых коробок длиной в двадцать, шириной в двенадцать, высотой в восемь сантиметров, склеенных из черного картона и перевязанных черной лентой, которую Винклер запечатывал воском без каких-либо указаний, кроме инициалов П. Б. и порядкового номера на овальной этикетке.
Во время войны фабрике не хватало качественных материалов, ее пришлось закрыть. Мадам Уркад едва сводила концы с концами, пока ей не повезло и она не нашла место в большом магазине скобяных изделий на авеню де Терн. Эта работа ей, похоже, понравилась, так как она осталась там и после освобождения Парижа, когда ее фабрика вновь открылась и ей предложили туда вернуться.
Она вышла на пенсию в начале семидесятых годов и переехала в принадлежавший ей маленький домик в окрестностях Монтаржи. Там она ведет уединенную и спокойную жизнь и раз в год отвечает на поздравительную открытку, которую ей присылает мадмуазель Креспи.
После нее эту квартиру заняла семья Реоль. Когда они вселились, это была молодая пара с трехлетним мальчиком. Через несколько месяцев после переезда они прикрепили на стеклянной двери консьержки объявление о своей свадьбе. Мадам Ношер обошла весь дом, предлагая делать взносы для покупки свадебного подарка, но собрала всего лишь 41 франк.
Семья Реоль будет находиться в столовой: они только что поужинают. На столе будет стоять бутылка пастеризованного пива, остатки савойского пирога с воткнутым в него ножом и граненая хрустальная компотница с «побирушками», то есть смесью сушеных фруктов, миндаля, фундука, грецких орехов, изюма из Смирны и Коринфа, инжира и фиников.
Молодая женщина, стоя на цыпочках около посудного шкафа в стиле Людовик XIII, снимает с верхней полки декоративное фаянсовое блюдо с изображением романтического пейзажа: окруженные лесами просторные луга, разрезанные темными хвойными рощицами и полноводными ручейками, разливающимися в озера, а вдали — узкая и высокая постройка с балконом и усеченной крышей, на которой сидит аист.
На мужчине свитер в горошек. Он смотрит на карманные часы на цепочке, которые держит в левой руке, а правой рукой переводит стрелки больших настенных часов с маятником типа «Early American», на корпусе которых вырезана группа Negro Ministrels: десяток музыкантов в цилиндрах, фраках и больших галстуках-бабочках играют на различных духовых инструментах, банджо и shuffleboard.
Стены затянуты джутовой тканью. На них нет ни картин, ни репродукций, ни даже бесплатно присылаемого почтового календаря. Ребенок — сейчас ему уже восемь лет — стоит на четвереньках на плетеном соломенном коврике. На голове у него что-то вроде красной кожаной фуражки. Он играет с маленьким гудящим волчком, на котором птички нарисованы таким образом, что при замедлении вращения кажется, будто они машут крыльями. Рядом лежит журнал комиксов, на обложке которого высокий молодой человек с развевающейся шевелюрой, в синем свитере в белую полоску, сидит верхом на осле. В «пузыре», выходящем из ослиной пасти — так как говорит именно этот персонаж, — можно прочесть следующую фразу: «Кто валяет дурака, превращается в осла».
Вестибюль большой двухэтажной квартиры, которую занимает семья Роршаш. Помещение пусто. Стены покрыты белой блестящей краской, пол выложен большими сланцевыми плитами серого цвета. Единственная мебель — стоящее посреди комнаты большое бюро в стиле ампир с ящиками на задней панели, которые разделены маленькими деревянными колоннами, образующими центральный портик; его украшают часы с маятником и резное панно: обнаженная женщина, лежащая у небольшого каскада. Посреди бюро, на виду, два предмета: гроздь винограда, где каждая виноградинка сделана из тонкого дутого стекла, и бронзовая статуэтка художника, который стоит перед высоким мольбертом, приосанившись и чуть откинув голову назад; у него длинные заостренные усы и волосы, ниспадающие буклями на плечи. На нем широкий камзол, в одной руке он держит палитру, в другой — длинную кисть.
На задней стене большой рисунок пером изображает самого Реми Роршаша, высокого, сухопарого старика с птичьей головой.
Жизнь Реми Роршаша, — в том виде, в каком он ее представил в книге своих мемуаров, услужливо написанных одним литературным специалистом, — является болезненным сочетанием дерзаний и недоразумений. Его карьера началась в конце Первой мировой войны в одном марсельском мюзик-холле, где он выступал, подражая Максу Линдеру и американским комикам. Высокий, худой, с меланхоличным и скорбным выражением лица, и в самом деле напоминавший Китона, Ллойда и Лорела, он возможно и сумел бы пробиться, если бы на несколько лет не опережал свою эпоху. В то время была мода на шансонье с солдафонским юмором, и пока толпа превозносила Фернанделя, Габена и Прежана, которых уже готовился прославить кинематограф, Гарри Кавер — этот псевдоним он себе выбрал сам — прозябал в тоскливом забвении и находил все меньше возможностей пристраивать свои номера. Недавняя война, «Священный союз», «Небесно-голубая палата» подсказали ему идею основать труппу, специализирующуюся на задорных мотивах, уланских кадрилях и песенках в духе «Мадлон» и «Самбр-е-Мёз». На одной из фотографий того времени он позирует с оркестром «Альбер Префлёри и его Веселые Новобранцы» в роли бравого вояки, в причудливой пилотке набекрень, гимнастерке, украшенной широкими брандебурами, и в безупречно затянутых обмотках. Успех был несомненный, но продлился всего лишь несколько недель. Нашествие пасодоблей, фокстротов, бигинок и прочих экзотических танцев из трех Америк, а также других мест закрыло для него двери дансингов и бальных залов, и все его вообще-то похвальные намерения сменить имидж («Barry Jefferson and His Hot Pepper Seven», «Пако Доминго и трое Кабальерос», «Федор Ковальский и его степные Мадьяры», «Альберто Сфорци и его Гондольеры») оборачивались, одно за другим, явными провалами. Правда, вспоминает он по этому поводу, в основном менялись лишь названия да шляпы: репертуар оставался практически прежним, а все перемены ограничивались тем, что чуть варьировался ритм, гитара сменялась балалайкой, банджо или мандолиной, и сообразно каждому конкретному случаю добавлялись характерные «
Немного спустя разочарованный Роршаш решил покончить с артистической карьерой, но, не желая оставлять сцену, стал импресарио одного воздушного гимнаста, акробата, отличавшегося двумя особенностями, которые очень быстро принесли ему успех: во-первых, он был крайне молод — когда Роршаш с ним познакомился, ему не было и двенадцати лет; во-вторых, он мог часами не слезать с трапеции. Толпа набивалась в цирки и мюзик-холлы, где он выступал, чтобы увидеть не только, как он выполняет свои номера, но еще и то, как на узкой жердочке трапеции, на высоте тридцати-сорока метров от земли, он спит, умывается, одевается и выпивает чашку какао.
Поначалу их сотрудничество процветало, и невероятным акробатическим достижениям рукоплескали все крупные города Европы, Северной Африки и Среднего Востока. Но с возрастом акробат становился все более требовательным. Сначала, побуждаемый лишь стремлением к совершенству, а затем привычкой, довольно быстро ставшей тиранической, он организовал жизнь таким образом, чтобы оставаться на своей трапеции круглосуточно, пока не завершались его выступления в том или ином заведении. Слуги сменяли друг друга, обеспечивая его всем необходимым и выполняя его пожелания, которые, впрочем, были довольно скромными; эти люди дежурили под трапецией и в специально изготовленных емкостях поднимали или спускали то, что требовалось для жизнедеятельности артиста. Подобный образ жизни не причинял окружающим никаких серьезных неудобств, хотя и несколько мешал исполнению других номеров программы: скрыть то, что кто-то остался наверху, было невозможно, и взгляды обычно спокойных зрителей иногда наталкивались на акробата. Но администрация на него не сердилась, так как акробатом он был исключительным и никто никогда не сумел бы его заменить. К тому же не без удовольствия отмечалось, что такой образ жизни он выбрал не из озорства, а потому что это было для него единственной возможностью удерживать себя в постоянной форме и доводить свое мастерство до совершенства.
Проблема значительно осложнялась, когда срок действия контракта заканчивался, и акробату предстояло перемещаться в другой город. Импресарио делал все, чтобы облегчить его страдания: в крупных населенных пунктах он арендовал гоночные машины, которые ночью и рано утром неслись на полной скорости по пустынным улицам, но для нетерпеливого артиста это все равно было недостаточно быстро; в поездах заказывали целое купе, где он мог устраиваться так же, как на своей трапеции, и спать в багажной сетке: походную трапецию устанавливали задолго до прибытия акробата, все двери настежь открывались, а коридоры освобождались для того, чтобы тот имел возможность, не теряя ни секунды, добраться до своей высоты. «Глядя на то, — писал Роршаш, — как он ставит ногу на веревочную лестницу, молниеносно забирается наверх и оказывается на своем шестке, я переживал один из самых прекрасных моментов в жизни».
Но, увы, наступил день, когда акробат отказался спуститься. Его последнее выступление в Большом театре Ливорно только что закончилось, и ему в тот же вечер предстояло переехать на машине в Тарб. Не обращая внимания на уговоры Роршаша и директора мюзик-холла, к которым вскоре присоединились все более нетерпеливые призывы остальных членов труппы, музыкантов, рабочих, служащих театра и даже зрителей, — те уже начали выходить, но остановились и, услышав все эти причитания, вернулись обратно в зал, — акробат гордо перерезал веревку, предусмотренную для его возвращения на землю, и принялся выполнять непрерывную череду «больших солнц» в постепенно ускоряющемся ритме. Это рекордное выступление длилось уже два часа, а среди зрителей пятьдесят три человека потеряли сознание. Пришлось вызвать полицию. Несмотря на все предупреждения Роршаша, полицейские внесли высокую пожарную лестницу и начали карабкаться наверх. Они не успели добраться и до середины, как акробат развел руки в стороны, с протяжным криком прыгнул и, описав безукоризненную кривую, упал посреди арены.
После выплаты неустоек директорам, месяцами переманивавшим акробата, у Роршаша осталось немного наличных, которые он решил вложить в экспорт-импорт. Он закупил целую партию швейных машинок и отплыл с ними в Аден, надеясь выменять их на специи и благовония. От этой идеи его отговорил один коммерсант, с которым он познакомился во время плавания и который, со своей стороны, сплавлял разнообразные медные инструменты и утварь — от рычага клапана до спирали перегонного куба, не считая сит, сотейников и прочих сковородок. Как объяснил ему этот коммерсант, рынок специй и вообще все, что касается обмена между Европой и Ближним Востоком, жестко контролируется англо-арабскими концернами, которые, стремясь сохранить свою монополию, способны пойти на физическое устранение даже самых мелких конкурентов. А вот коммерция между Аравией и черной Африкой отслеживалась не так строго и давала возможность совершать весьма прибыльные операции. В частности, торговлю каури: как известно, эта ракушка все еще служит разменной монетой для многих африканских и индийских народностей. Но мало кто знает, — и именно здесь можно сорвать крупный куш, — что существуют различные виды каури, которые разными племенами оцениваются по-разному. Так, каури с Красного моря (Cyproea turdus) очень высоко котируются на Коморских островах, где их легко обменять на индийские каури (Cyproea caput serpentis) по весьма выгодному курсу из расчета пятнадцать капут серпентис за одну турду. Однако совсем неподалеку, в Дар-эс-Саламе, курс капуты серпентис постоянно растет, и зачастую операции совершаются из расчета одна капута серпентис за три Cyproea moneta. Этот третий вид каури все называют монетой каури: мало того, что она принимается к оплате почти везде, — в западной Африке, Камеруне и особенно Габоне она ценится так высоко, что некоторые народы готовы покупать ее на вес золота. Таким образом, даже за вычетом всех накладных расходов, можно рассчитывать на десятикратную прибыль. Операция не представляла никакого риска, но требовала времени. Роршашу, не ощущавшему в себе призвания великого путешественника, эта идея показалась не очень заманчивой, но уверенность коммерсанта произвела на него достаточно сильное впечатление, и он, не раздумывая, принял предложение скооперироваться, которое тот ему сделал во время высадки в Адене.
Сделки прошли в точности, как это предсказывал коммерсант. В Адене они без труда обменяли свои медные товары и швейные машинки на сорок ящиков Суртеа turdus. Коморские острова они покинули с восемью сотнями ящиков капут серпентис; единственная проблема, с которой они столкнулись, была в том, чтобы найти нужное количество деревянных досок для изготовления этих ящиков. В Дар-эс-Саламе они наняли караван из двухсот пятидесяти верблюдов, чтобы пересечь Танганьику с тысячью девятьюстами сорока ящиками, набитыми каури, достигли большой реки Конго и спустились по ней почти до устья за четыреста семьдесят пять дней: двести двадцать один день занял спуск по реке, сто тридцать семь — погрузки на поезд, двадцать четыре — погрузки на носильщиков, девяносто три — ожидание, отдых, вынужденное бездействие, переговоры, административные конфликты, различные мелкие происшествия и неурядицы, а в целом все прошло на редкость удачно.
Они высадились в Адене чуть больше двух с половиной лет назад. И поэтому не знали, — да и как они могли об этом узнать?! — что в тот самый момент, когда они прибыли в Аравию, другой француз по имени Шлендриан покидал Камерун, успев заполонить его занзибарской каури и тем самым вызвать необратимую девальвацию во всей западной и центральной Африке. Каури Роршаша и его компаньона не только не обменивались, но даже стали опасными: французские колониальные власти не без основания посчитали, что выброс на рынок семисот миллионов ракушек — более тридцати процентов общей массы каури, служивших обмену во всей ФЗА, — спровоцирует беспрецедентную экономическую катастрофу (одни лишь слухи о новой партии вызвали нарушение ценовой политики колониальных продовольственных товаров, сбой, который некоторые экономисты единодушно расценили как одну из основных причин краха Уолл-стрит): итак, на каури был наложен арест; Роршашу и его компаньону вежливо, но настоятельно предложили сесть на первый же пакетбот, отплывающий во Францию.
Роршаш был готов пойти на все, только бы отомстить Шлендриану, но напасть на его след он так и не сумел. Ему удалось узнать лишь то, что в войне 1870 года действительно участвовал некий генерал Шлендриан. Но сам генерал уже давно умер и, похоже, наследников у него не осталось.
Не очень понятно, каким образом Роршаш жил в последующие годы. Сам он в своих воспоминаниях высказывается на этот счет крайне сдержанно. В начале тридцатых он написал книгу, сюжет которой в значительной степени основывался на его африканских приключениях. Роман был опубликован в тысяча девятьсот тридцать втором году в издательстве Эдисьон дю Тонно под названием «Африканское золото». Единственный критик, отметивший произведение, сравнивал его с «Путешествием на край ночи», которое вышло в свет приблизительно в то же время.
Роман не вызвал большого интереса у читателей, но позволил Роршашу войти в литературные круги. Спустя несколько месяцев он основал журнал, которому дал весьма странное название «Предубеждения», наверняка желая тем самым показать, что в его журнале их как раз и нет. Журнал выходил четыре раза в год до самой войны. Среди публиковавшихся в нем авторов некоторые впоследствии добились определенной известности. Высказываясь на эту тему, Роршаш ограничивается весьма скупыми комментариями, но все-таки можно с изрядной долей вероятности предположить, что издание осуществлялось именно за счет вышеуказанных авторов. Во всяком случае, из всех довоенных проектов этот был единственным, который Роршаш считал не совсем провальным.
Некоторые рассказывают, что Роршаш провел войну в рядах «Свободной Франции» и неоднократно выполнял задания дипломатического характера. Другие, напротив, утверждают, что он сотрудничал с Силами Оси Берлин — Рим и после войны был вынужден скрываться в Испании. С уверенностью можно сказать лишь то, что во Францию он вернулся в начале шестидесятых: богатым, преуспевающим и даже женатым. Именно в ту пору, когда — как он шутливо вспоминает — достаточно было занять один из многочисленных свободных офисов недавно организованного Дома Радио, чтобы стать продюсером, Роршаш начал работать на телевидении. В ту же пору он купил у Оливье Грасьоле две последние квартиры, которые у того еще оставались в доме, не считая занимаемого им самим жилья. Роршаш объединил их в престижный дуплекс, который неоднократно фотографировали «Французский Дом», «Дом и Сад», «Форум», «Искусство и Архитектура сегодня» и прочие специализированные журналы.
Вален еще помнит, как увидел его впервые. Это произошло в один из тех дней, когда лифт — как это за ним водится — опять не работал. Он вышел из своей квартиры, спустился по лестнице и, направляясь к Винклеру, прошел перед дверью нового жильца. Дверь была открыта настежь. В большую прихожую входили и выходили рабочие, а сам Роршаш, почесывая затылок, слушал советы художника-декоратора. Тогда он выглядел по-американски, со своими цветастыми рубашками, носовыми платками вместо кашне и цепочками на запястье. Затем он стал похож на старого утомленного льва, одинокого пожилого путешественника, который помотался по свету и чувствовал себя вольготнее в пустыне у бедуинов, чем в парижских салонах: сапоги, кожаные куртки, серые льняные рубашки.
Сегодня это больной старик, обреченный на почти постоянное пребывание в клинике или долгие реабилитационные процедуры. Его женоненавистничество остается по-прежнему общепризнанным, но находит все меньше возможности для проявления.
Landès, D.
Кабинет доктора Дентевиля: кушетка, письменный металлический стол, — почти пустой, если не считать телефона, лампы на шарнирной стойке, блокнота для рецептов, стальной матовой ручки в углублении мраморной чернильницы, — маленький желтый кожаный диван, над которым висит большая репродукция Вазарелли; по обе стороны окна — два толстых растения, пышно и вальяжно разросшиеся в двух кашпо из рафии, стеллаж с какими-то инструментами, стетоскопом, хромированной металлической коробкой для ваты и маленькой бутылочкой девяностоградусного спирта; во всю стену справа — блестящие металлические панели, скрывающие разную медицинскую аппаратуру, а также шкафы, где доктор хранит свои инструменты, досье и фармацевтические препараты.
Доктор Дентевиль сидит за своим столом и с видом полного безразличия выписывает рецепт. Это мужчина сорока лет, с почти лысой головой яйцевидной формы. Его пациентка — пожилая женщина. Она собирается встать с кушетки, на которой только что лежала, и поправляет стягивающую лиф брошь-заколку, металлический ромб со стилизованной рыбой внутри.
Третий человек сидит на диване; это мужчина преклонного возраста в кожаной куртке и широком клетчатом шарфе с обтрепанными краями.
Род Дентевилей восходит к почтовому смотрителю, которому Людовик XIII пожаловал дворянский титул за услугу, оказанную Люину и Витри при убийстве Кончини. Кадиньян оставил нам поразительное описание этого персонажа, который, судя по всему, был солдафоном с прескверным характером:
«Дентевиль был мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, не высокий, не низенький, с крючковатым, напоминавшим ручку от бритвы, носом, любивший оставлять с носом других, в высшей степени обходительный, впрочем, слегка распутный и от рождения приверженный особой болезни, о которой в те времена говорили так: безденежье — недуг невыносимый. Со всем тем он знал шестьдесят три способа добывания денег, из которых самым честным и самым обычным являлась незаметная кража, и был он озорник, шулер, кутила, гуляка и жулик, каких и в Париже немного; и вечно строил каверзы полицейским и ночному дозору».
Его потомки, как правило, отличавшиеся большей рассудительностью, подарили Франции добрую дюжину епископов и кардиналов, а также прочих примечательных персонажей, среди которых надлежит особо отметить следующих:
Жильбер де Дентевиль (1774–1796), ярый республиканец, семнадцатилетним юношей записался в армию добровольцем, а через три года был уже полковником. Лично повел свой батальон на приступ Монтенотте. Этот героический поступок стоил ему жизни, но предрешил победный исход битвы.
Эмманюэль де Дентевиль (1810–1849), друг Листа и Шопена, известен прежде всего как автор утомительного вальса, заслуженно прозванного «Волчком».
Франсуа де Дентевиль (1814–1867), в семнадцать лет окончил Политехнический институт с самыми высокими оценками, но отказался от открывавшейся перед ним блестящей карьеры инженера и промышленника, дабы посвятить себя научным исследованиям. В 1840 году он решил, что открыл секрет получения алмаза из угля. Основываясь на теории, названной им «дупликацией кристаллов», сумел путем замораживания осуществить кристаллизацию насыщенного раствора углерода. Академия наук, которой он представил свои образцы, заявила, что его эксперимент интересен, но не очень убедителен, так как полученные им алмазы были тусклыми, раскалывались, легко царапались ногтем, а иногда даже крошились. Отказ не смутил Дентевиля, который запатентовал свой метод и за оставшиеся двадцать семь лет своей жизни опубликовал по этой теме 34 статьи и технические разработки. Эрнест Ренан упоминает о нем в одной из своих заметок («Сборник», 47, passim):
Лорелла де Дентевиль (1842–1861) стала одной из несчастных жертв, а возможно, и главной виновницей одного из самых ужасных происшествий за всю Вторую Империю. Во время приема, устроенного герцогом де Креси-Куве, который должен был через несколько недель на ней жениться, молодая женщина произнесла тост за семью своего будущего мужа, залпом осушила бокал шампанского и подбросила его вверх. Волею судьбы в тот момент она стояла прямо под гигантской люстрой, изготовленной в знаменитой мастерской Бавкида из Мурано. Люстра сорвалась, упала и раздавила насмерть восемь человек, в том числе Лореллу и ее будущего свекра, старого маршала де Креси-Куве, который прошел всю русскую кампанию без единой царапины, хотя под ним убило трех лошадей. Версия о покушении была сразу же отклонена. Присутствовавший на приеме дядя Лореллы Франсуа де Дентевиль выдвинул гипотезу «маятниковой амплификации, вызванной противоположными фазами вибрации хрустального бокала и люстры», но никто не согласился принять это объяснение всерьез.
Под самой крышей, между мастерской Хюттинга и комнатой Джейн Саттон, комната Мортимера Смотфа, старого метрдотеля Бартлбута.
Комната пуста. На оранжевом покрывале, прикрыв глаза и выставив передние лапы как сфинкс, дремлет белошерстая кошка. Возле кровати, на маленькой тумбочке — пепельница из граненого стекла треугольной формы с выгравированным словом «Guinness», сборник кроссвордов и детективный роман под названием «Семь преступлений в Азинкуре».
Вот уже более пятидесяти лет Смотф состоит на службе у Бартлбута. Хотя он сам себя и величает метрдотелем, его деятельность сводится скорее к обязанностям камердинера или секретаря; а точнее, того и другого одновременно: вообще-то он был преимущественно сопровождающим и доверенным лицом и если уж не Санчо Пансой, то по крайней мере Паспарту (Бартлбут и вправду чем-то походил на Филеаса Фогга), поочередно носильщиком, чистильщиком, брадобреем, шофером, гидом, казначеем, туристическим агентом и держателем зонта.
Путешествие Бартлбута, а следовательно, и Смотфа, продолжалось двадцать лет, с тысяча девятьсот тридцать пятого до тысяча девятьсот пятьдесят четвертого, и охватило — не без курьезных задержек — весь мир. Начиная с тысяча девятьсот тридцатого года Смотф занимался организацией этих путешествий: он предоставлял необходимые документы для получения виз, справлялся о правилах, принятых в различных транзитных странах, открывал в нужных пунктах своевременно пополняемые счета, собирал путеводители, карты, справочники с расписаниями и тарифами, бронировал номера в гостиницах и заказывал билеты на пароходы. Идея Бартлбута заключалась в том, чтобы посетить пятьсот побережий и нарисовать пятьсот морских пейзажей. Побережья выбирал — причем большей частью наугад — сам Бартлбут, листая атласы, географические альбомы, путевые очерки и туристические проспекты и по ходу отмечая то, что ему нравилось. Затем Смотф изучал средства передвижения и условия проживания.
Первым пунктом, в первой половине января тысяча девятьсот тридцать пятого года, был Хихон, расположенный на берегу Бискайского залива, недалеко от тех самых мест, где незадачливый Бомон упрямо выискивал останки маловероятной арабской столицы в Испании. Последним пунктом — Бруверсхавен, в Зеландии, в устье Эскаут, во второй половине декабря тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года. Между этими датами была маленькая гавань Мвиканнокизиргоухоулья, неподалеку от Костелло, на берегу залива Камус в Ирландии, и была еще более мелкая гавань Ю на Каролинских островах; были гавани балтийские и гавани латвийские, гавани китайские, гавани мадагаскарские, гавани чилийские, гавани техасские; гавани крохотные с двумя рыбачьими суденышками и гавани гигантские с многокилометровыми пирсами, доками, причалами, сотнями башенных и мостовых кранов; гавани, окутанные в туман, гавани, плывущие в знойном мареве, гавани, затянутые льдом; гавани заброшенные, гавани, занесенные песком, гавани для прогулочных судов с искусственными пляжами, завезенными пальмами, фасадами роскошных отелей и казино; адские стройки, выпускающие тысячи liberty ships; гавани, опустошенные людьми; гавани тихие, в которых голые маленькие девочки брызгаются водой возле сампанов; гавани для пирог; гавани для гондол, гавани для военных судов, бухты, сухие доки, рейды, внутренние стоянки, фарватеры, молы; нагромождения бочек, снастей и губок; навалы красного дерева, кучи удобрений, фосфатов, минералов; клети с кишащими омарами и крабами; прилавки с триглами, калканами, бычками, дорадами, мерланами, скумбриями, скатами, тунцами, каракатицами, миногами; гавани, воняющие мылом или хлоркой; гавани, разрушенные бурей; гавани пустынные, выжженные засухой; выпотрошенные крейсеры, по ночам восстанавливаемые с помощью тысяч автогенов и паяльных ламп; ликующие пакетботы в окружении плавучих цистерн, пускающих водные струи под громкие сигналы сирен и звон рынд.
Каждому пункту Бартлбут отводил две недели, включая время на то, чтобы до него добраться, что обычно позволяло ему проводить пять-шесть дней непосредственно на месте. Первые два дня он гулял по морскому берегу, разглядывал корабли, болтал с рыбаками, если, конечно, они говорили на одном из пяти языков, которыми он владел, — английском, французском, испанском, арабском и португальском, — и иногда даже выходил с ними в море. На третий день он выбирал место и делал несколько набросков, которые тут же рвал на клочки. В предпоследний день он рисовал морской пейзаж, как правило, поздним утром, если не искал или не ожидал какого-нибудь специального эффекта: восхода или захода солнца, надвигающейся грозы, сильного ветра, мелкого дождя, прилива или отлива, пролета птиц, выхода судов, прибытия кораблей, появления женщин, стирающих белье, и т. д. Он рисовал невероятно быстро и никогда не перерисовывал. Едва краски высыхали, он отрывал от блокнота лист ватмана с готовой акварелью и отдавал его Смотфу. Во всякое другое время Смотф мог заниматься чем угодно — посещать рынки, храмы, трактиры и бордели, но во время сеансов рисования от него требовалось обязательное присутствие: он должен был стоять позади Бартлбута и крепко удерживать большой зонт, защищавший художника и его хрупкий этюдник от дождя, солнца и ветра. Смотф обертывал пейзаж в папиросную бумагу, вкладывал в твердый конверт, заворачивал все в крафт-бумагу, перевязывал тесьмой и запечатывал. В тот же вечер или — если почтового отделения поблизости не было, — самое позднее на следующий день пакет отправлялся
Точку, с которой рисовалась акварель, Смотф тщательно запоминал и отмечал в реестре ad hoc. На следующий день Бартлбут наносил визит английскому консулу, если таковой имелся в округе, либо какому-нибудь важному лицу местного уровня. Через день они уезжали. Иногда длительность переезда могла слегка нарушить этот график, но, как правило, он скрупулезно соблюдался.
Очередной пункт назначения не всегда оказывался ближайшим. В зависимости от удобства транспортного средства им случалось возвращаться или делать довольно большие крюки. Так, например, они проехали на поезде из Бомбея в Бандар, затем — переплыв Бенгальский залив и добравшись до Андаманских островов — вернулись в Мадрас, поплыли на Цейлон, после чего направились на Малакку, Борнео и Сулавеси. Оттуда — вместо того, чтобы приехать прямо в Пуэрто-Принсеса, что на острове Палаван, — они сначала заехали на Минданао и Лусон, потом вообще уехали на Формозу и лишь после этого повернули обратно на Палаван.
Тем не менее, можно сказать, что они исследовали один за другим практически все континенты. Изъездив большую часть Европы с 1935 по 1937 год, они перебрались в Африку и обогнули материк по часовой стрелке с 1938 по 1942 год; затем их ждали Южная Америка (1943–1944), Центральная Америка (1945), Северная Америка (1946–1948) и, наконец, Азия (1949–1951). В 1952 году они охватили Океанию, в 1953-м Индийский океан и Красное море. В последний год они пересекли Турцию, переплыли Черное море, въехали на территорию СССР, поднялись до расположенной в устье Енисея, за Полярным кругом, Дудинки, на борту китобойной шхуны переплыли Карское и Баренцево моря, от Нордкапа спустились вдоль скандинавских фьордов и завершили свои долгие странствия в Бруверсхавене.
Исторические и политические обстоятельства — Вторая мировая война, а также все локальные конфликты, которые в период с 1935 по 1954 годы ей предшествовали и за ней следовали: Эфиопия, Испания, Индия, Корея, Палестина, Мадагаскар, Гватемала, Северная Африка, Кипр, Индонезия, Индокитай и т. д. — практически никак не повлияли на эти путешествия, если не считать того, что в Гонконге путешественникам несколько дней пришлось ждать кантонскую визу, а в Порт-Саиде в их гостинице разорвалась бомба. Заряд был незначительным, и их багаж почти не пострадал.
Из этих путешествий Бартлбут вернулся почти с пустыми руками: он путешествовал лишь для того, чтобы рисовать свои акварели и по мере готовности отправлять их Винклеру. Что касается Смотфа, то он собрал целых три коллекции — марки для сына мадам Клаво, гостиничные этикетки для Винклера и почтовые открытки для Валена, а также привез три предмета, которые до сих пор находятся в его комнате.
Первый предмет — великолепный морской сундук из нежного кораллового дерева (крылоплодного камеденосного, как любит уточнять его владелец) с медными замочными скважинами. Он нашел его у судового поставщика из Сент-Джона с Ньюфаундленда и переправил на траулере во Францию.
Второй предмет — курьезная скульптура, базальтовая статуэтка трехглавой Богини-Матери высотой около сорока сантиметров. Смотф выменял ее на Сейшельских островах, отдав за нее другую, также трехглавую, скульптуру совершенно иного характера: это было распятие, на котором одним штырем были прибиты сразу три деревянные фигурки: черный ребенок, высокий старик и — в натуральную величину — изначально белый голубь. Распятие Смотф нашел на одном из базаров Агадира, и продавший его человек объяснил ему, что фигуры Троицы — двигающиеся, и что каждый год одна из них «берет верх». На тот момент Сын был сверху, а Святой Дух (почти скрытый) ближе к кресту. Предмет был громоздкий, но Смотф, в силу своеобразного склада ума, был им буквально и надолго заворожен, а посему, не торгуясь, его купил и с 1939 по 1953 год повсюду возил с собой. На следующий день по прибытии на Сейшельские острова он зашел в один бар: первое, что он увидел, была статуэтка Богини-Матери, которая стояла на стойке между помятым шейкером и стаканом с маленькими флажками и палочками для размешивания шампанского в виде миниатюрных клюшек. Он был так поражен, что тут же отправился к себе в гостиницу, вернулся с распятием и завел с малайским барменом оживленную беседу на пиджин-инглиш о статистической квази-невозможности встретить за четырнадцать лет две трехглавые статуи: в результате продолжительной беседы Смотф и бармен поклялись друг другу в нерушимой дружбе, которую закрепили, обменявшись своими произведениями искусства.
Третий предмет — большая гравюра в духе нравоучительных картинок. Смотф нашел ее в Бергене, в последний год своих странствий. На ней изображен ребенок, получающий из рук пожилого магистра премиальную книгу. Мальчику лет семь-восемь, на нем синяя суконная тужурка, короткие штанишки и лакированные туфельки, а на голове — лавровый венок; он поднимается по трем ступенькам на возвышение, выложенное паркетом и украшенное большими растениями. На старике — мантия, у него длинная с проседью борода и очки в стальной оправе. В правой руке он держит самшитовую линейку, в левой — большой фолиант в красном переплете, на обложке которого можно прочитать «Erindringer fra en Reise i Skotland» (как выяснил Смотф, это рассказ о путешествии по Шотландии, которое датский пастор Пленге совершил летом 1859 года). Около учителя стоит стол, покрытый зеленой суконной скатертью, на которой лежат другие книги, карта мира и открытые ноты итальянского формата. На узкой медной табличке, прикрепленной к деревянной раме, выгравировано название «Laborynthus», на первый взгляд никак не связанное с изображенной на гравюре сценой.
Смотфу хотелось бы оказаться на месте этого награждаемого ребенка. Его сожаление о том, что он так и не получил образования, с годами сменилось болезненной страстью к четырем алгебраическим действиям. В самом начале своих странствий, в одном из больших лондонских мюзик-холлов он увидел человека, обладавшего феноменальной способностью к счету, и за двадцатилетнее путешествие вокруг Земного шара, читая и перечитывая трактат о математических и арифметических задачках, найденный у букиниста из Инвернессе, он научился считать в уме и по возвращении был способен довольно быстро извлекать квадратные и кубические корни из девятизначных чисел. После того, как это занятие стало для него слишком простым, его охватило яростное увлечение факториалами: 1! = 1; 2! = 2; 3! = 6; 4! = 24; 5! = 120; 6! = 720; 7! = 5040; 8! = 40320; 9! = 362880; 10! = 3628800; 11! = 39916800; 12! = 479001600; […]; 22! =1124000727777607680000 или более миллиарда раз по семьсот семьдесят семь миллиардов!
Сегодня Смотф дошел до 76! но не может найти бумаги достаточного размера, хотя если бы она все же нашлась, то наверняка не нашлось бы достаточно длинного стола, на котором ее можно было бы полностью развернуть. Смотф доверяет своей памяти все меньше и меньше, а посему вынужден все чаще возобновлять свои расчеты. Несколько лет назад Морелле, желая его напугать, объяснил, что в числе 999, то есть девять в девятой степени в девятой степени, — самом большом числе, которое можно написать, используя не более трех цифр, — будет, если его написать полностью, триста шестьдесят девять миллионов цифр, которые со скоростью одна цифра в секунду пришлось бы писать одиннадцать лет подряд; само же число при нормативе две цифры на один сантиметр имело бы в длину тысячу восемьсот сорок пять километров! Но Смотф все равно продолжает исписывать бесконечными колонками цифр конверты, поля блокнотов, магазинные счета.
Сейчас Смотфу около восьмидесяти лет. Бартлбут уже давно предлагал ему выйти на пенсию, но он всякий раз отказывался. По правде говоря, делать ему в общем-то нечего. По утрам он готовит одежду Бартлбута и помогает тому одеться. Раньше, еще лет пять назад, он его брил — бритвой, принадлежавшей еще прапрадеду Бартлбута, — но теперь зрение заметно ослабло, рука начала подрагивать, вот его и сменил подмастерье, которого каждое утро присылает господин Пуа, парикмахер с улицы Прони.
Бартлбут уже больше не покидает своей квартиры, за целый день он может ни разу не выйти из кабинета. Смотф дежурит в соседней комнате вместе с другими слугами, у которых работы не больше, чем у него, и которые занимают себя игрой в карты и разговорами о прошлом.
С каждым днем Смотф все больше времени проводит в своей комнате. Он пытается продвигаться в своих умножениях; в виде отдыха решает кроссворды, читает детективы, одолженные мадам Орловска, и часами гладит белую кошку, которая мурлычет, покалывая когтями колени старика.
Белая кошка принадлежит не Смотфу, а всему этажу. Время от времени она живет у Джейн Саттон или мадам Орловска, а то спускается к Изабелле Грасьоле или мадмуазель Креспи. Она пришла по крыше года три-четыре назад с широкой раной на шее. Мадам Орловска взяла ее к себе и стала за ней ухаживать. Позднее заметили, что глаза у нее разного цвета: один — голубой, как китайский фарфор, другой — золотой. А еще позднее оказалось, что она совершенно глуха.
Пожилая мадмуазель Креспи — в своей комнате, на восьмом этаже, между квартирой Грасьоле и комнатой для прислуги Хюттинга.
Она лежит в кровати, под серым шерстяным одеялом. Ей снится сон: прямо перед ней, в дверях, стоит служащий похоронного бюро со сверкающими от ненависти глазами; в его чуть приподнятой правой руке — визитная карточка в черной рамке. Левой ладонью он поддерживает круглую подушечку с двумя выложенными наградами, одна из которых — Крест Героя Сталинградской битвы.
За его спиной, уже за дверью, простирается альпийский пейзаж: окруженное лесами озеро, чей диск скован льдом и присыпан снегом; на том берегу наклонные плоскости гор как будто сливаются и, оттеняя снежные вершины, уходят на заднем плане в небесную синеву. На переднем плане три персонажа поднимаются по тропе к кладбищу, посреди которого над рощицей лавра и аукубы возносится колонна, увенчанная вазой из оникса.
На лестницах мелькают тени всех тех, кто некогда по ним проходил. Он помнил Маргерита, Поля Хебера и Летицию, и Эмилио, и шорника, и Марселя Аппенццелла (с двумя «ц» — вопреки кантону и сыру); он помнил Грегуара Симпсона, и таинственную американку, и весьма нелюбезную мадам Паукиту; он помнил господина в желтых ботинках, с гвоздикой в петлице и тростью с малахитовым набалдашником, который в течение десяти лет ежедневно приходил на прием к доктору Дентевилю; он помнил мсье Жерома, преподавателя истории, написавшего «Словарь Испанской церкви XVII века», который отказались издать 46 издателей; он помнил молодого студента, который несколько месяцев жил в комнате, занимаемой сегодня Джейн Саттон, и которого выгнали из вегетарианского ресторана, где он работал, уличив в том, что он вылил в котел с варившимся овощным супом большую бутыль консервированного мясного бульона «Viandox»; он помнил Труайяна, букиниста и владельца магазина на улице Лёпик, который однажды обнаружил в кипе детективных романов три письма Виктора Гюго бельгийскому издателю Анри Самюэлю по поводу публикации сборника «Возмездия»; он помнил Берлу, начальника пожарной дружины, полного кретина в сером халате и берете, жившего неподалеку, через два дома, который однажды утром в 1941 году, в силу неизвестно какого декрета Гражданской Обороны приказал установить в подъезде и заднем дворике, куда выносились пакеты с мусором, бочки с песком, которые так ни разу ни на что и не пригодились; он помнил о том, как президент Данглар устраивал пышные приемы для своих коллег по апелляционному суду: в такие дни у дверей дома вставал почетный караул из двух республиканских гвардейцев в парадной форме, вестибюль украшался большими горшками с аспидистрами и филодендронами, слева от лифта устанавливалась гардеробная вешалка — длинная стойка на колесиках с плечиками, которые консьержка постепенно завешивала норками, соболями, каракульчами, каракулями и широкими рединготами с ондатровыми воротниками. В такие дни мадам Клаво надевала черное платье с кружевным воротничком и усаживалась на стул в стиле режанс (взятый напрокат вместе с вешалкой и растениями) за столик с мраморной столешницей, на который она ставила шкатулку с жетонами, квадратную металлическую коробочку, украшенную маленькими купидонами с луками и стрелами, желтую пепельницу, прославляющую вкусовые свойства напитка «Oxygénée Cusenier» (белого или зеленого), и блюдечко с несколькими заранее положенными пятифранковыми монетами.
Он был старейшим жильцом дома. Он жил здесь дольше Грасьоле, переехавшего сюда уже во время войны, за несколько лет до того, как унаследовать от некогда владевших всем зданием родственников то, что осталось от их владения, а именно пять-шесть квартир, от которых он постепенно избавился, в итоге оставив себе одну двухкомнатную квартирку на восьмом этаже; дольше мадам Маркизо, которая чуть ли не родилась в этом доме, в квартире своих родителей, тогда как он на тот момент жил здесь уже почти тридцать лет; дольше пожилой мадмуазель Креспи, пожилой мадам Моро, четы Бомон, четы Марсия и четы Альтамон. Даже дольше Бартлбута: он очень хорошо помнил тот день тысяча девятьсот двадцать девятого года, когда молодой человек, — ибо в то время тот был еще молодым человеком, ему не было и тридцати, — сказал ему по окончании их ежедневного урока акварели:
— Кстати, похоже, большая квартира на четвертом этаже освободилась. Думаю ее купить. Смогу тратить куда меньше времени на дорогу к вам.
И в тот же день он ее купил. Разумеется, не торгуясь.
К тому времени Вален жил в доме уже десять лет. Он начал снимать комнату в октябре тысяча девятьсот девятнадцатого года, когда приехал из своего родного Этампа, который до тех пор практически никогда не покидал, и начал готовиться к поступлению в Академию художеств. Ему едва исполнилось девятнадцать лет. Эту комнату ему на время любезно предоставил друг его родителей. Впоследствии Вален, конечно, женился бы, прославился бы или вернулся бы в Этамп. Вален не женился и не вернулся в Этамп. Слава к нему не пришла; через пятнадцать лет он пользовался не более чем скромным признанием; несколько постоянных клиентов, несколько иллюстраций, опубликованных в сборниках сказок, да несколько частных уроков позволяли ему жить в относительном достатке, неторопливо писать картины и даже совершать путешествия. Позднее, когда ему представилась возможность найти более просторное жилье и даже настоящую мастерскую, он понял, что слишком привязан к своей комнате, к своему дому, к своей улице, чтобы их оставить.
Разумеется, были люди, о которых он не знал почти ничего, которых он вряд ли сумел бы идентифицировать, люди, которых он встречал на лестнице время от времени, не представляя себе, являются ли они жильцами или гостями жильцов; были люди, о которых он не помнил ничего, были и другие, о которых он сохранил по одному-единственному и незначительному воспоминанию: лорнет мадам Аппенццелл, вырезанные из пробок фигурки, которые господин Троке засовывал в бутылки и по воскресеньям продавал на Елисейских Полях, всегда горячий синий эмалированный кофейник на углу кухонной плиты мадам Френель.
Он пытался воскресить эти неуловимые детали, которые на протяжении пятидесяти пяти лет сплетали жизнь дома и с каждым годом стирались одна за другой: безукоризненно вощеный линолеум, ходить по которому можно было исключительно в войлочных тапочках, моющиеся скатерти в красную и зеленую полоску, на которых матери и дочери лущили горох; рифленые картонные подставки для блюд, белые фарфоровые люстры, которые поднимали в конце ужина; вечера вокруг радиоприемника с мужчиной в флисовой куртке, женщиной в переднике с цветочками и дремлющей кошкой, свернувшейся в клубок возле камина; дети в галошах, которые шли с помятыми бидонами за молоком; большие дровяные печи, из которых выгребали золу на старые газеты…
Где это все, где банки какао «Van Houten», коробки «Banania» с веселым стрелком на этикетке, лукошки с печеньем «Commercy»? Где продуктовые шкафчики под окнами, коробки старого доброго стирального порошка «Saponite» со знаменитой «мадам Сан-Жен», брикеты теплозащитной ваты с изрыгающим огонь чертом, нарисованным Каппьелло, пакетики литиевой соли от доброго доктора Гюстена?
Годы уходили, грузчики выносили пианино и сундуки, скатанные ковры, коробки с посудой, торшеры, аквариумы, птичьи клетки, старые часы, черные от сажи кухонные плиты, раздвижные столы, гарнитуры с шестью стульями, холодильники, большие семейные портреты.
Для него каждый пролет лестницы, каждый ее этаж были связаны с каким-то воспоминанием, каким-то чувством; это что-то отжившее и неосязаемое, где-то трепетавшее, мерцавшее в тусклом свете его памяти: жест, запах, звук, отблеск, голос молодой женщины, певшей оперные арии под собственный аккомпанемент на рояле, неуверенный стук пишущей машинки, стойкий запах толила, призыв, крик, гул, шелест шелков и мехов, жалобное мяуканье за дверью, удары в стенную перегородку, беспрестанные танго на шипящих фонографах или, на седьмом этаже, упрямое жужжание механической ножовки Гаспара Винклера, на которое, тремя этажами ниже, на четвертом этаже слева, продолжала отвечать лишь невыносимая тишина.
Столовая семьи Роршаш, справа от просторной прихожей. Она пуста. Это прямоугольная комната, около пяти метров в длину и четырех метров в ширину. На полу толстый палас серого пепельного цвета.
На левой от входа стене матово-зеленого цвета, под стеклом в стальной раме выставлены 54 старинные монеты с изображением Сергия Сульпиция Гальбы, претора, который приказал умертвить в один день тридцать тысяч жителей Лузитании и избежал смертной казни лишь благодаря тому, что умилительно представил судьям своих детей.
На дальней стене, блестяще-белой, как и прихожая, над низким десертным столиком висит большая акварель под названием «Rake’s Progress» за подписью U.N. Owen, на которой изображена маленькая железнодорожная станция в глухой сельской местности. В левой части картины, облокотившись на высокую стойку, служащую кассой, стоит станционный смотритель. Это мужчина лет пятидесяти, с поредевшими висками, круглым лицом и пышными усами. На нем жилетка. Он делает вид, что сверяется с расписанием, но на самом деле заканчивает переписывать на маленький прямоугольный листок бумаги рецепт «mint-саке» из какого-то альманаха, частично прикрытого справочником. Перед ним, по другую сторону стойки, стоит господин в пенсне, чье лицо выражает крайнюю степень раздражения и который, в ожидании своего билета, полирует себе ногти. В правой части картины, толкая огромную бочку, от станции удаляется третий персонаж в рубашке с закатанными рукавами и широких пестрых подтяжках. Вокруг станции простираются поля люцерны с пасущимися коровами.
На правой от входа стене, окрашенной зеленой, но более темной, чем левая стена, краской, висят девять тарелок с рисунками, на которых изображены:
— священник, посыпающий пеплом голову прихожанина;
— мужчина, опускающий монету в копилку в виде бочонка;
— женщина, сидящая в углу вагона и просовывающая руку в какую-то лямку;
— двое мужчин в сабо, притоптывающие, чтобы согреться в студеную снежную пору;
— адвокат, с воодушевлением произносящий защитительную речь;
— мужчина в домашней куртке, намеревающийся выпить чашку какао;
— скрипач, играющий под сурдинку;
— мужчина в ночной рубашке со свечой в руке, разглядывающий; на стене паука — символ надежды;
— мужчина, протягивающий другому мужчине свою визитную карточку; агрессивный вид обоих наталкивает на мысль о дуэли.
Посреди комнаты находится круглый стол в стиле модерн из дерева туи, в окружении восьми стульев, покрытых бархатом шанжан. В центре стола — серебряная статуэтка высотой сантиметров в двадцать-двадцать пять. Она изображает быка, который несет на своей спине обнаженного мужчину в шлеме, с дароносицей в левой руке.
Акварель, статуэтка, античные монеты и тарелки свидетельствуют, если верить Реми Роршашу, о том, что он сам называет «своей неутомимой продюсерской деятельностью». Статуэтка, традиционное карикатурное изображение карты младшего аркана, именуемой Всадником Чаши, была где-то подобрана во время подготовки пресловутой «драмы» под названием «Шестнадцатая грань этого куба», о которой мы уже имели возможность рассказать и чей сюжет в точности повторяет перипетии одного темного дела о предсказании; тарелки были расписаны специально для титров сериала, в котором один и тот же актер поочередно играл роли священника, банкира, женщины, крестьянина, адвоката, ресторанного критика, виртуоза, доверчивого аптекаря и высокомерного князя; античные монеты — считающиеся подлинными — были подарены коллекционером, восторженно воспринявшим сериал о двенадцати цезарях, хотя Сергий Сульпиций Гальба не имел никакого отношения к Сервию Сульпицию Гальбе, который жил на полтора века позже, в период между Нероном и Отоном, и после семимесячного правления был зарублен прямо на Марсовом поле солдатами своей личной гвардии из-за того, что отказал им в
Что касается акварели, то это всего-навсего один из эскизов к декорациям современной франко-британской постановки оперы Стравинского.
Определить, насколько правдивы объяснения Роршаша, весьма непросто. Из упомянутых четырех проектов два так никогда и не были осуществлены: девятисерийный фильм, от съемок в котором после прочтения сценария отказались все предполагаемые актеры — Бельмондо, Буиз, Бурвиль, Кювелье, Алле, Ирш и Марешаль, — и осовремененная постановка «Rake’s Progress», бюджет которой Би-Би-Си посчитала чрезмерным. Сериал о двенадцати цезарях снимался для школьного телевидения, с которым Роршаш, похоже, вообще никак не был связан; то же самое можно сказать и о картине «Шестнадцатая грань этого куба», вероятнее всего, запущенной одной из тех компаний, которые оказывают съемочные услуги и к которым так часто обращается французское телевидение.
Телевизионная карьера Роршаша, по сути, делалась исключительно в кабинетах. За расплывчатостью функций «Уполномоченного при Главной Дирекции» или «Ответственного за реструктурирование изысканий и внедрение экспериментальных образцов», вся его деятельность сводилась к тому, что он ежедневно участвовал в подготовительных конференциях, совместных комиссиях, теоретических семинарах, управленческих комитетах, междисциплинарных коллоквиумах, генеральных ассамблеях, пленарных сессиях, редакционных советах и прочих производственных встречах, которые на этом уровне иерархии — вместе с телефонными переговорами, кулуарными беседами, деловыми обедами, просмотрами материала и командировками за границу — и являются смыслом жизни подобных организаций. В принципе ничто не мешает предположить, что на одном из таких собраний Роршаш мог подать идею франко-английской оперы или исторического сериала по книге Светония, но вероятнее он занимался тем, что готовил или комментировал опросы популярности, урезал бюджеты, составлял доклады о степени эффективности использования монтажных, диктовал служебные циркуляры и переходил из одного конференц-зала в другой, причем всегда ухитрялся быть нужным одновременно в разных — по крайней мере, двух — местах, и делать так, что всякий раз, едва он успевал сесть, его тут же вызывали по телефону, и ему приходилось срочно уходить.
Эта многопрофильная деятельность удовлетворяла честолюбие Роршаша, его стремление к власти, его пристрастие к интригам и разглагольствованиям, но никоим образом не унимала его «творческую» ностальгию: за пятнадцать лет ему все же удалось записать в свой актив два проекта, две учебные программы, предназначенные на экспорт: первая, «Дудун и Мамбо», была связана с преподаванием французского языка в черной Африке; вторая — «Конас и Анакос» — строилась по абсолютно идентичному сценарию, но имела целью «приобщить учащихся лицеев „Альянс Франсэз” к красоте и гармонии греческой цивилизации».
В начале семидесятых до Роршаша дошли слухи о проекте Бартлбута. В то время, — хотя Бартлбут уже пятнадцать лет как вернулся из своего путешествия, — никто не был в курсе дела. Те, кто мог об этом что-то знать, рассказывали мало или не рассказывали вообще ничего; остальные знали, например, что мадам Уркад поставляла ему коробки, или то, что он распорядился установить в комнате Морелле странный механизм, или то, что он со своим слугой двадцать лет путешествовал по всему свету, а Винклер в течение этих двадцати лет получал со всего света по две посылки в месяц. Но никто не знал, как все эти элементы на самом деле связаны, как, впрочем, никто особенно и не стремился это узнать. А Бартлбут, — даже если и догадывался, что мелкие секреты, окружавшие его существование, являются поводом для противоречивых и часто бессвязных гипотез, а иногда даже и для весьма нелестной мимики, — и думать не думал, что однажды его проекту кто-то сможет помешать.
Но Роршаш воодушевился: отрывочные сведения о двадцатилетних странствиях, о разрезанных, вновь составленных, вновь склеенных и т. д. картинках, об историях Винклера и Морелле натолкнули его на мысль о большой программе, в которой он предполагал — ни много, ни мало — раскрутить проект англичанина.
Разумеется, Бартлбут отказался. Аудиенция длилась четверть часа, после чего он распорядился проводить Роршаша до дверей. Но отступать Роршаш не собирался: он опросил Смотфа и других слуг, извел вопросами Морелле, который излил на него поток объяснений, одно абсурднее другого, надоел Винклеру, который упрямо молчал, поехал в Монтаржи ради беседы — совершенно безрезультатной — с мадам Уркад и в итоге отыгрался на мадам Ношер, которая мало что знала, зато охотно фантазировала.
Поскольку ни один закон не запрещает рассказывать историю человека, который рисовал морские пейзажи и изготавливал пазлы, Роршаш решил игнорировать отказ Бартлбута и представил в Дирекцию Программ проект передачи, которая походила одновременно на «Шедевры в опасности» и «Великие битвы прошлого».
Положение Роршаша на телевидении было слишком значительным, чтобы его идею могли отвергнуть. Но оно было и недостаточно влиятельным, чтобы ее могли быстро осуществить. Три года спустя, когда уже серьезно больному Роршашу пришлось за считанные недели сворачивать всю свою профессиональную деятельность, ни один из трех телеканалов еще не определился с принятием его проекта, и сценарий был еще не закончен.
Слегка опережая события, все же небесполезно отметить, что инициатива Роршаша будет иметь для Бартлбута самые серьезные последствия. Именно из-за этих неурядиц на телевидении об истории Бартлбута узнает Бейсандр. И любопытно то, что Бартлбут придет тогда именно к Роршашу, дабы тот порекомендовал ему оператора, который поехал бы снимать последнюю фазу его проекта. Впрочем, это ему никак не поможет, а напротив — еще глубже затянет в сеть препон и противоречий, непосильное бремя которых, как он знал уже многие годы, ему предстояло вынести.
На третьем, у Альтамонов, готовится традиционный ежегодный прием. В каждой из пяти фасадных комнат квартиры будет устроен фуршет. В комнате, обычно используемой как малая гостиная, — это первое помещение, в которое посетитель попадает из просторной прихожей и за которым следуют курительная-библиотека, большая гостиная, будуар и столовая, — уже свернули ковры, открыв для обозрения утонченный наборный паркет клуазоне. Почти всю мебель вынесли; осталось лишь восемь лакированных деревянных стульев со спинками, украшенными сценами восстания боксеров.
На стенах нет картин, поскольку стены, как и двери, являются сами по себе украшением интерьера: они обиты расписанными холстами — роскошной панорамой не без эффектов обманки, — которые, судя по всему, являются заказанными для этой комнаты копиями с более старых оригиналов, изображающих жизнь в Индии, такой, какой ее мог представить себе обыватель второй половины девятнадцатого века; сначала — буйные джунгли, населенные обезьянами с огромными глазами, затем — поляна на берегу пруда, в котором плещутся и обливают друг друга водой три слона; далее — соломенная хижина на сваях, перед которой женщины в желтых, небесно-голубых и бледно-зеленых сари и мужчины в набедренных повязках сушат чайные листья и корни имбиря, в то время как остальные, сидя перед деревянными рамами, раскрашивают квадратные кашемировые платки с помощью резных колодок, которые они окунают в горшки с растительными красками; и, наконец, справа — классическая сцена охоты на тигра: между двойными рядами сипаев, потрясающих трещотками и цимбалами, выступает слон в роскошной попоне и в прямоугольном, прикрывающем лоб покрывале с бахромой, помпонами и вышитым красным крылатым конем; на шее у толстокожего пахидерма сидит, скрючившись, погонщик, а за ним, в балдахине, восседают европеец с рыжими бакенбардами, в колониальном пробковом шлеме, и магараджа, чья накидка усыпана драгоценными камнями и чей белоснежный тюрбан украшен длинным султаном, скрепленным огромным алмазом; перед ними, из зарослей, за которыми начинаются джунгли, припав к земле и изготовившись к прыжку, выглядывает дикий зверь.
В центре стены слева — значительных размеров камин розового мрамора с большим зеркалом; на каминной полке — высокая хрустальная ваза прямоугольной формы, заполненная иммортелями, и копилка в стиле начала века: это фигурка чуть склонившегося негра с широкой улыбкой; на нем просторная шотландская накидка с преобладанием красного цвета, белые перчатки, очки в стальной оправе и цилиндр, украшенный
Всю заднюю стену занимает застланный белыми скатертями стол на крестообразных подставках. Угощение, которое будет предложено на фуршете, еще не выставлено, если не считать пяти омаров с ярко-красными панцирями, выложенных звездой на большом серебряном блюде.
На табурете, между столом и дверью, что выходит в большую прихожую, откинувшись к стене, вытянув и слегка расставив ноги, сидит единственный в этой сцене живой персонаж — слуга в черных брюках и белой тужурке; это мужчина лет тридцати; с выражением неимоверной скуки на круглом красном лице он читает аннотацию романа, на обложке которого изображена почти обнаженная женщина с длинным мундштуком во рту, лежащая в гамаке и направляющая прямо на читателя маленький револьвер с перламутровой рукояткой:
«В последнем романе Пола Уинтера „Западня” читателя ждет приятная встреча с любимым героем, известным по многим книгам и, в частности, по таким безусловно сильнейшим произведениям детективной литературы сегодняшнего и завтрашнего дня, как „Уложи ее на эспарцет”, „Разгневанные шотландцы”, „Человек в плаще”: на этот раз Капитан Хорти столкнется с опасным психопатом, сеющим смерть в одном из портов Балтийского моря».
Комната в большой квартире на втором этаже. Пол покрыт паласом табачного цвета; стены обиты светло-серой джутовой тканью.
В комнате три женщины. Одна из них — пожилая мадам Моро, хозяйка квартиры. Она лежит в большой кровати с изогнутыми спинками, под белым стеганым одеялом в голубой цветочек.
Перед кроватью, в плаще и кашемировом платке, стоит ее подруга детства, мадам Тревен; она вынимает из сумочки, чтобы показать мадам Моро, только что полученную почтовую открытку: там изображена обезьяна в фуражке за рулем грузовичка, над которым развевается лента с надписью: «На память о Сен-Муэзи-сюр-Эон».
Справа от кровати, на тумбочке — лампа под желтым шелковым абажуром, чашка кофе, коробка бретонского печенья, на крышке которой мы видим крестьянина, обрабатывающего поле, флакон духов, своей полусферической формой напоминающий былые чернильницы, блюдце с сушеным инжиром и куском вареного сыра эдам, а также — в ромбовидной металлической рамке с лунными камнями по углам — фотография мужчины лет сорока в отороченной меховым воротником куртке, который сидит за деревенским столом, ломящимся от яств: ростбифы, рубцы, кровяные и ливерные колбасы, куриное фрикасе, пенистый сидр, шарлотка с вареньем и крепкая настойка из сливы.
На нижней полке тумбочки лежит стопка книг. Верхняя — «Любовная жизнь Стюартов»; на ее обложке изображен мужчина в костюме Людовика XIII, — парик и шляпа с пером, широкие кружевные брыжи, — на коленях которого сидит субретка с откровенно оголенной грудью, подносящая к губам огромную фигурную пивную кружку: эта сомнительная литературная компиляция небрежно повествует о распутных и постыдных увеселениях, приписываемых Карлу I, и принадлежит к разряду книг, которые продаются запечатанными, без указания имени автора, с маркировкой «только для взрослых», на набережных у букинистов и в привокзальных киосках.
Третья женщина сидит поодаль слева. Это сиделка. Она лениво перелистывает иллюстрированный журнал, на обложке которого смазливый певец в смокинге цвета переливающейся морской волны с серебряными блестками и с мокрым от пота лицом стоит на коленях, широко раздвинув ноги и раскинув в стороны руки перед толпой обезумевших зрителей.
Восьмидесятитрехлетняя мадам Моро — старейшая обитательница дома. Она переехала сюда году в шестидесятом, когда ее дела пошли в гору и ей пришлось покинуть деревушку Сен-Муэзи-сюр-Эон (департамент Эндр), чтобы справляться со своими обязанностями по руководству предприятием. Унаследовав небольшую фабрику токарных деревянных изделий, которая главным образом поставляла детали торговцам мебелью с улицы Фобур Сент-Антуан, она довольно быстро проявила себя отменным дельцом. Когда в начале пятидесятых мебельный рынок рухнул и деревообрабатывающим производителям не оставалось ничего другого, как перейти на трудоемкую и труднореализуемую продукцию — балюстрады для лестниц и лоджий, подставки для торшеров и ламп, перегородки для алтарей, волчки, бильбоке и йо-йо, — мадам Моро решительно переориентировалась на изготовление, комплектование и распространение инструментов для домашних работ, предчувствуя, что повышение цен на профессиональные услуги неминуемо приведет к значительной активизации рынка в сфере любительского ремонта. Ее предположение подтвердилось, а результаты превзошли все ожидания; предприятие так преуспело, что вскоре достигло общенационального уровня и дошло до серьезного соперничества с немецкими, британскими и швейцарскими конкурентами, которые немедленно засыпали ее выгодными предложениями совместной деятельности.
Сегодня эта немощная, сорок лет как овдовевшая женщина — ее муж, офицер запаса, погиб шестого июня во время битвы на Сомме, — без детей и без друзей, — не считая мадам Тревен, школьную подругу, специально призванную в помощницы, — продолжает из своей спальни властно руководить преуспевающим предприятием, которое производит почти все инструменты и приспособления для строительно-отделочных работ, и даже некоторые товары, относящиеся к смежным областям:
НАБОР ДЛЯ ОБОЙНЫХ РАБОТ в пластиковом кейсе: 1 складной метр, 1 ножницы, 1 валик, 1 молоток, 1 металлическая линейка 2 м, 1 отвертка-определитель напряжения, 1 нож для подрезки, 1 нож для обрезки кромок, 1 кисть для нанесения клея, 1 отвес, 1 клещи, 1 шпатель, 1 резак. Длина пластмассового кейса — 45, ширина — 30, высота — 8. Вес — 2,5 кг. Полная гарантия 1 год.
СТЕПЛЕР ОБОЙНЫЙ. Для скоб 4, 6, 8, 12 и 14 мм. Продается в металлическом футляре вместе с комплектом скоб всех размеров в шести упаковках, общим количеством 7 000 штук. Инструкция. Дополнительно прилагаются: нож, скобы (для телевизионных, телефонных и электрических кабелей). Скрепковыниматель, куттер для ткани, намагниченный клин. Полная гарантия 1 год.
НАБОР ДЛЯ МАЛЯРНЫХ РАБОТ: пластмассовый бачок на 9 литров, 1 сито для краски, 1 поролоновый валик 175 мм, 1 шубка из поролона, 1 шубка для лака, 1 круглая кисть 25 мм, ЧИСТЫЙ ШЕЛК, длина 60 мм, 4 плоские кисти шириной 60,45, 25 и 15 мм, толщина 17,15,10 и 7 мм, ЧИСТЫЙ ШЕЛК. Качество экстра. Длина 55, 45, 38 и 33 мм. Полная гарантия 1 год.
КРАСКОРАСПЫЛИТЕЛЬ со сменными насадками, поставляемый вместе с насадкой для круглой струи и насадкой для плоской струи. Мембранный компрессор в алюминиевом корпусе. Максимальное давление 3 кг/см2, максимальная интенсивность подачи 7 м3/час. Пистолет для распыления краски, насос с манометром. Электрический мотор 220 В, 3 скоростных режима с переключателем вкл./выкл., кабель питания 2 м со штепселем с заземлением. Гибкий шланг для подачи воздуха 4 м с бронзовым штекером. Общий вес 12 кг. Полная гарантия 1 год.
ЛЕСА СТРОИТЕЛЬНЫЕ ПЕРЕДВИЖНЫЕ: 1 подъемная лестница шириной 1,6 м с колесами, 1 подъемная лестница шириной 1,6 м с наконечниками, 2 надставки 60 см, 1 рабочая площадка 145х50 м с ограждением, поручнями и поперечными перекладинами, высота настила регулируется пошагово на 30 см от 50 м до 220. Площадь основания 190х68 см. Тормозной механизм. Общий вес 38 кг. Полная гарантия 1 год.
ЛЕСТНИЦА-СТРЕМЯНКА РАЗДВИЖНАЯ. Направляющие из овальных алюминиевых трубок. 5 секций. Автоматическая фиксация (система запатентована), высота в раздвижном состоянии 5,12 м, в сложенном 2,40 м, габариты 145х65х20 см. Вес 23 кг. Дополнительные элементы: рабочая площадка, упор, съемные башмаки. Полная гарантия 1 год.
ВЕРСТАК ДЛЯ МЕХАНИЧЕСКИХ РАБОТ. Прочный, устойчивый верстак, к рабочей станине с оптимальными размерами 004х060х120 прилагаются 2 ящика на полозьях и стальная панель с ячейками для инструментов. Фиксация на конусообразных язычках. Может складываться до минимальной толщины. Конструкция из холодного профиля 20/10°. Ровное серое покрытие. Крепление на шурупах. Высота 90 см. Вес 60 кг. Полная гарантия 1 год.
ДРЕЛЬ УДАРНОГО ДЕЙСТВИЯ С ЭЛЕКТРОННОЙ РЕГУЛИРОВКОЙ. 220 В 250 Вт. Двойная изоляция. Защита от радио- и телевизионных помех. Холостая скорость 0-1400/3000 об/мин. Частота перфорации 0-14000/35200 удар/мин. Предельная толщина стали 10 мм, бетона 12 мм, дерева 20 мм. Поставляется вместе с зажимным патроном под ключ 10 мм. Кабель 3 м. Рукоятка с зажимным хомутом. Упор глубины. Рабочий ключ. Вес 2,5 кг. Прилагаемые элементы: универсальный адаптер, револьверная рукоятка, боковая рукоятка, верхняя рукоятка, винт для зажима, дополнительный патрон, редуктор, каретка, стойка для крепления, винт «звездочка», маленький верстак, низкая стойка, средняя стойка, высокая стойка, пробойник, насадка циркулярная, насадка для вырезания отверстий, насадка ленточная, насадка глянцевально-полировальная, насадка мягкая, насадка плоско-шлифовальная, насадка округлая, насадка для обработки камня, строгальный резец, диск отрезной, резец пазовальный, кромкошлифователь, гибкая пила, заточка, щетки, секатор, миксер, компрессор, пневматический пульверизатор, удлинитель, заточка ножей, тиски, кейс с 13 сверлами из быстрорежущей стали Ø 2–8, кейс с 4 сверлами из вольфрамовой стали Ø 4, 5, 6 и 8, коробка с 4 металлическими сверлами из хром-ванадия Ø 4, 5, 6 и 8, фреза 6 мм, фреза 8 мм, фреза 10 мм, клин, строгальный резец, насадка токарная по дереву, адаптер для фиксации строгальных резцов, насадка фрезерная по дереву, насадка пазовальная, насадка шлифовальная, уровень, барабан (для кабеля). Полная гарантия 1 год.
КЕЙС С ИНСТРУМЕНТАМИ. Комплект из 12 торцевых трубчатых ключей из хром-ванадия 12 сечений 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 16, 17, 19, 21, 23. Многофункциональные пассатижи хромированные с ручками изолированными на 250 В с насечками; универсальные плоскогубцы хромированные с ручками изолированными на 180 В; напильник полукруглый 200 мм, средняя насечка, с ручкой; напильник трехгранный 125 мм, средняя насечка, с ручкой; клепальный молоток блестящий, светлая полированная ручка 28; отвертка 175 из хром-ванадия; отвертка 125 из хром-ванадия; отвертка крестовая № 1 из хром-ванадия, отвертка крестовая № 2 из хром-ванадия; отвертка для электрики 125 из хром-ванадия с изоляцией; зубило; ключ на 18; масленка; разводной гаечный ключ с зубчатой рейкой на 20 из кованой стали с полированной головкой; микрометр с 10 пластинами; футляр для профессиональных полотен по металлу; тубус овальный хромированный, красный лак; выколотка с цинковым напылением; плоскогубцы хромированные. Полная гарантия 1 год.
ШКАФЧИК ДЛЯ ИНСТРУМЕНТОВ в форме чемодана. В комплекте 24 перфорированных листа и 80 крепительных скоб. Высота 55, ширина 45, глубина 15 см. Набор 7 плоских гаечных ключей 6–9; набор 9 торцевых трубчатых ключей 4/14; футляр для полотен; крестовая отвертка; отвертка для электрики 4х100; отвертка механическая 6х150; пассатижи многофункциональные с изоляцией; универсальные пассатижи с изоляцией; футляр для сверл 13 мм; комплект из 19 сверл 1-10 мм; рубанок № 3; ножовка столярная, 3 полотна; зубило 10; зубило 20; молоток клепальный 25 блестящий; рашпиль полукруглый 200, напильник полукруглый 175; напильник трехгранный 150; деревянный метр, выколотка с цинковым напылением; стальной кернер с цинковым напылением; 2 просечника; 2 бура; клещи 180; водяной уровень. Общий вес 14,5 кг. Полная гарантия 1 год.
КОМПЛЕКТ 12 ПЛОСКИХ ГАЕЧНЫХ КЛЮЧЕЙ из хром-ванадия 6–7, 8–9, 10–11, 12–13, 14–15, 16–17, 18–19, 20–22, 21–23, 24–26, 25–28, 27–32. Полная гарантия 1 год.
КЕЙС ДЛЯ ВИНТОРЕЗНЫХ РАБОТ. В комплекте 9 метчиков и 9 лерок для нарезания резьбы из вольфрамовой стали 3х0,5, 4х0,7, 5х0,8, 6х1,7х1, 8х1,25, 9х1,25, 10х1,50, 12х1,75, коробка для лерок; 1 трещотка. Полная гарантия 1 год.
КЕЙС для насадок. В комплекте 18 насадок, 12 размеров из хром-ванадия от 10 до 32,1 коловорот, 1 диск универсальный, 1 держатель, 1 стопор-трещотка, 1 маленькое кольцо, 1 большое кольцо. Полная гарантия 1 год.
НАБОР КАМЕНЩИКА-ШТУКАТУРА. В комплекте 1 металлический уровень, 3 пузырька 50; 1 мастерок круглый 22; 1 мастерок квадратный 20; 1 мастерок узкий «кошачий язык» 16; 1 штукатурный нож 300 х 16; 1 костыль 300 х 16,1 металлическая щетка «скрипка». Полная гарантия 1 год.
НАБОР ЭЛЕКТРИКА. В комплекте: 1 бокорезы с изоляцией 160; универсальные пассатижи хромовые с изоляцией 180; 1 щипцы радио, хром 160; 1 щипцы для оголения провода, хром с изоляцией 180; 1 отвертка-определитель напряжения; 1 отвертка из хром-ванадия с изоляцией рукоятки; 1 паяльник, мощность 60 Вт; 1 рулон изоляционной ленты. Полная гарантия 1 год.
НАБОР СТОЛЯРА. В комплекте: 1 ножовка столярная; 1 ножовка двусторонняя; 1 киянка; 1 кусачки; 1 плоскогубцы тонкие; 3 столярных ножа 8, 10 и 15; 1 стамеска; 1 отвертка 7х150; 1 отвертка 4х100. Полная гарантия 1 год.
НАБОР САНТЕХНИКА. Металлический кофр 440х210х100 мм. В комплекте: сварочный аппарат с автоматическим поджигом (без баллонов); 5 проволочных прутков для всех металлов; 1 плоскогубцы из хром-ванадия 250 мм; 1 труборез, отверстие 0/30 мм; 1 тиски 0/25 мм; 1 развальцовка для труб 6, 8, 10, 12, 14 мм. Полная гарантия 1 год.
НАБОР АВТОМОБИЛИСТА. В комплекте: баллонный ключ, сметка, набор из 9 торцевых трубчатых ключей 4/4, набор из 6 плоских ключей от 6х7 до 16х17, микрометр с калибровочными пластинами; фонарь с батарейкой, масленка, универсальные плоскогубцы с изоляцией, многофункциональные плоскогубцы, разводной гаечный ключ с зубчатой рейкой, щетки для свечей, набор 4 отверток, хромированный молоток, свечной ключ на шарнире, зачистка для контактов, набор ключей для стартера, оцинкованная выколотка, замшевые лоскуты, насос для заливки масла, ножной насос для накачивания шин, знак аварийной остановки, огнетушитель, гидравлический домкрат, определитель давления 0/3 бар, ацидометр, измеритель плотности антифриза, фонарь белый, красная линза. Полная гарантия 1 год.
АПТЕЧКА ПЕРВОЙ ПОМОЩИ. В комплекте: 1 флакон 3 % перекиси водорода, 1 флакон спирта 70°, 2 пластыря большого формата, 4 пластыря малого формата, 1 щипцы для заноз, 1 пара ножниц, 1 флакончик йода, 6 гигроскопических компрессов, 2 гигроскопических бинта 3х0,07 м, 2 креповые ленты 1х0,05 м, 1 жгут, 1 сантиметр (1,50 м), 1 металлический хромированный фонарик с лампочкой и батарейкой, 1 несмываемый мелок, 5 пакетиков с проспиртованными тампонами, 1 пакетик увлажняющих салфеток, 1 коробочка английских булавок, 1 пустая коробочка для лекарств, 5 гигроскопических ватных тампонов, 3 пары одноразовых резиновых перчаток, 1 РЕЗИНОВАЯ ТРУБКА РЕАНИМАЦИОННАЯ ДЛЯ ИСКУССТВЕННОГО ДЫХАНИЯ РОТ В РОТ с инструкцией по эксплуатации. Полная гарантия 1 год.
КОНТЕЙНЕР ДЛЯ ТУРИСТИЧЕСКИХ ПОХОДОВ на 6 человек «люкс». В комплекте: 1 пластмассовое ведро с крышкой, 1 салатница с герметичной крышкой, 6 плоских тарелок, 6 глубоких тарелок, 1 герметичная емкость для продуктов, 1 емкость для жидкости, 1 солонка, 1 перечница, 1 контейнер для яиц, 6 стаканчиков, 6 чашек, 6 комплектов столовых приборов (ножи, вилки и большие ложки). Размеры 42х31х24 см. Общий вес 4,2 кг. Полная гарантия 1 год.
СПОРТИВНЫЙ КОМПЛЕКС. 3, 5 м. 8 крюков с гимнастическими снарядами. Стальная труба, блестящая краска, цвет зеленый. Балка Ø 80 мм, 4 внутренние стойки Ø 40 мм, две внешние стойки Ø 35 мм. Длина 3,90 м, ширина 2,90 м. Максимальный габаритный объем 6 м. Крюки завинчены по патентованному сцеплению. Снаряды: 2 качели, 1 трапеция с полипропиленовыми канатами Ø 12 мм, 1 гладкий конопляный канат Ø 22 мм, 1 лестница с полипропиленовыми канатами Ø 10 мм. На заказ специальные компоненты: канат с узлами, набор колец, простая люлька, двойная люлька. Поставляется с инструкцией по монтажу и крепящими шпинделями. Полная гарантия 1 год.
ОФИСНЫЙ НАБОР из синтетического материала, великолепно имитирующего натуральную кожу, мелкое зерно, коричневый цвет, обрамление позолотой 23 пробы, изящная отделка; в комплекте: 1 бювар 48х33 см, подставка для настольного календаря, 1 чаша для карандашей, 1 папка для бумаг. Полная гарантия 1 год.
На вершине бойлера, который отапливает весь дом, плашмя, на животе лежит мужчина. Ему лет сорок; он похож не на рабочего, а скорее на инженера или инспектора газовой компании; на нем не рабочий комбинезон, а синтетическая рубашка небесно-голубого цвета, костюм и галстук в горошек. Красный платок, повязанный у него на голове, стянут концами и отдаленно напоминает кардинальскую шапочку. Он протирает замшевой тряпочкой маленькую цилиндрическую деталь, которая с одной стороны заканчивается винтовым штырем, а с другой — клапаном на пружине. Рядом с ним лежит газетная страница, на которой прочитываются некоторые заголовки, рекламные объявления и отрывки статей:
Генерал Шалако, который осуществил зачистку «котла» в районе Везелиз, только что скончался в Чикаго
Книга «Устрашенный громила» Джона Уитмера (изд-во Кальбас) получила Гран-при Лит-
Сегодня после полудня оркестр второго полка спаги даст концерт в парке
а на ней разложены прочие детали: болты, винты, шайбы, зажимные зацепы, заклепки, шпиндели и какие-то инструменты. На передней панели бойлера прикреплена круглая пластинка с надписью «RICHARDT & SECHER», над которой красуется стилизованный брильянт.
Центральное отопление было установлено относительно недавно. Пока большая доля общей собственности принадлежала семейству Грасьоле, они упорно вычеркивали статью расходов, которую полагали ненужной, так как сами — подобно почти всем парижанам того времени — обогревали жилье с помощью каминов, а также дровяных и угольных печей. И лишь в начале шестидесятых годов, когда Оливье Грасьоле продал Роршашу почти всю остававшуюся у него долю, пайщики проголосовали за это решение, и оно было воплощено в жизнь, кстати, в то же самое время, что и полная замена крыши и дорогостоящая реставрация фасада, навязанная недавним законом, которому Андре Мальро оставил свое имя: все это — а также приуроченные к этому внутренние капитальные перестройки дуплекса Роршашов и квартиры мадам Моро — почти на год превратило дом в грязную и шумную стройку.
История Грасьоле начинается приблизительно так же, как и история маркиза де Карабаса, но заканчивается намного хуже: ни те, кто получил почти все, ни те, кто не получил почти ничего, никак не преуспели.
Когда Жюст Грасьоле, обогатившийся на производстве и продаже леса, — кстати, он был еще и изобретателем пазовального станка, который до сих пор используется на многих паркетных заводах, — умер в 1917 году, четверо оставшихся после него детей разделили его состояние согласно оставленному им завещанию. Наследство включало в себя дом, — тот самый, о котором здесь повествуется с самого начала, — сельскохозяйственные угодья в Берри, разделенные на три части — под зерновые культуры, под мясозаготовки, под лесоводство, — пакет акций «Горнодобывающей Компании Верхней Бубанджиды» (Камерун) и четыре большие картины бретонского пейзажиста и анималиста Лё Мериадека, который в то время котировался крайне высоко. Итак, старший брат Эмиль получил дом, Жерар — ферму, Фердинан — акции, а единственная дочка Элен — картины.
Элен, за несколько лет до этого вышедшая замуж за своего учителя танцев — некоего Антуана Бродена, — тут же попыталась оспорить завещание, но заключения экспертов оказались для нее явно неблагоприятными. Ей разъяснили, что, с одной стороны, оставив ей произведения искусства, отец прежде всего думал избавить ее от забот и той ответственности, которая легла бы на ее плечи в связи с управлением парижским домом, распорядительством сельскохозяйственной вотчиной или ведением африканских дел, а с другой стороны, в ее случае будет очень сложно, если вообще возможно, доказать, что раздел имущества сделан несправедливо, так как четыре холста прославленного художника стоят по меньшей мере столько же, сколько пакет акций рудников, которые еще не разработаны и, возможно, не будут разрабатываться никогда.
Элен продала картины за 60 000 франков, сумму на тот момент колоссальную, если учесть, что через несколько лет интерес к Лё Мериадеку пропал и начал пробуждаться лишь в наши дни. С этим небольшим капиталом они с мужем уехали в Соединенные Штаты. Там они, став профессиональными игроками, устраивали в ночных поездах и провинциальных притонах нелегальные игры в кости, и партии иногда растягивались на целую неделю. На заре 11 сентября 1935 года Антуан Броден был убит; три хулигана, которых за два дня до этого он не впустил в свой игровой зал, увезли его на заброшенный карьер Джимайма Крик, в сорока километрах от Пенсейкола (Флорида), и там забили насмерть палками. Через несколько недель Элен вернулась во Францию. От своего племянника Франсуа, который за год до этого, после смерти Эмиля, унаследовал дом, она добилась права на владение маленькой двухкомнатной квартирой на седьмом этаже, рядом с доктором Дентевилем. Там она, напуганная и смирившаяся, незаметно прожила до самой смерти в тысяча девятьсот сорок седьмом году.
В течение семнадцати лет Эмиль управлял домом старательно, умело и даже предпринял некоторые работы по модернизации, в частности, установку лифта в 1925 году. Однако, сознавая то, что, выполнив волю отца, он оказался единственным бенефициарием наследства и ущемил интересы братьев и сестры, Эмиль чувствовал свою ответственность, причем в столь гипертрофированной форме, что даже решил взять на себя их расходы. Из-за этой совестливости и началось разорение старшего брата.
Второй сын, Жерар, занимался своими сельскохозяйственными угодьями более или менее удачно. Зато у третьего, Фердинана, возникли серьезные трудности. «Горнодобывающая Компания Верхней Бубанджиды» (Камерун), в которой он состоял довольно крупным акционером, была создана лет за двенадцать до этого для изучения и последующей разработки богатых месторождений оловянной руды, обнаруженных тремя голландскими геологами из группы Звиндейна. С тех пор сменилось немало разведывательных экспедиций, но полученные заключения были отнюдь не обнадеживающими: одни, подтверждая наличие значительных жил касситерита, выказывали серьезную озабоченность условиями разработки и особенно транспортировки; другие утверждали, что залежи слишком скудны, чтобы оправдать расходы по добыче руды, себестоимость которой оказалась бы слишком высокой; третьи же не усматривали во взятых образцах и следа олова, зато констатировали значительное содержание боксита, железа, марганца, меди, золота, алмазов и фосфатов.
Преимущественно пессимистический характер этих противоречивых заключений совершенно не мешал Компании активно поддерживать свои акции на бирже и с каждым годом увеличивать свой капитал. К тысяча девятьсот двадцатому году «Горнодобывающая Компания Верхней Бубанджиды» (Камерун) имела в активе около двадцати миллионов франков, собранных по подписке с семи с половиной тысяч акционеров, а в ее правление входили три бывших министра, восемь банкиров и одиннадцать крупных промышленников. В тот год во время генеральной ассамблеи, которая началась довольно бурно, а закончилась прямо-таки восторженно, было единогласно решено покончить с бесполезными подготовками и перейти к немедленной организации разработки месторождений, какими бы они ни оказались.
Фердинан, по профессии инженер-проектировщик дорог и мостов, добился того, чтобы его назначили инспектором работ. 8 мая 1923 года он прибыл в Гаруа, затем отправился вверх по течению верхнего притока Бубанджиды к высокогорным плато Адамауа с пятьюстами местными рабочими, одиннадцатью с половиной тоннами оборудования и двадцатью семью служащими европейского происхождения.
Работы по закладке и проходке туннелей были сложны и тормозились ежедневными дождями, вызывавшими на реке периодические и непредсказуемые паводки, средняя сила которых каждый раз оказывалась достаточной для того, чтобы река сметала все, что до этого было расчищено и укреплено.
Через два года Фердинан Грасьоле подхватил лихорадку и был отправлен домой во Францию. Он ничуть не сомневался в том, что разработка олова Верхней Бубанджиды никогда не сможет быть рентабельной. Зато районы, через которые ему довелось проезжать, изобиловали зверьем всевозможных видов и разновидностей, и это навело его на мысль о торговле кожей. Едва оправившись от болезни, он продал свои акции и основал фирму импорта экзотического сырья — кожи, меха, рогов и панцирей, — которая весьма скоро стала специализироваться на меблировке: в то время действительно была мода на прикроватные коврики из меха и ротанговую мебель в чехлах из шкур скунсов, антилоп, жирафов, леопардов и зебу; какой-нибудь комодик из болотной сосны, отделанный буйволовой кожей, легко продавался за 1 200 франков, а зеркало псише от Тортози в раме из панциря трионикса покупалось на аукционе в Отеле Друо за 38 295 франков!
Предприятие открылось в 1926 году. А с 1927 года началось обвальное падение мировых цен на кожу и меха, которое продолжалось шесть лет. Фердинан отказывался верить в наступивший кризис и упрямо продолжал накапливать свои запасы. К концу тысяча девятьсот двадцать восьмого года весь его капитал был заморожен, а товар практически негоден для реализации, и он не мог заплатить ни транспортным, ни охранным компаниям. Чтобы снять с брата обвинение в мошенническом банкротстве, Эмиль помог ему деньгами, продав ради этого две квартиры в своем доме, в одну из которых, кстати, въехал Бартлбут. Но это мало что изменило.
В апреле 1931 года, когда уже стало очевидно, что Фердинан — владелец целых залежей из сорока тысяч шкур, стоивших в три-четыре раза дороже того, что он мог за них выручить, — не способен ни обеспечить их сохранность, ни выполнить остальные связанные с ними обязательства, склад в Ла-Рошели, где хранился товар, сгорел дотла.
Страховые компании отказались платить и публично обвинили Фердинана в том, что преступный поджог совершил он сам. Фердинан, бросив жену, сына (который незадолго до этого блестяще сдал экзамены на должность профессора философии) и еще дымящиеся руины своего предприятия, пустился в бега. Через год его родные узнали, что он нашел смерть в Аргентине.
Но страховые компании продолжали неистово осаждать его вдову. Чтобы прийти ей на помощь, ее деверья Эмиль и Жерар пошли на определенные жертвы: Эмиль продал семнадцать из тридцати принадлежащих ему квартир, Жерар ликвидировал почти половину своих земель.
Эмиль и Жерар умерли в тысяча девятьсот тридцать четвертом году: первым, в марте, от воспаления легких, — Эмиль; в сентябре, от апоплексического удара, — Жерар. Своим детям они оставили более чем скромное наследство, которое за последующие годы не переставало уменьшаться.
Вестибюль — довольно просторное, почти совершенно квадратное помещение. В глубине слева — дверь, ведущая в подвал; в центре — шахта лифта; на кованой железной двери висит табличка с надписью
а справа начинается лестница. Стены окрашены светло-зеленой блестящей краской, пол покрыт веревочным ковром очень плотной фактуры. В стене слева — застекленная дверь в комнату консьержки, стекла прикрыты кружевными занавесками.
Перед этой дверью стоит женщина и читает список обитателей дома; она одета в широкий льняной плащ коричневого цвета, который заколот крупной брошью рыбообразной формы с оправленными алабандинами. На плече у женщины висит большая сумка из грубого полотна, а в ее правой руке — темная фотография с изображением мужчины в черном рединготе. У мужчины густые бакенбарды и пенсне; он стоит возле круглого библиотечного шкафа из акажу и меди в стиле Наполеон III, на котором красуется ваза литого стекла, полная цветов аронника. Его цилиндр, перчатки и трость лежат рядом, на большом письменном столе с черепаховой инкрустацией.
Мужчина — Джеймс Шервуд — стал жертвой едва ли не самого знаменитого мошенничества в истории: в тысяча восемьсот девяносто шестом году два гениальных жулика продали ему чашу, в которую аримафеец собрал кровь Христа. Женщина — американская романистка по имени Урсула Собески — уже три года пытается воссоздать обстоятельства этого темного дела, чтобы использовать материал для своей следующей книги, и сегодня, на завершающей стадии работы, она пришла в этот дом в поисках какой-то последней подробности.
Джеймс Шервуд родился в 1833 году в Алверстоне (Ланкашир); еще в юности он покинул родину и устроился аптекарем в Бостоне. В начале семидесятых годов Шервуд изобрел таблетки от кашля на основе имбиря. Менее чем за пять лет леденцы получили всеобщее признание: оно отразилось в знаменитом с тех времен девизе «Sherwoods’ put you in the mood» и фирменных шестиугольных виньетках со сценкой, где на фоне туманного пейзажа рыцарь в латах протыкает копьем поверженного противного старикашку — аллегорическое изображение гриппа; эти виньетки, широко распространенные по всей Америке, печатались на школьных промокашках, спичечных коробках, пробках от бутылок с минеральной водой, коробках с сыром, а также на многотысячных партиях мелких игрушек и школьных принадлежностей, которыми премировали всякого, кто покупал хотя бы одну упаковку, но в определенный период; виньетки красовались на пеналах, тетрадях, наборах кубиков, маленьких пазлах, мелких ситечках для просеивания золотого песка (исключительно для калифорнийской клиентуры), а также на фотографиях с фальшивыми посвящениями, подписанных звездами мюзик-холла.
К сожалению, колоссальных доходов, сопутствующих этой невероятной популярности, было недостаточно для того, чтобы излечить Шервуда от его болезни: непроходящей неврастении, практически постоянно поддерживающей его в состоянии летаргии и прострации. Зато они предоставляли аптекарю возможность заниматься единственным делом, которое хоть как-то его отвлекало от цепкого недуга, а именно выискиванием
На жаргоне букинистов, старьевщиков и торговцев редкостями
Недоверчивость и страстность — две характерные черты любого собирателя
Однажды, в апреле 1896 года, итальянский рабочий по имени Лонги, за две недели до этого нанятый красить решетку парка, подошел к аптекарю в тот момент, когда тот вывел на ежедневную прогулку трех своих борзых, и на весьма неуверенном английском объяснил, что три месяца назад сдал комнату своему соотечественнику, некоему Гвидо Мандетте, представившемуся студентом-историком; этот Гвидо уехал без предупреждения и, разумеется, не заплатил, оставив лишь старый сундук, полный книг и бумаг. Лонги собирался продать книги и таким образом покрыть часть своих расходов, но опасался, что его надуют, и попросил Шервуда ему помочь. Шервуд, не ждавший ничего интересного от учебников по истории и лекционных конспектов, уже был готов отказаться или направить к итальянцу одного из своих слуг, когда Лонги уточнил, что в основном там были старые книги на латыни. Аптекарь заинтересовался, и его любопытство оказалось отнюдь не напрасным. Лонги привел его к себе, в большой деревянный дом, кишащий мамашками и ребятишками, и завел в мансардную каморку, где проживал Мандетта; едва он открыл сундук, как Шервуд задрожал от удивления и радости: среди вороха тетрадей, дневников, разрозненных страниц, газетных вырезок и затертых книг он обнаружил старинное издание Карли, один из тех знаменитых фолиантов в деревянном окладе с окрашенным обрезом, которые печатались типографщиками Карли в Венеции с 1530 по 1570 годы и уже давно стали библиографической редкостью.
Шервуд тщательно осмотрел книгу: она была в очень плохом состоянии, но ее подлинность не вызывала никаких сомнений. Аптекарь, не задумываясь, вытащил из бумажника две стодолларовые купюры, протянул их Лонги и, оборвав сбивчивую благодарственную речь итальянца, распорядился доставить весь сундук к себе, где принялся систематически исследовать его содержимое, ощущая — по мере того, как часы пролетали и предположения, связанные с находкой, подтверждались, — все более сильное возбуждение.
Сама книга Карли имела ценность не только для библиофилов. Это была знаменитая «Vita brevis Helenae» Арно де Шемийе, в которой автор, очертив главные события из жизни матери Константина Великого, воскрешает строительство церкви Гроба Господня и обстоятельства обретения Истинного Креста. В некое подобие конверта, пришитого к веленевому форзацу, были вложены пять рукописных листов, куда более поздних по сравнению с самой книгой, но все же старинных и несомненно относящихся к концу восемнадцатого века: в этом подробнейшем и скучнейшем списке нескончаемыми столбцами, исписанными убористым и очень неразборчивым почерком, перечислялись местоположение и описание реликвий Страстей Христовых: фрагменты Святого Креста — базилика Святого Петра в Риме, собор Святой Софии, Вормс, Клерво, Ла Шапель-Лозен, Приют для Неизлечимых в Божэ, церковь Сент-Томас в Бирмингеме и т. д.; Гвозди — аббатство Сен-Дени, кафедральный собор в Неаполе, Сан-Феличе на Сиракузах, Апостоли в Венеции, Сен-Сернен в Тулузе; Копье, которым Лонгин проткнул Тело Господа, — Сан-Паоло-фуори-ле-мура, Сан-Джованни-ин-Латерано, Нюрнберг и Сент-Шапель в Париже; Потир — Иерусалим; Три Кости, которые солдаты бросали, играя на хитон Христа, — Софийский собор; Губка, пропитанная уксусом и желчью, — Сан-Джованни-ин-Латерано, Санта-Мария-ин-Трастевере, Санта-Мария-Маджоре, Сан-Марко, Сан-Сильвестро-ин-Капите; Шипы из тернового венца — Сен-Торен в Эврё, Шатомейан, Орлеан, Божанси, Нотр-Дам в Реймсе, Аббвиль, Сен-Бенуа-сюр-Луар, Везелэ, Палермо, Кольмар, Монтобан, Вена и Падуя; Чаша — Сан-Лоренцо в Генуе; Плат Вероники (
Не меньший интерес вызывали и другие документы. Гвидо Мандетта собрал всевозможные исторические и научные справки о реликвиях Голгофы и особенно о наиболее почитаемой, а именно — о той самой Чаше, которой аримафеец воспользовался, дабы собрать Кровь, пролившуюся из Ран Иисуса: в частности, имелась серия статей профессора древней истории Колумбийского Университета в Нью-Йорке, Дж. П. Шоу, где рассматривались легенды о Святой Чаше и выявлялись достоверные детали, на которых можно было бы построить их рациональное обоснование. Выводы профессора Шоу отнюдь не обнадеживали: традиционная версия, согласно которой аримафеец лично привез Чашу в Англию и ради ее сохранения заложил монастырь в Гластонбери, основывалась, — доказывал ученый, — лишь на христианской (более поздней?) контаминации легенды о Святом Граале;
Однако, — заявлял в заключение профессор Шоу, — вполне вероятно, что в гуще активных обменных процессов, которые с начала IV до конца XVIII века существовали между христианским Западом и Константинополем и в которых Крестовые походы были всего лишь краткими эпизодами, Истинная Чаша могла сохраниться, поскольку уже на следующий день после положения Иисуса во гроб она стала предметом величайшего почитания.
После всестороннего изучения документов, собранных Мандеттой — большая часть из которых, впрочем, осталась нерасшифрованной, — Шервуд уже не сомневался в том, что итальянец вышел на след Святой Чаши. На поиски студента он бросил целую армию детективов, что не принесло никаких результатов, так как Лонги не смог предоставить ему точных сведений. Тогда Шервуд решил посоветоваться с профессором Шоу. Он нашел его адрес в свежем выпуске справочника «Who’s Who in America» и написал ему письмо. Через месяц пришел ответ: профессор Шоу недавно вернулся из поездки; он очень занят экзаменами, завершающими конец учебного года, и не может приехать в Бостон, но готов принять Шервуда у себя.
Встреча произошла в нью-йоркском доме Дж. П. Шоу 15 июня 1896 года. Едва Шервуд упомянул о находке книги, изданной Карли, как Шоу его прервал:
— Речь идет о «Vita brevis Helenae», не так ли?
— Совершенно верно, но…
— К задней обложке пришит конверт со списком всех реликвий Голгофы?
— Да, действительно, но…
— Так вот, уважаемый, как я рад, что наконец-то с вами встретился! Вы нашли мой личный экземпляр! Насколько мне известно, других и не осталось. Его у меня украли два года назад.
Профессор встал, отошел к шкафчику, покопался в нем и вернулся, держа несколько помятых страниц.
— Смотрите, вот объявление, которое я опубликовал в специализированных газетах и направил во все библиотеки страны:
6 апреля 1893 года из дома г-на профессора Дж. П. ШОУ в Нью-Йорке, штат Нью-Йорк, Соединенные Штаты Америки, БЫЛ УКРАДЕН редчайший экземпляр «VITA BREVIS HELENAE» Арно деШемийе, Карли, Венеция, 1549,171 нум. стр., 11 стр. б. нум. Переплетные доски в весьма плохом состоянии. Веленевые форзацы. Раскрашенный обрез. Из трех замков сохранились два. Многочисленные ркп отметки на полях. 5 ВЛОЖЕННЫХ РУКОПИСНЫХ СТРАНИЦ Ж.-Б. РУССО.
Шервуду пришлось отдать Шоу книгу, которую он уже полагал своим окончательным — и к тому же весьма выгодным — приобретением. Он даже отказался от предложенных ему двухсот долларов компенсации. Зато попросил историка разобрать вместе с ним обширную документацию итальянца. На этот раз отказался профессор: работа в университете занимала все его время, но самое главное, он не верил, что бумаги Мандетты могли открыть ему что-нибудь новое: историю реликвий он изучал уже лет двадцать и, как ему представлялось, ни один более или менее важный документ не мог ускользнуть от его внимания.
Шервуд принялся настаивать и в итоге предложил профессору такую баснословную сумму, что тот согласился. Через месяц, по окончании экзаменационной сессии, Шоу перебрался в Бостон и принялся изучать кипы многочисленных заметок, статей и газетных вырезок, оставленных Мандеттой.
Перечень Реликвий Голгофы был составлен в 1718 году поэтом Жаном-Батистом Руссо, который после изгнания из Франции в результате весьма темного дела о куплетах в «Кафе Лоран» служил секретарем у принца Евгения Савойского. За год до этого принц, сражаясь за Австрию, отбил у турок Белград. Сия победа, последовавшая за чередой других, на время устранила затяжной конфликт, противопоставлявший Венецию и Габсбургов Оттоманской Порте, и 21 июля 1718 года в Пожаревце при посредничестве Англии и Голландии был подписан мирный договор. Именно по случаю этого пакта, в надежде снискать благосклонность принца Евгения, султан Ахмед III передал ему целую груду важных реликвий, происходивших из тайника в одной из стен собора Святой Софии. Опись этого дара нам известна по письму Морица Саксонского — решившего служить под началом принца, дабы овладеть военным искусством, в котором он, кстати сказать, уже не знал себе равных, — своей жене, графине де Лобен: «…
Никто не знал, что с этими реликвиями произошло потом. Они не составляли гордость церковных сокровищниц ни в Австро-Венгрии, ни за ее пределами. После буйного расцвета в период Средневековья и Возрождения культ реликвий начал значительно ослабевать, и вполне вероятно, что принц Евгений в насмешку попросил Жана-Батиста Руссо описать реликвии, которые на тот момент почитались.
Однако спустя пятьдесят лет Святая Чаша объявилась вновь: в письме, написанном по-итальянски и датированном 1765 годом, публицист Беккариа поведал своему покровителю Карлу Иосифу фон Фирмиану о посещении знаменитого кабинета античности, — переданного в 1727 году Коллежу Святого Иеронима в Утрехте согласно завещанию его бывшего ректора, филолога Питискуса, — и в частности упомянул «
Разумеется, профессору Шоу была известна и опись Жана-Батиста Руссо, оригинал которой был приложен к его экземпляру Карли, и письмо Морица Саксонского. Зато он ничего не знал о письме Беккариа: оно заставило его подпрыгнуть от радости, ибо упоминание о «
Но сначала следовало раскрыть происхождение чаши из Утрехта. Бо́льшая часть кабинета Питискуса происходила из гигантской коллекции королевы Кристины Шведской, — при дворе которой филолог долгое время был стипендиатом, — но в ее каталогах «Nummophylacium Reginae Christinae» Хаверкампа и «Musoeum Odescalcum» чаша не фигурировала. Впрочем, и к лучшему, ибо коллекция королевы Кристины была составлена задолго до того, как Ахмед III подарил Святые Реликвии принцу Евгению. Следовательно, речь шла о более позднем приобретении. Поскольку принц Евгений не передал Реликвии церкви и не оставил их себе, — в известной подробной описи его собственной коллекции о них нет никаких упоминаний, — вполне логично предположить, что он одаривал ими придворных из своего окружения или, по крайней мере, тех придворных из своего окружения, — к тому времени уже достаточно многочисленных, — которые питали живой интерес к археологии; причем это происходило в тот самый период, когда эти реликвии были получены, то есть во время переговоров о Пожаревецком мире. Шоу изучил это наиважнейшее обстоятельство и обнаружил, что секретарем голландской делегации был не кто иной, как литератор Жюст ван Эффен, не только ученик, но еще и крестник Питискуса; таким образом, становилось очевидно, что именно он попросил и получил эту чашу в дар для своего крестного, но не как предмет почитания — голландцы были реформистами, а, следовательно, ярыми противниками культа мощей, — а как музейный экспонат.
Шоу завязал активную переписку с голландскими профессорами, хранителями и архивистами. Подавляющее большинство не могло ему предоставить никаких полезных сведений. Лишь один из них, некий Якоб ван Деект, библиотекарь из областного архива Роттердама, сумел прояснить историю коллекции Питискуса.
В 1795-м, в период становления Батавской республики, Коллеж святого Иеронима был закрыт и превращен в казарму. Большая часть книг и произведений искусства была перевезена в «надежное место». В 1814 году бывший коллеж принял в свои стены новую военную Академию Королевства Нидерланды. Его коллекция вместе с коллекциями многих других общественных и частных организаций, в том числе бывшего Художественного и Научного Общества Утрехта, составили основу собрания Музея Античности (Museum van Oudheden). Но в каталоге этого музея, при упоминании о многочисленных керамических вазах с клеймами римского периода, указывалось, что речь идет об образцах, найденных неподалеку от Утрехта, в Фехтене, где некогда находился римский лагерь.
Между тем эта атрибуция стала поводом для ожесточенных споров, и многие ученые посчитали, что при составлении первой описи возникла путаница. Профессор Берцелиус из университета города Лунд изучил керамические изделия и в результате сравнения клейм, отпечатков и надписей сделал заключение о том, что одно из них, занесенное в каталог под инвентарным номером ВС 1182, вне всякого сомнения, намного древнее других и вряд ли могло быть обнаружено во время раскопок в Фехтене, месте, как всем известно, более позднего поселения. Эти выводы были изложены в написанной по-немецки статье, опубликованной журналом «Antikvarisk Tidsskrift» (Копенгаген, 1855, выпуск 22), специальный оттиск которой — включавший репродукции рисунков упомянутой вазы и пространные комментарии — Якоб ван Деект приложил к своему письму. Однако, добавлял в заключение своего письма Якоб ван Деект, лет пять тому назад все та же ваза № ВС 1182 была похищена. Сам библиотекарь не очень хорошо помнил, при каких обстоятельствах произошла кража, зато ответственные работники из Museum van Oudheden наверняка могли бы предоставить точную информацию.
Едва сдерживая нетерпение Шервуда, Шоу написал главному хранителю музея. В ответ пришло длинное письмо с приложенными вырезками из газеты «Nieuwe Courant». Кража произошла ночью 4 августа 1891 года. За год до этого расположенный в Хугланд-парке музей был значительно переоборудован, и некоторые залы все еще оставались закрытыми для посещения. В одном из таких залов, которые в отсутствие посетителей никем не охранялись, работал студент художественной Академии по имени Тео ван Схалларт, получивший разрешение сделать несколько копий с античных произведений. Вечером 3 августа он ухитрился остаться в музее после закрытия, после чего выбрался оттуда с ценной чашей, просто выбив окно и спустившись по водосточной трубе. Обыск, сделанный в его квартире на следующее утро, показал, что кража была спланирована, но все поиски злоумышленника оказались безуспешными. Дело еще не закрыли за сроком давности; письмо хранителя заканчивалось просьбой предоставить любую информацию, которая поспособствует поимке похитителя и возвращению античной вазы.
Теперь у Шервуда не оставалось никаких сомнений в том, что эта ваза была Пресвятой Чашей, а студент Гвидо Мандетта и студент изящных искусств Тео ван Схалларт являлись одним и тем же лицом. Но как его найти? Вот уже шесть месяцев, как Мандетта исчез, а все усилия нанятых Шервудом детективов, продолжавших искать похитителя по обе стороны Атлантики, оставались тщетными.
И тут — о, счастливая случайность! — к Шервуду пришел Лонги, итальянский рабочий, у которого Мандетта-ван Схалларт снимал комнату. Лонги работал в Нью-Бедфорде и три дня назад случайно увидел, как его прежний постоялец-прощелыга выходит из гостиницы «Эспадон». Он перешел на другую сторону улицы, чтобы поговорить со студентом, но тот запрыгнул в фиакр и умчался.
Уже на следующий день Шервуд и Шоу были в «Эспадоне». Они тут же навели справки и выяснили, что Мандетта остановился в гостинице под именем Джима Брауна. Из гостиницы он еще не выходил и в тот момент находился в своем номере. Профессор Шоу ему представился; Джим Браун-Мандетта-ван Схалларт сразу же согласился принять их с Шервудом и раскрыл им неясные обстоятельства этого дела.
Будучи студентом юридического факультета в Утрехте, он как-то обнаружил в букинистической лавке отдельный том из собрания писем Беккариа — автора, который, разумеется, был ему известен по знаменитому трактату «О преступлениях и наказаниях», ознаменовавшему коренной переворот в уголовном праве. Он купил книгу и, вернувшись домой, принялся ее пролистывать, позевывая, тем более, что его знания итальянского были поверхностными, пока не наткнулся на письмо, рассказывающее об осмотре коллекции Питискуса. А в Коллеже святого Иеронима когда-то воспитывался прадед Схалларта. Заинтригованный всеми этими совпадениями правнук принялся искать Чашу с Голгофы и, найдя, решил ее выкрасть. Кража удалась, и когда музейные сторожа обнаружили пропажу, он уже находился на борту рейсового судна, связывающего Амстердам с Нью-Йорком.
Разумеется, он рассчитывал продать чашу, но первый же антиквар, которому он ее предложил, рассмеялся ему в лицо, потребовав более серьезных доказательств подлинности, нежели какое-то невнятное письмо юриста и скудные выписки из каталогов. Однако даже если чаша была предположительно той, которую описал Берцелиус и наверняка той, которую увидел Беккариа, ее более раннее происхождение оставалось трудно доказуемым. В ходе своих изысканий Схалларту доводилось часто слышать о профессоре Шоу, настоящем светиле, причем как в Старом, так и в Новом Свете (при этих словах профессор густо покраснел); студент глубоко и всесторонне изучил тему в библиотеке, незаметно пристроился к профессорскому курсу лекций и семинаров, после чего прошел на торжественный прием, который Шоу давал у себя дома по случаю своего назначения на пост заведующего кафедрой древней истории, и выкрал его экземпляр Карли. Так, отталкиваясь от другого источника, нежели Шоу и Шервуд, студенту удалось воссоздать историю Чаши. Получив вещественные доказательства, он отправился в поездку по Соединенным Штатам, начав с Юга, где — как ему сказали — будет нетрудно найти богатых клиентов. И действительно, в Новом Орлеане хозяин одной книжной лавки представил его некоему богатейшему торговцу хлопком, который предложил ему 250 000 долларов; в Нью-Бедфорд он вернулся за Чашей.
— Я предлагаю вам вдвое больше, — спокойно произнес Шервуд.
— Это невозможно, ведь я уже пообещал.
— За двести пятьдесят тысяч долларов сверх того, что я предложил, вы можете взять ваше слово обратно.
— И речи быть не может!
— Я даю вам миллион!
Схалларт замялся.
— А где доказательства, что у вас есть миллион долларов? Ведь не возите же вы его с собой?
— Нет. Но я могу собрать эту сумму к завтрашнему вечеру.
— А где гарантии, что вы не сдадите меня полиции?
— А где гарантии, что вы отдадите мне Чашу?
Шоу прервал их и предложил следующую схему. Как только подлинность Чаши будет установлена, Шервуд и Схалларт вместе положат ее в банковский сейф. В банке они встретятся на следующий день, Шервуд передаст Схалларту миллион долларов, и они вместе приступят к процедуре открытия сейфа.
Схалларт нашел идею удачной, но отказался от банка, потребовав место нейтральное и более безопасное. Шоу вновь пришел им на помощь: он был близко знаком с Майклом Стефенсоном, деканом Гарвардского университета, у которого дома, в кабинете, был сейф. Почему не попросить декана проконтролировать эту щепетильную процедуру? Его бы попросили держать ее в тайне, к тому же ему не обязательно знать, что именно находится в пакетах, которыми они собирались обменяться. Шервуд и Схалларт приняли предложение профессора. Шоу позвонил Стефенсону и получил его согласие.
— Только не делайте ничего такого, о чем вам пришлось бы потом пожалеть! — сказал внезапно Схалларт. Он вытащил из кармана маленький пистолет, отошел вглубь комнаты и добавил: — Ваза под кроватью. Можете ее осмотреть, но будьте осторожны.
Шоу достал из-под кровати маленький чемодан и открыл его. Внутри находилась плотно обернутая Пресвятая Чаша. Она в точности соответствовала рисункам Берцелиуса, изображавшим экспонат № ВС 1182, а над основанием имелся четко прочитываемый номер, нанесенный красной краской.
В тот же вечер они приехали в Гарвард, где их уже ждал Стефенсон. Четверо мужчин зашли в кабинет декана, тот открыл сейф и поместил внутрь чемодан.
Вечером следующего дня четверо мужчин встретились вновь. Стефенсон открыл сейф, вытащил из него чемодан и вручил его Шервуду. Шервуд отдал Схалларту саквояж. Схалларт наспех осмотрел его содержимое — двести пятьдесят пачек по двести двадцатидолларовых купюр в каждой, — затем быстро кивнул трем мужчинам и вышел.
— Я считаю, господа, — сказал Шоу, — что мы заслужили по бокалу шампанского.
Было уже поздно, и после нескольких бокалов Шоу и Шервуд с благодарностью воспользовались гостеприимством декана. Но когда на следующее утро Шервуд проснулся, то в доме не было ни души. Чемодан стоял на тумбочке у его кровати, Чаша по-прежнему находилась в чемодане. Дом, который накануне был залит ярким светом, заполнен слугами и всевозможными произведениями искусства, оказался опустевшей анфиладой танцевальных залов и гостиных, а кабинет декана — скудно меблированной комнатушкой, судя по всему гардеробной, напрочь лишенной книг, картин и сейфа. Позднее Шервуд узнал, что его принимали в одной из резиденций, которые многочисленные ассоциации выпускников — «Фи Бета Ро», «Тау Каппа Пи» и т. п. — снимают для своих ежегодных встреч, и что за два дня до этого ее зарезервировал некий Артур Кинг по поручению некоей фирмы «Galahad Society», следы которой, конечно же, никто никогда так и не сумел отыскать.
Шервуд принялся дозваниваться до Майкла Стефенсона и в итоге услышал на другом конце провода голос, который он не слышал никогда в жизни, а тем паче накануне. Декан Стефенсон знал профессора Шоу, правда, понаслышке, и был удивлен, что тот так быстро вернулся из руководимой им экспедиции в Египте.
Шумные мамашки и ребятишки в доме Лонги, также как и слуги в особняке Стефенсона, были статистами с почасовой оплатой. Лонги и Стефенсон были соучастниками, которым поручалось играть конкретные роли, но они довольно туманно представляли себе всю подноготную аферы, которую Схалларт и лже-Шоу — чьи личности так и остались неустановленными — выстроили от начала и до конца. Талантливый фальсификатор Схалларт сфабриковал письмо Беккариа, статью Берцелиуса и фальшивые вырезки из «Nieuwe Courant». Из Роттердама и Утрехта он отправил фальшивые письма, якобы написанные Якобом ван Деектом и хранителем Museum van Oudheden, после чего вернулся в Нью-Бедфорд для розыгрыша финальной сцены и развязки. Остальные материалы, то есть статьи настоящего Шоу, книга «Vita brevis Helenae», опись Жана-Батиста Руссо и письмо Морица Саксонского, были подлинными, если, конечно, два последних не готовились для другого, более раннего мошенничества: мнимый профессор Шоу нашел эти документы — что и послужило отправной точкой для всей истории — в библиотеке настоящего профессора, квартиру которого он самым законным образом снимал после того, как тот уехал в Страну Фараонов. Что касается чаши, то это был обыкновенный, хотя и слегка подмазанный горшок из пористой глины, купленный на базаре в Набуле (Тунис).
Джеймс Шервуд — двоюродный дед Бартлбута, брат его деда по материнской линии или, если угодно, дядя его матери. Когда он умер — через четыре года после этой истории, в тысяча девятисотом году, в год рождения Бартлбута, — остатки его гигантского состояния отошли его единственной наследнице, племяннице Присцилле, которая за полтора года до этого вышла замуж за лондонского бизнесмена Джонатана Бартлбута. Недвижимость, борзые, лошади, коллекции были распроданы в самом Бостоне, и цена на «римскую вазу вместе со списком Берцелиуса» все же дошла до двух тысяч долларов; Присцилла перевезла в Англию кое-какую мебель, в том числе кабинетный гарнитур из акажу в чистейшем колониальном английском стиле, включающий письменный стол, этажерку, кресло для отдыха, крутящееся и откидывающееся кресло, три стула и вертящуюся библиотеку, возле которой и был сфотографирован Шервуд.
Эта библиотека, а также остальная мебель и прочие предметы того же происхождения, в том числе одна из
Воссоздавая всю эту историю, изучая взаимоотношения между главными действующими лицами (настоящими профессорами Шоу и Стефенсоном, личным секретарем Шервуда, чей дневник романистке довелось прочесть), Урсула Собески не раз подумывала о том, что Шервуд с самого начала разгадал мистификацию: возможно, он заплатил не за чашу, а за инсценировку; он позволял себя заманивать, на план самозваного профессора Шоу реагировал с надлежащим воодушевлением, умело выказывая то доверие, то сомнение, и воспринимал эту игру как средство отвлечься от меланхолии, причем более эффективное, чем настоящие поиски настоящего сокровища. Эта гипотеза весьма привлекательна, к тому же она соответствует характеру Шервуда, но пока Урсуле Собески не удается подкрепить ее серьезными аргументами. В ее пользу, кажется, свидетельствует лишь то, что Джеймс Шервуд, потеряв миллион долларов, похоже, не особенно переживал; вероятно, объяснением может служить происшествие, случившееся через два года после закрытия дела: в 1898 году, в Аргентине, была арестована целая сеть фальшивомонетчиков, пытавшихся сбыть большую партию двадцатидолларовых купюр.
Мадам Моро ненавидела Париж.
В сороковом, после смерти мужа, она приняла на себя руководство мастерской. Это было маленькое семейное дело, которое ее муж унаследовал после Первой мировой войны и которым успешно и беспечно управлял, имея в штате трех добродушных столяров, а она вела отчетность в больших тетрадях в черных холщовых переплетах, нумеруя страницы в клетку фиолетовыми чернилами. Остальное время она вела почти крестьянскую жизнь, занималась птицами и огородом, заготавливала варенье и паштеты.
Лучше бы она все продала и вернулась на ферму, где некогда родилась. Курицы, кролики, несколько теплиц с помидорами, несколько грядок с капустой и салатом — что ей надо было еще? Она сидела бы у камина в окружении безмятежных кошек, слушала бы, как тикают ходики, капает по цинковым трубам дождь и вдалеке гудит семичасовой автобус; она согревала бы постель перед тем, как в нее лечь, сидела бы на каменной скамье, щурясь на солнышко, вырезала бы из местной газетки «Новая Республика» рецепты, которые вкладывала бы в большую поваренную книгу.
Вместо этого она занялась предприятием и начала развивать, изменять, преобразовывать. Она сама не понимала, зачем все это затеяла. Она убеждала себя, что делает это в память о муже, но муж не узнал бы свою пропахшую опилками мастерскую после того, что она с ней сделала; теперь там работали две тысячи человек: фрезеровщики, токари, слесари-сборщики, механики, монтеры, электромонтажники, браковщики, чертежники, заготовщики, макетчики, маляры, кладовщики, упаковщики, укладчики, водители, экспедиторы, бригадиры, инженеры, секретари, рекламисты, коммивояжеры, торговые агенты, изготавливающие и распространяющие ежегодно более сорока миллионов инструментов всевозможных видов и размеров.
Она была безжалостна и непреклонна. Она вставала в пять часов, ложилась в одиннадцать; она выполняла все свои дела с образцовой пунктуальностью, расчетливостью и определенностью. Властвуя и одновременно опекая, не доверяя никому, веря своей интуиции не меньше, чем своей предусмотрительности, она устранила всех конкурентов и закрепилась на рынке с легкостью, которая превзошла все прогнозы, как если бы была одновременно хозяйкой предложения и спроса, как если бы — по мере запуска на рынок новых товаров — инстинктивно находила для них необходимые каналы сбыта.
До последнего времени, еще несколько лет назад, когда возраст и болезнь не успели приковать ее к постели, она делила свою жизнь между заводами в Пантене и Роменвиле, офисами на авеню де ла Гранд-Арме и этой представительской квартирой, которая так мало ей соответствовала. Она инспектировала мастерские на бегу, терроризировала бухгалтеров и стенографисток, распекала поставщиков, не соблюдавших сроки, и с непоколебимой энергией председательствовала на директорских собраниях, где все опускали головы, едва она открывала рот.
Все это она ненавидела. Едва ей удавалось, хотя бы на несколько часов, освободиться от бремени своей деятельности, она сразу уезжала в Сен-Муэзи. Но старая родительская ферма была в запустении. Сад и огород заросли сорняками; фруктовые деревья не плодоносили. От сырости внутри дома покрывались плесенью стены, отклеивались обои, разбухали дверные и оконные рамы.
Вместе с мадам Тревен они разжигали огонь в камине, открывали окна, проветривали матрацы. Имея в Пантене четырех садовников, которые ухаживали за газонами, цветниками, бордюрами и изгородями, окружавшими завод, здесь она не могла найти ни одного человека, который бы изредка присматривал за садом. Сен-Муэзи, некогда настоящий городок с рынком, теперь превратился в аккуратный ряд отреставрированных загородных домов, по будням — пустых, а по субботам и воскресеньям — переполненных горожанами, которые, вооружившись дрелями «Моро», дисковыми пилами «Моро», складными верстаками «Моро», универсальными стремянками «Моро», таскали брусья и камни, вешали каретные фонари, обустраивали хлева и сараи.
Тогда она возвращалась в Париж, вновь надевала свои наряды от Шанель и устраивала для богатых иностранных клиентов пышные ужины на посуде, созданной специально для нее по эскизам самого известного итальянского стилиста.
Она была не скупой и не расточительной, а скорее безразличной к деньгам. Она решила стать деловой женщиной и, чтобы ею стать, с легкостью согласилась радикально изменить свой уклад, гардероб, образ жизни.
Этой концепции отвечало и обустройство ее квартиры. Она оставила себе одну комнату, спальню, распорядилась сделать в ней абсолютную звукоизоляцию и перевезти с фермы большую кровать с изогнутыми спинками, высокую и глубокую, а также кресло с подголовником, сидя в котором ее отец слушал радиоприемник. Все остальное она доверила дизайнеру, которому в двух словах объяснила, что тот должен сделать: парижскую квартиру крупного руководителя — просторный, изысканный, богатый, пышный и даже роскошный интерьер, способный произвести благоприятное впечатление как на баварских промышленников, швейцарских банкиров, японских оптовиков, итальянских инженеров, так и на профессоров Сорбонны, заместителей министров торговли и промышленности, а также на представителей сетевой дистрибуции по каталогам. Она не давала ему никаких советов, не выказывала никаких пожеланий, не ставила никаких финансовых ограничений. Он должен был заниматься всем и отвечать за все: выбирать стекла, осветительные приборы, электробытовую технику, безделушки, столовые скатерти, цветовую гамму, дверные ручки, шторы, занавески и т. д.
Дизайнер Анри Флери не просто выполнил порученное ему задание, а пошел еще дальше. Он понял, что здесь ему представилась уникальная возможность создать настоящий шедевр: если обустройство среды обитания всегда является результатом компромисса (подчас деликатного) между концепциями проектировщика и противоречивыми (зачастую) требованиями заказчика, то здесь, в этой престижной и изначально безликой обстановке он мог в полной мере проявить свой талант, адекватно применить на практике свои теории в области дизайна: моделирование пространства, управление светом, создание стиля.
Помещение, в котором мы находимся сейчас, — одновременно курительная и библиотека — достаточно показательно для его творчества. Изначально это была прямоугольная комната шести метров в длину и четырех в ширину. Флери начал с того, что сделал ее овальной, а на стенах прикрепил восемь резных деревянных панно, за которыми специально ездил в Испанию и которые предположительно происходят из дворца Прадо. Между этими панно он установил высокие стеллажи из черного палисандра с медными вставками, на широких полках которых в алфавитном порядке расставил множество книг, одинаково переплетенных в кожу табачного цвета, преимущественно альбомов по искусству. Под этими стеллажами, точно повторяя их изгибы, расставлены диваны, обитые коричневой кожей. Между диванами расположены изящные круглые столики на одной ножке из амаранта, а в центре возвышается тяжелый с четырьмя крыльями и одним центральным основанием стол, на котором лежат газеты и журналы. Паркет почти везде скрыт под толстым ковром темно-красной шерсти с треугольными узорами еще более темного красного цвета. Перед одним из стеллажей находится дубовая стремянка, позволяющая добраться до верхних полок; ее сочленения и петли сделаны из меди, а одна из стоек полностью инкрустирована золотыми монетами.
Некоторые стеллажные полки обустроены под выставочные витрины. Так, в первом стеллаже, слева, представлены старые календари, альманахи, ежедневники Второй Империи, а также несколько маленьких афиш, в том числе «Нормандия» Кассандра и «Гран-При Триумфальной Арки» Поля Колена; во втором — единственное напоминание о роде деятельности хозяйки — старые инструменты с монограммой Суэцкой Компании, применявшиеся при прокладке канала: три рубанка, два декселя, одно тесло, шесть слесарных зубил, два напильника, три молотка, три бурава, два пробойника, а также восхитительный
Мадам Моро никогда не говорила Флери, что именно она думает о его интерьере. Она лишь признавала, что он удачен, и была ему благодарна за подборку предметов, каждый из которых мог послужить поводом для приятной беседы перед ужином. Миниатюрный домик вызывал восхищение у японцев; ноты Гайдна позволяли блистать профессорам; старые инструменты обычно вызывали у заместителей министров торговли и промышленности несколько уместных фраз о непреходящих ценностях ручного труда и французского ремесленничества, неутомимым гарантом которых остается мадам Моро. Но, разумеется, наибольшим успехом пользовался красный скелет свинячьего детеныша Флуранса, и ей часто предлагали за него значительные суммы. Что касается золотых монет, инкрустированных в одну из стоек библиотечной стремянки, то мадам Моро пришлось их заменить простыми, имитирующими позолоту, после того, как она заметила, что чьи-то пальцы не раз пытались, а иногда даже ухитрялись их выцарапывать.
В этой комнате мадам Тревен и сиделка пили чай перед тем, как зайти в спальню к мадам Моро. На одном из столиков находится круглый поднос из вязового капа с тремя чашками, чайником, кувшином с водой и блюдцем, на котором осталось несколько крекеров. На ближайшем диване лежит газета, сложенная таким образом, что виден только кроссворд: заполнены лишь некоторые клетки, а полностью вписаны лишь два слова: второе из первой строчки по горизонтали: ЛУК и первое из восьмой строчки по горизонтали: ПОРАЗИ.
На ковре — две домашние кошки, Пип и Ла Минуш: вальяжно растянувшись, расслабленно раскинув лапы и уронив головы, они спят в той позе, которая ассоциируется с так называемой «парадоксальной» стадией сна и которая, как принято считать, соответствует тому моменту, когда спящему что-то снится.
Рядом с ними лежат осколки маленького кувшинчика из-под молока. Можно догадаться, что как только мадам Тревен и сиделка покинули комнату, одна из кошек — Пип? Ла Минуш? или же они объединились для этой преступной акции? — смахнула его быстрым, но, увы, бесполезным движением лапы, так как ковер тут же впитал ценнейшую жидкость. Пятна еще видны, из чего следует, что эта сцена произошла совсем недавно.
Подсобное помещение антикварного магазина мадам Марсия.
Мадам Марсия живет с мужем и сыном в трехкомнатной квартире на первом этаже справа. Ее магазин также находится на первом этаже, но слева, между квартирой консьержки и черной лестницей. Мадам Марсия никогда не делала разницы между мебелью, которую продает, и той, с которой живет, а посему ее деятельность довольно часто сводится к тому, чтобы перемещать мебель, люстры, лампы, посуду и прочие предметы, распределяя их между своей квартирой, своим магазином, подсобным помещением своего магазина и своим подвалом. Эти перемещения, вызванные как удачными обстоятельствами покупки или продажи (надо освободить место), так и внезапными озарениями, причудами, капризами и разочарованиями, не исчерпывают двенадцати возможных вариантов пермутации, которые могут происходить между четырьмя пунктами и наглядно показаны на рисунке 1; они строго следуют схеме на рисунке 2: когда мадам Марсия что-нибудь покупает, она помещает это в свою квартиру или в свой подвал; оттуда указанный предмет может попасть в подсобное помещение магазина, а оттуда и в сам магазин; и, наконец, из магазина он может вернуться — или переместиться, если он был поднят из подвала — в квартиру. Но абсолютно исключается то, что какой-либо предмет может вернуться в подвал или переехать в магазин, минуя подсобное помещение, или вернуться из магазина в подсобное помещение или из подсобного помещения в квартиру и, наконец, из подвала в квартиру.
Подсобное помещение — это узкая и темная комната с линолеумом на полу, полностью заставленная предметами всевозможных размеров. Нагромождение настолько беспорядочно, что составить полный перечень того, что там находится, невозможно, и приходится довольствоваться описанием того, что более или менее выделяется из этого разнородного скопления.
У стены слева, рядом с дверью, соединяющей подсобку с лавкой, — кстати, проем двери — это единственно свободное пространство помещения, — стоит большое бюро довольно грубой фактуры в стиле Людовик XVI с откинутой круглой крышкой; внутри бюро, на письменной столешнице, отделанной зеленой кожей, лежит частично развернутый
Далее, вдоль стены, шесть крашеных деревянных стульев бледно-зеленого цвета, на которых лежат рулоны набивной ткани Жуй. Верхний украшен сельскими картинками, где распахивающего поле крестьянина сменяет откинувший шляпу на спину, опирающийся на посох и поднявший глаза к небу пастух с собакой на поводке и рассеянными вокруг баранами.
Еще дальше, за развалом военной амуниции — оружие, портупеи, барабаны, папахи сако, остроконечные каски, патронташи, ремни с бляхами, суконные доломаны, украшенные брандебурами, кожаное снаряжение и чуть выделяющаяся на общем фоне груда коротких и чуть кривых пехотных сабель, прозванных «тесаками», — стоит канапе из акажу S-образной формы, обитое тканью с цветочными узорами, которое, как рассказывают, в 1892 году Гризи получила в подарок от одного русского князя.
В глубине, занимая весь правый угол комнаты, в шаткие стопки свалены книги: темно-красные ин-фолио, переплетенные коллекции «Театральной недели», прекрасный экземпляр двухтомного словаря Треву и целая серия книг fin-de-siècle в зелено-золотых картонных переплетах, среди которых попадаются сочинения Жипа, Эдгара Уоллеса, Октава Мирбо, Фелисьена Шансора, Макса и Алекса Фишеров, Анри Лаведана, а также редчайший роман Флоранс Баллар под названием «Месть Треугольника», который считается одним из самых удивительных произведений, предвосхитивших научную фантастику.
Затем, вперемешку — на этажерках, тумбочках, столиках, трельяжах, плетеных церковных стульях, ломберных столиках, скамьях — десятки, сотни безделушек: табакерки, пудреницы, шкатулочки для лекарств, коробочки для мушек, посеребренные металлические подносы, подсвечники, канделябры и светильники, письменные приборы, чернильницы, лупы с костяными ручками, флаконы, масленки, вазы, шахматные доски, зеркала, рамки, копилка для пожертвований, а также возвышающийся в центре комнаты монументальный разделочный стол мясника, на котором находятся пивная кружка с серебряной лепной крышкой и три натуралистские диковины: гигантский паук-птицеед, мнимое яйцо ископаемого дронта на мраморном кубе и внушительный аммонит.
С потолка свисает несколько голландских, венецианских, китайских люстр. Стены почти полностью завешаны картинами, гравюрами и репродукциями. Из-за царящего в помещении полумрака большая их часть сливается в эдакую расплывчатую сероватость, из которой глазу лишь иногда удается выловить какую-нибудь подпись (Пеллерен), какое-нибудь название, выгравированное на пластинке в нижней части рамы («Стремление», «А Day at the Races», «Первое восхождение на Мон-Сервен»), или даже целый фрагмент: там китайский крестьянин тянет двуколку, тут сюзерен посвящает в рыцари коленопреклоненного юношу. Более подробного описания заслуживают лишь пять картин.
Первая — женский портрет под названием «Венецианка». На женщине темно-красное бархатное платье с золотым поясом; в разрезе подбитого горностаем широкого рукава видна ее обнаженная рука, которая касается перил поднимающейся сзади лестницы. Слева от женщины — высокая колонна, что тянется к верхнему краю холста и упирается в арку, украшенную архитектурным орнаментом. Внизу можно с трудом рассмотреть почти черные группы апельсиновых деревьев, а над ними — резко очерченное голубое небо, иссеченное белыми облаками. На балюстрадном столбике, покрытом ковром, — серебряный поднос, букет цветов, янтарные четки, кинжал и ларец из старой, чуть пожелтевшей слоновой кости, заполненный золотыми цехинами; несколько монет даже вывалилось на пол, эти сверкающие брызги образуют цепь, следуя за которой, взгляд опускается к ступне, непринужденно поставленной на предпоследнюю ярко освещенную ступеньку.
Вторая — гравюра в либертинском духе под названием «Челядь»: жирный повар насилует мальчугана лет пятнадцати в приспущенных штанах и поварском колпаке, склонившегося всем корпусом к массивному кухонному столу; перед столом, на скамье лежит слуга в ливрее, у которого из расстегнутой ширинки торчит эрегированный член, а на него верхом, подняв и удерживая руками юбки и передник, усаживается горничная. Пятый персонаж, старик в черном, сидящий у другого конца стола перед внушительной миской с макаронами, относится к происходящему с явным безразличием.
Третья — сценка из сельской жизни: прямоугольный пологий луг, густая зеленая трава, россыпью желтые цветы (по-видимому, обыкновенные одуванчики). На вершине склона — шале, перед дверью которого стоят две увлеченно болтающие женщины, крестьянка в платке и нянька. В траве играют три ребенка: два маленьких мальчика и маленькая девочка собирают желтые цветочки и составляют из них букеты.
Четвертая — карикатура под названием «Когда рак на горе свистнет», подписанная Бланшаром. Она изображает генерала Буланже и депутата Шарля Флоке, пожимающих друг другу руки.
И, наконец, пятая — акварель под названием «Платок», которая иллюстрирует классическую сценку из парижской жизни: на улице де Риволи молодая элегантная женщина роняет платок, а мужчина во фраке — тонкие усики, монокль, лакированные туфли, гвоздика в петлице — бросается, чтобы его поднять.
Столовая Альтамонов, как и все остальные фасадные комнаты квартиры, специально подготовлена к предстоящему большому приему.
Это восьмистенная комната, в ее четырех срезанных углах устроены стенные шкафы. Пол покрыт блестящей терракотовой шестигранной плиткой, стены оклеены пробковыми обоями. В глубине — дверь на кухню, где хлопочут три белых силуэта. Слева, вдоль стены, на деревянных крестообразных подпорках стоят четыре бочонка с вином. В центре, под люстрой-чашей из опалового стекла, подвешенной на трех золоченых медных цепях, — стол из блока застывшей помпейской лавы цилиндрической формы с установленной на нем восьмигранной столешницей из дымчатого стекла; он заставлен маленькими розетками с китайским орнаментом, наполненными легкой закуской к аперитиву: маринованное рыбное филе, креветки, оливки, маслины, орехи кешью, копченые шпроты, долма, канапе, украшенные лососиной, головками спаржи, кружочками вареного яйца и помидора, говяжьим языком, анчоусами, миниатюрные запеканки с ветчиной, карликовые пиццы, птифуры из слоеного теста с сыром.
Под бочонками несомненно, из опасения, что вино будет капать — подстелена вечерняя газета. На одной из страниц помещен кроссворд, тот самый, который решала сиделка мадам Моро, но здесь он частично решен, хотя заполнены еще не все клетки.
До войны, еще до того, как Альтамоны сделали из нее столовую, в этой комнате, во время своего недолгого пребывания в Париже, жил Марсель Аппенццелл.
Сформировав свое научное мировоззрение под влиянием школы Малиновского и мечтая довести теорию учителя до ее логического завершения, Марсель Аппенццелл решил жить в изучаемом племени, чтобы полностью разделить его судьбу. В 1932 году двадцатитрехлетний ученый отправился один на Суматру. Собрав скудный багаж с минимальным количеством инструментов, оружия и предметов западной цивилизации, преимущественно подарков (табак, рис, чай, бусы), он нанял малайского проводника по имени Соелли и поплыл на пироге вверх по течению черной реки Алритам. В первые дни они встретили собирателей камеди гевеи, потом добытчиков ценной древесины, сплавлявших по реке огромные древесные стволы. Затем они остались совершенно одни.
Целью экспедиции была неуловимая народность, которую малайцы называют анадалам, или оранг-кубу, или кубу. Оранг-кубу означает «те, кто защищаются», а анадалам — «Сыновья Глубины». Почти все жители Суматры живут близ побережья, тогда как кубу селятся в центре острова, в одном из самых неблагоприятных мест в мире, в знойных лесах с болотами, кишащими пиявками. Однако многочисленные легенды, документы и останки наводят на мысль, что некогда кубу были хозяевами острова, но, потерпев поражение от завоевателей с Явы, ушли к своему последнему убежищу в самое сердце джунглей.
За год до этого Соелли удалось обнаружить одно племя кубу, чья деревня была выстроена недалеко от реки. Через три недели плавания и пеших переходов Аппенццелл и его проводник наконец туда добрались. Но деревня — пять домов на сваях — была заброшена. Аппенццелл уговорил Соелли подняться еще выше по реке. Другие деревни они так и не нашли, а через восемь дней Соелли решил вернуться к побережью. Аппенццелл заупрямился и в итоге, оставив Соелли пирогу и почти все ее содержимое, один, практически без всякого снаряжения, ушел в джунгли.
Соелли, вернувшись на побережье, сообщил о случившемся голландским властям. Было организовано несколько поисковых экспедиций, но они не дали никаких результатов.
Через пять лет и одиннадцать месяцев Аппенццелл нашелся. Один из геологоразведочных отрядов обнаружил его более чем в шестистах километрах от исходного пункта, на берегах реки Музи. Он весил двадцать девять килограммов, и его единственной одеждой было некое подобие штанов, сшитых из бесчисленных коротеньких тряпочек и держащихся на желтых подтяжках, оставшихся целыми, но потерявшими былую эластичность. Его доставили в Палембанг и, после нескольких дней госпитализации, репатриировали, но не в Вену, откуда он был родом, а в Париж, куда к тому времени переехала его мать.
Обратная дорога заняла целый месяц, в течение которого Аппенццелл сумел прийти в себя. Сначала немощный, почти неспособный самостоятельно двигаться и принимать пищу, практически утративший навыки речи, низведенной до нечленораздельных выкриков или — во время приступов лихорадки, которые с ним случались через каждые три-четыре дня, — долгих бредовых монологов, он постепенно сумел обрести элементарные физические и умственные способности, вновь научился садиться в кресло, пользоваться вилкой и ножом, причесываться и бриться (после того, как судовой парикмахер состриг девять десятых его шевелюры и сбрил ему всю бороду), надевать рубашку, воротничок, галстук и даже — что несомненно было труднее всего, так как его ступни напоминали роговые наросты, рассеченные глубокими трещинами, — обувь. Когда он высадился в Марселе, приехавшая за ним мать все же без труда смогла его узнать.
До отъезда Аппенццелл работал ассистентом на кафедре этнографии в Граце (Штирия). О том, чтобы туда вернуться, не было и речи. Он был евреем, а в результате Аншлюса, провозглашенного несколько месяцев назад, все австрийские университеты ввели
Марсель Аппенццелл не привез ни предметов, ни документов, ни заметок, ничего, что могло бы служить подтверждением тому, что произошло за этот 71 месяц; он практически ничего не рассказывал, отговариваясь тем, что до первой конференции следовало сохранить всю полноту воспоминаний, впечатлений и выводов. Чтобы все упорядочить и изложить, он отвел себе шесть месяцев. Сначала он работал быстро, с удовольствием, почти с рвением. Но вскоре стал тянуть, задумываться, зачеркивать. Когда мать заходила к нему в комнату, чаще всего он сидел не за письменным столом, а на краю кровати; сидел выпрямившись, положив руки на колени, и невидящим взглядом следил за осой, которая кружила у окна, или же пристально смотрел, — будто желая найти какую-то потерянную нить, — на бежевое льняное полотенце с бахромой и двойной коричневой каймой, висящее на гвозде за дверью.
За несколько дней до своей первой конференции — тема «Анадаламы с Суматры. Предварительное знакомство» была уже объявлена в разных газетах и еженедельниках, хотя Аппенццелл все еще не представил в секретариат Института резюме в сорок строчек для публикации в «Социологическом ежегоднике», — молодой этнолог сжег все свои записи, сунул несколько вещей в чемодан и уехал, оставив матери лаконичную записку, в которой сообщал, что возвращается на Суматру и не чувствует себя вправе разглашать что бы то ни было относительно оранг-кубу.
В огне уцелела лишь тонкая тетрадь, частично заполненная преимущественно неразборчивыми заметками. Несколько студентов из Института этнологии взялись за их расшифровку и — благодаря редким письмам, отправленным в основном Малиновскому, давним сведениям с Суматры и последним свидетельствам тех, кому Аппенццелл изредка проговаривался и сообщал подробности своего приключения, — сумели воссоздать в общих чертах то, что с ним случилось, и набросать схематический портрет загадочных «Сыновей Глубины».
Пройдя несколько дней, Аппенццелл наконец нашел деревню кубу в десять хижин, которые стояли вокруг маленькой лужайки. Сначала деревня показалась ему безлюдной, потом он заметил под навесами лачуг нескольких стариков, которые лежали на циновках и за ним наблюдали. Он подошел к ним, поприветствовал их по малайскому обычаю — дотронувшись до их пальцев, а затем поднеся правую руку к сердцу, — и положил перед каждым, в дар, маленький пакетик с чаем или табаком. Но они ничего не ответили, не кивнули головой и не притронулись к подаркам.
Чуть позднее залаяли собаки, и деревня наполнилась мужчинами, женщинами и детьми. Мужчины были вооружены копьями, но даже не думали ему угрожать. Никто на него не смотрел и, кажется, даже не замечал его присутствия.
Аппенццелл провел несколько дней в деревне, но так и не сумел войти в контакт с неразговорчивыми жителями. Он совершенно бездарно исчерпал свой скудный запас чая и табака; ни один кубу — это касалось даже детей — так и не взял ни один из пакетов, которые в результате ежедневных грозовых дождей были подпорчены и негодны к использованию. Самое большее, что ему удалось, это осмотреть, как живут кубу, и начать записывать то, что он увидел.
Его главное наблюдение, кратко изложенное в письме к Малиновскому, подтверждало, что оранг-кубу — действительно потомки достаточно развитой народности, которая, будучи изгнана со своей территории, ушла во внутренние леса и там регрессировала. Так, кубу по-прежнему носили на копьях железные наконечники, а на пальцах серебряные кольца, хотя сами уже разучились обрабатывать металлы. Что касается их наречия, то оно было очень похоже на языки побережья, и Аппенццелл понял его без особого труда. Особенно его поразило то, что кубу использовали крайне ограниченный словарь, не превышавший нескольких десятков слов, и он даже подумал, что по примеру своих дальних соседей, папуасов, кубу добровольно сокращали свой словарь, упраздняя слова всякий раз, когда в деревне кто-нибудь умирал. Одним из последствий подобного сокращения было то, что одно и то же слово обозначало все большее количество предметов. Так, малайское слово
Утром четвертого дня, когда Аппенццелл проснулся, деревня оказалась безлюдна. Хижины были пусты. Все жители деревни — мужчины, женщины, дети, собаки и даже старики, которые обычно не слезали с циновок, — ушли, захватив свои скудные запасы ямса, своих трех коз, свои
Аппенццеллу потребовалось более двух месяцев, чтобы их снова найти. На этот раз их хижины были наспех построены на берегу болота с тучами комаров. Как и в первый раз, кубу с ним не разговаривали, не отвечали на его попытки сближения; однажды, увидев, как двое мужчин пытались поднять толстый ствол дерева, сраженного молнией, он подошел к ним, чтобы помочь, но едва он дотронулся до их ноши, как мужчины бросили ее на землю и удалились. На следующее утро деревня вновь была пуста.
Почти пять лет Аппенццелл продолжал их упрямо преследовать. Всякий раз, когда он выходил на их след, они тут же от него ускользали, уходили еще дальше, к еще более диким местам, и возводили там еще менее прочные жилища. Долгое время Аппенццелл не мог понять, в чем смысл подобного миграционного поведения. Кубу не были кочевниками, у них не было никаких причин так часто переселяться; это не связывалось ни с охотой, ни с собирательством. Могла ли идти речь о религиозном ритуале, об испытании при инициации, о некоем магическом действии, связанном с рождением или смертью? Ничто не позволяло это утверждать; ритуалы кубу, если они вообще существовали, проходили в атмосфере глубокой секретности, и, казалось, ничто не связывало между собой их уходы, которые Аппенццеллу каждый раз представлялись совершенно непредсказуемыми.
Однако настал день, когда правда, жестокая правда предстала перед ним во всей своей очевидности. Истинную причину Аппенццелл ясно изложил в конце письма, отправленного матери из Рангуна месяцев через пять после своего отъезда:
«Какими бы горькими ни были разочарования, подстерегающие того, кто отдает себя душой и телом этнографии, — стремясь таким образом составить конкретное суждение о глубинной природе Человека или, иначе говоря, представление о социальном минимуме, который определяет условия человеческого существования в разнообразии различных культур, — он вправе надеяться лишь на то, что сумеет пролить свет на относительные истины (надежда постичь абсолютную истину иллюзорна). Наибольшая трудность, с которой мне пришлось столкнуться, была другого рода: я стремился отыскать высшую степень дикости, и разве я не был щедро вознагражден встречей с добродушными туземцами, которых никто не видел до меня и, возможно, никогда не увидит после меня? В результате увлекательных изысканий я наконец-то обрел своих дикарей и желал лишь быть одним из них, делить их жизнь, их горести, их ритуалы! Увы, оказалось, что я им не нужен, и что они совершенно не собираются знакомить меня со своими обычаями и верованиями! Им не было дела до подарков, которые я подносил, до помощи, которую я надеялся оказать! Они покидали свои деревни из-за меня; они всякий раз выбирали все более враждебные места, навязывая себе все более ужасные условия жизни лишь для того, чтобы меня обескуражить, чтобы меня убедить в тщетности моего упорства, чтобы мне доказать, что они предпочитают иметь дело с тиграми и вулканами, болотами, удушливыми туманами, слонами, ядовитыми пауками, чем с людьми! Я полагал, что в достаточной мере постиг физические страдания. Но мучительнее всего чувствовать, как умирает душа…»
Других писем от Марселя Аппенццелла не было. Поиски, предпринятые его матерью с целью найти ученого, оказались безрезультатными. Вскоре их прервала начавшаяся война. Упрямая мадам Аппенццелл не желала покидать Париж даже после того, как ее фамилия была занесена в список не носящих звезду евреев, который публиковал еженедельник «К позорному столбу». Как-то вечером какой-то доброжелатель просунул под дверь записку, в которой предупреждал о том, что на следующее утро ее должны арестовать. В тот же вечер ей удалось выехать в Лё-Ман, затем перебраться в неоккупированную зону и примкнуть к Сопротивлению. Она была убита в июне тысяча девятьсот сорок четвертого года под Вассьё-ан-Веркор.
Альтамоны — мадам Альтамон приходится мадам Аппенццелл внучатой племянницей — заняли ее квартиру в начале пятидесятых. На тот момент это была молодая пара. Сегодня ей сорок пять лет, ему — пятьдесят пять. У них семнадцатилетняя дочь Вероника, которая занимается акварелью и игрой на фортепьяно. Господин Альтамон — эксперт международного уровня, который почти никогда не бывает в Париже, и предстоящий большой прием, судя по всему, устраивается в честь его очередного ежегодного приезда.
Прихожая Бартлбута.
Это почти пустая комната, меблированная лишь несколькими плетеными стульями, двумя трехногими табуретами с красными круглыми сиденьями, украшенными мелкой бахромой, и длинной банкеткой с прямой спинкой, обитой зеленоватым молескином, какие некогда стояли в залах ожидания на вокзалах.
Стены окрашены в белый цвет, на полу толстое покрытие из пластика. К большому квадратному пробковому стенду, расположенному на дальней стене, приколоты почтовые открытки: поле боя при Пирамидах, рыбный рынок в Дамьетте, старая пристань китобоев в Нантакете, английская набережная в Ницце, высотное здание «Hudson’s Bay Company» в Виннипеге, солнечный закат на Кодкапе, Бронзовый павильон Летнего дворца в Пекине, репродукция рисунка, на котором Пизанелло вручает Лионелю д’Эсте футляр с четырьмя золотыми медалями, а также уведомительная открытка с черной каемкой:
В прихожей трое слуг Бартлбута пребывают в ожидании возможного звонка хозяина. Смотф с поднятой рукой стоит у окна, в то время как Элен, домработница, зашивает правый рукав тужурки, на котором под мышкой слегка разошелся шов. Клебер, шофер, сидит на одном из стульев. Он одет не в ливрею, а в вельветовые штаны с широким поясом и белый свитер с высоким воротом. На молескиновой банкетке он только что разложил пятьдесят две карты (в четыре ряда) картинками вверх и теперь собирается раскладывать пасьянс, который заключается в том, чтобы, изъяв из расклада четырех тузов и используя пустые места, разложить карты по масти в четыре правильные последовательности. Рядом с картами лежит открытая книга: это американский роман Джорджа Бретцли, озаглавленный «The Wanderers», действие которого происходит в нью-йоркской джазовой среде в начале пятидесятых годов.
Как мы уже знаем, Смотф состоит на службе у Бартлбута пятьдесят лет. Когда Бартлбут и Смотф вернулись из своего кругосветного путешествия в 1955 году, Клебер, шофер, был нанят одновременно с поварихой, мадам Адель, ее помощницей Симоной, метрдотелем-сомелье Леонаром, кастеляншей Жерменой, подсобным работником Луи и выездным лакеем Тома. В то время Бартлбут часто выезжал в свет и охотно принимал, устраивая не только свои знаменитые ужины, но и предоставляя приют дальним родственникам, а также лицам, с которыми познакомился во время путешествий.
С тысяча девятьсот шестидесятого года этот праздничный ритм начал замедляться, и слуги, покидавшие место, уже не заменялись новыми. Три года назад, когда мадам Адель вышла на пенсию, Смотф нанял Элен. Элен, которой недавно исполнилось тридцать лет, заведует всем: она отвечает за белье, питание, уборку, а в тяжелых работах ей помогает Клебер, которому теперь почти не предоставляется возможности воспользоваться машиной.
Бартлбут уже давно не принимает и за последние два года почти не выходит из квартиры. Большую часть времени он сидит, запершись, в своем кабинете, раз и навсегда наказав, чтобы его не беспокоили, пока он не вызовет сам. Иногда он сутками не подает признаков жизни, засыпая одетым в кресле двоюродного дедушки Шервуда, питаясь гренками или имбирными галетами. В своей большой и суровой столовой ампир он ест лишь в исключительных случаях. Тогда, заручившись его согласием, Смотф напяливает свой старый фрак и подает, удерживая дрожь в руках, яйцо всмятку, немного копчёной пикши, обданной кипятком, и чашку вербеновой настойки, что, к большому огорчению Элен, уже многие месяцы составляет единственную пищу, которую Бартлбут соглашается принимать.
Валену потребовалось несколько лет на то, чтобы понять, чего именно добивался Бартлбут. Придя к нему в первый раз, в январе тысяча девятьсот двадцать пятого года, Бартлбут сказал лишь, что хочет в совершенстве овладеть искусством акварели и желает брать ежедневные уроки в течение десяти лет. Услышав о частоте и длительности этих занятий, Вален изумился: он бывал счастлив, если ему удавалось набирать восемнадцать уроков за триместр. Но Бартлбут, кажется, всерьез решил посвятить этому ученичеству все необходимое время и, похоже, не испытывал финансовых затруднений. Хотя, пятьдесят лет спустя, Вален иногда говорил себе, что в итоге этот десятилетний курс оказался не таким уж затянутым, учитывая полное отсутствие естественных склонностей, которое продемонстрировал Бартлбут.
Бартлбут не только ничего не знал о таком тонком искусстве, как акварель, но никогда не притрагивался к кисти и почти никогда не держал в руке карандаша. Первый год Вален преподавал ему рисунок и предлагал углем, графитом и сангиной перерисовывать модели с помощью квадратной сетки, делать постановочные эскизы, штрихованные по светлым меловым пятнам этюды, растушёванные рисунки, наброски перспективы. Затем он задавал ему раскрашивание и размывание тушью и сепией, утомительные упражнения по каллиграфии, показывая, как смягчать мазки, чтобы накладывать валеры различных тонов и получать полутона.
Через два года Бартлбут сумел овладеть этими предварительными операциями. Остальное — как утверждал Вален — дело техники и практики. Они начали работать на пленэре, сначала в парке Монсо, на берегах Сены, в Булонском лесу, а затем и в парижских предместьях. Каждый день в два часа за Валеном заезжал шофер Бартлбута — это был не Клебер, а Фосетт, служивший еще при Присцилле, матери Бартлбута; в большом черно-белом лимузине «Chenard et Walker» находился его ученик, предусмотрительно экипированный в брюки для гольфа, гетры, шотландскую фуражку и жаккардовый свитер. Они ехали в лес Фонтенбло, в Сенлис, в Ангьен, в Версаль, в Сен-Жермен или в долину Шеврёз. Встав рядом, они раскладывали треногие стулья марки «Pinchart», втыкали острые наконечники зонтиков с согнутой ручкой и устанавливали хрупкие мольберты на шарнирах. С маниакальной, почти неловкой от чрезмерной старательности точностью Бартлбут прикалывал кнопками к своей планшетке из волокнистого ясеня лист тонкозернистой бумаги ватман, предварительно увлажненный с изнанки, — чтобы убедиться в выборе правильной стороны, следовало посмотреть на свет и найти фабричную марку, — открывал свою цинковую палитру, внутренняя эмалированная поверхность которой была тщательно очищена в конце предыдущего сеанса накануне, и расставлял в ритуальном порядке тринадцать маленьких чашечек с красками — черная кость, цветная сепия, сиена жженая, охра желтая, желтая индийская, светло-желтый хром, киноварь, краплак, зеленая веронская, зеленая оливковая, ультрамарин, кобальт, синяя прусская, а также несколько капель цинковых белил мадам Мобуа, — наливал воду, готовил губки, карандаши, проверял еще раз, чтобы кисти были правильно закреплены, их кончики четко обрезаны, середины не слишком раздуты, волоски приглажены, и, решившись, набрасывал легкими карандашными штрихами крупные участки, горизонт, первый план, уходящие линии, после чего пытался уловить, — во всем великолепии их сиюминутности, их непредсказуемости, — эфемерные превращения облака, рябь от бриза на глади пруда, закатный сумрак над Иль-де-Франс, пролетающих скворцов, пастуха, загоняющего свое стадо, луну, поднимающуюся над уснувшей деревней, дорогу, обсаженную тополями, собаку, остановившуюся на краю чащи и т. д.
Чаще всего Вален качал головой и — небрежно очерчивая и перечеркивая — тремя-четырьмя краткими фразами (небо слишком густое, нет равновесия, эффект не удался, не хватает контрастности, атмосфера не передана, нет полутонов, нет глубины и т. п.) безжалостно разносил работу Бартлбута, который молча срывал лист с ясеневой планшетки, прикалывал другой и начинал все заново.
Помимо этой лаконичной педагогики, Бартлбут и Вален почти не разговаривали. Несмотря на то, что они были сверстниками, Бартлбут, похоже, совершенно не интересовался Валеном, а Вален, хоть и заинтригованный эксцентричностью персонажа, чаще всего не решался задавать ему вопросы. И все же несколько раз, на обратном пути, он спрашивал, почему тот так упорно стремится овладеть акварелью. «Почему бы и нет?» — обычно отвечал Бартлбут. «Потому что, — подхватил однажды Вален, — на вашем месте большинство моих учеников уже давно бы бросили». «Неужели я так плох?» — спросил Бартлбут. «За десять лет можно научиться всему, и у вас получится, но почему вы хотите так глубоко познать искусство, которое, на первый взгляд, вам совершенно безразлично?» — «Меня интересуют не акварели, а то, что я собираюсь из них делать». — «А что вы собираетесь из них делать?» — «Разумеется, пазлы», — не задумываясь, ответил Бартлбут.
С того дня у Валена начало складываться более четкое представление о том, что замыслил Бартлбут. Но только после знакомства со Смотфом, а затем Гаспаром Винклером, он сумел оценить масштаб амбиционного проекта англичанина.
Представим себе человека, чья обеспеченность может сравниться лишь с безразличием к тому, что обычно обеспеченность гарантирует, и чье неимоверно амбициозное желание заключается в том, чтобы уловить, описать, исчерпать, но не всю полноту мира, — одного заявления подобной цели уже достаточно для того, чтобы проект провалился, — а один из составляющих его фрагментов: речь идет о том, чтобы запутанной хаотичности мира противопоставить несомненно ограниченную, но полную и цельную программу, которая будет реализована с неумолимым совершенством.
Иначе говоря, Бартлбут однажды решил, что вся его жизнь будет строиться вокруг единственного проекта, обоснованием которого станет одна лишь произвольная необходимость его свершения.
Эта идея у него возникла, когда ему было двадцать лет. Сначала эта идея была расплывчатой; на сформулированный вопрос: «Что делать?» намечался ответ: «Ничего». Бартлбута не интересовали ни деньги, ни власть, ни искусство, ни женщины. Ни наука, ни игра. От силы — галстуки и лошади или, если угодно, то, что скрывалось за этими ничтожными внешними признаками (хотя тысячи людей весьма эффективно выстраивают свою жизнь вокруг своих галстуков, а еще большее количество — вокруг своих воскресных лошадей), а именно некая неопределенная, но волнующая идея совершенства.
За последующие месяцы и годы она развилась и оформилась на основании трех главных принципов.
Первый был этического порядка: речь шла не о подвиге, не о рекорде, не о покорении вершины, не об исследовании морского дна. То, что собирался сделать Бартлбут, не представлялось бы ни зрелищным, ни героическим; это был бы простой и скромный, разумеется, трудный, но осуществимый, контролируемый с начала и до конца проект, который в свою очередь управлял бы до мельчайших деталей жизнью того, кто ему себя посвятил.
Второй был логического порядка: исключая любую поправку на случай, проект заставлял бы время и пространство функционировать как абстрактные координаты, в которые с неизбежной повторяемостью вписывались бы одинаковые события, непреклонно происходящие в нужном месте и в нужный час.
И, наконец, третий был эстетического порядка. Бесполезный проект, — ведь лишь бесцельность гарантировала его неукоснительную обязательность, — сам бы себя аннулировал по мере своей реализации; его совершенство было бы цикличным: последовательность событий, которые, выстраиваясь в цепь, сами себя упраздняли бы: исходя из ничего — через выверенные преобразования конкретных предметов — Бартлбут к ничему бы и пришел.
Таким образом, определилась конкретная программа, которую можно вкратце представить следующим образом:
За десять лет, с 1925 по 1935-й, Бартлбут приобщается к искусству акварели.
За двадцать лет, с 1935 по 1955-й, он объезжает весь мир, рисуя, из расчета одна акварель в две недели, пятьсот морских пейзажей одинакового формата (65х50 или 50х65) с изображением портов и гаваней. Всякий раз, по завершении, акварель отправляется мастеру-специалисту (Гаспару Винклеру), который ее приклеивает на тонкую деревянную пластину и разрезает на пазл из семисот пятидесяти деталей.
За двадцать лет, с 1955 по 1975-й, вернувшийся во Францию Бартлбут по порядку восстанавливает приготовленные пазлы, из расчета один пазл в две недели. По мере собирания пазлов пейзажи, проходя стадию «ретекстуризации» и отклеивания от основы, доставляются на то самое место, где двадцать лет назад они были нарисованы, и погружаются в стирающий раствор, из которого выходят чистыми и нетронутыми листами ватмана.
Таким образом, не осталось бы никаких следов от проекта, который на протяжении пятидесяти лет полностью занимал его автора.
Это будет что-то вроде окаменевшего воспоминания, вроде какой-нибудь картины Магритта, где не очень понятно, ожил ли камень, или жизнь мумифицировалась, что-то вроде раз и навсегда зафиксированного, несмываемого изображения: вот, сложив на столе руки, сидит человек с вислыми усами и бычьей шеей, вылезающей из косоворотки; вот, положив левую руку ему на плечо, позади него стоит женщина с затянутыми назад волосами, в черной юбке и лифе в цветочек; вот перед столом, держась за руки, стоят два близнеца с нарукавными повязками после первого причастия, в матросских рубашках и коротких штанишках, в гольфах, спадающих до лодыжек; вот стол, покрытый клеенкой, с синим эмалированным кофейником; вот фотография дедушки в овальной рамке; вот камин, на котором — между двумя вазами на конических ножках, декорированными черно-белым меандром и увенчанными голубоватыми пучками розмарина, — под вытянутым стеклянным колпаком лежит свадебный венок с искусственным флёрдоранжем — катышками ваты, опущенными в воск, подставкой, украшенной бисером, гирляндами, птицами и перьями с глазка́ми.
В пятидесятые годы — еще до того, как Грасьоле продал Роршашу две расположенные одна над другой квартиры, которые тот собирался переоборудовать в дуплекс, — здесь, на пятом этаже, слева, какое-то время жила итальянская семья Грифалькони. Эмилио Грифалькони, веронский краснодеревщик и специалист по реставрации мебели, приехал в Париж, чтобы работать на восстановлении деревянной скульптуры в Шато де ла Мюэт. Он приехал со своей женой Летицией, которая была моложе его на пятнадцать лет, и которая, за три года до этого, родила ему двух близнецов.
Летиция, чья строгая, почти суровая красота сразу же очаровала дом, улицу и весь квартал, каждый день выгуливала детей в парке Монсо в специальной двойной коляске. Наверняка во время одной из таких прогулок она и встретила мужчину, которого ее красота потрясла больше, чем остальных. Его звали Поль Хебер, он жил в этом же доме на шестом этаже справа. 7 октября 1943 года, во время большой облавы на бульваре Сен-Жермен после покушения, стоившего жизни капитану Диттерсдорфу и лейтенантам Небелю и Кнёдельвурсту, Поля Хебера, которому едва исполнилось восемнадцать лет, арестовали и четыре месяца спустя отправили в Бухенвальд. Он освободился в сорок пятом, прошел почти семилетний курс лечения в санатории де Гризон, после чего вернулся во Францию и устроился работать учителем физики и химии в колледж Шапталь, где ученики, конечно же, сразу дали ему прозвище «pH».
Их связь, которая, не будучи умышленно платонической, вероятно, ограничивалась краткими объятьями и беглыми пожатиями рук, длилась около четырех лет, до осени 1955 года, когда — по специальному запросу врачей, рекомендовавших ему сухой предгорный климат, — «pH» перевели в Мазаме.
В течение многих месяцев он писал Летиции, умоляя ее приехать; всякий раз она отказывалась. Волею случая черновик одного из ее писем попал в руки мужа:
«Мне грустно, тоскливо, до ужаса противно. Как и два года назад, я вновь воспринимаю все чересчур болезненно. Все меня терзает, все меня изводит. От двух твоих последних писем у меня сердце забилось так сильно, что чуть не разорвалось. Как они меня взволновали! Когда конверт распечатан, я начинаю ощущать запах бумаги, чувствовать сердцем аромат твоих ласковых слов. Пощади меня; от твоей любви у меня голова идет кругом! Мы должны согласиться с тем, что нам невозможно жить вместе. Нам не остается ничего другого, как примириться с пресным тусклым существованием. Мне бы хотелось, чтобы ты привык к этой мысли, чтобы мой образ тебя не распалял, а согревал, чтобы он тебя утешал, а не повергал в отчаяние. Так надо. Мы не можем все время пребывать в этом состоянии душевных конвульсий и в ожидании последующего за ними изнеможения — смерти. Работай, думай о чем-нибудь другом. Ты ведь такой умный, так направь свой ум на что-нибудь более спокойное. Мои силы на исходе. У меня хватало мужества для себя одной, но не для двоих! Я должна всех поддерживать, словно в этом моя работа, я разбита, не расстраивай меня еще больше своим отношением, которое заставляет меня проклинать себя саму, поскольку я не вижу никакого выхода…»
Разумеется, Эмилио не знал, кому был адресован этот недописанный черновик. Он до такой степени доверял Летиции, что вначале подумал, что она просто переписала реплики из какого-нибудь фоторомана, и захоти Летиция его в этом убедить, у нее бы это легко получилось. Но если все эти годы Летиция была способна утаивать правду, то она оказалась неспособной на откровенную ложь. На вопрос Эмилио она с пугающим спокойствием призналась, что больше всего на свете ей хотелось бы быть с Хебером, но она вынуждена пожертвовать этим желанием ради мужа и детей.
Грифалькони ее отпустил. Он не покончил собой, не спился, а, наоборот, взялся с неутомимым усердием воспитывать близнецов: утром, до работы, он их отводил в школу, а вечером забирал, ходил на рынок, готовил, кормил, купал, перемалывал им мясо, проверял их уроки, читал им сказки на ночь, по субботам ездил на авеню де Терн, чтобы покупать им обувь, короткие пальтишки с капюшонами и рубашки, отправлял их учить катехизис, готовил их к первому причастию.
В 1959 году, когда срок его контракта с Министерством культуры — от которого зависела реставрация Шато де ла Мюэт — истек, Грифалькони вернулся со своими детьми в Верону. А за несколько недель до этого пришел к Валену и заказал ему картину. Он хотел, чтобы художник изобразил его с женой и двумя детьми. Они бы находились все вчетвером в своей столовой. Он бы сидел, на ней была бы ее черная юбка и корсаж в цветочек, она бы стояла позади него, ее левая рука лежала бы у него на левом плече доверительно и спокойно, близнецы были бы в красивых матросских костюмчиках с повязками после первого причастия, на столе красовалась бы фотография его деда, который посетил Пирамиды, а на камине — свадебный венок Летиции и две вазы с розмарином, которые ей так нравились.
Картину Вален так и не написал, зато сделал рисунок пером и цветной тушью. Написав портреты Эмилио и близнецов с натуры, воссоздав портрет Летиции по уже устаревшим фотографиям, художник тщательно прорисовал детали, о которых его просил краснодеревщик: маленькие сиреневые и голубые цветочки на корсаже Летиции, колониальный шлем и гетры предка, набившая оскомину позолота на свадебном венке, узорчатые складки на повязках близнецов.
Эмилио оказался так доволен работой Валена, что не только ему заплатил, но еще и подарил два предмета, которыми больше всего дорожил. Он пригласил художника к себе, поставил на стол какой-то удлиненный футляр из зеленой кожи, затем, включив закрепленный на потолке прожектор, чтобы подсветить содержимое, его открыл: на ярко-красной подкладке лежал нож с гладкой ручкой из ясеня и плоским серповидным лезвием из золота. «Вы знаете, что это такое?» — спросил он. Вален лишь недоуменно поднял брови. «Это золотой серп, тот самый, которым галльские друиды пользовались для сбора омелы». Вален недоверчиво посмотрел на Грифалькони, но краснодеревщик не смутился: «Ручку я, конечно же, сделал сам, но лезвие подлинное; его нашли в могиле в окрестностях Экса; похоже, это типичный серп салийцев». Вален внимательнее осмотрел лезвие; на одной стороне были выгравированы семь крохотных рисунков, но даже с помощью сильной лупы ему не удалось рассмотреть, что они изображали; лишь на некоторых он, как ему показалось, увидел женщину с очень длинными волосами.
Второй предмет был еще более странным. Когда Грифалькони вынул его из обитого тканью ящика, Вален подумал, что это коралловый куст. Но Грифалькони покачал головой: на чердаке Шато де ла Мюэт он обнаружил останки стола; овальная, прекрасно инкрустированная перламутром столешница великолепно сохранилась, но центральная опора, тяжелая веретенообразная колонна из дерева с прожилками, оказалась совершенно трухлявой; в результате скрытой внутренней деятельности червей возникло бесчисленное множество каналов и канальцев, заполненных источенной в порошок древесиной. Снаружи ничто не выдавало эту подрывную работу, и Грифалькони понял, что сохранить изначальное основание, — которое, будучи почти пустотелым, уже не могло поддерживать тяжелую столешницу, — можно было, лишь укрепив его изнутри; для этого, продув и вычистив каналы всех червоточин, он принялся впрыскивать под давлением почти жидкий сплав свинца, квасцов и асбестового волокна. Операция удалась, но вскоре стало ясно, что даже усиленное таким образом основание было по-прежнему хрупким, и Грифалькони пришлось его заменить. И вот тогда у него и возникла идея полностью растворить оставшуюся древесину и тем самым выявить это фантастическое разветвление, точный след того, что было жизнью червя в древесной массе, застывшую, ископаемую схему всех тех движений, которые составляли его слепое существование, выявить это уникальное упорство, это неумолимое стремление, эту точную материализацию всего того, что червь ел и переваривал, вырывая из плотности окружающего мира неощутимые частицы, необходимые для его выживания, зримый и даже нарочито показательный образ, пугающий своей болезненностью, образ того бесконечного продвижения, которое превратило самую твердую древесину в скрытую сеть распыляющихся проходов.
Грифалькони вернулся в Верону. Раза два Вален посылал ему маленькие линогравюры, которые дарил друзьям под Новый год. Но ответа так и не получил. В 1972 году пришло письмо от Витторио — одного из близнецов, ставшего профессором таксономии растений в Падуе, — который ему сообщал, что его отец умер от трихиноза. В письме от другого близнеца, Альберто, сообщалось лишь то, что тот живет в Южной Америке и что у него все хорошо.
Через несколько месяцев после отъезда Грифалькони занимаемую ими квартиру Грасьоле продал Реми Роршашу. Сегодня это первый этаж дуплекса. Столовая превратилась в гостиную. Камин, на котором Эмилио Грифалькони хранил свадебный венок своей жены и две вазы с розмарином, был модернизирован и внешне представляет собой конструкцию из шлифованной стали; пол покрыт настеленными один на другой шерстяными коврами с экзотическими рисунками; из мебели — три так называемых «режиссерских кресла» из металлических трубок и серовато-коричневатой ткани, по сути это всего лишь слегка улучшенная модель складного туристского стульчика; повсюду разбросаны американские гаджеты, в частности «Feedback-Gammon», электронная игра «жаке», где от игроков требуется только бросить кости и нажать на две клавиши, соответствующие выпавшим числам, а продвижение шашек совершается благодаря микропроцессорам, скрытым в аппарате; сами же шашки, представленные световыми кружками, перемещаются по прозрачной доске, исходя из оптимально просчитанной стратегии; каждый игрок по очереди получает возможность для лучшей атаки и/или лучшей защиты, а наиболее вероятным исходом партии оказывается обоюдная блокировка фигур, означающая ничью.
После неясной истории с опечатыванием и наложением ареста квартира Поля Хебера перешла к управляющему домом, который сразу же стал ее сдавать. В настоящий момент ее снимает Женевьева Фульро с маленьким ребенком. Летиция так и не вернулась, и никто не получал от нее никаких известий. Дальнейшая судьба Поля Хебера, хотя и не полностью, стала известна благодаря малышу Рири, который случайно встретился с ним в тысяча девятьсот семидесятом году.
Младшего Рири, которому сегодня уже лет двадцать, на самом деле зовут Валентен, Валентен Колло. Это самый младший из трех детей Анри Колло, владельца кафе с табачной лавкой на углу улиц Жаден и де Шазель. Его все всегда называли Анри Рири, его жену Люсьену — мадам Рири, его дочерей Мартину и Изабеллу — малышками Рири, а Валентена — малыш Рири, все, кроме мсье Жерома, бывшего учителя истории, который предпочитал говорить «Рири-младший», а одно время даже попробовал ввести в обиход «Рири Второй», но так и не нашел ни одного последователя, даже в лице Морелле, обычно весьма благосклонного к подобным инициативам.
Итак, малыш Рири, — который целый год промучился в колледже Шапталь и все еще с ужасом вспоминал об уроках «pH» со всякими «джоулями», «кулонами», «эргами», «динами», «омами», «фарадами» и прочими «кислота плюс основание дает соль плюс воду», — служил в Бар-лё-Дюке. Однажды, в субботу пополудни, прогуливаясь по городу с ощущением непреходящей скуки, присущим исключительно солдатам срочной службы, он заметил своего бывшего преподавателя: Поль Хебер, наряженный нормандским крестьянином — синяя рубаха, красный клетчатый платок и картуз, — стоял у входа в супермаркет и предлагал прохожим деревенские колбасы и окорока, сидр в бутылках, бретонское печенье и хлеб, испеченный в дровяной печи. Малыш Рири подошел к лотку, купил несколько кружочков чесночной колбасы, но заговорить с бывшим учителем так и не решился. Когда Поль Хебер отсчитывал ему сдачу, их взгляды на какой-то миг пересеклись: по глазам учителя ученик понял, что тот смущен встречей и умоляет его уйти.
Именно здесь, на лестнице, года три назад, он увидел его в последний раз: на лестничной площадке шестого этажа, напротив двери в квартиру, где жил несчастный Хебер. Лифт в который уже раз не работал, и Вален, с трудом поднимаясь к себе, встретился с Бартлбутом, который, вероятно, направлялся к Винклеру. На англичанине были традиционные серые фланелевые брюки, клетчатый пиджак и одна из тех шотландских рубашек, что так ему нравились. В знак приветствия он коротко кивнул Валену на ходу. Он не очень изменился: шел, сутулясь, но без палки; его лицо слегка осунулось, а глаза почти обесцветились. Именно это больше всего поразило Валена: взгляд, который не встречался с его взглядом, как если бы Бартлбут пытался что-то увидеть за ним, стремился пройти сквозь него, чтобы там, по ту сторону, достичь убежища — нейтральной лестничной клетки с ее окраской под мрамор и гипсовыми плинтусами с фактурой древесных волокон. В этом избегающем взгляде было что-то куда более сильное, чем пустота, не только гордость и презрение, а чуть ли не паника, бессмысленная надежда, просьба о помощи, сигнал бедствия.
Семнадцать лет назад Бартлбут вернулся, семнадцать лет назад он приковал себя к столу, вот уже семнадцать лет, как он упрямо складывал один за другим пятьсот морских пейзажей, каждый из которых Гаспар Винклер разрезал на семьсот пятьдесят деталей. За это время Бартлбут уже сложил более четырехсот пазлов! Вначале он продвигался быстро, трудился с удовольствием, с увлечением возрождал пейзажи, нарисованные двадцать лет назад, и с детским ликованием наблюдал за тем, как Морелле тщательно заполняет самые узкие щели в уже сложенных пазлах. Позднее, с годами, ему начало казаться, будто пазлы становятся все более сложными, все более каверзными, несмотря на то, что его техника, его методика, его навыки и даже озарения были доведены до совершенства. И если уготованные ему Винклером ловушки он чаще всего — причем заранее — выявлял, то уже был не всегда способен сразу же найти подходящий ход: он мог часами корпеть над одним и тем же пазлом, целыми днями сидеть в вертящемся и качающемся кресле, принадлежавшем еще его двоюродному дедушке из Бостона, но с каждым пазлом ему становилось все труднее соблюдать сроки, которые он сам себе определил.
Для Смотфа, приносившего своему хозяину чай, который тот чаще всего забывал выпивать, яблоко, которое тот надкусывал и оставлял чернеть в корзинке, или письма, которые тот распечатывал лишь в исключительных случаях, пазлы, — разложенные на большом квадратном столе, покрытом черным сукном, — все еще были связаны с обрывками воспоминаний, запахом водорослей, шумом волн, что разбиваются о высокие молы, далекими названиями: Маджунга, Диего-Суарес, Коморы, Сейшелы, Сокотра, Моха, Ходейда…
Для Бартлбута они были всего лишь нескладными фигурками в бесконечной игре, правила которой он подзабыл, уже не понимая, против кого играет, какова ставка и в чем смысл самой игры; маленькие деревяшки, чьи капризные очертания становились причиной кошмаров, предметом бесцельного перебирания в угрюмом одиночестве, бессмысленным и безжалостным условием для вялых и беспредметных исканий. Маджунга была не городом, не гаванью, не тяжелым небом, не лентой лагуны, не горизонтом с ощетинившимися ангарами и кладбищами, а лишь набором семисот пятидесяти едва различимых вариаций серого цвета, непонятными обрывками бездонной загадки, лишь образами пустоты, которую никакая память, никакое ожидание не могли заполнить, лишь еще одной ловушкой для его иллюзий.
Через несколько недель после той встречи Гаспар Винклер умер, и Бартлбут почти совсем перестал выходить из своей квартиры. Время от времени Смотф сообщал Валену новости об абсурдном путешествии, которое англичанин с интервалом в двадцать лет продолжает в тишине своего звуконепроницаемого кабинета: «мы покинули Крит» (Смотф довольно часто отождествлял себя с Бартлбутом и говорил о себе в первом лице множественного числа, но ведь они и в самом деле совершали эти путешествия вместе!); «мы заехали на Киклады: Зафорас, Анафи, Милос, Парос, Наксос, здесь придется повозиться!»
Иногда у Валена складывалось впечатление, что время остановилось, зависло, застыло в каком-то непонятном ожидании. Сама идея картины, — которую Вален планировал написать и чьи расколотые, рассыпанные образы преследовали его ежесекундно, заполняя сны и вызывая воспоминания, — сама идея представить этот развороченный дом, обнажая трещины прошлого и развал настоящего, это беспорядочное скопление грандиозных и жалких, фривольных и трогательных историй ассоциировалась у него с гротескным мавзолеем, воздвигнутым в память о статистах, застывших в финальных позах, одинаково незначительных как в своей торжественности, так и в своей заурядности, как если бы художник хотел одновременно предупредить и задержать то медленные, то быстрые наступления смерти, которая как будто задумала этаж за этажом завоевать всех жильцов: мсье Марсия, мадам Моро, мадам де Бомон, Бартлбута, Роршаша, мадмуазель Креспи, мадам Альбен, Смотфа. И его, разумеется, и его, Валена, самого древнего обитателя дома.
А иногда его пронизывало чувство невыносимой грусти; он думал о других, обо всех тех, кто уже ушел, обо всех тех, кого поглотила жизнь или смерть: мадам Уркад — в маленьком домике под Монтаржи, Морелле — в Веррьер-лё-Бюиссон, мадам Френель с сыном — в Новой Каледонии, и Винклера, и Маргариту, и Дангларов, и Клаво, и Элен Броден с ее пугливой улыбкой, и мсье Жерома, и пожилую даму с собачкой, имя которой он забыл; имя, разумеется, пожилой дамы, так как собачку, которая, кстати, была именно сучкой, звали — это он помнил прекрасно — Додека, а поскольку сучка нередко справляла нужду на лестничной площадке, консьержка — мадам Клаво — никогда не называла ее иначе, как Додекака. Пожилая дама жила на пятом этаже слева, рядом с Грифалькони, и частенько разгуливала по лестнице в одной сорочке. Ее сын хотел стать священником. Спустя годы, уже после войны, Вален встретил его на улице де Пирамид: тот пытался продавать туристам, отправлявшимся на обзорную экскурсию по Парижу в двухэтажных автобусах, порнографические книжонки; именно он рассказал Валену запутанную историю о махинациях с золотом из СССР.
И опять у него в голове кружилась печальная вереница грузчиков и служителей похоронных бюро, агентов по недвижимости и их клиентов, сантехников, электриков, маляров, плиточников, обивщиков и обойщиков; он задумывался о спокойной жизни вещей, о ящиках с посудой, заполненных стружкой, о коробках с книгами, о слишком ярком свете голых лампочек, болтающихся на проводах, о медленной расстановке мебели и утвари, о неспешном привыкании тела к пространству, обо всех тех мелких, несущественных и не поддающихся пересказу событиях — выбрать подставку для торшера, репродукцию, безделушку, поместить между двумя дверьми высокое прямоугольное зеркало, разбить перед окном японский сад, оклеить тканью в цветочек полки в шкафу, — обо всех микроявлениях, к которым будет чаще всего и достовернее всего сводиться жизнь любой квартиры, о тех непредусмотренных или неизбежных, трагических или незначительных, мимолетных или окончательных, но всегда внезапных разломах, которые время от времени сотрясают повседневность, напрочь лишенную каких-либо историй: однажды дочка Маркизо сбежит с молодым Реолем, однажды мадам Орловска решит уехать без явной причины, без причины вообще; однажды мадам Альтамон выстрелит из револьвера в мсье Альтамона, и кровь зальет блестящую терракотовую плитку на полу в их восьмиугольной столовой; однажды полиция нагрянет арестовывать Жозефа Нието и у него в комнате, в одном из медных шаров большой кровати ампир, обнаружит знаменитый алмаз, некогда похищенный у князя Луиджи Вудзоя.
В конце концов исчезнет весь дом; умрет вся улица, а затем и весь квартал. На это потребуется время. Сначала это будет восприниматься как выдумка, как едва ли достоверный слух: кто-то услышит, как кто-то рассказывает о возможном расширении парка Монсо или о предполагаемом строительстве большой гостиницы либо магистрали, связывающей Елисейский дворец и Руасси, которая, на пути к окружной дороге, должна будет пройти через авеню де Курсель. Позднее слухи подтвердятся; станут известны названия подрядческих фирм, их конкретные цели и намерения, что будет отражено в роскошных буклетах, изданных с использованием четырехцветной печати:
«…В соответствии с седьмым планом, в рамках проекта по расширению и перестройке корпусов Центрального Почтамта XVII округа (улица де Прони), обусловленных значительным увеличением объема почтовых услуг, оказываемых населению за два последних десятилетия, представляется желательным и технически возможным осуществить полное преобразование всех близлежащих кварталов…»
Затем:
«…Результат совместных усилий государственной политики и частного предпринимательства, этот обширный многоцелевой комплекс, — призванный сохранить экологическое равновесие окружающей среды, но также имеющий все предпосылки для развития социально-культурной и бытовой сферы, необходимого для приоритетной гуманизации условий современной жизни, — внесет свой вклад в своевременное и эффективное обновление инфраструктуры города, уже давно находящейся в состоянии перенасыщенности…»
И, наконец:
«…В нескольких минутах от Этуаль-Шарль де Голль (ветка метро RER) и вокзала Сен-Лазар, в нескольких метрах от зеленого массива парка Монсо, ГОРИЗОНТ 84 предлагает на площади в три миллиона квадратных метров ТРИ ТЫСЯЧИ ПЯТЬСОТ самых прекрасных офисов в Париже: трехслойный палас, плавающие панели, обеспечивающие термическую и фоническую изоляцию, antiskating, съемные перегородки, телекс, сеть внутреннего телевидения, терминалы для компьютеров, конференц-залы с кабинами для синхронного перевода, корпоративные рестораны, кафе, бассейн, club-house… ГОРИЗОНТ84 — это еще и СЕМЬСОТ квартир, от однокомнатной студии до пятикомнатных апартаментов, оснащенных полностью — от электронной охраны и наблюдения до программируемой кухни, это еще ДВАДЦАТЬ ДВЕ представительские квартиры, — триста квадратных метров гостиных и террас, а еще коммерческий центр, объединяющий СОРОК СЕМЬ магазинов и офисов, и, наконец, ДВЕНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ парковочных мест на подземной стоянке, ТЫСЯЧА СТО СЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ квадратных метров зеленых насаждений, ДВЕ ТЫСЯЧИ ПЯТЬСОТ установленных телефонных линий, антенна AM-FM, ДВЕНАДЦАТЬ теннисных кортов, СЕМЬ кинотеатров и самый современный гостиничный комплекс в Европе! ГОРИЗОНТ 84, 84 ГОДА УСПЕШНОЙ ПРАКТИКИ НА СЛУЖБЕ НЕДВИЖИМОСТИ БУДУЩЕГО!»
Но перед тем как из земли вырастут эти коробки из бетона, стали и стекла, будут вестись долгие прения о продажах и перекупках, выплатах, обменах, переездах, выселениях. Один за другим будут закрываться магазины, одно за другим будут заколачиваться окна освобождаемых квартир, а полы — разбираться в пику сквотерам и клошарам. Вся улица превратится в череду слепых фасадов, —
Кому, при взгляде на какой-нибудь парижский дом, не приходила в голову мысль о том, что он неуязвим? Конечно, дом может рухнуть во время бомбардировки, пожара, землетрясения, но что может случиться еще? Отдельно взятому человеку, семье и даже нескольким поколениям город, улица, дом представляются чем-то неизменным, неподвластным ни времени, ни превратностям человеческой жизни, причем до такой степени, что можно, кажется, сопоставить и противопоставить шаткость нашего положения и незыблемость камня. Но та же самая лихорадочная сила, которая в середине девятнадцатого века в кварталах Батиньоль и Клиши, Менильмонтан и Бют-о-Кай, Балар и Пре-Сен-Жерве заставляла здания словно вырастать из земли, отныне их неумолимо разрушала.
Придут ликвидаторы и эвакуаторы, и их полчища ринутся сбивать штукатурку и плитку, сносить перегородки, выкручивать железную арматуру, разбирать балки и стропила, выбивать известняк и камень: гротескные образы дома, низвергнутого, низведенного до свалки утильсырья, которое будут делить старьевщики в больших рукавицах: свинец труб, мрамор каминов, дерево стропил и паркетин, дверей и плинтусов, медь и латунь дверных ручек и водопроводных кранов, высокие зеркала и позолоту рам, каменные раковины и столешницы, ванны, кованый чугун лестничных перил…
Неутомимые бульдозеры нивелировщиков займутся тем, что останется: тоннами и тоннами строительного мусора и пыли.
Большая гостиная в квартире на четвертом этаже справа могла бы послужить классической иллюстрацией того, что бывает на следующее утро после праздничной вечеринки.
Это просторная комната, отделанная светлыми деревянными панелями, в которой скатали или отодвинули ковер, открыв взору фигурно выложенный паркет. Вся стена в глубине занята книжными стеллажами в стиле режанс, центральной частью которых на самом деле является дверь, расписанная с эффектом обманки. Через эту полуоткрытую дверь можно увидеть длинный коридор, по которому идет девушка лет шестнадцати, держа в правой руке стакан молока.
В гостиной, на сером замшевом диване, лежит другая девушка, возможно, та самая, для которой предназначен спасительный стакан; зарывшись в подушки, она спит, накрытая черной шалью с вышитыми цветами и листьями, и на ней, кажется, нет ничего, кроме нейлоновой блузки, которая ей явно велика.
На полу по всей комнате — последствия вчерашнего раута: разрозненная обувь, белый гольф, пара чулок, цилиндр, фальшивый нос, сложенные в стопки, лежащие порознь и смятые картонные тарелки с объедками и остатками, хвостики редиски, головы сардин, куски хлеба, куриные кости, сырные корки, корзиночки из гофрированной бумаги из-под птифуров и шоколадных конфет, окурки, бумажные салфетки, картонные стаканчики; на низком столе — различные пустые бутылки и едва початый брикет масла со старательно вмятыми в него окурками; рядом — целый ассортимент маленьких треугольных салатниц с оставшимися закусками: зеленые оливки, жареные орехи, соленые крекеры, креветочные чипсы; чуть дальше, на более расчищенном пространстве, — бочонок вина «Côte du Rhône» на маленьких козлах, под которым расстелены половые тряпки, несколько метров оторванных от рулона и беспечно размотанных бумажных полотенец, целая батарея пустых, а иногда частично наполненных бокалов и пластмассовых стаканчиков; то там, то здесь попадаются кофейные чашки, кубики рафинада, рюмки, вилки, ножи, лопаточка для торта, ложечки, банки из-под пива и кока-колы, почти непочатые бутылки джина, портвейна, арманьяка, «Marie-Brizard», «Cointreau», бананового ликера, шпильки для волос, бесчисленные ёмкости, служившие пепельницами и переполненные горелыми спичками, пеплом, трубочным табаком, измазанными или не измазанными губной помадой окурками, косточками от фиников, скорлупой от орехов, миндаля и арахиса, огрызками яблок, кожурой апельсинов и мандаринов; в разных местах стоят блюда с обильными остатками снеди: ветчинные рулеты в уже успевшем растечься желе, куски ростбифа, осыпанные кружками огурцов, половина сайды, украшенная пучками петрушки, четвертинки помидоров, майонезные завитушки и зубчатые лимонные дольки; другие останки яств приютились в самых невероятных местах: чуть не падая с радиатора — большая японская салатница из лакированного дерева с остатками, на самом донышке, рисового салата с маслинами, анчоусами, вареным яйцом, каперсами, ломтиками сладкого перца и креветками; под диваном — серебряное блюдо, на котором нетронутые куриные ножки соседствуют с полностью и частично обглоданными костями; в глубине кресла — пиала с липким майонезом; под бронзовым пресс-папье, воспроизводящим статую «Отдыхающий Арес» работы Скопаса, — блюдце, полное редиски; почти на самой верхушке книжного стеллажа, над шеститомным собранием либертинских романов Мирабо, — уже вялые огурцы, баклажаны, манго, подкисшие листья салата, а также чудом уцелевшая от фигурного торта и опасно втиснутая меж складок одного из ковров гигантская меренга, вылепленная в форме белки.
По комнате раскидано большое количество пластинок — в конвертах и без — преимущественно танцевальной музыки, но встречаются и другие, совершенно неожиданные жанры: «
По общему виду комнаты можно заключить, что праздник получился пышным и, возможно, даже грандиозным, но закончился без эксцессов: несколько перевернутых бокалов, несколько подпалин от сигарет на подушках и коврах, немало жирных и винных пятен, но ничего непоправимого, если не считать того, что абажур из пергаментной бумаги был продырявлен, острая горчица вытекла из банки на золотой диск Иветты Орне, а водкой из бутылки, разбившейся в жардиньерке, залило лежащий там хрупкий папирус, который от этого уже, наверное, никогда не сумеет оправиться.
Это ванная комната. Пол и стены выложены блестящей шестигранной плиткой охристо-желтого цвета. В ванне, наполовину заполненной водой, стоят на коленях мужчина и женщина. И ему и ей лет по тридцать. Мужчина держит женщину за талию и лижет ей левую грудь, в то время как она, слегка выгнувшись, левой рукой гладит себя, а правой сжимает член партнера. При этой сцене присутствует третий персонаж: это растянувшаяся на бортике ванны молодая черная кошка, чьи желто-зеленые глаза взирают на происходящее с величайшим удивлением. У нее на плетеном кожаном ошейнике висит обязательная бляха с кличкой «Пальчик», регистрационным номером ОЗЖ и номером телефона хозяев, Филиппа и Каролины Маркизо, но не парижской квартиры, — так как маловероятно, что Пальчик из нее выберется и потеряется в Париже, — а их дома в деревне: 50, Жуи-ан-Жозас (Ивлин).
Каролина Маркизо получила эту квартиру от своих родителей, Эшаров. В 1966 году, едва ей исполнилось двадцать лет, она вышла замуж за Филиппа Маркизо, которого несколькими месяцами раньше встретила в Сорбонне, где они оба изучали историю. Маркизо был родом из Компьени, а в Париже жил в крохотной комнатушке на улице Кюжас. Молодожены поселились в комнате, в которой Каролина выросла, а ее родители оставили за собой спальню и гостиную-столовую. Нескольких недель оказалось достаточно для того, чтобы совместная жизнь этих четверых людей стала невыносимой.
Первые перепалки разразились из-за пользования ванной комнатой. Филипп, — вопила мадам Эшар как можно истошнее и желательно при настежь распахнутых окнах, чтобы было слышно всему дому, — Филипп часами просиживал в туалете и всякому входящему туда после него ни разу не отказал в удовольствии вымыть за ним унитаз; Эшары, — замечал в ответ Филипп, — специально клали свои искусственные челюсти в стаканы, которыми он и Каролина пользовались для полоскания рта. Благодаря миротворческому посредничеству мсье Эшара эти стычки удерживались на стадии оскорбительных высказываний и уничижительных намеков; в результате некоторых проявлений доброй воли и мер, направленных на облегчение совместной жизни — как с той, так и с другой стороны, — удалось выработать приемлемый status quo: временной регламент на использование мест общего пользования, строгое разделение пространства, распределение полотенец, мочалок и прочих туалетных принадлежностей.
Но если мсье Эшар — пожилой библиотекарь на пенсии и страстный собиратель доказательств того, что Гитлер все еще жив — был воплощением самого добродушия, то его жена оказалась настоящей мегерой, чьи постоянные попреки за обеденным столом очень скоро разожгли нешуточный конфликт; каждый вечер старуха поносила своего зятя, всякий раз придумывая новый повод: опаздывает, не моет руки перед едой, не зарабатывает того, что съедает, к тому же еще и привередливый, мог бы иногда помогать Каролине накрывать на стол, мыть посуду и т. д. Чаще всего Филипп спокойно сносил неиссякаемый поток этой брани, а иногда даже пытался подтрунивать, — например, как-то вечером он подарил мадам Эшар маленький кактус, «идеально выражающий ее характер», — но однажды, в конце воскресного обеда, когда теща приготовила то, что он больше всего ненавидел — гренки из черствого хлеба, вымоченные в молоке, — и попыталась его заставить их съесть, зять не сдержался, вырвал из ее рук лопаточку для торта и этой лопаточкой несколько раз ударил ее по голове. Затем спокойно собрал чемодан и уехал в Компьень.
Каролина уговаривала его вернуться: оставаясь в Компьени, он не только расстраивал их брак, но еще и ставил под угрозу свою учебу и возможность сдавать экзамены в ИПСО, что, в случае успеха, позволило бы им на следующий год снять отдельное жилье.
Филипп позволил себя убедить, и мадам Эшар, уступая настоятельным просьбам мужа и дочери, согласилась еще какое-то время терпеть присутствие зятя под своей крышей. Но ее природная сварливость очень быстро одержала верх, и на молодую чету посыпались притеснения и ограничения: запрещалось пользоваться ванной после восьми часов утра, запрещалось входить на кухню, если только не для мытья посуды, запрещалось пользоваться телефоном, запрещалось принимать гостей, запрещалось возвращаться после десяти часов вечера, запрещалось слушать радио и т. д.
Каролина и Филипп героически сносили эти жесткие условия. По правде говоря, у них не было выбора: мизерного пособия, которое Филипп получал от своего отца — богатого негоцианта, не одобрявшего брак сына, — и мелочи, которую отец Каролины тайком совал ей в руку, едва хватало на то, чтобы доехать до Латинского квартала и пообедать в студенческой столовой: в те годы посидеть на террасе кафе, сходить в кино, купить «Монд» было для них почти роскошью, а чтобы купить Каролине шерстяное пальто, незаменимое в февральские холода, Филипп решился продать антиквару с улицы де Лилль единственный действительно ценный предмет, который у него был: мандолу XVII века с выгравированными на деке силуэтами Арлекина и Коломбины в домино.
Эта тяжелая жизнь длилась почти два года. В зависимости от настроения мадам Эшар то проявляла человечность и могла даже предложить дочке чашку чая, то, наоборот, усиливала гнет и репрессии и, например, отключала горячую воду именно в тот момент, когда Филипп собирался бриться, включала на полную громкость работающий с утра до вечера телевизор в те дни, когда молодые люди в своей комнате готовились к устному экзамену, или вешала замки с шифром на все шкафы под предлогом того, что ее запасы сахара, печенья и туалетной бумаги систематически разворовываются.
Финал этих тяжких лет учения оказался столь же внезапным, сколь и нежданным. В один прекрасный день мадам Эшар насмерть подавилась костью; мсье Эшар, который лет десять только того и ждал, переселился в маленький домик под Арлем; еще через месяц мсье Маркизо погиб в автомобильной катастрофе, оставив сыну в наследство неплохое состояние. Филипп, так и не сдавший экзамены ИПСО, зато успевший получить ученую степень лицензиата, как раз намеревался писать докторскую диссертацию «Использование болотистых земель под овощные культуры и хлебопашество в Пикардии во времена царствования Людовика XV», но охотно от нее отказался и с двумя товарищами основал рекламное агентство, которое сегодня процветает и отличается тем, что продвигает не какие-нибудь чистящие средства, а звезд мюзик-холла: среди его лучших питомцев — «Трапеции», Джеймс Чарити, Артюр Рэйнбоу, «Гортензия», «The Beast» и «Heptaedra Illimited».
Мадам де Бомон сидит в своей спальне, на кровати в стиле Людовика XV, опираясь на четыре искусно вышитые подушки. Это пожилая женщина семидесяти пяти лет с серыми глазами, снежно-седыми волосами и лицом, испещренным морщинами. Она одета в белую шелковую ночную накидку, на левом мизинце — кольцо с топазом ромбовидной формы. На коленях у нее большой альбом по искусству «Ars Vanitatis», раскрытый на странице с репродукцией одного из знаменитых натюрмортов «суета сует» страсбургской школы: череп в окружении далеко не канонических по сравнению с традиционной трактовкой, но все же прекрасно узнаваемых атрибутов, символизирующих пять чувств; вкус представлен не свежезабитым жирным гусем или кроликом, а подвешенным к балке окороком и изящным белым фаянсовым кувшинчиком для отваров вместо классического бокала вина; осязание — игрой в кости и алебастровой пирамидой, увенчанной хрустальной, граненной под алмаз, пробкой; слух — иногда используемой в духовых оркестрах маленькой трубой, но не с пистонами, а с отверстиями; зрение, которое, согласно аллегории подобных картин, есть еще и восприятие неумолимого времени, символизируют сам череп и драматично ему противопоставленные богато украшенные стенные часы с маятником, называемые картелями; и, наконец, обоняние ассоциируется не с традиционными букетами роз или гвоздик, а с жирным растением, эдаким антуриумом, чьи двухлетние соцветия испускают сильный запах мирры.
Для выяснения обстоятельств двойного убийства в Шомон-Порсьен был назначен комиссар из Ретеля. Его расследование длилось от силы неделю и только еще больше сгустило тайну, окутывающую это темное дело. Как было установлено, убийца, чтобы проникнуть в дом Брейделей, не взламывал входную дверь, а воспользовался, вероятнее всего, дверью в кухню, которая почти никогда, даже ночью, не запиралась, и вышел тем же путем, но теперь уже закрыв за собой дверь на ключ. Орудием убийства стала бритва, или скорее скальпель со складывающимся лезвием, который убийца, вне всякого сомнения, принес и уж во всяком случае унес с собой, так как в доме не нашли никаких следов, как, впрочем, не нашли ни отпечатков, ни улик. Преступление было совершено в ночь с воскресенья на понедельник; точное время установить не удалось. Никто ничего не слышал. Ни крика, ни шума. Скорее всего, Франсуа и Элизабет были убиты во сне, и так быстро, что даже не успели оказать сопротивления: преступник перерезал им горло с такой ловкостью, что, согласно первым заключениям полиции, он мог быть профессиональным убийцей, мясником с бойни или хирургом.
Все эти обстоятельства явно указывали на то, что преступление было тщательно подготовлено. Но никто — ни в самом Шомон-Порсьен, ни за его пределами — не мог представить себе, чтобы кто-то захотел убить таких людей, как Брейдель и его жена. В деревню они приехали чуть больше года назад, откуда переехали, никто точно не знал, возможно, с юга, но уверенности в этом не было, и казалось, что перед тем, как здесь обосноваться, они вели скорее странствующий образ жизни. Допросы родителей Брейделя, живших в Арлоне, и Веры де Бомон не добавили ничего нового: так же, как и мадам де Бомон, Брейдели уже долгие годы не получали никаких известий от своего сына. Запросы сведений с фотографиями двух жертв были разосланы повсюду во Франции и за границей, но также оказались безрезультатными.
В течение нескольких недель общественное мнение было страстно увлечено загадкой, над которой бились десятки доморощенных мегрэ и жаждущих сенсации журналистов. В этом двойном преступлении усматривали отдаленную связь с делом Базуки, поскольку, по мнению некоторых, Брейдель был сообщником Ковача; сюда впутывали ФНО, «Красную руку», рексистов и даже вспоминали о темной истории с претендентами на трон Франции, ибо некий Состен де Бомон, гипотетический предок Элизабет, оказывался ни больше, ни меньше, как внебрачным, но узаконенным сыном герцога Беррийского. Затем дело застопорилось; следователи, хроникеры, детективы-любители и прочие любопытные отступились. По итогам следствия, вопреки очевидным фактам, было объявлено, что преступление совершил «какой-нибудь бездомный бродяга с неуравновешенной психикой, каких еще немало в городских предместьях и на сельских окраинах».
Возмущенная этим вердиктом, не разъяснившим ей то, что она полагала вправе знать о судьбе дочери, мадам де Бомон попросила своего адвоката Леона Салини, чей интерес к криминальным происшествиям был ей известен, взять расследование в свои руки.
Несколько месяцев Вера де Бомон почти не получала от Салини новостей. Время от времени он отправлял ей лаконичные почтовые открытки, информируя о том, что не теряет надежду и продолжает вести поиски в Гамбурге, Брюсселе, Марселе, Венеции и т. д. Наконец, 7 мая 1960 года Салини приехал к ней лично.
— Все, — сказал он, — и в первую очередь полицейские, понимали, что супруги Брейдель были убиты за то, что они когда-то сделали, или в результате того, что с ними случилось. Но до сего дня никто так и не сумел выявить никаких зацепок, которые позволили бы направить расследование по какому-либо определенному следу. На первый взгляд жизнь четы Брейдель просматривалась совершенно ясно, несмотря на заметную склонность к переездам в первый год после женитьбы. Они встретились в июне 1957 года в Баньоль-сюр-Сэз и через шесть недель поженились; он работал в Маркуле, она незадолго до этого устроилась работать официанткой в ресторане, куда он приходил ужинать каждый вечер. В его холостой жизни не было ничего таинственного. В маленьком городке Арлоне, откуда он четыре года назад уехал, его считали хорошим рабочим, в будущем бригадиром и даже, возможно, мелким начальником; но найти работу ему удалось только в Германии, точнее в Сааре, в Нейвайлере, деревушке под Саарбрюкеном; затем он перебрался в Шато д’Окс, в Швейцарии, а оттуда — в Маркуль, где взялся строить виллу для одного инженера. Ни в одном из этих мест с ним не случалось ничего достаточно серьезного, чтобы за это его через пять лет убили. Похоже, единственной историей, к которой он оказался причастен, была драка с военными после танцевального вечера.
В отношении Элизабет дело обстоит совсем иначе. В период между ее отъездом из вашего дома в 1946 году и приездом в Баньоль-сюр-Сэз в 1957 году о вашей дочери неизвестно ничего, абсолютно ничего, если не считать того, что хозяйке ресторана она представилась как Элизабет Лёдинан. Впрочем, все это было установлено при официальном дознании, и полиция безуспешно пыталась выяснить, что именно Элизабет могла делать в течение этих одиннадцати лет. Они изучили не одну сотню досье. Но так ничего и не нашли.
На этой безосновательной стадии дела я и взялся за расследование. Моя рабочая гипотеза или, точнее, мой исходный сценарий заключался в следующем: за несколько лет до замужества Элизабет совершила серьезный проступок, в результате чего была вынуждена сбежать, а затем скрываться. Сам факт ее замужества означает то, что в тот момент она посчитала себя окончательно избавленной от угрожающей ей мести со стороны человека, которого она имела все основания бояться. Однако через два года месть осуществилась.
В общем, ход моих рассуждений был логичным; оставалось лишь заполнить пробелы. Тогда я и предположил, что ответ может быть найден, если событие оставило хоть какой-то ощутимый след, и я решил прошерстить всю ежедневную прессу с 1946 по 1957 год. Эта работа была нудной, но выполнимой: я нанял пятерых студентов, которые подбирали в Публичной библиотеке все статьи и заметки, где речь шла — прямо или косвенно — о женщине от пятнадцати до тридцати лет. Как только находилась заметка о происшествии, отвечающем этому основному критерию, я предпринимал более тщательное расследование. Так, я изучил несколько сотен случаев, соответствующих первой фазе сценария; например, некий Эмиль Д., управляя небесно-голубым «Мерседесом», в котором сидела молодая блондинка, сбил на участке дороги между Парантисом и Мимизаном австралийского туриста, который путешествовал автостопом и просил его подвезти; или во время драки в баре Монпелье проститутка по имени Вера изрезала разбитой бутылкой лицо некоему Люсьену Кампену по прозвищу «мсье Люлю»; эта история мне очень понравилась, особенно из-за псевдонима «Вера», который более чем странно характеризовал бы личность вашей дочери. К моему разочарованию, господин Люлю сидел в тюрьме, а Вера, живая и невредимая, заведовала галантерейной лавкой в Паленсаке. Что касается первой истории, то и она закончилась быстро и неправильно: Эмиля Д. арестовали, осудили и приговорили к крупному штрафу и трехмесячному заключению условно; личность его спутницы скрыли от прессы из-за боязни скандала, так как это была законная супруга действующего министра.
Ни один из отобранных для меня случаев не выдерживал дополнительного изучения. Я уже был готов отказаться от расследования, когда один из завербованных мною студентов предположил, что событие, следы которого мы ищем, могло запросто случиться за границей. Перспектива перебирать задавленных собак со всей планеты нас не очень прельщала, однако мы принялись за работу. Если бы ваша дочь сбежала в Америку, думаю, я бы очень скоро прекратил поиски, но на этот раз нам повезло: в эксетерской газете «Express and Echo» от понедельника, четырнадцатого июня 1953 года мы прочли о следующем прискорбном происшествии: Эва Эриксон, жена шведского дипломата, служившего в Лондоне, и их пятилетний сын проводили каникулы в снятой на месяц вилле в Стиклхэвене, в Девоне. Ее муж, Свен Эриксон, задержавшийся в Лондоне из-за церемонии Коронации, должен был приехать к ним в воскресенье тринадцатого июня после большого приема на две тысячи персон, который королевская чета устраивала вечером двенадцатого июня в Бэкингемском дворце. Хрупкая здоровьем Эва еще в Лондоне, прямо перед отъездом, наняла няню французского происхождения, которой предписывалось заниматься исключительно ребенком, поскольку за уборку и приготовление пищи должна была отвечать приглашенная уже на месте домработница. Когда Свен Эриксон приехал в воскресенье вечером, его взору предстало душераздирающее зрелище: его сын, разбухший как бурдюк, плавал в ванне, а Эва с перерезанными запястьями лежала на кафельном полу ванной комнаты; их смерть наступила как минимум за сорок восемь часов до этого, то есть в пятницу вечером. Происшедшее объяснили следующим образом: пока Эва отдыхала в своей комнате, няня купала мальчика в ванне, и он — по ее умышленной или неумышленной вине — утонул. Осознав неминуемые последствия случившегося, няня решила немедленно бежать. Позднее Эва обнаружила труп ребенка и, обезумев от горя и не в силах его пережить, покончила с собой. Поскольку домработница, которая должна была выйти на работу только в понедельник утром, отсутствовала, Свен Эриксон оказался первым, кто очутился на месте трагедии, а няня получила временно́е преимущество в сорок восемь часов.
Француженку Свен Эриксон видел всего один раз, да и то мельком. Эва помещала короткие объявления в разных местах: YWCA, Датском культурном центре, Французском лицее, Гёте-Институте, Доме Швейцарии, Фонде Данте Алигьери, «Америкэн Экспресс» и т. д. и наняла первую же девушку, которая явилась на собеседование: молодая француженка двадцати лет, студентка, дипломированная медсестра, высокая, со светлыми волосами и глазами. Ее звали Вероника Ламбер; за месяц до этого у нее украли паспорт, но она показала мадам Эриксон справку об утрате документов, выданную французским консульством. Свидетельство домработницы почти не внесло дополнительных уточнений; она явно недолюбливала манеры и вкусы француженки и старалась как можно реже с ней видеться, но все же смогла указать, что у девушки под правым веком имелась родинка, что на флаконе ее духов был нарисован китайский корабль и что она немного заикалась. Эти приметы были разосланы в Великобритании и во Франции, но не дали никаких результатов.
— Я без труда сумел установить, — продолжал Салини, — что этой Вероникой Ламбер была Элизабет де Бомон, а ее убийцей — Свен Эриксон. Когда я приехал две недели назад в Стиклхэвен, чтобы попытаться найти ту домработницу и показать ей фотографию вашей дочери, первое, что я узнал, было то, что Свен Эриксон,
Однако мое предчувствие было правильным: когда мне наконец удалось разыскать ту самую домработницу, миссис Уидс, я спросил у нее, не слышала ли она о некоей Элизабет де Бомон, которая была убита в Шомон-Порсьен. Она принесла и вручила мне письмо.
«Мистер Эриксон, — сказала она мне по-английски, — наказал отдать письмо тому, кто придет и начнет расспрашивать о той француженке и ее смерти в Арденнах».
«А если бы я не пришел?»
«Я бы продолжала ждать и через шесть лет отправила бы его по указанному адресу».
«Вот это письмо, — продолжал Салини. — Оно адресовано вам. На конверте — ваша фамилия и ваш адрес».
Вера де Бомон, словно в каком-то оцепенении, молча взяла конверт, протянутый Салини, распечатала его и принялась читать.
Эксетер, семнадцатое сентября 1959 г.
Мадам,
в какой бы день это ни случилось, найдете ли Вы это письмо сами или с чей-либо помощью, либо Вы его получите по почте через шесть лет — именно столько времени потребовалось для свершения моей мести, — оно окажется у Вас в руках, и Вы наконец узнаете, почему и как я убил Вашу дочь.
Приблизительно шесть лет назад Вашу дочь, выдавшую себя за Веронику Ламбер, на один месяц наняли за еду и проживание, поскольку моя больная жена хотела, чтобы кто-то занимался нашим сыном Эриком, которому только что исполнилось пять лет. В пятницу 11 июня 1953 года, по причинам, которые мне до сих пор непонятны, умышленно или неумышленно, она позволила нашему сыну утонуть. Не найдя в себе мужества понести ответственность за это преступление, она, вероятно, в тот же час сбежала. Чуть позднее моя жена, обнаружив нашего утонувшего сына, от горя потеряла рассудок и ножницами перерезала себе вены. В тот момент я был в Лондоне и смог их увидеть только в воскресенье вечером. Тогда я и поклялся посвятить свою жизнь, свое состояние и свои умственные способности отмщению.
Я видел Вашу дочь всего лишь несколько секунд на станции Паддингтон, куда она прибыла, чтобы сесть на поезд вместе с моей женой и нашим сыном, а когда я узнал, что фамилия, под которой мы ее знали, была вымышленной, я отчаялся когда-либо напасть на ее след.
В одну из изнурительных бессонных ночей — с тех пор бессонница не оставляет мне ни минуты покоя — мне припомнились две незначительные детали, о которых упомянула жена, пересказывая свой разговор с Вашей дочерью до того, как та была взята на работу: узнав, что девушка француженка, моя жена заговорила с ней об Арле и Авиньоне, где мы неоднократно отдыхали, и Ваша дочь ей сказала, что выросла в этих местах; а когда жена похвалила ее английский, Ваша дочь сообщила, что живет в Англии уже два года и изучает археологию.
Миссис Уидс, домработница, — которая служила в снятом моей женой доме и которая будет хранить это решающее письмо, пока оно не попадет к Вам в руки, — оказала мне еще более ценную услугу: от нее я узнал, что у Вашей дочери под правым веком была родинка, что она душилась духами «Sampang» и заикалась. Вместе с домработницей я перерыл всю виллу от подвала до чердака в поисках следов, которые лже-Вероника Ламбер могла оставить. К моему большому огорчению, она не украла ни драгоценности, ни вещи; лишь прихватила кошелек с деньгами на хозяйственные расходы, который жена приготовила для миссис Уидс и в котором насчитывалось три фунта стерлингов, одиннадцать шиллингов и семь пенсов. Зато она не успела забрать с собой все свои вещи; в частности, ей пришлось оставить одежду, ранее отданную в стирку: дешевое нижнее белье, два носовых платка, шейный платок из набивной ткани весьма кричащей расцветки и — самое главное — белую блузку с вышитыми инициалами Э. Б. Блузка могла быть украдена или позаимствована, но я все равно решил рассматривать эти инициалы как возможную зацепку; в доме я нашел еще несколько предметов, которые несомненно принадлежали ей, и в частности, в гостиной, — куда она не осмелилась войти перед тем, как сбежать, из страха разбудить мою жену, спавшую в соседней комнате, — первую часть романной серии Анри Труайя, озаглавленной «Сев и жатва», которая была за несколько месяцев до этого опубликована во Франции. На этикетке указывалось, что экземпляр является собственностью специализированной библиотеки иностранной литературы Роланди (Бернерс-стрит, дом № 20).
Я отнес книгу в библиотеку и там узнал, что Вероника Ламбер пользовалась читательским абонементом: она была студенткой Археологического Института при Британском музее и жила в комнате bed and breakfast в доме № 79 по Кеппел-стрит, расположенном прямо за музеем.
Я проник в ее комнату, но, оказалось, совершенно зря: она съехала после того, как была нанята моей женой. Я ничего не узнал ни от владелицы, ни от постояльцев гостиницы. В Археологическом Институте мне повезло больше: я не только нашел ее фотографию в досье приемной комиссии, но даже сумел встретиться с некоторыми из ее товарищей, в том числе с парнем, с которым она провела два-три вечера; этот парень и сообщил мне главную деталь: несколько месяцев назад он пригласил ее послушать оперу «Дидона и Эней» в Ковент-Гардене. «Я ненавижу оперу, — сказала она и добавила: — Что, в общем, и неудивительно; моя мать была певицей».
Я поручил нескольким частным детективным агентствам найти, будь то во Франции или за ее пределами, следы чуть заикающейся молодой женщины двадцати-тридцати лет, высокой, светловолосой, светлоглазой, с родинкой под правым веком; в описании также указывалось, что она может душиться духами «Sampang», выдавать себя за Веронику Ламбер, что ее настоящие инициалы могут быть Э. Б., что она воспитывалась на юге Франции, жила в Англии, очень хорошо говорит по-английски, получила образование, интересуется археологией и, наконец, что ее мать была певицей.
Это последнее сведение оказалось решающим: изучение биографий — в «Who’s who» и прочих специализированных справочниках — всех певиц с фамилией, начинающейся на «Б», не дало ничего, но когда мы перебрали всех тех, у кого с 1912 по 1935 год родилась дочь, то в числе остальных семидесяти пяти фамилий появилась и Ваша: Вера Орлова, род. 1900 в Ростове, с 1926 в браке с французским археологом Фернаном де Бомоном; дочь Элизабет Наташа Викторина Мария, род. 1929. Быстрая проверка показала, что Элизабет воспитывалась у своей бабушки в Лединьяне, департамент Гар, и сбежала от Вас 3 марта 1945 года в возрасте шестнадцати лет. Как я понял, она скрывала свое настоящее имя, чтобы ускользнуть от Ваших поисков, но — увы — это еще и значило, что наконец-то найденный мною след на этом обрывался, поскольку, несмотря на многочисленные объявления по радио и в газетах, ни Вы, ни Ваша свекровь уже семь лет не имели от нее никаких известий.
Шел уже тысяча девятьсот пятьдесят четвертый год: я потратил почти год на то, чтобы выяснить, кого я должен убить: мне потребовалось еще более трех лет, чтобы напасть на след.
Хочу Вам сообщить, что за эти три года я оплачивал целые отряды детективов, которые, сменяя друг друга, за Вами круглосуточно следили и повсюду следовали, едва Вы выходили из дому; в Париже — за Вами, в Лединьяне — за графиней де Бомон, на тот все менее вероятный случай, если бы Ваша дочь попыталась увидеться с Вами или укрыться у своей бабушки. Эта слежка была совершенно бесполезна, но я не хотел пренебрегать ничем. Все, что имело пусть ничтожный шанс направить меня по следу, было систематически испробовано: так, я профинансировал огромный маркетинговый опрос покупательниц всех «экзотических» духов и фирмы «Sampang» в частности; я собрал фамилии всех читателей, бравших в публичных библиотеках один или несколько томов «Сева и жатвы»; я направил во все кабинеты пластической хирургии Франции личное письмо, в котором спрашивал, не приходилось ли им с 1953 года проводить удаление невуса под правым веком у молодой женщины приблизительно двадцати пяти лет; я проверил всех логопедов и преподавателей дикции в поисках высоких блондинок, желавших избавиться от заикания; и, наконец, я организовал несколько археологических экспедиций, одна неправдоподобнее другой, с единственной целью привлечь объявлениями «молодую женщину, хорошо говорящую по-английски, для участия в работе североамериканской научной группы, ведущей археологические раскопки в Пиренеях».
На последнюю уловку я очень рассчитывал. Она не сработала. Каждый раз был большой наплыв кандидатов, но Элизабет так и не появилась. К концу тысяча девятьсот пятьдесят шестого года я не продвинулся ни на йоту; я потратил три четверти своего состояния; я продал все принадлежащие мне ценные бумаги, земли, владения. У меня осталась моя коллекция картин и драгоценности жены. Я начал их сбывать, одну за другой, чтобы оплачивать армию ищеек, выслеживающих Вашу дочь.
Смерть Вашей свекрови, графини де Бомон, в начале 1957 года меня обнадежила, ибо я знал, насколько Ваша дочь была привязана к бабушке; но она, как, впрочем, и Вы, отсутствовала на похоронах, и в течение нескольких недель я совершенно напрасно следил за лединьянским кладбищем, предполагая, что она захочет прийти на могилу и положить цветы.
Эти повторяющиеся неудачи меня все больше раздражали, но я не позволял себе останавливаться. Я не хотел даже думать о том, что Элизабет могла умереть, как если бы отныне лишь мне одному дозволялось распоряжаться ее жизнью и смертью, и я продолжал надеяться, что она находится во Франции. Тем более, что я уже знал, как ей удалось покинуть Англию, не оставив никаких следов во время регистрации: на следующий день после преступления, 12 июня 1953 года, она села в Торки на корабль, отправлявшийся на Нормандские острова; соскоблив первую букву своей фамилии на справке об утере паспорта, она исхитрилась записаться под именем Вероники Амбер, и портовая полиция не обратила внимания на ее посадочный талон в списке на букву «А». Это запоздалое открытие никак не ускорило мои поиски, но я от него отталкивался, чтобы убедить себя в том, что Элизабет продолжала скрываться во Франции.
Думаю, в тот год я начал терять рассудок. Я выстраивал следующие умозаключения: я ищу Элизабет де Бомон, то есть высокую светлоглазую блондинку, хорошо говорящую по-английски, выросшую в Гаре и т. д. Однако Элизабет де Бомон знает, что я ее разыскиваю, а значит, скрывается, а в таком случае скрываться означает по возможности уничтожить отличительные признаки, по которым — как предполагает она — я ее определяю: следовательно, мне следует искать не Элизабет, не высокую женщину, блондинку и т. д., а анти-Элизабет, и я начал приглядываться к низкорослым брюнеткам, коряво изъяснявшимся по-испански.
В другой раз я проснулся весь в поту. Во сне я только что нашел очевидное решение своей кошмарной задачи. Возле огромной черной доски, исписанной уравнениями, какой-то математик заканчивал доказывать перед шумной аудиторией, что пресловутая теорема «Монте-Карло» была обобщаема; это означало, что в рулетке игрок, ставивший наугад, имел не меньше шансов выиграть, чем игрок, делающий ставку с помощью непогрешимой системы мартингаль, но это означало еще и то, что, например, если на следующий день в шестнадцать часов восемнадцать минут я зашел бы выпить чашку чая в заведение «У Румпельмейера», то имел бы столько же, если не больше, шансов обнаружить Элизабет, чем если бы продолжал ее повсюду выслеживать с помощью четырехсот тринадцати детективов.
Я был слишком слаб, чтобы не поддаться. Ровно в 16 часов 18 минут я вошел в этот чайный салон. В ту же минуту из него вышла высокая рыжеволосая женщина. Я приказал за ней следить и, конечно же, напрасно. Позднее я рассказал о своем сне одному из работавших на меня детективов: совершенно серьезно он сказал мне, что я просто совершил ошибку при истолковании, хотя количество детективов должно было привлечь мое внимание: перевернув 413, мы получили бы 314, то есть число π: в 18 часов 16 минут что-нибудь наверняка бы произошло.
Тогда я обратился к неисчерпаемым ресурсам в области иррационального. Если бы Ваша красивая и загадочная соседка-американка была бы здесь, — можете не сомневаться, — я бы прибег и к ее подозрительным услугам; я крутил столы, я носил кольца с особенными камнями, я вшивал в складки своей одежды магниты, ногти повешенных и крохотные флакончики с травами, семенами, раскрашенными камешками; я консультировался у всевозможных колдунов, лозоходцев, ясновидцев, гадалок, прорицательниц: они бросали кости, они сжигали фотографию Вашей дочери в белой фарфоровой тарелке и разглядывали пепел, они натирали левую руку листьями свежей вербены, они клали жёлчные и почечные камни гиены под язык, они рассыпали муку по полу, они составляли бесконечные анаграммы из имен и псевдонимов Вашей дочери или заменяли буквы ее фамилии на цифры, стараясь дойти до числа 283, они рассматривали пламя свечи сквозь вазы с водой, они бросали в огонь то крупинки соли, прислушиваясь к треску, то семена жасмина или веточки лавра, разглядывая дым, они вливали в наполненную водой чашу белок яйца, только что снесенного черной курицей, свинец и расплавленный воск и изучали образующиеся фигуры; они жарили овечьи лопатки над раскаленными углями, подвешивали к веревке решето и его раскручивали, рассматривали молоки карпов, черепа ослов, рассыпанные по кругу семена, склевываемые петухом.
Одиннадцатого июля тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года наступила неожиданная развязка: один из наблюдателей, которых я отправил в Лединьян и которые, — несмотря на смерть графини де Бомон, — продолжали вести наблюдение, позвонил мне и сообщил, что Элизабет прислала в мэрию письмо с запросом справки о гражданском состоянии. В обратном адресе она указала какую-то гостиницу в Оранже.
Было бы логично, — если после всего случившегося еще позволительно взывать к логике, — воспользоваться такой удобной возможностью и окончательно разрешить эту безвыходную ситуацию. Мне достаточно было достать хранящееся в ножнах из зеленой кожи оружие, которое за три года до этого я решил сделать орудием своей мести — похожий на опасную бритву, но куда более острый походный скальпель с роговой рукояткой, которым я научился владеть в совершенстве, и нагрянуть в Оранж. Вместо этого я неожиданно для себя самого приказал своим людям лишь найти Вашу дочь и не выпускать ее из поля зрения. Кстати, в Оранже они ее упустили, — указанной гостиницы там никогда не было; Элизабет, придя на почту, сказала, что ошиблась, и почтовый работник отдела возврата нашел и вручил ей письмо из мэрии Лединьяна, — но спустя несколько недель обнаружили ее в Балансе. Именно там она вышла замуж за Франсуа Брейделя, в присутствии двух свидетелей, которые были приятелями, работавшими с ее супругом на стройке.
В тот же вечер она и ее муж покинули Баланс. Они наверняка заметили, что за ними ведется слежка, и больше года пытались от меня ускользнуть; они делали все, что было в их силах: придумывали ложные следы и зацепки, шли на уловки и ухищрения, скрывались в гнусных меблированных комнатах, ради выживания соглашались на самую жалкую работу и устраивались ночными сторожами, мойщиками посуды, сборщиками винограда, мусорщиками. И все же с каждым днем, благодаря четырем детективам, чьими услугами я еще мог пользоваться, кольцо вокруг них сжималось все теснее. Раз двадцать мне предоставлялась возможность безнаказанно убить Вашу дочь. Но всякий раз под тем или иным предлогом я эту возможность упускал, как будто за эти долгие годы преследования я забыл, ради чего поклялся преследовать: чем легче я мог утолить свою месть, тем больше мне это претило.
8 августа 1958 года я получил письмо от Вашей дочери:
Мсье,
я всегда знала, что Вы сделаете все возможное, чтобы меня найти. В тот самый миг, когда Ваш сын умер, я поняла, что вымаливать милость и жалость у Вас, равно как и у Вашей жены, совершенно бесполезно. Известие о ее самоубийстве дошло до меня через несколько дней, и я уже не сомневалась, что Вы будете всю жизнь за мной охотиться.
То, что я лишь интуитивно чувствовала и чего опасалась сначала, подтвердилось в последующие месяцы; я прекрасно отдавала себе отчет в том, что Вы почти ничего обо мне не знаете, но была уверена, что Вы сделаете все возможное, чтобы максимально использовать те скудные данные, которыми располагаете; так, однажды на улице Шоле мне подарили пробный флакон духов, которые у меня были в тот год в Англии, и предложили ответить на вопросы анкеты, я инстинктивно почувствовала ловушку; через несколько месяцев я прочла в одном объявлении, что для сопровождения археологов требуется молодая женщина, хорошо говорящая по-английски, и поняла, что Вы знаете меня лучше, чем мне представлялось. С этого момента моя жизнь стала постоянным кошмаром: мне казалось, что за мной все, всегда и везде следят; я подозревала всех без разбора — обращающихся ко мне официантов, обслуживающих меня кассирш, покупателей в мясной лавке, которые меня ругали за то, что я влезала без очереди; меня отслеживали, выслеживали и преследовали таксисты, полицейские, мнимые бродяги, разлегшиеся на скамейках в сквере, продавцы каштанов, распространители лотерейных билетов, разносчики газет. Как-то вечером, в зале ожидания на вокзале в Бриве я не сдержалась и набросилась с кулаками на мужчину, который меня пристально разглядывал. Меня арестовали, отвели в участок и лишь каким-то чудом не отправили в сумасшедший дом: молодой человек и дедушка, присутствовавшие при этой сцене, выступили поручителями и предложили мне поехать к ним: они жили в Севеннах, в заброшенной деревне, где восстанавливали разрушенные дома. Там я прожила почти два года. Мы жили там одни, три человека, два десятка коз и кур. У нас не было ни газет, ни радио.
Со временем мои страхи рассеялись. Я убедила себя в том, что Вы отказались от своего плана или умерли. В июне 1957 года я вернулась жить среди людей. Какое-то время спустя я познакомилась с Франсуа. Когда он сделал мне предложение, я рассказала ему всю свою историю, и ему не составило труда убедить меня в том, что я выдумала эту постоянную слежку из чувства вины.
Я постепенно избавлялась от подозрительности и даже рискнула, забыв о всякой осторожности, попросить в мэрии справку о своем гражданском состоянии, необходимую для регистрации брака. Полагаю, это была одна из ошибок, которую Вы, притаившись в своем углу, от меня как раз и ждали.
С тех пор наша жизнь превратилась в непрерывное бегство. Целый год я полагала, что еще сумею от Вас ускользнуть. Отныне я знаю, что это невозможно. Удача и деньги были и всегда будут на Вашей стороне; бесполезно рассчитывать, что однажды я сумею обойти расставленные Вами сети; не менее наивно надеяться, что Вы перестанете меня преследовать. В Вашей власти меня убить, и Вы считаете, что имеете на это право, но Вам больше не удастся заставить меня бежать: отныне мы все — мой муж Франсуа, недавно родившаяся дочь Анна и я — будем жить в Шомон-Порсьене, в Арденнах. Я буду ждать Вас безмятежно.
Больше года я запрещал себе подавать любые признаки жизни; я распустил всех нанятых мною детективов и следователей; я заперся в своей квартире и почти никуда не выходил, питался лишь имбирными пряниками и чаем в пакетиках, постоянно поддерживая себя с помощью алкоголя, сигарет и таблеток макситона в лихорадочном состоянии, которое порой сменялось фазами полного оцепенения. Уверенность в том, что Элизабет меня ждала, каждый вечер засыпала, думая, что, возможно, не проснется, каждое утро целовала дочь, почти удивляясь, что все еще живет, понимание того, что отсрочка являлась для нее ежедневно возобновляемой пыткой, иногда переполняли меня мстительным упоением; восторженное злорадство от ощущения всесилия и всемогущества иногда повергало меня в состояние беспредельной подавленности. Целыми неделями, днем и ночью, не в силах спать больше нескольких минут подряд, я ходил по коридорам и комнатам своей пустой квартиры, посмеивался или плакал навзрыд, представляя, как вдруг оказываюсь перед ней, катаюсь по полу и вымаливаю у нее прощение.
В прошлую пятницу, 11 сентября, Элизабет прислала мне второе письмо:
Мсье,
я пишу Вам из родильного дома в Ретеле, где только что родила свою вторую дочь, Беатрис. Старшей дочери Анне недавно исполнился один год. Приезжайте, я Вас умоляю, Вы должны приехать сейчас или никогда.
Через два дня я ее убил. Убивая, я понял, что смерть освободила ее, как послезавтра освободит и меня от меня самого. Жалкие остатки моего состояния переданы моим нотариусам и, согласно моему последнему волеизъявлению, будут разделены между Вашими внучками в день их совершеннолетия.
Мадам де Бомон, даже если и была потрясена известием о смерти дочери, прочла, не дрогнув, о развязке этой истории, которая, похоже, опечалила ее не более, чем двадцать пять лет тому назад самоубийство мужа. Возможно, причина этого кажущегося безразличия к смерти кроется в ее личной истории: одним утром тысяча девятьсот восемнадцатого года, когда семья Орловых, рассеянная после революции по разным концам Святой Руси, каким-то чудом сумела почти целиком воссоединиться, отряд красных взял приступом их дом. На глазах у Веры ее дед, Сергей Илларионович Орлов, которого Александр III назначил полномочным послом в Персии, ее отец, полковник Орлов, который командовал знаменитым батальоном краснодарских уланов и которого Троцкий прозвал «кубанским мясником», а также пятеро ее братьев, самому младшему из которых едва исполнилось одиннадцать лет, были расстреляны. Самой Вере и ее матери удалось сбежать под покровом густого тумана, который продержался три дня. После семидесяти девяти дней этого невероятно ужасного перехода они сумели добраться до Крыма, занятого Добровольческой армией Деникина, а оттуда перебраться в Румынию и Австрию.
Мадам Марсия — в своей комнате. Это крепкая, суховатая, широкоплечая женщина лет шестидесяти. Она сидит в современном типовом кресле из дерева и черной кожи: полураздетая, в белой нейлоновой комбинации с кружевной каймой, в поясе и чулках; у нее на голове — бигуди. В правой руке она держит большой стеклянный бокал в форме бочонка, заполненный маринованными огурчиками, и один из них пытается вытащить указательным и средним пальцами левой руки. На стоящем рядом журнальном столике — кипы бумаг, книги и прочие предметы: рекламный проспект, напечатанный в виде приглашения на бракосочетание, фирмы «Delmont and С°» (архитектурный дизайн, оформление, предметы искусства) и компании «Artifoni» (флористика, устройство декоративных садов, теплиц, террас, клумб, разведение комнатных растений и цветов); приглашение от Ассоциации франкопольской культуры на ретроспективу фильмов Анджея Вайды; приглашение на вернисаж художника Зильберзельбера: на открытке напечатана репродукция с акварели под названием «Японский сад. IV», нижняя треть которой заштрихована параллельными пунктирными линиями, а две верхние трети отданы под реалистически переданное тяжелое грозовое небо; бутылка «Schweppes»; несколько браслетов; предположительно детективный роман под названием «Clocks and Clouds» с изображенной на обложке доской для игры в жаке, на которой лежат наручники, алебастровая фигурка персонажа с картины Ватто «Равнодушный», пистолет, блюдце, наполненное явно сладкой жидкостью, поскольку к ней прилипло несколько пчел, и шестиугольная жестяная бляха с четко выступающей цифрой «90»; почтовая открытка с надписью «Choza de Indios. Beni, Bolivia», представляющая группу сидящих на корточках аборигенок в полосатых набедренных повязках, которые, щурясь и морща лбы, в полудреме кормят грудью младенцев посреди оравы детишек, копошащихся перед сплетенными из ивовых прутьев хижинами; фотография не иначе, как самой мадам Марсия, хотя и сорокалетней давности: хрупкая девушка в дамской шляпке и жилете в горошек сидит за рулем ненастоящей машины, — такие раскрашенные фанерные декорации, часто с отверстиями для головы, выставляются на ярмарках, — меж двух молодых людей в шляпах канотье и белых пиджаках в тонкую полоску.
Обстановка является результатом дерзкого смешения ультрасовременных элементов — кресло, японские обои, три напольных светильника, похожих на огромные люминесцентные валуны — и диковин самых различных эпох: две заполненные коптскими тканями и папирусами витрины, над которыми два больших сумрачных пейзажа с далекими очертаниями городов и всполохами пожарищ работы эльзасского художника XVII века словно обрамляют вывешенную на почетном месте плитку, испещренную иероглифами; редкая серия бокалов, прозванных «жуликами», которые широко использовали трактирщики XIX века в крупных портах, надеясь сократить количество драк между матросами: снаружи эти бокалы имеют обыкновенную цилиндрическую форму, но внутри сужаются книзу подобно швейным наперсткам, ловко маскируя сей умышленный недостаток крупными пузырями в стекле; на стенках выгравированы параллельные кольца, которые указывают, какое количество напитка можно выпить за ту или иную сумму; и, наконец, московское чудо — экстравагантное ложе, якобы предложенное оставшемуся ночевать в Петровском дворце Наполеону I, который ему наверняка предпочел свою обычную походную кровать; резная махина сплошь инкрустирована крохотными ромбиками из шестнадцати сортов дерева и черепашьего панциря, составляющими сказочную картину: из мира розеток и переплетенных гирлянд является обнаженная боттичеллиевская нимфа, прикрытая лишь своими ниспадающими волосами.
Подвалы.
Подвал Альтамонов — чистый, упорядоченный, правильный: от пола до потолка — полки и ящики с большими четко прочитываемыми этикетками. Свое место для каждой вещи, и каждая вещь на своем месте; здесь продумано все: запасы, припасы, чтобы продержаться в случае кризиса, выдержать блокаду, пережить войну.
Стена слева отведена под продовольственные продукты. Сначала — основные: пшеничная мука, пшеничная крупа, кукурузная мука, картофельная мука, тапиока, овсяные хлопья, рафинад, сахарный песок, сахарная пудра, соль, оливки, каперсы, приправы, горчица и корнишоны в больших банках, оливковое масло в баллонах, высушенная зелень в мешочках, горошины перца в пакетиках, гвоздика, сушеные грибы, нарезанные трюфеля в баночках; винный и спиртовой уксус; продолговатый миндаль, грецкий орех без скорлупы, фундук и арахис в вакуумных упаковках, крекеры для аперитива, конфеты, шоколад для растапливания и шоколад для еды, мед, варенье, молоко консервированное, молоко порошковое, яичный порошок, дрожжи, десерты «Francorusse», чай, кофе, какао, травяные настои, бульонные кубики «Cub», томатная паста, острая приправа, мускатный орех, сушеный стручковый перец, ваниль, специи и травы, сухари панировочные, толченые, тертые, печенье, изюм, засахаренные фрукты, цукат из лепестков дягиля; затем — консервы рыбные: тунец размельченный, сардины в масле, анчоусы в рулетах, макрель в белом вине, сардина в томатном соусе, сайда по-андалузски, копченые шпроты, икра пинагора, тресковая печень; консервы овощные: зеленый горошек, головки спаржи, шампиньоны, стручковая фасоль экстра, шпинат, сердечки артишоков, бобовая смесь, испанский козелец, овощное ассорти; а еще пакеты с засушенными овощами, горох, фасоль белая, чечевица, бобы, фасоль красная, мешки с рисом, лапша, макароны, вермишель, рожки, спагетти, картофельные чипсы, картофельные хлопья для пюре, супы в пакетиках; консервы фруктовые: половинки абрикосов без косточек, груши в собственном соку, черешни, персики, сливы, упаковки с инжиром, финиками, сушеными бананами, черносливом; консервы мясные и готовые блюда: тушенка, ветчина, паштеты из свинины, гусятины, утятины, заливное, говяжьи губы, свинина с кислой капустой, рагу из птицы и фасоли, сосиски с чечевицей, пельмени, баранье рагу с репой и морковью, овощное рагу, кускус, цыпленок с вареными овощами и рисом, паэлья, телячье рагу под белым соусом по старинному рецепту.
Стена в глубине и большая часть стены справа заняты бутылками, разложенными по секциям проволочных стеллажей в чуть ли не каноническом порядке: сначала так называемые «столовые» вина, затем божоле, кот-дю-рон и белые вина с Луары последнего года, затем вина краткосрочного хранения из областей Кагор, Бургёй, Шинон, Бержерак, затем, наконец, настоящий, так сказать, главный погреб, обустроенный согласно специальному винному реестру, в котором напротив каждой бутылки указываются место изготовления, фамилия винодела, фамилия поставщика, год выпуска, дата поступления, срок оптимального хранения, а иногда и дата реализации: эльзасские вина: «рислинг», «траминер», «пино нуар», «токай»; бордо красное: «медок»: Château-de-l’Abbaye-Skinner, Château-Lynch-Bages, Château-Palmer, Château-Brane-Cantenac, Château-Gruau-Larose; «грав» Château-La-Garde-Martillac, Château-Larrivet-Haut-Brion, «сент-эмильон»: Château-La-Tour-Beau-Site, Château-Canon, Château-La-Gaffellière, Château-Trottevieille; «помроль»: Château-Taillefer; бордо белое: «сотерн»: Château-Sigalas-Rabaud, Château-Caillou, Château-Nairac; «грав» Château-Chevalier, Château-Malartic-Lagravière; бургундское красное: «кот де нюи»: Chambolle-Musigny, Charmes-Chambertin, Bonnes-Mares, Romaneé-Saint-Vivant, La Tâche, Richebourg; «кот де бон»: Pemand-Vergelesse, Aloxe-Corton, Santenay Gravières, Beaune Grèves Vignes-de-l’Enfant-Jésus, Volnay Caillerets; бургундское белое: Beaune Clos-des-Mouches, Corton Charlemagne; «кот-дю-рон»: Côte-Rôtie, Crozes-Hermitage, Comas, Tavel, Châteauneuf-du-Pape; «кот-де-прованс»: Bandol, Cassis; вина из Макона и Дижона, вина натуральные из Шампани — Vertus Bouzy, Crémant, — различные вина из Лангедока, Беарна, Сомюра и Турени; вина иностранные: Fechy, Pully, Sidi-Brahim, Château-Mattilloux, вина дорсетские, рейнские и мозельские, Asti, Koudiat, Haut-Mornag, Sang-de-Taureau и т. д.; и, под конец, ящики с шампанским, аперитивами и прочими алкогольными напитками — виски, джин, кирш, кальвадос, коньяк, ликеры Grand-Marnier и Bénédictine, а также, на полках, коробки с различными газированными и негазированными безалкогольными напитками, минеральной водой, пивом, фруктовыми соками.
И, наконец, тут же справа, между стеной и дверью, — решетчатый деревянный стеллаж, обитый железными планками, закрывающимися на два больших амбарных замка. Это — место чистящих, моющих, туалетных средств и
Подвалы.
Подвал Грасьоле.
Из поколения в поколение сюда сносили хлам, который никто никогда не разбирал и не сортировал. Этот развал простирается на три метра в глубину под неспокойным взором толстой полосатой кошки, которая сидит по другую сторону подвального окна и сверху, сквозь решетку, отслеживает недоступное и все же не такое уж неуловимое передвижение мышей.
Постепенно привыкая к темноте, под тонким слоем серой пыли глаз мог бы различить разрозненные предметы, оставшиеся от многочисленных потомков Грасьоле: кроватные витые спинки и стойки на колесиках, лыжи из гикори, уже давно утратившие эластичность, некогда безупречно белый колониальный шлем, теннисные ракетки, скрепленные тяжелым трапециевидным зажимом, старая пишущая машинка «Underwood» знаменитой серии «Четыре миллиона», которая благодаря автоматической табуляции считалась в свое время одним из самых совершенных механизмов, когда-либо изобретенных человечеством, и на которой Франсуа Грасьоле, задумав модернизировать свою бухгалтерию, печатал квитанции; старый том «Нового Ларусса», начинающийся с наполовину оборванной страницы 71: АСПИД м.р. (гр. aspis), разговорное название гадюки, перен. Langue d'aspic — «злой язык» — и заканчивающийся на странице 1530: МАРОЛЬ-ЛЕ-БРО, г. в окр. Мамер (департ. Сарта), население 2 тыс. жит. (950 в гор. зоне); вешалка из кованого железа, на которой все еще висит суконная шинель в разноцветных лоскутных заплатах: солдат второго класса Грасьоле Оливье был взят в плен в Аррасе двадцатого мая 1940 года и освобожден в мае 1942 года благодаря вмешательству дяди Марка (Марк, сын Фердинана, был не родным, а двоюродным братом его отца Луи, но Оливье его называл «дядей», как и другого брата отца, Франсуа); ветхий и изрядно продырявленный картонный глобус; кипы разрозненных газет и журналов: «Иллюстратор», «Точка зрения», «Радар», «Детектив», «Реальность», «Образы мира», «Комедия»; на обложке журнала «Пари-Матч» Пьер Булез во фраке машет дирижерской палочкой на премьере «Воццека» в парижском Оперном театре; на обложке журнала «История» два подростка, один — в форме полковника гусаров (белые кашемировые панталоны, синий доломан с жемчужно-серыми брандебурами, папаха сако с эгреткой), другой — в черном рединготе, галстуке и кружевных манжетах, бросаются друг к другу с распростертыми объятиями, а ниже помещенная надпись гласит: «Неужели Людовик XVII и Орленок тайно встречались во Фьюме восьмого августа 1808 года? Самая фантастическая загадка истории наконец-то разгадана!». Шляпная коробка, переполненная скукожившимися от времени фотографиями, желтыми и коричневатыми снимками, которые непонятно кому принадлежали и кого изображали: трое мужчин на узкой проселочной дороге; грациозный брюнет с кокетливо завитыми черными усами в светлых клетчатых брюках, наверняка Жюст Грасьоле, прадед Оливье, первый владелец дома, в окружении друзей, вероятно, братьев Жака и Эмиля Беро, на сестре которых, Марии, он женился; а вот двое других мужчин в увешанных орденами и медалями кителях с болтающимися правыми рукавами стоят перед памятником героям, павшим в Бейруте, и левой рукой отдают честь трехцветному флагу, — это Бернар Лёамо, кузен Марты, жены Франсуа, со своим старым другом, полковником Августом Б. Вилхардом, под началом которого он служил переводчиком при Главном штабе Главнокомандующего союзных войск в Перонне и который, как и он сам, потерял правую руку при обстреле вышеуказанного Главштаба «Красным бароном» 19 мая 1917 года; а вот этот явно дальнозоркий мужчина, что читает книгу, лежащую на наклонном пюпитре, — дед Оливье по имени Жерар.
Рядом, в квадратной жестяной коробке, свалены ракушки и морские камешки, собранные Оливье Грасьоле на пляже Гатсо острова Олерон третьего сентября 1934 года, в день смерти его деда, а также перетянутая резинкой стопка нравоучительных картинок, которыми в начальной школе премируют отличников. Верхняя картинка изображает встречу Царя Российской Империи и Президента Французской Республики на военном судне. Повсюду и до самого горизонта курсируют корабли, дым от которых рассеивается в безоблачном небе. Царь и Президент широко шагают навстречу друг другу, протягивая руки в приветственном жесте. За ними, по одному с каждой стороны, следуют сопровождающие их лица, которые, в отличие от нарочито радостных лидеров, выглядят сдержанно-серьезными. Взгляд каждого из них устремлен на своего правителя. Внизу, — видимо, сцена происходит на верхней палубе корабля, — наполовину срезанные окантовкой картинки, в длинной шеренге стоят навытяжку матросы.
Жильбер Берже спускается по лестнице, прыгая на одной ноге. Он почти доскакал до площадки второго этажа. В правой руке он держит пластмассовое мусорное ведро оранжевого цвета, из которого выглядывают два стоптанных ботинка, пустая бутылка из-под кленового сиропа «Arabelle» и овощные очистки. У пятнадцатилетнего мальчугана светлая, почти белесая шевелюра. На нем льняная шотландская рубашка и широкие черные подтяжки с вышитыми стеблями ландыша. На его левом безымянном пальце — алюминиевое кольцо, из тех, что обычно прилагаются к шарику жевательной резинки с химическим привкусом в голубых коробочках под названием «Радость Дарить — Удовольствие Получать», которые вытеснили традиционные упаковки-сюрпризы и теперь за один франк продаются в автоматах, установленных возле канцелярских и галантерейных магазинов. В овальную оправу кольца вставлена имитация камеи с выпуклым изображением головы длинноволосого юноши, которая отдаленно напоминает рельефные портреты эпохи итальянского Возрождения.
Жильбер Берже, несмотря на не очень благозвучное повторение слога «бер», назван Жильбером потому, что его родители — фанатичные поклонники Жильбера Беко — впервые встретились на концерте певца, который проходил в 1956 году в «Театр де л’Ампир» и во время которого, кстати, было сломано восемьдесят семь кресел. Берже живут на пятом этаже слева, рядом с Роршашем, под семьей Реоль, над Бартлбутом, в двухкомнатной квартире с отдельной кухней, где некогда жила дама, которая выходила на лестничную площадку в неглиже и держала собачку по кличке Додека.
В этом году Жильбер перешел в лицей. Учитель французского языка предложил им всем классом выпускать стенгазету. Каждый ученик или группа учеников отвечает за отдельную рубрику и сочиняет тексты, которые весь класс, оставаясь на еженедельное двухчасовое собрание редколлегии, обсуждает, а иногда даже и отвергает. В газете представлены следующие разделы: политическая и профсоюзная хроника, спорт, комиксы, новости лицея, кроссворды, мелкие объявления, местная информация, происшествия, реклама, — обычно размещаемая родителями, чья коммерческая деятельность осуществляется неподалеку от лицея, — а также «занимательные игры» и «умелые руки» («как наклеить обои?», «изготовьте доску для игры в жаке», «сумеете ли вы сделать красивую рамку?» и т. д.). С двумя товарищами, Клодом Кутаном и Филиппом Эмоном, Жильбер вызвался написать многосерийный роман. История называется «Загадочный укол», и соавторы как раз приступили к пятой части.
В первой части — «За любовь Констанции» — к художнику Люцеро, недавнему лауреату главной премии Римской академии, обращается знаменитый актер Франсуа Гормас с просьбой написать картину, в которой была бы изображена сцена, снискавшая ему славу, а именно та, где он, в роли д’Артаньяна, дерется на дуэли с Рошфором, завоевывая любовь юной и очаровательной Констанции Бонасье. Люцеро, полагая, что надутый от самодовольства актеришка недостоин его кисти, все же соглашается, польстившись на щедрое вознаграждение. В указанный день Гормас приходит в большую мастерскую Люцеро, облачается в свой сценический костюм и встает в позу со шпагой в руке; но натурщик, за несколько дней до этого ангажированный художником на роль Рошфора, в назначенный час не явился. Чтобы найти ему срочную замену, Гормас в последнюю минуту посылает за сыном своей консьержки, Фелисьеном Мишаром, который служит полотером у графа де Шатонёф. Конец первой части.
Вторая часть: «Удар Рошфора». Итак, все готово для первого сеанса. Противники занимают исходные позиции; Гормас делает вид, что ловко отбивает
Третья часть: «Смертельный яд». Во время транспортировки в больницу Гормас умирает. Врач, удивленный столь быстрым действием укуса насекомого, не дает разрешение на погребение. Вскрытие показывает, что на самом деле пчела была ни при чем: отравляющим веществом оказался топазин, чье микроскопическое количество кто-то нанес на острие шпаги Мишара. Это производное от кураре вещество, используемое индейскими охотниками Южной Америки и называемое «бесшумной смертью», обладает удивительным свойством: оно действует лишь на тех, кто недавно болел вирусным гепатитом. А Гормас перенес это заболевание совсем недавно. Это новое обстоятельство, указывающее на предумышленное убийство, становится поводом для расследования, которое возлагается на старшего комиссара Винчестера. Конец третьей части.
Четвертая часть: «К делу подключается Сегесвар». Старший комиссар Винчестер излагает своему помощнику Сегесвару соображения по поводу этого дела:
— во-первых, убийца был знаком с актером, поскольку знал, что тот недавно перенес вирусный гепатит;
— во-вторых, он должен был достать:
а) яд и, особенно,
б) пчелу, так как действие происходило в декабре, а в декабре пчел не бывает;
— в-третьих, он должен был иметь доступ к шпаге Мишара.
А эту шпагу, как и шпагу Гормаса, художнику одолжил торговец картинами Громек, чья жена, как известно, была любовницей актера.
Итак, в деле оказывается шесть подозреваемых, и каждый из них может иметь свой личный мотив:
1. Художник Люцеро, уязвленный необходимостью писать портрет человека, которого он презирает; к тому же вызванный этим делом скандал может оказаться для него коммерчески очень выгодным;
2. Мишар: некогда мадам Гормас предложила маленькому Фелисьену провести каникулы с ее сыном; с тех пор актер без всякого стеснения понукает бедным парнем и постоянно его унижает;
3. Граф де Шатонёф, пчеловод-любитель, который, как известно, питает смертельную ненависть к семье Гормас, так как Гасьен Гормас, будучи председателем Комитета общественного спасения Божанси, в 1793 году отправил Хюда де Шатонёф на гильотину;
4. Торговец картинами Громек, действующий как из ревности, так и из рекламных соображений;
5. Лиза Громек, так и не простившая Гормасу то, что он предпочел ей итальянскую актрису Анжелину ди Кастельфранко;
6. И, наконец, сам Гормас: осыпанный почестями актер, но некомпетентный и неудачливый продюсер на самом деле полностью разорен; ему не удалось получить банковский кредит на финансирование съемок своего крупнобюджетного кинофильма; самоубийство, представленное как убийство, является для него единственным средством достойно покинуть сцену и, — застраховав свою жизнь на внушительную сумму, — оставить детям наследство, которое бы соответствовало их запросам. Конец четвертой части.
Вот на какой стадии находится этот роман с продолжением с легко определяемыми основными первоисточниками: статья в журнале «Наука и Жизнь» о кураре, статья в газете «Вечерняя Франция» об эпидемии гепатита, приключения комиссара Бугрэ и его верного помощника Шароля в комиксах «Рубрикавардак» Готлиба, сообщения об уже привычных финансовых скандалах во французской кинематографии, бегло прочитанный «Сид», детектив Агаты Кристи «Смерть в облаках», фильм с Дэнни Кэй в главной роли под названием «Knock on wood», переведенным во французском прокате как «Заскок». Первые четыре части были встречены всем классом с неподдельным восторгом. Пятая же вызывает у соавторов серьезные сомнения. В шестой и последней части выясняется, что истинный преступник — врач, живущий в доме, где находится мастерская Люцеро. Действительно, Гормасу грозит разорение. Покушение, после которого он чудом остается в живых, обеспечило бы достаточную рекламу для того, чтобы работа над его последним фильмом, приостановленная спустя неделю после начала съемок, возобновилась. Этот хитрый план он задумывает вместе с доктором Борбейлем, который приходится ему молочным братом. Но сын актера Жан-Поль Гормас любит дочь Борбейля Изабеллу. Гормас категорически противится их браку, доктор же, наоборот, относится к этой идее довольно благосклонно. Вот почему, оказавшись с Гормасом наедине в машине «скорой помощи», направляющейся в больницу, врач делает ему укол топазина, не сомневаясь, что подозрение падет на Мишара и его шпагу. Но натурщик, которого Фелисьен Мишар заменил
Мадам Клаво работала в этом доме консьержкой до тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Она была среднего роста, седоволосая, с маленьким ртом, всегда в платке табачного цвета и всегда (кроме тех вечеров, когда устраивались приемы и она заведовала гардеробом) в черном переднике в голубой цветочек. Она следила за чистотой дома с такой тщательностью, как будто была его владелицей. Она была замужем за доставщиком вин от «Nicolas», который разъезжал по Парижу на трехколесном мотоцикле, в картузе набекрень, с сигаретой во рту, а закончив работу и сменив потрескавшуюся кожаную куртку бежевого цвета на флисовую тужурку, оставленную ему Дангларом, часто помогал жене: надраивал медные ручки лифтовых дверей или натирал мелом большое зеркало в вестибюле, не переставая насвистывать самые свежие шлягеры — «Парижский романс», «Рамона» и «Первое свидание». У них был сын по имени Мишель, и именно для него мадам Клаво просила у Винклера марки с посылок, которые тот получал от Смотфа два раза в месяц. В 1955 году девятнадцатилетний Мишель разбился насмерть на своем мотоцикле, и эта преждевременная смерть явно повлияла на решение его родителей уехать. На следующий год они перебрались в Юра. Морелле долгое время утверждал, что там они открыли кафе, которое быстро разорилось, поскольку отец Клаво наливал себе чаще, чем другим, но эти слухи никто никогда так и не удосужился ни подтвердить, ни опровергнуть.
Им на смену пришла мадам Ношер. В то время ей было двадцать пять лет. Незадолго до этого она потеряла мужа, кадрового военного в звании старшего сержанта, который был старше ее на пятнадцать лет. Он умер в Алжире, но не во время бомбардировки, а в результате гастроэнтерита, развившегося вследствие чрезмерного поглощения маленьких кусочков резинки, но не жевательной — что оказало бы менее пагубное воздействие, — а старательной. На самом деле Анри Ношер был помощником заместителя начальника 95-го отдела, то есть подразделения «Статистика» дивизии «Разработки и Проекты» службы личного состава Главного штаба X Военного округа. Его достаточно рутинная до 1954 года работа, начиная с первых призывов солдат срочной службы, становилась все более хлопотной, и Анри Ношер, пытаясь унять нервозность и превозмочь усталость, все чаще грыз карандаши и жевал резинки, когда ему приходилось в сотый раз садиться за свои бесконечные расчеты. Подобные пищевые добавки — в принципе, безвредные, пока они остаются в разумных пределах, — могут оказаться пагубными в случае злоупотребления, ибо чрезмерное поглощение крохотных частиц резины приводит к язвам и поражению слизистой оболочки кишечника, тем более опасным, что они выявляются не сразу, а значит, не поддаются быстрой и точной диагностике. Госпитализированный из-за «желудочного расстройства» Ношер умер еще до того, как врачи поняли, от чего он страдал. Вообще-то его случай так и остался бы медицинской загадкой, если бы в тот же самый период и, возможно, по той же самой причине унтер-офицер Оливетти из Отдела зачисления в Оране и старший капрал Маргерит из Транзитного центра в Константине не скончались при обстоятельствах практически идентичных. Отсюда и название «Синдром Трех Сержантов», которое является совершенно некорректным с точки зрения военной субординации, но достаточно красноречивым для того, чтобы его продолжали употреблять при заболеваниях подобного рода.
Сейчас мадам Ношер сорок четыре года. Эта маленькая полноватая женщина очень говорлива и услужлива. Она совершенно не соответствует общепринятому представлению о консьержках: она не сварлива, не криклива, не раздражительна, не враждебна по отношению к домашним животным, она не выгоняет торговых агентов и коммивояжеров (что некоторые совладельцы и квартиросъемщики склонны, впрочем, вменять ей в вину), она не подобострастна и не алчна, она не оставляет телевизор включенным весь день, не сердится на тех, кто выбрасывает мусор в контейнер по утрам и воскресеньям, или на тех, кто разводит на балконе цветы в горшках. Она напрочь лишена мелочности, и единственное, в чем ее можно было бы упрекнуть, так это то, что она излишне и даже навязчиво словоохотлива, что она всегда хочет знать все обо всех, всегда готова посочувствовать, поспособствовать, помочь. Каждый мог оценить ее любезность и уехать в отпуск со спокойной душой, не сомневаясь, что золотые рыбки будут накормлены, собаки — выведены на прогулку, цветы — политы, показания счетчика — сняты.
В доме есть лишь один человек, который мадам Ношер по-настоящему ненавидит: это мадам Альтамон, которая не может забыть историю, случившуюся как-то летом. Мадам Альтамон уезжала в отпуск. С присущим ей пристрастием к порядку и чистоте она освободила холодильник и отдала консьержке неиспользованные продукты: осьмушку масла, фунт свежей стручковой фасоли, два лимона, полбаночки смородинового джема, остатки сметаны, несколько черешен, немного молока, несколько кусочков сыра, два-три пучка зелени и три йогурта. По причине не очень понятной, но, возможно, связанной с длительными отлучками мужа, мадам Альтамон не смогла уехать в намеченное время и была вынуждена остаться дома еще на целые сутки. Она снова зашла к мадам Ношер и, несколько смущаясь, объяснила, что у нее ничего не осталось на ужин и ей бы хотелось взять обратно отданную утром стручковую фасоль. «Дело в том, — сказала мадам Ношер, — что я ее почистила и поставила вариться». «А что же делать мне?» — возразила мадам Альтамон. Тогда мадам Ношер сама отнесла наверх мадам Альтамон сваренную фасоль и прочие отданные ей продукты. На следующее утро, уезжая на этот раз уже по-настоящему, мадам Альтамон снова отнесла остатки продуктов мадам Ношер. Но консьержка от них вежливо отказалась.
История, рассказанная — на сей раз — безо всяких преувеличений, быстро распространилась по дому, а вскоре и по всему кварталу. С тех пор мадам Альтамон не пропускает ни одного собрания совладельцев и всякий раз под самыми разными предлогами требует, чтобы мадам Ношер заменили. Это предложение поддерживают управляющий домом и торговец индианщиной Плассаер, которые не могут простить консьержке то, что она заступалась за Морелле, но большинство жильцов неизменно отказывается ставить этот вопрос в повестку дня.
Мадам Ношер — в своей комнате; она только что заменила пробки от одного плафона в вестибюле и сейчас спускается со стремянки. Ее швейцарская — это комната метров двенадцати, где стены окрашены в светло-зеленый цвет, а пол выложен красной шестигранной плиткой. Помещение разделено на две части деревянной перегородкой с просветами. По ту сторону перегородки, на едва различимой в глубине «спальной» половине, — кровать с гипюровым покрывалом, раковина с нависающим над ней водонагревателем, туалетная тумба с мраморной столешницей, двухконфорочная плитка, стоящая на крохотном деревенском комоде, и несколько полок, заставленных чемоданами и коробками. По эту сторону перегородки, собственно в швейцарской, стоит стол, а на нем — три растения: одно — хилая, поблекшая бугенвилия — принадлежит консьержке, два других — цветущие фикусы — жильцам со второго этажа справа, Луве, которые уехали в путешествие и поручили ей за ними ухаживать; там же разложена вечерняя почта, в частности бросающийся в глаза журнал мадам Моро «Дни Франции» с фотографией Джины Лоллобриджиды, Жерара Филиппа и Рене Клера и надписью «Двадцать лет назад „Ночные красавицы” торжествовали в Каннах» на обложке. Собака мадам Ношер, маленькая жирная крысоловка с хитрой мордочкой, отзывающаяся на кличку Сардель, лежит под другим столом, фигурным, на котором мадам Ношер расставила посуду и столовые приборы — мелкую тарелку, глубокую тарелку, нож, ложку, вилку и бокал, — а рядом выложила дюжину яиц в картонном контейнере с ячейками и три пакетика мятно-вербеневого настоя с изображенными на этикетках девушками из Ниццы в соломенных шляпах. Вдоль перегородки стоит пианино, на котором дочь консьержки, Мартина — в настоящий момент заканчивающая медицинское училище — когда-то добросовестно отбивала «Турецкий марш», «К Элизе», «Детский уголок», «Ослика» Поля Дюка и которое теперь, окончательно закрытое, служит подставкой для горшка с геранью, шляпы без полей небесно-голубого цвета, телевизора и плетеной колыбели, где, сжав кулачки, спит младенец, которого Женевьева Фульро (шестой этаж справа) оставляет консьержке ежедневно в семь часов утра и — вернувшись домой, приняв ванну и переодевшись — забирает не раньше восьми вечера.
На дальней стене, над столом с растениями, — деревянная доска с пронумерованными крючками, большая часть которых занята связками ключей; пояснение к работе предохранительных устройств центрального отопления; вырезанная не иначе как из каталога цветная фотография кольца с огромным солитёром, а также квадратная вышивка по канве с удивительным — по сравнению с традиционными псовыми охотами и прочими маскарадами на Канале Гранде — сюжетом, а именно представлением перед большим цирком шапито: справа один акробат — эдакий Портос, шестифутовый, большеголовый, широкоплечий гигант с грудью как кузнечные меха, ногами как стволы вековых деревьев, руками как машинные рычаги, ладонями как механические зажимы, — держит на весу второго акробата, маленького, щуплого, худого двадцатилетнего паренька, вес которого в фунтах раза в четыре меньше веса его напарника в килограммах; в центре — группа карликов, выделывающих кульбиты вокруг своей королевы, похожей на собачонку карлицы в платье с фижмами; и, наконец, слева — укротитель, потрепанный приземистый человечек с черной повязкой на глазу, в черном камзоле и великолепном сомбреро с длинными шнурами и кисточками, игриво болтающимися у него за спиной.
Лестничная площадка третьего этажа. Дверь в квартиру Альтамонов — между двумя карликовыми апельсиновыми деревцами в шестиугольных мраморных кашпо — открыта. Из квартиры выходит старый друг семьи, прибывший на прием слишком рано.
Это немецкий промышленник по имени Герман Фуггер, который сразу же после войны сколотил состояние на продаже оборудования для кемпинга, затем переориентировался и теперь работает с незагибающимися коврами и немнущимися бумажными обоями. На нем костюм в строгом стиле, из двубортного пиджака выбивается фиолетовый шарф в красный горошек. У него под мышкой дублинская ежедневная газета «The Free Man», на верхней странице которой можно разобрать заголовок
а также, в маленькой рамке, объявление туристического агентства:
На самом деле Герман Фуггер не случайно прибыл раньше времени: повар-любитель — все время сетующий на то, что дела не позволяют ему проводить больше времени у плиты, мечтающий о том все более гипотетическом дне, когда он смог бы полностью посвятить себя этому искусству, — вызвался приготовить для сегодняшнего вечернего приема кабаний окорок в пиве по своему собственному рецепту, обещая из голяшки сделать самое изысканное в мире лакомство, но Альтамоны это предложение с негодованием отвергли.
Квартира Луве на втором этаже справа. Типичная гостиная руководящих работников высшего звена: стены, обитые кожей табачного цвета, встроенный шестигранный камин с запасенными в топке дровами, аудиовидеоцентр, включающий проигрыватель, магнитофон, усилитель с колонками, телевизор, диапроектор, а также диван и кресла из натуральной кожи. Общая гамма — рыжеватая, светло-коричневая, бурая. Низкий столик со столешницей, покрытой коричневато-серой каменной плиткой, на которой стоит широкая неглубокая ваза с колодой покерных карт, несколькими яйцами для штопки, флакончиком ангустуры, пробкой от шампанского, а на самом деле зажигалкой, и рекламным коробком спичек из сан-францисского клуба «Diamond’s»; письменный стол изогнутой формы с современной лампой итальянского производства, тонкой металлической конструкцией черного цвета, сохраняющей равновесие почти в любом положении; в алькове с красными шторами — кровать, заваленная маленькими пестрыми подушками; на задней стене — акварель большого формата, изображающая музыкантов, играющих на старинных инструментах.
Луве уехали в путешествие. Они много путешествуют, как по делам, так и ради удовольствия. Луве похож — возможно, даже слишком — на то представление, которое о нем складывается у окружающих и которое он складывает о себе сам: английский стиль, бакенбарды а ля Франц-Иосиф. Мадам Луве — лет под сорок; это шикарная женщина, которая любит носить юбки-брюки, желтые клетчатые жилеты, кожаные пояса и массивные черепаховые браслеты.
Фотография изображает их во время охоты на медведя в Андах, в районе Макондо; они позируют вместе с другой парой, которую иначе как ejusdem farinae охарактеризовать нельзя: все четверо одеты в куртки хаки с многочисленными карманами и затянуты патронташами. На первом плане — вставший на одно колено и пригнувшийся Луве с ружьем в руке; за ним — его жена, сидящая в складном кресле; за креслом стоит вторая пара.
Пятый персонаж — судя по всему, сопровождающий их проводник — стоит несколько в стороне: это мужчина высокого роста с очень короткой стрижкой, смахивающий на американского G.I.; он одет в камуфляжную брезентовую куртку и, кажется, полностью углублен в чтение дешевого детективного романа с иллюстрированной обложкой под названием «El Crimén piramidal».
Лифт, как всегда, не работает. Он вообще-то никогда не работал хорошо. Уже через несколько недель после установки, в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое июля 1925 года, лифт вышел из строя на семь часов. В нем оказались заперты четыре человека, что послужило поводом для страховой компании не платить за ремонт, так как лифт был рассчитан максимум на трех пассажиров или двести килограммов. Четырьмя жертвами оказались мадам Альбен, которую тогда звали Флора Шампини, Рэймон Альбен, ее жених, который тогда служил в армии, мсье Жером, в то время еще молодой преподаватель истории, и Серж Вален. Они ездили на Монмартр смотреть фейерверк и возвращались пешком через Пигаль, Клиши и Батиньоль, по пути заходя в питейные заведения пропустить по бокальчику белого сухого и охлажденного розового. И вот около четырех часов утра они, будучи изрядно навеселе, застряли в лифте между пятым и шестым этажами. Когда первый испуг прошел, они принялись звать консьержку: в то время это была еще не мадам Клаво, а пожилая испанка, жившая здесь с момента заселения дома; ее звали мадам Паукита, и она действительно соответствовала своему имени, так как была маленькой, сухонькой, скрюченной и чернявой. Итак, консьержка наконец явилась — в оранжевом пеньюаре с зелеными разводами и каком-то трикотажном чулке, нахлобученном на голову вместо ночного чепца, — приказала им замолчать и посоветовала в ближайшие часы на помощь не рассчитывать.
Оставшись одни в сероватом сумраке, четыре молодых человека, — в то время все они были молоды, — произвели инвентаризацию своих сокровищ. У Флоры Шампини на дне сумочки нашлись остатки жареных орешков, которые они поделили и съели, о чем вскоре пожалели, так как это лишь усилило жажду. У Валена была зажигалка, а у мсье Жерома — сигареты; они несколько раз покурили, но явно предпочли бы что-нибудь выпить. Рэймон Альбен предложил заполнить время партией в белот и вынул из кармана засаленную колоду, но тут же обнаружил, что в ней не хватает трефового валета. Тогда решили утерянную карту заменить прямоугольной бумажкой такого же размера и по всем правилам нарисовать на ней валета в зеркальном отражении, то есть «валетом», и трефу (♣), а также написать большую букву «V» и даже имя валета. «Бальтар», — сказал Вален. «Нет! Огиер», — сказал мсье Жером. «Нет! Ланселот», — сказал Рэймон Альбен. Они немного поспорили вполголоса и в итоге решили, что имя валета указывать совсем необязательно. Затем принялись искать бумагу. Мсье Жером предложил свою визитную карточку, но она не подошла по размерам. Более удачной находкой оказался обрывок конверта от письма, которое Вален накануне вечером получил от Бартлбута и в котором тот извещал, что в связи с национальным французским праздником у него не будет возможности прийти на следующий ежедневный урок по рисованию, хотя об отмене Бартлбут уже сообщил ему на словах в конце последнего занятия (видимо, в этом проявилась особенность его характера, а может, просто ему представилась возможность использовать недавно заказанную писчую бумагу, великолепную почти бронзового цвета «облачную» велень со своей личной монограммой в стиле модерн внутри ромбовидной рамки). После того, как маникюрными ножницами Флоры Шампини удалось более-менее ровно вырезать фрагмент нужного размера, Вален, — у которого при себе, естественно, был карандаш, — несколькими штрихами набросал портрет вполне презентабельного трефового валета, отчего три его спутника даже восторженно присвистнули, оценив совершенство копии (Рэймон Альбен), быстроту исполнения (мсье Жером) и красоту изображенного персонажа (мадмуазель Флора Шампини).
Но тут возникла новая проблема, так как, несмотря на все свои достоинства, эта карта разительно отличалась от других, что можно было бы легко допустить в принципе, но никак не в игре «белот», где валет играет наиважнейшую роль. Единственное решение, — сказал тогда мсье Жером, — состоит в том, чтобы превратить какую-нибудь безобидную карту — например, трефовую семерку — в трефового валета, а новую трефовую семерку нарисовать на другом клочке конверта. «Надо было раньше об этом думать», — проворчал Вален. Действительно, конвертной бумаги оставалось слишком мало. К тому же, Флора Шампини, не дождавшись, когда ее научат играть в «белот», заснула, а жених последовал ее примеру. Какое-то время Вален и мсье Жером рассматривали возможность сыграть в «белот» вдвоем, но ни того, ни другого эта идея по-настоящему не прельщала, и они довольно скоро от нее отказались. Им хотелось спать, а еще больше пить и есть; они вздумали описывать самые вкусные блюда, которые им доводилось отведывать, затем принялись обмениваться кулинарными рецептами — в этих вопросах мсье Жером не знал себе равных. Он не успел закончить перечисление необходимых ингредиентов для приготовления паштета из угря (по его словам, рецепт восходил к Средневековью), как в свою очередь уснул Вален. Мсье Жером, явно выпивший больше всех и не желавший мириться с окончанием праздника, какое-то время пытался разбудить художника. У него ничего не получилось, и тогда, чтобы как-то скоротать время, мсье Жером принялся напевать самые популярные на тот момент шлягеры, а затем, осмелев, перешел к вольной импровизации того, что, по его представлению, должно было соответствовать финальной теме из парижской постановки «Дитя и волшебство», на которой несколько недель до этого он присутствовал в Театре Елисейских Полей.
Его ликующие рулады вызвали незамедлительную реакцию у жителей пятого и шестого этажей; из своих постелей, а затем и квартир выскочили мадам Хебер, мадам Уркад, дедушка Эшар с намыленным для бритья подбородком, Жервеза, гувернантка мсье Коломба, в ночном пеньюаре из вуали, кружевном чепчике и шлепанцах с помпонами, и, наконец, сам домовладелец Эмиль Грасьоле с воинственно вздернутыми усами, живший в то время на шестом этаже слева, в одной из двух трехкомнатных квартир, которые спустя тридцать лет объединил Роршаш.
Эмиль Грасьоле отнюдь не был образцом великодушия. При других обстоятельствах он наверняка немедленно выселил бы четырех возмутителей спокойствия. Праздник ли Четырнадцатого июля настроил его на великодушный лад? Или военная форма новобранца Рэймона Альбена? Или очаровательный румянец Флоры Шампини? Так или иначе, он задействовал ручной механизм, чтобы разблокировать двери лифта снаружи, помог четырем гулякам вылезти из узкой кабины и отправил их спать, даже не пригрозив ни судом, ни штрафом.
Леон Марсия, муж владелицы антикварной лавки, — в своей комнате. Это тщедушный до худобы больной старик с почти серым лицом и костлявыми руками. Он сидит в черном кожаном кресле, в пижамных штанах и рубашке без воротника; на его острые плечи наброшен оранжевый клетчатый шарф, на босу ногу надеты выцветшие теплые домашние туфли, а на голову нахлобучено что-то фланелевое, похожее на фригийский колпак.
Даже сегодня этого угасшего человека с пустым взором и вялыми жестами большинство аукционных оценщиков и торговцев произведениями искусства считают лучшим в мире специалистом в таких разных областях, как прусские и австро-венгерские монеты и медали, керамика династии Цин, французская гравюра эпохи Возрождения, старинные музыкальные инструменты, а также молитвенные ковры Ирана и всего Персидского залива. Его репутация упрочилась в начале тридцатых годов, когда в серии статей, опубликованных в «Журнале Института Варбурга и Курто», он доказал, что малоформатные гравюры, приписываемые Леонару Готье и проданные в 1899 году на аукционе Сотбис под названием «Девять муз», на самом деле изображают девять наиболее известных героинь Шекспира — Крессиду, Дездемону, Жюльетту, Леди Макбет, Офелию, Порцию, Розалинду, Титанию и Виолу — и принадлежат резцу Жанны де Шенани; атрибуция оказалась заслуженно сенсационной, поскольку работы этой художницы были ранее совершенно неизвестны и определены лишь по ее монограмме и биографической справке, составленной Гумбертом и опубликованной в его «Историческом очерке зарождения и развития гравюры рельефной, ксилографической, а также гравюры углубленной» (Берлин, 1752, ин-октаво), где утверждалось, — увы, без указания источников, — что она работала в Брюсселе и Экс-ла-Шапели между 1647 и 1662 годами.
Леон Марсия — и это, вне всякого сомнения, самое удивительное — абсолютный самоучка. Он проучился в школе лишь до девятилетнего возраста. В двадцать лет он едва умел читать, и его единственным регулярным чтением была ежедневная газета по конному спорту «Удача»; в то время он работал на авеню де ла Гранд-Арме в ремонтной мастерской, где конструировали гоночные машины, которые не только никогда не выигрывали, но почти всегда ломались. В итоге, мастерская очень быстро закрылась, и Марсия, благодаря небольшим сбережениям, мог несколько месяцев не работать: он жил в маленькой непритязательной гостинице «Де л’Авейрон», вставал в семь часов, спускался в кафе, пролистывая «Удачу», выпивал у стойки чашку горячего кофе, поднимался к себе в комнату, где за это время успевали застелить его кровать, и это позволяло ему устраивать себе небольшую сиесту и прилечь, не забывая подложить под ноги газету, чтобы не пачкать покрывало ботинками.
Марсия, потребности которого были более чем скромны, мог бы прожить таким образом еще много лет, но следующей зимой он заболел; врачи определили у него туберкулезный плеврит и настоятельно рекомендовали переехать в горы; Марсия, конечно же, не имел возможности оплачивать длительное пребывание в горных санаториях и решил проблему, устроившись коридорным в самый шикарный из них, «Пфистерхоф д’Аскона», в Тессине. Именно там, дабы заполнить долгие часы вынужденного покоя, который по окончании рабочего дня он заставлял себя неукоснительно соблюдать, Марсия начал с растущим удовольствием читать все, что оказывалось под рукой, заимствуя книгу за книгой у богатых клиентов, — магнатов или детей магнатов консервированной говядины, гевеи или закаленной стали, — которые приезжали в санаторий из разных стран. Первой книгой, которую он прочел, оказался роман «Зильберманн» Жака де Лакретеля, получивший премию «Фемина» той осенью; второй — академическое издание поэмы «Кубла Хан» Кольриджа с параллельным переводом:
За четыре года Леон Марсия прочел добрую тысячу книг и овладел шестью языками: английским, немецким, итальянским, испанским, русским и португальским; последний он выучил за одиннадцать дней, но не по оригиналу «Лузиад» Камоэнса, — который некогда штудировал Паганель, рассчитывая выучить испанский, — а по четвертому и последнему тому «Bibliotheca Lusitana» Диего Барбоза Машадо, найденному в коробке с книжками по десять сантимов у одного книготорговца из Лугано.
Чем больше он узнавал, тем больше ему хотелось узнать. Казалось, его увлеченность не знала границ, так же как не ведала предела его восприимчивость. Ему было достаточно прочесть что-либо один раз, чтобы запомнить это на всю жизнь, и он с одинаковой быстротой, одинаковой жадностью и одинаковой результативностью поглощал трактаты по греческой грамматике, труды по истории Польши, эпические поэмы в двадцати пяти песнях, учебники по фехтованию или садоводству, популярные романы и энциклопедические словари, причем — стоит признать — оказывая последним явное предпочтение.
В тысяча девятьсот двадцать седьмом году несколько пансионеров «Пфистерхофа», по инициативе самого мсье Пфистера, в складчину собрали для Марсия стипендию сроком на десять лет, позволявшую ему полностью отдаться изучению предмета, который он мог выбрать на свое усмотрение. Марсия, которому тогда было тридцать лет, почти четыре месяца колебался, выбирая между курсами Эренфельса, Шпенглера, Гилберта и Витгенштейна, затем, прослушав лекцию Панофски о греческой скульптуре, понял, что его истинное призвание — история искусств, тут же отправился в Лондон и поступил в Институт Курто. Спустя три года он сделал уже известное нам сенсационное открытие в области экспертизы произведений искусства.
Его здоровье по-прежнему оставалось слабым и вынуждало его почти все время проводить в своей комнате. Долгое время Марсия жил в гостиницах, сначала в Лондоне, затем в Вашингтоне и Нью-Йорке; он выезжал из них лишь для того, чтобы проверить ту или иную деталь в какой-нибудь библиотеке или музее: не покидая своей кровати или кресла, он формулировал все более глубокие и авторитетные заключения. Так, не считая прочих открытий, именно он доказал, что «Адриании» из Атри (более известные как «Ангелы Адриана») — не более чем фальсификация; именно он с уверенностью установил хронологию миниатюр Сэмюэла Купера, собранных в коллекции Фрика. Кстати, во время последнего изыскания он и познакомился со своей будущей женой: Клара Лихтенфельд, дочь польских евреев, эмигрировавших в Соединенные Штаты, в этом музее проходила стажировку. Через несколько недель они поженились, хотя она была на пятнадцать лет моложе, и решили переехать во Францию. Вскоре после прибытия в Париж, в тысяча девятьсот сорок шестом году, у них родился сын Давид и они переехали на улицу Симон-Крюбелье, где в помещении бывшей шорной мастерской мадам Марсия открыла антикварную лавку, к которой ее муж — как это не странно — никогда не проявлял ни малейшего интереса.
Леон Марсия — подобно еще нескольким жильцам дома — уже несколько недель не выходит из своей комнаты; он питается исключительно молоком, крекерами и печеньем с изюмом; он слушает радио, читает — или делает вид, что читает — старые журналы по искусству; один — «American Journal of Fine Arts» — лежит у него на коленях, два других — югославский журнал «Уметност» и «Burlington Magazine» — в ногах; на обложке «American Journal» с поразительной цветовой гаммой — золотой, красный, зеленый, индиго — воспроизведен великолепный старый американский эстамп: через ночную прерию, над которой неистовствует буря, локомотив с гигантской трубой, большими барочными фонарями и потрясающим путеочистителем тянет за собой сиреневые вагоны; искры сверкают, черный дым клубится и смешивается с темными сгустками туч, готовых разразиться ливнем. На обложке журнала «Уметност», который почти целиком закрывает «Burlington Magazine», — фотография работы венгерского скульптора Меглепетта Эгера: скрепленные между собой прямоугольные металлические пластины, образующие одиннадцатигранник.
Чаще всего Леон Марсия сидит молча и неподвижно, погрузившись в воспоминания: одно из них, восходя из глубин его феноменальной памяти, уже несколько дней неотвязно его преследует: это лекция «Наполеоновская мифология», которую прочел Жан Ришпен, приехавший в санаторий незадолго до своей смерти. Ришпен рассказал, что когда он был маленьким, раз в год перед ветеранами-инвалидами открывали могилу Наполеона и показывали забальзамированного императора — зрелище, вызывавшее скорее ужас, нежели восхищение, поскольку императорское лицо было зеленым и распухшим, из-за чего, кстати, ритуальный осмотр позднее отменили. Однако Ришпену довелось его увидеть, сидя на руках у двоюродного дедушки, который некогда служил в Африке и для которого могилу открыли по специальному распоряжению коменданта Дома Инвалидов.
Ванная комната с полом, выложенным большими квадратными плитами кремового цвета. На стене моющиеся обои в цветочек. Обстановка лишена декоративных элементов, если не считать маленький круглый столик — узорная чугунная ножка и мраморная в прожилках столешница, окантованная бронзовыми пролетами в стиле, отдаленно напоминающем ампир, — на котором стоит агрессивно уродливая в своем модернизме ультрафиолетовая лампа.
На деревянной вешалке висит зеленый сатиновый халат с вышитым на спине силуэтом кошки, а также символом карточной масти пики. По мнению Беатрис Брейдель, бабушкин пеньюар, — а хозяйке еще случается иногда им пользоваться, — некогда принадлежал американскому боксеру по прозвищу Кэт Спэйд, который встретился с бабушкой во время ее турне по Соединенным Штатам и даже стал ее любовником. Анна Брейдель совершенно не согласна с этой версией. В тридцатые годы действительно существовал чернокожий боксер по прозвищу Кэт Спэйд. Его карьера оказалась весьма непродолжительной. Победив в общевойсковом турнире по боксу в тысяча девятьсот двадцать девятом году, он ушел из армии в профессиональный спорт, но потерпел поражение от Джина Танни, Джека Дэлани и даже от Джека Демпси, хотя спортивная слава последнего уже клонилась к закату. После этого Кэт вернулся в армию. Сомнительно, что боксер мог вращаться в тех же кругах, что и Вера Орлова, но если бы они и встретились, то эта белая русская с укоренившимися предрассудками никогда бы не отдалась негру, будь он хоть каким превосходным тяжеловесом. Аргументация Анны Брейдель — совершенно иная, хотя и она основывается на многочисленных анекдотах об интимной жизни бабушки: халат мог быть действительно подарком одного из любовников, а именно преподавателя истории из Carson College в Нью-Йорке, Арнольда Флекснера, автора замечательной работы «Путешествия Тавернье и Шардена: образ Персии в европейской литературе от Скюдери до Монтескье», а также детективных романов, написанных под различными псевдонимами (Морти Роулендз, Кекс Камлот, Трим Джайнимьювич, Джеймс У. Лондон, Херви Эллиот) и приправленных если не эротическими, то уж во всяком случае откровенно либертинажными сценами: «Убийства в районе Пигаль», «Горячая ночь в Анкаре» и т. д. Они могли встретиться в Цинциннати, штат Огайо, куда Веру Орлову пригласили петь партию Блондины в «Die Entführung aus dem Serail». Вне зависимости от эротических ассоциаций — о которых Анна Брейдель упоминает лишь вскользь — кошка и пики напрямую отсылают, как ей кажется, к знаменитому роману Флекснера «Седьмой фаворит Саратоги»: это история карманника, промышлявшего на ипподромах и прозванного за ловкость и гибкость «Кошкой»; воришка оказался невольным участником полицейского расследования и сумел блестяще раскрыть преступление.
Мадам де Бомон даже не догадывается о существовании двух этих версий; сама она за всю жизнь не сказала ни слова о происхождении своего халата.
На бортике ванны — достаточно широком для того, чтобы служить подставкой, — несколько флаконов, гофрированная резиновая мочалка небесно-голубого цвета, косметичка в форме кошелька из розоватого пористого материала, стянутая плетеной тесьмой, и блестящая металлическая коробочка прямоугольной формы, в крышке которой проделана длинная щель, откуда выглядывает бумажная салфетка.
Перед ванной, на зеленом банном коврике, лежит на животе Анна Брейдель. На ней тонкая батистовая ночная рубашка, задранная до лопаток; на ягодицах в целлюлитных складках — валик электрического термо-вибромассажера приблизительно сорока сантиметров в диаметре, обернутый красной клеенчатой тканью.
Сестра Беатрис, младше ее на год, — высокая и стройная, сама Анна — низкорослая и оплывшая жиром. Постоянно переживая за свой вес, она назначает себе строжайшие диеты, которые не в силах соблюдать до конца, и прописывает себе всевозможные методы лечения, включая грязевые ванны и потогонные смеси, сауны с вениками и пилюли для похудания (анорексопатические), акупунктуру и гомеопатию, медицинбол и домашние тренажеры, спортивную ходьбу, батманы, эспандеры, параллельные брусья и прочие изнурительные меры, не говоря уже о разнообразных видах массажа с использованием рукавичек из конского волоса, сушеной тыквы, самшитовых шариков, специальных мыл, пемзы, квасцов, горечавки, женьшеня, огуречного сока, крупной соли. Процедура, которую Анна проделывает в настоящий момент, имеет по сравнению со всеми остальными явное преимущество: пациентка может параллельно заниматься чем-то еще; так, она использует эти ежедневные семидесятиминутные сеансы, — в течение которых электрический валик будет последовательно оказывать якобы благотворное действие на ее плечи, спину, бедра, ягодицы, ляжки и живот, — дабы подвести итог своей диете: она держит перед собой маленький дневник, озаглавленный «Полная таблица энергетической ценности самых распространенных пищевых продуктов», где позиции, выделенные специальным шрифтом, должны неукоснительно исключаться из рациона, и сравнивает их калорийность — цикорий 20, айва 70, пикша 80, говяжий филей 220, изюм 290, кокосовый орех 620 — с количеством калорий, потребленных накануне и занесенных в записную книжку, явно предназначенную исключительно для этой цели:
Этот перечень, даже вместе с Сен-Нектэром, был бы более чем благоразумным, если бы не грешил упущениями; разумеется, Анна скрупулезно записывает все, что съедает и выпивает за завтраком, обедом и ужином, но она абсолютно не учитывает того, что между тремя приемами пищи раз сорок-пятьдесят наведывается к холодильнику и буфету, дабы унять свой ненасытный аппетит. Бабушка, сестра и мадам Лафюэнт, домработница, которая служит у них более двадцати лет, перепробовали все, чтобы ей в этом помешать, и даже пытались каждый вечер вынимать все продукты из холодильника и запирать на ключ в буфет; но все без толку: лишенная возможности подкрепляться, Анна Брейдель впадала в состояние неописуемой ярости и выходила удовлетворять свою безудержную булимию в кафе или к подругам. В данном случае, самое страшное заключается не в том, что Анна ест вне установленных приемов пищи, — многие диетологи считают это даже благоприятным, — а то, что, безукоризненно соблюдая строжайшую диету за столом и к тому же навязывая ее бабушке и сестре, она, едва покинув столовую, позволяет себе абсолютно все: не желая видеть на столе не только хлеб или масло, но даже такие вроде бы нейтральные продукты, как оливки, серые креветки, горчица или испанский козелец, она просыпается ночью и безо всякого стыда пожирает тарелки овсяных хлопьев (350), тартинки с маслом (900), плитки шоколада (600), булочки с начинкой (360), сыр Блё д'Овернь (320), орехи (600), гусиные и свиные паштеты (600), сыр Грюйер (380) или тунца в масле (300). На самом деле она почти всегда что-нибудь грызет; вот и сейчас, записывая обнадеживающие суммы калорий правой рукой, она обгладывает куриную ножку, удерживая ее в левой.
Анне Брейдель всего восемнадцать лет. Она не менее способна к наукам, чем ее младшая сестра. Однако если Беатрис сильна в языках — первая премия по греческому на Общем конкурсе — и готовит себя к занятиям древней историей или даже археологией, то Анна склонна к точным наукам: в семнадцать лет она получила степень бакалавра, а совсем недавно с первого раза сдала вступительные экзамены в Центральную Высшую школу и оказалась в списке седьмой.
Свое инженерное призвание Анна обнаружила в 1967 году, в возрасте девяти лет. В тот год панамский танкер «Silver Glen of Alva» со ста четырьмя человеками на борту потерпел крушение у берегов Огненной Земли. Из-за шторма, обрушившегося на Южную Атлантику и море Уэдделла, сигналы бедствия были слабыми, что не позволило точно определить местонахождение корабля. В течение двух недель с помощью курсирующих неподалеку судов аргентинские пограничники и бригады чилийских спасателей неустанно прочесывали бесчисленные островки у мыса Горн и в заливе Нассау.
Ежедневно, с нарастающим, чуть ли не лихорадочным интересом, Анна читала в газете отчеты о поисковых работах; их темп значительно замедлился из-за непогоды, и шансы найти выживших с каждой неделей уменьшались. Когда уже не осталось никакой надежды, крупные газеты принялись прославлять самоотверженность спасателей, которые в ужасных условиях сделали все возможное, чтобы найти предполагаемых уцелевших; но некоторые комментаторы не без основания отмечали, что истинной причиной катастрофы была не штормовая погода, а отсутствие на Огненной Земле, да и вообще на всей планете, достаточно мощных приемников, способных, вне зависимости от атмосферных условий, ловить сигналы судов, терпящих бедствие.
Именно после чтения этих статей — которые она вырезала и вклеивала в специальную тетрадь, а позднее использовала в качестве материала для школьного доклада (тогда она была в шестом классе) — Анна Брейдель решила изготовить самый высокий радиомаяк в мире, антенну восьмисотметровой высоты под названием Брейделева башня, способную принимать любой сигнал, посланный с расстояния до восьми тысяч километров.
До четырнадцати лет большую часть свободного времени Анна чертила планы своей башни; она высчитывала вес и прочность, проверяла радиус действия, изучала оптимальное место — Тристан да Кунья, острова Крозе, Баунти, Сен-Поль, архипелаг Маргарита-Тереза и, наконец, острова Принс-Эдуард к югу от Мадагаскара — и сама себе во всех подробностях рассказывала о чудесных случаях спасения, которые смогут произойти благодаря ее изобретению. С этого мифического образа, с этой веретенообразной мачты, выплывающей из морозных туманов Индийского океана, и начала развиваться ее склонность к физике и математике.
Три года обучения на подготовительных курсах к экзаменам в высшие технические учебные заведения и развитие спутниковой связи положили конец ее проекту. От него осталась лишь газетная фотография, изображающая двенадцатилетнюю девочку, позирующую перед макетом, который она строила шесть месяцев: воздушная металлическая конструкция, составленная из двух тысяч семисот пятнадцати стальных иголок от проигрывателя и скрепленная микроскопическими капельками клея, возносится на два метра, — тонкая как кружево, легкая как балерина, — и умещает на своей вершине триста шестьдесят шесть крохотных параболических антенн.
Объединив бывшую комнату родителей Эшар и маленькую столовую, добавив примыкающий к ней участок прихожей, ставший нефункциональным, Филипп и Каролина Маркизо получили довольно большое помещение и обустроили его под совещания для своего агентства: это отнюдь не рабочий кабинет, а пространство, отдающее дань последним веяниям в области «брэйнсторминга» и «группологии», которое американцы называют «Informal Creative Room», сокращенно ICR, в просторечии «I see her»; что касается Маркизо, то они называют его своей «ругательной», своим «когиториумом» или, что еще лучше, — имея в виду музыку, продвижением которой они занимаются, — своей «попсовочной»: именно здесь определяются основные направления проводимых ими кампаний, чьи детали позднее разрабатываются в офисах агентства на семнадцатом этаже одного из высотных зданий в районе Ла Дефанс.
Стены и потолок отделаны белыми виниловыми панелями, пол покрыт ковром из пенистой резины, точно таким же, какой используется адептами некоторых боевых искусств; на стенах нет ничего и почти отсутствует мебель: белый лакированный низкий буфет, на котором стоят пакеты с овощным соком «Seven-up» и безалкогольным пивом (root-beer); восьмигранная жардиньерка «дзен», заполненная тонкими слоями песка с редкой галькой, большое количество подушек разных форм и расцветок.
Основное пространство занимают четыре предмета.
Первый — бронзовый гонг, размером похожий на тот, что появляется в титрах фильмов студии «Rank», то есть чуть больше человеческого роста: он прибыл не с Дальнего Востока, а из Алжира, где якобы служил для созыва невольников печально известной берберской каторги, на которой, в числе прочих пленников, побывали Сервантес, Реньяр и Сен Венсан де Поль: во всяком случае, на нем по центру выгравирована арабская надпись
та самая
Второй предмет — «элвиспресливский» игровой автомат в блестящем хромированном корпусе.
Третий — электрический бильярд особенной модели, которую называют «Flashing Bulbs»: на табло и на столе отсутствуют стартовые зажимы, пружины, счетчики: это просто зеркала с бесчисленным множеством маленьких отверстий, за которыми расположено такое же количество лампочек, подключенных к электронной вспышке; перемещение стального шарика, само по себе невидимое и беззвучное, вызывает светящиеся всполохи такой яркости, что в темноте зритель, стоящий в трех метрах от аппарата, может без труда читать буквы, набранные таким же мелким шрифтом, как и в каком-нибудь словаре; для того, кто стоит перед или рядом с аппаратом — даже если у него защитные очки, — эффект оказывается столь «психоделическим», что один поэт-хиппи назвал его «астральным коитусом». После того, как в результате подобного воздействия было выявлено шесть случаев ослепления, производство таких автоматов было приостановлено; доставать их стало очень трудно, так как некоторые любители, пристрастившиеся к этим миниатюрным молниям, как к наркотику, не задумываясь, окружают себя четырьмя-пятью аппаратами и играют на них одновременно.
Четвертый предмет — это электрический орган с двумя сферическими колонками по бокам, ошибочно называемый синтезатором.
Маркизо, увлеченные «водными процедурами», пока еще не вернулись в эту комнату, где их ожидают два человека, являющиеся одновременно их друзьями и клиентами.
Первый — молодой человек в хлопчатобумажном костюме, но без обуви, развалившийся на подушках и прикуривающий сигарету от зажигалки «Zippo», — шведский музыкант Свенд Грундтвиг. Будучи учеником Фалькенхаузена и Хазефельда, поклонником пост-веберновской музыки, автором в одинаковой степени сложных и сдержанных звуковых конструкций, — курьезная нотная запись самой знаменитой из них, «Crossed Words», напоминает кроссворд, где горизонтальное и вертикальное прочтения соответствуют последовательностям аккордов, а черные клеточки означают паузы, — Свенд Грундтвиг не прочь перейти к более популярной музыке и недавно сочинил ораторию «Proud Angels», либретто которой основывается на истории падения Ангелов. Сегодня вечером собравшиеся будут обсуждать рекламные мероприятия, предваряющие исполнение этого произведения во время фестиваля на Табарке.
Вторая личность — знаменитая «Гортензия» — куда более любопытный персонаж. Это женщина лет тридцати, с суровым лицом и беспокойным взглядом; она сидит на корточках перед электрическим органом и играет на нем, слушая музыку в наушниках. Она также босая — вероятно, перед входом в эту комнату принято снимать обувь; на женщине — длинные шелковые шаровары цвета хаки, стянутые на бедрах и лодыжках белыми шнурами, украшенными подвесками из стразов, и короткая куртка или скорее болеро, сшитое из большого количества маленьких кусочков меха.
До тысяча девятьсот семьдесят третьего года «Гортензия» — ее имя повелось писать в кавычках — была мужчиной по имени Сэм Хортон. Он был гитаристом и композитором нью-йоркской группы «Wasps». Его первая песня «Come in, little Nemo» продержалась три недели в хит-параде Тор 50 журнала «Variety», но последующие — «Susquehanna Mammy», «Slumbering Wabash», «Mississippi Sunset», «Dismal Swamp», «I'm homesick for being homesick» — не принесли ожидаемого успеха, несмотря на свой шарм «сороковых годов». Итак, группа прозябала, и музыканты с ужасом отмечали, что их приглашали все реже и реже, а директоры фирм грамзаписи все чаще не находили возможности с ними встретиться из-за каких-то постоянных переговоров, и тут, в начале 1973 года, в одном из журналов, валявшихся в приемной у дантиста, Сэм Хортон случайно прочел статью о некоем офицере индийской армии, который стал(а) респектабельной леди. Мгновенный интерес Сэма Хортона объяснялся не тем, что мужчина мог изменить свой пол, а издательским успехом, вызванным рассказом об этом редком эксперименте. Уступая обманчивой соблазнительности аналогии, Сэм Хортон убедил себя, что поп-группа из транс-сексуалов должна обязательно иметь успех. Разумеется, ему не удалось уговорить четырех своих партнеров, но сама идея продолжала его увлекать. И наверное, причиной тому была не одна лишь потребность в рекламе, поскольку он все же уехал в Марокко, где в специальной клинике с ним проделали соответствующие хирургические и эндокринные процедуры.
Когда «Гортензия» вернулась в Соединенные Штаты, «Wasps», которые тем временем подыскали себе нового гитариста и, похоже, пошли в гору, отказались взять ее обратно, а четырнадцать издателей вернули ей рукопись, «просто копию с недавно изданной и успешной книги», по их словам. Так начался период горьких лишений, продлившийся несколько месяцев, когда за кусок хлеба насущного ей приходилось работать по утрам уборщицей в туристических агентствах.
В глубоком отчаянии, — если использовать формулировку из краткой биографии, приведенной на обложках ее дисков, — «Гортензия» вновь принялась писать песни и, поскольку никто не хотел их петь, в конце концов решилась исполнять их сама: вне всякого сомнения, именно ее хриплый и неровный голос внес тот new sound, который постоянно выискивают профессионалы, и сами песни прекрасно отвечали тревожным ожиданиям с каждым днем все более восторженных слушателей, и вскоре она стала несравненным олицетворением всей хрупкости мира: песня «Lime Blossom Lady» — ностальгическая история о том, как магазин лекарственных трав снесли, чтобы построить пиццерию — за считанные дни принесла ей первый из пятидесяти девяти золотых дисков.
Филипп Маркизо, сумев подписать с этим пугливым и трепетным существом эксклюзивный контракт на концерты в Европе и Северной Африке, безусловно, заключил самую удачную сделку в своей пока еще короткой карьере: не из-за самой «Гортензии», чьи бесконечные побеги, разрывы контрактов, самоубийства, депрессии, судебные разбирательства, розовые и голубые балеты, реабилитации и разнообразные прихоти обходятся ему в сумму, едва ли не большую, чем он может на ней заработать, а потому, что отныне все, мечтающие сделать себе имя в мюзик-холле, стремятся принадлежать тому же агентству, что и «Гортензия».
Двое мужчин встречаются на площадке пятого этажа; оба — лет пятидесяти, оба — в очках с прямоугольной оправой, оба — в одинаковых черных костюмах: брюки, пиджак, жилет, черный галстук на белой рубашке с закругленным воротником, черная круглая шляпа. Правда, у того, кто стоит спиной, — пестрый набивной шарф из кашемира, а у другого — розовый шарф в фиолетовую полоску.
Это — распространители. Первый предлагает «Новый Толкователь Снов», якобы основанный на учении некоего колдуна Яки, изложенного в конце XVII века английским путешественником по имени Генри Барретт, но на самом деле написанный несколько недель назад студентом-ботаником Мадридского университета. Если не учитывать анахронизмы, без которых этот сонник вряд ли способен что-либо разъяснить, и риторические фигуры, которыми испанский выдумщик несколько приукрашивает утомительное перечисление с целью усиления хронологической и географической экзотичности, многие из предложенных ассоциаций отличаются удивительно яркой образностью:
МЕДВЕДЬ = ЧАСЫ
ПАРИК = КРЕСЛО
СЕЛЕДКА = СКАЛА
МОЛОТОК = ПУСТЫНЯ
СНЕГ = ШЛЯПА
ЛУНА = ТУФЛЯ
ТУМАН = ПЕПЕЛ
МЕДЬ = ТЕЛЕФОН
ВЕТЧИНА = СОЛИТЕР
Второй распространитель продает газету под названием «Подъем!», являющуюся печатным органом Свидетелей Новой Библии. Каждая брошюрка содержит несколько фундаментальных статей: «Что такое счастье человечества?», «67 истин Библии», «А был ли Бетховен действительно глухим?», «Таинственные и магические свойства кошек», «Оцените опунцию по достоинству», несколько заметок общего характера: «Действуйте, пока не поздно!», «Случайно ли возникла жизнь?», «Меньше браков в Швейцарии» и несколько изречений в духе
Комната на шестом этаже справа. Эту студенческую каморку с шерстяным ковром, до дыр прожженным сигаретами, зеленоватыми обоями на стенах и угловым диванчиком с полосатой обивкой занимал до ареста Поль Хебер.
Организаторы покушения седьмого октября 1943 года на бульваре Сен-Жермен, стоившего жизни трем немецким офицерам, были арестованы в тот же день, еще до наступления вечера. Виновными оказались два бывших кадровых офицера из «Группы Действия Даву», которая, — как выяснилось очень скоро, — состояла лишь из них двоих; этим актом они предполагали вернуть французам утраченное достоинство: их арестовали в тот момент, когда они собрались распространять листовки, начинавшиеся следующим образом: «Фриц — существо сильное, здоровое и помышляющее лишь о величии своей страны.
Все лица, задержанные при облаве, проведенной в первый же час после взрыва, были опрошены и освобождены на следующий день, за исключением пятерых студентов, чьи действия показались подозрительными, а данные, по мнению оккупационных властей, нуждались в дополнительной проверке. Поль Хебер оказался в их числе: его документы были в порядке, но комиссар полиции, проводивший допрос, обратил внимание на то, что в четверг, в три часа пополудни, юноша оказался на перекрестке Одеон, хотя в это время ему следовало находиться в Инженерном училище по адресу: авеню де Ваграм, дом 152 и готовиться к вступительным экзаменам в Высшую химическую школу. Сам факт еще ни о чем не говорил, но данные Полем объяснения оказались совершенно неудовлетворительными.
Дед Поля Хебера держал аптеку в доме 48 по улице де Мадрид, и балованный внук потихоньку таскал оттуда болеутоляющее средство на основе опия, которое продавал от сорока до пятидесяти франков за флакончик юным наркоманам Латинского квартала; в тот день он как раз сбыл свой месячный запас и уже собирался поехать на Елисейские Поля и прокутить только что заработанные пятьсот франков, как его задержали. Но вместо того, чтобы просто сказать, что он прогулял занятия ради похода в кино на «Понкарраль, полковник Империи» или «Гупи Красные руки», он пустился в путаные объяснения и для начала выдумал, что ему надо было поехать в магазин «Жибер» и купить там «Органическую химию» под редакцией Полоновски и Леспаньоля, внушительный восемьсотпятидесятишестистраничный трактат, опубликованный за два года до этого издательством Массон. «И где же этот учебник?» — спросил комиссар. «В „Жибере“ его не было», — заявил Хебер. Комиссар, который на этой стадии расследования наверняка хотел всего лишь немного позабавиться, отправил в «Жибер» агента; через несколько минут тот вернулся с указанной книгой. «Да, но для меня это было слишком дорого», — прошептал Хебер, окончательно запутавшись в собственной лжи.
Учитывая, что организаторы покушения были уже арестованы, комиссар не горел желанием выискать других террористов, но все же для очистки совести приказал обыскать Хебера: обнаружив при нем пятьсот франков, он решил, что вышел на сеть торговцев черного рынка и приказал провести обыск на дому.
В чулане, примыкавшем к комнате Хебера, среди сваленной старой обуви, запасов настоя вербены с мятой, покореженных медных электронагревателей, коньков, ракеток с растянутыми сетками, разрозненных журналов, иллюстрированных романов, потрепанной одежды и перетертых бечевок, был найден серый плащ, а в кармане плаща — плоская картонная коробка размером десять на пятнадцать сантиметров, на которой было написано:
Внутри коробки находились зеленый шелковый платок, возможно вырезанный из парашютной ткани, записная книжка, испещренная загадочными записями, например: «Стоя», «гравюры ромбом», «Х-27», «Го-дю-Перш» и т. д., утомительная расшифровка которых не дала никаких убедительных результатов; обрывок карты Ютландии в масштабе 1:160 000, впервые составленной Я. X. Манса; и чистый конверт со сложенным вчетверо листом бумаги внутри: в верхнем левом углу листа имелся литографированный заголовок
венчающий силуэт льва, которого по законам геральдической терминологии назвали бы «идущим» или «пятнистым». Во весь лист фиолетовыми чернилами был тщательно перерисован план центра Гавра, от Гран-Ке до площади Гамбетта: красный крест отмечал расположение гостиницы «Лез Арм де ла Виль», почти на углу улиц д’Эстимовиль и Фредерик-Соваж.
Однако именно в этой реквизированной немцами гостинице 23 июня, чуть больше трех месяцев назад, был убит генерал инженерных войск Пфердляйхтер, один из высших чинов организации «Todt», которому после руководства фортификационными работами в прибрежных районах Ютландии — где, кстати, он чудом ускользнул от двух покушений — сам Гитлер поручил осуществлять общий надзор за операцией «Парсифаль»: эта операция, аналогичная проекту «Циклоп», началась за год до этого в районе Дюнкерка и должна была завершиться возведением в двадцати километрах за Атлантическим Валом, между Годервилем и Сен-Ромен-де-Кольбоск, трех радионавигационных баз и восьми бункеров, откуда могли запускаться «Фау-2» и многоступенчатые ракеты, способные долететь до Соединенных Штатов.
Пфердляйхтер был застрелен в большом холле гостиницы без четверти десять — по немецкому времени, — когда играл в шахматы с одним из своих заместителей, японским инженером по имени Усида. Стрелявший устроился на чердаке пустого дома, расположенного прямо напротив гостиницы, и воспользовался тем, что окна холла были настежь открыты; несмотря на весьма неудобный угол прицеливания одной пули оказалось достаточно, чтобы поразить Пфердляйхтера насмерть, перебив ему сонную артерию. Из этого сделали вывод, что стрелял профессиональный снайпер, что и подтвердилось на следующее утро, когда в кустах парка на площади Ратуши было обнаружено использованное им оружие, а именно спортивный карабин 22 калибра итальянского производства.
Расследование велось по разным направлениям, но ни одно из них ни к чему не привело: официального владельца оружия, некоего мсье Грессена из Эг-Морт не нашли; что касается владельца дома, в котором прятался стрелявший, им оказался колониальный чиновник, работавший в Нумеа.
В результате данных, полученных в ходе обыска, устроенного у Поля Хебера, дело получило новый импульс. Но Поль Хебер никогда в жизни не видел этот плащ и тем более коробку с ее содержимым; как гестаповцы его ни пытали, они так и не сумели у него ничего выведать.
Несмотря на свой юный возраст Поль Хебер жил в этой квартире один. Его опекали дедушка-аптекарь и дядя, которого он видел от силы раз в неделю. Мать умерла, когда ему было всего десять лет, а отец Жозеф Хебер, инспектор подвижного состава в государственной компании железных дорог, почти никогда в Париже не появлялся. Подозрения немцев пали на отца, от которого Поль Хебер уже больше двух месяцев не получал никаких известий. Довольно быстро выяснилось, что он бросил работу, но все попытки его найти оказались тщетными. В Брюсселе не существовало заведения «Hély and Со», как не существовало портного по имени Антон в доме 16-бис по авеню де Мессин, причем номер дома был выдуман, так же, как и номер телефона, который, как выяснилось чуть позднее, просто соответствовал времени покушения. Через несколько месяцев немецкие власти, убежденные в том, что Жозеф Хебер был убит или сумел перебраться в Англию, закрыли дело, а сына Хебера отправили в Бухенвальд. После ежедневных пыток он воспринял это как настоящее освобождение.
Сегодня эту квартиру занимает семнадцатилетняя Женевьева Фульро со своим сыном, которому только что исполнился один год. Бывшая комната Поля Хебера стала детской, почти пустым помещением с несколькими предметами детской мебели: белая колыбель в виде плетеной корзины на складывающейся подставке, столик для пеленания, квадратный манеж с краями, окантованными защитным ободком.
Стены пусты. Лишь к двери приколота булавками одна фотография. На ней изображена ликующая Женевьева, которая держит на вытянутых руках своего младенца; в купальнике шотландской расцветки она позирует у складного бассейна, чьи внешние металлические перила украшены большими стилизованными цветами.
Эта фотография взята из каталога товаров по почте, в котором Женевьева фигурирует среди шести постоянных женских моделей. Там можно увидеть, как Женевьева — в надувном спасательном жилете из оранжевой искусственной ткани — гребет, управляя бутафорским каноэ, или — в ночной рубашке, украшенной кружевами — поднимает маленькие гантели, или сидит в садовом кресле из трубок и сине-желтой полосатой материи возле палатки с голубой крышей в компании с мужчиной (она — в зеленом банном халате, он — в розовом), а дальше она позирует в разнообразной рабочей одежде: в халатах медсестер и продавщиц, в платьях учительниц начальной школы, в спортивных костюмах тренеров по гимнастике, в передниках официанток, в фартуках мясников, в комбинезонах, куртках, робах, блузах и т. д.
Кроме этого мало престижного заработка, Женевьева Фульро ходит на курсы драматического искусства и уже снялась в нескольких фильмах и телесериалах. Возможно, она вскоре сыграет главную женскую роль в телеспектакле по рассказу Пиранделло, который она как раз собирается читать, лежа в ванне, в глубине квартиры: благодаря ангелоподобному лику, большим ясным глазам и длинным черным волосам она была отобрана среди трех десятков кандидаток, чтобы стать той самой Габриэллой Ванци, чей наивный и вместе с тем порочный взгляд низвергает в пропасть безумия Ромео Дадди.
Лишь на первый взгляд искусство пазла кажется искусством недалеким, искусством неглубоким, целиком умещающимся в узких рамках преподавания гештальт-теории: рассматриваемый предмет — идет ли речь о восприятии, обучении, физиологической системе или, как в занимающем нас случае, о деревянном пазле — есть не сумма отдельных элементов, которые приходится предварительно вычленять и затем анализировать, а настоящая система, то есть некая форма, некая структура: элемент не предшествует системе, не опережает ее ни по своей очевидности, ни по своему старшинству; не элементы определяют систему, а система определяет элементы: познание законов целого не может исходить из познания составляющих его частей; это означает, что можно три дня подряд разглядывать отдельную деталь пазла и полагать, что знаешь все о ее конфигурации и цветовой гамме, но при этом не продвинуться ни на йоту: по-настоящему важной оказывается лишь возможность связывать эту деталь с другими деталями, и в этом смысле есть что-то общее между искусством пазла и искусством го; лишь собранные вместе детали могут явить отчетливое соединение линий, обрести какой-то смысл: отдельно рассматриваемая деталь пазла не значит ничего; она всего лишь невозможный вопрос, непроницаемый вызов; но как только — по прошествии долгих минут, потраченных на пробы и ошибки, или за долю секунды чудесного озарения — деталь удается приставить к одной из ее ближайших соседок, она тут же исчезает, перестает существовать как деталь: изрядная сложность, которая предшествовала этому сближению и которую так удачно передает английское слово
Определить роль изготовителя пазла весьма непросто. В большинстве случаев — в первую очередь это относится к головоломкам из картона — пазлы изготавливаются на станке, и их рисунок ничем не обусловлен: режущий пресс, отрегулированный по неизменному шаблону, рассекает картонные листы одинаковым образом; такие пазлы истинный любитель отвергает не просто потому, что они картонные, а не деревянные, и не потому, что на упаковке воспроизведена собираемая картинка, но потому, что такой способ дробления уничтожает специфичность пазла: вопреки глубоко укоренившемуся представлению публики, не так уж и важно, считается ли изначальное изображение простым (жанровая сцена в духе Вермеера, например, или цветная фотография замка в Австрии) или же сложным (композиция Джексона Поллока, пейзаж Писсарро или — наивная попытка поразить воображение — совершенно белый пазл): сложность пазла зависит не от сюжета картины и не от техники художника, а от ухищренности разрезания; непредсказуемая разбивка изображения обязательно вызовет непредсказуемые трудности, которые будут варьироваться от предельной простоты элементов, представляющих края пазла, детали, пятна света, четко очерченные предметы, линии, переходы, до сложности всего остального: безоблачного неба, песка, прерии, пашни, затененных мест и т. д.
В таких пазлах все детали распределяются по большим группам, из которых наиболее известны
человечки
лотарингские кресты
кресты
и после того, как собрана рамка, локализованы некоторые детали — стол и красная ковровая скатерть со светло-желтой, почти белой бахромой, пюпитр с открытой книгой, богатый резной багет зеркала, лютня, красное женское платье, — а большие пространства дальнего плана разделены на участки в зависимости от оттенков серого, коричневого, белого и небесно-голубого, — разгадывание пазла сводится лишь к поочередному перебиранию всех возможных комбинаций.
Истинное искусство пазла начинается с деревянных головоломок, изготовляемых вручную; и тот, кто их вырезает, придумывает задачи, разрешить которые предстоит тому, кто будет собирать эти головоломки; когда, запутывая следы, мастер уже не полагается на случай, но сознательно идет на хитрость, уловку, обман; так, каждый представленный на собираемой картинке элемент — кресло с золотой парчовой обивкой, черная треуголка, украшенная слегка потрепанным черным пером, светло-желтая ливрея, расшитая серебряными галунами, — изначально задуман так, чтобы произвести ложное впечатление: организованное, связное, структурированное, осмысленное пространство картины разбивается на элементы не просто слабые, аморфные, информационно и содержательно скудные, но еще и заведомо неверные, дезинформирующие: два фрагмента карниза, прекрасно подходящие друг к другу, а на самом деле относящиеся к двум весьма отдаленным участкам потолка, пряжка на ремне поверх униформы, отгаданная in extremis как металлическая шайба, поддерживающая торшер, почти идентичные детали, врастающие — одни — в карликовое апельсиновое деревце, установленное на камине, другие — в его тусклое отражение в каминном зеркале, — оказываются классическими уловками, уготованными для любителей пазлов.
Из всего этого можно вывести то, что, вне всякого сомнения, является высшим, истинным смыслом пазла: вопреки кажущейся очевидности в эту игру не играют в одиночку: каждое движение, которое делает собиратель, ранее уже было сделано изготовителем; все детали, которые он прикладывает и откладывает, рассматривает и ощупывает, все комбинации, которые он пробует составить, все его попытки, предположения, чаяния и отчаяния уже были изучены, просчитаны и предрешены другим.
В поисках мастера Бартлбут дал объявление в журналы «Французские игрушки» и «Toy Trader» и предложил кандидатам представить ему по одному пробному пазлу размером четырнадцать на девять сантиметров из двухсот деталей: он получил двенадцать образцов, но они оказались большей частью обыкновенными и безыскусными, в духе классических образцов «Встреча в Лагере Золотого Покрова» или «Вечер в английском коттедже» со всеми деталями национального колорита: пожилая леди в черном шелковом платье с восьмиугольной брошью из кварца, дворецкий, вносящий поднос с кофе, мебель в стиле режанс, портрет предка, джентльмена с маленькими бакенбардами в красном сюртуке эпохи последних дилижансов, белых панталонах, сапогах с отворотами, цилиндре с тросточкой в руке, столик на одной ножке, покрытый маленькой лоскутной скатертью, стол у стены с разложенными газетами «Times», большой китайский ковер с небесно-голубым фоном, генерал в отставке — узнаваемый по волосам с проседью, постриженным ёжиком, коротким седым усам, красноватому цвету лица и орденским планкам — стоящий возле окна и высокомерно взирающий на барометр, молодой человек, перед камином, погруженный в чтение газеты «Punch» и т. д.
Несколько иной пазл, на котором был изображен лишь великолепный павлин, распустивший хвост, понравился Бартлбуту больше, и он даже пригласил к себе автора, но тот — бедствующий в Лё-Ренси русский князь-эмигрант — показался ему слишком старым для предстоящего проекта.
Полностью ожидания Бартлбута оправдал пазл Гаспара Винклера. Винклер вырезал его из некоей нравоучительной картинки, подписанной инициалами М. В. и озаглавленной «Последняя экспедиция на поиски Франклина». В первые часы разгадывания Бартлбут думал, что пазл представлял собой всего лишь различные вариации белого цвета, но на самом деле основная часть композиции изображала скованный льдами корабль «Fox»: закутанные в светло-серые меховые тулупы с поднятыми воротниками, почти скрывающими их лица землистого цвета, двое мужчин — начальник экспедиции, капитан Мак-Клинток, и его переводчик с языка инупик Карл Петерсен — стоят около обледенелого штурвала, протягивая руки к группе эскимосов, которые выезжают на собачьих упряжках из плотного, скрывшего горизонт тумана и направляются к ним; по углам пазла, в каждом из четырех картушей, трактовался отдельный сюжет: одиннадцатого июня 1847 года сэр Джон Франклин умирает от изнеможения на руках двух хирургов, Пэдди и Стэнли; два экспедиционных судна — «Erebus» под командованием Фитц-Джемса и «Terror» под командованием Крозье — ведут поиски; шестого мая 1859 года на Земле короля Вильгельма лейтенант Хобсон, второй помощник с судна «Fox», находит гурий с последним сообщением, которое пятьсот уцелевших моряков оставили двадцать пятого апреля 1848 года, перед тем, как бросить раздавленные льдами корабли и попробовать добраться на санях или пешком до Гудзонова пролива.
Гаспару Винклеру, который незадолго до этого приехал в Париж, на тот момент не было и двадцати двух лет. О контракте, который молодой человек заключил с Бартлбутом, никто никогда ничего так и не узнал; но уже несколько месяцев спустя он переехал на улицу Симон-Крюбелье со своей женой Маргаритой, художницей-миниатюристкой: это ее рисунок гуашью Винклер взял за основу для изготовления своего пробного пазла.
В течение почти двух лет Винклеру не оставалось ничего другого, как обустраивать свою мастерскую — дверь и стены которой он обил пробкой, — заказывать инструменты, готовить материалы, экспериментировать. Затем, в последние дни тысяча девятьсот тридцать четвертого года, Бартлбут и Смотф отправились в путешествие, и три недели спустя Винклер получил из Испании первую акварель. С тех пор они прибывали беспрерывно в течение двадцати лет, как правило, по две в месяц. Ни одна посылка не потерялась, даже в самый разгар войны, когда их лично привозил второй атташе посольства Швеции.
В первый день Винклер ставил акварель на мольберт у окна и смотрел на нее, не притрагиваясь. Во второй день он наклеивал ее на основу — лист тополиной фанеры — чуть большего размера. Он использовал специальный самодельный клей красивого синего цвета и прокладывал между ватманом и фанерой тонкий лист белой бумаги, чтобы тот облегчал последующее отделение восстановленной акварели от фанеры и служил рамкой для будущего пазла. Затем на всю поверхность он наносил слой защитного лака широкой и плоской кистью, которая называлась «тресковый хвост». В течение трех-четырех дней он рассматривал акварель через лупу или же, вновь ставя ее на мольберт, сидел перед нею часами, время от времени вставал, чтобы подойти и лучше разглядеть какую-нибудь деталь, или же ходил вокруг как тигр в клетке.
Первая неделя проходила в этом тщательном и беспокойном рассматривании. Затем все ускорялось: Винклер накладывал на акварель тончайшую кальку и, практически не отрывая руки, рисовал контуры деталей пазла. Остальное было делом техники, техники кропотливой и медленной, требующей предельной ловкости, но не предполагающей никакой изобретательности: по кальке мастер изготавливал что-то вроде формы, — прообраз ажурной решетки, которую через двадцать лет Морелле использует для восстановления акварелей, — что позволяло ему безошибочно оперировать лобзиком S-образной формы. Последние дни второй недели уходили на полировку каждой детали наждачной бумагой, затем замшей и доведения до совершенства последних мелочей. Пазл укладывался в одну из тех черных коробок с серой лентой, что клеила мадам Уркад; прямоугольная этикетка, указывающая место и дату рисования акварели
* ФОРТ-ДОФИН (МАДАГАСКАР) 12 ИЮНЯ 1940 *
или
* ПОРТ-САИД (ЕГИПЕТ) 31 ДЕКАБРЯ 1953 *
приклеивалась с внутренней стороны крышки, после чего пронумерованная и запечатанная коробка отправлялась к другим, уже готовым, в сейф банка «Сосьете Женераль»; на следующий день или через день курьер приносил очередную акварель.
Гаспар Винклер не любил, когда смотрели, как он работает. Маргарита никогда не входила в мастерскую, где он запирался на целый день, и когда к нему заходил Вален, мастер всегда находил повод, чтобы прервать процесс и скрыть начатую работу. Он ни разу не сказал: «Вы мне мешаете», а говорил что-нибудь вроде: «О, вы заскочили кстати, я как раз собирался сделать перерыв»; он открывал окно, чтобы проветрить помещение, начинал прибираться, принимался протирать свой станок льняной тряпкой или опорожнять пепельницу, большую перламутровую устричную раковину, заполненную яблочными огрызками и недокуренными сигаретами «Gitanes», которые он никогда снова не закуривал.
Квартира Плассаеров состоит из трех мансардных комнат на последнем этаже. Четвертая комната — та, которую занимал Морелле до того, как его увезли в лечебницу, — еще обустраивается.
Помещение, в котором мы находимся сейчас, — это комната с паркетным полом, диваном-кроватью и складным столом типа столика для бриджа; она так мала, и мебель расположена таким образом, что из-за тесноты невозможно разложить диван, не сложив предварительно стол, и наоборот. На стене — голубые обои с узором из рассыпанных в определенном порядке четырехконечных звезд; на столе — разложенные кости домино, фарфоровая пепельница в виде головы крайне раздраженного бульдога в ошейнике с шипами и букет мирабилисов в прямоугольной вазе из особенного материала, так называемого «лазурного стекла», или «лазурного камня», который своим цветом обязан окиси кобальта.
На диване лежит Реми, сын Плассаеров, двенадцатилетний мальчик в свитере каштанового цвета, черных коротких штанишках и сандалиях; он раскладывает свою коллекцию рекламных бюваров; по большей части это медицинские проспекты, прилагаемые к специализированным журналам: «La Presse médicale», «La Gazette médicale», «La Tribune médicale», «La Semaine médicale», «La Semaine des Hôpitaux», «La Semaine du Médecin», «Le Journal du Médecin», «Le Quotidien du Médecin», «Les Feuillets du Praticien», «Aesculape», «Caeduceus» и т. п., которыми регулярно заваливают доктора Дентевиля и которые он, даже не открывая, относит мадам Ношер, а та отдает собирающим макулатуру студентам, не забывая перед этим тщательно распределить бювары между живущими в доме детьми: от этого больше всего выигрывают Изабелла Грасьоле и Реми Плассаер, так как Жильбер Берже собирает марки и не интересуется бюварами, Махмуд, сын мадам Орловска, и Октав Реоль до бюваров еще не доросли, а остальные девочки в доме их уже переросли.
Исходя из какой-то своей, сугубо личной классификации, Реми Плассаер разложил бювары на восемь стопок, каждую из которых соответственно венчают:
— поющий тореадор (зубная паста «Email Diamant»);
— восточный ковер XVII века из трансильванской базилики («Kalium-Sedaph», раствор пропионата калия);
— «Лиса и Журафль» (sic), гравюра Жан-Батиста Удри (Канцелярские магазины Marquaize, Stencyl, Reprographie);
— полностью позолоченный лист («Sargenor», физическая усталость, нарушение сна. Лаборатории Сарже);
— тукан (
— несколько золотых монет (риксдалеры Курляндии и Торна), представленные в увеличенном размере с лицевой стороны (Лаборатория Жемье);
— разинутая огромная пасть гиппопотама («Диклоцил» (диклоксациллин). Лаборатория Бристоль);
— Четыре Мушкетера Большого Тенниса — Коше, Боротра, Лакост и Брюньон («Aspro», серия «Великие чемпионы прошлого»).
Отдельно от этих восьми стопок лежит самый старый из бюваров, с которого и началась коллекция: он рекламирует марку «Ricqlès» —
Плассаеры нашли этот бювар за радиатором, когда вступили во владение квартирой.
До них здесь жил Труайян, владелец магазина старой книги на улице Лёпик. В его мансарде был радиатор, а еще кровать, вернее, топчан с совершенно выцветшей хлопчатобумажной обивкой в цветочек, плетеный стул, туалетная тумбочка с разрозненными предметами — щербатым кувшином, потрескавшейся раковиной и стаканом, — на которой чаще встречались остаток свиной отбивной или початая бутылка вина, нежели полотенце, губка или мыло. Но большая часть помещения была завалена грудами книг и вещей, которые поднимались до потолка, и среди которых отважный исследователь мог иногда, если повезет, обнаружить что-нибудь интересное: так, Оливье Грасьоле нашел там картонку, вероятно из кабинета окулиста, на которой крупными буквами было напечатано
ВАС ПРОСЯТ ЗАКРЫТЬ ОБА ГЛАЗА
и
ВАС ПРОСЯТ ЗАКРЫТЬ ОДИН ГЛАЗ
Мсье Троке попала в руки гравюра, изображающая принца в доспехах, который верхом на крылатом коне и с копьем наперевес преследует чудовище с львиной головой и гривой, козлиным туловищем и змеиным хвостом; мсье Cinoc выудил старую почтовую открытку, портрет мормонского миссионера по имени Уильям Хитч, высокорослого мужчины с черными волосами и черными усами, в черных чулках, черной шелковой шляпе, черном жилете, черных брюках, белом галстуке, перчатках из собачьей кожи; мадам Альбен обнаружила лист пергамента, на котором были напечатаны ноты немецкого гимна
который мсье Жером определил как хорал Лютера, опубликованный в Виттенберге в 1524 году в знаменитой «Geystliches Gesangbuchlein» Иоганна Вальтера.
Но самая удачная находка досталась мсье Жерому: на дне большой картонной коробки со старыми лентами от пишущей машинки и мышиным пометом лежала в несколько раз сложенная, загнутая, но прекрасно сохранившаяся большая карта на холщовой подкладке под заголовком
В центре карты располагалась Франция, а в двух вставках — план окрестностей Парижа и карта Корсики; внизу условные обозначения и четыре масштаба, соответственно данные в километрах, милях географических (sic), английских и немецких. По углам — колонии; в верхнем левом углу — Гваделупа и Мартиника; в верхнем правом — Алжир; в нижнем левом, чуть оборванном — Сенегал и Новая Каледония с ее владениями; в нижнем правом — Французская Кохинхина и Реюньон. Вверху — гербы двадцати городов и портреты двадцати родившихся в них знаменитостей: Марсель (Тьер), Дижон (Боссюэ), Руан (Жерико), Аяччо (Наполеон I), Гренобль (Байяр), Бордо (Монтескье), По (Генрих IV), Альби (Лаперуз), Шартр (Марсо), Безансон (Виктор Гюго), Париж (Беранже), Макон (Ламартин), Дюнкерк (Жан Барт), Монпелье (Камбасерес), Бурж (Жак Кёр), Кан (Обер), Ажен (Бернар Палисси), Клермон-Ферран (Версенжеторикс), Ла Ферте-Милон (Расин) и Лион (Жаккар). Справа и слева — двадцать четыре маленьких картуша, двенадцать из которых представляют города, восемь — сценки из истории Франции, четыре — национальные костюмы; слева: Париж, Руан, Нанси, Лаон, Бордо и Лилль; костюмы жителей Оверни, Арля и Нима, а также нормандцев и бретонцев; осада Парижа (1871); изобретение фотографии Дагером (1840); взятие Алжира (1830); открытие движущей силы пара Паленом (1681); справа: Лион, Марсель, Кан, Нант, Монпелье, Ренн, костюмы жителей Рошфора, Ла-Рошели и Макона, а также Лотарингии, Вогезов и Анси; оборона Шатодэна (1870), изобретение воздушного шара братьями Монгольфье (1783), взятие Бастилии (1789) и церемония, во время которой Парментье вручил Людовику XVI букет цветущего картофеля (1780).
Ветеран интернациональных бригад, Труайян почти всю войну провел в плену, в лагере Люрс, из которого ему удалось бежать в конце 1943 года, после чего он ушел в партизаны. В Париж он вернулся в 1944-м и после нескольких месяцев активной политической деятельности стал букинистом. Его магазин старой книги на улице Лёпик на самом деле занимал едва обустроенную подворотню дома. Там он продавал книжки по одному франку и журнальчики с «обнаженкой» — «Sensations», «Soirs de Paris», «Pin-Up», — на которые облизывались школьники. Раза три-четыре через его руки проходили более интересные вещицы: например, три письма Виктора Гюго, справочник «Bradshaw’s Continental Railway Steam Transit and General Guide» 1872 года или «Мемуары» Фалькенскьольда с приложенными воспоминаниями об участии в русских кампаниях 1769 года против турок, размышлениями о военном состоянии Дании, а также примечанием Секретана.
Комната на восьмом этаже практически никем не занята; как и другие комнаты для прислуги, она принадлежит управляющему домом, который ее оставил за собой и иногда предоставляет в распоряжение друзей из провинции, приезжающих в Париж на несколько дней по случаю каких-нибудь салонов или международных ярмарок. Он обставил ее более чем безлико: джутовые панно на стенах; две одинаковые кровати, разделенные ночным столиком в стиле Людовик XV с рекламной пластмассовой пепельницей оранжевого цвета, на восьми гранях которой, поочередно, четыре раза каждое, написаны слова «СОСА» и «COLA»; вместо ночника — светильник на прищепке, к его лампочке пристроен маленький конический абажур из крашеного металла; затертый палас; шкаф с зеркалом и случайными вешалками из разных гостиниц; кубические пуфы в чехлах из искусственного меха; низкий стол на трех тонких ножках с наконечниками из позолоченного металла и цветной пластиковый поднос изогнутой формы, на котором лежит номер журнала «Дни Франции», чья обложка украшена крупно снятым улыбающимся лицом певца Клода Франсуа.
В эту комнату в конце пятидесятых годов вернулся доживать и умирать мсье Жером.
Мсье Жером не всегда был тусклым и желчным стариком, каким стал в последние десять лет своей жизни. В октябре 1924 года, когда он впервые поселился в доме на улице Симон-Крюбелье, — не в этой комнате для прислуги, а в квартире, которую позднее занял Гаспар Винклер, — это был молодой преподаватель истории, уверенный в себе выпускник престижной Высшей педагогической школы, переполняемый энергией и замыслами. Стройный, элегантный, питавший американскую страсть к рубашкам в тонкую полоску, с белыми накрахмаленными воротничками, бонвиван, гурман, любитель коктейлей и гаванских сигар, завсегдатай английских баров и активный участник светской жизни Парижа, он щеголял передовыми идеями и защищал их, умело дозируя снисходительность и непринужденность, дабы собеседник чувствовал себя одновременно уязвленным тем, что он об этом не знает, и польщенным тем, что ему это разъясняют.
Несколько лет он преподавал в лицее Пастера в Нейи, затем получил стипендию Фонда Тьер и написал диссертацию. Он выбрал тему «Пряный путь» и с изяществом, не лишенным юмора, проследил экономический аспект эволюции первых контактов между Западом и Востоком, сопоставляя их с западными кулинарными привычками того времени. Желая показать, что внедрение в Европу маленьких сушеных перцев, окрещенных «птичьими перчиками», знаменовало настоящий переворот в искусстве приготовления мясных блюд, он во время защиты диссертации предложил трем пожилым профессорам из экзаменационной комиссии отведать маринады своего собственного приготовления.
Разумеется, ему поставили наивысшую оценку со специальным поздравлением комиссии, и через какое-то время, получив должность атташе по культуре в Лахоре, он покинул Париж.
Несколько раз Валену доводилось слышать, как о нем говорили. Его имя неоднократно фигурировало под манифестами и призывами Наблюдательного Комитета Антифашистской Интеллигенции в период Народного Фронта. Как-то, будучи проездом во Франции, он прочитал в Музее Гиме лекцию на тему «Системы каст в Пенджабе и их социально-культурные последствия». Чуть позднее в журнале «Пятница» он опубликовал большую статью о Ганди.
В дом на улице Симон-Крюбелье мсье Жером вернулся в 1958-м или 1959 году совершенно неузнаваемым: он был какой-то потертый, помятый, побитый.
Он не претендовал на свое прежнее жилье, а лишь попросил сдать ему, если найдется, какую-нибудь свободную комнату для прислуги. Он уже не был ни преподавателем, ни атташе по культуре; он работал в библиотеке Института Истории Религии. Некий «пожилой эрудит», с которым он познакомился, кажется, в поезде, платил ему сто пятьдесят франков в месяц за составление картотеки по испанскому духовенству. За пять лет мсье Жером написал семь тысяч четыреста шестьдесят две биографии священников, состоявших на службе во время царствования Филиппа III (1598–1621), Филиппа IV (1621–1665) и Карла II (1665–1700), а затем рассортировал их под двадцатью семью рубриками (по какой-то магической случайности, — добавлял он, ухмыляясь, — в универсальной десятичной классификации, более известной как система УДК, порядковый номер 27 соответствует общей истории христианской религии).
За это время «пожилой эрудит» успел умереть. Историей испанской Церкви XVII века — куда более увлекательной, чем это можно себе представить, — мсье Жером тщетно пытался заинтересовать Министерство образования, Государственный центр научных исследований (ГЦНИ), Практическую школу высших наук (6-й отдел), Коллеж де Франс, а также другие государственные и частные организации, после чего пробовал — опять безрезультатно — предлагать ее издателям. Получив сорок шесть категорических и окончательных отказов, мсье Жером взял свою рукопись — более тысячи двухсот страниц, исписанных невероятно убористым почерком, — и сжег ее во дворе Сорбонны, за что, кстати, и поплатился, проведя ночь в полицейском участке.
Однако общение с издателями оказалось не совсем бесполезным. Чуть позднее один их них предложил ему переводить с английского языка. Речь шла о книгах для детей, о тех самых книжечках, которые в англоязычных странах называют
Куд-кудах-тах-тах
Ко-ко-ко
Вот наша черная курочка
Она для нас несет яйца
Она так рада, что снесла яичко
Ко-ко-ко
Куд-кудах-тах-тах
Вот добрый дядюшка Лео
Он просовывает руку под нее и достает свежее яичко
Ко-ко-ко
Куд-кудах-тах-тах —
и их следовало перевести, разумеется, адаптируя к французским реалиям.
Этими заработками мсье Жером и перебивался до самой смерти. Трудиться ему приходилось немного, и большую часть времени он проводил в своей комнате, лежа на старом диване, обитом бутылочно-зеленым молескином, в одном и том же жаккардовом свитере или сероватой фланелевой фуфайке, положив голову на единственную вещь, которая у него осталась от многолетних индийских путешествий: лоскут — размером чуть больше носового платка — некогда роскошной ткани с серебряной вышивкой по пурпурному фону.
Паркетный пол вокруг дивана был завален детективными романами и одноразовыми носовыми платками (у мсье Жерома постоянно текло из носа); он легко проглатывал два-три детектива за день и гордился тем, что прочел и запомнил сто восемьдесят три книжки из серии «След» и не менее двухсот книжек из серии «Маска». Он любил исключительно старые добрые детективы с расследованиями, довоенные англоязычные романы в классическом стиле — с замкнутыми пространствами и неоспоримыми алиби, оказывая явное предпочтение нелепым названиям: «Убийца-пахарь», «А на рояле вам сыграет труп» или «Разгневанный Агнат».
Он читал чрезвычайно быстро — привычка и техника, оставшиеся от Педагогической школы, — но никогда не читал помногу. Часто прерывал чтение, лежал без дела, закрывал глаза. Поднимал на лоб толстые очки в черепаховой оправе, клал роман на пол у диванной ножки, заложив страницу почтовой открыткой с изображением глобуса, из-за точеной деревянной ручки похожего на волчок. Это был один из первых известных глобусов, изготовленный приятелем Коперника картографом Иоганнесом Шенером в 1520 году в Бамберге и хранившийся в нюрнбергской библиотеке.
Он так никогда никому и не сказал, что именно с ним произошло. Он почти не рассказывал о своих путешествиях. Однажды мсье Рири спросил у него, какое зрелище его больше всего удивило в жизни; он ответил, что это был один магараджа, который, сидя за инкрустированным костью столом, ужинал с тремя наместниками. Все они молчали, и в присутствии начальника три свирепых воина выглядели как малые дети. В другой раз, хотя у него ничего не спрашивали, мсье Жером сказал, что для него самым красивым, самым великолепным в мире видом был некий свод, разделенный на позолоченные и посеребренные восьмиугольники, который по искусности резьбы превосходил любое ювелирное украшение.
Приемная доктора Дентевиля. Довольно просторное прямоугольное помещение, паркет, выложенный «елочкой», обитые кожей двери. У дальней стены — диван в синем бархатном чехле; повсюду кресла, стулья с лирообразными спинками, выдвижные столики с разложенными журналами и каталогами: на обложке одного из них — цветная фотография Франко на смертном одре, в окружении четырех монахов на коленях, которые словно сошли с полотна Де Латура. У стены справа — бюро с отделанной кожей столешницей, на которой лежит пенал в стиле Наполеон III из папье-маше, в мелких черепаховых инкрустациях и тонких золоченых арабесках, а под стеклянным колпаком стоят настольные лакированные часы, остановленные без десяти два.
В приемной два посетителя. Один из них — неимоверно худой старик, преподаватель французского языка на пенсии, продолжающий давать заочные уроки, — ждет своей очереди с целой кипой письменных заданий и остро отточенным карандашом. На сочинении, которое он как раз собрался проверять, можно прочесть тему:
«В Аду встречаются Раскольников и Мерсо («Посторонний»). Представьте себе их разговор, используя цитаты из произведений двух авторов».
Другой посетитель — не пациент: это представитель телефонной компании, которого доктор Дентевиль вызвал под конец дня, чтобы тот показал ему новые модели автоответчиков. Он сидит возле маленького столика, заваленного печатной продукцией, и листает одну из брошюр: это садоводческий каталог с изображенными на обложке садами храма Сузаку в Киото.
На стенах — много картин. Одна из них особенно привлекает внимание, не столько своей «псевдопримитивистской» манерой, сколько размерами — почти три на два метра — и сюжетом: это тщательно, почти скрупулезно воспроизведенный интерьер бистро. В центре, облокотившись на стойку, молодой человек в очках надкусывает сэндвич с ветчиной (сливочное масло и слишком много горчицы), намереваясь запить его пивом. За спиной у него — электрический бильярд, аляповато разрисованный в испанском или мексиканском духе, с портретом поигрывающей веером женщины в центре между четырьмя лузами. Согласно принципу, который часто применялся в средневековой живописи, на этом автомате играет тот же самый молодой человек в очках, причем весьма успешно, поскольку счетчик показывает 67 000 набранных очков, хотя 20 000 уже дают право на одну дополнительную бесплатную партию. За его успехами с восторгом следят четверо ребят, выстроившиеся в ряд вдоль автомата и не спускающие глаз с шарика: три мальчугана в потрепанных свитерах и беретах, соответствующие традиционному образу уличных сорванцов, и девчушка с красной бусиной на черной плетеной тесемке вокруг шеи и персиком в левой руке. На переднем плане, прямо у оконного стекла, где большими белыми буквами выведено наоборот:
двое мужчин играют в таро: один из них открывает карту — так называемого Шута, то есть Дурака, персонажа с палкой и котомкой, за которым бежит собака. Слева, за стойкой, хозяин, тучный мужчина в рубашке с закатанными рукавами и подтяжках в шотландскую клетку, настороженно рассматривает афишу, которую молодая женщина робкого вида просит, судя по всему, вывесить на витрине: вверху — длинный и заостренный металлический корнет с несколькими отверстиями; в середине — объявление о мировой премьере «Малахитес», опуса № 35 для пятнадцати духовых, вокала и ударных Морриса Шметтерлинга, в исполнении «New Brass Ensemble of Michigan State University at East Lansing» под управлением автора, которая состоится в церкви Сен-Сатюрнен в Шампини в субботу девятнадцатого декабря 1960 года, начало в 20 часов 45 минут. Внизу — план Шампини-сюр-Марн с маршрутом от ворот Венсенн, ворот Пикпюс и ворот Берси.
Доктор Дентевиль — участковый врач. В своем кабинете он принимает утром и вечером, а на дом к больным ходит в послеобеденное время. Люди его не очень любят, ставя ему в упрек недостаточную душевность, но, ценя за компетентность и пунктуальность, обращаются все равно к нему.
Уже давно доктор питает тайную страсть: ему хотелось бы связать свое имя с кулинарным рецептом, но пока он еще не определился с названием: «Крабовый салат а ля Дентевиль», «Крабовый салат Дентевиля» или более загадочный «Салат Дентевиль».
На 6 персон: три еще живых больших краба — или три майяс (морских паука) либо шесть маленьких крабов. 250 граммов макаронных ракушек. Упаковка сыра стилтон. 50 граммов сливочного масла, рюмка коньяка, столовая ложка соуса с хреном, несколько капель соуса «Ворчестер». Листья свежей мяты. Три грана укропа. Для пряного отвара: крупная соль, перец в зернах, 1 луковица. Для майонеза: яичный желток, крепкая горчица, соль, перец, оливковое масло, уксус, паприка, десертная ложка томатной пасты.
1. В большом котле, на три четверти заполненном холодной водой, приготовить пряный отвар из крупной соли, пяти горошин серого перца, одной очищенной луковицы, разрезанной пополам. Варить 10 минут. Снять с огня и остудить. В теплый отвар положить крабов. Довести до кипения, закрыть крышкой и варить на медленном огне 15 минут. Вытащить крабов и остудить.
2. Поставить котел на огонь и довести отвар до кипения. Засыпать в отвар ракушки. Перемешивая, варить на сильном огне 7 минут, но ни в коем случае не разваривать. Слить отвар. Промыть ракушки холодной водой и побрызгать оливковым маслом, чтобы они не склеились.
3. В ступке пестиком или деревянной лопаткой размять сыр стилтон, смоченный коньяком и несколькими каплями соуса «Ворчестер», масло и хрен. Хорошо растереть до получения жирной, но не очень жидкой массы.
4. Отрезать конечности и клешни остывших ракообразных. Выпотрошить их содержимое в большую чашу. Разрезать панцири, удалить центральные хрящи, слить воду, вытащить мясо и студенистую мякоть. Нарезать все большими кусками, посыпать растолченными семенами укропа и мелко нарезанными листьями свежей мяты.
5. Приготовить густой майонез. Подкрасить его паприкой и томатной пастой.
6. В большую салатницу выложить ракушки и, очень аккуратно помешивая, постепенно добавлять нарезанное мясо ракообразных, стилтон и майонез. Украсить по вкусу тонко нарезанными листьями салата, редисом, пильчатыми креветками, огурцами, помидорами, вареными яйцами, оливками, апельсиновыми дольками и т. п. Подавать очень охлажденным.
Мансарда под крышей между прежней комнатой Морелле и комнатой мадам Орловска. В ней никого нет, если не считать красную рыбку в круглой банке. Съемщица, мадам Альбен, невзирая на тяжелую болезнь, отправилась, как она это делает каждый день, на кладбище к мужу.
Как и мсье Жером, мадам Альбен вернулась на улицу Симон-Крюбелье после долгого пребывания вдали от родины. Вскоре после свадьбы — но не с военным Рэймоном Альбеном, первым женихом, которого она оставила через несколько недель после инцидента в лифте, а с неким Рене Альбеном, — типографским рабочим, приходившимся предыдущему Альбену всего лишь однофамильцем, — она уехала из Франции в Дамаск, где ее муж нашел работу в большой типографии. Они планировали как можно быстрее заработать сумму, достаточную для того, чтобы вернуться во Францию и открыть свое дело.
Французский протекторат поддержал или, точнее, подстегнул их амбиции целой системой беспроцентных займов, направленной на развитие колониальных инвестиций, что позволило им основать типографию для издания учебников, которая очень скоро развила бурную деятельность. Когда разразилась война, Альбены сочли за благо остаться в Сирии, где их предприятие продолжало процветать, но когда в тысяча девятьсот сорок пятом году они уже собрались продать производство и, консолидировав весь свой капитал, гарантировавший им более чем надежный доход, вернуться во Францию, антифранцузский мятеж и его суровое подавление враз свели на нет все их усилия: их издательство, символ французского присутствия, было сожжено националистами, а несколько дней спустя, в результате артобстрела города франко-британскими войсками, большая гостиница, которую они построили и в которую вложили более трех четвертей своих средств, была разрушена.
Рене Альбен умер от разрыва сердца в ту самую ночь, когда начался артобстрел. Флора была репатриирована в 1946 году. Она перевезла останки супруга и похоронила их в Жювизи. Благодаря консьержке, мадам Клаво, с которой она продолжала поддерживать отношения, ей удалось снять свою прежнюю комнату.
И вот началась нескончаемая череда судебных разбирательств, которые она проигрывала одно за другим и которые поглотили оставшиеся у нее миллионы, драгоценности, серебряную утварь, ковры: она проиграла Французской Республике, она проиграла Ее Британскому Величеству, она проиграла Сирийской Республике, она проиграла муниципалитету Дамаска, она проиграла всем страховым и перестраховочным компаниям, на которые подавала в суд. В результате она получила лишь пособие для пострадавших гражданских лиц и, поскольку основанная вместе с мужем типография была национализирована, — компенсацию, переоформленную в виде пожизненной ренты: сегодня это дает ей свободный от налогообложения месячный доход в размере четырехсот восьмидесяти франков, что составляет ровно 16 франков в день.
Мадам Альбен — одна из тех высоких, сухих и костлявых женщин, которые словно писаны с «Этих дам в зеленых шляпах». Каждый день она ездит на кладбище: она выходит из дома приблизительно в два часа, едет на 84-м автобусе от улицы де Курсель до вокзала д’Орсэ, садится на поезд до Жювизи-сюр-Орж, а возвращается домой, на улицу Симон-Крюбелье, к половине шестого или около семи; все остальное время она проводит в своей комнате.
Комнату она поддерживает в безукоризненном порядке: пол, выложенный плиткой, тщательно вымыт, и всех приходящих она просит надевать бахилы, вырезанные из мешковины; два кресла покрыты нейлоновыми чехлами.
На столе, камине и двух столиках все предметы завернуты в старые номера единственной газеты, которую она читает с удовольствием: «Воскресная Франция». Получить приглашение для осмотра этих вещей — большая честь; она никогда не разворачивает их все сразу и редко больше двух-трех — для одного и того же посетителя. Валену, например, она позволила полюбоваться шахматами из палисандра с перламутровыми инкрустациями и
Мадам Альбен начинает терять память и, возможно, немного разум; о чем соседи по этажу стали догадываться, когда она вздумала по вечерам стучать к ним в двери и предупреждать о скрытой опасности, исходящей, по ее мнению, от
На самом верху лестницы.
Справа — дверь в квартиру, которую занимал Гаспар Винклер; слева — шахта лифта; в глубине — застекленная дверь, которая выходит на маленькую лестницу, ведущую в комнаты для прислуги. Вместо разбитого стекла — страница журнала «Детектив» с легко читаемым заголовком «Пятеро несовершеннолетних, сменяя друг друга днем и ночью, удовлетворяют директоршу кемпинга» и напечатанной ниже фотографией вышеупомянутой директорши, женщины лет пятидесяти в шляпе в цветочек и белом плаще, под которым — как ничто не мешает предположить — ничего нет.
Сначала два последних этажа занимала исключительно прислуга. Слугам не дозволялось появляться на парадной лестнице; им предписывалось входить и выходить через черный ход в конце левого крыла дома и пользоваться черной лестницей, соединявшей двери из кухонь и офисов на всех этажах, а на двух последних этажах — от этой лестницы начинались длинные коридоры, ведущие в комнаты и мансарды. Застекленная дверь наверху парадной лестницы должна была использоваться лишь в тех редчайших случаях, когда хозяевам приходилось подниматься в комнату для прислуги, например, чтобы «проведать вещи», то есть убедиться, что выставленная за дверь челядь не прихватила серебряную ложечку, а то и пару подсвечников, либо отправить старой умирающей Виктории чашку настоя или плошку елея…
С окончанием войны Четырнадцатого года это святое правило, нарушить которое не приходило в голову ни хозяевам, ни слугам, начало смягчаться, главным образом потому, что комнаты и мансарды предоставлялись уже не только прислуге. Пример подал мсье Арди, марсельский торговец оливковым маслом, живший на третьем этаже слева, в квартире, которую позднее займут Аппенццеллы, а затем Альтамоны. Он снял одну из таких служебных комнат у Анри Френеля; Анри Френель относился некоторым образом к прислуге, поскольку был шеф-поваром в ресторане, который мсье Арди незадолго до этого открыл в Париже, привлекая клиентов свежестью и превосходным качеством своего товара («Во славу буйабес» по адресу: улица де Ришелье, дом 99, рядом с рестораном «Гранд Ю») в ту знаменитую эпоху, когда там бывали политические деятели и журналисты, но он — мсье Френель — не служил в самом доме, а посему с совершенно чистой совестью мог спускаться, пользуясь застекленной дверью и парадной лестницей. Второй пример подал Вален: мсье Коломб, пожилой чудак, издатель специализированных альманахов («Альманах Ипподромщика», «Альманах Нумизмата», «Альманах Меломана», «Альманах Специалиста по разведению устриц» и т. п.), отец акробата Родольфа, в то время блиставшего в «Новом Цирке», и дальний приятель родителей Валена, сдал ему за несколько франков — которые часто возвращались к художнику в виде гонорара за оформление какого-нибудь альманаха — свою служебную, но совершенно не нужную комнату, поскольку его гувернантка Жервеза уже давно спала в одной из комнат его квартиры на четвертом этаже справа, под Эшарами. А когда, спустя несколько лет, этой застекленной дверью, открывавшейся ранее лишь в исключительных случаях, стал ежедневно пользоваться юный Бартлбут, который поднимался к Валену на урок акварели, то уже никто не мог с уверенностью определить классовую принадлежность жильцов по их отношению к этой застекленной двери, точно так же, как старшее поколение уже не могло обосновывать эту принадлежность такими же укоренившимися понятиями, как первый этаж, полуэтаж и благородный этаж.
Сегодня из двадцати фасадных комнат, некогда отведенных для прислуги и изначально пронумерованных с помощью трафарета зелеными цифрами от 11-ти до 30-ти, и двадцати других комнат, от 1-й до 10-й и от 31-й до 40-й, расположенных по другую сторону коридора и выходящих во двор, осталось лишь две, действительно занимаемые прислугой, работающей в доме: № 13 Смотфа и № 26, где ночует нидерландско-парагвайская чета, которая служит у Хюттингов; к ним можно с натяжкой прибавить № 14, комнату Джейн Саттон, которую та оплачивает двумя часами ежедневной уборки у Роршашей, что в принципе оказывается невероятно дорогой квартплатой за такую маленькую комнатку; и — с большим трудом — № 15, где живет мадам Орловска, которая также иногда ходит убирать, но обычно не в этом доме (делая исключение — и то крайне редко — для Луве и Маркизо), когда гонораров за перевод с польского и арабского языков для «Библиографического бюллетеня ГЦНИ» ей не хватает, чтобы прокормить себя и своего маленького сына.
Другие комнаты и мансарды не обязательно принадлежат владельцам квартир: управляющий выкупил несколько из них и, проведя воду, начал сдавать их как «отдельные комнаты»; некоторые жильцы, начиная с наследника прежних владельцев Оливье Грасьоле, объединили по две или более комнаты, но нашлись и такие, кто, игнорируя правила совместного владения, с помощью процедурных хитростей и взяток присвоили себе часть территорий «общего пользования», как это сделал Хюттинг, который при обустройстве своей большой мастерской присоединил к ней старые коридоры.
Черной лестницей пользуются лишь курьеры и экспедиторы, а также рабочие, которые ведут какие-нибудь работы в доме. Лифтом — когда он работает — свободно пользуются все. А застекленная дверь остается незаметным, но навечно укоренившимся знаком отличия. Даже если наверху живут люди намного богаче тех, что живут внизу, все равно с точки зрения тех, что внизу, те, что наверху, — ниже их по положению: если это не слуги, то в любом случае бедняки, дети (молодежь) или художники, средой обитания которых должны быть обязательно узкие каморки, где есть место лишь для кровати, шкафа и полки с вареньем на черный день в ожидании грядущей зарплаты. Разумеется, нет никакого сомнения в том, что Хюттинг, художник с мировой известностью, намного богаче Альтамонов, и Альтамоны всегда польщены, когда принимают у себя Хюттинга, гостят у него в замке (Дордонь) или в поместье (Гатьер), но Альтамоны никогда не упустят возможности напомнить, что в XVII веке художники, писатели и музыканты были не более чем специализированной прислугой, подобно тому, как в XIX веке к этой категории относились парфюмеры, парикмахеры, портные и владельцы ресторанов, сегодня отмеченные не только крупными состояниями, но иногда и славой; но если портной или владелец ресторана способен, благодаря лишь своему труду, стать коммерсантом и даже промышленником, то художники останутся художниками и будут всегда зависеть от потребностей буржуазии.
Эта точка зрения великолепно изложена в 1879 году Эдмоном Абу, который в книге под названием «Букварь трудящегося» совершенно серьезно подсчитал, что когда мадмуазель Патти (1843–1919) поет в салоне какого-нибудь финансиста, то она, открывая рот, производит продукт, эквивалентный сорока тысячам килограммов чугуна по пятьдесят франков за тонну. Разумеется, разделить это мнение с одинаковым воодушевлением могут не все жильцы дома. Одни находят в нем повод для ревности и зависти, осуждения и пренебрежения; другим оно представляется фольклорным курьезом без каких-либо значительных последствий. Но и те и другие, как, впрочем, те, что внизу и те, что наверху, в итоге воспринимают это суждение как бесспорный факт: например, Луве говорят о Плассаерах, что те «обустроили комнаты для прислуги, однако получилось вовсе недурно»; со своей стороны, Плассаеры чувствуют себя обязанными каждый раз подчеркнуть «безумное очарование» своих трех мансард и прибавить, что это досталось им почти даром, и намекнуть, что они, Плассаеры, в поддельном золоте а ля Людовик XV не купаются, в отличие от мамаши Моро, что, в данном случае, совершенно неверно. Приблизительно в том же духе Хюттинг охотно скажет, как бы извиняясь, что он устал от того «ангара типа люкс», который у него был рядом с Орлеанскими воротами, и что он всегда мечтал о маленькой спокойной мастерской в тихом районе; с другой стороны, управляющий, говоря о Морелле, скажет: «Морелле», а говоря о Cinoc’e и Винклере, скажет: «мсье Cinoc» и: «мсье Винклер»; а если мадам Маркизо случится проехать на лифте вместе с мадам Орловска, то она, возможно, неосознанно, сделает жест, который будет означать, что это ее лифт и что она снисходит, предоставляя право на его временное использование тем, кто, доехав до седьмого, будет еще два этажа карабкаться пешком.
Дважды верхние и нижние жильцы вступали в открытый конфликт: в первый раз — когда Оливье Грасьоле предложил собственникам жилья проголосовать за то, чтобы протянуть ковровую дорожку до восьмого и девятого этажей, по ту сторону от застекленной двери. Его поддержал управляющий, для которого ковер на лестнице означал увеличение квартплаты на сто франков в месяц с каждой комнаты. Но большинство собственников, признавая само решение вполне легитимным, потребовало, чтобы связанные с ним расходы взяли на себя не все собственники, а лишь те, которые владеют собственностью на двух последних этажах. Это совершенно не устраивало управляющего, которому пришлось бы в таком случае почти единолично и полностью оплатить этот ковер, и он изловчился быстрее замять это дело.
Во второй раз конфликт произошел из-за доставки почты. Несмотря на то, что нынешняя консьержка, мадам Ношер, — добрейшая женщина в мире, она, тем не менее, не лишена классовых предрассудков, и отмеченный застекленной дверью рубеж для нее является вовсе не надуманным: она относит корреспонденцию тем, кто живет
Разумеется, в практическом смысле эта история не имела серьезных последствий ни для кого, кроме самой консьержки, которая знает, что впредь может уже не рассчитывать на солидные новогодние подарки от Хюттинга и Плассаеров. Это один из тех расколов, вокруг которых организуется жизнь дома, один из поводов для всевозможных мелких проблем, микро-конфликтов, намеков, недомолвок, стычек; это одно из тех разногласий, которые приводят к спорам и зачастую превращают собрания жильцов в ожесточенные препирательства по самым разным поводам: цветочные горшки мадам Реоль, мотоцикл Давида Марсия (он имел или все же не имел право ставить свой мотоцикл во дворике в пристройку с мусорными баками: сегодня этот вопрос уже не актуален, но тогда для его разрешения были задействованы — впрочем, совершенно безрезультатно — пять или шесть юристов) или ужасная меломанская привычка одного дебила с третьего этажа справа в глубине двора, который ощущал острую потребность слушать — с непредсказуемой регулярностью и неопределенной продолжительностью, но не меньше 36 раз подряд и предпочтительнее с полуночи до трех часов ночи — «Хайли Хайло», «Лили Марлен» и прочие перлы гитлеровской музыки.
Существуют расслоения еще менее заметные, почти непостижимые: например, разделение жильцов на «старых» и «новых» по совершенно неуловимым признакам. Так, Роршаш, купивший свои квартиры в 1960 году, — «старый», тогда как Берже, приехавший меньше, чем через год после него, — «новый», хотя Берже въехал сразу же, тогда как Роршаш делал ремонт полтора года; или крыло Альтамонов и крыло Бомонов; или поведение во время последней войны: из тех четверых, которые и по сей день живут в доме, а в ту пору были достаточно взрослыми, чтобы сделать свой выбор, лишь один Оливье Грасьоле стал активным участником Сопротивления; в своем подвале он устроил подпольную типографию и почти целый год хранил под кроватью разобранный американский пулемет, который затем частями переносил в продуктовой кошелке; Вера де Бомон, наоборот, охотно афишировала свои пронемецкие настроения и неоднократно появлялась на людях в компании изысканных высокопоставленных пруссаков; двое других, мадмуазель Креспи и Вален, относились к происходящему скорее безразлично.
Все это складывается в довольно спокойную историю с драмами из-за собачьих какашек и трагедиями из-за помойных баков, слишком раннего утреннего радио и кофемолки Берже, которая будит мадам Реоль, часового боя Грасьоле, на который без устали жалуется Хюттинг, или бессонницы Леона Марсия, которую с трудом переносят Луве: часами пожилой мужчина меряет шагами комнату, идет на кухню, чтобы достать из холодильника молоко, или в ванную, чтобы освежить лицо, а еще включает приемник — очень тихо, но очень громко для соседей — и слушает хрипящие передачи с другого конца света.
За всю историю дома было не так много серьезных событий, если не считать мелкие инциденты, возникавшие при опытах Морелле, и еще ранее, под рождество 1925 года, пожар в будуаре мадам Данглар, превращенном сегодня в кабинет, где Бартлбут собирает свои пазлы.
Данглары ужинали в городе; комната была пуста, но в камине горел разведенный слугами огонь. Предположительно, пожар возник из-за того, что горящая головня перелетела через высокий прямоугольный экран из крашеного металла, находившийся перед камином, и угодила в вазу на журнальном столике. К несчастью, в вазе стояли великолепные искусственные цветы, которые мгновенно загорелись. Огонь перекинулся на прибитый гвоздями ковер и обои из набивной ткани Жуи с изображением античной пасторали: прыгающий фавн, удерживающий одну руку на бедре, изящно согнувший другую над головой, темная овца в гуще пасущихся барашков, крестьянка, срезающая серпом траву.
Сгорело все, включая самое ценное украшение мадам Данглар: одно из 49 пасхальных яиц Карла Фаберже, яйцо из горного хрусталя с розовым кустом внутри; когда яйцо открывалось, то розы образовывали круг со стайкой поющих птиц посередине.
Нашли лишь жемчужный браслет, который мсье Данглар подарил своей супруге на день рождения. Он купил его на торгах, устроенных одним из потомков мадам де Лафайетт, которая получила жемчужины в дар от Генриетты Английской. Ларец, в котором находился браслет, прекрасно перенес пожар, но жемчуг стал совершенно черным.
Половина квартиры Дангларов была разрушена. В доме больше никто не пострадал.
Порой Вален представлял, как какой-нибудь катаклизм, ураган или смерч, уносит весь дом как соломинку, и потрясенным жителям открываются бесчисленные чудеса солнечной системы; или как невидимая трещина словно дрожь пробегает сверху донизу через весь дом, и он, с глубоким и протяжным треском, раскалывается пополам и медленно погружается в неописуемую зияющую бездну; и тогда его захватывают какие-нибудь орды, чудовища с мрачными зелеными глазами, гигантские насекомые со стальными челюстями, слепые термиты, жирные белые черви с ненасытным зевом; дерево крошится, камень стирается в песок, шкафы разваливаются под собственным весом, все обращается в прах.
Но нет. Одни лишь гнусные перепалки по поводу ведер, спичек и раковин. А за этой навеки закрытой дверью — смертельная скука медленной мести, томительное соперничество выживающих из ума мономанов, навсегда завязнувших в своих вымышленных сюжетах и жалких ухищрениях.
Комната, или точнее будущая комната, Женевьевы Фульро.
Комнату недавно покрасили. Потолок — матово-белый, стены — блестящие, цвета слоновой кости; покрытый лаком паркет «елочкой» — черный. Голая лампочка на конце электрического провода частично прикрыта импровизированным абажуром, сделанным из большого листа конусообразно свернутой красной бумаги.
В комнате еще нет никакой мебели. Еще не повешенная картина огромного формата стоит у стены справа и частично отражается в темном зеркальном паркете.
На картине изображена комната. На подоконнике стоит банка с красными рыбками и горшок с резедой. Из настежь открытого окна виден сельский пейзаж: нежно-голубой округлый свод неба упирается на горизонте в зубчатый фриз леса; на переднем плане, у обочины дороги, в пыли стоит босоногая маленькая девочка, пасущая корову. Поодаль, у подножия дуба, сидит художник в синей блузе с коробкой красок на коленях и что-то рисует. На заднем плане сверкает озеро, над его берегами возносится туманный город с постройками, наползающими одна на другую верандами и высокими набережными, чьи парапеты с перилами выступают над водой.
Перед окном, чуть слева, сидит мужчина в вычурном костюме: белые панталоны, набивной хлопчатый китель, увешанный эполетами, бляхами, ташками, брандебурами, широкая черная накидка, сапоги со шпорами; перед ним — грубый письменный стол, старая школьная парта с углублением для чернильницы и слегка покатой крышкой, на которой стоят графин с водой, узкий бокал для шампанского под названием «флейта» и подсвечник с основанием в виде восхитительного яйца из слоновой кости в серебряной оправе. Мужчина только что получил письмо и читает его с совершенно подавленным видом.
Слева от окна на стене висит телефон, а еще левее — картина: на ней изображен морской берег; на переднем плане — куропатка сидит на ветви засохшего дерева, чей скрученный изрезанный ствол выбивается из скалистой кручи, спускающейся в бухту с бурлящей водой. Вдали, на море — лодка с треугольным парусом.
Справа от окна — большое зеркало в позолоченной раме, в котором, надо полагать, отражается сцена, происходящая за спиной у сидящего персонажа и представляющая трех других, подобно ему ряженых персонажей: женщину и двоих мужчин. На женщине — длинное серое шерстяное платье строгого покроя и квакерский чепец, а в руке — глиняный кувшин с пикулями; второй персонаж, явно чем-то озабоченный худощавый мужчина лет сорока, облачен в костюм средневекового шута: красно-желтый камзол, сшитый из чередующихся длинных треугольных лоскутов, шутовской жезл и колпак с бубенцами; третий персонаж, тусклый юноша с редкими желтоватыми волосами и кукольным выражением лица, изображает младенца в прорезиненных панталонах, раздутых от пеленок и подгузников, коротких белых носочках, лакированных туфлях и слюнявчике; он сосет пластмассовую погремушку, из тех, что дети постоянно суют себе в рот, а в руке держит гигантский рожок с рисками и просторечными, если не жаргонными выражениями, которые отмеряют амурные подвиги и фиаско, соответствующие количеству потребленного алкоголя («Иди ко мне, моя птичка», «Залезай и увидишь Монмартр», «Мост через реку Квай», «Недовольна — возместим убытки», «Пожалуйста, еще», «Баю-баюшки-баю», «Погасли огни» и т. п.).
Автор этой картины — дед Женевьевы по отцовской линии, Луи Фульро, — более известен как декоратор, чем художник. Он — единственный член семьи Фульро, который не отрекся от девушки после того, как та, желая сохранить и воспитать своего ребенка, сбежала из дома. Луи Фульро взял на себя все хлопоты по обустройству квартиры для своей внучки и, похоже, справился с этим хорошо: черновые работы уже закончены, кухня и ванная — готовы, дело за малярными и отделочными работами.
Идея картины возникла у него после прочтения детективного романа «Убийство красных рыбок», который ему так понравился, что он решил использовать его как сюжет для картины и даже собрать в одной сцене почти все элементы этого загадочного преступления.
Действие происходит в местности, которая напоминает итальянские Озера, неподалеку от вымышленного города под названием Вальдрад. Рассказчик — художник. Однажды он работал на пленэре, и к нему прибежала пастушка. Она услышала громкий крик из роскошной виллы, незадолго до этого снятой богатейшим торговцем драгоценностями, швейцарцем по имени Освальд Цайтгебер. В сопровождении девочки художник проникает в дом и обнаруживает жертву: рядом с телефоном лежит причудливо наряженный ювелир, убитый электрическим током. Посреди комнаты стоит стремянка, а к кольцу для люстры привязана веревка со скользящей петлей на конце. Красные рыбки в банке также мертвы.
Инспектор Вальдемар ведет расследование и делится своими соображениями с художником-рассказчиком. Он тщательно обыскивает все помещения виллы и отправляет материалы на судебную экспертизу. Самые важные следы обнаружены внутри школьной парты; там находятся: а) живой тарантул, б) маленькое объявление о сдаче виллы в аренду, в) программка проходившего в день преступления маскарада, на котором присутствовал певец Микки Мальвиль, и г) вложенный в конверт совершенно чистый лист, на который наклеена следующая заметка, вырезанная из какой-то африканской ежедневной газеты:
БАМАКО (АИА), 16 июня. В районе Фуидра обнаружено массовое захоронение человеческих останков, которое насчитывает, по меньшей мере, 49 скелетов. По предварительной оценке, трупы были захоронены около 30 лет назад. Ведется расследование.
В тот день к Освальду Цайтгеберу приходили три человека. Они явились приблизительно в одно и то же время, — художник видел, как они заходили один за другим с интервалом в несколько минут, — и ушли все вместе. Все трое были в маскарадных костюмах. Их быстро идентифицировали и допросили порознь.
Первой явилась дама-квакерша. Ее зовут мадам Кастой. Она уверяет, что приходила предложить свои услуги в качестве домработницы, но никто не может это подтвердить. К тому же в ходе расследования вскоре обнаружится, что ее дочь была горничной у мадам Цайтгебер и умерла, утонув при невыясненных обстоятельствах.
Второй посетитель — мужчина в костюме шута. Его зовут Жарье, он — хозяин виллы. По его словам, он приходил проверить, хорошо ли устроился съемщик, и составить с ним опись мебели. Мадам Кастой, присутствовавшая при их разговоре, подтверждает его рассказ, а также сообщает, что, не успев зайти, Жарье поскользнулся на недавно натертом паркете, ухватился за подоконник и чуть не перевернул банку с красными рыбками, расплескав воду на ковер у настенного телефона.
Третий посетитель — певец Микки Мальвиль, наряженный «младенцем». Он сразу же признается, что на самом деле является зятем Освальда Цайтгебера и что приходил к нему одолжить денег. И Жарье, и мадам Кастой уточняют, что едва певец вошел, ювелир попросил их оставить его с зятем наедине. Чуть позднее он попросил их войти, извинился, что не может сопровождать их на бал, но пообещал к ним присоединиться после того, как сделает несколько срочных телефонных звонков. Художник видел, как три маски вышли, и, по его словам, когда они все вместе уходили, бок о бок, занимая всю ширину дорожки, у него вдруг возникло какое-то неприятное чувство. Приблизительно через час пастушка услышала крик.
Обстоятельства смерти удается выяснить без труда: под ковром имелась длинная стальная пластина: направляясь к телефону, Цайтгебер спровоцировал короткое замыкание, которое оказалось для него фатальным. Эту стальную пластину мог подложить только Жарье, и сразу же становится понятно, что он, едва войдя, специально залил ковер водой, дабы подстроить удар электрического тока. Но обнаруживаются еще более важные подробности: с одной стороны, именно он придумал Цайтгеберу маскарадный костюм; подковы и шпоры на сапогах, металлические бляшки на кителе также должны были проводить электрический ток; с другой стороны, и самое главное, он настроил телефон таким образом, чтобы смертельный удар тока произошел лишь тогда, когда уже подготовленная жертва — в своем маскарадном костюме Цайтгебер стал идеальным сверхпроводником — набрала определенный телефонный номер, а именно — номер медицинского кабинета, в котором работала мадам Жарье!
При изложении этих бесспорных улик Жарье почти сразу же признается: отличаясь болезненной ревностью, он заметил, что Освальд Цайтгебер, чье донжуанство хорошо известно в округе, вертится вокруг его жены. Желая в этом убедиться, он устанавливает смертоносный механизм, который должен сработать лишь в том случае, если торговец окажется действительно виновным, то есть если он попытается позвонить в медицинский кабинет.
Даже если мотив может показаться надуманным — мадам Жарье весит сто сорок килограммов и выражение «вертеться вокруг» должно здесь пониматься буквально, — все равно убийство является предумышленным: Жарье обвиняют, арестовывают и заключают под стражу.
Но это, разумеется, не может удовлетворить ни детектива, ни читателя: ничто не объясняет смерть красных рыбок, веревку с петлей, тарантула, конверт с заметкой из африканской газеты и последнее открытие Вальдемара: длинная булавка, наподобие шляпной, но без головки, которую нашли воткнутой в горшок с резедой. Заключения судебной экспертизы открывают два новых обстоятельства: с одной стороны, рыбки были отравлены веществом мгновенного действия — фибротоксином; с другой стороны, на острие булавки были обнаружены следы другого, менее быстрого яда, эрго-гидантоина.
В результате второстепенных коллизий, после рассмотрения и отказа от нескольких ложных версий, возлагающих вину на мадам Жарье, мадам Цайтгебер, художника, пастушку и одного из организаторов маскарада, инспектор Вальдемар наконец находит неожиданное и универсальное решение этой увлекательной головоломки, что позволяет, во время одного из собраний на месте преступления, в присутствии оставшихся в живых актеров, — без которых детективный роман не был бы детективным романом, — блистательно воспроизвести все обстоятельства преступления: разумеется, виновными оказываются все трое, но у каждого находится свой личный мотив.
Мадам Кастой — чья дочь, отвергая посягательства старого распутника, была вынуждена броситься в воду, чтобы спасти свою честь, — явилась к ювелиру и, выдав себя за ясновидицу, вызвалась погадать ему по руке: улучив момент, она уколола его булавкой, смоченной в яде, который, как ей было известно, подействует не сразу. Затем она спрятала булавку и подложила в парту тарантула, до поры до времени спрятанного в крышке от банки с пикулями: она знала, что укус тарантула вызывает реакцию, схожую с реакцией на ее яд, и, понимая, что эта уловка в итоге раскроется, все же наивно полагала, что следователи будут пребывать в заблуждении достаточно долго для того, чтобы она успела безнаказанно скрыться.
Что касается Микки Мальвиля, зятя жертвы, то этот несостоявшийся певец, опутанный долгами, не мог нести расходы, в которые вводила его дочка ювелира, взбалмошная дурочка, привыкшая к яхтам, каракульче и икре; он знал, что только смерть тестя поможет ему выбраться из положения, которое с каждым днем становилось все более безвыходным: он просто вылил в графин с водой содержимое флакончика фибротоксина, скрытого в соске огромного рожка.
Но главная и последняя разгадка этого дела, его неожиданный заключительный оборот, его завершающий поворот, его финальное разоблачение, его венчающий аккорд — в другом. Письмо, которое читал Освальд Цайтгебер, оказалось его смертным приговором: недавно обнаруженное в Африке захоронение человеческих останков — это все, что осталось от взбунтовавшейся деревни, население которой Цайтгебер приказал полностью уничтожить, а дома сровнять с землей, перед тем как разграбить баснословное кладбище слонов. Именно этому хладнокровно свершенному преступлению он и был обязан своим колоссальным состоянием. Человек, отправивший ему это письмо, выслеживал его в течение двадцати лет и без устали выискивал доказательства его вины: теперь он их получил, и уже на следующий день новость должна была появиться во всех швейцарских газетах. Цайтгебер получил подтверждение этой информации, позвонив коллегам, которые были его соучастниками и которые, как и он, получили такие же письма: для них всех смерть была единственным способом избежать скандала.
Итак, Цайтгебер пошел за стремянкой и веревкой, чтобы повеситься. Но, заметив, что в банке с красными рыбками, которую до этого умышленно опрокинул Жарье, не хватает воды, он — желая, возможно из суеверия, совершить перед смертью какой-нибудь добрый поступок, — вылил туда воду из графина. Затем занялся веревкой. К этому времени появились первые симптомы отравления эрго-гидантоином (тошнота, холодный пот, желудочные спазмы, учащенное сердцебиение) и ювелир, корчась от боли, позвонил докторше, но не потому, что был в нее влюблен (на самом деле он заглядывался на босоногую пастушку), а для того, чтобы позвать ее на помощь.
Неужели человек, готовящийся к самоубийству, будет так сильно переживать из-за изжоги? Автор, сознавая всю обоснованность вопроса, считает своим долгом уточнить в постскриптуме, что, одновременно с токсичным действием, эрго-гидантоин способен вызывать псевдогаллюцинаторные психические эффекты, и возможность подобных реакций вполне допустима.
На картине он был бы изображен сам, как те художники Возрождения, что всегда оставляли себе крохотное место посреди толпы вассалов, солдат, епископов и купцов; не центральное положение, не привилегированное и значимое место в выбранном пересечении, вдоль некоей оси, в зависимости от той или иной освещающей перспективы, в продолжение исполненного смысла взора, от которого могла бы измениться вся интерпретация картины, а место на первый взгляд невинное, как будто это произошло просто так, между прочим, случайно, да и сама мысль об этом возникла непонятно почему, как если бы не очень хотелось, чтобы это было заметно, как если бы это была всего лишь подпись для посвященных, что-то вроде знака, дозволенного заказчиком картины, который смирился с тем, что художник подписал свое произведение, что-то, известное лишь немногим и быстро забываемое: после смерти художника это сразу же превратилось бы в анекдот, который передавался бы из поколения в поколение, из мастерской в мастерскую, легенда, в которую никто бы уже не верил до тех пор, пока в один прекрасный день не нашли бы доказательство, — произвольно сличая произведения или сравнивая картины с подготовительными эскизами, найденными на чердаке какого-нибудь музея, или даже совершенно случайно, подобно тому, как, читая книгу, можно натолкнуться на уже где-то прочитанные фразы, — и, возможно, заметили бы, что в этом маленьком персонаже было всегда что-то особенное, не только более тщательная проработка черт лица, но и более подчеркнутая непричастность или какой-то особенный едва заметный наклон головы, что-то похожее на понимание, на какую-то нежность, на какую-то радость, возможно, слегка окрашенную ностальгией.
На картине он был бы изображен сам, почти наверху справа, как внимательный паучок, сплетающий мерцающую сеть, он стоял бы в своей комнате возле своей картины, с палитрой в руке, в своей длинной серой блузе, перепачканной красками, и фиолетовом шарфе.
Он стоял бы возле своей почти законченной картины и как раз рисовал бы самого себя, выписывая концом кисти крохотный силуэт художника в длинной серой блузе и фиолетовом шарфе с палитрой в руке, рисующего микроскопическую фигурку рисующего художника: еще одна из тех картинок
Он рисовал бы самого себя, рисующего самого себя, а вокруг него, на большом квадратном холсте, все было бы уже на месте: шахта лифта, лестницы, лестничные площадки, половички у дверей, комнаты и гостиные, кухни, ванные, швейцарская, вестибюль с американской романисткой, изучающей список жильцов, лавка мадам Марсия, подвалы, котельная, аппаратная лифта.
Он рисовал бы самого себя, рисующего самого себя, и уже были бы видны поварешки и ножи, шумовки, дверные ручки, книги, газеты, ковры, графины, подставки для дров, для зонтиков, для блюд, радиоприемники, лампы у изголовья, телефоны, зеркала, зубные щетки, бельевые вешалки, игральные карты, окурки в пепельницах, семейные фотографии в рамках из специального материала, отпугивающего насекомых, цветы в вазах, радиаторы, миксеры, коньки, связки ключей в корзиночках, мороженицы, контейнеры для кошек, стеллажи для минеральной воды, люльки, чайники, будильники, керосиновые лампы «Pigeon», универсальные плоскогубцы. И два цилиндрических кашпо из плетеной рафии доктора Дентевиля, четыре календаря Cinoc’a, тонкинский пейзаж Берже, резной сундук Гаспара Винклера, аналой мадам Моро, тунисские тапки, привезенные Беатрис Брейдель для мадмуазель Креспи, изогнутый стол управляющего, механические аппараты мадам Марсия и план Намюра ее сына Давида, страницы, испещренные расчетами Анны Брейдель, банка для специй кухарки мадам Моро, «Адмирал Нельсон» Дентевиля, китайские стулья Альтамонов и их ценный ковер с влюбленной пожилой парой, зажигалка Нието, макинтош Джейн Саттон, корабельный сундук Смотфа, звездная бумага Плассаеров, перламутровая раковина Женевьевы Фульро, покрывало с большими треугольными композициями из листьев Cinoc’a, и кровать Реолей из искусственной кожи —
А вокруг — целая когорта персонажей со своими историями, своим прошлым, своими легендами:
1 Пелайо, чествуемый в Ковадонге после разгрома алькамских орд
2 Русская певица в изгнании, поехавшая к Шёнбергу в Нидерланды
3 Глухой котенок с разноцветными глазами с лестничной площадки
4 Тупой дружинник, решивший все завалить песочными баррикадами
5 Скупая женщина, записывающая все расходы в особую тетрадочку
6 Собиратель пазлов, отдающийся игре в жаке сполна и безудержно
7 Консьержка, поливающая растения, когда никого из соседей нет
8 Родители, назвавшие сына Жильбером из любви к серенадам Беко
9 Графиня, принявшая бигамию мужа, которому султанша дала волю
10 Деловая женщина, мечтающая переселиться в простую деревеньку
11 Мальчик, выносящий мусор, сочиняя очередной эпизод детектива
12 Племянник австралийской путешественницы, юный модник и франт
13 Пугливое племя, постоянно прятавшееся от безвредного ученого
14 Кухарка, избегающая пользоваться антинагарным духовым шкафом
15 Директор мировой сети отелей, дающий 1 % дохода на искусство
16 Санитарка, лениво разглядывающая картинки в дешевых журналах
17 Поэт-паломник с корабля, затонувшего на рейде у Архангельска
18 Итальянский скрипач, измучивший речами придворного художника
19 Жирная чета, поглощающая сосиски при всегда работающем радио
20 Полковник, потерявший одну руку при попадании снаряда в штаб
21 Печальные размышления мечтательницы, сидевшей у кровати отца
22 Австрийские клиенты, обсуждающие цену дымных «Турецких бань»
23 Парагвайский рабочий, собравшийся предать огню чье-то письмо
24 Молодой миллиардер, являвшийся в бриджах на занятия графикой
25 Инспектор лесничества, строящий в одиночку птичий заповедник
26 Вдова, закутывавшая сувениры и безделушки в газетные обрывки
27 Жулик международной категории, выдававший себя за главу суда
28 Робинзон Крузо, живущий в свое удовольствие на своем острове
29 Хомяк, играющий в домино и изъедающий все корки от сыра эдам
30 Cкорбный истребитель слов, ежедневно бродивший по букинистам
31 Рекламный агент в черном, предлагающий новый справочник снов
32 Торговец оливковым маслом, удачно основавший рыбный ресторан
33 Пожилой маршал, погибший под сорвавшейся хрустальной люстрой
34 Изуродованный стайер, обнадеженный браком с сестрой ведущего
35 Повариха, чьи функции сводились к варке пикши и яйца всмятку
36 Молодая пара, живущая в долг два года ради модного гарнитура
37 Жена галерейщика и арт-дилера, ревнующая к итальянской актрисе
38 Подруга детства, на отдыхе читающая биографию пяти племянниц
39 Мсье, с ловкостью продевающий резные фигурки в горло бутылки
40 Археолог, ищущий следы резиденции арабских королей в Испании
41 Бывший клоун, некогда кумир Варшавы, ныне прозябающий в Уазе
42 Теща, нарочно выводящая из строя водогрей перед бритьем зятя
43 Голландец, утверждавший, что суть числа есть сумма простых К
44 Сипьон, давший удачное определение термину «девяностолетний»
45 Ассистент, угадывающий формулы по губам глухонемого ученого
46 Албанский рецидивист, воспевающий любовь к голливудской диве
47 Немецкий заводчик, мечтавший приготовить пряное кабанье рагу
48 Сын пожилой дамы с шавкой, прочимый в кюре и продающий порно
49 Малаец, предложивший на пиджин-инглиш выменять у него богиню
50 Парнишка, днем лишенный десерта и ночью увидевший его во сне
51 Семь комедиантов, отвергнувших роль после прочтения сценария
52 Офицер, дезертир из войск США в Корее, погубивший свой отряд
53 Певец, додумавшийся изменить пол и ставший эстрадной звездой
54 Махараджа, предлагающий рыжему европейцу пострелять в тигров
55 Свободонравный дедушка, черпающий вдохновение в одном романе
56 Усердный каллиграф, перерисовывающий в Медине суру из Корана
57 Ландграф Орфаник, ждущий арию Анжелики из «Орландо» Арконати
58 Модный актер, инсценирующий с братом покушение на свою жизнь
59 Удерживающая в руке олимпийский факел юная атлетка из Японии
60 Доблестный Аэций, разбивший орды Аттилы на Каталаунском поле
61 Султан Селим III, пускающий стрелу на 888 м через целое зало
62 Старший сержант, умирающий от чрезмерного поглощения резинок
63 Лейтенант с «Fox», отыскавший след Фитц-Джемса и его матроса
64 Студент, который полгода безвылазно просидел в своей каморке
65 Жена продюсера в ожидании пред очередным кругосветным вояжем
66 Монтер, регулирующий подачу мазута для центрального обогрева
67 Собиратель, передающий в дар библиотеке музыкальную подборку
68 Мальчуган, разбирающий медицинские бювары из своей коллекции
69 Комедиант, нанятый поваром к богатенькой американской миссис
70 Устроительница притонов, превратившаяся в тихую, робкую даму
71 Невезучий химик-любитель, которому оторвало взрывом 3 пальца
72 Девушка, живущая с бельгийским каменщиком в г. Шомон-Порсьен
73 Химик, выращивающий синтетически перекристаллизованный алмаз
74 Молодая женщина, заверявшая для клиентов договоры с дьяволом
75 Сын антикварши, лихо проносящийся в красном мото-комбинезоне
76 Чиновник, отметающий секретные проекты химиков немецкой зоны
77 Бывший учитель, жгущий свою рукопись после очередного отказа
78 Пожилой японский промышленник, магнат подводных ручных часов
79 Дипломат, горящий желанием отомстить за погибших жену и сына
80 Дама, застрявшая на сутки и требующая свою стручковую фасоль
81 Звездный актер, медитирующий над рецептом земляничного мусса
82 Пожилая леди, собирающая коллекцию часов и редких механизмов
83 Фокусник, просто угадывающий все по номерам, выпавшим наугад
84 Русский князь, подаривший Гризи очаровательную софу из акажу
85 Ничем не занятый шофер, отныне проводящий время за пасьянсом
86 Доктор, страстно мечтающий дать свое имя кулинарному рецепту
87 Инженер, разорившийся на бойкой торговле африканскими кожами
88 Японец-мучитель, обращающий в свою веру Трех Свободных Людей
89 Старый автодидакт, живущий воспоминаниями о санаторной жизни
90 Двоюродный внук, вынужденный поставить наследство на аукцион
91 Таможенники, взявшиеся распаковывать самовар гневной княгини
92 Торговец индианщиной, оборудовавший на 9-м гостевую комнатку
93 Композитор, написавший для оперы Гамбурга францозиш-увертюру
94 Маргарита, разглядывающая отреставрированный рисунок в линзу
95 Жирный рыжий котище изготовителя пазлов, названный Шери-Биби
96 Официант ночного клуба, отплясывающий и распевающий на сцене
97 Чиновник, устраивающий очень помпезный прием для сослуживцев
98 Сотрудница агентства по продаже жилья в продающейся квартире
99 Дама, которая клеит коробки для пазлов по заказу англичанина
100 Маленькая девчушка, откусывающая уголочек песочной печенинки
101 Пророк, из-за которого в один день погибли 30 000 лузитанцев
102 Девушка в долгополой накидке, изучающая план метро г. Парижа
103 Удрученный управдом, планирующий, как свести концы с концами
104 Пожилой мастер, отдающий резные кольца в парфюмерный магазин
105 Книгоиздатель, оставшийся ни с чем после восстания в Дамаске
106 Критик, не устоявший пред преступлением ради марины британца
107 Служанка, которой на старости приснился негодующий могильщик
108 Ученый, проводящий опыт, сравнивая эффект стрихнина и кураре
109 Студент, сгоряча заливший мясной бульон в вегетарианский суп
110 Третий рабочий, уходящий со стройки, читая полученное письмо
111 Седой мажордом, безостановочно высчитывающий свои факториалы
112 Аббат, помогающий французу, оказавшемуся на мели в Нью-Йорке
113 Очень состоятельный аптекарь, идущий по следу Пресвятой Чаши
114 Химик-органик, применивший технологию итальянского литейщика
115 Пожилой господин в черном плаще, натягивающий новые перчатки
116 Чудной Гийомар, разрезающий рисунок Ганса Беллмера в толщину
117 Автор изнурительного вальса, а также приятель Листа и Шопена
118 Эконом Дом Периньон, угощающий Кольбера наилучшим шампанским
119 Помирающий Америго, знающий, что его именем назван континент
120 Осовевший после обеда и задремавший у своей стойки мсье Рири
121 Опешивший Марк Твен, читающий в газете некролог о себе самом
122 Секретарша, чистящая нож, коим Клебера сразил фанатик ислама
123 Бывший ректор, передающий вузу коллекцию, собранную им самим
124 Молодая мать, зачитывающаяся в ванной пиранделловыми драмами
125 Историк, пишущий под чужими именами серию скабрезных романов
126 Архивариус, взявшийся доказать, что Гитлер жив на самом деле
127 Слепой настройщик за настройкой рояля для русской примадонны
128 Декоратор, выгодно представивший скелет поросенка в мадженте
129 Импресарио, мечтающий сделать состояние, наладив обмен каури
130 Клиентка, у которой выпали волосы, вымытые красящим шампунем
131 Библиотекарь, помечающий красным статьи об оперном искусстве
132 Влюбленный кучер, которому за шторой послышался мышиный писк
133 Официанты, несущие горы горячих канапе для огромного фуршета
134 Пип и Ла Минуш, опрокинувшие кувшин молока на махровый ковер
135 Солдат, застрявший со своей невестой в лифте меж двух этажей
136 Английская няня, наконец-то прочитавшая письмо от бой-френда
137 Букинист, находящий в старой книге три письма самого В. Гюго
138 Любители сафари, позирующие вместе со своим гидом-аборигеном
139 Красивая полька, покидающая Тунис со своим маленьким дитятей
140 Главный инженер, убитый опытным снайпером в салоне гостиницы
141 Хирург, оперировавший пациента под дулами направленных ружей
142 Учитель по французскому, выверяющий домашние задания на лето
143 Жена судьи, взирающая на жемчуг, потемневший во время пожара
144 Гонщик, тщетно добивающийся, чтобы ему зачли рекорд скорости
145 Солдат пред торговцем — своим бывшим учителем химии и физики
146 Бывший рантье, мечтающий явить пример истинного героя романа
147 Слишком требовательный джазмен, уморивший группу репетициями
148 Поклонники с Тасмании, дарующие модной актрисе 71 белую мышь
149 Ас в математике, задумывающая смастерить самую высокую башню
150 Образ хореографа, пылкого безумца, мучающий суровую балерину
151 Экс-консьержка испанка, не сумевшая отладить застрявший лифт
152 Рассыльный фирмы «Nicolas», моющий большое зеркало вестибюля
153 Юноша, внимающий рупору граммофона, раскурив «Рог Larranaga»
154 Порнографический старик, сметливо караулящий у школьных врат
155 Ботаник, жаждущий своим именем окрестить кенийский эпифиллум
156 Юный Моцарт, играющий симфониетту Луи XVI и Марии Антуанетте
157 «Русский», который неизменно участвовал в газетных конкурсах
158 Жонглер, проглотивший меч и выплюнувший кучку мелких гвоздей
159 Мастеровой церковной мелочи, насмерть замерзший под Аргонном
160 Старые слеповатые ломовые лошади, тянущие вагонетки в шахтах
161 Уролог, увлеченный мудрым спором между Асклепиадом и Галеном
162 Красивый пилот, вымеряющий по карте маршрут к замку Корбеник
163 Краснодеревщик, смиренно греющийся у печи, топящейся щепками
164 Туристки, которым не удается собрать воедино турецкое кольцо
165 Балетмейстер, умерший от побоев, нанесенных тремя мерзавцами
166 Погруженная в молитву юная принцесса у изголовья деда-короля
167 Временная съемщица, проверяющая действие сантехники в ванной
168 Начальник, умудряющийся треть года проводить вдали от отдела
169 Антиквар, смачно выуживающий из баночки малосольные огурчики
170 Ювелирный магнат, увидевший в заметке свой смертный приговор
171 Художник-модернист, заволакивающий дымкой знаменитые шедевры
172 Принц Римский Евгений, поручающий сделать опись Святых Мощей
173 Ушлый император, привлекающий «Орла» к союзу против англичан
174 Некая мадам в платье в горошек, увлеченная вязанием на пляже
175 Юные меланезийки, занимающиеся гимнастикой под хорал Генделя
176 Ранимый акробат, решивший никогда боле не слезать с трапеции
177 Безмолвный Гедеон Спилет, достающий из кармана жилета спичку
178 Ремесленник из Италии, материализующий скрытую работу червей
179 Умелый старый художник, уместивший на своей картине весь дом
Одна из комнат квартиры Плассаеров: та, которую они заняли лет тринадцать назад, за год до рождения своего ребенка. Через несколько лет умер Труайян, и они выкупили у управляющего его мансарду. Затем прикупили комнату в конце коридора, принадлежавшую Маркизо — в то время ее занимал пожилой мужчина по имени Троке, который жил тем, что собирал и сдавал пустые бутылки; некоторые он сохранял и, помещая внутрь маленьких человечков, вырезанных из пробок, — пьяниц, боксеров, моряков, морисов шевалье, генералов де голлей и т. п., — по воскресеньям продавал зевакам на Елисейских Полях. Так как Троке вносил квартплату нерегулярно, Плассаеры немедленно инициировали процедуру его выселения, а поскольку Троке имел репутацию чуть ли не бродяги, то их требование было легко удовлетворено.
В первой из их комнат года два жил необычный молодой человек, которого звали Грегуар Симпсон. Он был студентом-историком и какое-то время работал младшим помощником библиотекаря в Оперной Библиотеке. Нельзя сказать, что его работа была невероятно интересной: некий богатый любитель, Анри Астра, оставил Библиотеке коллекцию материалов, которую собирал на протяжении сорока лет. С тысяча девятьсот десятого года этот страстный поклонник оперы не пропустил практически ни одной премьеры и, не задумываясь, пересекал Ламанш, а два-три раза — даже Атлантический океан, чтобы послушать, как Фуртвенглер дирижирует постановкой «Кольца», Тебальди поет Дездемону, а Каллас — Норму.
По случаю каждого представления Астра собирал целое досье с выдержками из прессы, куда прикладывал программку — щедро подписанную дирижером и исполнителями — и, в зависимости от самого события, различные детали костюмов и декораций: фиолетовые подтяжки Марио дель Монако в роли Родольфо («Богема», Ковент-Гарден, Неаполитанская Опера, 1946 г.), дирижерская палочка Виктора де Сабата, партитура «Лоэнгрина» с ремарками Хайнца Титьена для исторической мизансцены, которую тот осуществил в Берлине в 1929 году, макеты Эмиля Преториуса для декораций того же самого спектакля, форма для отливки бутафорского мрамора, в который Карл Бём облек Хейга Вилхарда, игравшего Командора в «Don Giovanni» на майском фестивале в Урбино, и т. п.
С передачей коллекции Анри Астра поступили и соответствующие средства, позволявшие финансировать развитие этого специализированного справочника, не имевшего себе равных во всем мире. Благодаря этому Оперная Библиотека сумела основать Фонд Астра и получить три выставочно-читальных зала с двумя смотрителями, а также два кабинета: один — для хранителя, другой — для младшего библиотекаря и помощника младшего библиотекаря на пол ставки. Хранитель — профессор истории искусств, специализирующийся на Праздниках эпохи Возрождения — принимал лиц, допущенных к фондам, — исследователей, театральных критиков, историков, музыковедов, режиссеров, декораторов, музыкантов, костюмеров, актеров и т. д., — и готовил выставки (Посвящение МЕТ, Столетие «Травиаты» и т. п.); младший библиотекарь вычитывал почти все ежедневные парижские газеты, довольно большое количество еженедельных изданий, альманахов, журналов и прочих публикаций, и обводил красным карандашом все статьи об опере вообще («Закроют ли Оперу?», «Оперные проекты», «Что с Оперой?», «Призрак в Опере», «Легенда и действительность» и т. д.) и об определенной опере в частности; помощник младшего библиотекаря на полставки вырезал обведенные красной чертой статьи и помещал их, не наклеивая, во «временные папки» (ВП) на резинках; по истечении нефиксированного, но обычно не превышавшего шесть недель срока, вырезки из прессы (также имевшие аббревиатуру ВП) вынимали, наклеивали на листы белой бумаги размером 21x27 см и в левом верхнем углу красными чернилами писали название произведения — заглавными буквами и подчеркивая двумя чертами, — жанр (опера, комическая опера, опера-буфф, драматическая оратория, водевиль, оперетта и т. д.), фамилию композитора, фамилию дирижера, фамилию режиссера-постановщика, название зала — строчными буквами и подчеркивая одной чертой, — и дату первого публичного исполнения; затем приклеенные вырезки вновь складывали в папки, которые уже стягивались не резинками, а завязывались льняными тесемками, что переводило их в разряд «предварительные подборки» (ПП), и убирали в застекленный шкаф в кабинете младшего библиотекаря и помощника младшего библиотекаря на пол ставки (ПМБНПС); через две-три недели, когда уже становилось окончательно понятно, что публикаций о данной постановке больше не будет, ПП переносили в высокие обрешеченные шкафы, находящиеся в выставочно-читальных залах, где они наконец превращались в «завершенные подборки» (ЗП) и попадали под действие того же регламента, что и остальные единицы хранения Фонда Астра, то есть предоставлялись «для работы в читальном зале по предъявлении постоянного пропуска или специального разрешения, выданного Хранителем, заведующим Фондом» (выдержка из Правил, статья XVIII, § 3, пункт
К несчастью, должность на полставки была упразднена. Финансовый инспектор, который выявлял причины необъяснимого бюджетного дефицита, отмечаемого из года в год в библиотеках вообще и Оперной Библиотеке в частности, указал в своем отчете, что держать для трех залов двух смотрителей — расточительно, а сто семьдесят пять франков и восемнадцать сантимов, потраченных каждый месяц на вырезание газетных статей, это сто семьдесят пять франков и восемнадцать сантимов, потраченных бессмысленно, так как, если сократить одного смотрителя, второй, — у которого, кроме присмотра, других дел все равно не появится, — сможет прекрасно присматривать и вырезать статьи одновременно. Младший библиотекарь, робкая женщина пятидесяти лет с большими грустными глазами и слуховым аппаратом, попыталась объяснить, что в результате перемещений ВП и ПП между ее кабинетом и выставочно-читальными залами будут постоянно возникать проблемы, которые могут негативно сказаться на подготовке ЗП, — она, кстати, оказалась права, — но хранитель, слишком довольный уже тем, что сохранил свою собственную должность, поддержал мнение инспектора и, желая «решительно воспрепятствовать хронической финансовой геморрагии» своего отдела, постановил: 1) что останется лишь один смотритель; 2) что больше не будет помощника младшего библиотекаря на полставки (ПМБНПС); 3) что выставочно-читальные залы будут открыты лишь три неполных дня в неделю; 4) что младший библиотекарь будет сама вырезать статьи, которые посчитает «наиважнейшими», а остальные отдаст вырезать смотрителю; и, наконец, 5) что впредь в целях экономии вырезки будут наклеиваться на обе стороны листа.
Грегуар Симпсон закончил учебный год, перебиваясь временными заработками: он показывал продающиеся квартиры, советуя потенциальным покупателям вставать на высокие табуреты, дабы они сами могли убедиться, что если наклонить голову, то из окна будет видна церковь Сакре-Кёр; он пробовал работать торговым агентом, звоня в двери и предлагая «книги по искусству», уродливые энциклопедии с предисловиями маразматических знаменитостей, фирменные дамские сумочки «без фирменной этикетки», но со скидкой, которые являлись скверной имитацией посредственных марок, «молодежные» газеты типа «А вы любите студентов?», салфеточки, вышитые сиротами, коврики, сплетенные слепыми. А также, по поручению жившего рядом Морелле, — тот еще не успел оправиться после несчастного случая, в результате которого потерял три пальца, — он распространял в округе его мыло, его конусообразные трубочки, удаляющие неприятный запах, его таблетки, убивающие мух, его шампуни для мытья головы и его средства для чистки ковров.
На следующий год Грегуар Симпсон получил стипендию, которая была невелика, но все же позволяла ему, по крайней мере, выживать, избавляя от необходимости искать и находить какую-нибудь работу. Но вместо того, чтобы заняться учебой и защитить диплом лиценциата, он заболел неврастенией, погрузился в странную прострацию, из которой, казалось, ничто не могло его вывести. У тех, кому довелось с ним встречаться в то время, складывалось впечатление, что он жил словно в состоянии невесомости, пребывая в бесчувственности и безразличии ко всему происходящему: к погоде, времени, информации, которая продолжала поступать к нему из внешнего мира, но которую он был все менее расположен воспринимать; его жизнь становилась все более однообразной, он одевался всегда одинаково, питался каждый день в одной и той же забегаловке, где, не присаживаясь, прямо у стойки поглощал одну и ту же еду — «комплексный обед», то есть стейк с жареной картошкой, большой бокал красного вина, чашку кофе, — а каждый вечер в глубине кафе строчку за строчкой читал «Монд», хотя иногда сидел дома целый день, который уходил на раскладывание пасьянса и стирку в розовом пластмассовом тазу одной из четырех имевшихся у него пар носков и одной из трех имевшихся у него рубашек.
Затем наступил период долгих прогулок по Парижу. Он болтался бесцельно, брел наугад, смешивался с толпами служащих по окончании рабочего дня. Он шел вдоль витрин, заходил в каждую галерею, медленно проходил через крытые пассажи девятого округа, останавливался перед каждым магазином. С одинаковым вниманием он рассматривал деревенские комоды, ножки кроватей и пружины матрацев у мебельщиков, искусственные венки в похоронных бюро, карнизы для занавесок у галантерейщиков, «эротические» игральные карты с супергрудастыми красотками у торговцев парижскими сувенирами («Mann sprich deutsch», «English spoken»), пожелтевшие фотографии в художественных студиях: карапуз с круглым, как полная луна, лицом в сшитом на заказ костюмчике моряка, некрасивый мальчик в фуражке для игры в крикет, подросток с приплюснутым носом, мужчина бульдожьей внешности перед совершенно новой машиной; шартрский собор из свиного сала у колбасника, юмористические визитные карточки в лавке «Сюрпризы и Розыгрыши»:
блеклые визитные карточки, типы бланков, объявления граверов:
Иногда он давал себе смехотворные задания — например, пересчитать в XVII округе все русские рестораны и составить маршрут, который соединил бы их, но так, чтобы пути следования ни разу не пересеклись, — но чаще всего выбирал какую-нибудь нелепую цель — сто сорок седьмую скамью, восемь тысяч двести тридцать седьмой шаг, — и часами сидел на какой-нибудь зеленой деревянной скамейке с чугунными ножками, отлитыми в форме львиных лап, где-нибудь в районе Данфер-Рошро или Шато-Ландон, или застывал как статуя напротив торговца торговым оборудованием, выставлявшего за стеклом кроме манекенов с осиной талией и демонстрационных подставок, демонстрирующих лишь самих себя, еще и целый набор транспарантов, этикеток и табличек:
которые он рассматривал по нескольку минут, словно размышляя о парадоксальности, присущей подобным витринам.
Затем он все чаще оставался дома и начал понемногу терять всякое представление о времени. Как-то его будильник остановился на четверти шестого, и он даже не подумал его завести; иногда у него свет горел всю ночь; иногда проходили день, два, три, а то и целая неделя, в течение которых он выходил из своей комнаты лишь для того, чтобы дойти до туалета в конце коридора. Иногда он выходил из дома около десяти часов вечера и возвращался уже утром в своем обычном состоянии и, похоже, ничуть не устав от бессонной ночи; он ходил на Большие бульвары смотреть фильмы в грязных кинотеатрах, вонявших хлоркой; он просиживал в кафе, открытых всю ночь, часами играл в электрический бильярд или поверх своей чашки кофе искоса разглядывал подвыпивших гуляк, печальных пьяниц, жирных мясников, моряков, девиц.
Последние полгода он практически не выходил из своей комнаты. Время от времени его встречали в булочной на улице Леон-Жост (которую в то время почти все еще называли улицей Руссель); он клал на стеклянный прилавок монету в двадцать сантимов, и если булочница поднимала на него вопрошающий взгляд, — так было сначала, да и то всего несколько раз, — он лишь кивком головы указывал на багеты в плетеных корзинах, а пальцами левой руки делал жест, напоминавший ножницы, который означал, что ему нужна только половинка.
Отныне он уже ни к кому не обращался, а когда ему что-то говорили — отвечал лишь глухим бурчанием, которое отбивало всякое желание с ним общаться. Время от времени замечали, как он приоткрывает дверь, дабы убедиться, что никого нет у туалетной комнаты на лестничной площадке, и выходит набрать воды в розовый пластмассовый таз.
Однажды Труайян, его сосед справа, возвращаясь к себе около двух часов ночи, заметил, что в комнате студента горит свет; он постучал, не получил ответа, постучал еще, немного подождал, толкнул дверь, которая оказалась не запертой. Грегуар Симпсон лежал на кровати, в верхней одежде, с широко раскрытыми глазами и курил, удерживая сигарету средним и безымянным пальцами и стряхивая пепел в старый шлепанец. Когда Труайян вошел, студент даже не поднял глаз; Труайян спросил у него, не болен ли он, не принести ли ему стакан воды, не нуждается ли он в чем-нибудь, но тот ничего не ответил; и только когда Труйаян легонько дотронулся до его плеча, словно желая удостовериться, что он еще жив, тот резко отвернулся к стене, прошептав: «Отвяжитесь».
Через несколько дней он исчез уже окончательно, и никто так никогда и не узнал, что с ним сталось. В доме большинство склонялось к тому, что он покончил с собой, а некоторые даже уточняли, что он бросился под поезд с моста Кардине. Но доказать это никто так и не сумел.
Спустя месяц управляющий, которому принадлежала эта комната, распорядился опечатать дверь; по истечении второго месяца он вызвал судебного исполнителя, дабы установить незанятость помещения, и выкинул находившиеся внутри скарб и пожитки: узкая короткая банкетка, едва способная служить кроватью, розовый пластмассовый таз, расколотое зеркало, несколько грязных рубашек и носков, кипы старых газет, колода из пятидесяти двух заляпанных, засаленных и рваных карт, будильник, остановившийся на четверти шестого, металлический штырь, заканчивающийся на одном конце шурупом, а на другом — пружинным клапаном, репродукция портрета эпохи кватроченто, изображающего мужчину с энергичным, хотя и оплывшим лицом и крохотным шрамом над верхней губой, переносной электрофон в чехле из кожзаменителя гранатового цвета, рифленый радиатор воздушного типа, модель «Congo», и несколько десятков книг, в том числе работа Рэймона Арона «Восемнадцать лекций об индустриальном обществе», заложенная на странице 112, и седьмой том монументальной «Истории Церкви» Флиша и Мартена, за шестнадцать месяцев до того взятый в библиотеке Педагогического института.
Несмотря на явно английскую фамилию, Грегуар Симпсон не был англичанином. Он приехал из Тонон-ле-Бэн. Однажды, еще до того, как им овладела эта фатальная прострация, он рассказал Морелле, что когда-то маленьким мальчиком играл на барабане в колонне матагассьеров на празднике в День середины поста. Мать, работавшая швеей, даже сшила ему традиционный костюм: красно-белые клетчатые штаны, просторную синюю рубаху, белый хлопчатобумажный колпак с кисточкой, а отец купил картонную маску, напоминавшую кошачью морду, в красивой круглой коробке с арабесками. Гордый, как царь парфянский, и серьезный, как Папа Римский, он прошел с процессией по улицам старого города от площади дю Шато до ворот Алленж и от ворот Рив до улицы Сен-Себастьян, после чего отправился в верхний город Бельведер объедаться приправленной можжевельником ветчиной, запивая ее белым вином «Ripaille», светлым, как ледниковая вода, и сухим, как кремень.
Третья комната квартиры Гаспара Винклера.
Именно здесь, напротив кровати, у окна находилась квадратная картина, которую мастер пазлов так любил и на которой были изображены трое мужчин в черном, стоящие в какой-то прихожей; это была не живописная работа, а ретушированная фотография, вырезанная из «Юного иллюстратора» или «Театральной недели». На картине была изображена первая сцена третьего акта жалкой мелодрамы «Утраченные амбиции», скверной имитации в духе Анри Бернстейна, поставленной режиссером по имени Полен-Альфор, где два секунданта явились к герою — его играл Мак Корней за полчаса до дуэли, которая оказалась для него фатальной.
Маргарита нашла эту фотографию на дне одной из коробок со старыми книгами, которые в то время еще продавались под арками театра «Одеон»: она наклеила ее на холст, подфактурила, подкрасила, поместила в рамку и подарила Гаспару по случаю их переезда на улицу Симон-Крюбелье.
Из всех помещений дома именно эта комната запомнилась Валену лучше всего, комната спокойная, с несколько гнетущей обстановкой: высокие деревянные плинтусы, кровать под сиреневым покрывалом, витая деревянная этажерка, прогибающаяся под тяжестью самых разных книг, а у окна большой стол, за которым работала Маргарита.
Он вспоминал, как она рассматривала в лупу тончайшие арабески на венецианской картонной шкатулке с позолотой и рельефными фестонами или смешивала краски на своей крохотной палитре из слоновой кости.
Она была миловидна и скромна: бледноватое лицо, усыпанное веснушками, слегка впалые щеки, серо-голубые глаза.
Она была миниатюристкой. Она редко придумывала сюжеты, а предпочитала воспроизводить или брать за основу уже существующие произведения; например, пробный пазл, который Гаспар Винклер вырезал для Бартлбута, она срисовала с гравюр, опубликованных в «Журнале Путешествий». Она умела в совершенстве и в мельчайших, почти неуловимых подробностях копировать самые крохотные сценки, писанные внутри карманных часов на цепочке, на шкатулках или форзацах миниатюрных требников, а также реставрировать табакерки, веера, бонбоньерки и медальоны. Ее клиентами были коллекционеры, торговцы курьезами и диковинами, торговцы фарфором, желавшие воссоздать престижные египетские и мальмезонские сервизы, торговцы украшениями, которые просили ее изобразить внутри медальона для хранения локона портрет близкого человека (с фотографии, нередко в скверном состоянии), и торговцы книгами по искусству, для которых она ретушировала романтические виньетки или рукописные миниатюры в часословах.
Маргарита работала с невероятной точностью, тщательностью и ловкостью. В рамку размером четыре на три сантиметра она умудрялась вмещать целый пейзаж: голубое небо, усеянное маленькими белыми облачками, на горизонте волнистые холмы со склонами, поросшими виноградниками, замок, две дороги, перекресток которых на гнедой лошади проскакивал всадник в красном одеянии, кладбище с двумя могильщиками при лопатах, кипарис, оливковые деревья, обсаженная тополями речка, сидящие на берегу три рыбака и плывущие в лодке два крохотных персонажа в белом.
А еще она могла на эмалевой печатке перстня воссоздать загадочную картинку: под утренним небом подмерзшее озеро, на берегу в чахлой траве — ослик, принюхивающийся к корням близ стоящего дерева; к стволу прибит серый фонарь, а в ветвях таится пустое гнездо.
Парадоксально, но эта столь пунктуальная и аккуратная женщина имела непреодолимую склонность к беспорядку. Ее стол был вечно завален всякими случайными вещами, ненужными принадлежностями, мешаниной самых разнородных предметов, которые ей приходилось постоянно разгребать, чтобы приступить к работе: письма, бокалы, бутылки, этикетки, ручки для пера, тарелки, спичечные коробки, чашки, трубки, ножницы, записные книжки, лекарства, денежные купюры, монеты, компасы, фотографии, газетные вырезки, марки; отдельные листы, страницы, вырванные из блокнотов и отрывных календарей, весы для писем, латунная ткацкая лупа, чернильница из грубо граненого стекла, перьевые пеналы, зелено-черная коробка со ста перьями «La République» № 705 фирмы «Gilbert et Blanzy-Poure» и серовато-бежевая коробка со ста сорока закругленными перьями № 394 фирмы «Baignol et Faijon», нож для разрезания бумаги с роговой ручкой, резинки, коробочки с кнопками и скрепками, наждачные пилочки для ногтей, бессмертник в вазе от «Kirby Beard», пачка сигарет «Athletic», — на которой спринтер в белой майке с синей полосой и красным номером «39» на спине раньше остальных пересекал финишную черту, — связка ключей на цепочке, желтый деревянный двойной дециметр, коробка с надписью «CURIOUSLY STRONG altoids PEPERMINT OIL», синий фаянсовый горшочек со всеми ее карандашами, пресс-папье из оникса, маленькие полусферические плошки, похожие на емкости, которыми пользуются, чтобы промывать глаза (или варить улиток) и в которых она размешивала краски, и чаша из британского металла с двумя постоянно заполненными отделениями, одно — солеными фисташками, другое — леденцами с ароматом фиалки.
Перемещаться в этом нагромождении, ничего не опрокидывая, могла лишь кошка, и у Гаспара и Маргариты действительно жил кот, большой рыжий котище, которого они сначала называли Рыжиком, затем — Гастоном, позже — Шери-Биби, и, в итоге, после окончательной аферезы, — Рибиби; больше всего кот любил погулять между этими предметами, никогда не нарушая их порядка, а потом удобно устроиться посреди стола, если, конечно, ему не разрешалось запрыгнуть к хозяйке на шею и вальяжно разлечься, расслабленно свесив с двух сторон лапы.
Однажды Маргарита рассказала Валену, как она встретилась с Гаспаром Винклером. Это произошло в тысяча девятьсот тридцатом году, ноябрьским утром, в Марселе, в кафе на улице Бле, неподалеку от арсенала и казармы Сен-Шарль. Моросил холодный дождик. На ней был серый костюм и черный дождевик, стянутый на талии широким поясом. Ей было девятнадцать лет, она только что вернулась во Францию и пила у стойки черный кофе, читая объявления в «Марсельских новостях». Хозяин кафе по имени Лабриг, не очень похожий на одноименного персонажа Куртелина, подозрительно наблюдал за одним военным, которому — как он определил заранее — было нечем заплатить за большую чашку кофе со сливками и тартинки с маслом.
Этим военным был Гаспар Винклер, и хозяин кафе не так уж и ошибался: после смерти мсье Гуттмана его подмастерье оказался в трудном положении; юноша, которому едва исполнилось девятнадцать лет, прекрасно освоил самые разнообразные технические приемы, но по-настоящему не владел ни одним ремеслом, не накопил почти никакого профессионального опыта и не имел ни жилья, ни друзей, ни семьи.
Когда владелец дома, снимаемого Гуттманом в Шарни, выставил его вон, Гаспар вернулся в Ла Ферте-Милон и узнал, что его отец погиб под Верденом, мать вновь вышла замуж за служащего страховой компании и жила в Каире, а сестра Анна, младше его на год, только что обвенчалась с неким Сириллом Вольтиманом, рабочим-плиточником из девятнадцатого округа города Парижа. И вот однажды, в марте 1929 года, Гаспар Винклер пешком прибыл в столицу, которую до этого никогда в жизни не видел. Он методично обходил улицы девятнадцатого округа и у всех встречных плиточников вежливо справлялся о Вольтимане Сирилле, который как-никак приходился ему зятем. Зятя он так и не нашел и, не зная, что делать дальше, пошел служить в армию.
Последующие восемнадцать месяцев он провел в форте, расположенном между Бу-Джелу и Баб-Фету, неподалеку от испанской зоны Марокко, где ему было практически нечем заняться, разве что вырезать филигранно отделанные кии для большей половины гарнизона, занятие не бог весть какое, но, по крайней мере, оно позволило ему не потерять сноровку.
Он вернулся из Африки накануне. Во время плавания сел играть в карты и спустил почти все свои сбережения. Маргарита и сама была без работы, но оплатить его кофе и тартинки все же смогла.
Через несколько дней они поженились и уехали в Париж. Сначала им пришлось нелегко, а потом повезло, так как они довольно быстро нашли работу: он — у торговца игрушками, который не справлялся с заказами в преддверии Рождества; она, чуть позднее, — у коллекционера старинных музыкальных инструментов, который предложил ей, копируя старые образцы, разрисовать якобы принадлежавший Шампьону де Шамбоньеру чудесный спинет, чью крышку все-таки пришлось заменить: среди пышной листвы, гирлянд и завитков, имитирующих маркетри, в двух окружностях трехсантиметрового диаметра Маргарита написала два портрета: один — молодого человека с томным лицом, повернувшего голову в три четверти, в напудренном парике, черном камзоле, желтом жилете и белом кружевном галстуке, стоящего, облокотившись о мраморный камин, перед отдернутым большим розовым занавесом, открывающим часть окна, за которым просматривается решетка; другой — миловидной, хотя и полноватой молодой женщины с большими карими глазами и пунцовыми щеками, в напудренном парике с розовой лентой и розой, и белом муслиновом фишю, оставляющим плечи открытыми.
Вален познакомился с Винклерами через несколько дней после их переезда на улицу Симон-Крюбелье, на ужине у Бартлбута, куда они все трое были приглашены. Его сразу же привлекла к себе эта мягкая и насмешливая женщина, которая взирала на мир так спокойно и просто.
Ему нравилось, как она откидывает волосы назад; ему нравилось, как она уверенно и в то же время грациозно опирается на левый локоть перед тем, как кончиком тонкой, как волос, кисти навести микроскопическую зеленую тень на чье-то глазное яблоко.
О своей семье, о своем детстве, о своих путешествиях она почти никогда ему не рассказывала. Лишь однажды обмолвилась, что ей приснился загородный дом, в котором еще девочкой она проводила каждое лето: большое белое строение, заросшее вьющимися клематисами, с чердаком, которого она побаивалась, и маленькая тележка, которую тянул ослик, откликавшийся на ласковое прозвище Бонифаций.
Несколько раз, когда Винклер запирался в своей мастерской, они прогуливались вдвоем. Они шли в парк Монсо, где следовали вдоль железной дороги малого кольца по бульварау Перейр или выбирались посмотреть какую-нибудь выставку на бульваре Осман, авеню де Мессии, улице дю Фобур Сент-Оноре. Иногда Бартлбут вез их всех троих к замкам Луары или сманивал на несколько дней в Довиль. А как-то летом тысяча девятьсот тридцать седьмого года даже пригласил их на свою яхту «Алкиона», которую перегонял вдоль адриатического побережья, и проплавал с ними два месяца между Триестом и Корфу, показывая розовые дворцы Пирана, отели в духе fin-de-siècle Портороза, диоклетиановы руины Спалато, мириады островов Далматии, Рагузу, ставшую спустя несколько лет Дубровником, и изрезанные очертания Бока-Которска и Черногории.
Во время этого незабываемого путешествия, как-то вечером, на фоне зубчатых стен Ровиньи, Вален признался молодой женщине в любви, но в ответ получил лишь неземную улыбку.
Сколько раз он мечтал убежать с ней или от нее, но их отношения оставались прежними, одновременно близкими и далекими — нежными и безнадежными узами непреодолимой дружбы.
Она умерла в ноябре тысяча девятьсот сорок третьего года, родив мертвого ребенка.
Всю зиму Гаспар Винклер провел, сидя у стола, за которым она работала; он перебирал один за другим предметы, которые она трогала, которые она рассматривала, которые она любила: стеклянный камень с белыми, бежевыми и оранжевыми прожилками, маленький нефритовый единорог, чудом оставшийся от дорогого шахматного набора, и флорентийская брошь, которую он подарил ей, прельстившись микроскопической мозаикой с изображением трех маргариток.
А потом, однажды, он выбросил все, что было на столе, сжег сам стол, отнес Рибиби к ветеринару на улице Альфред-де-Виньи и попросил его усыпить; он выкинул книги и витую деревянную этажерку, сиреневое стеганое одеяло, английское кресло с низкой спинкой и черной кожаной обивкой, в котором она сидела, — все, что хранило ее присутствие, все, что хранило ее прикосновение, — оставив в комнате лишь кровать и, напротив кровати, эту меланхоличную картину с тремя мужчинами в черном.
Затем он вернулся в мастерскую, где в конвертах с аргентинскими и чилийскими марками одиннадцать еще не тронутых акварелей ожидали своей очереди превратиться в пазлы.
Сегодня бывшая мастерская — это серая от пыли и печали комната, пустое и грязное помещение с выцветшими обоями; за приоткрытой дверью в обветшалый туалет можно увидеть раковину в ржавчине и разводах, на выщербленной кромке которой стоит початая бутылка апельсинового напитка «Pschitt», успевшего за два года совершенно позеленеть.
Адель и Жан Плассаеры бок о бок сидят за своим бюро, серым металлическим сооружением, оснащенным подвесными картотеками. Рабочая поверхность стола завалена открытыми бухгалтерскими книгами с длинными колонками, исписанными аккуратным почерком. Свет падает от старой керосиновой лампы на латунной подставке с двумя зелеными стеклянными шарами. Рядом — бутылка виски «McAnguish’s Caledonian Panacea», на этикетке которой изображена ликующе разбитная маркитантка, подносящая выпивку усатому гренадеру в меховой шапке.
Жан Плассаер — мужчина низкорослый и скорее полноватый; на нем пестрая вычурная рубашка в духе «карнавал в Рио» и галстук — по сути, стянутый плетеным кожаным кольцом черный шнур с двумя блестящими наконечниками. Перед Жаном стоит щедро усыпанная этикетками, марками, штемпелями и печатями красного воска белая деревянная шкатулка, из нее он только что достал пять серебряных брошей со стразами, на которых изображены в стиле ар деко пять спортсменок: пловчиха, плывущая кролем посреди расходящихся гирляндами волн; лыжница на скоростном спуске; гимнастка в балетной пачке, жонглирующая горящими факелами; гольфистка с занесенной клюшкой; прыгунья, выполняющая безукоризненный прыжок в воду с разведенными в стороны руками. Четыре броши Плассаер разложил в ряд на бюваре, а пятую — с прыгуньей — показывает жене.
Адель — маленькая суховатая женщина лет сорока с тонкими губами. Она одета в красный бархатный костюм, отороченный меховым воротником. Чтобы рассмотреть указанную мужем брошь, она оторвала глаза от книги, которую в тот момент читала: это объемный путеводитель по Египту, открытый на развороте, воспроизводящем отрывок одного из первых известных словарей по египтологии «Великолепная Книга Чудес, кои можно обозреть во Эгипте» (Лион, 1560):
Иероглифики: резные священные образы. Так назывались буквы древних мудрецов эгипетских, посредством коих составлялись описания разных дерев, трав, зверей, рыб, птиц, приспособлений как природных, так и искусственных, и кои означали их вид и свойства.
Обелиски: высокие и длинные каменные шпили, широкие внизу и постепенно завершаемые острием вверху. Оные имеются: один цельный в Риме подле храма святого Петра и другие в прочих местах. На тех шпилях около берегов морских зажигали огонь, дабы светить мореплавателям в бурю и назывались оне обелисковые светочи.
Пирамиды. Большие строения из камня или квадратного кирпича, широкие внизу и острые вверху, формой подобные пламеню. Оные можно во множестве видеть на Ниле, подле Каира.
Катадупы Нила. Место в Этиопии, где Нил падает с высоких гор с таким страшным грохотом, что соседствующие жители почти все глухие, как пишет Клаудий Гален. Грохот слышен в трех днях пути, как от Парижа до Тура. См. Птол., Цицерон «Сон Сципиона», Плин. кн. 6, гл. 9 и Страбон.
Торговцы индианщиной и прочими экзотическими аксессуарами, Плассаеры организованны, результативны и, как они сами говорят, «профессиональны».
Их первая встреча с Востоком совпала с их знакомством, тридцать лет тому назад. В тот год местный комитет банка, в котором они оба проходили стажировку, он — в Обервилье, она — в Монруж, организовал для своих служащих путешествие во Внутреннюю Монголию. Сама страна показалась им мало привлекательной; Улан-Батор оказался большим поселком с редкими административными постройками в типично сталинском стиле, а пустыня Гоби не могла предложить взору ничего, кроме лошадей да улыбчивых широкоскулых монголов в меховых шапках; зато места, где они останавливались — по пути туда — в Персии, и — на обратном пути — в Афганистане, их действительно заинтересовали. Обоюдная склонность к путешествиям и махинациям, более чем богатое воображение, редкая способность к некоей богемной изворотливости — все это привело к тому, что они оставили банковские окошки — которые и в самом деле не сулили им ничего увлекательного — и стали старьевщиками. Имея в своем распоряжении подъемный капитал в несколько тысяч старых франков и отремонтированный грузовичок, они начали собирать хлам по чердакам и подвалам, прочесывать сельские распродажи; на тогда еще мало посещаемом блошином рынке Ванв они предлагали слегка помятые трубы, недоукомплектованные энциклопедии, стертые серебряные вилки и декоративные тарелочки («Скверный фарс»: один мужчина предается послеобеденному отдыху в саду, а другой, подкравшись, заливает ему в ухо какую-то жидкость; «Куда подевались полы шинели?»: взбешенный сельский полицейский стоит между деревьев, в сросшихся кронах которых видны фигурки двух спрятавшихся ухмыляющихся озорников; или юный шпагоглотатель в костюме моряка, под которым красуется надпись: «Талант всегда прорвется»).
Конкуренция была серьезной, и при всем их отменном чутье опыта им не хватало; не раз сбывали им целые партии товара, в которых не оказывалось ничего интересного; все их удачные сделки были связаны с нераспроданными запасами старой одежды: куртки летчиков, американские рубашки с воротником на пуговицах, швейцарские мокасины, футболки, шапки в стиле Дэйви Крокетта и джинсы позволяли им в те годы если не развернуться, то хотя бы выжить.
В начале шестидесятых годов, — незадолго до того, как переехать на улицу Симон-Крюбелье, — в одной пиццерии на улице де Сизо они познакомились с курьезным персонажем, адвокатом голландского происхождения и неврастенического вида, который, обосновавшись в Индонезии и долгое время проработав представителем различных торговых предприятий в Джакарте, в итоге основал свою собственную фирму по экспорту-импорту. Прекрасно разбираясь во всех народных промыслах Юго-Восточной Азии, умея как никто другой увиливать от таможенных проверок, обходиться без страховых и посреднических компаний, а также уходить от налогов, он какой уже год подряд забивал до отказа три ветхих судна малайскими ракушками, филиппинскими платками, формозскими кимоно, индийскими рубахами, непальскими френчами, афганскими мехами, сингальскими лакированными изделиями, барометрами из Макао, игрушками из Гонконга, а также сотней других самых разных товаров из самых разных мест и реализовывал их в Германии, получая от двухсот до трехсот процентов чистой прибыли.
Плассаеры ему понравились, и он решил взять их в дело. Какую-нибудь рубаху, стоившую ему три франка, Плассаеры покупали у него за семь франков, а затем — в зависимости от обстоятельств — продавали за семнадцать, двадцать один, двадцать пять или тридцать франков. Они начали с крохотной лавочки, переоборудованной из сапожной мастерской, вблизи улицы Сент-Андре-дез-Ар. Сегодня им принадлежат три магазина в Париже, два магазина в Лилле и Каннах; они планируют открыть еще десяток постоянных или сезонных филиалов вблизи целебных источников, на атлантических пляжах и горнолыжных курортах. За это время они сумели утроить — если не учетверить — площадь своей парижской квартиры и полностью отремонтировать деревенский домик под Бернэ.
Деловая хватка супругов прекрасно сочетается с практичностью их индонезийского компаньона: они не только ездят туда за местной продукцией, которая легко сбывается во Франции, но еще и заказывают там украшения и побрякушки европейского вида, по образцам в стиле модерн и ар деко: на острове Сулавеси, в Макассаре они выискали гениального, на их взгляд, ремесленника, который, привлекая десяток рабочих, готовит им на заказ — по несколько сантимов за штуку — клипсы, кольца, броши, необычные пуговицы, зажигалки, курительные наборы, ручки, накладные ресницы, волчки на веревочке, очечные оправы, расчески, мундштуки, чернильницы, ножи для бумаги и массу прочих стекляшек, деревяшек, а также безделушек из бакелита, целлулоида, галалита и других пластмассовых материалов, которым можно смело дать как минимум полвека и которые поставляются с патиной «под старину», а иногда даже со следами якобы проведенной реставрации.
Хотя Плассаеры продолжают сохранять свойско-приятельский стиль общения, угощая клиентов кофе и обращаясь к работникам на «ты», такое быстрое расширение производства вызывает все больше проблем в сфере реализации, финансового учета, рентабельности, найма рабочей силы, что заставляет их варьировать ассортимент, передавать часть своей деятельности крупным универмагам и фирмам, доставляющим товары почтой, искать в новых регионах новые материалы, новые предметы и новые идеи; они начали налаживать контакты с Южной Америкой и черной Африкой и уже подписали соглашение с одним египетским торговцем о поставках тканей, копий коптских украшений и мелкой крашеной мебели, обеспечив себе эксклюзивное право распространять эту продукцию по всей Западной Европе.
Отличительной чертой Плассаеров является скупость, продуманная методичная бережливость, которой им иногда даже случается гордиться: к примеру, они хвалятся тем, что ни у них дома, ни в их магазинах никогда не бывает цветов — материала, портящегося слишком быстро, — зато есть композиции из бессмертника, камыша, синеголового чертополоха и лунника, украшенные павлиньими перьями. Эта ежесекундная скаредность никогда не ослабляет свои тиски и не только вынуждает их отказываться от всего бесполезного — необязательные расходы разрешены лишь в том случае, если они несут представительский характер, отвечают требованиям их профессии и могут рассматриваться как своеобразные инвестиции, — но доводит их до невообразимого скупердяйства; так, они разливают бельгийский виски в бутылки известных марок, когда ожидают гостей, систематически выносят из кафе сахар для своей сахарницы и программки «Досуг за неделю», которые затем кладут у кассы для своих клиентов, урезают расходы на свое пропитание, экономя гроши, торгуясь за каждую покупку, и предпочитают покупать просроченные продукты.
С точностью, не упускающей ничего на самотек, — подобно тому, как в девятнадцатом веке хозяйка дома въедливо проверяла расходную книгу кухарки и, не колеблясь, спрашивала с нее шесть сантимов, переплаченных за камбалу, — Адель Плассаер день за днем ведет в школьной тетрадке безжалостный учет своих ежедневных расходов:
За Плассаерами, на светлой стене с лепниной, окрашенной светло-желтой блестящей краской, висят шестнадцать маленьких прямоугольных рисунков, по манере напоминающих карикатуры в духе fin-de-siècle. На рисунках изображены «мелкие ремесленники и лавочники Парижа», и под каждым имеется указание на специализацию и характерный профессиональный клич:
ТОРГОВКА РАКУШКАМИ
СТАРЬЕВЩИК
ТОРГОВЕЦ УЛИТКАМИ
ТОРГОВКА РЫБОЙ
ТОРГОВЕЦ БОЧКАМИ
ТРЯПИЧНИК
ЗЕЛЕНЩИЦА
ЛУДИЛЬЩИК
ТОРГОВКА ВАФЛЯМИ
ТОРГОВКА АПЕЛЬСИНАМИ
СТРИГАЛЬЩИК СОБАК
ОВОЩНИК
ТОРГОВЕЦ СЫРАМИ
ТОЧИЛЬЩИК
СТЕКОЛЬЩИК
Повар Анри Френель поселился в этой комнате в июне тысяча девятьсот девятнадцатого года. Это был меланхоличный южанин лет двадцати пяти, маленький, сухопарый, с тонкими черными усиками. Он готовил изысканные блюда из рыб и ракообразных, а также овощные закуски: артишоки в перце, огурцы в укропе, баклажаны в куркуме, холодное соте с мятой, редис с кервелем под сметаной, тушеные сладкие перцы с базиликом, помидоры оливет с тимьяном. В честь своего дальнего однофамильца он даже придумал специальный рецепт почти прозрачной чечевицы, которая варится в сидре, охлаждается, приправляется оливковым маслом и шафраном, а затем подается на жареных круглых хлебцах, обычно используемых для бутербродов с помидорами, салатом, яйцом, тунцом и анчоусами.
В тысяча девятьсот двадцать четвертом году этот неразговорчивый человек женился на дочери коммерческого директора крупного колбасного производства в Питивье, специализирующегося на том самом паштете из жаворонков, которому город — наравне со знаменитыми миндальными пирожными — обязан своей славой. Не без оснований полагая, что мсье Арди слишком занят реализацией своего оливкового масла и своих анчоусов в бочках и вряд ли будет способствовать продвижению чужих кулинарных талантов, Анри Френель, окрыленный успехом, которым пользовалась его кухня, решил открыть собственное дело: вместе с молодой супругой Алисой, пожертвовавшей на это все свое приданое, они открыли ресторанчик на улице де Матюрен, в районе Мадлен. Они назвали его «Прекрасный жаворонок». Френель стоял у плиты, Алиса обслуживала в зале; они работали допоздна, привлекая актеров, журналистов, полуночников, праздных гуляк, которых в этом районе было немало; скромные цены при отменном качестве сделали заведение столь популярным, что вскоре посетителям уже приходилось выстраиваться в очередь, а на светлых деревянных панелях, покрывающих стены, стали появляться фотографии с автографами звезд мюзик-холла, известных актеров и призеров-тяжелоатлетов.
Все шло как нельзя лучше, и чета Френель уже строила планы на будущее, мечтая завести ребенка и выехать из своей узкой каморки. Но однажды утром, в октябре тысяча девятьсот двадцать девятого года, когда Алиса была уже на шестом месяце беременности, Анри исчез, оставив жене лаконичную записку, в которой объяснял, что за кухонной плитой он умирает от скуки и уезжает, чтобы осуществить свою давнюю мечту: стать актером.
Алиса Френель восприняла новость с поразительным спокойствием: в тот же день она наняла повара и взялась очень энергично руководить своим заведением, ослабив бразды правления лишь однажды, чтобы родить щекастого мальчугана, который был окрещен Гиленом и тут же определен к кормилице. Что касается мужа, то никаких попыток его отыскать она не делала.
Она встретилась с ним через сорок лет. За это время ресторан успел захиреть, и она его продала; Гилен вырос и завербовался в армию, а сама Алиса, пользуясь рентой, продолжала жить в той же самой комнатушке и тушить на краю газовой плитки с облупившейся эмалью налима по-американски, говядину с луком и чесноком в маринаде, телятину с сельдереем и пореем в сметане, ягнятину с морковью в белом вине и прочие наполнявшие черную лестницу восхитительными запахами яства, которыми она иногда угощала соседей.
Анри Френель бросил все не из-за какой-то актрисы — как всегда считала Алиса, — а действительно ради театра. Как разорившийся дворянин, что в один прекрасный день уходил с Бродячими Актерами Великого Века, которые накануне под проливным дождем забредали во двор его ветхого замка в поисках приюта, Анри пустился странствовать с четырьмя товарищами по несчастью, провалившимися на экзаменах в театральную школу и уже отчаявшимися вообще где-либо играть. Труппа состояла из двух близнецов по имени Изидор и Люка, высоких и сильных уроженцев Юра́, игравших матаморов и героев-любовников, одной инженю родом из Тулона и одной несколько мужиковатой дуэньи, которая была всеобщей любимицей. Изидор и Люка перегоняли два грузовичка, обустроенные под кибитки, и устанавливали подмостки, Анри отвечал за кухню, счета и режиссуру, инженю Люсетта рисовала, шила и, главное, штопала костюмы, а дуэнья Шарлотта занималась всем остальным: мытьем посуды, уборкой в кибитках, покупками, завивкой и глажкой в последнюю минуту и т. д. У них было два раскрашенных задника: первый, с изображенным в перспективе дворцом, использовался с равным успехом для постановок Расина, Мольера, Лабиша, Фейдо, Кайаве и Куртелина; второй, подобранный в каком-то церковном приюте, представлял Вифлеемские ясли: благодаря двум фанерным деревьям и искусственным цветам они превращались в Заколдованный Лес, где разворачивалось действие самой успешной пьесы из их репертуара, пост романтической драмы «Сила Судьбы», не имевшей никакого отношения к Верди и в свое время прославившей бульварные подмостки «Театр де ла Порт Сен-Мартен» и шесть поколений антрепренеров: Королева (Люсетта) усматривает свирепого разбойника (Изидора), висящего на дыбе под раскаленным солнцем. Она сочувствует ему, подходит, дабы утолить его жажду, и замечает, что он молод, недурен собой и весьма мил. Под покровом ночи она его освобождает, предлагает ему бежать и укрыться в густом лесу, пока она не приедет за ним в своей королевской карете. Но в этот момент во главе своей армии (Люка и Френель) появляется блестящая воительница (Шарлотта) в позолоченном картонном шлеме:
— Королева Ночи, ты освободила юношу, который принадлежал мне! Готовься биться против армии Дня! Битва среди лесной чащи продлится до самой зари! (Exeunt omnes. Гаснет свет. Пауза. Раскат грома. Фанфары.)
И вот выступают две Королевы в шлемах с султанами, в доспехах, усыпанных драгоценными камнями, в перчатках-крагах, обе при длинных копьях и картонных щитах, украшенных один — сверкающим солнцем, другой — лунным месяцем на фоне звездного неба, обе верхом на сказочных животных, один из которых похож на дракона (Френель), другой — на верблюда (Изидор и Люка), чьи шкуры были сшиты неким венгерским портным с авеню дю Мэн.
С остальным не менее жалким реквизитом — табурет с ножками крест-накрест вместо трона, пружинный матрац и три подушки, черный шкафчик для нот, щиты, сбитые из старых ящиков и с помощью заштопанного зеленого драпа превращавшиеся в письменный стол с красными углами, заваленный бумагами и книгами, сидя за которым мечтательный кардинал, но не Ришелье, а его тень — Мазарини (Френель) решает послать в Бастилию за состарившимся заключенным, а именно Рошфором (Изидор), и поручает это задание лейтенанту черных мушкетеров, а именно д’Артаньяну (Люка), — в костюмах тысячу раз перекроенных, перешитых, перештопанных, переделанных с помощью клейких лент, скрепок, булавок, при свете двух ржавых прожекторов, то и дело сменяемых и через раз выходящих из строя, труппа ставила исторические драмы, комедии нравов, великих классиков, мещанские трагедии, современные мелодрамы, водевили, фарсы, кукольные представления в духе гранд-гиньоля, а также инсценировки таких произведений, как «Без семьи», «Отверженные» или даже «Пиноккио», где Френель исполнял роль Совести Джимини: старый подкрашенный фрак, в котором он выходил на сцену, ассоциировался с телом сверчка, а две приклеенные на лоб пружины, увенчанные пробками, заменяли усики.
Они играли на школьных дворах, в скверах перед мэриями, на площадях невообразимых предместий, где-нибудь в глуши Севенн или в Верхнем Провансе, каждый вечер проявляя чудеса выдумки и фантазии, выступая в одной и той же пьесе в шести ролях и двенадцати костюмах, перед публикой, состоявшей из десятка дремавших взрослых в воскресных нарядах и полутора десятка детей в беретах, вязаных шарфах и галошах, которые пихали друг друга локтями и давились от смеха, когда сквозь порванное платье молодой актрисы виднелись розовые трусики.
Спектакли срывались из-за дождя, грузовики отказывались заводиться, за несколько минут до выхода на сцену мсье Журдена бутылка с маслом проливалась на единственный презентабельный костюм Людовика XIV — вышитый цветами небесно-голубой бархатный камзол с кружевными манжетами, на груди героинь высыпали неприличные фурункулы, но в течение трех лет они не сдавались. А потом, за одну неделю, все вдруг развалилось: как-то ночью Люка и Изидор сбежали, угнав один из грузовичков и забрав недельную выручку, которая в кои-то веки оказалась не совсем плачевной; через два дня Люсетта ушла с глуповатым кадастровым агентом, который безуспешно волочился за ней уже третий месяц. Шарлотта и Френель продержались еще две недели, пытаясь вдвоем играть репертуарные пьесы и позволяя себе тешиться ложной надеждой, что им не составит труда восстановить труппу, едва они окажутся в каком-нибудь большом городе. Они добрались до Лиона и там с обоюдного согласия расстались. Шарлотта вернулась к родителям, швейцарским банкирам, для которых театр всегда был занятием в высшей степени греховным, а Френель присоединился к труппе бродячих циркачей, направлявшейся в Испанию и состоявшей из человека-змеи в бессменном тонком чешуйчатом трико, который, изгибаясь, проползал под раскаленной пластиной, установленной в тридцати сантиметрах от земли, и пары карлиц, — одна из них на самом деле оказалась карликом, — которые исполняли номер сиамских близнецов с банджо, трещотками и шансонетками. Что касается Френеля, то он стал «Мистером Мефисто», магом, прорицателем и целителем, которого зазывали коронованные особы со всей Европы. Красный смокинг с гвоздикой в петлице, цилиндр, трость с бриллиантовым набалдашником и неуловимый русский акцент — таким он являлся зрителям: он доставал из высокого и узкого кожаного чемодана без крышки большие колоды таро, раскладывал на столе прямоугольник из восьми карт и с помощью лопаточки из слоновой кости посыпал их серо-голубым порошком; это был всего лишь размельченный галенит, но Френель величал его Галеновым Веществом, приписывая ему опотерапевтические свойства, способные лечить любые заболевания в прошлом, настоящем и будущем, и в частности рекомендуя его при удалении зубов, мигренях и головных болях, менструальных недомоганиях, артритах и артрозах, невралгиях, судорогах и вывихах, коликах и камнях, а также прочих недугах, в зависимости от места, времени года и нравов присутствующей публики.
Два года ушло на то, чтобы пересечь Испанию, затем они перебрались в Марокко, спустились до Мавритании и Сенегала. Году в тысяча девятьсот тридцать седьмом они отплыли в Бразилию, добрались до Венесуэлы, Никарагуа, Гондураса и, в итоге, одним апрельским утром тысяча девятьсот сорокового года Анри Френель уже один, с семнадцатью центами в кармане, очутился в Нью-Йорке (NY, USA), на скамейке возле церкви Сент-Марк в Боуэри, перед наклонно возложенной у деревянного портика каменной плитой с надписью, гласящей, что сия церковь, датируемая 1799 годом, является одним из 28 американских строений, возведенных до 1800 года. Он отправился просить о вспоможении у местного пастора, и тот, вероятно, тронутый акцентом просителя, согласился его выслушать. Услышав, что Френель был шарлатаном, иллюзионистом и актером, священник грустно покачал головой, но, узнав, что он заведовал рестораном в Париже и среди прочих клиентов принимал у себя Мистангет, Мориса Шевалье, Лифаря, жокея Тома Лэйна, Нунжессера и Пикассо, широко улыбнулся и, направившись к телефону, заявил французу, что на этом его невзгоды закончились.
Так, после одиннадцатилетних скитаний, Анри Френель стал поваром у богатой и эксцентричной американки Грэйс Твинкер. Семидесятилетняя Грэйс Твинкер была той самой знаменитой Твинки, которая в шестнадцать лет дебютировала в одном бурлескном спектакле, представляя Статую Свободы, — памятник только что торжественно открыли, — а на исходе века прославилась как одна из мифических Королев Бродвея, после того как побывала замужем поочередно за пятью миллиардерами, каждый из которых весьма удачно умирал вскоре после женитьбы, оставляя ей все свое состояние.
Экстравагантная и щедрая Твинки содержала огромную свиту театральных деятелей, режиссеров, музыкантов, хореографов, танцоров, авторов, либреттистов, декораторов и т. п., призванных сочинить музыкальную комедию, в которой предстала бы ее сказочная жизнь: ее триумфальный проезд по улицам Нью-Йорка в роли Леди Годивы; ее свадьба с принцем Геменоле; ее бурная связь с мэром Гронцем; ее выезд в автомобиле «Duesenberg» на взлетное поле Ист-Нойла во время авиационного выступления, когда аргентинский авиатор Карлос Кравшник, влюбленный в нее до безумия, выбросился из своего биплана после целой серии из одиннадцати «падений листом» и самого поразительного из всех когда-либо выполненных взлетов «свечой»; история с монастырем Братьев Милосердия в Гранбене, около Понт-Одемера, который она выкупила, перевезла по частям в Коннектикут и подарила Хайпулскому университету, дабы тот выстроил себе библиотеку; ее огромная хрустальная ванна, высеченная в форме чаши, которую она заполняла шампанским (калифорнийским); ее восемь сиамских кошек с темно-синими глазами, за которыми круглосуточно наблюдали два врача и четыре медсестры; ее участие в избирательных компаниях Хардинга, Кулиджа и Гувера, выражавшееся в пышных и чересчур роскошных выступлениях, без которых, как это неоднократно отмечалось, заинтересованные лица могли бы вполне обойтись; знаменитая телеграмма «Shut up, you singing-buoy!», которую она адресовала Карузо за несколько минут до его первого выступления в «Метрополитен Опера»; все это должно было фигурировать в «стопроцентно американском» шоу, по сравнению с которым самые безумные
Крайний национализм Грэйс Слотер — это была фамилия ее пятого мужа, производителя фармацевтических товаров и «профилактических» средств, который умер от перитонита, возникшего в результате ущемления грыжи, — допускал лишь два исключения, под которые вне сомнения попадал и ее первый муж, Астольф де Геменоле-Лонжермен: готовить должны французы мужского пола, а стирать и гладить — англичанки женского пола (ни в коем случае не китаянки). Поэтому Анри Френель и был взят на работу, причем ему даже не пришлось скрывать свою национальность, в отличие от озабоченных этой проблемой режиссера-постановщика (венгра), художника-декоратора (русского), хореографа (литовца), танцоров (итальянца, грека, египтянина), сценариста (англичанина), либреттиста (австрийца) и композитора (финна болгарского происхождения с изрядной долей румынской крови).
Бомбежка Пёрл-Харбора и вступление в войну Соединенных Штатов в конце 1941 года положили конец грандиозным проектам, которыми Твинки, кстати, так ни разу и не была удовлетворена, поскольку полагала, что вдохновляющая роль, сыгранная ею в жизни нации, отражалась в них недостаточно ярко. Несмотря на полное несогласие с позицией администрации Рузвельта, Твинки решила внести свой вклад в благотворительность и отправила всем американским военнослужащим, участвовавшим в Тихоокеанской кампании, посылки с товарами народного потребления, производимыми на предприятиях, которые она прямо или косвенно контролировала. Каждая посылка укладывалась в нейлоновый мешочек, окрашенный в цвета американского флага, и содержала зубную щетку, тюбик зубной пасты, три упаковки растворимых порошков, рекомендуемых при невралгиях, гастралгиях и изжогах, кусочек мыла, три флакончика шампуня, бутылочку с газированным напитком, шариковую ручку, четыре упаковки жевательной резинки, коробочку с бритвенными лезвиями, пластмассовую рамочку для фотокарточки — в качестве примера, Твинки распорядилась вставить в нее фотографию себя самой во время инаугурации торпедного катера «Remember the Alamo», — медальку, повторяющую очертания штата, в котором солдат родился (или всей территории Соединенных Штатов, если он родился за их пределами), и пару носков. Еще раньше исполнительный комитет «Американских крестных», уполномоченный Министерством обороны контролировать содержимое почтовых отправлений, распорядился изъять из этих подарочных пакетов «профилактические» средства и настоятельно порекомендовал не посылать их даже в индивидуальном порядке.
Грэйс Твинкер умерла в тысяча девятьсот пятьдесят первом году от малоизвестной болезни поджелудочной железы. Она оставила всем своим слугам более чем приличную ренту. На эти средства Генри Френель — отныне он писал свое имя по-английски — открыл ресторан, который в память об актерских странствиях назвал «Капитан Фракасс», опубликовал книгу с гордым названием «Mastering the French Art of Cookery» и основал школу кулинарного искусства, которая быстро начала процветать. Однако это не мешало ему удовлетворять свою глубокую страсть. Благодаря театральным деятелям, которые имели возможность оценить его кухню у Твинки и вскоре проторили путь к его ресторану, он стал продюсером, техническим консультантом и главным ведущим телепередачи под названием «I am the cookie» («Ай ям зи куки», — произносил он с неподражаемым марсельским акцентом, победно продержавшимся все годы эмиграции). Его программа, заканчивающаяся каждый раз представлением какого-нибудь оригинального рецепта, пользовалась таким успехом, что другие продюсеры начали предлагать ему роли симпатичных французов, но уже в своих передачах; так он наконец-то сумел осуществить свою мечту.
Он отошел от дел в 1970 году, в возрасте семидесяти шести лет, и решил вернуться в Париж, который оставил сорок лет назад.
Он, наверное, с удивлением узнал, что его жена по-прежнему жила в той же самой комнатушке на улице Симон-Крюбелье. Он пришел к ней и рассказал все, что ему довелось пережить: ночи в сараях, разбитые дороги, миски с картофелем, жаренным на сале и залитым дождевой водой, узкоглазые туареги, моментально разгадывавшие все его фокусы, жара и голод в Мексике, феерические приемы старой американки и приготовленные им гигантские торты, из которых в нужный момент вылетали стайки girls в страусовых перьях…
Она слушала его молча. Когда он закончил и робко предложил ей часть денег, накопленных в результате своих приключений, она сказала, что ее не интересуют ни его истории, ни его деньги, после чего указала ему на дверь, даже не пожелав записать его адрес в Майами.
Судя по всему, она жила в этой комнате лишь для того, чтобы дождаться — пусть даже такой короткой и нерадостной — встречи со своим мужем. Так как уже через несколько месяцев, распродав все свое имущество, она переехала жить к сыну, кадровому офицеру гарнизонной службы в Нумеа. Через год мадмуазель Креспи получила от нее письмо, в котором та рассказывала о своей жизни, о своей тоскливой жизни там, на краю света, где приходилось жить на правах прислуги, нянчить детей невестки, спать в комнате без удобств и мыться на кухне.
Сегодня комнату занимает мужчина лет тридцати: совершенно голый, он лежит в кровати с пятью надувными куклами, растянувшись на одной из них и сжимая еще двух в своих объятиях, и, похоже, испытывает в обществе этих непрочных симулякров ни с чем не сравнимый оргазм.
Все остальное в комнате выглядит более сурово: голые стены, одежда, разбросанная по водянисто-зеленому линолеуму. Стул, стол с клеенкой, остатки трапезы — жестяная банка из-под какого-то напитка, серые креветки на блюдце — и вечерняя газета, раскрытая на огромном кроссворде.
На седьмом этаже, перед дверью в кабинет доктора Дентевиля, ждет посетитель; это мужчина лет пятидесяти, по виду военный, эдакий покоритель североафриканских гор: волосы ежиком, серый костюм, галстук из набивного шелка с крохотным бриллиантом, солидные золотые часы-хронометр. Под левой мышкой у него ежедневная утренняя газета, на которой можно рассмотреть рекламу чулок, анонс скорого выхода на экраны фильма Гейта Фландерса «Любовь, Маракасы и Салями» с Фай Долорес и Санни Филипс в главных ролях, и заголовок «Княгиня де Фосиньи Люсенж вернулась!» над фотографией, где разъяренная княгиня сидит в кресле модерн, в то время как пять таможенников с превеликой осторожностью вынимают из большого ящика, испещренного иностранными печатями, самовар цельного серебра и тяжелое зеркало.
Возле половика установлена подставка для зонтиков: высокий цилиндр из крашеного гипса, имитирующий античную колонну. Справа — кипа перевязанных бечевкой газет, предназначенная для студентов, которые периодически заходят в дом за макулатурой. Доктор Дентевиль остается одним из их наилучших поставщиков даже после изъятий бюваров с картинками, практикуемых консьержкой. Верхняя в кипе газета — не медицинский печатный орган, а журнал по лингвистике следующего содержания:
Эльжбета Орловска — Прекрасная Полячка, как ее называет вся округа, — женщина лет тридцати, высокая, величественная и солидная, с копной светлых волос, чаще всего взбитых в высокую прическу, синеглазая, белокожая, с дородной шеей на округлых, почти пухлых плечах. Она стоит приблизительно в центре комнаты и, подняв руки, протирает маленький светильник с ажурными медными перекладинами, который кажется уменьшенной копией люстры в типичном голландском интерьере.
Ее крохотная комнатка тщательно убрана. Слева — придвинутая к стене кровать, узкая тахта с подушками и встроенными внизу ящиками для белья; затем белый деревянный столик с портативной пишущей машинкой и разными бумагами, а также другой, меньший размерами складной металлический столик, на котором умещаются газовая плитка и кухонная утварь.
У стены справа стоит кроватка с решетчатыми стенками и табурет. Другой табурет, находящийся рядом с тахтой и занимающий узкое пространство, отделяющее ее от двери, служит прикроватной тумбочкой: на нем соседствуют лампа на витой ножке, восьмигранная фаянсовая пепельница белого цвета, маленькая сигаретница из резного дерева, по форме напоминающая бочку, объемистое эссе под названием «The Arabian Knights, New Visions of Islamic Feudalism in the Beginnings of the Hegira» некоего Charles Nunneley и детективный роман Лоуренса Уоргрейва «Следователь-убийца»: X убивает А таким образом, что убежденные в его виновности судьи не могут выдвинуть ему обвинение; тогда один следователь убивает Б таким образом, что подозрение падает на X; подозреваемого X арестовывают, признают виновным и казнят, а он ничего не может сделать, дабы доказать свою невиновность.
Пол покрыт темно-красным линолеумом. Стены, увешанные полками с одеждой, книгами, посудой и т. д., окрашены светло-бежевой краской. Их оживляют прикрепленные на стену справа, между детской кроваткой и дверью, две красочные афиши: первая — портрет клоуна с шариком от пинг-понга на носу и морковно-красной челкой, в клетчатом костюме, гигантской бабочке в горошек и длинных плоских туфлях. На второй афише изображены шестеро мужчин, стоящих в ряд: у первого — большая черная борода, у второго — толстое кольцо на пальце, у третьего — красный пояс, у четвертого — разорванные на коленях штаны, у пятого открыт только один глаз, шестой скалит зубы.
Когда у Эльжбеты Орловска спрашивают, в чем смысл этой афиши, она отвечает, что это иллюстрация очень популярной в Польше считалочки, которую рассказывают маленьким детям на сон грядущий:
Эльжбете Орловска было одиннадцать лет, когда она впервые приехала во Францию. Это произошло в детском лагере под Парсэ-ле-Пен, в департаменте Мен и Луара. Лагерь находился в ведении Министерства иностранных дел и принимал детей, чьи родители были министерскими служащими и посольскими работниками. Маленькая Эльжбета поехала в этот лагерь, потому что ее отец служил консьержем при посольстве Франции в Варшаве. В принципе лагерь был скорее интернациональный, но в тот год получилось так, что маленькие французы оказались в подавляющем большинстве, и редкие иностранцы там чувствовали себя несколько скованно. Среди них был маленький тунисец по имени Бубакер. Его отец, мусульманин традиционного толка, почти никак не связанный с французским присутствием в Тунисе, никогда бы и не подумал отправлять мальчика во Францию, но на этом настоял его дядя, архивист из Министерства иностранных дел с набережной д’Орсэ, убежденный в том, что таким образом его юный племянник сумеет лучше всего узнать язык и культуру, которые новому поколению отныне независимых тунисцев было непозволительно игнорировать.
Очень быстро Эльжбета и Бубакер стали неразлучными друзьями. Они сторонились других детей, не принимали участия в их играх; они ходили вдвоем, держась за мизинцы, смотрели друг на друга, улыбаясь, и рассказывали друг другу — каждый на своем языке — бесконечные истории, которые и он и она радостно слушали, ни слова не понимая. Остальные дети их недолюбливали, над ними жестоко подшучивали и даже подкладывали им в кровати мертвых мышей, но взрослые, приезжавшие провести день со своими отпрысками, восторгались этой парой: она — пухленькая, белокурая и светлокожая, как куколка из саксонского фарфора, и он — худенький, гибкий как лиана, с матовой кожей, курчавыми смолистыми волосами и огромными глазами, исполненными ангельской кротости. В последний день лагерной смены они укололи себе большие пальцы и, смешав капельки крови, поклялись, что будут любить друг друга вечно.
Последующие десять лет они не виделись, но дважды в неделю писали письма, которые становились все более пылкими. Эльжбете удалось довольно быстро упросить своих родителей обучить ее французскому и арабскому языкам, поскольку она все равно решила переехать в Тунис к своему будущему мужу. А вот Бубакер столкнулся с большими трудностями: несколько месяцев ему пришлось убеждать отца, который его всегда тиранил, что он ни за что на свете не перестанет его уважать, что он сохранит верность традициям ислама и заветам Корана, и что он вовсе не намерен одеваться по-европейски и переезжать во французский район города только потому, что женится на европейке.
Но труднее всего было получить все разрешения, необходимые для поездки Эльжбеты в Тунис. Более восемнадцати месяцев тянулась административная волокита, как с тунисской, так и с польской стороны. Между Тунисом и Польшей существовали договоры о сотрудничестве, согласно которым тунисские студенты могли ехать в Польшу и учиться на инженеров, а польские дантисты, агрономы и ветеринары могли служить в тунисских Министерствах здравоохранения и сельского хозяйства. Но Эльжбета не была ни дантистом, ни ветеринаром, ни агрономом, и в течение целого года все ее прошения о выдаче визы, какие бы объяснения она к ним ни прикладывала, возвращались с отметкой: «Не соответствует критериям, определенным вышеуказанными соглашениями». Понадобилась целая серия невероятно сложных комбинаций, — в результате которых Эльжбета сумела обойти официальные каналы и рассказать свою историю помощнику замминистра, — чтобы через каких-то шесть месяцев администрация признала ее диплом лиценциата по арабскому и французскому языкам и наконец-то разрешила ей занять должность переводчицы при польском консульстве в Тунисе.
Она прилетела в аэропорт Тунис-Карфаген первого июня тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Ярко сияло солнце. Она светилась от счастья, свободы и любви. Среди толпы тунисцев, которые с балкона махали вновь прибывшим пассажирам, она искала глазами своего жениха. Неоднократно они посылали друг другу свои фотографии: он — на футбольном поле, в плавках на пляже Саламбо, в джелабе и вышитых бабушах рядом с отцом, которого уже успел перерасти на целую голову; она — на лыжах в Закопане или верхом на лошади. Она была уверена, что сумеет его узнать, и все же, увидев его, на какой-то миг засомневалась: он стоял в зале, сразу за кабинами полицейских, и первое, что она ему сказала, было:
— Да ты совсем не вырос!
Когда они познакомились в Парсэ-ле-Пен, то были одного роста; но если он вырос всего лишь на каких-нибудь двадцать-тридцать сантиметров, то она вытянулась как минимум на шестьдесят: ее рост составлял метр семьдесят семь, а его — от силы метр пятьдесят пять; она была похожа на подсолнечник в разгар лета, он же казался засохшим и скукожившимся, как лимон, забытый на кухонном столе.
Прежде всего Бубакер повез ее к своему отцу. Тот был общественным писарем и каллиграфом и работал в крохотной лавке Медины; там он продавал ранцы, пеналы и карандаши, но чаще всего клиенты просили написать их имя на дипломе или справке, а также вывести священные строчки на пергаменте, который они могли бы повестить на стену в рамке. Там Эльжбета впервые увидела этого человека: в очках с толстыми, как стаканное дно, стеклами, он сидел по-турецки, положив доску на колени, и с важным видом точил перья. Это был низкорослый худой мужчина с зеленоватым цветом лица, лживым взглядом и отвратительной улыбкой, чопорный, очень скованный и молчаливый в присутствии женщин. За два года он обратился к невестке не больше трех раз.
Первый год был самым ужасным; Эльжбета и Бубакер провели его в доме отца, в арабской части города. У них была своя спальня — каморка без освещения, где умещалась одна лишь кровать, — отделенная от комнат братьев тонкими перегородками, которые, как ей представлялось, позволяли за ней не только подслушивать, но еще и подсматривать. Они даже не могли питаться вместе; он ел с отцом и старшими братьями; она должна была молча им прислуживать и уходить на кухню к женщинам и детям, и свекровь надоедала ей там своими поцелуями, объятиями, сластями, изнурительными сетованиями на живот и поясницу, а также более чем неприличными вопросами о том, что с ней делает и что хочет от нее получить в постели ее муж.
На второй год, после того, как она родила сына, который был назван Махмудом, она взбунтовалась и втянула в свой бунт Бубакера. Они сняли трехкомнатную квартиру в европейской части города на Турецкой улице, холодно безликую, с высокими потолками и уродливой мебелью. Несколько раз их приглашали европейские коллеги Бубакера; несколько раз она устраивала дома тоскливые ужины для скучных специалистов, командированных в Тунис; все остальное время ей приходилось неделями уговаривать мужа поужинать вместе в каком-нибудь ресторане; всякий раз он находил повод, чтобы остаться дома или выйти без нее.
Он отличался на редкость стойкой и дотошной ревностью; каждый вечер, возвращаясь из консульства, ей приходилось описывать ему свой рабочий день в мельчайших подробностях: перечислять всех мужчин, с которыми она виделась, вспоминать, сколько времени они проводили в ее кабинете, что они ей говорили, что она им отвечала, куда ходила обедать, почему так долго разговаривала по телефону с такой-то, и т. п. А когда им случалось вместе идти по улице, и вслед ей, красивой блондинке, оборачивались прохожие мужчины, Бубакер, не успев зайти в дом, устраивал ужасные сцены, как будто она была виновата в светлом цвете своих волос, белизне своей кожи и синеве своих глаз. У нее было такое чувство, что он хочет ее заточить, навсегда скрыть от посторонних взглядов, хранить для удовольствия лишь своих глаз, лишь для своего немого и лихорадочного обожания.
Ей понадобилось два года, чтобы осознать, сколь велик был разрыв между мечтами, которые они питали в течение десяти лет, и жалкой действительностью, к которой отныне свелась ее жизнь. Она начала ненавидеть мужа; она перенесла всю свою любовь на сына и решила с ним бежать. При пособничестве нескольких соотечественников ей удалось покинуть Тунис тайком, на борту литовского судна, которое доставило ее в Неаполь, а уже оттуда, по суше, она добралась до Франции.
По чистой случайности в Париж она приехала в самый разгар майских событий 68 года. В той атмосфере эйфории и ликования она пережила страстную, но кратковременную связь с молодым американцем, певцом folk-song, покинувшим Париж в тот вечер, когда у восставших был отбит театр «Одеон». Вскоре она нашла себе эту комнату; до нее там жила Жермена, кастелянша Бартлбута, которая в тот год вышла на пенсию, но которую англичанин так никем и не заменил.
Первые месяцы она таилась, опасаясь, что Бубакер может внезапно появиться и отобрать у нее ребенка. Позднее она узнала, что, уступая требованиям отца, он позволил свахе женить его на какой-то вдове, матери четверых детей, и вернулся жить в Медину.
Она стала вести простую, почти монашескую жизнь, целиком выстроенную вокруг сына. Чтобы заработать на эту жизнь, она нашла место в конторе по экспорту-импорту, которая торговала с арабскими странами и для которой она переводила инструкции по применению, административные правила и технические описания. Но предприятие довольно быстро обанкротилось, и с тех пор она живет на гонорары ГЦНИ за составление резюме арабских и польских статей для «Библиографического Бюллетеня» и в дополнение к этой скудной зарплате эпизодически подрабатывает уборкой чужих квартир.
В доме ее сразу полюбили. Даже сам Бартлбут, хозяин ее комнаты, — чье безразличие ко всему происходящему в доме все всегда воспринимали как данность, — отнесся к ней с симпатией. Не раз — еще до того, как болезненная страсть навсегда приговорила его к полному одиночеству — он приглашал ее поужинать. А однажды — что не случалось ни с кем и никогда ни до, ни после, — он даже показал ей пазл, который собирал в очередной двухнедельный срок: это была рыбачья гавань Хаммертаун на острове Ванкувер, белый от снега порт с низкими домишками и горсткой рыбаков в меховых полушубках, вытягивающих на отмель длинную светлую лодку.
Не считая друзей, появившихся у нее в доме, Эльжбета почти никого не знает в Париже. Она растеряла все контакты с Польшей и не общается с польскими иммигрантами. Лишь один из них приходит к ней регулярно; мужчина скорее пожилого возраста с живым взглядом, неизменным белым фланелевым шарфом и тростью. По ее словам, этот человек, как казалось, утративший интерес ко всему, был до войны самым популярным клоуном в Варшаве, и именно он изображен на афише. Она познакомилась с ним три года назад в сквере Анны де Ноай, где ее сын играл в песочнице. Мужчина сел на ту же скамейку, что и Эльжбета, и она заметила, что он читает «Дочерей огня» на польском языке — «Sylwia i inne opowiadania». Они подружились. Два раза в месяц он приходит к ней ужинать. Так как у него совсем не осталось зубов, она поит его теплым молоком и кормит заварным сливочным кремом.
Он живет не в Париже, а в деревушке под названием Нивиллер, в Уазе, около Бовэ, в длинном одноэтажном доме с низкой крышей и окошками из маленьких разноцветных стеклышек. Именно туда маленький Махмуд, которому сегодня исполнилось девять лет, уехал на каникулы.
Предпоследний потомок владельцев дома живет со своей дочерью на восьмом этаже, в двух бывших комнатах для прислуги, перестроенных в маленькую, но уютную квартирку.
Оливье Грасьоле сидит перед складным столиком, покрытым зеленой суконной скатертью, и читает. Его тринадцатилетняя дочь Изабелла стоит на коленях на паркетном полу; она выстраивает карточный замок, конструкцию, в высшей степени амбициозную и неустойчивую. Перед ними, на экране телевизора, который ни один из них не смотрит, на фоне уродливых декораций в духе научной фантастики — блестящие металлические панно, разукрашенные ура-патриотическими аббревиатурами, — ведущая, затянутая в эдакий космический комбинезон, представляет на табличке восьмиугольной формы, что предположительно соответствует очертаниям Французской Республики, программу вечерних передач: в двадцать часов тридцать минут — «Желтая нить», детективно-фантастический фильм Стюарта Винтера, повествующий о том, как в начале века один дерзкий похититель ювелирных украшений укрылся на плоту, среди древесины, сплавляемой по Желтой реке; в двадцать два часа — «Серп златой на звездной ниве», камерная опера Филоксанты Шапска по стихотворению Виктора Гюго «Уснувший Вооз», впервые представленная по случаю открытия фестиваля в Безансоне.
Книга, которую читает Оливье Грасьоле, — история анатомии: лежащий на столе фолиант открыт на развороте, где представлена репродукция работы Джорджо да Кастельфранко, ученика Мондино ди Луцци, с приложенным описанием, которое спустя полтора века Франсуа Бероальд де Вервиль включил в свою «Картину ценных сведений, сокрытых благодаря ухищрениям любви и представленных в „Hypnerotomachia Poliphili“»:
«Труп еще не разложился до состояния скелета; слипшаяся с землей плоть сохранилась, образовав подсохшую и как бы спрессованную массу. Однако то тут, то там частично выявляются кости: грудная клетка, ключицы, коленные чашечки, большие берцовые кости. Передняя часть — коричневато-желтая; задняя часть — черноватая и темно-зеленая, более влажная и заполненная червями. Голова склонена на левое плечо, череп покрыт седыми волосами, слипшимися с комками земли и спутавшимися с клочками половой тряпки. У надбровной дуги отсутствует кожный покров; в нижней челюсти имеются два желтых и полупрозрачных зуба. Мозг и мозжечок занимают приблизительно две трети полости мозговой части черепа, но органы, из которых состоит энцефалон, идентифицировать невозможно. Твердая мозговая оболочка наблюдается в виде мембраны голубоватого цвета; можно сказать, что она сохранилась почти в нормальном состоянии. Спинной мозг отсутствует. Шейные позвонки видны, хотя частично покрыты тонким слоем охристого цвета. На уровне шестого позвонка находятся омыленные внутренние мягкие части ларинкса. Две стороны груди кажутся пустыми, если не считать небольшого количества земли и нескольких мелких мушек. Они черноватые, закопченные и обугленные. Живот опущен, покрыт слоем земли и хризалидами; уменьшенные в размерах органы брюшной полости не идентифицируются; гениталии разрушены до такой степени, что определить пол невозможно. Верхние конечности расположены по бокам вдоль тела таким образом, что руки, предплечья и кисти составлены вместе. Лежащая слева кисть — серовато-коричневого цвета и, кажется, сохранилась целиком. Кисть справа — более темная, и многие из ее костей уже отвалились. Нижние конечности, похоже, сохранились целиком. Короткие кости не намного более омылены, чем в нормальном состоянии, но более сухие внутри».
Оливье нарекли именем брата-близнеца его деда Жерара, который погиб 26 сентября 1914 года под Перт-лез-Юрлю, в Шампани, во время тыловых стычек, последовавших за первой битвой на Марне.
Жерар — тот из четверых детей Грасьоле, который получил в наследство сельскохозяйственные угодья в Берри и продал почти половину из них, чтобы попытаться, вместе с братом Эмилем, продававшим по частям дом, помочь третьему брату, Фердинану, а позднее его вдове, — имел двух сыновей. Анри, младший, так и не женился. В 1934 году, после смерти отца, он взял хозяйство в свои руки; попробовал модернизировать технику и методы, и даже взял ипотечный кредит, чтобы закупить оборудование, но после его смерти в 1938 году — а умер он от удара лошадиным копытом — осталось столько долгов, что старший брат Луи, отец Оливье, предпочел просто отказаться от наследства, чем взваливать на себя управление хозяйством, которое было бы еще долгие годы нерентабельным.
Луи отучился в Вьерзоне и в Туре, затем поступил работать в Лесное ведомство. В самом начале войны юноше, которому едва исполнился двадцать один год, поручили создать один из первых природных заповедников Франции, в Сен-Трожан д’Олерон, где — как и на обустроенном в 1912 году архипелаге Сет-Иль, в акватории Перрос-Гирек, — требовалось принять все меры для сохранения местной флоры и фауны. Итак, Луи переехал на Олерон, где женился на Франс Лидрон, дочке кузнеца, старого чудака, заполонившего весь остров художественно выполненными решетками из кованого железа и позолоченными бронзовыми изделиями одно агрессивно-уродливее другого, которые пользовались неизменной популярностью.
Оливье родился в 1920 году и практически вырос на пляже, в те времена чаще всего пустынном, а десяти лет был определен пансионером в один из рошфорских лицеев. Питая стойкую ненависть к интернату и к наукам вообще, он всю неделю томился на последней парте, мечтая о предстоящей воскресной прогулке верхом. В третьем классе лицея он остался на второй год и четыре раза проваливал экзамен на степень бакалавра, после чего отец махнул рукой на учебу и отпустил сына работать подручным в конюшни под Сен-Жан-д’Анжели. Эта работа ему нравилась и, быть может, в ней он нашел бы себя, если бы через два года не разразилась война: Оливье был призван на передовую, взят в плен под Аррасом в мае 1940 года и отправлен в лагерь военнопленных под Хофом, во Франконии. Там он провел два года. Тем временем сын Фердинана, Марк, сумевший еще ранее, после банкротства и исчезновения своего отца, получить звание агреже для преподавания философии, устроился в комитет Франция-Германия и 18 апреля 1942 года поступил на службу в аппарат Фернана де Бринона, незадолго до этого назначенного госсекретарем второго правительства Лаваля. Получив от Луи письмо с просьбой о содействии, Марк уже через месяц сумел без особого труда добиться разрешения об освобождении своего двоюродного племянника.
Оливье приехал жить в Париж. Франсуа, другой кузен его отца, управляя совместным жильем собственников и все еще владея, вместе с женой Мартой, примерно половиной квартир в доме, устроил ему трехкомнатную квартиру прямо над своей (ту самую, в которой позднее жили Грифалькони). Оливье просидел там до конца войны, спускаясь в подвал, чтобы послушать радиопередачу «Французы обращаются к французам», а затем выпускать и распространять с помощью Марты и Франсуа сводки для различных групп Сопротивления, что-то вроде ежедневного бюллетеня с информацией из Лондона и шифрованными сведениями.
В 1943 году от бруцеллеза умер отец Оливье, Луи. На следующий год при так и не выясненных до конца обстоятельствах был убит Марк. В 1947 году скончалась последняя дочь Жюста, Элен Броден. Когда в 1948 году, при пожаре в кинотеатре «Рюэль-Палас» погибли Марта и Франсуа, Оливье остался последним живым представителем рода Грасьоле.
ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОЕ
ДРЕВО
СЕМЬИ ГРАСЬОЛЕ
ФИГУРИРУЕТ
НА СТР. 96
Оливье со всей ответственностью принял на себя бремя домовладельца и представителя домового комитета, но через несколько лет его вновь подкосила война: в 1956 году его отправили в Алжир, там он подорвался на мине, и ему ампутировали ногу выше колена. В военном госпитале в Шамбери он влюбился в медсестру Арлетту Криола и женился на ней, хотя девушка была на десять лет моложе. Они переехали жить к ее отцу, владельцу фермы по разведению лошадей, и Оливье, вспомнив свое давнее призвание, взялся вести бухгалтерию.
Реабилитация шла медленно и стоила дорого. На Оливье испробовали прототип полного протеза, настоящую анатомо-физиологическую копию ноги, которая учитывала самые последние разработки в области мышечной нейрофизиологии и была снабжена координирующей системой, помогающей уравновешивать сгибания и растяжения. После нескольких месяцев тренировок Оливье уже мог управлять своим аппаратом до такой степени, что ходил без палки и даже, как-то раз, со слезами на глазах, сел в седло.
И хотя ему пришлось продать одну за другой унаследованные им квартиры, сохранив лишь две комнаты для прислуги, те годы были несомненно самыми прекрасными в его жизни, благим временем, когда краткие поездки в столицу сменялись длительными пребываниями на ферме тестя, посреди заливных лугов, в низком светлом домике, благоухавшем цветами и воском. Именно там в 1962 году родилась Изабелла, и ее первым воспоминанием была прогулка с отцом на повозке, которую тянула белая в серых яблоках лошадка.
В канун Рождества тысяча девятьсот шестьдесят пятого года, в приступе внезапного безумия отец Арлетты задушил свою дочь и повесился. На следующий день Оливье с Изабеллой переехал в Париж. Он не искал работу и ухитрялся жить лишь на одну пенсию инвалида войны; он целиком посвятил себя дочери; сам готовил, сам перешивал, сам штопал и даже сам учил ее читать и считать.
А теперь вот настала очередь Изабеллы ухаживать за отцом, который болеет все чаще и чаще. Она ходит за покупками, готовит омлеты, чистит кастрюли, ведет хозяйство. Эта худая девушка с печальным лицом и меланхолическим взглядом часами просиживает перед зеркалом и сама себе тихо рассказывает страшные истории.
Оливье уже почти не двигается. Ему больно носить протез, но средств на корректировку столь сложного механизма у него нет. Большую часть времени он сидит в пижамных штанах и старой клетчатой кофте в своем кресле с подголовником и весь день, несмотря на строгий запрет доктора Дентевиля, потягивает из рюмочки ликер. В дополнение к своим скудным доходам он рисует — очень плохо — ребусы и отправляет их в еженедельник, посвященный тому, что помпезно именуется «гимнастикой ума»; ребусы щедро оплачивают — когда берут — по пятнадцать франков за штуку. На его последнем ребусе изображена река; на носу лодки сидит роскошно одетая женщина, вокруг нее — мешки с золотом и приоткрытые ларцы, наполненные драгоценностями, вместо ее головы нарисована буква «S»; на корме в роли перевозчика стоит мужчина в графской короне; на его плаще вышиты буквы «ENTEMENT». Ответ: «CONTENTEMENT PASSE RICHESSE»[2].
Этот пятидесятипятилетний мужчина, вдовец, инвалид с печальной судьбой, исковерканной войнами, вынашивает два грандиозных и утопических проекта.
Первый проект — литературного характера: Грасьоле хотел бы создать героя романа, но героя настоящего; не какого-то там жирного поляка, думающего лишь о том, как бы колбасу кровяную жрать да под корень истреблять, а настоящего воина, героя, защитника вдов и сирот, покровителя обиженных, истинного дворянина, влиятельного сеньора, тонкого стратега, обходительного, мужественного, умного и богатого. Сколько раз Грасьоле представлял себе его лицо: волевой подбородок, высокий лоб, зубы, обнаженные в радушной улыбке, искорку, сверкающую в уголках глаз; сколько раз Грасьоле облачал его в безукоризненно пошитые костюмы и светло-желтые перчатки; украшал рубиновыми запонками, жемчужной заколкой на галстуке, моноклем, тростью с золотым набалдашником; правда, Грасьоле до сих пор не подобрал ему подходящие имя и фамилию.
Второй проект относится к метафизической области: с целью доказать, что, по меткому выражению профессора Г. М. Тутена, «эволюция — это надувательство», Оливье Грасьоле решил составить полный перечень всех несовершенств и недостатков, от которых страдает человеческий организм: так, например, вертикальное положение не может обеспечить человеку идеальную устойчивость; мы стоим лишь благодаря напряжению мышц, а это является постоянной причиной усталости и дискомфорта позвоночника, который, — будучи действительно в шестнадцать раз сильнее оттого, что он не прямой, — все же не позволяет человеку носить на спине значительные грузы; ступни могли бы быть более широкими, развернутыми и специально адаптированными к передвижению, а вместо этого они представляют собой всего лишь атрофированные нижние конечности, утратившие хватательную функцию; ноги недостаточно крепки, чтобы нести туловище, чей вес заставляет их сгибаться, к тому же они утомляют сердце, вынужденное гнать кровь почти на метровую высоту, в результате чего распухают ступни, начинается варикозное расширение вен и т. п.; бедренные суставы хрупки и подвержены бесконечным артрозам и серьезным переломам (шейки бедра); руки атрофированы и слишком тонки; кисти и пальцы слабы, особенно совершенно бесполезный мизинец; живот — как, впрочем, и гениталии — ничем не прикрыты; шея жестко фиксирована и ограничивает поворот головы, зубы не рассчитаны на боковой захват, обоняние крайне ограничено, зрение в темноте более чем посредственно, слух недостаточен; кожа без волосяного покрова и меха никак не защищает от холода… Короче говоря, человек, которого обычно считают самым развитым из всех когда-либо существовавших на свете животных, на самом деле является самым ущербным.
Хюттинг работает, но не в своей большой мастерской, а в лоджии, приспособленной для длительных сеансов позирования, которые он навязывает своим клиентам с тех пор, как стал портретистом.
Это богато обставленная и идеально убранная светлая комнатка, которая ничем не напоминает привычный беспорядок в мастерских художников; здесь нет ни подрамников, развернутых холстами к стене, ни шатко составленных мольбертов, ни помятых чайников на допотопных плитках: дверь обита черной кожей, высокие зеленые растения из больших бронзовых кадок тянутся к стеклянной крыше, стены окрашены блестящей белой краской и совершенно пусты, за исключением длинного панно из полированной стали, к которому магнитными кнопками полусферической формы прикреплены три афиши: цветная репродукция триптиха «Страшный Суд» Рогира ван дер Вейдена, хранящегося в больничном приюте Отель-Дьё в Боне, афиша фильма Ива Аллегре «Гордецы» с Мишель Морган, Жераром Филиппом и Виктором Манюэлем Мендозой в главных ролях, и увеличенная фотография меню в духе fin-de-siècle, обрамленного арабесками в духе Бердсли:
Клиент — японец с морщинистым лицом в пенсне с золотой оправой — одет в строгий черный костюм, белую рубашку с перламутрово-серым галстуком. Он сидит на стуле — прямая спина, руки на коленях, ноги вместе, — но его взор обращен не в сторону художника, а на столик с мозаичным изображением поля для игры в триктрак, на котором стоят белый телефон, кофейник из британского металла и ивовая корзина, полная экзотических фруктов.
Хюттинг с палитрой в руке сидит перед мольбертом на каменном льве, импозантной скульптуре, чье ассирийское происхождение ни у кого не вызывает сомнения, но все же озадачивает экспертов, так как художник нашел ее сам на каком-то поле, как минимум на метровой глубине, еще в то время, когда, будучи чемпионом «
Хюттинг обнажен по пояс, на нем — ситцевые штаны, белые толстые шерстяные носки, тонкий батистовый платок вокруг шеи и десяток разноцветных браслетов на левом запястье. Все материалы и инструменты — тюбики, плошки, щетки и кисти, ножи, мел, тряпки, распылители, скребки, перья, губки и т. п. — тщательно сложены в длинную наборную кассу, по правую руку от живописца.
На мольберте стоит трапециевидный подрамник с натянутым на него холстом высотой приблизительно два метра, а шириной сантиметров шестьдесят в верхней части и метр двадцать — в нижней, как если бы произведение планировалось повесить очень высоко и таким образом, учитывая анаморфоз, еще больше увеличить эффект перспективы.
На почти законченной картине изображены три персонажа. Двое стоят по обе стороны от высокого серванта, забитого книгами, мелкими инструментами и различными безделушками: астрономическими калейдоскопами, показывающими двенадцать созвездий Зодиака — от Ариеса до Писцеса, миниатюрными моделями планетария Оррери, конфетами в форме цифр, печенья в форме геометрических фигур и животных, глобусами, куклами в исторических костюмах.
Персонаж слева — крупный мужчина, отличительные черты которого полностью скрыты объемной экипировкой для подводной охоты: блестящий резиновый комбинезон черного цвета с белыми полосами, черная шапочка, маска, кислородный баллон, гарпун, нож с пробковой ручкой, подводные часы, ласты.
Персонаж справа — очевидно, позирующий пожилой японец — облачен в черное одеяние с красноватым отливом.
Третий персонаж изображен на переднем плане; он стоит на коленях лицом к двум другим персонажам, спиной к зрителю. У него на голове ромбовидная шапочка, подобная той, что профессоры и студенты англо-саксонских университетов надевают на церемонию вручения дипломов.
Пол, выписанный с предельной точностью, выложен геометрическими плитками с орнаментом, воспроизводящим мраморную мозаику, привезенную из Рима около 1268 года итальянскими мастерами для хо́ров Вестминстерского аббатства, когда его аббатом еще был Роберт Уэр.
В героические времена своего «туманного периода» и
В течение нескольких месяцев Хюттинг применял метод, которым, по его словам, один нищий мулат в затрапезном баре Лонг-Айленда поделился с ним в обмен на три порции джина, но происхождение которого, несмотря на настойчивые расспросы, он так и не пожелал раскрыть. По этому методу цветовая гамма портрета составлялась исходя из неизменной последовательности одиннадцати цветов и трех ключевых чисел: первое определялось в зависимости от даты и часа «рождения» картины («рождение» означало первый сеанс позирования), второе — от фазы Луны в момент «зачатия» картины («зачатие» соотносилось с обстоятельством, обусловившим концепцию картины, например, телефонным разговором с предложением написать портрет) и третье — от запрошенной цены.
Обезличенный характер этой системы не мог не увлечь Хюттинга. Но, быть может, из-за того, что он применял ее чересчур строго, достигнутый результат скорее озадачивал, нежели пленял. Разумеется, его «Графиня де Берлинг с красными глазами» пользовалась заслуженным успехом, но целый ряд других портретов оставлял чаяния критиков и клиентов неутоленными и, самое главное, Хюттинг жил с неясным и зачастую неприятным ощущением того, что он бездарно использует формулу, которую до него кто-то другой явно сумел подогнать под свои собственные художественные запросы.
Относительная неудача этих попыток не обескуражила Хюттинга, а сподвигла довести до совершенства то, что искусствовед Эльзеар Наум, его аккредитованный воспеватель, красиво назвал «личностным уравнением»: оно позволило художнику выявить — на пересечении жанровой сцены, реалистического портрета, чистого вымысла и исторического мифа — некую зону, окрещенную «воображаемым портретом». В течение двух ближайших лет он запланировал написать двадцать четыре подобные работы, по одной в месяц, неукоснительно придерживаясь следующего плана:
1 Тэм Дули, поднося коробку с надписью «настоящие металлические тракторы», встречает трех перемещенных лиц;
2 Бездарно, но элегантно Коппелия учит Ноя плавать;
3 Септимию Северу доносят, что Бей на будущие переговоры пойдет лишь в том случае, если получит в жены его сестру Септимию Октавиллу;
4 Жан-Луи Жирар комментирует знаменитый шестистрочник Исаака де Бенсерада;
5 Граф де Беллерваль (der Graf von Bellerval), немецкий логик, ученик Лукасевича, доказывает в присутствии своего учителя, что остров — пространство, замкнутое берегами, забывая о том, что оно часто выпукло от бержеров, шезлонгов и прочих аксессуаров;
6 Жюль Барнаво раскаивается в том, что не учел вывешенное в туалете министерства вторичное распоряжение, которое собственноручно подписал министр (хоть и дрябл, а въедлив);
7 Ниро Вульф застает капитана Фьерабра в форме в тот момент, когда тот взламывает сейф банка «Чейз Манхэттен»
8 Р. Мутт проваливает устный экзамен на степень бакалавра, заявив, что пародию-шантан «Песнь выступления в поход» сочинил Руже де Лиль;
9 Борие-Тори пьет охлажденный с наледью «Шато-Латур», глядя на то, как «Человек-волк» танцует фокстрот;
10 Молодой семинарист мечтает увидеть Лукку и проплыть на фелюке Тьень-Цзинь;
11 Бассет по кличке Оптимус Максимус с трудом доплывает до Кальви, но с радостью замечает, что на берегу его ждет мэр с костью;
12 Во время посадки на корабль, отправляющийся в Гамбург, Жавер вспоминает о каторжнике Вальжане, который спас ему жизнь;
13 Доктора Лажуа исключают из гильдии врачей, поскольку он рассказал о том, что, просмотрев фильм «Гражданин Кейн» о рае мономана, Уильям Рэндольф Хёрст заказал убийство Орсона Уэллса;
14 «Отправитель рифмованных посланий» требует, чтобы фермер стриг шерсть его овец, а жена фермера вила тисковую пряжу;
15 Нарцисс Фолланиньо, финалист поэтического конкурса «Цветочные Игры» в Амстердаме, вместо лэ, вирелэ или онегинских строф зачитывает членам жюри словарь рифм;
16 Зенон Дидимский, корсар с Антильских островов, получив от Вильгельма III крупную денежную сумму, оставляет беззащитный Курасао голландцам, подплывающим на корабле с кюре и картечью;
17 Жена директора Фабрики Повторной Штамповки Бритвенных Лезвий разрешает своей дочери гулять в одиночку по Парижу при условии, что в районе бульвара Сен-Мишель метать бисер она не будет, а дорожные чеки обязуется хранить где угодно, но только не в корсаже;
18 Актер Арчибальд Мун, не зная, какой из двух спектаклей выбрать, перечитывает сценарии «Гори медь юзом Заратустры» и «Иосиф Аримафейский»;
19 Художник Хюттинг упрашивает фининспектора перекинуть его задолженность на следующий период и распределить налоговые выплаты помесячно;
20 Географ Лёконт, спустившийся по реке Гамильтон, находит приют у эскимосов и в знак благодарности преподносит старейшему в деревне помору большой плод цератонии;
21 Максимилиан манерно съедает одиннадцатый птифур, неласково взирая на то, как его войска высаживаются в Мехико;
22 «Переводчик с того конца света» объявляет Орфею, что его пение усыпляет зверей лучше, чем бересклетовая настойка;
23 Критик Молине открывает свою лекцию в Коллеж де Франс с блестящих описаний Вентейля, Эльстира, Берготта и той, чье пение душу щемит, аль Берма, рисованных импрессионистских шедевров, о которых читатели Марселя Пруста не перестают судить до сих пор;
24 Ливингстон, видя, что обещанная лордом Рамсей премия от него ускользает, как щепа, манящая утопающего, выказывает свое недовольство.
Как поясняет Хюттинг, любая картина, а особенно портрет, находится на пересечении мечты и действительности. Исходя из этой основной идеи и был разработан концепт «воображаемого портрета»: покупатель, тот, кто желает заказать свой портрет или портрет любимого человека, есть лишь один из элементов картины, и, возможно, даже наименее значимый, — кто бы знал мсье Бертена без Энгра? — но все же элемент изначальный, а значит, справедливости ради, в картине следует ему отвести определяющую роль, роль «основную»; однако он предстанет не как эстетическая модель, навязывающая формы, цвета, «сходство» или даже сюжет картины, но как модель
Хюттинг допустил исключение из этого правила лишь один раз, в девятнадцатом портрете, в том, на котором изобразил самого себя. Идея включить в эту уникальную серию автопортрет напрашивалась сама собой, хотя, как утверждал художник, его форма была обусловлена шестилетним периодом постоянных препирательств с налоговой инспекцией, в результате которых ему все же удалось отстоять свою точку зрения. Проблема заключалась в следующем: более трех четвертей своей продукции Хюттинг продавал в Соединенных Штатах, но, разумеется, предпочитал платить налоги во Франции, где они были намного ниже; в принципе, в этом выгадывании не было ничего незаконного, но художник претендовал еще и на то, чтобы его прибыль рассматривалась не как «доход, полученный вне Франции», — именно так, не делая почти никаких уступок, их высчитывал налоговый инспектор, — а как «доход от продукции, изготовленной вручную и предназначенной для экспорта за границу», что давало бы ему право рассчитывать на субсидию, которую государство — в виде сниженного налогообложения — предоставляет всем экспортерам. А какое производство больше всего подходит под определение «
Остальные двадцать три картины были задуманы исходя из фамилий, имен и профессий заказчиков, которые письменно обязались не оспаривать ни название, ни сюжет, ни уготованное им место. Пройдя различные лингвистические и числовые обработки, личностные и профессиональные параметры покупателя последовательно обуславливали размеры холста, количество персонажей, доминирующие цвета, «семантическое поле», [мифология (2, 22), вымысел (12), математика (5), дипломатия (3), зрелищные мероприятия (18), путешествия (10), история (21, 16), полицейское расследование (7) и т. д.], основную канву сюжета, второстепенные детали (исторические и географические аллюзии, элементы одежды, аксессуары и пр.) и, наконец, стоимость картины. Однако эта система подчинялась двум безусловным требованиям: покупатель — или тот, чей портрет покупатель заказывал, — должен безошибочно узнаваться на картине, а один из элементов сюжета — выстраиваемого вне какой-либо связи с личной жизнью портретируемого, — должен определенно на нее указывать.
Разумеется, использование имени покупателя в названии картины расценивалось как облегчение задачи, и Хюттинг решился на это всего лишь трижды: в № 4, портрете автора детективов Жана-Луи Жирара, в № 9, портрете швейцарского хирурга Борие-Тори, заведующего Отделом Экспериментального Криостаза при Всемирной Организации Здравоохранения, и в портрете № 18, образце наивысшего мастерства и удачного заимствования принципа голограммы: актер Арчибальд Мун выписан таким образом, что если проходить перед картиной слева направо, он представляется Иосифом Аримафейским в сером шерстяном бурнусе, с длинной белой бородой и посохом пилигрима, а если проходить справа налево — он является в образе Заратустры с огненной шевелюрой, обнаженным торсом, кожаными клепаными браслетами на запястьях и щиколотках. Зато на портрете № 11 действительно изображен бассет, — принадлежащий венесуэльскому кинопродюсеру Мельхиору Аристотелесу, который только в нем и видит истинного преемника Рин-Тин-Тина, — но этого бассета зовут вовсе не Оптимус Максимус, его именуют более звучной кличкой — Фрайшютц.
Порой совпадение вымысла и биографии превращает портрет в поразительную выжимку из жизни модели: таков № 10, портрет старого кардинала Фринджилли, который был аббатом в Лукке перед тем, как на долгие годы уехать миссионером в Тьень-Цзинь.
Иногда же, напротив, какой-нибудь незначительный элемент, присутствие которого уже можно было бы посчитать спорным, связывает произведение с моделью: так, венецианский промышленник, — чья очаровательная юная сестра живет в постоянном страхе, что ее похитят, — дал тройной повод для написания загадочного портрета № 3, где он фигурирует под видом императора Септимия Севера: прежде всего, его фирма регулярно оказывается седьмой в своей категории в списке, ежегодно публикуемом газетами «Financial Times» и «Enterprise»; затем, его суровость стала уже легендарной; и, наконец, он поддерживает отношения с иранским шахом (титул воистину императорский!) и предпочитает даже не думать о том, как похищение сестры может повлиять на ту или иную сделку международного значения. Еще более отдаленной, еще более неясной и произвольной кажется связь портрета № 5 с его заказчиком, Хуаном Мария Салинасом-Лукасевичем, магнатом баночного пива от Колумбии до Огненной Земли: на картине изображен эпизод — для пущего эффекта совершенно вымышленный — из жизни Яна Лукасевича, польского логика и основателя Варшавской школы, не связанного никакими родственными узами с аргентинским пивоваром, который фигурирует среди присутствующих в виде крохотного силуэта.
Из этих двадцати четырех портретов двенадцать уже завершены. Тринадцатый как раз стоит на мольберте: это портрет японского промышленника, магната кварцевых часов, Фудзивара Гомоку. Он предназначен для украшения зала, в котором собирается совет акционеров фирмы.
Выбранная для изображения история была рассказана Хюттингу ее главным участником, Франсуа-Пьером Лажуа, из университета Лаваль в Квебеке. В тысяча девятьсот сороковом году, после недавней защиты докторской диссертации, на прием к Франсуа-Пьеру Лажуа пришел страдавший от изжоги мужчина, который сказал ему вкратце следующее: «Подлец Хёрст меня отравил, потому что я не захотел делать его грязную работу»; на предложение объясниться мужчина заявил, что Хёрст пообещал ему пятнадцать тысяч долларов за то, чтобы тот избавил его от Орсона Уэллса. В тот же вечер Лажуа, не сдержавшись, пересказал услышанное в своем клубе. На следующее утро его срочно вызвали в коллегию врачей и обвинили в нарушении профессиональной этики, поскольку он предал публичной огласке конфиденциальные сведения, полученные во время медицинской консультации. Его признали виновным и немедленно исключили. Через несколько дней он заявил, что выдумал эту историю от начала и до конца, но было уже слишком поздно, и ему пришлось заново делать карьеру в научной области, где он стал одним из лучших специалистов по проблемам кровообращения и дыхания, связанным с подводным плаванием. Лишь это последнее обстоятельство позволяет объяснить присутствие Фудзивара Гомоку на картине: Лажуа действительно занимался изучением прибрежных племен на юге Японии, которых называют ама и которые проживают там уже более двух тысяч лет, что подтверждается одним из самых ранних упоминаний об этом народе, зафиксированном в хронике «Гиси-Вадзин-Ден», предположительно восходящей к III веку до Рождества Христова. Женщины народа ама — лучшие ныряльщицы в мире: они способны в течение четырех-пяти месяцев в году нырять до ста пятидесяти раз в день на глубину более двадцати пяти метров. Они ныряют голые, без всяких защитных приспособлений за исключением — и то лишь последние сто лет — очков, герметизированных благодаря двум маленьким боковым баллонетам, и каждый раз могут оставаться под водой в течение двух минут, собирая различные виды водорослей, в частности агар-агар, голотурий, морских ежей, морские огурцы, ракушки, перламутровых устриц и морских ушек абалоний, раковины которых некогда ценились очень высоко.
Альтамоны долго не отваживались заказать свой портрет, — вероятно, их смущали устанавливаемые Хюттингом цены, доступные лишь генеральным директорам и президентам очень крупных компаний, — но в итоге решились. Супруги представлены на картине № 2, он в образе Ноя, она — Коппелии: аллюзия на то, что когда-то она была танцовщицей.
Их немецкий друг Фуггер также фигурирует среди клиентов Хюттинга. Он запланирован в двадцать первом портрете, так как по материнской линии приходится очень дальним родственником Габсбургам, а из путешествия по Мексике привез одиннадцать рецептов тортиллий.
Кухня. На полу линолеум с орнаментом из ромбов: нефрит, лазурь и киноварь. Стены покрашены некогда блестящей краской. У дальней стены, рядом с раковиной, под сушкой для посуды из пластифицированной проволоки, за водосливной трубой стоят, один за другим, четыре почтовых календаря с цветными фоторепродукциями:
1972: «Маленькие Друзья» — джазовый оркестр из шестилетних карапузов с игрушечными инструментами; чрезвычайно серьезного вида пианист в очках немного напоминает Шредера, юное бетховенское дарование из комиксов «Peanuts» Шульца;
1973: «Образы Лета» — пчелы опыляют астры;
1974: «Ночь в Пампе» — сидя вокруг костра, три гаучо пощипывают струны на своих гитарах;
1975: «Помпон и Фифи» — обезьянья пара играет в домино. На самце шляпа-пирожок и спортивное трико с номером «32» из серебристых блесток на спине; самка курит сигару, держа ее между большим и указательным пальцами правой ноги; у нее шляпа с перьями, вязаные перчатки и дамская сумочка.
Сверху, на листе почти такого же формата, — три гвоздики в стеклянной вазе сферической формы с коротким горлышком, а также надпись «НАРИСОВАНО РТОМ И НОГАМИ» и в скобках «настоящая акварель».
Cinoc находится на кухне. Это тщедушный, сухой старик во фланелевом жилете желтовато-зеленого цвета. Он сидит на меламиновом табурете, у края стола, накрытого клеенкой, под белой металлической эмалированной лампой, чья высота регулируется системой пружин, уравновешенных грузом в виде груши. Из неровно открытой консервной банки он ест сардины-пильчард в специях. Перед ним на столе стоят три обувные коробки, которые заполнены карточками бристоль, исписанными мелким почерком.
Cinoc переехал в дом на улице Симон-Крюбелье в 1947 году и занял квартиру умершей за несколько месяцев до этого Элен Броден-Грасьоле. Его присутствие сразу же поставило жильцов дома и особенно мадам Клаво перед непростым выбором: как к нему обращаться? Ведь консьержка не могла читать его фамилию по правилам французского языка, поскольку тогда она произносилась бы как «Sinoque»[3]. За помощью она обратилась к Валену, который предложил «Cinoche»[4], к Винклеру, который посоветовал «Tchinotch», к Морелле, который порекомендовал «Cinots», к мадмуазель Креспи, которая высказалась за «Chinosse», к Франсуа Грасьоле, который ратовал за «Tsinoc», и, наконец, к мсье Эшару, библиотекарю, сведущему в дремучих письменностях и субсеквентных способах их выражения, который пояснил, что, не рассматривая эвентуальную трансформацию центрального «n» в «gn» или «nj» и в принципе допуская раз и навсегда, что «i» произносится как «i», а «о» как «о», имеются четыре варианта произнесения начального «с»: «s», «ts», «ch» и «tch», и пять вариантов произнесения конечного «с»: «s», «к», «tch», «ch» и «ts», а значит, учитывая наличие либо отсутствие того или иного ударения и диакритического знака, а также фонетические особенности того или иного языка и диалекта, следует выбирать один из двадцати следующих вариантов:
SINOSSE SINOK SINOTCH SINOCH SINOTS
TSINOSSE TSINOK TSINOTCH TSINOCH TSINOTS
CHINOSSE CHINOK CHINOTCH CHINOCH CHINOTS
TCHINOSSE TCHINOK TCHINOTCH TCHINOCH TCHINOTS
В результате чего целая делегация пришла с этим вопросом к наиболее заинтересованному лицу, которое ответило, что оно и само не знает, как правильнее всего произносить сию фамилию. Родовая фамилия, запись которой его прадед, шорник из Шчырка, официально оплатил в Бюро Актов Гражданского Состояния Палатината Кракова, была Kleinhof; но от поколения к поколению, от одного паспорта к другому, — то ли не удавалось достаточно щедро отблагодарить немецкого либо австрийского начальника бюро, то ли доводилось обращаться к венгерскими, польдевскими, моравскими или польскими чиновниками, которые читали «v», а записывали «ff», слышали «tz», а помечали «с», то ли приходилось иметь дело с людьми, которые вдруг с завидной легкостью становились безграмотными или тугими на ухо, когда речь шла об оформлении документов, удостоверяющих личность какого-то еврея, — в фамилии не осталось ничего от ее изначального произношения и написания, и Cinoc припоминал о том, как его отец ему рассказывал о том, как его отец ему рассказывал о своих двоюродных братьях, которых звали Klajnhoff, Keinhof, Klinov, Szinowcz, Linhaus. Так как же Kleinhof превратился в Cinoc? В точности Cinoc этого не знал; с определенностью можно было сказать лишь то, что однажды конечную «f» заменили тем особенным знаком «ß», которым немцы отмечают сдвоенную «s»; затем, «l» наверняка выпала или на ее место поставили «h»: так дошли до каких-нибудь Khinoss или Khleinhoss, а от них, возможно, к Kinoch, Chinoc, Tsinoc, Cinoc и т. д. В любом случае было не так уж и важно, как именно эту фамилию следует произносить.
Cinoc, которому к тому времени исполнилось лет пятьдесят, имел курьезную профессию. Он работал, по его собственному выражению, «истребителем слов»: он трудился над обновлением словарей Ларусс. Но если другие редакторы искали новые слова и значения, то ему приходилось — дабы освободить им место — уничтожать все слова и значения, вышедшие из употребления.
К выходу на пенсию в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году, за пятьдесят три года кропотливой деятельности, он успел изъять сотни и тысячи инструментов, методов, обычаев, верований, поговорок, блюд, игр, кличек, мер и весов; он стер с карты десятки островов, сотни городов и рек, тысячи окружных центров; он низвел до таксономической анонимности сотни пород коров, целые виды птиц, насекомых и змей, массу специальных рыб, необычных раковин, неординарных растений, особые разновидности овощей и фруктов; он растворил во тьме веков когорты географов, миссионеров, энтомологов, святых отцов, литераторов, генералов, богов & демонов.
Кто теперь знает, что представлял собой
VÉLOCIMANE (сущ. м.p.)
(лат.
Куда делись архиепископы эфиопской церкви
Cinoc бродил по набережным и рылся в развалах букинистов, листая романы по два су, старомодные эссе, устаревшие путеводители, старые трактаты по физиологии, механике и нравственности, древние атласы, в которых Италия была еще разбита на мелкие княжества. Позднее он стал брать книги в муниципальной библиотеке XVII округа на улице Жак-Бенжан, заставляя библиотекарей спускать для него с самых верхних стеллажей пыльные ин-фолио, учебники Pope, томики из серии «Библиотека Чудес», допотопные словари Лашатра, Викариуса, Бешреля-Старшего, Ларива и Флери, «Энциклопедию Разговора», составленную Обществом Литераторов, справочники Грава и д’Эсбине, Буйе, Дезобри и Башле. Наконец, исчерпав ресурсы районной библиотеки, он, набравшись мужества, записался в библиотеку Сент-Женевьев и принялся читать авторов, имена которых он, войдя, увидел выгравированными на стене.
Он прочел Аристотеля, Плиния, Альдрованди, сэра Томаса Брауна, Геснера, Рея, Линнея, Бриссона, Кювье, Боннетерра, Оуэна, Скоресби, Беннетта, Аронакса, Олмстеда, Пьера-Жозефа Маккара, Эжени де Герен, Гастрифера, Футатория, Сомноленция, Триптолема, Агеласта, Кисарция, Эгнация, Сигония, Боссия, Тисиненсия, Баифия, Будея, Салмасия, Липсия, Лация, Исаака Казобона, Иосифа Скалигера и даже трактат «De re vestiaria» Рубения (1665, ин-кварто), где ему весьма подробно объяснялось, что такое тога или свободное платье, хламида, ефод, туника или короткая накидка, синтезис, пенула, лацерна с капюшоном, палудаментум, претекста, сагум или легионерский плащ, а также трабея, у которой, согласно Светонию, существовало три разновидности.
Cinoc читал медленно, отмечал редкие слова, и постепенно его проект принимал все более четкие очертания: он решил составить большой словарь забытых слов, но не для того, чтобы обессмертить
За десять лет он собрал более восьми тысяч подобных слов, которые сложились в целую историю, сегодня уже вряд ли доступную для изложения:
RIBELETTE (сущ. ж. р.)
ARÉA (сущ. ж. р.)
LOQUIS (сущ. м. р.)
Стеклярус. Стеклянные изделия, используемые для торговли с неграми на африканских побережьях. Маленькие трубочки из цветного стекла.
RONDELIN (сущ. м. р., корень
Насмешливое прозвище, которое Шапель употребил для обозначения очень толстого мужчины:
CADETTE (сущ. ж. p.)
Тесаный булыжник для мощения.
LOSSE (сущ. ж. р.)
BEAUCÉANT (сущ. м. р.)
Штандарт тамплиеров.
BEAU-PARTIR (сущ. м. р.)
Выездка. Красивый старт лошади. Ее скорость по прямой линии до остановки.
LOUISETTE (сущ. ж. р.)
Имя, некогда служившее для обозначения гильотины, изобретение которой приписывается доктору Луи. «Луизетта — так Марат по-дружески называл гильотину» (Виктор Гюго).
FRANCATU (сущ. м. р.)
RUISSON (сущ. м. р.)
Сток для воды, выкачиваемой из солеварни.
SPADILLE (сущ. ж. р.)
(исп.
URSULINE (сущ. ж. р.)
Маленькая лесенка с узкой площадкой, на которую ярмарочные торговцы загоняли ученых коз.
TIERÇON (сущ. м. р.)
LOVELY (сущ. м. р.)
(англ.
GIBRALTAR (сущ. м. р.)
Кондитерское изделие, подаваемое перед десертом.
PISTEUR (сущ. м. p.)
Работник гостиницы, которому поручено привлекать и направлять постояльцев.
MITELLE (сущ. ж. р.)
(лат.
TERGAL, Е (прил. м. р.)
(лат.
VIRGOULEUSE (сущ. ж. р.)
Сорт сочной зимней груши.
HACHARD (сущ. м. р.)
Ножницы для разрезания железа.
FEURRE (сущ. м. р.)
Пшеничная соломинка. Длинная соломина для переплета стульев.
VEAU-LAQ (сущ. м. р.)
Очень мягкая кожа, используемая в производстве кожаных изделий.
ÉPULIE (сущ. ж. р.)
(от гр. Em, на и ουλον десна)
TASSIOT (сущ. м. р.)
DOUVEBOUILLE (сущ. м. р.)
(
VIGNON (сущ. м. р.)
Колющий дрок.
ROQUELAURE (сущ. ж. p.)
(по имени его изобретателя герцога де Роклор) длинный сюртук, застегивающийся на пуговицы сверху донизу.
LOUPIAT (сущ. м. р.)
DODINAGE (сущ. м. р.)
Столовая Берже. Почти квадратная комната с паркетным полом. Посредине стоит круглый стол; на нем — два прибора, металлический ромбовидный поднос, супница с выемкой в крышке, через которую пропущена ручка поварешки из посеребренного металла, белая тарелка с разрезанной надвое сарделькой, залитой горчичным соусом, и сыр камамбер со старым гвардейцем на этикетке. У дальней стены — сервировочный столик неопределенного стиля; на нем — лампа с основанием в виде куба из опалового стекла, бутылка анисового ликера «Pastis 51», оловянное блюдо с красным яблоком и вечерняя газета, на верхней странице которой можно прочесть огромный заголовок: «ПОНЯ: НАКАЗАНИЕ ПОСЛУЖИТ ХОРОШИМ УРОКОМ». Над сервировочным столиком висит картина, на которой изображен азиатский пейзаж с причудливо обведенными кустарниками, группой местных жителей в больших конических панамах и джонками на горизонте. Картина была написана якобы прадедом Шарля Берже, кадровым унтер-офицером, якобы участвовавшим в Тонкинской кампании.
Лиза Берже в столовой одна. Это женщина лет сорока, полная, имеющая серьезную тенденцию если не к ожирению, то уж, во всяком случае, к дородности. Она уже накрыла стол для себя и своего сына — отправленного вынести мусор и купить хлеб — и теперь ставит на стол бутылку апельсинового сока и банку пива «Münich Spatenbräu».
Ее муж Шарль работает в ресторане официантом. Это веселый и полный мужчина; вдвоем они образуют одну из тех толстых пар, что любят сосиски, тушеную кислую капусту, недорогое белое вино и холодное баночное пиво, и почти наверняка окажутся в вашем купе, когда вы вздумаете поехать куда-нибудь на поезде.
Долгие годы Шарль работал в ночном клубе с помпезным названием «Igitur», «поэтическом» ресторане, где некий затейник, строящий из себя духовного сына Антонена Арто, прилежно выступал с изнуряющим чтением поэтической антологии, в которую без зазрения совести вставлял всю продукцию собственного сочинения, а чтобы ее чем-то разбавить — привлекал к скромному участию Гийома Аполлинера, Шарля Бодлера, Рене Декарта, Марко Поло, Жерара де Нерваля, Франсуа-Рене де Шатобриана и Жюля Верна. Что в итоге не помешало ресторану обанкротиться.
Теперь Шарль Берже работает в расположенном неподалеку от ворот Майо — откуда и его название — ресторане-ночном клубе «Западная Вилла»: заведение устраивает для посетителей травести-шоу и принадлежит бывшему координатору сети торговых агентов, обходящих квартиры, который представляется как Дезире или, еще более ласково, Диди. Это индивидуум без возраста и без морщин; он носит парик, питает слабость к мушкам, перстням с печаткой, браслетам, цепочкам и любит безупречно белые фланелевые костюмы с платочками в клеточку, фуляры из крепдешина и сиреневые или фиолетовые замшевые туфли.
Диди подавал себя как художника, то есть оправдывал свою скаредность и мелочность ремарками в духе: «Невозможно свершить ничего стоящего, не будучи хотя бы чуть-чуть преступником» или: «Дабы соответствовать уровню своих амбиций, нужно быть подонком, уметь собою рисковать, себя компрометировать, нарушать слово, поступать как художник, который берет деньги из семейного кошелька и покупает на них краски».
Диди рисковал собой нечасто, разве что на сцене, и компрометировал себя как можно реже, зато был, несомненно, самым настоящим мерзавцем, которого ненавидела и труппа, и персонал ресторана. Официанты прозвали его «Гарнир» с того достопамятного дня, когда он распорядился брать с клиентов за гарнир или добавку гарнира — жареного картофеля или других овощей — как за отдельно заказанное овощное блюдо.
Еда, которую там подавали, была отвратительна, и за пышными названиями — Жульен в выдержанном хересе, Креветочные оладьи в желе, Заливное из ортоланов а ля Суварофф, Омар в тмине а ля Сигала-Рабо, Суфле из мозгов под соусом Экселянс, Рагу из пиренейской серны с грибами в Амонтильядо, Салат «Македония» с испанскими артишоками и венгерской паприкой, торт-мокко «Omophor off Oxford», Свежие фиги а ля Фреголи и т. п. — таились уже приготовленные и расфасованные порции, которые поставщик привозил каждое утро, а псевдоповар в колпаке якобы готовил, например, разводя в маленьких медных кастрюльках соусы из кипятка, бульонных кубиков и кетчупа.
К счастью, посетители стремились попасть в «Западную Виллу» не ради ее кухни. Заказанные блюда подавались в ускоренном темпе перед двумя спектаклями в двадцать три часа и в два часа ночи, и бодрствующие до утра клиенты списывали бессонницу не на подозрительно дрожащий желатин, обволакивающий все, что они поглощали, а на сильное возбуждение, которое они испытывали во время show. Если «Западная Вилла» была заполнена с первого января по тридцать первое декабря, если здесь толпились дипломаты, бизнесмены, политические деятели и знаменитые актеры сцены и экрана, то это происходило по причине исключительного качества спектаклей, и, в частности, присутствия в труппе двух звезд — «Домино» и «Майской Красавицы»: несравненное «Домино» на фоне сверкающих алюминиевых панно изумительно имитировало Мэрилин Монро, и ее образ отражался до бесконечности, как в том незабываемом кадре из фильма «Как выйти замуж за миллионера», который в свою очередь лишь копировал еще более знаменитый кадр из фильма «Леди из Шанхая»; а сказочная «Майская красавица» в три мгновения ока превращалась в Шарля Трене.
Работа, которой Шарль Берже занимается здесь, почти не отличается от той, которую он выполнял в предыдущем кабаре, да и от той, которую он мог бы выполнять в любом другом ресторане: она скорее даже легче, чем где-либо — все блюда более или менее одинаковы и подаются в одно и то же время, — зато оплачивается значительно лучше. Существенное отличие заключается лишь в том, что в конце второй смены, непосредственно перед вторым спектаклем, — подав кофе, шампанское и дижестивы и расставив столы и стулья таким образом, чтобы спектакль увидело как можно больше посетителей, — четыре официанта в своих традиционных жилетках и длинных передниках, с белыми салфетками и серебряными подносами в руках должны подняться на сцену, встать в ряд перед красным занавесом, а затем — по сигналу пианиста — как можно выше задрать одну ногу и, удерживая ее на весу, пропеть как можно фальшивее и громче, но хором:
После чего из-за крохотных кулис появляются три «girls», которые и открывают спектакль.
Официанты заступают на свою смену в семь часов вечера, вместе обедают, затем расставляют столы, расстилают скатерти и раскладывают приборы, готовят ведра для льда, расставляют бокалы, пепельницы, подставки с бумажными салфетками, солонки, перечницы, зубочистки и маленькие пробные флакончики с туалетной водой «Дезире», которыми заведение в качестве приветствия встречает посетителей. В четыре часа утра, — по окончании второго сеанса, когда последние зрители выпивают по последней рюмке и уходят, — они ужинают с труппой, затем все убирают, сдвигают столы, складывают скатерти и уходят в тот момент, когда приходит уборщица, чтобы вытряхнуть пепельницы, проветрить и пропылесосить помещение.
Шарль возвращается домой в полседьмого. Он варит Лизе кофе, включает радио, чтобы ее разбудить, и ложится спать, в то время как она встает, приводит себя в порядок, одевается, будит Жильбера, умывает его, кормит и отводит в школу, после чего едет на работу.
Шарль спит до полтретьего, разогревает себе кофе и еще немного валяется в постели перед тем как принять душ и одеться. Затем он идет встречать Жильбера после школы. На обратном пути заходит на рынок, чтобы купить продукты, затем в киоск за газетой. Ему хватает времени лишь на то, чтобы ее бегло просмотреть. В пол седьмого он выходит, чтобы дойти пешком до «Западной Виллы», и обычно встречается с Лизой на лестнице.
Лиза работает в диспансере, около Орлеанских ворот. Она — логопед, исправляет заикание у маленьких детей. Понедельник у нее выходной, и поскольку «Западная Вилла» в воскресенье вечером закрыта, Лизе и Шарлю удается побыть вместе в воскресенье и первую половину понедельника.
Будуар мадам Альтамон. Это интимная комната: темное помещение с резными дубовыми панелями, стенами, обтянутыми крашеным шелком, и тяжелыми гардинами из серого бархата. У стены слева, между двумя дверьми, — канапе табачного цвета, на котором лежит маленькая болонка с длинной шелковистой шерсткой. Над канапе висит большая картина в стиле гиперреализма, где изображены блюдо спагетти, от которого идет пар, и банка какао «Van Houten». Перед канапе — низкий столик с разными серебряными безделушками, в том числе маленькой коробочкой для гирек, которыми пользовались менялы и ювелиры, коробочкой круглой формы с цилиндрами, вставляющимися один в другой как русские матрешки, три стопки книг, где сверху лежат соответственно «Горькая победа» Рене Арди (издательство Ливр де Пош), «Диалоги с 33 вариациями Людвига ван Бетховена на тему Диабелли» Мишеля Бютора (издательство Галлимар) и «Конь гордыни» Пьера-Жакеза Элиаса (издательство Плон, серия «Земля человеческая»). У дальней стены, под двумя молельными ковриками, украшенными охристыми и черными арабесками, характерными для плетеных изделий банту, стоит шифоньерка в стиле Людовика XIII с большим овальным зеркалом в медной окантовке, перед которым сидит мадам Альтамон и косметическим карандашом подводит края век. Это женщина приблизительно сорока пяти лет, еще очень красивая, с безупречной осанкой, худым лицом, выступающими скулами и строгими глазами. На ней лишь бюстгальтер и черные кружевные трусики. Вокруг правого запястья намотана тонкая лента черной марли.
В комнате находится и мсье Альтамон. Он стоит у окна в просторном клетчатом пальто и с выражением глубокого безразличия читает письмо, отпечатанное на машинке. Рядом с ним возвышается металлическая скульптура, которая воспроизводит гигантское бильбоке: веретенообразное основание со сферой на вершине.
Выпускник Политехнического института и Национальной административной школы, в тридцать один год Сирилл Альтамон стал постоянным секретарем административного совета и уполномоченным МБРЭИР (Международного Банка Развития Энергетических и Ископаемых Ресурсов), организации с офисом в Женеве, которая субсидировалась различными государственными и частными институциями и была уполномочена финансировать исследования и проекты, связанные с эксплуатацией недр, выделяя кредиты лабораториям и стипендии исследователям, организуя симпозиумы, проводя экспертизы, а также, по необходимости, распространяя новые технологии бурения, добычи, переработки и перевозки.
Сирилл Альтамон — пятидесятипятилетний господин высокого роста в английском костюме и свежайшем, как цветочные лепестки, белье: у него с желтой, почти канареечной проседью волосы, посаженные очень близко голубые глаза, соломенного цвета усы и очень холеные руки. Он считается весьма энергичным, осмотрительным и прагматичным дельцом. Но это не помешало ему, по крайней мере, в одном конкретном случае, повести себя с недопустимой легкомысленностью, которая позднее пагубно сказалась на всей его организации.
В начале шестидесятых годов, в Женеве, к Альтамону пришел некий Везаль, мужчина с редкими волосами и гнилыми зубами. На тот момент Везаль служил профессором органической химии в университете Грин-Ривер в Огайо, но во время Второй мировой войны руководил лабораторией минеральной химии в мангеймской Chemische Akademie. В тысяча девятьсот сорок пятом он был одним из тех, кому американцы предложили следующую альтернативу: либо согласиться работать на американцев, эмигрировать в Соединенные Штаты и получить интересное предложение, либо предстать перед судом как пособник Военных Преступников и быть осужденным на длительный срок тюремного заключения. Эта операция, известная под названием «Paperclip» («Скрепка»), не оставляла людям выбора, и Везаль оказался одним из почти двух тысяч ученых — самым известным из которых на сегодняшний день остается Вернер фон Браун, — которые отправились в Америку вместе с тоннами научных архивов.
Везаль был убежден, что благодаря усилиям военного времени немецкая наука и техника добились потрясающих результатов во многих областях. Некоторые технологии и методики были с тех пор обнародованы: так, например, стало известно, что топливо для «Фау-2» вырабатывалось из картофельного спирта; доступной стала и информация о том, как правильное использование меди и олова позволило наладить производство аккумуляторов, которые спустя двадцать лет были найдены в совершенно рабочем стоянии на танках, брошенных Роммелем посреди голой пустыни.
Но большая часть этих открытий оставалась засекреченной, и Везаль, ненавидевший американцев, был убежден, что сами они не сумеют их обнаружить, а уж тем более — даже с чужой помощью — эффективно использовать. В ожидании, пока возродится Третий рейх и ему представится возможность применить эти передовые разработки, Везаль решил взять под свой контроль научно-техническое достояние Германии.
Везаль специализировался на гидрогенизации угля, то есть на производстве синтетической нефти, принцип которого был весьма прост: теоретически достаточно соединить гидрогенный ион и молекулу оксида углерода (СО), чтобы получить молекулы нефти, сырьем же может служить обыкновенный уголь, но также лигнит и торф. Немецкая военная промышленность всерьез интересовалась этим вопросом: ведь гитлеровской машине требовались нефтяные ресурсы, которыми недра страны в естественном виде не располагали, и ей приходилось делать ставку на синтетическую энергию, которую они рассчитывали получать из огромных месторождений прусского лигнита и не менее значительных залежей польского торфа.
Везаль прекрасно разбирался в экспериментальных схемах превращения, процесс которого он сам теоретически и установил, но он почти ничего не знал о технологии некоторых ключевых стадий, тех, что касались, в частности, дозировки и времени действия катализаторов, устранения серных осадков и мер предосторожности при хранении.
Поэтому Везаль решил связаться с бывшими коллегами, отныне рассеянными по всей Северной Америке. Он избегал клубов любителей тушеной кислой капусты, содружеств судетцев, обществ Сынов Аахена и прочих групп, покрывавших организации бывших нацистов, которые, как он знал, были почти все нашпигованы информаторами; используя свои отпуска и кулуарные разговоры на конференциях и конгрессах ему удалось найти 72 человека. Многие из них не имели никакого отношения к его проекту: специалист по магнитным бурям профессор Таддеус и специалист по распылению Давидофф не могли ничего ему сообщить; еще менее полезным оказался доктор Колликер, инженер-атомщик, который — потеряв одну руку и обе ноги в результате артобстрела своей лаборатории и будучи ко всему прочему глухим и немым, — все же считался самым перспективным ученым того времени: под присмотром четырех неотступных телохранителей и с помощью инженера-ассистента, прошедшего интенсивную специальную подготовку лишь для того, чтобы читать по его губам уравнения и записывать их на черной доске, Колликер изобрел прототип стратегической баллистической ракеты задолго до классических ракет Бермана «Атлас». Многие, по инициативе американцев, совершенно поменяли область исследований и сами американизировались до такой степени, что уже не желали вспоминать, что они сделали для Фатерлянда, и уж во всяком случае, отказывались об этом говорить. Некоторые даже доносили на Везаля в ЦРУ, что было совершенно излишне, так как ЦРУ ни на секунду не ослабляло надзор за всеми этими свежеиспеченными иммигрантами, а два агента следили за всеми перемещениями Везаля, пытаясь выяснить, что ему нужно; в итоге они его вызвали, допросили и, когда он признался, что хочет найти секрет превращения лигнита в бензин, отпустили, не усмотрев в подобных действиях ничего антиамериканского.
Со временем Везалю все же удалось достичь своей цели. В Вашингтоне ему попалась в руки целая партия архивных документов, которые федеральное правительство отправило на экспертизу и посчитало безинтересными: в них он нашел описание контейнеров для перевозки и хранения синтетической нефти. А из семидесяти двух бывших соотечественников трое смогли предоставить ему искомые решения.
Везаль хотел вернуться в Европу. Он связался с МБРЭИР и в обмен на место инженера-советника пообещал Сириллу Альтамону раскрыть все секретные материалы, связанные с гидрогенизацией углерода и промышленным производством синтетического топлива. А также, в виде бонуса, — добавил он, оскалив гнилые зубы, — метод, позволяющий делать сахар из древесных опилок. В качестве доказательства он вручил Альтамону несколько страничек, испещренных формулами и цифрами — общие уравнения синтеза, и раскрыл единственный секрет: название, состав, дозировку и длительность использования минеральных окисей, служащих катализаторами.
Молниеносный прорыв, который благодаря войне совершила наука, и секреты военного превосходства Германии не очень интересовали Сирилла Альтамона; он относился к подобным вещам так же, как и к историям о запрятанных эсэсовцами сокровищах и морских змеях, рассказываемых в популярной прессе, однако, будучи достаточно добросовестным чиновником, отдал предложенные Везалем методы на экспертизу. Большинство научных советников посмеялись над этими затратными, грубыми и устаревшими технологиями: разумеется, можно запускать космические ракеты, заправляя их водкой, можно перевести работу автомобильных двигателей на газоген путем сжигания древесного угля; можно производить бензин из лигнита или торфа и даже из опавших листьев, тряпья и картофельной кожуры; но это стоит так дорого и требует таких громоздких установок, что в тысячу раз предпочтительнее продолжать использовать старое черное золото. Что касается проекта изготовления сахара из древесных опилок, он представлял еще меньший интерес, поскольку в среднесрочной перспективе — в этом вопросе все эксперты высказались единодушно — древесные опилки станут более ценным продуктом, чем сахар.
Альтамон выбросил документацию Везаля в мусорную корзину и еще много лет рассказывал об этой анекдотической истории как о типичном примере научной несуразности.
Два года назад, после первого серьезного нефтяного кризиса, МБРЭИР принял решение финансировать исследования в области синтетической энергии, которую можно вырабатывать «из графита, антрацита, угля, лигнита, торфа, битума, смолы и органических солей»: с тех пор в эту программу банк инвестировал примерно в сто раз больше того, что стоил бы Везаль, если бы его приняли на работу. Альтамон неоднократно пытался связаться с химиком и в итоге выяснил, что в ноябре 1973 года, — спустя несколько дней после конференции ОПЕК в Кувейте, где было решено сократить как минимум на четверть поставки неочищенной нефти в большинство стран-импортеров, — Везаля арестовали, а затем обвинили в попытке выдать секреты «стратегического значения» иностранной державе — а именно Южной Родезии, — после чего он повесился в своей камере.
Длинный коридор, вдоль которого тянутся трубы, выложенный плиткой пол и стены, частично оклеенные старыми виниловыми обоями с рисунком, в котором угадываются пальмовые рощицы. Шары из молочного стекла, в начале и в конце коридора, освещают его холодным светом.
По коридору идут пять посыльных, которые привезли Альтамонам различные яства для предстоящего приема. Самый маленький идет впереди, склонившись под тяжестью птицы, которая кажется больше его самого; второй с превеликой осторожностью несет большое медное блюдо с восточными сладостями — пахлава, рожки, шакеры с медом и финиками выложены пирамидой и украшены искусственными цветами; третий держит в каждой руке по три бутылки марочного вина «Wachenheimer Oberstnest»; на голове у четвертого — целый противень мясных пирожков, горячих закусок и канапе; наконец, пятый замыкает шествие, удерживая на правом плече коробку с виски, на которой по трафарету выведено:
TIIOMAS КYD'S
IMPERIAL MIXTURE
100 % SCOTCH WHISKIES
blended and bottled in Scotland
by
BORRELLY, JOYCE & KAHANE
91 Montgomery Lane, Dundee, Scot.
Последнего посыльного частично заслоняет выходящая из дома женщина лет пятидесяти: она одета в плащ с поясом, к которому пристегнута сумочка, кошель зеленой кожи, затягивающийся черным кожаным шнурком; ее голова покрыта платком из набивного хлопка с рисунком, напоминающим мобильные объекты Кальдера. У нее на руках — серая кошка, а между указательным и средним пальцами левой руки — почтовая открытка, на которой изображен Лудэн, тот самый городок на западе, где некую Мари Бенар обвинили в том, что она отравила всю свою семью.
Эта дама живет не в этом, а в соседнем доме. Ее кошка, которая отзывается на ласковую кличку Леди Пикколо, часами пропадает на этой черной лестнице, возможно, мечтая встретить здесь какого-нибудь кота. Эта мечта, увы, несбыточна, так как все обитающие в доме коты — Пип мадам Моро, Пальчик Маркизо и Покер Дайс Жильбера Берже — кастрированы.
Маленький проход с развешанными по стенам счетчиками, манометрами и трубами разного диаметра, смежный с помещением, где находится котельная: прямо на бетонном полу разложен план, вычерченный на кальке, который, сидя на корточках, рассматривает какой-то рабочий в кожаных перчатках и куртке. Похоже, он не в духе; наверное понял, что, если соблюдать все условия договора по эксплуатации, то в этом году на очистку котельной потребуется значительно больше времени, чем он рассчитывал, а значит, и заработанных денег окажется соответственно меньше.
Именно в этом закутке во время войны Оливье Грасьоле установил свой радиоприемник и «спиртовую машинку», на которой тиражировал ежедневные информационные сводки. Тогда этот подвал принадлежал Франсуа. Оливье понимал, что ему придется провести здесь долгие часы, и соответственно его оборудовал, тщательно законопатив все щели старыми половиками, тряпьем и брусками пробкового дерева, которые ему дал Гаспар Винклер. Он освещал помещение свечкой, спасался от холода, кутаясь в кроликовую шубу Марты и шерстяной шлем с помпоном, а для пропитания спустил из квартиры Элен Броден продуктовый брезентовый короб, где мог в течение нескольких дней хранить бутылку воды, немного колбасы, козьего сыра, который дед умудрился переслать ему из Олерона, и несколько сидровых яблок, сморщенных и кисловатых на вкус, — единственные фрукты, которые можно было раздобыть в то время без особых проблем.
Он устраивался в старом кресле Людовик XV с овальной спинкой, у которого не было подлокотников и осталось лишь две с половиной ножки, так что ему приходилось устанавливать целую систему подпорок. Рисунок на поблекшей фиолетовой обивке представлял что-то наподобие Рождества: Святая Дева, держащая на коленях новорожденного с непомерно большой головой, а также заменяющие одновременно дарителей и волхвов — за неимением осла или быка, — епископ с двумя прислужниками, все это на фоне неожиданно скалистого пейзажа, переходящего в хорошо защищенный порт с мраморными дворцами и розоватыми крышами, утопающими в легкой дымке.
Дабы занять долгие часы ожидания, во время которых радио оставалось безмолвным, он читал найденный в ящике толстый роман. В книге не хватало целых страниц, и он пытался связать воедино имевшиеся в его распоряжении эпизоды. Кроме прочих персонажей в них рассказывалось о свирепом китайце, смелой девушке с карими глазами, высоком спокойном парне, на чьих кулаках белели костяшки, когда его злили всерьез, и некоем Дэвисе, который выдавал себя за приезжего из Натала, что в Южной Африке, хотя никогда в жизни там не был.
А еще он копался в барахле, которым были забиты дырявые плетеные сундуки. Он нашел там растрепанную записную книжку, датируемую тысяча девятьсот двадцать шестым годом и заполненную устаревшими номерами телефонов; корсет, выцветшую акварель с людьми, катающимися на коньках по Неве, книжечки классиков издательства Ашет, навевающие мучительные воспоминания о каких-то крылатых фразах:
Не только в Риме Рим, повсюду он, где я
или:
Да, я, Агамемнон, пришел твой сон нарушить
или знаменитое:
О, Цинна, сядь хоть наземь, если места мало!
А хочешь молвить что — так помолчи сначала!
и прочих тирадах из «Митридата» и «Британика», которые следовало учить наизусть и отвечать без запинки, ничего в них не понимая. А еще он нашел старые игрушки, с которыми, вероятно, играл Франсуа: механический волчок и крашеный оловянный негритенок с маленькой замочной скважиной на боку; у него не было, — если можно так выразиться, — никакой толщины, поскольку он представлял собой два кое-как скрепленных профиля, а его тачка была искорежена и сломана.
Радиоприемник Оливье прятал в другую игрушку: ящик с некогда пронумерованными отверстиями на чуть покатой верхней крышке, — к тому времени отчетливо просматривался лишь номер «03» — в которые нужно было забросить металлическую шайбу; игра называлась «бочка» или «лягушка», потому что самое трудное для попадания отверстие располагалось на месте широко открытого рта нарисованной лягушки. Что касается спиртового дупликатора, — подобными портативными моделями пользовались для печатания ресторанных меню, — то его Оливье прятал на дне сундука. После ареста Поля Хебера немцы, которых привел начальник противопожарной дружины Берлу, устроили в подвалах дома обыск, но в подвал Оливье едва заглянули: он был самым пыльным, самым захламленным и наименее вероятным местом, где мог бы прятаться террорист.
Во время Освобождения Парижа Оливье хотел сражаться на баррикадах, но такой возможности ему не представилось. В первые часы столичного восстания пулемет, который он прятал под кроватью, установили на крыше какого-то дома у площади Клиши и доверили бригаде опытных стрелков. А Оливье приказали оставаться в подвале, чтобы получать инструкции, приходившие из Лондона и других мест. Он просидел там более тридцати шести часов подряд, без сна и еды, утоляя жажду лишь гнусным эрзацем абрикосового сока, и все это время исписывал блокнот за блокнотом загадочными сообщениями типа «дом священника не потерял своего очарования, а сад — своей роскоши», «архидиакон мастерски овладел искусством игры в японский бильярд» или «все хорошо, прекрасная маркиза», за которыми каждые пять минут прибывали гонцы в касках. Когда вечером следующего дня он наконец-то выбрался наружу, большой колокол собора Парижской Богоматери и все остальные колокола уже громко трезвонили, отмечая вступление союзных войск.
В начале пятидесятых годов в квартире, купленной позднее мадам Моро, жила загадочная американка, которую за красоту, белизну волос и окружавшую ее таинственность прозвали «Лорелеей». Она представлялась как Джой Слоубёрн и жила одна в этих огромных хоромах под безмолвной охраной шофера-телохранителя, отзывавшегося на имя Карлос, маленького коренастого филиппинца, неизменно одетого в безупречно белые костюмы. Иногда его встречали в магазинах деликатесов, где он покупал засахаренные фрукты, шоколад и прочие сласти. Ее же на улице не видели никогда. Их ставни были всегда закрыты, она не получала корреспонденции, а дверь открывалась лишь для доставщиков уже готовых обедов и ужинов или цветочников, которые каждое утро приносили охапки лилий, аронников и тубероз.
Джой Слоубёрн выходила лишь с наступлением ночи и уезжала в длинном черном «Понтиаке», которым управлял Карлос. Жильцы дома видели, как она проходила, ослепительная, в почти оголяющем спину вечернем платье из белого фая с длинным шлейфом, с норковой пелериной, перекинутой через руку, большим веером из черных перьев и копной волос несравненной белизны, искусно заплетенных и увенчанных алмазной диадемой; ее удлиненное в совершенный овал лицо с узкими, почти жестокими глазами и почти бескровными губами (хотя в то время красная помада была очень модной) завораживало соседей, которые вряд ли смогли бы сказать, привлекало их это очарование или отпугивало.
О ней распускали самые фантастические слухи. Говорили, что по ночам она устраивает пышные, но бесшумные приемы, что какие-то мужчины прокрадываются к ней незадолго до полуночи, с трудом таща на себе огромные мешки, рассказывали, что в квартире живет третий, невидимый человек, который не имеет права ни выходить за дверь, ни показываться на люди, а из каминных вентиляционных каналов иногда доносятся ужасные «привиденческие» звуки, от которых перепуганные дети вскакивают ночью с постели.
Как-то апрельским утром тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года стало известно, что накануне Лорелея и филиппинец были убиты. Убийца сам сдался в полицию: им оказался муж американки, тот самый третий жилец, о существовании которого некоторые подозревали, хотя никогда его не видели. Его звали Блант Стенли, и сделанные им признания позволили пролить свет на странное поведение Лорелеи и двух ее спутников.
Блант Стенли был высок, красив, как герой вестернов, и имел ямочки на щеках, как Кларк Гейбл. Он служил офицером американской армии и однажды вечером тысяча девятьсот сорок восьмого года в мюзик-холле городка Джефферсон, штат Миссури, встретил Лорелею; дочь датского пастора, эмигрировавшего в Соединенные Штаты, Ингеборг Скрифтер, — так ее звали на самом деле, — взяла себе псевдоним Флоренс Кук — так звали знаменитую женщину-медиума последней четверти девятнадцатого века, — объявила себя ее перевоплощением и выступала с сеансами ясновидения.
Они полюбили друг друга с первого взгляда, но их счастье оказалось недолгим: в июле пятидесятого года Бланта Стенли направили в Корею. Его страсть к Ингеборг была столь сильна, что, едва прибыв на место и осознав, что жизнь вдали от жены невозможна, он сбежал, чтобы к ней вернуться. Просчет заключался в том, что Стенли дезертировал не во время увольнительной, — хотя увольнительной ему все равно не давали, — а с боевого задания, командуя патрульным отрядом в районе тридцать восьмой параллели: он бросил одиннадцать рядовых, обрекая их на верную гибель, а сам вместе с филиппинским проводником, — которым был не кто иной, как Карлос, которого на самом деле звали Аурелио Лопес, — в результате труднейших испытаний добрался до Порт-Артура, а оттуда переправился на Формозу.
Американцы решили, что патруль попал в засаду, солдаты погибли, а лейтенант Стенли и его филиппинский проводник были взяты в плен. Спустя годы, когда эта история приближалась к своей плачевной развязке, службы канцелярии Главного штаба сухопутных войск все еще разыскивали мадам (предположительно вдову) Стенли для того, чтобы вручить ей (возможно, посмертную) награду — Medal of Honor, причитавшуюся ее пропавшему без вести супругу.
Блант Стенли оказался во власти Аурелио Лопеса и очень быстро понял, что тот рассчитывает этим воспользоваться: как только они оказались в безопасном месте, филиппинец предупредил лейтенанта, что подробное описание его дезертирства изложено на бумаге и в запечатанном конверте передано юристам, которым надлежало ознакомиться с ним, если в течение определенного срока Лопес не будет подавать признаков жизни. Затем он потребовал десять тысяч долларов.
Бланту удалось связаться с Ингеборг. Выполняя его указания, она продала все, что могла продать, — их машину, их трейлер, немногочисленные драгоценности — и приехала в Гонконг, где ее ожидали муж и его проводник. Заплатив Аурелио Лопесу, они остались вдвоем, имея на руках долларов шестьдесят, которых все же хватило на то, чтобы добраться до Цейлона, и там им удалось найти мизерный ангажемент в кинотеатре с развлекательной программой: в перерыве между документальным фильмом и игровой картиной экран закрывался занавесом с блестками, и объявлялось выступление Джой и Иеронимуса, знаменитых прорицателей из Нового Света.
В своем первом номере они использовали два классических трюка ярмарочных волшебников: Блант, в роли факира, с помощью цифр, выбираемых якобы наугад, угадывал загаданное; Ингеборг, в роли ясновидящей, процарапывала стальным пером желатиновый слой фотографической пластины с изображением Бланта, а на теле партнера, в точности повторяя процарапанную линию, появлялся кровавый шрам. Обычно сингальская публика обожает подобные зрелища, но именно это она игнорировала, и довольно скоро Ингеборг поняла, что ее мужу, вне всякого сомнения, выгодно смотревшемуся на сцене, нельзя было ни в коем случае открывать рот, разве что для извлечения двух-трех невнятных звуков.
Из этого-то ограничения родилась и быстро оформилась идея их следующего номера: после разных упражнений в ясновидении Ингеборг погружалась в транс и, общаясь с запредельным, вызывала оттуда самого Озаренного, Сведенборга, «Северного Будду», облаченного в длинную белую тунику с розенкрейцерскими символами на груди; устрашающее явление мерцающего и светящегося, воспламеняющегося и дымящегося привидения сопровождалось громом и молниями, искрениями, вспышками, испарениями и всевозможными излучениями. Сведенборг ограничивался неразборчивым бормотанием или двумя-тремя заклинаниями в духе «Атча Ботатча Саб Атча», которые Ингеборг переводила загадочными фразами, произнесенными сдавленным сипящим голосом:
— Я пересек моря. Я в каком-то большом городе, у подножия какого-то вулкана. Я вижу комнату, а в ней — мужчину: он пишет, на нем широкая черная рубаха в желтых и белых узорах; он кладет письмо в сборник стихов Томаса Деккера. Он встает; часы, украшающие камин, показывают один час, и т. д.
Их номер, основанный на традиционных для подобных зрелищ сенсорных и психологических средствах воздействия — зеркальные отражения, дымовые эффекты от соединений угля, серы и селитры, оптические иллюзии, звуковое сопровождение, — сразу же получил признание, и уже через несколько недель некий импресарио предложил им выгодный контракт на работу в Бомбее, Ираке и Турции. Именно там, во время выступления в ночном клубе Анкары под названием «Gardens of Heian-Куô», и произошла встреча, предопределившая всю их дальнейшую карьеру. После спектакля в ложу Ингеборг вошел мужчина и предложил ей пять тысяч фунтов стерлингов, если она согласится в его присутствии вызвать Дьявола, а точнее Мефистофеля, с которым он желал бы заключить классический пакт: душа в обмен на двадцать лет абсолютной власти.
Ингеборг согласилась. Вызвать Мефистофеля было не сложнее, чем вызвать Сведенборга, даже если это появление должно было состояться в присутствии одного-единственного свидетеля, а не перед десятками или сотнями зрителей, которые веселились или пугались, но не имели личной заинтересованности и уж во всяком случае сидели слишком далеко от места действия, чтобы суметь — если вздумается — проверить какие-либо детали. И если этот особый зритель поверил в явление «Северного Будды» до такой степени, что рисковал пятью тысячами фунтов ради встречи с Дьяволом, то ничто не мешало исполнить его пожелание.
Итак, Блант и Ингеборг переехали на специально снятую виллу, где, учитывая специфику заказа, пришлось изменить всю мизансцену. В назначенный день и указанный час мужчина стоял у дверей виллы. Подчиняясь строжайшим указаниям Ингеборг, он в течение трех недель старался не выходить из дома до наступления тьмы, питаться лишь вареными зелеными овощами и фруктами, очищенными неметаллическим ножом, пить лишь экстракт из цветов апельсинового дерева и настои из свежей мяты, базилика и душицы.
Слуга из местных жителей провел прозелита в помещение почти без мебели, окрашенное матовой черной краской и тускло освещенное желтовато-зеленым пламенем от расширяющихся кверху светильников. В центре комнаты висел медленно вращавшийся вокруг своей оси шар из граненого хрусталя, тысячи мельчайших граней которого едва заметно отбрасывали сверкающие блики. Под ним, в высоком кресле темно-красного цвета сидела Ингеборг. Приблизительно в метре от нее, чуть справа, на круглых камнях, лежащих прямо на полу, горел огонь, от которого шел густой и едкий дым.
Как того требовал обычай, мужчина принес в коричневато-сером тряпичном мешке черную курицу, которой тут же завязал глаза, и зарезал ее над огнем, обратив свой взор на восток. Куриная кровь не затушила костер, а напротив еще больше усилила его жар: заплясали высокие голубые языки пламени, и молодая женщина в течение нескольких минут внимательно в них вглядывалась, не обращая на клиента никакого внимания. Наконец, она встала, собрала маленькой лопаточкой пепел и бросила его наземь перед креслом, где мгновенно появились контуры пятиконечной звезды. Тогда она взяла мужчину за руку, усадила в кресло, наказав сидеть прямо, не двигаясь и держа раскрытые ладони на подлокотниках. Сама встала на колени в центре пятиконечной звезды и пронзительным голосом начала декламировать столь же длинное, сколь и непонятное заклинание:
«Аl barildim gotfano deck min brin alabo dordin falbroth ringuam albaras. Nin porth zadikim almucathin milko prin al elmim enthoth dal heben ensouim: kuthim al dum alkatim nim broth dechoth porth min michais im endoth, pruch dal maisoulum hol moth dansrilim lupaldas im voldemoth. Nin hur diavosth mnarbotim dal goush palfrapin dush im scoth pruch galeth dal chinon min foulchrich al conin butathen doth dal prim».
По мере того как заклинание произносилось, дым становился все прозрачнее. Вскоре появились рыжеватые фумаролы, сопровождавшиеся потрескиванием и искрением. Затем голубоватые языки пламени вдруг взметнулись ввысь и почти тут же опали: позади огня, скрестив на груди руки, стоял и широко улыбался Мефистофель.
Это был скорее классический и даже несколько условный образ Мефисто. У него не было ни рогов, ни длинного раздвоенного хвоста, ни козлиных копыт; его зеленоватое лицо являло глубоко утопленные в глазницы темные глаза, густые иссиня-черные брови, заостренные усики и бороденку а ля Наполеон III. Из его неопределенного одеяния выделялись лишь кружевное жабо и жилет темно-красного цвета; все остальное скрывалось под большим черным плащом на красной шелковой подкладке, переливавшейся в полумраке.
Мефистофель не промолвил ни слова. Он лишь очень медленно склонил голову, поднеся правую ладонь к левому плечу. Затем вытянул руку над огнем, который теперь казался почти прозрачным, но источал очень едкий дым, и поманил к себе мужчину. Тот встал, приблизился и остановился перед Мефистофелем, по другую сторону огня. Дьявол протянул ему сложенный вчетверо пергамент, на котором был начертан десяток непонятных знаков, затем взял мужчину за левую руку, уколол его большой палец стальной иглой и, выдавив каплю крови, скрепил ею договор; в противоположном углу документа, своим левым указательным пальцем, должно быть, густо испачканным жирной сажей, он быстро поставил собственную подпись, напоминавшую большую, но почему-то трехпалую ладонь. Затем разорвал лист на две половины, одну положил в карман своего жилета, а другую с низким поклоном протянул мужчине.
Ингеборг пронзительно вскрикнула. Раздался звук сминаемой бумаги, что-то вспыхнуло, залив всю комнату ослепительным светом, ударил гром, и сильно запахло серой. Вокруг огня повалил густой и едкий дым. Мефистофель испарился. Обернувшись, мужчина вновь увидел сидящую в кресле Ингеборг; перед ней, на полу, пятиконечной звезды уже не было.
Несмотря на некую избыточность антуража и чрезмерную сухость исполнения, явление, кажется, соответствовало ожиданиям мужчины, поскольку он не только не торгуясь заплатил обещанную сумму, но спустя месяц, опять не представившись, дал знать Ингеборг, что один из его друзей, проживающий во Франции, питает сильное желание присутствовать при церемонии, похожей на ту, которую он сам имел честь наблюдать, и что этот друг готов дать ей пять миллионов французских франков и к тому же оплатить ее расходы по переезду и пребыванию в Париже.
Так Ингеборг и Блант очутились во Франции. Но, к несчастью для них, — не они одни. За три дня до их отъезда Аурелио Лопес, чьи дела складывались неудачно, приехал к ним в Анкару и потребовал, чтобы они взяли его с собой. Они не могли ему отказать. Втроем они поселились в большой квартире на втором этаже, еще заранее договорившись, что Блант не будет вообще показываться на людях. Было также решено не нанимать горничную и метрдотеля, а вместо этого использовать Аурелио, который под именем Карлоса выполнял бы функции шофера, телохранителя и слуги.
За два с лишним года Ингеборг вызывала Дьявола 82 раза, получая за это вознаграждения, размер которых доходил до двадцати, двадцати пяти, а один раз даже тридцати миллионов (старых) франков. В списке ее клиентов — шесть депутатов (трое из них действительно стали министрами, а один — всего лишь помощником госсекретаря), семь высших чиновников, одиннадцать руководителей предприятий, шесть генералов и высших офицеров, два профессора медицинского института, несколько спортсменов, немало известных кутюрье, владельцы ресторанов, директор газеты и даже один кардинал; остальные — деятели искусств, литературы и особенно театра. Все ее клиенты были мужчинами, за исключением одной негритянки, оперной певицы, которая мечтала спеть Дездемону; прошло не так много времени после подписания пакта с Дьяволом, как она осуществила свою мечту благодаря «негативной» постановке, вызвавшей настоящий скандал, но сделавшей знаменитыми певицу и режиссера: роль Отелло пел белый певец, все остальные роли исполняли негры (или загримированные белые), причем «переворачивались» также костюмы и декорации, и все, что было белым или светлым (например, платок и подушка, если взять два самых важных аксессуара), становилось темным или черным, и наоборот.
Никто никогда не подвергал сомнению «реальность» явления и законность пакта. Лишь однажды один из ее клиентов удивился тому, что у него по-прежнему была тень, и он по-прежнему видел себя в зеркале, и Ингеборг пришлось ему объяснить, что Мефистофель предоставил ему эту привилегию, дабы его «не распознали и не сожгли живьем на городской площади».
Насколько Ингеборг и Блант могли предположить, действие пакта оказывалось почти всегда благотворным: обычно одной уверенности во всемогуществе хватало для того, чтобы продавшие душу Дьяволу совершали чудеса, которые в принципе могли ожидать от себя самих. Во всяком случае, проблем с клиентами у супругов не было. Не прошло и трех месяцев после их прибытия в Париж, как Ингеборг уже приходилось отклонять непрекращающиеся предложения и устанавливать все более высокие тарифы, все более длительные сроки ожидания, все более строгие подготовительные испытания. Когда она погибла, ее «журнал заказов» был заполнен на год вперед, более тридцати претендентов ожидали своей очереди, а четверо из них, узнав о ее гибели, покончили собой.
Мизансцена явления не очень отличалась от той, что практиковалась в Анкаре, за исключением того, что теперь сеансы начинались уже не в темноте. Вместо расширяющихся кверху светильников стояли напольные, тяжелые на вид черные цилиндры с большими круглыми стеклянными лампами наверху, которые излучали яркий синий свет, слабеющий незаметно и позволяющий клиенту как следует убедиться в том, что в комнате кроме него и молодой женщины никого нет, а все выходы герметично закрыты. Регулировка яркости света и высоты пламени, обеспечение звукоизоляции для получения эффекта грома, активизация таблеток ферроцерия для создания искр на расстоянии, управление железными опилками и магнитами — все эти приемы трюкачества были усовершенствованы, а к ним добавлены новые, в частности, использование определенных насекомых отряда
К несчастью, профессиональный успех не избавлял Ингеборг и Бланта от Карлоса, который продолжал их шантажировать. Поскольку Ингеборг предписывалось говорить только по-датски, а также на некоем диалекте верхне-фризского языка, с помощью которого она изъяснялась с Мефистофелем, филиппинец сам договаривался с клиентами, а колоссальные суммы, которые те выплачивали, полностью забирал себе. Его надзор был постоянным, и, выходя за покупками, он заставлял бывшего офицера и его жену раздеваться, а их одежду запирал на ключ, опасаясь упустить этих куриц, несущих золотые яйца.
В тысяча девятьсот пятьдесят третьем году перемирие в Пханмунджоме вселило в них надежду на предстоящую амнистию, которая освободила бы их от этого невыносимого гнета. Но через несколько недель Карлос с торжествующей улыбкой на устах принес им уже устаревший номер газеты «Louisville Courrier-Joumal» (штат Кентукки): мать одного из солдат, служивших под началом лейтенанта Стенли, удивлялась тому, что не нашла имя Бланта Стенли в списке военнопленных, освобожденных северными корейцами. Встревоженное военное ведомство решило провести дополнительное расследование. Следственная комиссия еще не вынесла окончательное решение, но сделанные выводы уже позволяли выдвинуть предположение о том, что лейтенант Стенли — дезертир и предатель.
Ингеборг потребовалось несколько месяцев, дабы убедить мужа в том, что ему следует убить Карлоса, и тогда они смогут бежать. Апрельским вечером тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года Бланту удалось усыпить бдительность филиппинца и удавить его подтяжками.
Они обшарили всю квартиру и обнаружили тайник, в котором Карлос хранил более семисот миллионов наличными в разных валютах и драгоценностях. Они спешно собрали два чемодана и приготовились к отъезду, рассчитывая уехать в Гамбург, куда многие приглашали Ингеборг для устройства ее дьявольской коммерции, но перед выходом Блант машинально посмотрел в окно и сквозь ставни увидел двух мужчин, которые, как ему показалось, наблюдали за домом, — и запаниковал. Разумеется, угрозы Карлоса не могли быть приведены в исполнение за считанные секунды после его убийства, но Блант, не покидавший квартиру с тех пор, как в нее вошел, решил, что по распоряжению филиппинца за ними уже давно следят, и принялся отчитывать жену за то, что она этого не заметила.
По утверждению Стенли, именно во время этой ссоры Ингеборг, державшая в руке маленький пистолет, случайно погибла.
Блант Стенли был осужден во Франции за преднамеренное убийство, убийство, совершенное по неосторожности, публичное использование оккультных знаний (статьи 405 и 479 Уголовного кодекса), а также мошенничество. Затем он был выдворен из страны, доставлен в Соединенные Штаты, осужден военным судом за государственную измену и приговорен к смертной казни. Благодаря президентскому указу его помиловали, а высшую меру наказания заменили пожизненным заключением.
Очень скоро распространился слух, что он обладает сверхъестественными способностями и может вступать в связь — и сговор — с адскими силами. Почти все надсмотрщики и заключенные исправительного учреждения Абигоз (штат Айова), многие полицейские, судьи и политики просили его походатайствовать за них перед тем или иным злым духом для разрешения того или иного дела. Обустроили даже специальную приемную, чтобы там он мог принимать состоятельных людей, которые испрашивали аудиенции и приезжали со всех концов Соединенных Штатов. Менее богатым людям, не имевшим возможности оплатить подобную консультацию, за пятьдесят долларов предоставлялась возможность дотронуться до его тюремного номера 1 758 064176, соответствующего общему числу дьяволов в Аду, поскольку их демоническое войско состоит из 6 легионов, каждый из которых состоит из 66 когорт, каждая из которых состоит из 666 отрядов, каждый из которых состоит из 6 666 воинов. Всего за десять долларов можно было приобрести одну из его флюидных игл (это были старые использованные стальные иголки от патефона). Для многих общин, конгрегаций и конфессий Блант Стенли олицетворял Лукавого, и немало фанатиков совершили преступления в Айове с одной лишь целью — попасть в Абигоз и попытаться его убить. Но при пособничестве охранников и с помощью других заключенных он сумел создать свою личную охрану, которая его эффективно защищает вплоть до настоящего времени. Если верить сатирической газете «Nationwide Bilge», он входит в десятку самых богатых заключенных в мире.
Только в мае тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, когда тайна Шомон-Порсьен была уже разгадана, стало понятно, что двое мужчин, действительно наблюдавших за домом, являлись частными детективами, нанятыми Свеном Эриксоном для слежки за Верой де Бомон.
Из комнаты, в которой Лорелея вызывала Мефистофеля, и где позднее произошло двойное убийство, мадам Моро решила сделать кухню. Для нее дизайнер Анри Флери задумал авангардистскую инсталляцию, публично провозгласив ее прототипом кухни XXI века: намного обгоняя свое время, эта кулинарная лаборатория использовала самые замысловатые технические усовершенствования и была оснащена микроволновой печью, невидимыми самонагревающимися плитками, дистанционно управляемыми комбайнами, способными выполнять сложнейшие программы по подготовке и термической обработке. Все эти сверхсовременные устройства были хитро встроены в бабушкины комоды, чугунно-эмалированные печи времен Второй империи и антикварные лари. За навощенными дубовыми дверцами с медными накладками и засовами скрывались электрические мясорубки, электронные кофемолки, ультразвуковые фритюрницы, инфракрасные грили, полностью транзисторные электромеханические измельчители, дозаторы, миксеры и агрегаты для очистки овощей; однако заходящий на кухню видел лишь стены, выложенные дельфтской плиткой под старину, домотканые полотенца для рук, старые весы Роберваля, эмалированные кувшины с красненькими цветочками, аптекарские колбы, плотные скатерти в клетку, грубые полки, застеленные холщовыми майеннскими салфетками, на которых стояли кондитерские формочки, оловянные мерки, медные кастрюльки и чугунные котелки, а на полу — узорчатую плитку, чередующую белые, серые и охристые прямоугольники и местами украшенную орнаментом из ромбов, которая в точности копировала напольную мозаику в часовне одного вифлеемского монастыря.
Кухарка мадам Моро, крепкая бургундка родом из Парэ-лё-Моньяль по имени Гертруда, не поддалась на эти грубые уловки и сразу же заявила хозяйке, что она никогда не будет готовить на этой кухне, где все перепутано, и ничего не работает так, как она привыкла. Она потребовала окно, каменную раковину со стоком для воды, настоящую газовую плиту с конфорками, садок-фритюрницу, деревянную колоду для разделки мяса, и самое главное — закуток, чтобы хранить там свои пустые бутылки, свои плетенки для сыра, свои кошелки для фруктов, свои мешки с картошкой, свою миску для мытья овощей и свою корзинку для салата.
Мадам Моро приняла сторону кухарки. Уязвленному Флери пришлось убрать всю свою экспериментальную аппаратуру, сколоть кафель, демонтировать трубы и электрическую проводку, передвинуть перегородки.
Из антикварностей с патиной в духе французской кухни старых добрых времен Гертруда оставила те, которые могли ей пригодиться — скалку для пирогов, весы, коробку для соли, чайники, кастрюли, судки для рыбы, черпаки и разделочные ножи, — а все остальное распорядилась спустить в подвал. Из деревни она привезла кое-какую утварь и принадлежности, без которых не могла обойтись: кофемолку и круглый заварочный чайник, шумовку, цедилку, давилку, пароварку и коробку, в которой она всю жизнь держала свои стручки ванили, свои трубочки корицы, свои шляпки гвоздики, свой шафран, свое драже и свои цукаты из дягиля, ту самую старую квадратную жестяную коробку из-под печенья, на крышке которой маленькая девочка откусывает уголок песочного «Petit-Beurre».
Относясь к мебели и безделушкам, которыми она торгует, по-свойски, мадам Марсия и клиентов воспринимает как своих друзей. Вне зависимости от дел, которые она с ними ведет и в которых она часто оказывается крайне неуступчивой, ей удалось со многими из них установить отношения, далеко выходящие за рамки деловых контактов; они угощают друг друга чаем, приглашают друг друга на ужин, играют в бридж, ходят в оперный театр, смотрят выставки, одалживают друг другу книги, обмениваются кухонными рецептами и даже вместе отправляются в круизы по греческим островам или на экскурсии в Прадо.
У ее магазина нет названия. Над дверной ручкой просто приклеены белые курсивные буковки
Еще более скромно, на двух маленьких витринах, выглядят изображения кредитных карточек, которые принимаются к оплате, и название специализированной службы, которая отвечает за охрану магазина в ночное время.
Собственно магазин состоит из двух комнат, связанных узким коридорчиком. Первая комната — через нее входят посетители — отведена под мелочь: безделушки, курьезы, научные приборы и аппараты, светильники, графины, шкатулки, фарфор и бисквит, картинки с модами, мебельную фурнитуру и прочие предметы, которые покупатель может забрать сразу же после приобретения, даже если они имеют большую ценность. Этой частью магазина заведует теперь уже двадцатидевятилетний Давид Марсия, которому после аварии на 35-х ежегодных соревнованиях «Боль д’Ор» 1971 года пришлось навсегда распрощаться с мотогонками.
Сама мадам Марсия, осуществляя руководство всем магазином, больше занимается другой половиной, той, на которой мы находимся сейчас, дальней комнатой, прямо сообщающейся с подсобным помещением и предназначенной скорее для крупных предметов обстановки, гостиных гарнитуров, фермерских и монастырских столов с длинными скамьями, кроватей с балдахинами и шкафов нотариусов. Обычно она сидит там во второй половине дня, для чего и установила свое бюро, маленький столик с тремя ящиками орехового дерева конца восемнадцатого века, на котором стоят две серые металлические картотеки: одна заведена на постоянных клиентов, чьи вкусы ей хорошо известны и которых она приглашает лично ознакомиться со своими последними приобретениями, вторая — на все предметы, которые она пропустила через свои руки, каждый раз стараясь описать их историю, происхождение, особенности и дальнейшую судьбу. Кроме этого, поверхность узкой столешницы занимают черный телефон, блокнот, черепаховый карандаш со вставным грифелем, маленькое конусообразное пресс-папье с основанием сантиметра полтора в диаметре, которое, несмотря на миниатюрность, все же весит три «аптекарские унции», то есть более 93-х граммов, и вазочка работы Галле с пурпурным цветком ипомеи, разновидности бессмертника, известной также под именем «Звезда Нила».
По сравнению с подсобным помещением и даже с ее спальней, в этой комнате мало мебели; сейчас не самое благоприятное время года для торговли, но мадам Марсия вообще, из принципа, никогда не продавала много вещей одновременно. Распределяя их между подвалом, подсобным помещением и комнатами собственной квартиры, она не спешит пополнять свои запасы и не видит необходимости перегружать комнату, где выставлена мебель, которую она желает в данный момент продать и которую предпочитает представить в специально задуманном для нее антураже. Одна из причин постоянных перемещений всей этой мебели заключается как раз в стремлении ее выигрышно подать, что и заставляет мадам Марсия менять декорации чаще, чем это делал бы художник-оформитель в каком-нибудь модном универмаге.
Ее последнее приобретение, центральный объект нынешней экспозиции в этой комнате — гостиный гарнитур в духе fin-de-siècle, найденный в семейном пансионе Давоса, где несколько лет прожил один венгерский последователь Ницше: инкрустированный металлическими вставками круглый стол в окружении обитых кресел с витыми подлокотниками и стоящее сзади канапе того же стиля с подушками из шелкового бархата. Вокруг этих несколько тяжеловесных австро-венгерских «людвиговских тортов» мадам Марсия расположила предметы, которые им гармонично соответствуют своей барочной вычурностью, либо наоборот контрастно отличаются от них своей грубовато-деревенской, диковатой чужеродностью или ледяным совершенством: слева от стола — одноногий столик розового дерева, на котором лежат трое старинных часов тонкой работы, очень красивая чайная ложечка в форме листка, несколько книг с раскрашенными миниатюрами, в переплетах под металлическими замками, инкрустированными эмалью, и гравированный зуб кашалота — прекрасный образчик тех самых
По другую сторону, справа от кресел, стоит строгий металлический пюпитр с двумя длинными раздвигающимися кронштейнами, завершающимися подсвечниками, на котором лежит удивительная гравюра, вероятно, предназначавшаяся для старинного трактата по естественным наукам: с одной стороны — рисунок павлина (
На фоне пустой дальней стены выгодно представлены резное панно из светлого черешневого дерева и богато расшитый шелковый гобелен.
И, наконец, у витрины, в приглушенном свете скрытых светильников, — четыре предмета, которые, похоже, находятся в некоей неуловимой, хотя и тесной взаимосвязи.
Первый предмет, расположенный по левую руку, — это средневековая пьета, крашеная деревянная скульптура почти в натуральную величину на цоколе из песчаника: Мадонна с искаженным от страдания ртом и сведенными бровями и Христос с гротескно подчеркнутыми анатомическими подробностями и большими сгустками запекшейся на ранах крови. Эту работу приписывают рейнскому мастеру, датируют четырнадцатым веком и считают типичной для подчеркнутой реалистичности того периода с присущей ей склонностью к мрачной трактовке сюжетов.
Второй предмет стоит на маленьком мольберте в форме лиры. Это эскиз Кармонтеля — угольный карандаш и пастель — к портрету Моцарта в детстве; некоторые детали отличают его от окончательной версии картины, хранящейся сегодня в музее Карнавале: Леопольд Моцарт стоит не позади сидящего на стуле сына, а перед ним, причем развернувшись в три четверти, чтобы, не отрываясь от чтения клавира, иметь возможность присматривать за ребенком; что касается Марии-Анны, то и она изображена не в профиль, по другую сторону от клавесина, а анфас, перед клавесином, причем так, что частично заслоняет ноты, которые разбирает юный гений; легко предположить, что Леопольд сам попросил художника внести эти изменения, которые так же, как и в окончательном варианте картины, отводят центральное место сыну, но все же представляют в более выгодном свете и отца.
Третий предмет — большой пергамент в рамке из черного дерева, наклонно установленной на невидимой нам подставке. В верхней части пергамента очень тщательно воспроизведена персидская миниатюра: день еще только занимается, а на ступенях у дворца юный принц стоит на коленях и разглядывает спящую перед ним принцессу. В нижней части пергамента изящно выписаны шесть строк Ибн Зайдуна:
Последний предмет — испанские доспехи пятнадцатого века с намертво спаянными ржавчиной швами.
На самом деле мадам Марсия специализируется на так называемых «живых» механических часах. В отличие от других механизмов и музыкальных шарманок, скрытых в шкатулках, бонбоньерках, набалдашниках тростей, вазочках, флаконах для духов и т. д., ее вещи обычно не являются чудесами техники. Их ценность заключается в их редкости. Если башенные куранты с движущимися фигурками типа «жакмар» или настенные ходики на гирях типа швейцарских шале с кукушкой распространены повсеместно, то более или менее старинные образцы, в которых указание часов и секунд есть лишь повод для оживления механической картины, — будь то карманные часы на цепочке, часы-«луковицы» или часы-«мыльницы» с откидывающимися крышками, — встречаются крайне редко.
Первые экземпляры представляли собой миниатюрные жакмары с одним или двумя едва выпуклыми персонажами, которые звонили каждый час в почти плоские колокольчики.
Затем появились часы фривольные, названные так самими часовщиками, которые — пусть даже соглашаясь их изготавливать — все же отказывались их продавать у себя, то есть в Женеве. Эти изделия распространялись среди агентов Индийской Компании для продажи в Америке или на Востоке, но редко доходили до пункта назначения; чаще всего, еще в европейских портах, они становились предметом столь интенсивной подпольной спекуляции, что вскоре практически исчезли из обращения. В общей сложности было изготовлено несколько сотен таких часов, а сохранилось не более шестидесяти, и более двух третей из них принадлежат одному американскому часовщику. Из составленных им скупых описаний этой коллекции — он ни разу не позволил сфотографировать и даже осмотреть хотя бы один экспонат — можно предположить, что изготавливавшие их мастера особенно не стремились отличиться богатством воображения; на тридцати девяти из сорока двух принадлежащих ему часов изображена одна и та же сцена: гетеросексуальный коитус двух взрослых особей человеческого рода одной расы (белой или, как иногда до сих пор еще говорят, кавказской): мужчина лежит плашмя на женщине, которая растянулась на спине (так называемая «поза миссионера»). Секунды отмечаются телодвижениями мужчины, таз которого ежесекундно поднимается и опускается; женщина указывает минуты левой рукой (плечо на виду), а часы — правой (плечо скрыто). Сороковой экземпляр идентичен тридцати девяти предыдущим за исключением того, что готовые фигурки подкрашены и женщина оказалась негритянкой. Он принадлежал работорговцу по имени Сайлас Бакли. Сорок первый экземпляр, отличающийся более изящным исполнением, представляет Леду и Лебедя: ритм их любовной страсти задает ежесекундный взмах крыльев. Сорок второй экземпляр, примечательный тем, что принадлежал шевалье Андреа де Нерсиа, иллюстрирует один из эпизодов его знаменитой книги «Лолотта, или Мое послушничество»: переодетого субреткой юношу насилует мужчина, обладающий — как видно из-под распахнутой полы сюртука — неимоверно большим членом; мужчина стоит сзади, а его жертва, ряженная горничной, с задранной юбкой стоит перед ним, опираясь на дверной наличник. К сожалению, представленное американским часовщиком описание не указывает, каким образом в этом экземпляре отмечаются часы и секунды.
Коллекция мадам Марсия насчитывает всего лишь восемь подобных часов, зато она отличается большим разнообразием; кроме старинного жакмара с двумя кузнецами, поочередно стучащими молотками по наковальне, и «фривольностей» в духе американской коллекции, все остальные экспонаты — игрушки викторианской и эдвардианской эпох, чьи часовые механизмы чудом сохранились в рабочем состоянии:
— мясник, разрезающий на прилавке баранью ногу;
— две испанские танцовщицы: одна показывает часы, взмахивая кастаньетами, другая отмеряет секунды, опуская веер;
— клоун атлетического сложения, сидящий на некоем подобии гимнастического коня и выгнувшийся таким образом, что его прямые вытянутые ноги указывают часы, в то время как голова качается в такт секундам;
— двое солдат: один подает семафорные сигналы (часы), другой, с ружьем на ремне, отдает честь каждую секунду;
— лицо мужчины, на котором длинные и тонкие усы — часовые стрелки; глаза, стреляя то влево, то вправо, отмечают секунды.
Что касается самого курьезного экспоната этой небольшой коллекции, то его сюжет, похоже, взят прямо из «Доброго маленького чертенка» графини де Сегюр: ужасная мегера сечет маленького мальчика.
Леон Марсия с самого начала отказывался заниматься этим магазином, однако именно он подал жене идею столь узкой специализации; если во всех крупных городах мира есть специалисты по механическим автоматам, игрушкам и часам, то экспертов в области «живых» часов не существует. Вообще-то мадам Марсия оказалась, по прошествии стольких лет, обладательницей восьми часов совершенно случайно; она вовсе не считает себя коллекционером и охотно продает предметы, с которыми долго жила, ничуть не сомневаясь, что найдет новые, которые будут ей нравиться не меньше старых. Ее деятельность сводится скорее к тому, чтобы эти часы выискивать, воссоздавать их историю, проводить их экспертизу и сообщать о них всем интересующимся. Лет десять назад, во время путешествия по Шотландии, она остановилась в Ньюкасле-апон-Тайн и в муниципальном музее обнаружила картину Форбса «Крыса за занавеской». Она заказала фотокопию в размер картины и, вернувшись во Францию, принялась ее разглядывать в лупу, чтобы узнать, имелись ли интересующие ее часы в коллекции леди Фортрайт. Так как ответ оказался отрицательным, она подарила репродукцию Каролине Эшар по случаю ее свадьбы с Филиппом Маркизо.
Презент совершенно не соответствовал ожиданиям молодоженов и не фигурировал в их списке свадебных подарков. Фотокартина с повесившимся кучером и оторопевшей леди выглядела зловеще-мрачноватой, и было не очень понятно, как она сочетается с пожеланиями счастья. Но, возможно, мадам Марсия не хотела вовсе что-либо желать Каролине, которая за два года до этого порвала с Давидом.
Каролина и Давид были одногодками с разницей в какие-нибудь два месяца; они пошли в одно время, лепили куличики в одной песочнице, сидели за одной партой в начальной, а потом и в общеобразовательной школе. Мадам Марсия ее обожала и расхваливала, пока та была маленькой девочкой, но возненавидела, как только та избавилась от косичек и парусиновых платьиц в полоску. Она обзывала ее курицей и высмеивала своего сына, который позволял водить себя за нос. Их разрыв принес ей скорее утешение, но для Давида он оказался довольно болезненным.
В то время это был юноша атлетического сложения, страшно гордившийся своим комбинезоном гонщика из красной кожи с шелковой подкладкой и золотым жуком, вышитым на спине. В то время он ездил на скромном мотоцикле «Suzuki 125», и вполне допустимо предположить, что эта курица Каролина Эшар предпочла ему другого парня — не Филиппа Маркизо, а некоего Бертрана Гургешона, с которым она почти сразу же порвала, — потому что у того был «Norton 250».
Как бы то ни было, о заживлении душевной раны Давида Марсия можно судить по увеличению мощности его мотоциклов: «Yamaha 250», «Kawasaki 350», «Honda 450», «Kawasaki Mach III 500», «Honda 750» с четырехцилиндровым двигателем, «Guzzi 750», «Suzuki 750» с водяным радиатором, «BSA A75 750», «Laverda SF 750», «BMW 900», «Kawasaki 1000».
Именно на этой последней модели 4 июня 1971 года, спустя считанные минуты после старта 35-го кубка «Боль д’Ор» в Монтлери, Давида Марсия — уже несколько лет как профессионального гонщика — занесло на пятне машинного масла. Ему крупно повезло, так как он упал удачно и сломал только ключицу и правое запястье, но эта авария навсегда закрыла ему дорогу к соревнованиям.
Подвалы. Подвал Роршашей.
К стенам, обитым паркетными половицами, оставшимися после ремонта дуплекса, прикреплены стеллажи, собранные из подручных материалов. На них лежат неиспользованные рулоны обоев с несколько абстрактным рисунком, напоминающим рыб, стоят банки разных размеров с красками разных цветов и несколько десятков серых каталожных ящиков с надписью «АРХИВ» — свидетельство былой официальной карьеры в Дирекции телевизионных программ.
Груды непонятного хлама — мешки гипса, канистры, разбитые кейсы? — свалены на полу. На их фоне более отчетливо выделяется несколько предметов: коробка стирального порошка, ржавая стремянка.
Слева от двери — решетчатые ячейки из пластифицированной проволоки для винных бутылок. Нижний ряд украшен пятью бутылками фруктовых ликеров: вишневым, мирабелевым, алычовым, сливовым, малиновым. В одном из средних рядов лежат либретто на русском языке — «Золотой петушок» Римского-Корсакова по поэме Пушкина — и предположительно популярный роман, озаглавленный «Пряности, или Месть Скобянщика из Лувена», на обложке которого изображена девушка, протягивающая судье мешок с золотом. В верхнем ряду — восьмиугольная коробка без крышки с несколькими декоративными шахматными фигурами из пластмассы, грубо имитирующими китайские резные изделия из слоновой кости: конь — подобие Дракона, а король — сидящий Будда.
Подвалы. Подвал Дентевиля.
Из картонной коробки вываливаются кипы книг, которые переехали из подвала прежнего жилья доктора Дентевиля в Лаворе (департамент Тарн), только для того, чтобы очутиться в подвале нынешнего. Среди них — «История европейских войн» Лидделла Харта, в которой не хватает двадцати двух начальных страниц, несколько листов учебника «Основы внутренней патологии» Бейе и Арди, греческая грамматика, номер журнала «Анналы отоларингологии», датируемый 1905 годом, и брошюра со статьей Мейер-Штайнега «Das medizinische System der Methodiker» (Jenaer med.-histor. Beiträge, fasc. 7/8, 1916).
На старом диване из его приемной с зеленой, затертой до дыр, но еще не окончательно сгнившей льняной обивкой лежит обломок некогда прямоугольной плиты из искусственного мрамора, на котором можно прочесть: «кабинет консульт…».
Где-то на одной из полок, рядом с колотыми склянками, помятыми кюветками, флаконами без этикеток находится предмет, связанный с самым ранним воспоминанием Дентевиля о начале его врачебной практики: квадратная коробка с ржавыми гвоздиками. Он долго хранил ее в своем кабинете, но так и не решился выбросить.
Когда Дентевиль обосновался в Лаворе, одним из первых его пациентов оказался жонглер, который за несколько недель до этого проглотил свой реквизитный нож. Не зная, как поступить, Дентевиль на всякий случай прописал ему рвотное, и пациент выдал ему кучку маленьких гвоздей. Дентевиль был так поражен, что даже захотел написать об этом заметку. Но коллеги, которым он рассказал об этой истории, его отговорили. Если им иногда доводилось слышать о подобных случаях или об историях с проглоченными булавками, которые сами переворачиваются в пищеводе или желудке, дабы не проткнуть кишечник, то на этот раз они были убеждены, что речь идет о мистификации.
На вбитом у двери гвозде висит жалкий скелет. Дентевиль купил его, когда был еще студентом, и назвал Горацио — в честь адмирала Нельсона, так как скелет был без правой руки. Скелет все еще облачен в рваный жилет и полосатые трусы, а его череп украшают повязка на правом глазу и бумажная треуголка.
Готовясь открыть свой врачебный кабинет, Дентевиль заключил пари, что усадит Горацио в приемную. Но в назначенный день он решил, что лучше проиграть пари, чем потерять пациентов.
Несколько фотографий, в том числе пляжный портрет стоящей на коленях пятнадцатилетней девушки в черных трусиках и белом джемпере;
часы с будильником и радио, которые, очевидно, несли в ремонт, в полиэтиленовом мешке торговой фирмы «Nicolas»;
черная туфелька, украшенная стразами;
шлепанец из золоченого шевро;
коробка с леденцами от кашля «Géraudel»;
намордник;
сигаретница из юфти;
ремни;
различные записные книжки и ежедневники;
кубический жестяной абажур бронзового цвета в полиэтиленовом мешке магазина пластинок с улицы Жакоб;
бутылка молока в полиэтиленовом мешке мясного магазина «Bernard»;
романтическая гравюра, на которой изображен Растиньяк на кладбище Пер-Лашез, в полиэтиленовом мешке обувного магазина «Weston»;
приглашение — шутливое? — на свадьбу Элевтеры де Грандэр и маркиза де Гранпре;
прямоугольный лист бумаги формата 21*27, на котором тщательно нарисовано генеалогическое древо династии Романовых в рамке из ломаных линий;
роман Джейн Остин «Pride and Prejudice» в серии «Tauschnitz», открытый на странице 86;
пустая, не иначе как из-под тарталеток с черникой, коробка из кондитерской «Услада Людовика XV»;
«Сборник таблиц логарифмов» Бувара и Ратинэ в скверном состоянии с печатью «Лицей Тулузы» и именем «П. Рушэ», написанным красными чернилами на форзаце;
кухонный нож;
маленькая металлическая мышка с тоненьким шнурком вместо хвоста, на четырех колесиках, которая заводится плоским ключом;
катушка ниток небесно-голубого цвета;
дешевое колье;
мятый номер «Джазового обозрения» с беседой Юбера Дамиша и тромбониста Джей Джей Джонсона, а также текстом ударника Эла Левитта, в котором тот вспоминает о своем первом пребывании в Париже в середине пятидесятых годов;
портативная шахматная доска из кожзаменителя с магнитными фигурами;
колготки марки «Mitoufle»;
маска Микки Мауса к празднику Масленицы;
несколько бумажных цветов, серпантинных лент и конфетти;
лист бумаги, заполненный детскими рисунками, между которыми, на чистых местах, старательно записан черновик домашнего задания по латыни для пятого класса: «dicitur formicas offeri granas fromenti in buca Midae pueri in somno ejus. Deinde suus pater arandum, aquila se posuit in jugum et araculum oraculus nuntiavit Midam futurus esse rex. Quidam scit Midam electum esse regum Phrygiae et (неразборчивое слово) latum reges suis leonis».
Кабинет Сирилла Альтамона: тщательно натертый паркет «елочкой», обои с большими красно-золотыми ветвями виноградной лозы, массивная и богатая мебель, прекрасно подобранная в едином стиле режанс: министерское бюро с девятью ящиками из красного дерева и столешницей, оклеенной темным молескином, вертящееся и откидывающееся кресло из черного дерева с кожаной обивкой в форме подковы, маленькая кушетка рекамье из розового дерева с латунными наконечниками на ножках в форме когтистых лап. На стене справа — высокие застекленные книжные стеллажи с гладким S-образным карнизом. Напротив — большой портулан из бумаги на тканевой основе в деревянном багете, чуть пожелтевшая репродукция
На дальней стене, слева от двери, выходящей в вестибюль, три картины почти идентичных размеров: первая — кисти английского художника прошлого века Моррелла д’Хоуксвилла — портрет братьев Данн, протестантских пасторов из Дорсета и экспертов, — как тот, так и другой, — в областях весьма мудреных, а именно палеопедология и эоловы арфы. Херберт Данн, специалист по эоловым арфам — слева: это высокий худощавый мужчина в черном фланелевом костюме, с округлой рыжей бородой, в овальных очках без оправы. Джереми Данн, палеопедолог — маленький толстый мужчина в своем рабочем костюме, то есть экипированный для полевой экспедиции: солдатский вещмешок, мерная лента, напильник, клещи, компас и три молотка, заткнутые за ремень. Высоко поднятой рукой он сжимает набалдашник высокого, выше его роста, посоха с длинным железным наконечником.
Вторая картина — работа американского художника Органа Траппа, с которым Хюттинг познакомил Альтамонов лет десять назад на Корфу. На ней очень подробно выписана станция техобслуживания в Шеридане, штат Вайоминг: зеленый мусорный бак, покрышки, выставленные на продажу, ярко-черные с ярко-белым ободом, блестящие канистры с маслом, ярко-красная тележка-холодильник с напитками.
Третье произведение рисунок, подписанный Приу, под названием «Ученик краснодеревщика с улицы дю Шан-де-Марс»: парень лет двадцати в истертом свитере и штанах, подвязанных веревкой, греется у костра из щепок.
Под картиной Органа Траппа находится маленький столик: на его нижней полке — шахматная доска с фигурами, расставленными в позицию после восемнадцатого хода черных в партии, сыгранной в Берлине в 1852 году Андерсеном и Дюфреном, когда Андерсен начал великолепную матовую комбинацию, в результате которой партию окрестили «неувядаемой»:
На столешнице — белый телефон и трапециевидная ваза, полная гладиолусов и хризантем.
Сирилл Альтамон уже почти не пользуется своим письменным столом; в служебную квартиру, предоставленную ему в Женеве, он перевез все необходимые и дорогие ему книги и вещи. В этой отныне почти всегда пустой комнате остались застывшие и мертвые предметы; комоды с чистыми ящиками, а в запертом на ключ шкафу — так ни разу и не раскрытые книги: «Большой универсальный словарь XIX века» Ларусса в зеленом кожаном переплете, полное собрание сочинений Лафонтена, Мюссе, поэтов Плеяды и Мопассана, переплетенные подборки приличных журналов «Preuves», «Encounter», «Merkur», «la Nef», «Icarus», «Diogène», «Mercure de France», а также несколько альбомов по искусству и роскошно изданных книг, в том числе романтический «Сон в летнюю ночь» с гравюрами на стали Элены Ричмонд, «Венера в мехах» Захер-Мазоха в норковом чехле, на котором буквы названия словно выжжены каленым железом, и рукописная партитура «Incertum», опус 74, Пьера Блока для голоса и ударных в переплете буйволовой кожи с инкрустациями из слоновой и еще какой-то кости.
Комната уже подготовлена к приему. Два метрдотеля, облаченные во все черное, расстилают на письменном столе большую белую скатерть. В проеме двери уже появился официант без пиджака, который собирается — как только они закончат — поднести и расставить на столе содержимое двух корзин: бутылки фруктового сока и две восьмиугольные миски из синего фаянса с горками рисового салата, украшенного оливками, анчоусами, вареным яйцом, креветками и помидорами.
Столовая Бартлбута уже почти не используется. Это строгая прямоугольная комната с темным паркетом, длинными бархатными шторами и большим столом из палисандра, покрытым льняной скатертью с тканым узором. На длинном сервировочном столе в глубине комнаты стоят восемь цилиндрических банок, на каждой из которых изображен король Фарух.
Очутившись у мыса Сан-Висенте, на юге Португалии, в конце тысяча девятьсот тридцать седьмого года, незадолго до начала длительного путешествия по Африке, Бартлбут познакомился с одним лиссабонским импортером, который — узнав, что англичанин намеревается в ближайшее время отправиться в Александрию, — упросил его захватить с собой электрическую грелку и передать ее некоему Фариду Абу Талифу. Бартлбут аккуратно занес координаты адресата в свою записную книжку; по прибытии в Египет в конце 1938 года он отыскал известного торговца и передал ему презент португальца. Хотя погода была слишком теплой, чтобы ощущалась необходимость в электрической грелке, Фарид Абу Талиф так обрадовался подарку, что попросил Бартлбута передать португальцу на экспертизу восемь банок кофе, который он подверг специальной обработке под названием «ионизация», дабы устойчивый кофейный аромат мог, по его словам, сохраниться чуть ли не навечно. Бартлбут напрасно пытался объяснить, что в ближайшие семнадцать лет ему вряд ли представится возможность встретиться с импортером; египтянин все же настоял на своем, заметив, что экспертиза окажется еще более убедительной, если по истечении этого срока у кофе останется хоть какой-то вкус.
В последующие годы с этими банками постоянно происходили казусы. При каждом пересечении границы Бартлбуту и Смотфу приходилось их открывать и ждать, пока придирчивые таможенники принюхаются, попробуют на язык, а иногда и даже заварят чашечку кофе, желая убедиться, что это не новый вид наркотиков. К концу тысяча девятьсот сорок третьего года изрядно помятые банки опустели, но Смотф упросил Бартлбута их не выкидывать; он использовал их для хранения мелких монет и редких ракушек, которые ему случалось находить на пляже, а по возвращении во Францию, в память о длительном путешествии, он поставил их на десертный стол в столовой, откуда Бартлбут не стал их убирать.
Каждый пазл Винклера оказывался для Бартлбута новым, уникальным и неповторимым приключением. Всякий раз, когда он срывал печать с черной коробки мадам Уркад и раскладывал на сукне своего стола, под светом бестеневой лампы, семьсот пятьдесят маленьких деревяшек, в которые превратилась его акварель, у него возникало ощущение, что весь опыт, накопленный им за пять, десять или пятнадцать лет, ничуть не поможет и что ему придется вновь столкнуться с трудностями, о которых ранее он даже не подозревал.
Всякий раз он давал себе обещание действовать дисциплинированно и методично, не набрасываться на детали, не пытаться сразу же найти в раздробленной акварели тот или иной элемент, о котором, как ему казалось, он сохранил четкое воспоминание; на этот раз его не увлекут ни страсть, ни мечтательность, ни нетерпеливость; он выстроит свой пазл с картезианской строгостью. Он будет разделять задачи, дабы лучше их решать, браться за них по порядку, исключать невозможные комбинации, выкладывать детали, как шахматист вырабатывает свою неуклонную и неотразимую стратегию. Он начнет с того, что перевернет все детали лицевой стороной вверх, потом выберет те, что образуют прямоугольную кайму, и выложит рамку пазла. Затем систематически, одну за другой, будет рассматривать все остальные детали, брать их в руки, поворачивать помногу раз в разные стороны; он отложит те, на которых рисунок или предмет видны более отчетливо, оставшиеся распределит по цветам, а внутри каждого цвета — по оттенкам, и еще до соединения центральных деталей сумеет на три четверти разделаться с подвохами, уготованными ему Винклером. Остальное будет делом терпения.
Основная трудность заключалась в том, чтобы сохранять беспристрастность, объективность и — самое главное — восприимчивость, то есть непредвзятость. Но именно здесь Гаспар Винклер и расставлял ему ловушки. По мере ознакомления с этими маленькими деревяшками Бартлбут все чаще воспринимал их под каким-то одним приоритетным углом, как если бы детали становились поляризованными, направленными, застывали для какого-то одного способа восприятия, который, неумолимо обольщая, уподоблял их знакомым образам, формам, силуэтам: какая-то шляпа, какая-то рыба, какая-то на удивление отчетливая птица с длинным хвостом, длинным кривым клювом с наростом у основания, похожая на ту, что он, помнится, видел в Австралии, или очертания самой Австралии, или Африки, Англии, Иберийского полуострова, «итальянского сапога» и т. д. Гаспар Винклер с удовольствием множил эти детали, и перед Бартлбутом, словно крупные сегменты детских пазлов, иногда появлялся то целый зверинец с питоном, сурком и двумя полностью собранными слонами, одним — африканским (с длинными ушами), другим — азиатским, то Чарли (котелок, тросточка и кривые ноги), а еще голова Сирано, гном, колдунья, женщина в средневековом головном уборе, саксофон, кофейный столик, жареная куриная ножка, омар, бутылка шампанского, танцовщица с пачки сигарет «Gitanes», шлем с крылышками от «Gauloises», рука, берцовая кость, цветок лилии, разные фрукты, а то и почти полный алфавит из деталей в виде букв J, К, L, М, W, Z, X, Y и Т.
Иногда три, четыре или пять таких деталей составлялись с обескураживающей легкостью, но затем все застопоривалось: незаполненное пространство напоминало Бартлбуту какую-то черную Индию, от которой все еще не отделился Цейлон (хотя акварель как раз изображала маленькую гавань на Коромандельском побережье). И лишь спустя многие часы, если не дни, Бартлбут замечал, что подходящая деталь была не черной, а скорее светло-серой — цветовой перепад следовало бы учесть, но его, так сказать, увлекло в порыве нетерпения — и имела точную форму того, что с самого начала он упрямо называл «коварным Альбионом», стоило лишь эту маленькую Англию развернуть на девяносто градусов по часовой стрелке. Теперь пустое место вовсе не напоминало Индию, точно так же как и деталь, которая должна была его заполнить, не напоминала Англию; важнее было то, что, пока он продолжал усматривать в той или иной детали птицу, человечка, герб, остроконечный шлем, рекламную собаку с «голосом-ее-хозяина» или Уинстона Черчилля, он не мог увидеть, как та же самая деталь соединяется с другими, поскольку не мог ее перевернуть, развернуть, отстранить, обезличить, одним словом,
Бо́льшая часть иллюзий, подстроенных Гаспаром Винклером, основывалась именно на этом принципе: заставить Бартлбута заполнять пустое пространство на первый взгляд незамысловатыми, очевидными, легко описываемыми формами. Например, две стороны комнаты — какова бы ни была ее конфигурация — должны обязательно образовывать между собой прямой угол — и вместе с тем уводить в совершенно другую сторону восприятие деталей, которым надлежало это пространство заполнить. Как в той карикатуре В. Е. Хилла — на которой изображена
В случае Бартлбута проблема осложнялась тем, что автором исходных акварелей был он сам. Он тщательно уничтожал черновики и наброски и, разумеется, не делал ни фотографий, ни заметок, но перед тем как рисовать рассматривал эти прибрежные морские пейзажи с таким пристальным вниманием, что двадцать лет спустя ему было достаточно прочесть на этикетке, приклеенной Гаспаром Винклером внутри коробки «Остров Скай, Шотландия, март 1936» или: «Хаммамет, Тунис, февраль 1938», чтобы тут же явилось воспоминание о моряке в ярко-желтом свитере и
Почти всякий раз Бартлбут выискивал эти первостепенные знаки, но надежда и на их помощь оказывалась иллюзорной. Иногда Гаспару Винклеру удавалось сделать так, что они пропадали: например, это маленькое красно-желтое пятно он разбивал на множество деталей, где желтый и красный цвета казались совершенно непонятным образом отсутствующими, размытыми, растворенными в крохотных всплесках, почти микроскопических брызгах, мелких подтеках от кисти или тряпки, которые абсолютно не замечались при взгляде на всю картину в целом, но в результате терпеливых движений его лезвия сумели предстать в наиболее выгодном свете. Но чаще всего он действовал более вероломно и, словно угадывая, что в память Бартлбута врезалась именно эта конкретная форма, оставлял такими как есть, на одной цельной детали, облачко, силуэт, цветное пятно, что вне всякого окружения делало их ни к чему не пригодными, бесформенными монохромными фрагментами, вокруг которых непонятно чему следовало быть.
Но еще до этой продвинутой стадии работы ухищрения Винклера проявлялись по краям. Как и классические образцы, эти пазлы ограничивала тонкая белая прямая кайма, и, следуя обычаю и логике, начинать игру — как в партии го — следовало именно с канта.
Правда и то, что однажды, — совсем как тот игрок, который поставил первый камень в середину го-бан, в результате чего надолго обескуражил противника и одержал победу, — Бартлбут вдруг чисто интуитивно начал собирать один из своих пазлов с центра — желтые блики закатывающегося солнца, отражающегося в Тихом океане (неподалеку от Авалона, остров Санта-Каталина, Калифорния, ноябрь 1948) — и добился тогда успеха всего за три дня вместо положенных двух недель. Зато позднее он потерял почти целый месяц, вновь понадеявшись на ту же стратегию.
Синий клей, который использовал Гаспар Винклер, иногда чуть выступал из-под промежуточного листа белой бумаги, образующего каемку пазла, и оставлял еле заметную голубоватую бахрому. На протяжении нескольких лет Бартлбут пользовался этой бахромой как некоей гарантией: если у двух деталей, казавшихся ему идеально подходящими, эта бахрома не совпадала, то он не торопился класть их рядом; зато он склонялся к тому, чтобы совместить две детали, которые на первый взгляд не должны были соприкасаться, но чья голубая бахрома безупречно соединялась, и часто оказывалось, что они действительно прекрасно сочетаются.
И лишь когда этот прием стал привычкой, причем укоренившейся так, что от нее уже не удавалось легко избавиться, Бартлбут заметил, что «случайные удачи» могли запросто быть подстроенными, и изготовитель пазлов в одной из сотни возможных комбинаций специально оставлял мелкий след как метку — или точнее как приманку, — но лишь для того, чтобы со временем еще больше запутать отгадывающего.
Со стороны Гаспара Винклера это была всего лишь примитивная уловка, хитрость на уровне элементарной разминки. Она не отличалась длительным действием, хотя два-три раза озадачивала Бартлбута на несколько часов. Зато она весьма показательно характеризовала тот общий настрой, с которым Гаспар Винклер продумывал пазлы, рассчитывая постоянно сбивать Бартлбута с толку. И здесь были бесполезны самые строгие методики, сортировка семисот пятидесяти деталей по форме и цвету, компьютерная раскладка и прочие научные и объективные системы. Было совершенно очевидно, что Гаспар Винклер задумал эти пятьсот пазлов как одно целое, как гигантский пазл из пятисот деталей, каждая из которых оказывалась пазлом из семисот пятидесяти деталей, и было ясно, что для составления каждого из этих пазлов требовалось найти особый подход, особый настрой, особую методику и особую систему.
Иногда Бартлбут находил решение интуитивно, например, когда по какой-то необъяснимой причине вдруг начинал собирать с середины; иногда он выводил решение из предыдущих пазлов; но чаще всего он его искал дня три, не переставая чувствовать себя полным болваном: даже края оставались незаконченными, пятнадцать маленьких скандинавок, составленные еще в начале, по-прежнему образовывали темный силуэт какого-то мужчины в плаще, который — на три четверти развернувшись в сторону художника — поднимался по трем ступеням, ведущим к молу (Лонсестон, Тасмания, октябрь 1952), а Бартлбут сидел часами и не мог выложить ни одной детали.
Ему представлялось, что в этом тупиковом ощущении отражается сама суть его увлечения: что-то вроде замыкания, оцепенения, отупения, затуманивающего поиски чего-то бесформенного, чьи контуры ему удавалось лишь нашептывать: маленькая выпуклость, подходящая к маленькой выемке, эдакая штучка, крохотный желтоватый выступ, кончик с чуть закругленными зубчиками, мелкие оранжевые точки, маленький краешек Африки, маленький кусочек Адриатики, невнятный гул, глубинный шум маниакальной, жалкой, пустой мечтательности.
И порой, после долгих часов угрюмой апатии, с Бартлбутом вдруг случались приступы страшного гнева, такого же ужасающего и такого же необъяснимого, каким мог быть гнев Гаспара Винклера, когда он играл в «жаке» с Морелле у Рири. Человек, который для всех жильцов дома был самим олицетворением британской флегматичности, сдержанности, обходительности, вежливости, предельной учтивости, человек, который никогда не повышал голоса, в эти моменты впадал в такое неистовство, что казалось, будто оно в нем копилась годами. Однажды вечером одним ударом кулака он расколол надвое столик с мраморной столешницей. В другой раз, когда Смотф имел неосмотрительность к нему войти, как он это делал каждое утро, с завтраком — два яйца вкрутую, апельсиновый сок, три тоста, чай с молоком, несколько писем и три ежедневные газеты: «Le Monde», «Times» и «Herald», — Бартлбут поддал поднос с такой силой, что чайник, взлетевший почти вертикально со скоростью волейбольного мяча, расколол толстое стекло бестеневой лампы и разбился на тысячу осколков, которые усыпали весь пазл (Окинава, Япония, октябрь 1951). Бартлбуту пришлось целую неделю приводить в порядок семьсот пятьдесят деталей, которые защитный лак Гаспара Винклера уберег от горячего чая, зато сама вспышка гнева оказалась небесполезной, так как, перебирая детали, он наконец-то понял, как их следовало выкладывать.
Но, к счастью, чаще всего в результате подобных многочасовых ожиданий, пройдя все стадии сдерживаемого волнения и раздражения, Бартлбут доходил до вторичного состояния, до своеобразного стаза, до некоего подобия совершенно азиатской отрешенности, быть может, сравнимой с той, которой пытается добиться стрелок из лука: полное забвение тела и намеченной цели, разум пустой, абсолютно пустой, открытый, доступный, внимание нетронутое, но свободно плывущее над превратностями существования, случайностями пазла и уловками изготовившего его мастера. В такие минуты Бартлбут видел, не глядя, как тонкие деревянные срезы с предельной точностью прикладываются один к другому, и был способен взять в руки две детали — которые до этого вообще не удостаивал внимания или, наоборот, разглядывал часами, готовый поклясться, что они физически не могут сочетаться, — и вмиг их соединить.
Это ощущение благодати иногда длилось всего несколько минут, и тогда Бартлбуту казалось, что он ясновидящий: он все замечал, он все понимал, он мог видеть, как растет трава, как молния попадает в дерево, как горы подтачиваются эрозией подобно какой-нибудь пирамиде, что очень медленно стирается от прикосновения крыла близко пролетающей птицы; он составлял детали поспешно, никогда не ошибаясь, усматривая за всеми подробностями и подвохами, призванными их скрывать, то крохотный коготок, то едва заметную красную нить, то канавку с черными краями, которые только и ждали момента, чтобы указать на решение, были бы лишь глаза, чтобы видеть: за несколько мгновений, в порыве этого возбуждающего и обнадеживающего упоения, ситуация, которая часами или днями не сдвигалась с мертвой точки и выход из которой он даже не мог себе представить, менялась полностью: целые блоки спаивались воедино, небо и море обретали свое место, стволы становились ветвями, птицы — волнами, тени — водорослями.
Эти столь желанные мгновения были так же редки, как и упоительны; они оказывались эфемерными в той же степени, в какой представлялись результативными. Очень скоро Бартлбут вновь становился похожим на мешок с песком, превращался в инертную массу, притянутую к рабочему столу, казался умственно отсталым с пустыми глазами, неспособными видеть, который часами выжидает, не понимая, чего именно он ждет.
Ему не хотелось ни есть, ни пить, ему не было ни жарко, ни холодно; он мог оставаться без сна более сорока часов и не делать ничего, кроме как брать одну за другой еще не собранные детали, разглядывать, вертеть и откладывать, даже не пробуя их приложить, словно любая попытка была обречена на неудачу. Однажды он просидел 62 часа подряд — с восьми утра в среду до шести вечера в пятницу — перед незавершенным пазлом, на котором был изображен песчаный берег Эльсинора: серая бахрома между серым морем и серым небом.
В другой раз, в тысяча девятьсот шестьдесят шестом, за три часа он сразу же собрал более двух третей пазла с изображением курортного местечка Риппльсон во Флориде. Затем, в течение последующих двух недель, он тщетно пытался его закончить: перед ним лежал фрагмент почти пустынного пляжа с рестораном на одном конце променада и гранитными скалами на другом; вдали слева три рыбака грузили на шлюпку рыбачьи сети цвета бурых водорослей; по центру немолодая женщина в платье в горошек и бумажной треуголке сидела на гальке и вязала; возле нее, на циновке, маленькая девочка с ожерельем из ракушек на шее лежала на животе и ела сушеные бананы; в углу справа пляжный служащий в старой брезентовой куртке собирал парасоли и шезлонги; вдали, на заднем плане, парус трапециевидной формы и два черных островка ломали ровную линию горизонта. Не хватало нескольких волнистых гребешков и целого фрагмента неба в облачных барашках: двести одинаково голубых деталей с крохотными вариациями белых завитков, каждая из которых — перед тем как обрести свое место — требовала не менее двух часов работы.
Это был один из редких случаев, когда ему не хватило двух положенных недель на то, чтобы завершить составление пазла. Обычно, между упоением и унынием, возбуждением и отчаянием, лихорадочным ожиданием и мнимой уверенностью, пазл заполнялся в намеченные сроки, приближаясь к неминуемому концу, где разрешались все проблемы, и получалось лишь добротно исполненное все в той же чуть ученической манере акварельное изображение какой-нибудь морской гавани. По мере исполнения, с ощущением неудовлетворенности или с чувством чрезмерного воодушевления, его желание иссякало, и ему не оставалось ничего другого, как открыть следующую черную коробку.
Внедряя всевозможные ультрасовременные усовершенствования, — от которых кухарка мадам Моро так быстро отделалась, — Анри Флери хотел противопоставить кухне в старинном стиле откровенный авангардизм большой парадной столовой, геометрически строгую, абсолютно формалистскую модель холодной усложненно-изысканной обстановки, в которой большие вечерние приемы носили бы характер уникальных церемоний.
До этого столовая была нелепым, заставленным мебелью помещением: паркет с замысловатым орнаментом, высокая печь, выложенная синей фаянсовой плиткой, стены, перегруженные карнизами и лепниной, плинтусы под мрамор в прожилках, люстра с девятью рожками, украшенная 81 подвеской, прямоугольный дубовый стол с двенадцатью стульями, обитыми расшитым бархатом, и — по краям — двумя креслами из светлого красного дерева с резными спинками крестообразной формы, бретонский буфет, на котором, выставленные на виду, соседствовали сервиз кабаре в стиле Наполеон III из папье-маше, курительный набор (сигаретница с «Игроками в карты» Сезанна на крышке, похожая на масляную лампу бензиновая зажигалка и четыре пепельницы, соответственно украшенные трефой, бубной, червой и пикой) и серебряная ваза, заполненная апельсинами, и все это убранство венчал гобелен, изображавший какое-то шумное застолье; между окнами, над комнатной пальмой с декоративной листвой
Анри Флери разделял широко распространенное мнение, согласно которому вкусовые ощущения обуславливаются не только характерным цветом поглощаемых продуктов, но еще и окружающей их обстановкой. Серьезные исследования и эксперименты убедили его в том, что именно белый цвет, в силу своей нейтральности, своей «пустоты» и своего света, мог лучше всего подчеркнуть вкус пищи.
Исходя из этой установки, он полностью реорганизовал столовую мадам Моро: он убрал мебель, снял люстру и плинтусы, скрыл лепнину и розочки фальш-потолком из ламинированных панелей ослепительной белизны с регулярно врезанными белыми светильниками, направленными так, чтобы свет сходился к центру комнаты. Стены покрасили блестящей белой краской, а истертый паркет покрыли ламинатом такого же белого цвета. Заделали все двери, за исключением той, некогда застекленной двустворчатой, что открывалась в прихожую; ее заменили двумя раздвижными полотнами, управляемыми невидимыми фотоэлектрическими элементами. Окна скрыли фанерными панно, обитыми белым кожзаменителем.
Кроме стола и стульев в комнате не оставили ни мебели, ни аппаратуры, ни даже выключателей и электрических проводов. Вся посуда и столовое белье складывались в шкафы, устроенные вне комнаты, в вестибюле, где располагался и сервировочный столик, оснащенный подогревателем для блюд и разделочными досками.
В центре этого пространства, чью белизну не омрачали ни одно пятно, ни одна тень, ни одна шероховатость, Флери поместил стол: абсолютно белую монументальную мраморную столешницу восьмиугольной формы с чуть закругленными краями, установленную на цилиндрическом цоколе приблизительно метрового диаметра. Гарнитур дополняли восемь белых пластиковых стульев.
Этим дерзкий концепт белизны ограничивался. Посуда изготавливалась по эскизам итальянского стилиста Титорелли в пастельных тонах — слоновая кость, бледно-желтый, водянисто-зеленый, нежно-розовый, воздушно-сиреневый, лососевый, светло-серый, бирюзовый и т. п. — и сервировалась в соответствии с цветовой гаммой приготовленных блюд, которые, в свою очередь, продумывались в контексте одного основного цвета, под который также подбирались столовое белье и униформа обслуживающего персонала.
На протяжении десяти лет — пока здоровье позволяло по-прежнему устраивать приемы — мадам Моро давала по одному званому ужину в месяц. Первая трапеза была желтая: сырный пирог по-бургундски, щучьи фрикадельки по-голландски, перепелиное рагу в шафране, кукурузный салат, мороженое с ароматом лимона и гуайявы под херес, вина «Château-Chalon» и «Château-Carbonneux», а также охлажденный пунш из вина сотерн. Последней, в тысяча девятьсот семидесятом году, была трапеза черная, сервированная в посуде цвета сланца: разумеется, она включала икру, но еще и кальмаров по-таррагонски, седло молодого кабана под соусом Камберленд, салат из трюфелей и черничную шарлотку; выбрать для этого последнего ужина напитки оказалось труднее: икра шла под водку в базальтовых рюмках, кальмары — под терпкое вино очень темного красного цвета, а к седлу кабана метрдотель распорядился вынести две бутылки «Château-Ducru-Beaucaillou» 1955 года и перелить его в графины из богемского хрусталя, обладавшего необходимой степенью черноты.
Сама мадам Моро почти никогда не притрагивалась к блюдам, которые готовились для ее приглашенных. Она соблюдала все более строгую диету и довела ее до того, что в итоге запретила себе все, кроме молоки сырой рыбы, куриного филе, вареного сыра эдам и сушеного инжира. Обычно она ела до прихода гостей, одна или с мадам Тревен, но это не мешало ей оживлять званые вечера с такой же энергией, какую она проявляла в течение рабочего дня, поскольку в них она видела необходимое продолжение своей профессиональной деятельности: она продумывала их с педантичной тщательностью, составляя список приглашенных, как составляют план сражения; она неизменно приглашала семерых человек, среди которых обычно присутствовали: одно лицо, имеющее какую-нибудь официальную должность (глава кабинета, советник-референт счетной палаты, служащий государственного совета, начальник управления кадров и т. п.), один художник или литератор, один или два ее сотрудника — но только не мадам Тревен, которая терпеть не могла подобные празднества и предпочитала в такие вечера сидеть в своей комнате и перечитывать книгу, — а также французский или иностранный промышленник, с которым она на тот момент вела дела и ради которого устраивала этот ужин. Две-три удачно подобранные супруги дополняли застолье.
Один из таких памятных ужинов был дан в честь человека, уже не раз посещавшего этот дом, а именно Германа Фуггера, друга Альтамонов и Хюттинга, немецкого бизнесмена и производителя товаров для туристов, которые мадам Моро должна была распространять во Франции: в тот вечер, учитывая тайную страсть Фугтера к кулинарному искусству, она распорядилась приготовить розовую трапезу — заливная ветчина Вертюс, кулебяка из лосося в соусе «заря», дикая утка в персиках, розовое шампанское и т. д. — и помимо одного из своих ближайших сотрудников, заведовавшего сектором «супермаркеты», пригласила журналиста из отдела кулинарных рецептов, бывшего владельца мукомольного комбината, ныне занимавшегося сбытом готовых блюд, и винодела-производителя мозельских вин; двое последних были при супругах, которые не меньше мужей любили вкусно поесть. Оставив без внимания свинью Флуранса и прочие курьезы, призванные развлекать гостей во время аперитива, приглашенные на сей раз вели беседы о гастрономических удовольствиях, старых рецептах, былых шеф-поварах, белом масле мамаши Клемане и прочие застольные разговоры.
Разумеется, столовая в стиле Анри Флери служила только для этих престижных ужинов. В другое время, даже тогда, когда мадам Моро еще была здорова и обладала хорошим аппетитом, она ужинала с мадам Тревен в своей комнате или в комнате своей подруги. Это был единственный момент за день, когда они могли расслабиться; они говорили о Сен-Муэзи и делились воспоминаниями.
Мадам Моро будто вновь видела старого винокура с красным медным перегонным аппаратом, который приезжал из Бюзансэ на маленькой черной кобыле, отзывавшейся на кличку Красавица, а еще зубодера в красной шапочке с разноцветными брошюрами, а рядом с ним волынщика, который играл ужасно фальшиво и как можно громче, чтобы заглушать крики несчастных пациентов. Она вновь переживала обиду оттого, что ее лишали десерта и сажали на хлеб и воду за плохую отметку, поставленную учительницей; она вновь ощущала тот ужас, который испытала, когда по наказу матери взялась чистить кастрюлю и обнаружила под ней большого черного паука; а еще невыразимое изумление, когда однажды утром 1915 года первый раз в жизни увидела самолет, биплан, который вынырнул из тумана и сел на поле; из него вылез божественно красивый молодой мужчина в кожаной куртке, с большими светлыми глазами и длинными тонкими руками в больших перчатках на меху. Это был валлийский авиатор, летевший в замок Корбеник и заблудившийся в тумане. Он безуспешно изучал карты, которые имелись у него в самолете. Она ничем не смогла ему помочь, как, впрочем, и жители деревни, к которым она его отвела.
А еще из самых ранних воспоминаний возвращалось завораживающее чувство, испытываемое всякий раз, когда еще маленькой девочкой она смотрела, как бреется отец: обычно по утрам, около семи часов, после сытного завтрака он садился с серьезным видом и очень мягким помазком взбивал в плошке с очень горячей водой мыльную пену, такую густую, такую белую и такую плотную, что даже спустя семьдесят пять лет при этом воспоминании у нее текли слюнки.
Подвалы. Подвал Бартлбута.
В подвале Бартлбута — остатки угля, на которых все еще стоит черное эмалированное ведро с железной дужкой и деревянной ручкой, велосипед, подвешенный на крюке из мясной лавки, отныне пустые ячейки для бутылок и четыре сундука для путешествий, четыре выпуклых сундука, обтянутые пергамином, обжатые деревянными обручами, с медными уголками и окантовками, обложенные изнутри листами цинка для герметичности.
Бартлбут заказал их в Лондоне, у Эспрея, и распорядился заполнить всем, что могло оказаться необходимым, полезным, удобным и просто приятным во время его кругосветного путешествия.
Первый сундук, который, открываясь, являл вместительную вешалку, содержал полный гардероб, подходящий ко всевозможным климатическим условиям, а также к различным мероприятиям светской жизни, совсем как наборы вырезанных из картона костюмов, в которые дети наряжают кукол на модных гравюрах; там было все: от меховых сапог до лакированных туфель, от дождевиков до фраков, от шерстяных шапочек до бабочек, от колониальных шлемов до цилиндров.
Во втором сундуке находились кисти, краски и другие принадлежности для рисования акварелей, уже готовые упаковки, предназначенные для Гаспара Винклера, путеводители и карты, туалетные принадлежности и хозяйственные мелочи, которые, вероятно, не всегда легко найти на краю света, аптечка, пресловутые банки с «ионизированным кофе» и некоторые технические приспособления: фотоаппарат, бинокль, портативная пишущая машинка.
В третьем сундуке хранилось все, что могло понадобиться, если бы — став жертвами крушения судна в результате бури, тайфуна, наводнения, циклона или бунта экипажа — Бартлбут и Смотф уцепились за какой-нибудь обломок, доплыли до какого-нибудь необитаемого острова и попытались там выжить. Его содержимое в модернизированном варианте полностью соответствовало содержимому привязанного к пустым бочкам ящика, который капитан Немо подбросил отважным поселенцам острова Линкольн, и чей точный перечень, занесенный в записную книжку Гедеона Спилета, занимает — правда, вместе с двумя гравюрами почти в полную страницу — страницы 223–226 «Таинственного острова» (изд-во Этзель).
И, наконец, четвертый сундук, предусмотренный для менее суровых испытаний, был отведен под прекрасно сохранявшуюся и чудесным образом умещавшуюся в столь ограниченном пространстве шестиместную палатку и всевозможное снаряжение, от классического кожаного бурдюка до удобного — и на тот момент новейшего, поскольку он получил премию на последнем конкурсе Лепин, — ножного насоса, не говоря уже о таких предметах, как подстилка, двойная крыша, нержавеющие колышки, запасные растяжки, спальные мешки, надувные матрацы, ветрозащитные фонари, согревающие пластинки, термосы, складные столовые приборы, походный утюг, будильник, патентованная «бездымная» пепельница, позволявшая закоренелому курильщику предаваться своему пороку, не причиняя неудобств окружающим, и полностью складывающийся столик, который с помощью крохотных восьмигранных торцевых ключей можно собрать — или разобрать — часа за два, если взяться за это вдвоем.
Третий и четвертый сундуки почти никогда не использовались. Питая природную склонность к британскому комфорту и располагая в то время почти неограниченными средствами, Бартлбут всякий раз старался выбирать для своего пребывания достойно обустроенные заведения — приличные гостиницы, посольства, богатые частные резиденции, — где его херес подавался на серебряном подносе, а вода для его бритья была подогрета до восьмидесяти шести, а не восьмидесяти четырех градусов.
Если вблизи места, выбранного для очередного акварельного пейзажа, не находилось подходящего для него пристанища, Бартлбут соглашался разбивать лагерь. За все время это произошло раз двадцать, в том числе в Анголе около Мосамедиш, в Перу около Ламбайек, на дальней оконечности Калифорнийского полуострова (то есть в Мексике) и на разных островах Тихого океана и Океании, где, в общем-то, можно было запросто переночевать под открытым небом и не заставлять бедного Смотфа вынимать, устанавливать и, самое главное, через несколько дней вновь укладывать все снаряжение в неизменном порядке, где каждый предмет полагалось собирать и сворачивать согласно правилам пользования, прилагаемым к сундуку, который иначе никогда бы не закрылся.
Бартлбут всегда мало рассказывал о своих путешествиях, а в последние годы и вовсе перестал. Смотф вспоминает о них охотно, но ему все чаще отказывает память. В течение всех этих многолетних странствий он вел что-то вроде дневника, в котором — рядом с невероятно длинными расчетами, теперь уже непонятно даже ему самому, что именно рассчитывавшими, — отмечал распорядок дня. У него был довольно забавный почерк, где горизонтальные черточки
Запряженные в коляску лошади выполняют команды в отсутствие кучера.
Медная мелочь на сдачу заворачивается в бумагу.
Незапертые комнаты на постоялом дворе.
Вы хотите… меня?
Это желе из телячьих копыт (calf foot gelley).
Способ носить детей.
Ужин у г-на Маклина.
Смотф уже и сам не понимает что именно хотел записать себе на память. Все, что ему удается припомнить — и о чем он как раз ничего не записывал, — это то, что мистер Маклин был ботаником, что ему было за шестьдесят и что он — просидев двадцать лет в подвалах Британского музея над каталогами бабочек и папоротников — уехал на полевые работы в Кению для составления систематической описи местной флоры. Явившись к нему на ужин, — в тот вечер Бартлбут отправился в Момбасу на прием к местному губернатору, — Смотф застал ботаника в гостиной на коленях: тот раскладывал по маленьким прямоугольным коробочкам ростки базилика (
Самое невероятное в этой истории то, что спустя двенадцать с половиной лет на Соломоновых островах Смотф встретил другого мистера Маклина — не намного моложе первого и приходящегося тому племянником — по имени Корбетт: этот второй мистер Маклин служил миссионером, у него было узкое, как клинок, лицо пепельного цвета, и питался он исключительно молоком и творогом. Его жена, маленькая кокетливая женщина, которую звали Банни, опекала деревенских девочек: она занималась с ними гимнастикой на пляже, и по субботам с утра можно было видеть, как они, в плиссированных юбочках и коралловых браслетах, с расшитыми лентами в волосах, неуклюже топчутся в такт долдонящему из пружинного граммофона хоралу Генделя, к большому удовольствию нескольких скучающих «томми», в чью сторону наставница то и дело метала убийственные взгляды.
Первый отдел лавки мадам Марсия, тот, которым заведует Давид, заполнен мелкой мебелью: кофейные столики с мраморными столешницами, пузатые пуфы, старинные узкие стулья с высокими спинками, табуреты Early American со старой почтовой станции Вудс-Холл (штат Массачусетс), молитвенные скамеечки, складные матерчатые стулья с изогнутыми ножками и т. п. На стенах, обитых грубой серо-коричневой тканью, — полки различной глубины и высоты, выстеленные зеленой материей, которую прижимает красный кожаный кант, прибитый медными гвоздями с большими шляпками, а на полках аккуратно расставлен целый ассортимент безделушек: тонкой работы бонбоньерка с хрустальным корпусом, позолоченным основанием и крышкой, старинные кольца на белых картонных подставочках, свернутых узкой трубочкой, ювелирные весы, несколько стертых монет, найденных инженером Андрусовым во время работ по расчистке путей для Каспийской железной дороги, рукописная книга, открытая на миниатюре с ликами Девы и Младенца, кривая турецкая сабля из Шираза, бронзовое зеркало, гравюра, на которой изображено самоубийство Жана-Мари Ролана де ла Платьера в Бур-Бодуэне (член Конвента в штанах фиолетового цвета и полосатом камзоле стоит на коленях и быстро пишет записку, в которой объясняет причину своего решения; из-за приоткрытой двери на него с ненавистью смотрит мужчина в якобинской карманьолке и фригийском колпаке, вооруженный длинной пикой); две карты таро работы Бембо, на одной из которых нарисован Дьявол, на другой — Башня; миниатюрная крепость с четырьмя алюминиевыми башенками и семью воротами при подъемных мостах на пружинах, укомплектованная маленькими оловянными солдатиками; другие коллекционные солдатики, покрупнее, — фронтовики Первой мировой войны: один офицер смотрит в бинокль, другой, сидя на бочонке с порохом, разглядывает разложенную на коленях карту; фельдъегерь, отдавая честь, вручает генералу в накидке запечатанный пакет; один солдат примыкает к своему ружью штык; другой, в робе, ведет под уздцы коня; третий разматывает катушку с предположительно бикфордовым шнуром; восьмиугольное зеркало в черепаховой раме; несколько ламп, в том числе два факела в человеческих руках, подобные тем, что ночами оживают в фильме «Красавица и Чудовище»; вырезанные из дерева миниатюрные туфельки, а за ними — коробочки для пилюль и табакерки для нюхательного табака; раскрашенная восковая голова молодой женщины с вклеенными по одному натуральными волосами для рекламы парикмахерских салонов; игрушечный набор «Гутенберг» — изготовленная в двадцатые годы детская типография с наборным ящиком, заполненным резиновыми литерами, верстаткой, щипцами и штемпельными подушками, а также вырезанными на квадратиках линолеума фигурными рельефами для оформления текста различными виньетками: цветочные гирлянды, грозди и ветви, гондола, большая пирамида, маленькая елочка, креветки, единорог, гаучо и т. п.
На маленьком столе, за которым в течение рабочего дня сидит Давид, лежат классическая нумизматическая библиография «Каталог монет Китая, Японии и т. д.» барона де Шодуара и приглашение на мировую премьеру «Серийной сюиты 94» Октава Коппеля.
Первым эту лавку занимал гравер по стеклу, который работал преимущественно над оформлением магазинов, и в начале пятидесятых годов еще можно было полюбоваться его изящными арабесками на полированных зеркалах в кафе «У Рири» до того, как мсье Рири, уступая велению моды, распорядился их заменить на панели из пластика, обклеенные джутовой тканью. Затем, каждый раз ненадолго, здесь размещались магазин для садоводов, часовая мастерская, в которой однажды утром старого часовщика обнаружили мертвым посреди остановившихся часов, слесарная мастерская, литографское ателье, мастерская по изготовлению шезлонгов, магазин для рыболовов и, последним, в конце тридцатых годов, здесь обосновался шорник по имени Альбер Масси.
Сын рыбовода из Сен-Кентена, Масси был шорником не всегда. В шестнадцать лет, еще учась в Лёваллуа, он записался в спортивный клуб и сразу же показал себя исключительным велосипедистом: сильный «горняк», быстрый спринтер, мощный в темповой разделке, прекрасный при подтягивании, инстинктивно чувствующий, когда и кого надо обгонять, Масси был из тех корифеев, чьи достижения ознаменовали золотой век велосипедного спорта; в двадцать лет, едва перейдя в профессионалы, он это блестяще доказал во время своего первого серьезного испытания: на предпоследнем этапе Анкона — Болонья гонки «Джиро д’Италия» 1924 года, между Форли и Фаэнцей, он оторвался и рванул вперед так рьяно, что лишь Альфредо Бинда и Энричи сумели сесть ему на колесо: на финише победил Энричи, а Масси завоевал весьма почетное пятое место.
Через месяц, на своей первой и последней гонке «Тур де Франс», Масси чуть не повторил, причем с еще большей легкостью, свое достижение и на тяжелом этапе Гренобль — Бриансон едва не отвоевал у Боттеккья желтую майку лидера, которую тот удерживал с первого дня. Вместе с Лёдюком и Манем, которые, как и он, впервые участвовали в «Тур де Франс», они вырвались вперед у моста Авейна и на выезде из Роштайе оторвались от пелотона. На следующих пятидесяти километрах их отрыв еще больше увеличивался: тридцать секунд — в Бур-д’Уазане, минута — в Дофене, две минуты — в Виллар-д’Арэне у подножия Лотаре. Воодушевленные толпой ликующих зрителей, которые радовались, что французы наконец-то одолели непобедимого Боттеккья, три юных гонщика проехали перевал с отрывом в три минуты: им оставалось лишь триумфально спуститься до Бриансона; впрочем, как бы ни закончился этот этап, Масси было достаточно сохранить трехминутное преимущество над Боттеккья, чтобы возглавить генеральную классификацию: но за двадцать километров до финиша, как раз перед Монетье-ле-Бэн, Масси занесло на повороте и он упал с последствиями несерьезными для него самого, но катастрофическими для его велосипеда: сломалась вилка колеса. В те годы правила запрещали гонщикам менять велосипед на этапе, и молодой чемпион был вынужден сойти с дистанции.
Конец сезона был плачевным. Масси то и дело порывался навсегда оставить соревнования, но руководитель команды, питавший почти безграничную веру в возможности своего подопечного, сумел его убедить в том, что неудача в Туре вызвала у него настоящую фобию к шоссейным гонкам, и уговорил перейти на трек.
Сначала Масси подумывал об участии в Шестидневках и связался со старым австрийским трековиком Питером Мондом, чей партнер, Ганс Готтлиб, незадолго до этого ушел из спорта. Но Монд уже успел договориться с Арнольдом Аугенлихтом, и тогда Масси по совету Тото Грассена выбрал установку рекордов по скорости: из всех велосипедных специализаций эти гонки были самыми популярными, а воскресные толпы, заполнявшие стадионы «Вель д’Ив», «Буффало», «Круа де Берни» или «Парк де Пренс», буквально превозносили до небес таких чемпионов, как Брюнье, Жорж Вамбст, Серее, Пайяр или американец Уолтхауэр.
Молодость и задор Масси свершили чудо, и пятнадцатого октября 1925 года, менее чем через год после своего перехода в другую специализацию, новый стайер побил в Монтлери рекорд мира, достигнув скорости 118 километров 75 метров в час вслед за большим мотоциклом своего ведущего Барьера, оснащенного наипростейшим защитным щитом от ветра. За две недели до этого бельгиец Леон Вандерстюйфт, которого тянул на том же самом треке Дельеж со щитом большего размера, сумел показать лишь 115 километров 98 метров в час.
Этот рекорд, который при других обстоятельствах мог бы положить начало блестящей гоночной карьере, к несчастью, оказался ее безрадостным и безнадежным апофеозом. К тому моменту и уже в течение шести недель Масси был солдатом второго класса первого автотранспортного полка в Венсенне; сумев получить специальное увольнение для очередной попытки, он не смог перенести ее in extremis, когда один из трех арбитров, требуемых по регламенту Международной Федерации Велоспорта, отказался от участия за два дня до назначенной даты.
Итак, его рекорд официально не зарегистрировали. Масси отстаивал его изо всех сил, что в казарменных условиях было совсем непросто, несмотря на неожиданную поддержку, оказанную ему не только товарищами — для них он являлся безусловным кумиром, — но и командирами, включая полковника, командующего гарнизоном, чьими усилиями в Палату депутатов была направлена апелляция министра обороны, которым являлся не кто иной, как Поль Пенлеве.
Международная регистрационная комиссия оставалась непреклонной; Масси сумел добиться лишь разрешения на еще одну попытку, разумеется, при полном соблюдении регламента. Преисполненный решимости и уверенности, он возобновил тренировки и в декабре, безупречно направляемый Барьером, побил свой собственный рекорд, достигнув скорости 119 километров 851 метр в час. Однако с велосипеда он слезал, грустно качая головой: за две недели до этого Жан Брюнье, ведомый мотоциклом Лотье, показал 120 километров 958 метров в час, и Масси знал, что он его не опередил.
Эта несправедливость судьбы — навсегда лишившая его радости увидеть свое имя в списке победителей, хотя он, так или иначе, оставался рекордсменом мира с 15 октября по 14 ноября 1925 года — настолько деморализовала Масси, что он решил окончательно оставить велоспорт. И именно тогда Масси совершил серьезную ошибку: едва освободившись от военной службы, вместо того, чтобы найти себе какое-нибудь дело подальше от велодрома и безумных толп, он стал
Работа пейсмейкера — дело неблагодарное. Пригнувшись к своему большому мотоциклу — ноги выпрямлены вертикально, руки прижаты к телу, чтобы получилось наилучшее ограждение от ветра, — он ведет за собой стайера и направляет его таким образом, чтобы тот прилагал как можно меньше усилий, но оказывался в самых благоприятных условиях для борьбы с тем или иным соперником. В этом ужасно утомительном положении — которое приходится сохранять целый час или даже полтора часа, когда вся тяжесть тела смещена на левую ступню и нельзя пошевелить ни рукой, ни ногой — пейсмейкер почти не видит своего стайера и из-за рева моторов его практически не слышит: он может лишь, быстро кивая или покачивая головой, подавать заранее обусловленные знаки, показывая, что он собирается прибавить или сбавить скорость, подняться к верхнему радиусу трека, спикировать вниз или обойти соперника. Все остальное: состояние гонщика, его боевую готовность, его настрой — ему приходится угадывать. А значит, гонщик и его ведущий должны слиться воедино, думать и действовать сообща, оценивать происходящее одновременно и однозначно, а также делать из этого в одно и то же мгновение одинаковые выводы: застигнутый врасплох неминуемо проиграет; ведущий, позволив мотоциклу соперника уйти от ветра, не сможет уберечь своего гонщика от встречного потока, а следовательно замедления темпа; гонщик, отпустив своего ведущего, прибавляющего скорость на вираже с целью обогнать соперника, выдохнется, когда постарается вновь прижаться к внутреннему кольцу; в обоих случаях за считанные секунды гонщик упустит всякий шанс на победу.
С самого начала их союза всем стало ясно, что Масси и Марге образуют идеальный тандем, одну из тех команд, которые до сих пор приводят в качестве примера совершенного единения, подобно знаменитым парам великой эпохи гонок за лидером, с двадцатых по тридцатые годы, которые составляли Ленар и Паскье-старший, Де Вид и Биссро или швейцарцы Стампфли и Д’Антребуа.
На протяжении нескольких лет Масси приводил Марге к победе на всех крупных велодромах Европы. И все эти годы, когда он слышал, как зрители на трибунах и галерке неистово аплодировали Лино и, стоя, скандировали его имя, едва тот появлялся на полотне трека в своей белой майке с фиолетовыми полосами, когда он видел, как тот победно поднимался на подиум за медалями и букетами, он испытывал лишь радость и гордость.
Но вскоре все эти приветствия, адресованные не ему, все эти почести, ему причитавшиеся, но по иронии несправедливой судьбы ему не доставшиеся, стали вызывать у него другие, с каждым разом усиливающиеся, ощущения. Он начал ненавидеть вопящие толпы, не знавшие его и глупо поклонявшиеся этому герою дня, который своими победами был обязан исключительно его опыту, его воле, его технике, его самоотдаче. И словно испытывая необходимость — дабы утвердиться в своей ненависти и своем презрении — продлить триумф своего подопечного, он требовал от него все больших усилий, подвергал его все большему риску, отрывался вперед с самого старта и удерживал от начала и до конца гонок адскую скорость. Марге не отставал, заряженный неистощимой энергией Масси, для которого никакая победа, никакое достижение, никакой рекорд не казались достаточными. До того самого дня, когда, настроив юного чемпиона на преодоление мирового рекорда в часовой гонке, неизвестным обладателем которого был он сам, Масси навязал ему на ужасном треке Вигорелли в Милане такую высокую скорость и такой жесткий темп, что случилось то, что должно было неминуемо случиться: на скорости более ста километров в час Марге занесло на вираже, закрутило; он потерял равновесие и упал, после чего его протащило не менее пятидесяти метров по треку.
Марге не умер, но шесть месяцев спустя вышел из больницы обезображенным. Деревянным покрытием трека ему содрало всю правую сторону лица: он потерял одно ухо и один глаз, у него не было носа, зубов, нижней челюсти. Нижняя часть лица представляла собой отвратительное розоватое месиво, то содрогающееся из-за неудержимого тика, то, наоборот, застывающее в неописуемо чудовищной гримасе.
В результате аварии Масси наконец-то окончательно распрощался с велоспортом и вернулся к шорничеству, которым занимался до того, как стал профессиональным спортсменом. Он купил лавку в доме на улице Симон-Крюбелье (ее прежний владелец, торговец рыболовными удочками, разбогатевший благодаря Народному Фронту, переехал на улицу Жуффруа в помещение просторнее раза в четыре) и обосновался в квартире на первом этаже вместе со своей младшей сестрой Жозеттой. Каждый день в шесть часов он ездил к Лино Марге в больницу Ларибуазьер, а после выписки забрал его жить к себе. Его чувство вины было неизгладимо, и когда через несколько месяцев бывший чемпион попросил у него руки Жозетты, он сделал все возможное, чтобы уговорить сестру выйти замуж за это безобразное чудище.
Молодожены поселились в Ангьене, в домике на берегу озера. Марге сдавал напрокат отдыхающим и курортникам шезлонги, лодки и катамараны. Нижнюю часть лица он все время заматывал белым широким шерстяным шарфом, чтобы хоть как-то скрыть свою невыносимую уродливость. Жозетта вела хозяйство, занималась уборкой, ходила за покупками или шила на машинке в кладовой, куда попросила Марге никогда не заходить.
Такая жизнь длилась от силы полтора года. Как-то апрельским вечером тысяча девятьсот тридцать девятого года Жозетта пришла к брату и стала его умолять освободить ее от этого человека с червеобразным лицом, само присутствие которого было для нее непрекращающимся кошмаром.
Марге даже не попытался вновь увидеть, встретить или вернуть Жозетту. Через несколько дней шорник получил письмо: Марге слишком хорошо понимал, что должна была вытерпеть Жозетта, принеся себя в жертву, и умолял его простить: считая одинаково невозможным ни просить ее вернуться, ни попытаться привыкнуть к жизни без нее, он предпочитал уехать, покинуть страну в надежде обрести в далеких краях смерть, которая бы его освободила.
Началась война. Масси отправили на принудительные работы в Германию и распределили на обувную фабрику, а Жозетта переделала шорную мастерскую под швейный салон. В то скудное время, когда альманахи мод советовали утеплять обувь стельками из нескольких слоев газетной бумаги или войлочных обрезков, а также распускать старые свитеры, чтобы из этой шерсти вязать новые, все взяли за правило перешивать старую одежду, и Жозетта не оставалась без работы. Нередко можно было видеть, как она, сидя у окна, срезала эполеты и подкладки, выворачивала пальто, выкраивала женские кофты из отрезов ветхой парчи или, стоя на коленях в ногах у мадам де Бомон, намечала мелком длину на юбке, переделанной из твидовых брюк ее покойного мужа.
Иногда Маргарита и мадмуазель Креспи приходили составить ей компанию. Долгими часами три женщины молча сидели вокруг маленькой дровяной печки, которая топилась спрессованными опилками и бумагой, и нанизывали петли на спицы при тусклом свете голубой лампы.
Масси вернулся в конце сорок четвертого. Брат и сестра возобновили свою прежнюю жизнь. Они никогда не произносили имя бывшего стайера. Но как-то вечером шорник застал сестру в слезах, и Жозетта наконец призналась ему, что с тех пор, как она ушла от Марге, не проходило и дня, чтобы она о нем не думала: это были не муки жалости и не угрызения совести, а любовь, любовь, оказавшаяся в тысячу раз сильнее отвращения, которое ей внушало лицо любимого человека.
На следующее утро в дверь позвонили. На пороге стоял сказочно красивый мужчина: это был воскресший из монстров Марге.
Лино Марге стал не только красивым, он стал еще и богатым. Решив уехать из Франции, он выбрал направление наугад: открыл атлас и, не глядя, воткнул булавку в карту мира; поначалу жребий несколько раз выпадал на морскую гладь, а затем указал на Южную Америку, и так Марге нанялся помощником кочегара на греческое грузовое судно «Стефанотис», отправляющееся в Буэнос-Айрес, и во время долгого плавания подружился со старым матросом итальянского происхождения Марио Ферри по кличке Ферри Риталь.
До Первой мировой войны Ферри Риталь держал в Париже, в доме 94 по улице дез Акасья, маленький ночной клуб под названием «Хеопс», в котором находилось подпольное игорное заведение, окрещенное завсегдатаями «Восьмиугольником» из-за формы используемых там жетонов. Но подлинная деятельность Ферри была совершенно иного свойства: он являлся одним из руководителей группы политических активистов, которых называли панархистами, и полиция, прекрасно зная, что за стенами «Хеопса» скрывается игорный дом, известный под названием «Восьмиугольник», даже не подозревала, что этот «Восьмиугольник» — лишь прикрытие для тайного штаба панархистов. Когда после ночных событий 21 января 1911 года движение было обезглавлено и двести самых активных его деятелей — в том числе три исторических лидера Пюркенж, Мартинотти и Барбнуар — очутились в тюрьме, Ферри Риталь оказался одним из немногих руководителей, которым удалось ускользнуть из сетей, расставленных префектом полиции. Однако и его выдали, выследили и стали преследовать. Несколько месяцев он еще скрывался на плоскогорьях Бос, а затем ему ничего не оставалось, как податься в бродяги и в этом качестве помотаться по свету и ради пропитания перепробовать самые различные профессии, от стригаля собак и агитатора избирательной компании до горного проводника и торговца мукой.
Марге не строил никаких определенных планов. Ферри, хотя ему уже давно было за пятьдесят, вынашивал план на двоих сразу и возлагал все свои надежды на знаменитого гангстера, которого он знал в Буэнос-Айресе, Росендо Хуареса по кличке «Громила». Росендо «Громила» был одним из тех, кто главенствовал на Вилле Санта-Рита. Этот тип орудовал ножом как никто другой, а посему был одним из людей дона Николаса Паредеса, который сам был одним из людей Мореля, а тот уж точно был весьма влиятельным человеком. Едва сойдя на берег, Ферри и Марге отправились к «Громиле» и поступили к нему на службу. Ничего хорошего из этого не вышло, так как на первом же деле, которое он им поручил — незамысловатая передача наркотиков, — их арестовали, впрочем, вероятно по наводке самого «Громилы»; Ферри Риталь получил десять лет заключения и через несколько месяцев умер в тюрьме. Лино Марге, не имевшему при себе оружия, дали всего три года.
В тюрьме Лино Марге — Лино «Слизняк» или Лино «Залупа», как его называли в то время, — понял, что его неописуемое уродство внушало каждому — будь то надзиратель или жулик — сочувствие и доверие. Увидев его, люди хотели узнать историю его жизни, а, узнав ее, рассказывали ему свою. При этом Лино Марге обнаружил, что обладает поразительной памятью: когда в июне тысяча девятьсот сорок второго года он вышел из тюрьмы, ему были известны родословные большей части южноамериканских преступников. Он не только подробно знал их личные дела, но еще и прекрасно помнил об их пристрастиях, слабостях, любимых видах оружия, специализациях, тарифах, тайниках, контактах и т. д. Короче говоря, он был достаточно осведомлен для того, чтобы стать главным импрессарио преступного мира Латинской Америки.
Он обосновался в Мехико, в бывшей книжной лавке на углу улиц Корьентес и Талькахуано. Официально он считался ростовщиком, но — убедившись в эффективности двойного прикрытия, которым некогда пользовался Ферри Риталь, — особенно и не скрывал, что является скорее укрывателем и скупщиком краденого, на самом же деле самые влиятельные гангстеры из обеих Америк приезжали к нему вовсе не для того, чтобы оставить на хранение какой-то ценный товар: отныне Лино Марге, известный под уважительной кличкой «el Fichero» (Картотека), стал настоящим бандитским «Who’s Who» Нового Света. Он знал все обо всех — что, где, когда, кем именно и по чьему заказу; он знал, что кубинский контрабандист ищет себе телохранителя, банда из Лимы подыскивает надежного медвежатника, Барретт нанял убийцу по кличке Рацца, дабы устранить своего конкурента Рамона, а в сейфе гостиницы «Sierra Bella» в Порт-о-Пренсе хранится целая россыпь алмазов, которые оцениваются в пятьсот тысяч долларов и за которые один техасец готов дать триста тысяч наличными.
Его услуги были всегда строго конфиденциальны, гарантированно эффективны, а комиссионные — вполне приемлемы: между двумя и пятью процентами от конечного результата дела.
Лино Марге быстро сколотил состояние. К концу 1944 года он скопил достаточно денег, чтобы поехать в Соединенные Штаты и попытаться сделать себе операцию: он узнал, что один хирург в Пасадене (Калифорния) недавно разработал протеолизный метод пересадки, который позволял регенерировать рубцовые ткани и не оставлял никаких следов. К сожалению, метод успели удовлетворительно опробовать лишь на мелких животных, а на людях — только на участках кожи, лишенных нервных окончаний. Еще ни разу его не применяли на поверхности, столь сильно поврежденной — и с таким сроком давности — как в случае Марге; надежда на положительный исход была столь призрачной, что хирург отказался от этого эксперимента. Но Марге было нечего терять: в присутствии четырех верзил с автоматами врачу все же пришлось прооперировать бывшего чемпиона.
Операция чудесным образом удалась. Лино Марге смог наконец-то вернуться во Францию к той, которую он никогда не переставал любить. Через несколько дней он увез ее в роскошный особняк, который распорядился построить на берегу Женевского озера, вблизи Коппе, и где, судя по всему, он продолжил — вне всякого сомнения, в еще более крупных масштабах — свою прибыльную деятельность.
Масси провел еще несколько недель в Париже, затем продал шорную мастерскую и вернулся в Сен-Кентен, где тихо прожил до конца своих дней.
Иногда он представлял себе, что дом — это айсберг, где этажи и чердаки составляют видимую часть. С первого уровня подвалов начиналась бы часть подводная: лестницы с гулкими ступенями, которые спускаются, закручиваясь вокруг своей оси; выложенные плиткой длинные коридоры с круглыми плафонами, защищенными металлическими сетками, и железные двери, помеченные черепами с костями и трафаретными надписями; подъемные площадки со стенками в заклепках; вытяжки, оборудованные неподвижными огромными вентиляторами; толстые, как стволы деревьев, пожарные шланги из металлической ткани, оснащенные желтыми клапанами метрового диаметра; цилиндрические колодцы, выбитые прямо в камне, бетонные галереи, местами прорезанные окошками с матовым стеклом, ниши, отсеки, казематы, бункеры с бронированными дверьми.
Еще ниже слышался бы машинный гул, и временами освещались бы красноватыми отблесками провалы. Узкие проходы выводили бы к огромным залам, подземным цехам, высоким, как соборы, со сводами, увешанными грузными цепями, блоками, кабелями, шлангами, канализационными трубами, балками, с подвижными площадками на блестящих от смазочного масла стальных силовых цилиндрах, и каркасы из трубок и профилей, образующие гигантские строительные леса, на вершине которых люди в защитных асбестовых комбинезонах и больших трапециевидных масках на лицах высекали бы яркие вспышки электрических дуг.
Еще ниже находились бы хранилища и ангары, холодильные камеры, фруктовые склады, распределительные почтовые терминалы и сортировочные станции со стрелками, и паровозы, тянущие вагонетки и платформы, пломбированные вагоны, контейнеры, цистерны, а еще перроны, заваленные товарами, штабеля тропической древесины, тюки чая, мешки риса, пирамиды кирпичей и блоков, рулоны гладкой и колючей проволоки, водосточные желоба, болванки, мешки цемента, бочонки и бочки, пенька, канистры, баллоны бутанового газа.
А еще дальше — горы песка, гравия, кокса, шлака, щебня, бетономешалки, шлаковые отвалы и угольные шахты, освещенные оранжевым светом прожекторов, резервуары, газовые заводы, термические станции, буровые вышки, насосные установки, опоры высоковольтных линий, трансформаторные будки, резервуары, бойлеры, ощетинившиеся патрубками, рукоятками и манометрами;
и доки, кишащие трапами, подвижными платформами и кранами, лебедки с натянутыми, как нерв, тросами, перемещающие фанеру, авиационные моторы, концертные рояли, мешки удобрений, кипы фуража, бильярдные столы, зерновые комбайны, шарикоподшипники, ящики мыла, бочки битума, офисную мебель, пишущие машинки, велосипеды;
а еще ниже — системы шлюзов и водохранилищ, каналы, по которым плывут целые составы барж, груженых пшеницей и хлопком, и транспортные узлы, изъезженные товарными грузовиками, коррали с черными лошадьми, бьющими копытами, загоны с блеющими овцами и дородными коровами, горы ящиков с фруктами и овощами, колонны из кругов сыра грюйер и пор-салю, анфилады висящих на мясницких крюках полутуш животных с остекленевшими глазами, батареи ваз, горшков и оплетенных кувшинов, клети арбузов, бидоны оливкового масла, бочки с маринованной снедью, и целые хлебозаводы, где обнаженные по пояс младшие пекари в белых штанах вынимают из печей на раскаленных противнях тысячи булочек с изюмом, и гигантские кухни с огромными, как паровые котлы, чанами, наполненными сотнями порций жирного рагу, что раскладывается по большим прямоугольным блюдам;
а еще ниже — шахты со старыми слепыми меринами, тянущими вагонетки с горной породой, и бредущими шахтерами в касках; и протекающие трубы на разбухших от влаги стойках, которые вели бы к блестящим ступеням, где плескалась бы черная вода; плоскодонные лодки, паромы на пустых бочках плыли бы по этому озеру без света, перегруженные фосфоресцирующими созданиями, беспрестанно переправляющими с одного берега на другой корзины грязного белья, стопки посуды, рюкзаки, картонные коробки, перевязанные обрывками бечевки; ящики, заставленные худосочными растениями, алебастровые барельефы, гипсовые бюсты Бетховена, кресла в стиле Людовик XIII, китайские фарфоровые вазы, картоны для шпалер с изображением Генриха III и его миньонов, играющих в бильбоке, подвесные лампы, все еще украшенные липкими лентами для мух, садовую мебель, корзины апельсинов, пустые птичьи клетки, прикроватные коврики, термосы;
ниже опять начались бы переплетения шлангов, труб и стояков, развязки стоков, коллекторов и отводов, узкие каналы, ограниченные парапетами из черного камня, лестницы без перил, нависающие над пустотой, целая лабиринтообразная география каморок и задних дворов, тупиков и проходов, целая подземная урбанистическая организация со своими многоэтажными районами, округами и зонами: квартал кожевников и их мастерские с омерзительным запахом, их натруженные станки с потертыми ремнями, их груды кож и шкур, их баки, заполненные коричневатой жижей; склады разборщиков и их камины из мрамора и гипса, их унитазы, их ванны, их ржавые радиаторы, их статуи испуганных нимф, их светильники, их уличные скамейки; квартал жестянщиков, старьевщиков и барахольщиков, их ворохи тряпья, их каркасы детских колясок, их груды брезентовых кителей, слежавшихся рубах, портупей и башмаков, их стоматологические кресла, их кипы старых газет, свалки очковых оправ, брелоков, подтяжек, музыкальных сервировочных подставок, электрических лампочек, ларингоскопов, реторт, сосудов с боковым носиком и всевозможных склянок; винные ряды с баррикадами канистр и битых бутылок, раздолбанные бочки, цистерны, баки, стеллажи с ячейками; квартал мусорщиков и уборщиков, их перевернутые урны, из которых вываливаются сырные корки, жирная бумага, рыбьи кости, помои, остатки спагетти, обрывки использованных бандажей, их залежи мусора, беспрестанно сгребаемые липкими бульдозерами, их скелеты стиральных машин, их гидравлические насосы, их кинескопы, их старые радиоприемники, их диваны с выбивающимся конским волосом; и квартал административный, его штабы, кишащие военными в безупречно отглаженных гимнастерках, переставляющими маленькие флажки на картах мира; его морги в керамической плитке, заселенные ностальгическими гангстерами и белыми утопленницами с широко раскрытыми глазами; его архивы, где снуют служащие в серых халатах, которые весь день перебирают записи актов гражданского состояния; его телефонные станции с километровыми рядами телефонисток-полиглотов, его аппаратные со щелкающими телетайпными устройствами, с компьютерами, выдающими за секунды кипы статистических данных, платежные ведомости, сводки, отчеты, выписки, квитанции, справки об отсутствии; его уничтожители бумаги и его мусоросжигатели, без конца поглощающие ворохи устаревших формуляров, газетные вырезки, скопившиеся в коричневых папках, регистры в черных переплетах, исписанные мелким почерком фиолетовыми чернилами;
и совсем внизу — мир пещер со стенами в копоти, мир клоаки и жижи, мир червей и тварей, безглазые животные, тянущие звериные остовы, и демонические чудовища с телом птицы, свиньи или рыбы, и высохшие трупы, скелеты, обтянутые пожелтевшей кожей, замершие в движении, и кузницы с отупевшими Циклопами, которые — закрывая единственное око голубым стеклом в металлической оправе, а тела — фартуками из черной кожи, — бьют медными кувалдами по сверкающим щитам.
Давид Марсия находится в своей комнате. Это мужчина лет тридцати с чуть одутловатым лицом. Он лежит на кровати в одежде, сняв лишь ботинки. На нем кашемировый свитер в шотландскую клетку, черные носки, штаны из габардина сине-нефтяного цвета. На правом запястье — браслет из серебряной цепочки. Он листает номер журнала «Pariscope» с помещенной на обложке — по случаю премьеры фильма «The Birds» в кинотеатре «Les Ambassadeurs» — фотографией режиссера Альфреда Хичкока, который, прищурившись, смотрит на ворона, сидящего у него на плече, и, кажется, вот-вот расхохочется.
Комната — маленькая и скромно обставленная: кровать, прикроватная тумбочка, массивное кресло. На ночном столике — карманное издание «The Daring Young Man on the Flying Trapeze» Уильяма Сарояна, бутылка фруктового сока и лампа с подставкой в виде цилиндра из толстого стекла, наполовину засыпанного разноцветными камешками, из-под которых выбиваются несколько пучков алоэ. У дальней стены, на камине с большим зеркалом, стоит бронзовая статуэтка маленькой девочки, косящей траву. Стена справа обита пробковыми панелями для звукоизоляции соседней комнаты, занятой Леоном Марсия, который меряет ее шагами всю ночь, страдая от бессонницы. Стена слева оклеена переплетной бумагой и украшена двумя гравюрами в рамках: первая — «Большая карта города и крепости Намюр и окрестностей» с указанием фортификационных работ, проведенных при осаде в 1746 году; вторая — иллюстрация к роману «Двадцать лет спустя», на которой изображена сцена побега герцога де Бофора: герцог уже успел вытащить из пирога два ножа, веревку с узлами и грушу, которую Гримо собирается затолкнуть в рот Ла Раме.
Давид Марсия вернулся жить к родителям совсем недавно. Он ушел от них, когда стал профессиональным мотогонщиком, и снял в Венсенне дом с большим гаражом, где целыми днями копался в своих мотоциклах. В то время это был разумный, ответственный юноша, всерьез увлеченный мотогонками. В результате несчастного случая он превратился в слабовольного, пустого мечтателя, увлеченного химерическими прожектами, которые в итоге поглотили все деньги, выплаченные страховой компанией, то есть около ста миллионов старых франков.
Он начал с того, что попробовал перейти в автомобильный спорт и даже принял участие в нескольких ралли; однажды в районе Сен-Сир он сбил двух детей, выбежавших из сторожевой будки, и его навсегда лишили водительских прав.
Затем он заделался продюсером грампластинок: еще во время своего пребывания в больнице он познакомился с музыкантом-самоучкой Марселем Гугенхаймом по прозвищу Гугу, который вынашивал амбициозную идею создать большой джазовый оркестр наподобие тех, что существовали во Франции во времена Рэя Вентуры, Аликса Комбелля и Жака Элиана. Давид Марсия прекрасно понимал, насколько иллюзорна мечта зарабатывать деньги на большом оркестре: выживать не удавалось даже маленьким группам, и все чаще — как в «Казино де Пари», так и в «Фоли-Бержер» приглашали одних лишь солистов, да и им предлагали играть под фонограмму; но Марсия убедил себя, что пластинка будет иметь успех, и взял на себя все расходы по организации проекта. Гугу нанял около сорока джазменов, и в одном из пригородных театров начались репетиции. Оркестр отличался великолепным звучанием, которое вудигермановские аранжировки Гугу делали просто фантастическим. Но у Гугу был один ужасный недостаток: он оказался хроническим перфекционистом и при каждом исполнении каждого отрывка всегда находил какой-то изъян: мельчайшее запаздывание здесь, крохотный сбой там. Репетиции, которые должны были длиться три недели, растянулись почти на два с половиной месяца, после чего Давид Марсия наконец решился прекратить финансирование.
Потом его заинтересовал туристический комплекс в Тунисе, на островах Керкенна. Из всех предпринимательских затей Давида это был единственный проект, который мог осуществиться; острова Керкенна пользовались меньшим спросом, чем Джерба, хотя предлагали туристам те же условия, а в поселке имелось все, что нужно для отдыха: катание на лошадях, парусных лодках и водных лыжах, подводная охота, рыбная ловля, прогулки верхом на верблюде, уроки гончарного мастерства, ткачества или плетения ковров, занятия движением и ритмикой, а также развивающий тренинг. Скооперировавшись с одним туристическим агентством, которое обеспечивало его клиентами в течение восьми месяцев в году, Давид Марсия стал директором комплекса, и первые месяцы все складывалось скорее удачно — до тех пор, пока руководителем театрального кружка не наняли актера по имени Борис Косцюшко.
Борис Косцюшко был высоким, худым мужчиной лет пятидесяти с остроугольным скуластым лицом и горящими глазами. Согласно его теории, Расин, Корнель, Мольер и Шекспир были посредственными авторами, которых в ранг гениев незаслуженно возвели режиссеры-подражатели, лишенные всякого воображения. Настоящим театром, — провозглашал он, — были такие произведения, как «Венцеслав» Ротру, «Манлий Капитолийский» Лафосса, «Роксолана и Мустафа» Мезоннёва, «Влюбленный обольститель» Лоншана; настоящих драматургов звали Колен д’Арлевиль, Дюфрени, Пикар, Лотье, Фавар, Детуш; зная не один десяток подобных авторов, он безудержно восторгался нераскрытыми достоинствами «Ифигении» Гимона де ла Туш, «Агамемнона» Непомюсена Лёмерсье, «Ореста» Альфьери, «Дидоны» Лёфрана де Помпиньяна и сурово клеймил топорность, которую при трактовке аналогичных или схожих сюжетов проявляли так называемые «Великие Классики». Образованная публика периода Революции и Империи, Стендаль в первую очередь, не ошибалась, одинаково оценивая вольтеровского Оросмана из «Заиры» и шекспировского Отелло, или «Радамиста» Кребийона и «Сида», а вплоть до середины девятнадцатого века обоих Корнелей публиковали вместе, и творчество Тома ценилось не меньше, чем творчество Пьера. Но обязательное светское образование и бюрократический централизм, практикуемые начиная со Второй империи и Третьей республики, привели к низведению этих диковатых, но плодовитых драматургов и повсеместному навязыванию целого свода идиотских ограничений, помпезно окрещенного классицизмом.
Похоже, энтузиазм Бориса Косцюшко оказался заразительным, поскольку не прошло и месяца, как Давид Марсия объявил журналистам о создании Керкеннахского фестиваля, призванного, — уточнял он, — «сохранять и популяризировать обретенные шедевры сцены». В репертуаре были заявлены четыре пьесы: «Ясон» Александра Арди, «Инес де Кастро» Ламотт-Удара, одноактная комедия в стихах «Болтун» Буасси (все три в постановке Бориса Косцюшко), и прославившая актера Тальма трагедия Ремона де Гиро «Сеньор де Полизи» в постановке швейцарца Анри Агустони. Предусматривались и другие мероприятия, в частности международный симпозиум, чья тема — миф трех единств — являлась уже сама по себе громким манифестом.
Давид Марсия не жалел средств, рассчитывая на то, что успех фестиваля отразится и на репутации туристического комплекса. При поддержке нескольких организаций и учреждений он построил театр на восемьсот мест под открытым небом и утроил количество бунгало, дабы обеспечить проживание актерам и зрителям.
Актеры съезжались толпами — для исполнения одного лишь «Ясона» потребовалось человек двадцать; наплыло огромное количество декораторов, костюмеров, осветителей, критиков и театроведов; зато платежеспособных зрителей оказалось очень мало, и несколько представлений пришлось отменить или прервать из-за ужасных гроз, которые в этих местах часто случаются в середине лета. После закрытия фестиваля Давид Марсия подсчитал, что выручка составила 98 динаров, в то время как весь проект стоил около тридцати тысяч.
Так, успев за три года растратить все свое небольшое состояние, Давид Марсия опять оказался в доме на улице Симон-Крюбелье. Сначала предполагалось, что это временный вариант; он вяло подыскивал себе занятие и квартиру до тех пор, пока мать не отдала ему в управление и для извлечения возможной прибыли половину своего магазина. Работа его не особенно утруждает, а выручки хватает на очередное увлечение — азартные игры, преимущественно рулетку, в которую он почти каждый вечер проигрывает от трехсот пятидесяти до тысячи франков.
Подвалы. Подвал мадам де Бомон.
Старые вещи: отслужившая свое настольная лампа на медной подставке с полусферическим, во многих местах сколотым плафоном из светло-зеленого опалина, черепки заварочного чайника, вешалки. Сувениры, привезенные из отпуска или после каникул: засушенная морская звезда, крохотные куколки, изображающие сербскую пару, маленькая ваза, украшенная видом Этрета; коробки из-под обуви, полные почтовых открыток, пачки любовных писем, перевязанные растянувшимися резинками, аптечные рекламные проспекты:
детские книжки с недостающими страницами и оторванными обложками: «Зеленые сказки моей бабушки», «История Франции в ребусах», открытая на рисунке, изображающем что-то вроде скальпеля, салата латук и крысы, чья каламбурная разгадка «год VII их убьет»[6] согласно пояснению указывает на Директорию, хотя на самом деле ее свергли 18 брюмера VIII года, школьные тетради, еженедельники, фотоальбомы из тисненой кожи, черного фетра и зеленого шелка, где почти на каждой странице следы давно уже отклеившихся уголков отмечают прямоугольные пустоты; фотокарточки, пожелтевшие, загнувшиеся по краям, изломанные; фотография шестнадцатилетней Элизабет, в Лединьяне, с бабушкой, которой тогда было уже около девяноста лет, в маленькой повозке, которую тянет пони с очень длинной шерсткой; маленькая и нечеткая фотография Элизабет, прильнувшей к Франсуа Брейделю во время какого-то застолья, в окружении мужчин в шоферских комбинезонах; фотографии Анны и Беатрис: на одной из них Анне восемь лет, Беатрис — семь; они сидят на лужайке возле маленькой елочки; Беатрис прижимает к груди кудрявую черную собачонку; рядом с серьезным, почти строгим видом сидит Анна в мужской шляпе, принадлежащей их дяде Арману Брейделю, у которого они в тот год проводили каникулы; на другой фотографии того же времени Анна ставит в вазу полевые цветы; Беатрис лежит в гамаке и читает «Приключения короля Бабара», собачки не видно; на третьей, более поздней фотографии они и еще две девочки в маскарадных костюмах находятся в будуаре с красивыми резными дубовыми панелями в квартире мадам Альтамон на празднике, который та устроила по случаю дня рождения своей дочери. Мадам де Бомон и мадам Альтамон друг друга ненавидели; мадам де Бомон называла Сирилла Альтамона «двойным нулем» и говорила, что он напоминает ей собственного мужа и принадлежит к той категории людей, которые полагают, что одних амбиций достаточно для того, чтобы быть умными. Но одногодки Вероника Альтамон и Беатрис очень любили друг друга, и мадам Альтамон пришлось пригласить дочек Брейделя: Анна переодета в Евгению де Монтихо, Беатрис — в пастушку, третья девочка, самая младшая из четверых, Изабелла Грасьоле, загримирована под скво; четвертая — Вероника — в прекрасном облачении маркиза: припудренные волосы и завязанный лентой хвостик, кружевное жабо, зеленый сюртук с баской, лиловые панталоны, шпага на боку и белые кожаные гетры до середины бедра; свадебные фотографии Фернана де Бомона и Веры Орловой, двадцать шестого ноября 1926 года в гостиных отеля «Крийон»: толпа элегантных гостей, родственники, друзья — граф Орфаник, Иван Бунин, Флоран Шмит, Артур Шнабель и т. д., — огромный фигурный торт, молодожены, он держит в своей руке ее руку, а перед ними расстилается роскошный ковер в синих узорах, усыпанный лепестками роз; фотографии с раскопок в Овьедо: на одном из снимков — вероятно, сделанном самим Фернаном де Бомоном, поскольку его на нем нет, — отдыхающий после обеда отряд, десяток худых, загорелых, заросших бородами студентов в шортах до колен и сероватых фуфайках: они расположились под большим полотняным навесом, который предоставляет им тень, но не защищает от жары; четверо играют в бридж, трое спят или дремлют, один читает письмо, другой огрызком карандаша заполняет кроссворд, а еще один старательно пришивает пуговицу к заплатанной гимнастерке; На другом снимке — Фернан де Бомон вместе с Бартлбутом, который приехал к археологу в январе 1935 года. Мужчины позируют стоя бок о бок, улыбаясь и щурясь от яркого солнца; на Бартлбуте брюки-гольф, клетчатый джемпер, фуляр. Бомон, который рядом с ним кажется совсем маленьким, одет в мятый серый фланелевый костюм, черный галстук и двубортный жилет, украшенный серебряной цепочкой от часов. Этот снимок сделал не Смотф, поскольку на заднем плане видно, как вместе с Фосеттом он моет огромный двухцветный «Chenard et Walker».
Несмотря на разницу в возрасте — на тот момент Бартлбуту исполнилось тридцать пять лет, тогда как археолог приближался к шестидесятилетию — они были друзьями. Их представили друг другу на приеме в английском посольстве, и, беседуя, они выяснили, что живут в одном и том же доме, — по правде говоря, Бомон там почти никогда не появлялся, а Бартлбут вселился туда недели за две-три до этой встречи, — а еще — и самым главным могло оказаться именно это — им обоим нравится старинная немецкая музыка: Генрих Финк, Брайтенгассер, Агрикола. Возможно, помимо общего увлечения, их связало нечто большее; в категоричной уверенности, с которой археолог отстаивал какую-нибудь совершенно неправдоподобную, по единодушному мнению всех коллег, гипотезу, было нечто завораживающее и вдохновлявшее Бартлбута на его собственный амбициозный проект. Во всяком случае, именно присутствие Фернана де Бомон в Овьедо предопределило решение Бартлбута выбрать ближайший порт Хихон для своего первого морского пейзажа.
В день самоубийства Фернана де Бомон, двенадцатого ноября 1935 года, Бартлбут находился в Средиземном море и только что закончил свою двадцать первую акварель в маленькой корсиканской гавани Проприано. Трагическую новость он узнал по радио и сумел вовремя вернуться на материк, чтобы присутствовать на похоронах своего несчастного друга в Лединьяне.
Спальня Луве: ковер из растительных волокон, привезенный с Филиппин, туалетный столик тридцатых годов, весь в крохотных зеркальцах, большая кровать, покрытая набивной тканью с рисунком в романтическом духе, на котором изображена античная пасторальная сцена: нимфа Ио под трогательным покровительством бога Меркурия кормит грудью своего сына Эпафа.
На прикроватной тумбочке стоит лампа под названием «ананас» (плод яйцеобразной формы из мрамора или, точнее, из искусственного мрамора голубого цвета, листья и часть основания из посеребренного металла); рядом — серый телефон со встроенным автоответчиком и фотография Луве в бамбуковой рамке: босиком, в серых штанах и широко распахнутой ярко-красной нейлоновой куртке на голое тело, эдакий персонаж в духе «старик и море», увешанный рыболовными снастями, на корме большой моторной лодки откинулся назад и, чуть ли не лежа на спине, пытается вытянуть из воды невероятно огромную рыбину, похожую на тунца.
На стенах четыре картины и витрина. В витрине выставлена коллекция миниатюрных сборных моделей старинной военной техники: тараны, винеи, использованные Александром для прикрытия своих воинов при осаде Тира, сирийские катапульты, метавшие чудовищно тяжелые каменья на сто шагов, баллисты, пироболы, скорпионы, пускавшие одновременно тысячи копий, палящие зеркала — как, например, зеркальная установка Архимеда, которая вмиг поджигала целые флотилии, — и ощетинившиеся серпами башни на спинах ретивых слонов.
Первая картина — факсимиле рекламной афиши, датируемой началом века: под круглым сводом отдыхают три персонажа; молодой человек в белых брюках, синей куртке и соломенной шляпе, при трости с серебряным набалдашником подмышкой, держит в руках сигарную коробку — красивую лакированную шкатулку с изображением карты мира, многочисленных медалей и выставочного павильона в обрамлении реющих флагов, расшитых золотом. Другой точно так же одетый молодой человек сидит на плетеном пуфе, держа руки в карманах куртки и вытянув ноги, обутые в черные туфли; из его рта свисает длинная матово-серая сигара на начальной стадии раскуривания, когда с нее еще не стряхнули пепел; рядом, на круглом столике, покрытом скатертью в горошек, — сложенные газеты, граммофон с огромной трубой, предположительно выдающей звуки, которым юноша благоговейно внимает, а также открытый портативный бар с пятью графинами, увенчанными золочеными пробками. Молодая женщина, загадочная блондинка в легком просторном платье, наклоняет шестой графин с ликером густо-коричневого цвета и наполняет им три шарообразных бокала. В самом низу, справа, большими желтыми контурными буквами, шрифтом, названным Auriol Champlevé и широко применявшимся в прошлом веке, написано:
На второй картине изображен букет кустовых клематисов, также известных под названием «бродяжья трава», так как профессиональные попрошайки использовали ее для того, чтобы делать себе на коже поверхностные язвы.
Две последние картины — карикатуры, являющие весьма скучноватый стиль и далеко не первой свежести юмор. Одна называется «Нет денег, нет Швейцарии»: на ней изображен заблудившийся в горах альпинист, которого находит сенбернар, несущий на себе спасительный бочонок рома с красным крестом. Однако альпинист с изумлением обнаруживает, что рома в бочонке нет: на самом деле это кубышка для пожертвований со щелью для монет, под которой написано: «Помогите Анри Дюнану!». Другая карикатура называется «Отличный рецепт»: в ресторане, представленном в сатирической манере Дюбу, один из посетителей возмущается, обнаружив в своей тарелке с супом муху. В свою очередь негодующий метрдотель вызывает для объяснений шеф-повара, и тот, скорчив виноватую мину, оправдывается: «У каждого повара свои тараканы!».
Вот уже сорок лет, как к мадам де Бомон два раза в год, в июне и в декабре, приходит настройщик, и вот уже в пятый раз его сопровождает внук, который очень серьезно относится к своей роли проводника, хотя ему нет еще и десяти лет. Но в последний приход мальчик опрокинул жардиньерку с диффенбахией, и на сей раз мадам Лафюэнт не разрешила ему зайти в квартиру.
Итак, внук ждет дедушку-настройщика, сидя на лестничных ступеньках. На нем короткие темно-синие суконные штанишки и куртка из «парашютного шелка», то есть блестящего нейлона небесно-голубого цвета, украшенная необычными значками: вышка, от которой отходят четыре молнии и концентрические кольца, — символ радиотелеграфа; компас, буссоль и хронометр — можно предположить, что это эмблема географа, землемера или исследователя; красные цифры «77» внутри желтого треугольника; силуэт сапожника, чинящего большой альпинистский башмак; рука, отталкивающая рюмку с каким-то алкогольным напитком, а под ней фраза: «Нет, спасибо! Я за рулем».
Мальчик читает в «Журнале Тентена» романизированную биографию Карела ван Лоренса, озаглавленную «Посланец императора».
Карел ван Лоренс был одним из самых пытливых умов своего времени. Он родился в Голландии, но из любви к философам Просвещения принял французское подданство, жил в Персии, Аравии, Китае и даже в Америке и свободно говорил на дюжине иностранных языков. Обладая высокими интеллектуальными способностями, но хватаясь за все сразу, неспособный более двух лет подряд отдаваться какой-то одной науке, за свою жизнь он перепробовал самые разные виды деятельности; с одинаковой легкостью и удовольствием он перескакивал от профессии хирурга к профессии геометра, лил пушки в Лахоре и основывал ветеринарную школу в Ширазе, преподавал физиологию в Болонье, математику в Халле и астрономию в Барселоне (где осмелился выдвинуть гипотезу, согласно которой Мешен ошибся в расчетах метра), перевозил ружья для Вольфа Тона, а еще, будучи органным мастером, планировал заменить кнопки язычковых регистров на демпферные клавиши, что, кстати, осуществилось через сто лет. Это систематическое непостоянство приводило к тому, что на протяжении всей своей жизни Карел ван Лоренс поднимал целый ряд интересных вопросов, неоднократно намечал их возможные решения, не лишенные изящества, а иногда даже гениальности, но почти ни разу не удосужился более или менее внятно оформить полученные результаты. После его смерти у него в кабинете были найдены большей частью неразборчивые заметки, относящиеся без какой-либо избирательности к археологии, египтологии, печатному делу (проект универсального алфавита), лингвистике (письмо г-ну Гумбольдту о наречии района Уарсенис: вне всякого сомнения, это был всего лишь черновой набросок статьи, так что Гумбольдт нигде о нем даже не упоминает), медицине, политике (предложение о совершенствовании демократического правительства, учитывающее не только разделение государственной власти на три ветви — законодательную, исполнительную и судебную, — но и поразительным образом предвосхищающее существование четвертой ветви, которую он называет публицистической (от
В 1805 году ван Лоренс выискивал средства для финансирования экспедиции, которая поднялась бы по Нилу до его истока или истоков; идея, которая многим приходила в голову, но которую никто так и не сумел осуществить. Он обратился к Наполеону I, с которым встречался за несколько лет до этого; в то время Директория, желая отдалить от власти чрезмерно популярного генерала, отправила его в Египет, и будущий французский император подбирал себе сопровождение из числа лучших ученых того времени.
На этот раз перед Наполеоном стояла трудная дипломатическая задача: бо́льшая часть французского флота только что была уничтожена под Трафальгаром, и император, стремясь каким-то образом противодействовать морскому владычеству англичан, задумал воспользоваться услугами самого известного из берберских корсаров, которого звали Хокаб эль-Уакт, «Молниеносный Орел».
Хокаб эль-Уакт командовал целой флотилией из одиннадцати галиотов, чьи прекрасно скоординированные действия обеспечивали ему контроль над значительным участком Средиземноморья. Но если у него не было никакой причины любить англичан, — владея Гибралтаром уже около века и захватив Мальту пять лет назад, они все более угрожали берберам, — то у него не было и причин предпочитать им французов, которые, подобно испанцам, голландцам, генуэзцам и венецианцам, никогда не упускали возможности обстрелять Алжир.
В любом случае, прежде всего следовало связаться с «Орлом», но тот, опасаясь покушений, жил в постоянном окружении восемнадцати глухонемых телохранителей, у которых была всего одна обязанность: убивать всякого, кто без разрешения подойдет к их хозяину ближе, чем на три шага.
Но в тот момент, когда император раздумывал, где найти такую редкую птицу, которая успешно провела бы эти трудные переговоры, чьи прелиминарии уже казались обескураживающими, к нему на аудиенцию явился Карел ван Лоренс. Принимая его, император подумал, что ему опять благоволит удача: он знал, что ван Лоренс прекрасно говорит по-арабски, и еще в Египетской кампании имел возможность оценить его ум, находчивость, решительность, дипломатичность и мужество; а посему, не долго раздумывая, Наполеон согласился оплатить все расходы по экспедиции к истокам Нила, если Лоренс возьмется доставить послание Хокабу эль-Уакту в Алжир.
Через несколько недель, под видом преуспевающего торговца из Персидского залива с почетным именем Хадж Абдулазис Абу Бакр, Карел ван Лоренс въезжал в город Алжир сопровождаемый эскортом из двадцати лучших мамелюков императорской гвардии и длинным караваном верблюдов. Он вез ковры, оружие, жемчуга, губки, ткани и пряности; на все эти товары высшего качества очень быстро нашлись покупатели, хотя в те времена Алжир был богатым городом, изобиловавшим продуктами со всего света, которые в результате налетов арабских пиратов не доходили до пунктов своего назначения. А три больших железных сундука Лоренс хранил при себе и всем, кто спрашивал об их содержимом, неизменно отвечал: «Один лишь Хокаб эль-Уакт и никто иной достоин увидеть сокровища из этих сундуков».
На четвертый день после его прибытия в город у ворот постоялого двора Лоренса ждали три человека «Орла». Они подали ему знак следовать за ними. Он кивнул; они посадили его в паланкин, наглухо закрытый плотными кожаными занавесками, вынесли за город, а там, тщательно обыскав, заточили в каком-то уединенном шатре. Прошло несколько часов. Затем, с наступлением ночи, в сопровождении нескольких телохранителей появился Хокаб:
— Я приказал открыть твои сундуки, — сказал он. — Они пусты.
— Я приехал предложить тебе золота в четыре раза больше того, что эти сундуки могли бы вместить!
— Зачем мне твое золото? Самый маленький испанский галеон может дать мне в семь раз больше.
— А когда у тебя был последний галеон? Англичане их топят, а напасть на англичан ты не осмеливаешься. Перед их большими трехмачтовиками твои галиоты кажутся хрупкими лодочками…
— Кто тебя прислал?
— Ты — Орел, и обратиться к тебе может только другой Орел! Я привез тебе послание от Наполеона I, французского императора.
Хокаб эль-Уакт, конечно, знал, кто такой Наполеон, и, вне всякого сомнения, относился к нему с должным уважением, так как с того момента, — пусть даже не дав однозначного ответа на сделанное предложение, — стал обращаться с Карелом ван Лоренсом как с послом и принялся оказывать ему бесчисленные знаки внимания: он пригласил его погостить в своем дворце, огромной нависающей над морем крепости, внутри которой террасами спускались очаровательные сады с зизифусами, цератониями, олеандрами и ручными газелями, и устраивал в его честь пышные праздники, угощая редкими яствами, привезенными из Америки и Азии. Со своей стороны, во время полуденных сиест, Лоренс рассказывал арабу о собственных приключениях и описывал волшебные города, в которых ему довелось побывать: Диомиру, город с шестьюдесятью серебряными куполами, Изауру, город с сотней колодцев, Смеральдину, город на воде, и Мориану — с прозрачными на солнечном свету алебастровыми вратами, коралловыми колоннами, поддерживающими витиевато инкрустированные фронтоны, и полностью стеклянными, как аквариумы, виллами, где тени танцовщиц в серебряной чешуе проплывают под светильниками в виде медузы.
Лоренс гостил у «Орла» уже около недели; и вот как-то вечером, сидя один в саду, куда выходили его покои, он допивал великолепный мокко и время от времени потягивал через янтарный мундштук наргиле с ароматной розовой водой, и вдруг услышал чье-то сладкозвучное пение, возносящееся в ночное небо. Полный неземной печали женский голос выводил мотив, показавшийся Лоренсу столь знакомым, что он внимательно прислушался к словам и почти не удивился, узнав пасторель Адриана Вилларта:
Лоренс встал, пошел на голос и чуть дальше, за выступом крепостной стены, отвесно спускающейся к прибрежным рифам, метров на десять выше своей террасы, заметил другую, со всех сторон обнесенную золочеными решетками, а на ней — освещенную мягким светом смолистых факелов женщину такой невероятной красоты, что, забыв о всякой осторожности, он перелез через перила, прошел по узкому карнизу, добрался до другого крыла крепости и, пользуясь углублениями в скале, подполз к ограде. Он тихо окликнул женщину. Услышав его голос, она испуганно отшатнулась, затем остановилась, приблизилась к решетке и прерывающимся от волнения шепотом рассказала ему свою печальную историю.
Ее звали Урсула фон Литтау. В пятнадцать лет ее, дочь графа Литтау, бывшего адъютанта Фридриха-Вильгельма II, отдали замуж за сына испанского посла в Потсдаме, Альваро Санчеса дель Эстеро. Корвет, на котором она пересекала море, чтобы соединиться со своим будущим супругом в Малаге, захватили берберы. Лишь благодаря своей красоте она сумела остаться в живых и вот уже десять лет как томилась в гареме «Молниеносного Орла» вместе с пятнадцатью другими женами.
Повиснув над обрывом, Карел ван Лоренс со слезами на глазах слушал Урсулу фон Литтау, и когда та закончила свою историю, поклялся освободить ее на следующий же день. Дабы скрепить клятву, он надел ей на палец свой перстень, в овальную оправу которого был вставлен опаловый корунд с выгравированной цифрой «8», расположенной горизонтально. «У древних, — пояснил он, — этот камень был символом памяти, и согласно одной легенде тот, кто однажды увидит этот перстень, уже никогда не сможет ничего забыть».
Менее чем за сутки, совершенно забросив миссию, порученную ему императором, Лоренс подготовил побег Урсулы фон Литтау. На следующий день он достал все необходимые приспособления и вечером вновь пробрался к подножию террасы гарема. Вынув из кармана тяжелый флакон из темного стекла, он капнул дымящейся жидкостью на решетку. Кислота начала быстро разъедать железо прутьев, и Лоренс сумел расширить небольшой проем, в который могла бы пролезть юная пруссачка.
Она появилась около полуночи. Ночь была темной. Вдалеке, перед покоями «Орла», расхаживали беззаботные стражи. Лоренс размотал плетеную шелковую лестницу, по которой Урсула, а затем и он сам начали спускаться к подножию крепости; двадцатью пятью метрами ниже они очутились в песчаной бухте, окруженной скалами и едва выступающими из воды рифами.
На берегу их ждали два мамелюка из его эскорта с прикрытыми фонарями. Они провели беглецов между утесами, среди каменных насыпей, громоздившихся у подножия скал, затем проводили до устья иссохшей вади, уходящей вглубь материка. Там их уже ждал весь отряд. Урсулу фон Литтау посадили в
Лоренс рассчитывал добраться до Орана, где все еще преобладало испанское влияние. Но осуществить свой план ему не удалось. Ранним утром, когда они были уже в нескольких часах ходьбы от Алжира, люди «Орла» их догнали и атаковали. Бой был недолгим, и для мамелюков последствия оказались самыми плачевными. Сам Лоренс мало что успел заметить, поскольку сразу был оглушен ударом кулака какого-то бритоголового геркулеса.
Весь израненный, Карел ван Лоренс очнулся в какой-то комнате, похожей на тюремную камеру: большие плиты, голые темные стены, железное кольцо, вмурованное в камень. Свет проникал через маленькое круглое отверстие, защищенное искусно выкованной железной решеткой. Лоренс к нему приник и увидел, что его тюрьма является частью крохотной деревни из трех-четырех хижин вокруг колодца, посреди хилой пальмовой рощи. Люди «Орла» разбили лагерь прямо под открытым небом; они точили сабли, заостряли стрелы, объезжали лошадей.
Внезапно дверь открылась, и вошли трое мужчин. Они схватили Лоренса, вывели его за деревню метров на триста, за дюны, к нескольким мертвым пальмам, отвоеванным у оазиса песками пустыни; там, несколько раз обмотав туловище и конечности длинным кожаным шнуром, они привязали его к деревянному щиту, который служил походным ложем и операционным столом. Затем галопом ускакали.
Начало вечереть. Лоренс понимал, что если ночью он не умрет от холода, то на следующее утро погибнет от жары так же неминуемо, как если бы он оказался внутри своей «солнечной кузницы». Он вспомнил, как описывал этот проект Хокабу, и араб, задумчиво покачав головой, прошептал, что солнце пустыни может обойтись и без зеркал; теперь ему подумалось, что, выбрав для него эту смертельную пытку, «Орел» хотел тем самым пояснить смысл своих слов.
Спустя годы, зная уже наверняка, что Наполеон не сможет его арестовать, а Рустам — убить, хотя и поклялся это сделать, дабы отомстить за два десятка товарищей, погибших по его вине, Карел ван Лоренс написал краткое воспоминание об этом приключении и отправил его королю Пруссии в тайной надежде, что Его Величество назначит ему пенсию в благодарность за попытку спасти дочь адъютанта своего покойного отца. В этом описании он рассказывает, что выжил лишь по счастливой случайности, поскольку люди «Орла», привязывая его, воспользовались плетеным кожаным шнуром. Если бы они взяли веревку из ковыля или конопли, либо лоскут ткани, он никогда бы не сумел освободиться. Но, как всем известно, от пота кожа растягивается; Лоренс принялся судорожно изгибаться, дергаться, корчиться, ерзать, — впадая порой в конвульсивную дрожь и чуть ли не агонизируя, — и спустя несколько часов ему показалось, что ремень, ранее врезавшийся в кожу при каждом движении, начал постепенно ослабевать. Он был так изможден, что, несмотря на терзающий его ужас, провалился в лихорадочный сон, прерываемый кошмарами, в которых ему чудилось, как целые армии крыс набрасываются на него и клыками рвут на куски его живую плоть. Он проснулся, задыхаясь, мокрый от пота, и почувствовал, что наконец может пошевелить распухшей ногой.
Через несколько часов он распутал свои узы. Ночь была ледяной, и резкие порывы ветра несли вихри песка, который сек ему и без того уже разодранную кожу. Из последних сил, на грани отчаяния, он выкопал в песке яму и зарылся как можно глубже, накрывшись тяжелым деревянным щитом, к которому был привязан.
Ему так и не удалось заснуть, и еще долго, борясь с холодом и песком, забивавшим глаза и рот, проникавшим в открытые ссадины на запястьях и щиколотках, он пытался трезво оценить свое положение. Оно представлялось далеко не блестящим: конечно, он мог свободно передвигаться и пережить эту ужасную ночь, но он крайне ослаб, у него не было еды и питья, он не знал, где находится, если не считать того, что в нескольких сотнях метров лежал оазис, где располагался лагерь тех самых людей, которые его приговорили к казни.
Если дело обстояло именно так, у него не оставалось никаких шансов выжить. Эта уверенность его чуть ли не успокоила: отныне его спасение зависело не от его мужества, ума или силы, а лишь от воли судьбы.
Наконец, занялся день. Лоренс выбрался из ямы, встал, с трудом сделал несколько шагов. Перед ним, за дюнами, четко просматривались верхушки пальм. Из оазиса не доносилось ни звука. Лоренс воспрял духом: если, сделав свое дело, люди «Орла» оставили временную стоянку и вернулись в Алжир, это означало, с одной стороны, что берег был недалеко, а с другой — что в оазисе он найдет воду и еду. Эта надежда придала ему сил, и он смог дотащиться до пальм.
Его выводы оказались ошибочными, хотя ход мыслей в общем был правильным, по крайней мере, одно предположение оправдалось: оазис был заброшен. Полуразрушенные хижины, казалось, опустели давным-давно, высохший колодец кишел скорпионами, пальмы доживали последние годы.
Несколько часов Лоренс отдыхал и перевязывал раны, прикладывая к ним пальмовые листья. Затем пошел на север. Много часов подряд он машинально, но одержимо брел по местности, которая была уже не песчаной пустыней, а серой каменистой пустошью с пучками какой-то худосочной, почти желтой травы и какими-то острыми стеблями, среди которых порой попадались то белый хрупкий скелет осла, то груда осыпавшихся камней, которая возможно когда-то была убежищем пастуха. Потом, уже с наступлением сумерек, вдали, прямо по курсу, на краю высушенного плато, исчерченного трещинами и выступами, он, как ему показалось, увидел верблюдов, коз и палатки.
Это был берберский лагерь. Он дошел до него уже глубокой ночью и упал перед костром, вокруг которого сидели мужчины племени.
Он пробыл у них больше недели. Они знали всего несколько арабских слов, поэтому не могли с ним разговаривать, но они его выходили, подлатали его одежду и, когда он уходил, дали ему еду, воду и нож, ручка которого была сделана из отшлифованного камня с медным ободком, украшенным тончайшими арабесками. Дабы защитить его ступни, не приспособленные к ходьбе босиком по каменистой почве, они изготовили ему что-то вроде деревянных сандалий, удерживаемых на ноге широкой кожаной лямкой, и он так к ним привык, что впоследствии уже никогда больше не мог носить европейскую обувь.
Через несколько недель Карел ван Лоренс оказался в Оране и почувствовал себя в безопасности. Он не знал, что сталось с Урсулой фон Литтау, и тщетно пытался организовать экспедицию, чтобы освободить молодую женщину. И только в 1816 году, уже после того, как при обстреле Алжира англо-голландской эскадрой двадцать седьмого августа погиб «Молниеносный Орел», от жен из его гарема стало известно, что несчастная пруссачка познала участь, уготованную неверным супругам: ее зашили в кожаный мешок и с крепостной скалы сбросили в море.
Карел ван Лоренс прожил еще около сорока лет. Под вымышленным именем Джон Росс он устроился библиотекарем к губернатору Сеуты и провел остаток своих дней, переписывая придворных поэтов Кордовы и наклеивая на форзацы библиотечных книг экслибрисы с изображением ископаемого аммонита под гордым девизом: «Non frustra vixi».
Двустворчатая дверь Роршашей открыта настежь. На лестницу выставлены два обитых кожей корабельных сундука, обклеенных этикетками. Третий сундук угадывается в прихожей, помещении с темным паркетом, резными деревянными панелями высотой в человеческий рост, вешалками в стиле «просвещенная рустика» в виде оленьих рогов из
Этой ночью, в двенадцать часов, Оливия Роршаш отправляется с вокзала Сен-Лазар в свое 56-е кругосветное путешествие. Племянник, который впервые будет сопровождать ее в поездке, заехал за ней, прихватив с собой ни много ни мало четырех посыльных. Это очень высокий шестнадцатилетний юноша с иссиня-черными локонами, ниспадающими на плечи; он одет с изысканностью, явно не соответствующей его возрасту: расстегнутая белая рубашка, шотландский жилет, кожаная куртка, абрикосового цвета шейный платок и охристые джинсы, заправленные в широкие техасские сапоги. Он сидит на одном из сундуков и, небрежно посасывая соломинку, вставленную в бутылку «Coca-Cola», читает «Vade mecum француза в Нью-Йорке», тоненький рекламно-туристический проспект, выпущенный агентством путешествий.
Оливия Норвелл родилась в тысяча девятьсот тридцатом году в Сиднее и в восемь лет стала самым обожаемым ребенком Австралии после того, как в постановке «Полковой талисман» Королевского театра дебютировала в роли, сыгранной в кино Ширли Темпл. Ее триумф оказался столь ошеломительным, что пьесу играли два года при полном аншлаге, а когда Оливия, умело распространяя слухи, дала знать, что начинает репетировать новую роль, а именно роль Алисы во «Сне Алисы», отдаленно инспирированном Льюисом Кэрроллом и написанным специально для нее одним признанным драматургом, ради этого приехавшим из Мельбурна, все билеты на двести изначально запланированных спектаклей были скуплены за шесть месяцев до премьеры, и дирекции театра пришлось записывать желающих в лист ожидания на возможные последующие представления.
Предоставляя дочери возможность продолжать эту сказочную карьеру, ее мать Элеонора Норвелл, дальновидная бизнесвумен, по совету одного успешного агента принялась максимально использовать огромную популярность девочки, ставшей к тому времени самой востребованной фотомоделью в стране. Вскоре всю Австралию заполонили красочные журнальчики и афишки, на которых Оливия ласкала плюшевого медвежонка или под профессиональным взором умиленных родителей разглядывала энциклопедию выше себя ростом (
Ее мать и ее агент, постоянно переживавшие за карьеру этой живой куклы, с тревогой ожидали катастрофических последствий подросткового и особенно пубертатного периода, однако Оливия достигла шестнадцатилетнего возраста, ни на миг не переставая быть предметом столь сильного обожания, что в некоторых селениях западного побережья жители устраивали самый настоящий бунт, если скрыто-рекламный еженедельник, обладавший эксклюзивным правом на ее фотографии, не доставлялся вовремя. И вот тогда — и это стало пиком ее славы — она вышла замуж за Джереми Бишопа.
Как все девочки и девушки Австралии, в период с 1940 по 1945 годы Оливия была «крестной» для многих солдат. Ее подписанные фотографии рассылались по полкам, но помимо этого раз в месяц она сама писала отдельное маленькое письмо какому-нибудь простому солдату или унтер-офицеру, совершившему какой-нибудь более или менее героический поступок.
Одним из таких счастливых избранников стал рядовой второго класса Джереми Бишоп, доброволец, зачисленный в 28-й полк морской пехоты (им командовал знаменитый полковник Арнхельм Пальмерстон, прозванный «Старым Громом» из-за тонкого белого шрама, рассекавшего лицо, как будто в него попала молния): в 1942 году в ходе кровавой битвы в Коралловом море он вытащил лейтенанта, упавшего в воду, и одновременно с наградой Victoria Cross получил письмо от Оливии Норвелл, которое заканчивалось фразой «целую тебя от всего сердца» с дюжиной крестиков, должно быть, означавших количество поцелуев.
Храня письмо как талисман, Бишоп поклялся себе, что получит еще одно, и ради этого принялся множить боевые заслуги: от Гуадал-канала до Окинавы, пройдя Тараву, острова Гилберта, Маршалловы острова, Гуам, Батан, Марианские острова, Иводзиму, он так отличился, что закончил войну самым награжденным рядовым первого класса во всей Океании.
Свадьба двух молодежных кумиров была неминуема: ее отпраздновали со всей помпой двадцать шестого января 1946 года, в день национального праздника Австралии. Более сорока пяти тысяч человек присутствовало при венчании на большом стадионе Мельбурна, которое провел кардинал Фринджилли, в то время экуменический апостолический викарий Австралазии и Антарктических Территорий. Затем, из расчета по десять австралийских долларов с человека — что приблизительно соответствовало семидесяти франкам, — толпе позволялось зайти внутрь нового особняка молодоженов и пройти перед подарками, присланными со всех концов света: от президента Соединенных Штатов — полное собрание сочинений Натаниела Готорна в переплете из буйволовой кожи; от мадам Платтнер из Брисбена, стенографистки, — изображение супругов, составленное из одних лишь букв, напечатанных на пишущей машинке; от «The Olivia Fan Club of Tasmania» — семьдесят одна ручная белая мышь, которые могли выстраиваться и составлять имя Оливии; от министра обороны — рог нарвала, превышающий размерами тот, который сэр Мартин Фробишер преподнес королеве Елизавете по ее возвращении с Лабрадора. За дополнительные десять долларов разрешалось даже заглянуть в свадебную спальню и полюбоваться супружеской кроватью, вырезанной из ствола секвойи и преподнесенной в совместный дар «Межпрофессиональной Ассоциацией Древесной Промышленности и Смежных отраслей» и «Национальным профсоюзом Лесников-Дровосеков». И, наконец, вечером, на гигантском приеме Бинг Кросби, за которым самолет специально летал в Голливуд, спел «Свадебный марш», сочиненный в честь молодоженов одним из лучших учеников Эрнста Кренека.
Это замужество было первым. Оно продлилось ровно двенадцать дней. Брак с Роршашем стал пятым. В промежутке ее супругами поочередно побывали: молодой актер, игравший усатого австрийского офицера в доломане с брандебурами, который оставил ее спустя четыре месяца ради юного итальянца, продавшего им розу в одном из ресторанов города Брюгге; английский лорд, который никогда не расставался со своей собакой, маленьким курчавым спаниелем по кличке Скремблед Эггз; разбитый параличом промышленник из Рэйсина (штат Висконсин, между Чикаго и Милуоки), который управлял литейными заводами с террасы своей виллы, сидя в инвалидной коляске и обложившись кипами газет со всего мира, прибывавших с утренней почтой.
С Реми Роршашем она встретилась в Давосе, в феврале 1958 года, через несколько недель после своего четвертого развода, при обстоятельствах, достойных классических американских комедий. В книжном магазине она искала книгу о «Великолепном часослове герцога Беррийского», чьи репродукции увидела накануне в одной телевизионной передаче. Разумеется, имевшийся в наличии единственный экземпляр был только что снят со стеллажа, и его счастливый обладатель, мужчина в возрасте, но довольно энергичный, как раз платил в кассу. Оливия тут же к нему подошла, представилась и попросила уступить ей книгу. Мужчина, который был не кем иным, как Роршашем, отказался, но все закончилось тем, что они договорились владеть ею вместе.
На третьем конгрессе Международного Союза историков, проходившем в Эдинбурге в октябре 1887 года под двойным патронатом «Royal Historical Society» и «British Association for the Advancement of Sciences», прозвучали два доклада, которые потрясли международное научное сообщество и еще в течение нескольких недель не переставали волновать общественное мнение.
Первый доклад, прочитанный на немецком языке профессором Цапфеншуппе из Страсбургского университета, был озаглавлен «Untersuchungenüber die Taufe Amerikas». Изучая архивы из подвалов епископства Сен-Дье, автор обнаружил целую партию старых книг, напечатанных несомненно в знаменитой типографии, которую в 1495 году основал Жермен Люд. Среди этих книг оказался атлас, на который ссылались многочисленные тексты шестнадцатого века, но ни один экземпляр которого, как считалось, не сохранился: это была знаменитая «Cosmographiae introductio cum quibusdam geometriae ас astronomiae principiis ad eam rem necessariis, insuper quatuor Americii Vespucii navigationes» Мартина Вальдзеемюллера по прозвищу Илакомилюс, самого известного картографа Школы Сен-Дье. Именно в этом атласе сердцевидной формы новый континент, открытый Христофором Колумбом и названный им Западной Индией, впервые появился под названием TERRA AMERICIVEL AMERICA, а дата, фигурировавшая на экземпляре — 1507, — наконец-то положила конец ожесточенным спорам, которые на протяжении трех веков не утихали по поводу Америго Веспуччи. Для одних он был искренним человеком, совестливым и скрупулезным исследователем, который и не думал прославлять себя наименованием целого материка и об этом никогда так и не узнал или, быть может, узнал, но уже на смертном одре (на многих романтических гравюрах — в том числе на гравюре Тони Джоаннота — старый путешественник, угасающий в окружении домочадцев, в Севилье, в 1512 году, держит руку на открытом атласе, который какой-то плачущий мужчина, стоя на коленях у его изголовья, ему протягивает, дабы он мог своими глазами в последний раз перед смертью увидеть, как слово AMERICA растягивается через весь новый континент); для других он был авантюристом той же породы, что и братья Пинзон, который, как и они, сделал все для того, чтобы оттеснить Колумба и присвоить себе заслугу его открытий. Благодаря профессору Цапфеншуппе наконец-то было доказано, что обычай называть новые земли Америкой установился еще при жизни Веспуччи. И тот об этом наверняка знал, хотя и не упоминал в своих дневниках и письмах: отсутствие возражений против настойчивого использования данного названия позволяет предположить, что Веспуччи не испытывал недовольства от того, что его именем назывался целый материк, и, быть может, даже совершенно искренне полагал себя «открывателем» в большей степени, чем «генуэзец», который на самом деле объехал всего несколько островов и ознакомился с самим континентом намного позднее, во время третьего путешествия 1498–1500 годов, когда посетил устье Ориноко и наконец-то понял, что беспредельность гидрографической системы является бесспорным признаком неведомой и необъятной земли.
Но еще более сенсационным оказался второй доклад, озаглавленный «New Insights into Early Denomination of America» и сделанный Хуаном Марианна де Заккария: работая в гаванской Маэстранца, испанский архивист изучал коллекцию, включающую почти двадцать тысяч карт, преимущественно из форта Санта-Каталина, и среди них обнаружил датируемую 1503 годом планисферу, на которой новый континент был четко обозначен под именем TERRA COLUMBIA!
После того, как председатель сессии и бессменный секретарь «Caledonian Society», пожилой лорд Смигхарт Колхаун из Дарроха, чья невозмутимая флегматичность никогда еще не вызывала такого уважения, наконец-то сумел унять удивленные, восторженные, негодующие и ликующие крики, отраженные строгими сводами большой аудитории Old College, и в зале воцарилось относительное спокойствие, — более соответствующее достоинству, непредвзятости и объективности, о которых никогда не должен забывать любой настоящий ученый, — Заккария смог продолжить свой доклад и передать по рядам возбужденных слушателей фотографии целой планисферы, а также увеличенного фрагмента — сохранившегося в довольно плачевном состоянии, — на котором буквы
растянутые на несколько сантиметров, огибали приблизительные, но явно узнаваемые очертания большого участка Нового Света: Центральная Америка, Антильские острова, берега Венесуэлы и Гайаны.
Заккария стал героем дня, а корреспонденты «Scotsman», «Scottish Daily Mail», «Scottish Daily Express» из Глазго и «Press and Journal» из Абердина, не говоря уже о «Times» и «Daily Mail», поспешили разнести новость по всему свету. Но через несколько недель, когда вернувшийся в Гавану Заккария уже вносил последние поправки в статью, обещанную журналу «American Journal of Cartography», — в котором ценный документ, воспроизведенный in extenso, предполагалось вклеить в сложенном виде, — ему пришло письмо от некоего Флорентена Жиле-Бюрнакса, хранителя муниципального музея города Дьеппа: тот совершенно случайно открыл номер журнала «Всемирный вестник», прочел в нем сообщение о конгрессе и, в частности, о докладе Заккарии с приложенным описанием подпорченного фрагмента, который позволил архивисту заявить, что в 1503 году Новый Свет уже называли КОЛУМБИЕЙ.
Флорентен Жиле-Бюрнакс высоко оценивал блестящий доклад Заккарии и все же — мимоходом цитируя некоего мсье де Кювервиля («у историка не может быть восторженного состояния души») — не исключал того, что содержащееся в этом докладе открытие, если не сказать революционное событие, может быть подвергнуто строгой критике. Разумеется, имелось сильное искушение интерпретировать
как
и эта интерпретация в точности отражала общее настроение: географам и историкам представлялось, что открытие карты, на которой Западная Индия окрещена КОЛУМБИЕЙ, в каком-то смысле исправляет историческую ошибку: уже не одно столетие западный мир упрекал Америго Веспуччи в том, что тот узурпировал имя, которое Христофор Колумб должен был дать землям, впервые исследованным им самим; рукоплеща Заккарии, конгресс словно желал реабилитировать генуэзского мореплавателя и положить конец почти четырехвековой несправедливости.
Но, напоминал хранитель, в последней четверти пятнадцатого века десятки мореплавателей, от Каботов до Кабрала, от Гомеша до Веррацано, искали западный путь в Индию, и — тут он подходил к самому главному — прочная традиция, существовавшая в Дьеппе вплоть до конца восемнадцатого века, приписывала открытие «Америки» дьеппскому мореплавателю Жану Кузену по прозвищу «Отважный Кузен», который мог побывать на Антильских островах в 1487–1488 годах, за пять лет до генуэзца. Музей Дьеппа, унаследовав часть карт, составленных по приказу арматора Жана Анго и превративших дьеппскую школу картографии, благодаря картографам Дессельеру и Никола Дельену, в одну из лучших на тот момент, как раз имел одну, датируемую 1521 годом, то есть значительно более позднюю, чем карта Маэстранцы, на которой Гондурасский залив — «глубокий залив» Христофора Колумба — назывался MARE CONSO, явная аббревиатура MARE CONSOBRINIA, то есть «море Кузена» или «Кузеново море» (а совсем не MARE COSOLATRIX, как это бестолково предположил Лёброн-Бреттиль).
Таким образом, безжалостно продолжал Флорентен Жиле-Бюрнакс, слово
которое Заккария прочел как
могло — если учесть расстояние между тремя последними буквами — еще точнее прочитываться как
В заключение хранитель советовал Заккарии тщательно проверить происхождение карты 1503 года. Если она была португальского, испанского, генуэзского или венецианского производства, то
могло действительно иметь отношение к Колумбу, несмотря на то, что сам он предложил слово INDIA, но никак не связывалось с Жаном Кузеном, известным лишь в самом Дьеппе и вынужденным конкурировать с не менее отважными моряками, которые — отплывая из Лё-Трепора, Сен-Валери-ан-Ко, Фекана, Этрета или Онфлера — стремились опередить друг друга и открыть новый путь.
Но если, напротив, карта принадлежала дьеппской школе — а это легко определить по наличию монограммы, украшенной маленькой буквой
А если, добавлял, наконец, в постскриптуме Жиле-Бюрнакс, монограмма состояла из двух переплетенных R, это означало, что планисфера была изготовлена одним из первых картографов школы Рено Ренье, который, как считалось, действительно сопровождал Жана Кузена в одном из его плаваний. Спустя несколько лет, около 1520 года, тот же самый Рено Ренье составил карту североамериканского побережья и — поразительное совпадение — дал название TERRA MARIA земле, которая веком позже, в честь Генриетты-Марии Французской, дочери Генриха IV и жены Карла I Английского, стала называться MARYLAND.
Заккария был честным географом. Он мог оставить без внимания письмо Жиле-Бюрнакса или воспользоваться плохим состоянием планисферы, дабы исключить любую возможность определить ее происхождение, а затем заявить хранителю дьеппского музея, что карта испанская, и все его замечания необоснованны, но он тщательно изучил монограмму, убедился, что имеет дело с картой Рено Ренье, сообщил об этом хранителю, а также предложил написать совместно и подписать двумя их именами уточняющую статью, которая положила бы конец этой непростой топонимической проблеме. Статья вышла в журнале «Onomastica» за 1888 год, но имела куда меньший резонанс, чем сообщение, сделанное на Третьем конгрессе.
И все же планисфера 1503 года была единственной картой, на которой континент, известный сегодня как Америка, назывался Кузинией. Слух об этом исключительном документе дошел до ушей Джеймса Шервуда, который через год сумел его приобрести за неизвестную сумму у ректора Гаванского университета. Вот почему сегодня эта карта висит на одной из стен в спальне Бартлбута.
Но Бартлбут — который еще ребенком видел эту карту в большой гостиной семейного особняка, где он вырос, — привязан к ней не из-за ее уникальности, а потому что у нее есть другая особенность: север находится не вверху карты, а внизу. Эта непривычная ориентация, некогда встречавшаяся куда чаще, чем это принято считать сегодня, всегда в высшей степени завораживала Бартлбута: поворот изображения чаще всего на сто восемьдесят, но иногда на девяносто или даже сорок пять градусов всякий раз нарушал обычное восприятие пространства и приводил, например, к тому, что силуэт Европы, знакомый всем, кто посещал хотя бы начальную школу, разворачиваясь на девяносто градусов вправо (при этом запад оказывался наверху), становился похожим на некое подобие Дании. При этом крохотном опрокидывании раскрывался образ всей его деятельности по собиранию пазлов.
Бартлбут никогда не был коллекционером в привычном смысле этого слова, однако в начале тридцатых годов он искал или поручал искать подобные карты. Две из них находятся в его спальне. Первая — он приобрел ее на аукционе в Отеле Друо — это прекрасный экземпляр «Imperium Japonicum… descriptum ab Hadriano Relando», являющийся частью Атласа Райнера Оттена из Амстердама; специалисты очень ценят эту карту, но не потому, что на ней север находится справа, а потому что имена семидесяти имперских провинций впервые даются японскими иероглифами и транскрибируются латинскими буквами.
Вторая карта еще более курьезна: это одна из карт Тихого океана, которыми пользовались племена с побережья Папуасского залива: тончайшая сеть бамбуковых тростинок указывает на морские течения и преобладающие ветры; то там, то здесь вроде бы случайно расположены ракушки (каури), которыми отмечены острова и рифы. По сравнению с нормами, принятыми сегодня всеми картографами, эта «карта» представляется полной фикцией: на первый взгляд, она не дает ни ориентации, ни масштаба, ни расстояний, ни очертаний; но в практическом смысле она оказывается несравненно удобнее всех остальных, точно так же, — пояснил однажды Бартлбут, — как схема лондонского метро абсолютно не совпадает с планом города Лондона, однако является достаточно простой и ясной, чтобы можно было легко ею пользоваться при проезде на метро из одного места в другое.
Эту карту Тихого океана привез капитан Бартон, который в конце прошлого века изучал одно из племен Новой Гвинеи — моту из Порт-Морсби, а также следил за их перемещениями, напоминавшими
В спальне почти нет мебели. Посреди этой светлой, окрашенной в белый цвет комнаты, с плотными перкалевыми шторами на окнах, стоит кровать: это английская кровать с медными спинками, под ситцевым покрывалом в цветочек, по обе стороны которой расположены тумбочки ампир. На той, что слева, — лампа с основанием в форме артишока и восьмигранное оловянное блюдо с двумя кусочками сахара, бокалом, ложкой и хрустальным графином, наполненным водой и прикрытым пробкой в виде шишки; на той, что справа, — прямоугольные настольные часики в корпусе из красного акажу в прожилках, инкрустированном черным эбеном и позолоченным металлом, серебряная чарка с монограммой и фотография в овальной рамке, на которой изображены двое дедушек и бабушка Бартлбута: Уильям Шервуд, брат Джеймса, его жена Эмили и Джеймс Алоизиус Бартлбут, все трое в парадной одежде стоят позади Присциллы и Джонатана, молодоженов, сидящих друг напротив друга и окруженных корзинами с цветами и лентами. На нижней полке тумбочки лежит записная книжка большого формата в переплете из черной кожи. На обложке под словами «DESK DIARY 1952» и «ALLIANCE BUILDING SOCIETY», написанными большими золочеными прописными буквами, изображен герб — шевроны, пчелы и золотой круг на красном поле — со свитком, на котором прочитывается девиз «DOMUS ARX CERTISSIMA», а ниже приводится перевод на английский: «The surest stronghold is the home».
Составление списка всех упущений и противоречий, кроющихся в проекте Бартлбута, было бы занятием довольно утомительным. В итоге, — как мы теперь уже вскоре сможем увидеть, — намеченная англичанином программа развалилась в результате решительного натиска Бейсандра и более скрытного, изощренного давления Гаспара Винклера, но в первую очередь неудачу следует приписать собственной неспособности Бартлбута реагировать на эти действия.
Речь идет не о мелких погрешностях, которые никогда не ставили под угрозу существование выстраиваемой Бартлбутом системы, даже если порой они и подчеркивали ее чрезмерно тиранический, чуть ли не издевательский характер. Так, к примеру, решив нарисовать за двадцать лет пятьсот акварелей, Бартлбут выбрал это число, потому что оно круглое; но было бы лучше ваять число четыреста восемьдесят, что сводило бы норму к двум акварелям в месяц или, на худой конец, пятьсот двадцать, то есть к одной акварели в две недели. А для производства пятисот акварелей ему порой приходилось рисовать то две штуки в месяц, — за исключением одного месяца, когда он успел нарисовать три, — то одну приблизительно за две недели с четвертью. Накладываясь на обычные при путешествиях превратности, это грозило пусть едва заметно, но все же ощутимо нарушать график реализации программы: в целом Гаспар Винклер получал по одной акварели приблизительно каждые две недели, но в частности сроки могли сдвигаться на несколько дней, а иногда и несколько недель; опять же, это не ставило под сомнение общее решение задачи, которую на себя возложил Бартлбут, это осложняло ее не более чем мелкие задержки, иногда допускаемые англичанином при составлении пазлов, в результате чего акварели, подлежащие «смыванию» в тех же самых местах, где они были нарисованы, нередко смывались не точно двадцать лет спустя, а приблизительно двадцать лет спустя, двадцать лет и несколько дней спустя.
Если можно говорить о глобальном провале, то его причиной были не эти мелкие сдвиги, а то, что на самом деле, в действительности, Бартлбуту не удавалось доводить дело до конца, соблюдая навязанные самому себе правила: он хотел, чтобы проект целиком закрылся, замкнулся, совершенно бесследно, как разлитое в море масло затягивается пленкой над утопшим человеком; он хотел, чтобы ничего, абсолютно ничего не сохранилось, чтобы в результате осталась лишь пустота, незапятнанная белизна небытия, бескорыстное совершенство ненужности, но если за двадцать лет он сумел нарисовать пятьсот морских пейзажей, и все эти морские пейзажи были разрезаны Гаспаром Винклером на пазлы из семисот пятидесяти деталей каждый, то не все пазлы были собраны, и не все собранные пазлы были уничтожены в тех же самых местах, где приблизительно за двадцать лет до этого акварели были нарисованы.
Трудно сказать, был ли проект вообще осуществимым, можно ли было вообще его успешно реализовать без того, чтобы рано или поздно он не развалился под давлением собственных внутренних противоречий или в результате эрозии составляющих его элементов. И даже если бы Бартлбут не ослеп, вероятно, он все равно так и не сумел бы завершить неумолимую авантюру, которой решился посвятить всю свою жизнь.
В один из последних месяцев тысяча девятьсот семьдесят второго года Бартлбут понял, что слепнет. За несколько недель до этого начались мигрени, боли в шее и помутнение зрения, из-за чего под конец дня, проведенного над пазлом, ему казалось, что его взгляд затуманивается, и контуры предметов обволакиваются расплывчатым ореолом. В первое время ему было достаточно полежать несколько минут в темноте, чтобы это прошло, но вскоре расстройства осложнились, участились, усилились, и даже в полумраке ему казалось, что предметы раздваиваются, словно он находился в состоянии постоянного опьянения.
Врачи, к которым он обратился, поставили диагноз двойной катаракты и успешно его прооперировали. Ему прописали толстые контактные линзы и, разумеется, запретили утомлять глаза. Подразумевалось, что можно читать лишь крупные заголовки газет, что нельзя водить машину ночью и слишком долго смотреть телевизор. Врачи даже не могли себе представить, что Бартлбут хотя бы на миг подумает вернуться к своим пазлам. Но уже через месяц Бартлбут уселся за стол и принялся нагонять упущенное время.
Очень скоро расстройства возобновились. На этот раз Бартлбуту казалось, что где-то возле его левого глаза постоянно летает какая-то муха, и он то и дело пытался поднять руку, чтобы ее отогнать. Затем поле его зрения стало уменьшаться и в итоге сузилось до тонкой щели, пропускающей мутный свет подобно приоткрытой в темноте двери.
Вызванные к его изголовью врачи качали головами. Одни говорили об амаврозе, другие — о пигментном ретините. Как в одном, так и в другом случае они ничего не могли сделать, и развитие слепоты было неминуемым.
Восемнадцать лет назад Бартлбут начал перебирать маленькие детали пазлов, и все это время осязание играло для него почти такую же важную роль, как и зрение. И вот сейчас, чуть ли не с упоением он понял, что может и далее продолжать свою работу: правда, отныне ему придется работать так, будто он ограничивает себя собиранием бесцветных акварелей, в то время ему еще удавалось различать формы; но когда, в начале 1975 года, он перестал вообще что-либо видеть — не считая каких-то мутных отсветов, подрагивающих вдали, — он решил взять помощника, который разбирал бы вместе с ним детали пазлов по их основным цветам. Винклер, — даже если бы он был жив, — вне всякого сомнения, наотрез бы отказался, Смотф и Вален были слишком стары, а результаты экспериментов с Клебером и Элен его не удовлетворили. В итоге он обратился к Веронике Альтамон, поскольку узнал от Смотфа, который знал это от мадам Ношер, что она изучает акварель и любит собирать пазлы. С тех пор почти каждый день хрупкая девушка приходит на час-другой к старому англичанину и дает ему ощупывать одну за другой деревянные детали, описывая тоненьким голоском их неуловимые цветовые вариации.
Спальня Оливии Роршаш — это светлая приятная комната, оклеенная бледно-голубыми обоями с орнаментом в японском стиле и мило обставленная мебелью светлого дерева. Кровать с наброшенным лоскутным ситцевым покрывалом стоит на широком возвышении, выложенном паркетом: справа от кровати — высокая ваза из алебастра с желтыми розами; слева — крохотная лампа-ночник на подставке в виде черного металлического куба, подержанный экземпляр «Лунной долины» Джека Лондона, купленный накануне за пятнадцать сантимов на блошином рынке площади д’Алигр, и фотография двадцатилетней Оливии: в клетчатой рубашке, кожаном жилете с бахромой, бриджах, сапогах на высоком каблуке и ковбойской шляпе, она сидит верхом на деревянной изгороди с бутылкой «Coca-Cola» в руке, а за ее спиной мускулистый коробейник удерживает на одной ладони массивное блюдо, полное разноцветных фруктов; это фотография со съемок ее предпоследнего полнометражного фильма — «Давайте, парни!» — звездой которого она стала в 1949 году, когда после громкого развода с Джереми Бишопом покинула Австралию и решила начать новую жизнь в Соединенных Штатах. Успех фильма «Давайте, парни!» оказался недолгим. Следующая картина, которая, по жестокой иронии судьбы, называлась «Оставайся на афише, дорогой!» — в ней она играла роль наездницы (прекрасной Амандины), влюбленной в семнадцатилетнего акробата, жонглировавшего горящими факелами, — не была даже смонтирована, поскольку продюсеры, отсмотрев материал, посчитали, что не смогут ничего из него выжать. Тогда Оливия стала звездой туристического сериала, где играла молодую доброжелательную американку из приличной семьи, которая катается на водных лыжах в Эверглейдсе, загорает на Багамах, Карибах или Канарах, безумно веселится на карнавале в Рио, аплодирует тореадорам в Барселоне, культурно просвещается в Эскуриале, молится в Ватикане, отбивает горлышко бутылкам шампанского в «Мулен Руж», пьет пиво на «Oktoberfest» в Мюнхене и т. д. и т. п. Именно так она пристрастилась к путешествиям и на пятьдесят втором фильме («Незабываемая Вена…») встретила своего второго мужа, которого, впрочем, бросила на пятьдесят третьем («Завораживающий Брюгге»).
Оливия Роршаш — в своей спальне. Это совсем маленькая, слегка полноватая женщина с вьющимися волосами; на ней белый льняной костюм строгого безукоризненного покроя и блузка из шелка-грежи с широким галстуком. Она сидит возле кровати, рядом с вещами, которые собирается взять с собой — сумочка, туалетный несессер, легкое манто, берет, украшенный старинной медалью Ордена святого Михаила с изображением Архангела, повергающего Дракона, журналы «Time Magazine», «Le Film Français», «What’s On in London» — и перечитывает инструкции, которые оставляет Джейн Саттон:
— заказать доставку кока-колы;
— каждые два дня менять воду в вазах с цветами, каждый раз добавлять полпакетика аспирина и выбросить цветы, когда они завянут;
— проследить, чтобы помыли большую хрустальную люстру (позвонить в агентство «Salmon»);
— отнести в муниципальную библиотеку книги, которые следовало сдать еще две недели тому назад, и в частности «Любовные письма» Клары Шуман, «От тревоги к экстазу» Пьера Жане и «Мост через реку Квай» Пьера Буля;
— купить сыр эдам для Полониуса и не забывать раз в неделю возить его к мсье Лёфевру на занятия домино[7];
— каждый день проверять, не разбили ли Пицциканьоли гроздь из дутого стекла в вестибюле.
Повод для этого 56-го по счету кругосветного путешествия — приглашение в Мельбурн на мировую премьеру кинокартины «Жила-была Оливия Норвелл», монтажного фильма, собравшего большую часть ее лучших ролей, включая театральные; путешествие начнется с круиза Лондон — Антильские острова и продолжится на самолете до Мельбурна с запланированными остановками на несколько дней в Нью-Йорке, Мехико, Лиме, на Таити и в Нумеа.
Спальня Изабеллы Грасьоле: детская комната с оранжево-желтыми полосатыми обоями, узкая кровать из металлических трубок с подушкой в виде Снупи, низкое широкое кресло с подлокотниками, заканчивающимися шишечками, покрытое тканью с бахромой, двустворчатый шкафчик из белых деревянных панелей, оклеенных пленкой, имитирующей кафель в стиле рустика («Модель Делфт»: голубые с крохотными щербинами плитки, попеременно изображающие ветряную мельницу, пресс и солнечный циферблат) и школьная парта с углублением для карандашей и тремя отделениями для книг. На парте — пенал, украшенный трафаретным орнаментом с изображением изрядно стилизованных шотландцев в национальных костюмах, дующих в волынки, стальная линейка, слегка помятая жестяная эмалированная коробочка с надписью «СПЕЦИИ», заполненная шариковыми ручками и фломастерами, апельсин, несколько тетрадей с обложками из мраморной бумаги, которую используют переплетчики, флакончик чернил «Waterman» и четыре бювара из коллекции, которую Изабелла собирает, но, правда, не так серьезно, как ее конкурент Реми Плассаер:
Над кроватью — удивляя своим присутствием в этой подростковой комнате — висит теорба с овальным корпусом, одна из тех лютней с двойным грифом, скоротечная мода на которую установилась в шестнадцатом веке, достигла кульминации при Людовике XIV — считается, что на ней блестяще играла Нинон де Ланкло, — а затем закатилась, и которую вытеснили барочная гитара и виолончель. Это единственный предмет, который Оливье Грасьоле после убийства жены и самоубийства тестя привез с конного завода. Рассказывали, что инструмент всегда находился в семье, но никто ничего не знал о его происхождении, и когда Оливье наконец показал семейную реликвию Леону Марсия, тот без труда ее идентифицировал: это была предположительно одна из последних изготовленных в мире теорб; на ней никогда не играли, ее сделали в тирольской мастерской Штайнеров и наверняка не в период наивысшего расцвета, когда их скрипки сравнивались со скрипками Амати, а уже на спаде производства, вероятно, в самом начале второй половины восемнадцатого века, когда лютни и теорбы считались скорее коллекционными курьезами, чем музыкальными инструментами.
В школе Изабеллу никто не любит, и она, похоже, ничего не делает для того, чтобы ее полюбили. Одноклассники говорят, что она совершенно чокнутая, и уже несколько раз к Оливье Грасьоле приходили родители с жалобами на то, что его дочь рассказывает другим ученикам класса, а иногда даже на общих переменах в школьном дворе — причем детям намного младше ее — истории, которые их пугают. Например, мстя Луизетте Герне, которая опрокинула чернильницу на ее рабочий халат для занятий рисованием, она рассказала, что всякий раз, когда та выходит из лицея на улицу, за ней идет
Оторопевший учитель по французскому показал это сочинение директрисе лицея, а та, ознакомившись с заключением педагога-консультанта, написала Оливье Грасьоле, настойчиво рекомендуя показать дочь психотерапевту и советуя на следующий год определить ее в специализированное психолого-воспитательное учреждение, где смогли бы лучше отслеживать ее интеллектуальное и психическое развитие, но Оливье довольно сухо отписал, что, даже если подавляющее большинство сверстниц его дочери — блеющие овцы, способные лишь хором повторять: «Хозяйка кормит курочек» или: «Крестьянин обрабатывает землю плугом», то психику Изабеллы нельзя считать аномальной или даже хрупкой только потому, что у нее есть воображение.
Спальня Хюттинга, обустроенная в лоджии его большой мастерской, приблизительно соответствует местоположению комнаты для прислуги № 12, где до конца 1949 года жили очень пожилые супруги, которых называли Оноре; на самом деле Оноре было имя мужа, и, пожалуй, никто кроме мадам Клаво и Грасьоле не знал его фамилии — Марсион; зато никто не звал по имени его жену Корину, упрямо продолжая величать ее мадам Оноре.
До тысяча девятьсот двадцать шестого года Оноре служили у Дангларов. Оноре был дворецким, а мадам Оноре — поварихой, поварихой старой закалки, которая круглый год носила ситцевый платок, заколотый булавкой на спине, колпак, закрывающий волосы, серые чулки, красную юбку и фартук с нагрудником поверх кофты. Штат прислуги Дангларов завершала Селия Креспи, которую наняли горничной за несколько месяцев до этого.
Третьего января тысяча девятьсот двадцать шестого года, через полторы недели после пожара, уничтожившего будуар мадам Данглар, Селия Креспи пришла на работу около семи часов утра и нашла квартиру пустой. Данглары, похоже, побросали в три чемодана предметы первой необходимости и уехали безо всякого предупреждения.
Исчезновение второго председателя Апелляционного суда не могло быть отнесено в разряд незначительных событий, и уже на следующий день стали распространяться слухи о так называемом «деле Данглара». Правда ли, что в адрес судьи звучали угрозы? Правда ли, что за ним уже два месяца следили полицейские в штатском? Правда ли, что в его кабинете во Дворце Правосудия был произведен обыск, невзирая на категорический запрет, который префекту полиции вынес сам министр юстиции? Эти и подобные вопросы задавала пресса, в первую очередь сатирическая, с присущей ей нюхом на скандалы и сенсации.
Через неделю пришел ответ. В коммюнике, опубликованном Министерством внутренних дел, объявлялось, что Берта и Максимильен Данглар были арестованы пятого января при тайной попытке пересечь французско-швейцарскую границу. И тут все с изумлением узнали, что за послевоенный период верховный судья и его супруга совершили десятка три краж, одна дерзостней другой.
Данглары воровали вовсе не ради выгоды, — как и во всех подобных случаях, часто и подробно описываемых в литературе по психопатологии, — а потому что опасность, которой они себя подвергали при совершении этих краж, вызывала у них восторг, а также возбуждение исключительно сексуального характера и редчайшей интенсивности. Эти крупные буржуа с чопорным укладом и брачными отношениями в духе Вальтера Шенди (свой супружеский долг Максимильен Данглар выполнял раз в неделю после завода часов) обнаружили, что публичное хищение какого-нибудь весьма ценного предмета давало обоим ощущение либидозного опьянения, к которому очень скоро свелся смысл их жизни.
Это совместное побуждение они испытали совершенно случайно: однажды, зайдя с мужем в магазин Клерэ, где тот собирался выбрать себе сигаретницу, мадам Данглар, охваченная неодолимым волнением и жутким страхом, глядя прямо в глаза продавщице, которая их обслуживала, стащила черепаховую пряжку для ремня. Это была всего лишь мелкая кража роскошной безделушки, но когда в тот же вечер она призналась в этом своему мужу, который так ничего и не заметил, то рассказ о противозаконном подвиге вызвал у них одновременно чувственное неистовство, давно уже не испытываемое при обычных объятиях.
Довольно быстро выработались правила их игры. Важным условием было то, что один совершал кражу на глазах у другого и похищал заранее выбранный предмет. Назначалась целая система, как правило, эротических
Помногу приглашая к себе, часто посещая других, Данглары выискивали своих жертв в посольских гостиных или на больших раутах, где собирался весь Париж. Так, например, Берта Данглар бросала вызов мужу, требуя принести ей норковую пелерину, надетую в тот вечер герцогиней де Бофур, а Максимильен, приняв пари, требовал в ответ, чтобы жена выкрала карандашный набросок Фернана Кормона («Охота на зубра»), который украшал одну из гостиных хозяйского особняка. В зависимости от сложности доступа к вожделенному предмету, претендент мог получить определенную отсрочку и даже, в особо трудных случаях, воспользоваться помощью или прикрытием партнера.
Из сорока четырех заключенных между ними пари тридцать два были выиграны и не без удовольствия засчитаны. В числе прочих предметов они похитили большой серебряный самовар у графини де Мелан, эскиз Перуджино у папского нунция, галстучную булавку у генерального директора «Банк дю Эно» и почти полную рукопись «Воспоминаний о жизни Жана Расина» его сына Луи у главы кабинета, министра народного образования.
Любого другого уличили и задержали бы тут же, но им — даже когда (очень редко) их заставали с поличным — почти без труда удавалось оправдаться: заподозрить верховного судью и его супругу в краже представлялось столь невероятным, что свидетели предпочитали не верить своим собственным глазам, чем признать виновность магистрата.
Так, вынося из особняка торговца произведениями искусства д’Оливе три указа Людовика XVI о заточении маркиза де Сада в Венсеннскую тюрьму и в Бастилию, остановленный уже на лестнице Максимильен Данглар совершенно спокойно заявил, что попросил одолжить ему эти документы на двое суток у человека, которого посчитал хозяином: сие абсолютно несостоятельное объяснение д’Оливе принял, даже не моргнув глазом.
Эта почти полная безнаказанность привела к тому, что они стали орудовать с безрассудной дерзостью, о чем в частности свидетельствует дело, которое их и погубило. Во время бала-маскарада, устроенного Тимоти Клоубонни из коммерческого банка «Маркуарт, Маркуарт, Клоубонни и Шандон» — старым англосаксом, бритым манерным педерастом, нарядившимся в костюм Конфуция (очки и длинная тога мандарина), — Берта Данглар стянула скифскую тиару. Кража была обнаружена еще до окончания праздника. Немедленно вызванные полицейские обыскали всех гостей и нашли сокровище в бутафорской волынке супруги судьи, которая была переодета шотландкой.
Берта Данглар невозмутимо заявила, что взломала витрину, где хранилась тиара, потому что ее об этом попросил муж; так же невозмутимо Максимильен подтвердил это признание и тут же предъявил письмо от директора тюрьмы де ла Санте, который его просил — совершенно конфиденциально — не терять из виду золотую корону, которую на этом маскараде — как ему сообщил один из его лучших информаторов — должен был похитить «Шажуль ля Пин»: так прозвали дерзкого жулика, совершившего свое первое преступление в Оперном театре во время постановки «Бориса Годунова». На самом деле Шажуль ля Пин так и остался вором мифическим; позднее заметили, что из тридцати трех приписанных ему дел восемнадцать провернули Данглары.
На этот раз объяснение, каким бы невероятным оно ни казалось, приняли все, включая полицейских. И лишь молодой инспектор Ролан Бланше усомнился, а, вернувшись в свой кабинет на набережной дез Орфевр, затребовал дела всех нераскрытых краж, совершенных в Париже на светских приемах, и чуть ли не подпрыгнул от удивления, подсчитав, что Данглары фигурировали в двадцати девяти из тридцати четырех списков приглашенных. Бланше посчитал это неопровержимой уликой, но префект полиции, которого он проинформировал о своих подозрениях и попросил поручить ему дело, не захотел увидеть в этом ничего, кроме простого совпадения. На всякий случай связавшись с Министерством юстиции, — где возмутились, что какой-то полицейский посмел усомниться в честном слове и респектабельности судьи, пользующегося глубоким уважением у всех коллег, — префект запретил инспектору заниматься этим расследованием, а в ответ на проявленную настойчивость даже пригрозил перевести его в Алжир.
Вне себя от ярости Бланше подал в отставку и поклялся представить доказательство виновности Дангларов.
Напрасно в течение нескольких недель Бланше следил сам и поручал следить за Дангларами, и даже незаметно проник в кабинет, который Максимильен занимал во Дворце Правосудия. Доказательства, которые он искал — если они вообще существовали, — находились, наверняка, не там, и Бланше мог надеяться лишь на то, что Данглары сохранили что-то из украденного у себя дома. В предрождественский вечер 1925 года, зная, что Данглары ужинают в городе, Оноре уже легли спать, а молодая горничная справляет Рождество с тремя друзьями (Серж Вален, Франсуа Грасьоле и Флора Шампини) в ресторане четы де Френель, Бланше наконец-то сумел забраться в квартиру на четвертом этаже слева. Он не нашел там ни веера, инкрустированного сапфирами Фани Моска, ни портрета Амбруаза Воллара кисти Феликса Валлоттона, украденного у лорда Саммерхилла уже на следующий день после его приобретения, зато обнаружил жемчужное ожерелье, которое могло быть ожерельем, похищенным у княгини Жевуской вскоре после Дня Перемирия, и яйцо Фаберже, которое соответствовало описанию яйца, сворованного у мадам де Гито. Но в руки Бланше попался документ, компрометирующий Дангларов еще в большей степени, нежели все эти улики, чью обоснованность его бывшие начальники могли бы опять оспорить: большая тетрадь в линейку, содержащая краткое, но точное описание каждой кражи, которую Данглары совершили или пытались совершить, а напротив каждой — перечень фантов, которые супруги друг другу назначали.
Прихватив сенсационную тетрадь, Бланше уже собирался уходить, когда услышал, что в самом конце коридора открылась дверь в квартиру: это была Селия Креспи, которая забыла разжечь огонь в камине будуара хозяйки перед тем, как лечь спать, о чем просил ее Оноре, и вернулась выполнить поручение, а также, пользуясь представившейся возможностью, угостить свою рождественскую компанию ликером и чудесными морожеными каштанами, присланными хозяину одним признательным подсудимым.
Спрятавшийся за штору Бланше посмотрел на часы и увидел, что был уже почти час ночи. Предположительно Данглары должны были вернуться домой поздно, но с каждой минутой опасность нежданной встречи увеличивалась, а Бланше мог выбраться из квартиры, лишь пройдя мимо большой застекленной двери в столовую, где Селия угощала своих гостей. Букет искусственных цветов натолкнул его на мысль устроить пожар, а потом спрятаться в спальне Дангларов. Огонь распространялся с бешеной скоростью, и Бланше уже начал опасаться, что попался в свою собственную западню, когда Селия Креспи и ее гости наконец почувствовали, что в дальней части квартиры что-то горит. Тут же забили тревогу, после чего бывшему полицейскому не составило труда затесаться в толпу спасателей и соседей, а затем незаметно уйти.
Несколько дней Бланше не подавал признаков жизни, коварно позволяя Дангларам считать, что уличающая их тетрадь — а они бросились ее искать, едва вернулись в полуобгоревшую квартиру, — была уничтожена вместе с другими вещами, находившимися в будуаре. Затем бывший полицейский позвонил Дангларам: торжество правосудия и восстановление истины были не единственными побуждающими его мотивами — если бы его требования были не столь завышены, то вполне возможно, что второй председатель Апелляционного суда и его супруга могли бы еще долго и беспрепятственно заниматься своими либидозными хищениями. Но запрошенная Бланше сумма — пятьсот тысяч франков — превышала финансовые возможности Дангларов. «Так украдите их», — цинично посоветовал Бланше, перед тем как повесить трубку. Данглары чувствовали себя совершенно неспособными воровать из-за денег и предпочли, поставив на карту все, бежать.
Правосудие не любит, когда над ним глумятся его же блюстители, и судьи не поскупились: тридцать лет тюремного заключения для Берты Данглар, пожизненные исправительные работы для Максимильена, которого отправили в Сен-Лоран-дю-Марони, где он и не замедлил скончаться.
Несколько лет назад, гуляя по Парижу, мадмуазель Креспи встретила свою бывшую хозяйку, сидевшую на скамейке на улице де ла Фоли-Реньо: это была беззубая нищая в домашнем халате зеленовато-желтого цвета; она повсюду бродила с детской коляской, забитой пожитками, и отзывалась на кличку «Баронесса».
В то время супругам Оноре было по семьдесят лет. Он, мужчина с бледным лицом, был уроженцем Лиона; он успел попутешествовать, изведать разные приключения, поработать кукольником у Вюйерма и Лорана Жоссерана, помощником факира, официантом на публичных балах Мабий, шарманщиком в остроконечном колпаке и с обезьянкой на плече, перед тем как стал наниматься слугой в буржуазные дома, где присущая ему более чем британская флегматичность быстро сделала его незаменимым. Она была крепкой нормандской крестьянкой, которая умела делать все и могла бы так же хорошо выпечь хлеб, как и заколоть поросенка, если бы ее об этом попросили. В конце 1871 года ее, пятнадцатилетнюю девочку, привезли в Париж и определили помощницей поварихи в семейный пансион «Vienna School and Family Hotel» в доме 22 по улице Дарсе, около площади Клиши, заведение, которое в ежовых рукавицах держала одна гречанка, мадам Циссампелос, маленькая и резкая, как удар хлыста, женщина, учившая хорошим манерам юных англичанок с угрожающе выступающими вперед резцами, о которых в то время считалось верхом остроумия говорить, что из них можно делать рояльные клавиши.
Через тридцать лет Корина работала уже поварихой, но по-прежнему зарабатывала всего двадцать пять франков в месяц. Приблизительно тогда она и познакомилась с Оноре. Это произошло во время Всемирной выставки, на спектакле «Человечки Гийома» в театре автоматов, где на крохотной сцене танцевали и лопотали одетые по последней моде куклы ростом в полметра, и Оноре дал изумленной Корине технические разъяснения, после чего повел смотреть «Замок наоборот», старинный готический замок, поставленный на шпили, с перевернутыми окнами и мебелью, прикрепленной к потолку, «Светящийся дворец», феерическое здание, где все — от мебели до декоративных тканей и от ковров до букетов — было сделано из стекла, и конструктор которого, мастер-стекольщик Понсен, умер, так и не успев увидеть его завершение, «Небесный глобус», «Дворец Костюмов», «Дворец Оптики» с большой подзорной трубой, позволяющей видеть Луну на расстоянии
Они поужинали недалеко от колониальных павильонов в «Кабаре Красивой Мельничихи», где пили шабли в графине и ели суп из капусты и бараньей ноги, которая Корине показалась недоваренной.
Оноре был нанят на целый год мсье Дангларом-отцом, виноделом из Жиронды, председателем секции бордо в Винодельческом комитете, который приехал в Париж на все время Выставки и снял квартиру у Жюста Грасьоле. Уезжая из Парижа через несколько недель после закрытия Выставки, мсье Данглар-отец был так доволен своим дворецким, что передал его, вместе с квартирой, своему сыну Максимильену, который только что женился и был назначен асессором. Вскоре молодая пара, по совету дворецкого, наняла повариху.
После «дела Дангларов» супруги Оноре, слишком старые, чтобы надеяться на какое-то другое место, упросили Эмиля Грасьоле оставить за ними их комнату. В ней они кое-как жили на крохотные сбережения, время от времени дополняя их скудными вознаграждениями за мелкие поручения, которые заключались, например, в том, чтобы посидеть с Гиленом Френелем, когда кормилицы были заняты, привести Поля Хебера из школы и приготовить для того или иного жильца, устраивающего званый ужин, сытные пирожки или засахаренные апельсинные дольки в шоколаде. Так они прожили еще более двадцати лет, с тщательной заботой поддерживая свою мансарду в порядке, натирая кафельную плитку с ромбами и чуть ли не в час по чайной ложке поливая мирту в красной медной вазе. Они дожили до девяноста трех лет: она — с каждым днем оплывая и дряхлея, он — вытягиваясь и усыхая. А потом в один из ноябрьских дней 1949 года он, вставая из-за стола, упал и умер в течение часа. Она пережила его всего на несколько недель.
Селию Креспи, для которой эта работа была первой, внезапное исчезновение хозяев обескуражило еще больше, чем Оноре. Но ей повезло: почти сразу после этого ее нанял на год съемщик, сменивший Дангларов, латиноамериканский бизнесмен, которого консьержка и еще несколько жильцов называли «Махинатором», добродушный толстяк с нафабренными усами, который курил длинные сигары, пользовался золотыми зубочистками и носил большой бриллиант вместо галстучной булавки; затем ее ангажировала мадам де Бомон, переехавшая на улицу Симон-Крюбелье после замужества; а когда певица — почти сразу после рождения дочери — покинула Францию и отправилась на длительные гастроли по Соединенным Штатам, Селия Креспи устроилась кастеляншей к Бартлбуту и оставалась у него до тех пор, пока англичанин не уехал в свое длительное кругосветное путешествие. Потом она нашла место продавщицы в «Усладе Людовика XV» — самой престижной кондитерской в своем квартале и проработала там до самой пенсии.
Хотя ее всегда называли «мадмуазель Креспи», у Селии Креспи был сын. Она как-то очень незаметно родила его в тысяча девятьсот тридцать шестом году. Почти никто не заметил ее беременность. Весь дом интересовался, кто был отцом ребенка, и в качестве кандидатов обсуждались все жильцы мужского пола от пятнадцати до семидесяти пяти лет. Тайна так и осталась нераскрытой. Ребенка записали рожденным от неизвестного отца и воспитывали вдали от Парижа. Никто в доме его никогда не видел. И только несколько лет назад стало известно, что он был убит при освобождении Парижа, в тот момент, когда помогал немецкому офицеру грузить в люльку мотоцикла ящик с шампанским.
Мадмуазель Креспи родилась в деревне над Аяччо. Она покинула Корсику в двенадцатилетнем возрасте и больше никогда туда не возвращалась. Порой она закрывает глаза и видит пейзаж за окном комнаты, в которой они жили все вместе: стена, заросшая цветущей бугенвилией, склон, поросший пучками молочая, живая изгородь из опунции, ковер каперсов; ничего другого ей вспомнить не удается.
Сегодня спальня Хюттинга используется редко. Над диваном-кроватью с синтетическим меховым покрывалом и тремя десятками пестрых подушек прибит шелковый молитвенный ковер из Самарканда с блеклым розовым орнаментом и длинными черными кистями. Справа — низкое широкое кресло с желтой шелковой обивкой, заменяющее прикроватную тумбочку; на нем — будильник из полированной стали в форме изогнутого короткого цилиндра, телефон с кнопками вместо циферблата и номер авангардистского журнала «Кость в горле». На стенах нет картин, но слева от кровати, в стальной раздвигающейся раме, которая придает ему вид эдакой чудовищной ширмы, закреплено произведение итальянского интеллектуалиста Мартибони: это блок полистирола двухметровой высоты, метровой ширины и десятисантиметровой толщины, в который вклеены ветхие корсеты вперемежку со старыми бальными записными книжками, высушенными цветами, истертыми до дыр шелковыми платьями, изъеденными молью мехами, обломанными веерами, напоминающими гусиные лапы без перепонок, серебряными туфельками без подошв и каблуков и прочими остатками былой роскоши, а также двумя-тремя собачьими чучелами.
Комната, в которой живет Cinoc: комната довольно грязная, в которой возникает ощущение какой-то затхлости; по всему паркету пятна, на стенах облупившаяся краска. К дверному косяку прикреплена мезуза, талисман жилища, украшенный тремя буквами
и исписанный стихами из Торы. У дальней стены — над диваном-кроватью под покрывалом из набивной ткани в треугольных листообразных узорах — на маленькой этажерке, склоняя на сторону корешки, подпирают друг друга переплетенные и непереплетенные книги. У раскрытого полукруглого окошка стоит на высоких ножках легонькая конторка, а перед ней лежит маленький войлочный коврик, на который едва мог бы встать один человек. На стене справа от этажерки висит источенная гравюра под названием «Вверх тормашками»: на ней изображены пятеро кувыркающихся голеньких детишек, под которыми приводится следующая шестистрочная строфа:
Под гравюрой, на столике, покрытом зеленой скатертью, стоит графин с водой, а на нем перевернутый кверху донышком стакан, и беспорядочно лежат книги, чьи названия можно частично разглядеть:
G. De Sanctis. «La Storia dei Romani» (том 3);
«Travels in Baltistän» P. O.Box (Bombay, 1894);
Irwin Wall. «The Miner” и начало Labour» (специальный выпуск журнала «Анналы»);
Goll. «Beiträge zur feineren Anatomie des menschlichen Rückenmarks» (Gand, 1860);
три номера журнала «Рустика»;
«О пирамидальном кливаже алебастров и гипсов» м-ра Отто Лиденброка, профессора гимназии Йоханнеум в Гамбурге и хранителя Минералогического музея г-на Струве, посла России (выдержки из «Zeitschrift für Mineralogie und Kristallographie», том XII, приложение 147);
и «Мемуары нумизмата» Флорана Байярже, бывшего секретаря префектуры департамента Верхней Марны (Шалендрэ, книжный магазин «Лё Сомелье», без датировки).
В этой комнате в тысяча девятьсот сорок седьмом году скончалась Элен Броден. Здесь она тихо и пугливо прожила около двенадцати лет. После ее смерти ее племянник Франсуа Грасьоле нашел письмо, в котором она рассказывала, как закончилось ее пребывание в Америке.
Одиннадцатого сентября 1935 года пополудни к ней пришли полицейские, чтобы отвезти в Джимайма Крик на опознание трупа ее мужа. В глубине грязного карьера на размытой земле лежал навзничь, раскинув в стороны руки, Антуан Броден с расколотым черепом. Полицейские уже успели накрыть его голову зеленым платком. Кто-то стащил с него штаны и сапоги, но на нем еще оставалась рубашка в тонкую серую полоску, которую за несколько дней до этого Элен купила в Сент-Питерсберге.
Элен ни разу не видела убийц Антуана; она лишь слышала их голоса, когда за два дня до этого они хладнокровно заявили ее мужу, что еще вернутся и с ним рассчитаются. Но ей не составило никакого труда их опознать: ими оказались два брата Эшби, Джереми и Рубен, и не отстающий от них Ник Пертузано, коварный и жестокий карлик с несмываемым пятном крестообразной формы и пепельного цвета на лбу, их преданный помощник и козел отпущения. Вопреки нежным библейским именам Эшби были известны во всем районе как отпетые хулиганы, которые вымогали деньги в saloons и
По приказу губернатора шерифу все же пришлось начать некое подобие расследования; на всякий случай он посоветовал племянникам на какое-то время покинуть графство. Два подонка и карлик разъехались. Элен узнала об этом и решила, что другого шанса отомстить у нее не будет: следовало действовать быстро и убивать их одного за другим, пока они не сообразят, что происходит.
Первым она умертвила карлика. Это было проще всего. Она выяснила, что тот нанялся помощником повара на поднимавшийся по Миссиссипи колесный пароход, где круглый год орудовали профессиональные игроки. Один из них согласился помочь Элен; она переоделась в мужскую одежду, и он провел ее на борт, выдав за своего помощника.
Ночью, когда все, кто не спал, яростно сражались в «крапс» или в «фараона», Элен легко пробралась на кухню; полупьяный карлик дремал в гамаке рядом с плитой, где в огромном чане варилось баранье рагу. Она приблизилась к карлику и, не дожидаясь, пока он придет в себя, схватила его за шиворот и подтяжки и бросила в кипящее варево.
На следующее утро она сошла с судна в Батон-Руж, еще до того, как преступление было раскрыто. По-прежнему под видом мальчугана она спустилась вниз по реке, на этот раз с лесосплавом, настоящим плавучим городом, где, не стесняя друг друга, размещались несколько десятков человек. Одному из них, ярмарочному артисту французского происхождения по имени Поль Маршаль, она рассказала свою историю, и тот предложил ей помощь. В Новом Орлеане они взяли напрокат грузовичок и принялись колесить по Луизиане и Флориде. Они останавливались на заправках, у маленьких станций, в придорожных барах. Он выступал человеком-оркестром — барабан, бандонеон, гармоника, треугольник, цимбалы и колокольчики; она, закутавшись в восточную вуаль, исполняла танец живота, после чего предлагала зрителям погадать на картах: раскладывала три ряда по три штуки в каждом, покрывала две карты, дающие вместе одиннадцать очков, а также три карты с фигурами: это был пасьянс, которому она научилась еще в детстве, единственный, который она знала и которым теперь пользовалась, чтобы предсказывать самые невероятные вещи на совершенно беспорядочном смешении самых разных языков.
Им потребовалось всего десять дней, чтобы напасть на след. Семья семинолов, что обитала на плоту, пришвартованном у берега озера Апопка, рассказала им об одном человеке, который уже несколько дней жил в гигантском заброшенном колодце около местечка под названием Стоунз-хилл в тридцати километрах от Тампы.
Это был Рубен. Они нашли его в тот момент, когда тот сидел на ящике и пытался зубами открыть консервную банку. Он был так изнурен голодом, что даже не услышал, как они к нему подошли. Перед тем, как пустить ему пулю в голову, Элен пыталась узнать от него, где скрывается Джереми. Она узнала лишь то, что перед тем, как разойтись, три бандита прикидывали, куда стоило направиться: карлик хотел покататься по стране, Рубен искал место поспокойнее, а Джереми заявил, что прятаться легче всего в больших городах.
Ник был карликом, Рубен — кретином, Джереми же представлялся более серьезным противником. Однако Элен нашла его почти без труда, уже на следующий день: у стойки одной забегаловки вблизи Хайли, ипподрома в Майами, он листал газету скачек и механически жевал breaded veal chops за полтора доллара порция.
Она следила за ним три дня. Он перебивался жалкими махинациями, обчищал карманы завсегдатаев скачек и поставлял клиентов содержателю засаленного игорного дома, гордо окрещенного «The Oriental Saloon and Gambling House» по примеру знаменитого притона, который Уайятт Ирп и Док Холлидэй некогда держали в Тумбстоуне, штат Аризона. Игорный дом оказался сараем, в котором дощатые стены были сверху донизу обиты коммерческими, рекламными и предвыборными плакатами из эмалированной жести: Quality Economy Amoco Motor Oil, Grove’s Bromoquinine stops cold, Zeno chewing-gum, Armour’s cloverbloom butter, Ringo soaks clothes whiter, Thalco pine deodorant, Clabber-girl Baking Powder, Tower’s fish brand, Arcadia, Goodyear Tires, Quaker State, Pennzoil safe lubrication, 100 pure Pennsylvania, Base-Ball Tournament, Selma American Legion Jrs vs. Mobile, Peter’s Shoe’s, Chew mail pouch tobacco, Brother-in-lawbarber shop, Haircut 25 c, Silas Green Show from New Orleans, Drink Coca Cola delisious refreshing, Postal Telegraph here, Did You Know? J. W. McDonald Furn’Co can furnish your home complete, Congoleum Rugs, Gruno Refrigirators, Pete Jarman for Congress, Capudine Liquid and Tablets, American Ethyl Gasoline, Granger rough cut made for pipes, John Deere farm implements, Findlay’s и т. п.
Утром четвертого дня Элен прислала Джереми конверт. К фотографии братьев, найденной в бумажнике Рубена, прилагалась короткая записка, в которой молодая женщина информировала адресата о том, что́ она сделала с карликом и Рубеном, а также о том, что ожидает его самого, ублюдка, если у него яйца на месте и он не сдрейфит прийти к ней в «Бербенкс-мотель», бунгало № 31.
Весь день, спрятавшись в душевой кабине соседнего бунгало, Элен ждала. Она знала, что Джереми получил ее письмо и не потерпит, чтобы женщина бросала ему вызов. Но этого было недостаточно, чтобы он ответил на провокацию; ему нужно было знать наверняка, что он сильнее ее.
Около семи часов вечера она убедилась, что интуиция ее не подвела: Джереми прикатил на побитом и дымящемся «Форде-Т» с ковшеобразными сидениями в сопровождении четырех вооруженных субъектов. Соблюдая все положенные меры предосторожности, они осмотрели место и окружили бунгало № 31.
Комната была освещена плохо, но достаточно для того, чтобы Джереми смог сквозь кружевные занавески рассмотреть аккуратно уложенного на одну из сдвоенных кроватей своего брата Рубена со скрещенными руками и широко раскрытыми глазами. С диким ревом Джереми Эшби ворвался в комнату, где тут же сработало взрывное устройство, установленное Элен.
В тот же вечер Элен поднялась на борт шхуны, направлявшейся на Кубу; оттуда рейсовое судно доставило ее во Францию. До самой смерти она ждала, когда за ней придет полиция, но американское правосудие — которое не допускало даже мысли о том, что эта маленькая хрупкая женщина могла хладнокровно убить троих человек — без труда нашло для этих преступлений более подходящих виновников.
Спальня родителей Берже: не очень просторная, почти квадратная комната с паркетным полом, голубыми обоями в тонкую желтую полоску; к дальней стене, по левую сторону от двери, приколота карта «Тур де Франс 1975» большого формата с рекламой укрепляющего средства «Vitamix» для спортсменов и чемпионов; рядом с каждым городом-этапом предусмотрены пустые строки, чтобы болельщик мог вписывать, по мере продвижения, результаты первых шести победителей каждого этапа, а также первых трех в различных генеральных классификациях (Желтая Майка, Зеленая Майка, Горная Майка).
В комнате нет никого, кроме жирного серого кота: Покер Дайс дремлет, свернувшись в клубок, на небесно-голубом стеганом плюшевом одеяле, покрывающем диван-кровать, по обе стороны которого стоят два одинаковых ночных столика. На том, что справа, находится старый ламповый радиоприемник (его включают ни свет ни заря, что вызывает возмущение у мадам Реоль и вредит — в принципе, довольно дружеским — отношениям, которые поддерживают две супружеские пары): на верхней поднимающейся панели, скрывающей встроенный простейший проигрыватель, стоит лампа с коническим абажуром, украшенным четырьмя символами карточных мастей, и лежит стопка конвертов от пластинок на 45 оборотов: первый — от сборника с известной песенкой Буайе и Вальбонна «Как приятно пропустить стаканчик» в исполнении Вивьенны Мальо под ритмичный аккомпанемент аккордеониста Люка Драсена; на обложке девушка лет шестнадцати чокается с развеселыми толстыми мясниками, которые — на фоне разделанных туш, висящих на крюках, — одной рукой возносят бокал с шипучкой, а другой указывают на большие белые фаянсовые блюда, заваленные разнообразной свиной продукцией: ветчина с жировыми прослойками, сардельки, рыла, вирская колбаса из требушины, языки, ножки, галантин из свиных голов.
На ночном столике слева — лампа с цоколем-бутылью из-под итальянского вина (Valpolicella) и детективный роман «Черной серии» «Дама в озере» Рэймонда Чандлера.
До 1965 года в этой квартире жили дама с маленькой собачкой и сыном, который готовился принять духовный сан. Предыдущим съемщиком был пожилой господин, которого все называли «Русским», потому что он круглый год носил меховую шапку. В остальном его одеяние было более западным: черный костюм, брюки от которого подтягивались до груди и поддерживались резиновыми подтяжками и подбрюшным ремнем, рубашка, чья белизна редко оказывалась незапятнанной, большой черный галстук лавальер и трость с биллиардным шаром вместо набалдашника.
На самом деле «Русского» звали Абель Шпейз. Это был сентиментальный эльзасец, бывший военный ветеринар, который свой досуг посвящал участию во всех конкурсах, публикуемых в газетах. С обескураживающей легкостью он одолевал головоломки:
исторические загадки:
«от одного слова к другому»:
ВИНО ВИНА ВЕНА ВЕДА ВОДА
ПАПА САПА САГА РАГА РАМА МАМА
ПОЭМА ПОЙМА ПРИМА ПРИЗА ПРОЗА
математические задачи:
анаграммы:
МАРИЯ = АРМИЯ
ЛАКЕДЕМОН = МНЕ ДАЛЕКО
НИКОМЕД = МНЕ ДИКО
логические задачи:
слова в квадратах, кроссвордах, треугольниках, цепочках (
Его главной специализацией были криптограммы. Но если он блестяще выиграл Главный Национальный Конкурс с премией в ТРИ ТЫСЯЧИ ФРАНКОВ, организованный газетой «Вьеннские и романские зори», обнаружив, что за последовательностью букв
скрывается первый куплет «Марсельезы», то так никогда и не сумел расшифровать загадку в журнале «Французские собаки»:
и его утешало лишь то, что сделать это не сумел ни один из его соперников, а журналу пришлось отказаться от присуждения первой премии.
Помимо ребусов и логогрифов «Русский» жил еще одной страстью: он был безумно влюблен в мадам Арди, жену марсельского торговца оливковым маслом, матрону с нежным лицом, чью верхнюю губу украшал легкий пушок. Он обращался за советом ко всем жителям дома, но, несмотря на всеобщую поддержку и ободрение, так и не осмелился — по его собственным словам — «явить свой любовный пыл».
Ванная Роршашей была для своего времени шикарной. Во всю дальнюю стену, связуя между собой все сантехническое оборудование, тянутся свинцовые и медные трубы с наружными соединениями, нарочито сложными и оснащенными явно излишним количеством всевозможных манометров, термометров, счетчиков, гидрометров, клапанов, маховиков, тумблеров, рубильников, рычагов, вентилей и ключей, что придает помещению вид машинного отделения, контрастирующий с изысканностью отделки: мраморная в прожилках ванна, средневековая кропильница, служащая раковиной, вешалки для полотенец в духе fin-de-siècle, фигурные бронзовые краны в форме лучезарных солнц, львиных голов, лебединых шей, а также произведения искусства и курьезные предметы: хрустальный шар типа «мушиный глаз» из тех, что когда-то украшали дансинги, подвешенный к потолку и отражающий свет сотнями маленьких зеркал, два ритуальных японских меча, ширма из двух стекол, меж которых зажаты высушенные цветы гортензии, и столик из крашеного дерева в стиле Людовик XV, на котором стоят три высоких флакончика с солью, духами и туалетным молочком, грубо имитирующие античные статуэтки: совсем юный Атлас, удерживающий на плече миниатюрный Земной шар, итифаллический Пан и испуганная Сиринкс, уже наполовину превратившаяся в тростник.
Особенное внимание привлекают четыре произведения искусства. Первое — картина на дереве, без сомнений датируемая первой половиной XIX века. Она называется «Робинзон, пытающийся как можно удобнее обустроиться на своем необитаемом острове». Под этим названием, выписанным в две строки маленькими заглавными белыми буквами, в наивной манере изображен сидящий на камне Робинзон Крузо в остроконечной шапке и куртке из козлиной шкуры; на древесном стволе, который ему служит для отметок истекшего времени, он вырезает воскресную черту.
Второе и третье произведение — две гравюры с похожими, но по-разному раскрытыми сюжетами: одна, под загадочным названием «Похищенное письмо», показывает элегантную гостиную — паркет «елочкой», стены, обитые тканью Жуй, — и молодую женщину, которая, сидя у окна, выходящего в парк, вышивает шмеля в углу тонкого полотна из белого льна; неподалеку от нее уже пожилой мужчина утрированно британского вида играет на верджинеле. На другой гравюре, в сюрреалистическом духе, изображена юная девушка четырнадцати или, может быть, пятнадцати лет, в короткой кружевной комбинации. Ажурные стрелки ее чулок заканчиваются остриями пик, а на груди висит маленький крестик, концы которого — пальцы, слегка кровоточащие под ногтями. Она сидит перед швейной машинкой у открытого окна, за которым громоздятся скалы рейнского пейзажа, а на белье, что она прострачивает, читается девиз, вышитый готическими шрифтом по-немецки:
Четвертое произведение — гипсовый слепок, установленный на широком бортике ванны. В полный рост, приблизительно в три четверти натуральной величины изображена шагающая девушка. Это римская дева лет двадцати. Она высока и стройна, ее чуть волнистые волосы почти полностью скрыты под вуалью. Слегка наклонив голову, она придерживает левой рукой полу на удивление мелко плиссированного платья, которое ниспадает от шеи до лодыжек и открывает ее ступни, обутые в сандалии. Левая нога выставлена вперед, а правая, готовясь к шагу, касается земли лишь кончиками пальцев, в то время как подошва и пятка находятся в почти вертикальном положении. Это движение, сочетая твердость поступи и невесомость парения, выражает одновременно ловкость, легкость и покойную уверенность, что придает шагающей девушке особое очарование.
Будучи женщиной расчетливой, Оливия Роршаш сдала свою квартиру на несколько месяцев, в течение которых она будет отсутствовать. Аренда — включающая ежедневные услуги Джейн Саттон — была заключена через агентство, специализирующееся на организации временного проживания очень богатых иностранцев. На этот раз съемщик — некий Джованни Пицциканьоли, работающий в Женеве международный чиновник, который приезжает на несколько недель председательствовать в одной из бюджетных комиссий внеочередной сессии ЮНЕСКО по энергетическим вопросам. Квартиру он выбрал всего за несколько минут, по одним лишь описаниям, полученным от швейцарского корреспондента агентства. Сам дипломат приедет во Францию только через день, но его жена с маленьким сыном уже здесь, так как он — будучи убежденным, что все французы — жулики, — поручил супруге, крепкой сорокалетней швейцарке из Берна, проверить на месте, все ли соответствует тому, что им гарантировалось.
Свое присутствие при этом визите Оливия Роршаш посчитала необязательным и, одарив всех очаровательной улыбкой, сразу же удалилась под предлогом того, что должна немедленно уезжать; она лишь попросила мадам Пицциканьоли следить за тем, чтобы ее мальчик не разбил расписные тарелки в столовой и виноградную гроздь из дутого стекла в прихожей.
Представительница агентства продолжила осмотр вместе с клиенткой, проверяя меблировку с фурнитурой и отмечая заявленные в перечне предметы по мере их инвентаризации. Но довольно скоро при этом обходе, в котором она сначала усматривала лишь обычную формальность, начали возникать серьезные трудности, поскольку швейцарка, явно и чрезмерно озабоченная вопросами домашней безопасности, потребовала, чтобы ей объяснили, как работает вся бытовая электротехника, и показали, где расположены все блокираторы питания, предохранители и автоматические выключатели. Осмотр кухни прошел без особых осложнений, а в ванной ситуация очень быстро вышла из-под контроля: озадаченная представительница агентства призвала на помощь директора, который, учитывая важность сделки — квартира сдавалась на шесть недель за двадцать тысяч франков, — не мог не приехать, но, разумеется, не успел как следует изучить досье, и был вынужден в свою очередь подключить других лиц: сначала мадам Роршаш, которая уклонилась от ответственности, сославшись на то, что установкой оборудования занимался ее муж; затем Оливье Грасьоле, бывшего владельца, который заявил, что все это его не касается уже добрых пятнадцать лет; Романэ, управляющего, который посоветовал обратиться к декоратору, который ограничился тем, что дал координаты подрядчика, который, принимая во внимание столь поздний час, отозвался лишь сообщением автоответчика.
В итоге, на данный момент в ванной комнате мадам Роршаш находятся шесть человек:
мадам Пицциканьоли с крохотным словариком в руке, которая то и дело восклицает резким и дрожащим от гнева голосом: «Io non vi capisco! Una stanza ammobiligliata! Isch vertsche sie nich! I am in a hurry! Я не понимать! Ho fretta! Я тарапица! Ich habe Eile! Geben sie mir eine Flasche Trinkwasser!»;
представительница агентства, молодая женщина в белом люстриновом костюме, которая обмахивается своими шелковыми перчатками;
директор агентства, который повсюду нервозно ищет что-нибудь вместо пепельницы, дабы избавиться от изжеванной на три четверти сигары;
управляющий, который листает положение о совместной собственности и пытается вспомнить, где идет речь о нормах безопасности относительно водонагревателя в ванной;
слесарь аварийной службы, вызванный неизвестно кем и зачем, который заводит свои часы, ожидая, когда его отпустят;
и маленький сын мадам Пицциканьоли, четырехлетний мальчуган в матросском костюме, который, сидя на коленях на мраморных плитах и не обращая внимания на окружающую суматоху, безостановочно запускает механического зайчика, который бьет в барабан и выдувает на трубе мелодию из кинофильма «Мост через реку Квай».
В просторной гостиной квартиры Бартлбута, огромной квадратной комнате, оклеенной тусклыми обоями, собрана мебель, предметы и безделушки, которыми Присцилла когда-то хотела себя окружить в своем особняке под номером 65 по бульвару Мальзерб: диван и четыре больших кресла резного и позолоченного дерева, покрытые старинными шпалерами мануфактуры Гобелен, представляющими на желтом решетчатом фоне портики в арабесках из гирлянд листьев, фруктов и цветов с птицами: голубками, попугаями, попугайчиками и т. п.; большая четырехстворчатая ширма из шпалер Бовэ с композициями в арабесках, а в нижней части — с обезьянами, ряженными в духе Жийо; большая шифоньерка с семью зеркалами эпохи Людовик XVI из резного акажу и вставками из цветной древесины; на ее верхней панели из белого в прожилках мрамора стоят два канделябра на десять свечей, серебряное блюдо для разрезания мяса, маленький карманный набор для письма в футляре из акульей кожи, содержащий два флакончика с золотыми пробками, перьевую ручку, скребок и золотой шпатель, гравированную хрустальную печатку и крохотную прямоугольную шкатулочку для мушек в позолоченной гильошировке и голубой эмали; на высоком камине черного камня — часы из белого мрамора и фигурной бронзы, циферблат которых с пометкой «Hoguet, à Paris» поддерживают двое склоненных бородатых мужчин; по обе стороны от часов — два аптечных бокала из мягкого фарфора Шантийи; на том, что справа, имеется надпись «Тер. Выдерж.», на том, что слева, — «Гуммигут»; и наконец, на маленьком овальном столике розового дерева с мраморной столешницей стоят три скульптурные композиции из саксонского фарфора: одна представляет Венеру и Амура, сидящих в украшенной цветами колеснице, которую тянут три лебедя; две другие — аллегорические изображения Африки и Америки: Африку символизирует негритенок, забравшийся на лежащего льва; Америку — женщина в головном уборе из перьев; сидя верхом на крокодиле, она прижимает к левой груди рог изобилия; на ее правой руке сидит попугай.
На стенах много картин; самая заметная висит справа от камина: это темное и строгое полотно Гроциано «Снятие с Креста»; слева — морской пейзаж Ф. X. Манса «Прибытие рыболовных судов на голландское взморье»; на дальней стене, над большим диваном, — картонный эскиз к работе «Голубой мальчик» «Blue Воу» Томаса Гейнсборо, две большие гравюры Лёба с работ Шардена «Дитя с юлой» и «Трактирный лакей», миниатюрный портрет какого-то аббата с расплывшимся от самодовольства и чванства лицом, мифологическая сцена Эжена Лами, живописующая Бахуса, Пана и Силена с целой когортой сатиров, гемипанов, эгипанов, сильванов, фавнов, лемуров, ларов, леших и домовых; пейзаж под названием «Таинственный остров» за подписью Л. Н. Монталеско: изображенный на нем берег привлекает доступной песчаной отмелью и растительностью слева, но справа своими отвесными скалами, изрезанными наподобие башен, и всего одной расщелиной напоминает неприступную крепость; и акварель Уэйнрайта, друга сэра Томаса Лоуренса, художника, коллекционера и критика, который был одним из самых знаменитых «львов» своего времени и — как стало известно уже после его смерти — по неопытности умертвил восьмерых человек; акварель называется «Ломовой» («The Carter»): грузчик сидит на скамье у стены, оштукатуренной известью. Это высокий и крепкий мужчина в серых холщовых штанах, заправленных в потрескавшиеся сапоги, серой рубахе с широко распахнутым воротом и пестром платке; правое запястье стянуто кожаным напульсником в заклепках; на левом плече висит тряпичная сумка; справа от него, возле кувшина и буханки хлеба, лежит кнут из плетеной веревки, чей конец расходится на множество жестких нитей.
Диваны и кресла покрыты прозрачными нейлоновыми чехлами. Вот уже лет десять, не меньше, как этой комнатой пользуются лишь в исключительных случаях. В последний раз Бартлбут входил сюда четыре месяца назад, когда обстоятельства дела Бейсандра вынудили его обратиться к Реми Роршашу.
В начале семидесятых годов две крупные фирмы гостиничного туризма — MARVEL HOUSES INCORPORATED и INTERNATIONAL HOSTELLERIE — решили объединиться для того, чтобы эффективнее отразить сильнейший натиск двух новых гигантов гостиничного бизнеса «Holiday Inn» и «Sheraton». Североамериканская компания «Marvel Houses Inc.» имела крепкие позиции на Карибах и в Южной Америке; что касается «International Hostellerie», то этот холдинг управлял капиталами из Арабских Эмиратов и базировался в Цюрихе.
В первый раз руководящие отделы двух компаний собрались в Нассау, на Багамах, в феврале 1970 года. В результате совместного изучения складывающейся в мире ситуации они убедились в том, что единственным шансом сдержать прорыв конкурентов является выработка такого стиля гостиничного туризма, который не имел бы аналогов в мире. «Концепция гостиничного бизнеса, — заявил президент „Marvel Houses”, — основанная не на одержимой эксплуатации культа детей (
Неоднократные встречи в штаб-квартирах двух компаний позволили уже в последующие месяцы конкретизировать цели, который так блестяще наметил президент «Marvel Houses». После того, как один из директоров «International Hostellerie» остроумно заметил, что в названиях и той и другой организации используется одинаковое количество букв (24), их рекламные службы ухватились за эту идею и предложили выбрать в двадцати четырех различных странах двадцать четыре стратегических места, где смогли бы разместиться двадцать четыре гостиничных комплекса совершенно нового стиля: верхом изысканности стало то, что перечень двадцати четырех отобранных мест был составлен таким образом, что из двух букв, стоящих в начале слов, по вертикали прочитывались названия фирм-учредительниц (
В ноябре 1975 года генеральные директоры встретились в Эль-Кувейте и подписали договор об объединении, в рамках которого было решено, что «Marvel Houses Incorporated» и «International Hostellerie» совместно создают два филиала-близнеца, — структуру гостиничного инвестирования, названную «Marvel Houses International», и банковскую структуру гостиничного финансирования, окрещенную «Incorporated Hostellerie», — которым, при надлежащем обеспечении капиталами, поступающими от двух головных фирм, поручается разработать, наладить и успешно завершить строительство двадцати четырех гостиничных комплексов в ниже указанных местах. Генеральный директор «International Hostellerie» становится генеральным директором «Marvel Houses International» и заместителем генерального директора «Incorporated Hostellerie», а генеральный директор «Marvel Houses Incorporated» становится генеральным директором «Incorporated Hostellerie» и заместителем генерального директора «Marvel Houses International». Штаб-квартира структуры «Incorporated Hostellerie», отвечающей в первую очередь за финансовое управление операцией, была размещена в самом Эль-Кувейте; структура «Marvel Houses International», взявшая на себя организацию и эффективное осуществление строительства, была — из соображений, связанных с налогообложением, — зарегистрирована в Пуэрто-Рико.
Итоговый бюджет операции, значительно превышавший миллиард долларов, — каждый номер обходился более чем в пятьсот тысяч франков, — предположительно покрывал расходы по созданию гостиничных центров, которые были бы в одинаковой степени роскошны и автономны. Основная идея подрядчиков заключалась в том, что, если привилегированное место отдыха, досуга и культуры, каким должен всегда являться отель, разумно располагать в особенной климатической зоне, адаптированной к конкретным пожеланиям (тепло, когда где-то холодно, чистый воздух, снег, содержание йода и т. д.) и вблизи специфических мест, предназначенных для определенной туристической деятельности (морские ванны, горнолыжные станции, курорты, города-музеи, естественные [парки и т. д.] или искусственные [Венеция, Матмата, Disneyworld и т. д.] курьезы и ландшафты и т. д.), то это ни в коем случае не может становиться обязательным условием: хорошая гостиница — это гостиница, где клиент должен иметь возможность выбираться, если ему хочется куда-то выбираться, и
Эта идея уже давно легла в основу современного гостиничного туризма: она привела к организации закрытых пляжей, все более активной приватизации морских побережий и лыжных спусков, а также к быстрому распространению созданных на пустом месте клубов, поселков и центров отдыха, напрочь лишенных живого контакта с географическим и человеческим окружением. Но в данном случае эта идея была превосходно систематизирована: клиент одного из комплексов «Hostellerie Marvel» получал бы в свое распоряжение не только пляж, теннисный корт, подогретый бассейн, поле для гольфа на 18 лунок, манеж для конной езды, сауну, морскую курортную зону, казино, ночные клубы, бутики, рестораны, бары, газетный киоск, табачную лавку, агентство путешествий и банк, — как в любом другом четырехзвездочном отеле, — но имел бы еще и лыжню, подъемник, каток, дно океана, волны для серфинга, сафари, гигантский аквариум, музей античного искусства, римские развалины, поле брани, пирамиду, готический храм, восточный базар
С целью обеспечить этот непостижимый объем заявленных услуг, который уже сам по себе оправдывал бы планируемые тарифы, «Marvel Houses International» разработала три сопутствующие стратегии. Первая заключалась в том, чтобы искать изолированные или легко изолируемые территории, изначально обладавшие богатыми и еще недостаточно освоенными туристическими ресурсами; в этой связи важно отметить, что из двадцати четырех отобранных мест пять находились в непосредственной близости от природных заповедников — Алнвик, Эннис, Отток, Сория, Ванс; пять других являлись островами: Эре, Анафи, Эймео, Оланд, Пемба; помимо этого проект предусматривал создание двух искусственных островов, один — во Внутреннем море неподалеку от Осаки, другой — напротив Иньяка на побережье Мозамбика, а также комплексное благоустройство озера Траут в Онтарио, где предполагалось создать подводный центр отдыха.
Второй подход заключался в том, чтобы предлагать местным, региональным и федеральным администрациям тех зон, где «Marvel Houses International» желала закрепиться, создание «культурных заповедников», причем «Marvel Houses» покрывала бы все строительные расходы в обмен на концессию на восемьдесят лет (первые предварительные расчеты показали, что в большинстве случаев предприятие окупилось бы за пять лет и три месяца и было бы рентабельным в течение семидесяти пяти последующих лет); эти «культурные заповедники» могли бы создаваться на пустом месте, либо включать известные фрагменты или строения, как в Эннисе, в Ирландии, в нескольких километрах от международного аэропорта Шеннон, где руины аббатства XIII века были бы включены в зону гостиницы, либо интегрированы в уже существующие структуры, как в Делфте, где «Marvel Houses» предложила муниципалитету спасти целый квартал города и восстановить «Старинный Делфт» с его гончарами, ткачами, художниками, граверами и чеканщиками, одетыми в традиционную одежду и работающими в своих мастерских при свечах.
Третий подход «Marvel Houses International» заключался в том, чтобы прогнозировать рентабельность предлагаемых развлечений, изучая, — по крайней мере, в Европе, где компания сосредоточила пятьдесят процентов всех своих проектов, — возможности ротации; но идея, сначала затрагивающая лишь персонал (танцовщицы Бали, задиры с Баль-а-Джо, тирольские официантки, тореадоры, фанаты корриды, спортивные инструкторы, заклинатели змей, жонглеры-антиподисты и т. д.), вскоре стала применяться к самим элементам оформления и привела к тому, что, несомненно, и сделало проект по-настоящему оригинальным: простое и радикальное отрицание пространства.
И действительно, при сравнении бюджетов на строительство и бюджетов на обслуживание очень быстро стало понятно, что возводить в двадцати четырех экземплярах пирамиды, подводные площадки, скалы, укрепленные замки, каньоны, гроты и т. п. оказалось бы дороже, чем оплатить проезд клиенту, находящемуся в Халле, который пожелал бы прокатиться на лыжах пятнадцатого августа, или клиенту, оказавшемуся в самом центре Испании, который захотел бы поохотиться на тигров.
Так родилась идея типового контракта: при проживании четырех и более суток клиенту предоставлялась бы возможность без дополнительной оплаты провести каждую последующую ночь в любом другом отеле корпоративной сети. Каждому вновь прибывающему гостю вручался бы своеобразный календарь с перечислением семисот пятидесяти туристических и культурных событий, — на каждое отводилось определенное количество часов, — дабы он мог заказывать сколько угодно мероприятий в пределах своего предполагаемого пребывания в «Marvel Houses», причем дирекция обязывалась бы — без дополнительной оплаты — выполнять его пожелания на восемьдесят процентов. Вот самый простой пример: если клиент, прибывающий в Сафад, заказал бы вразбивку такие события, как катание на лыжах, железистые ванны, посещение старого квартала
Разумеется, руководители «Marvel Houses» направляли бы все свои усилия на то, чтобы обеспечить каждый из двадцати четырех заповедников всеми обещанными объектами. При абсолютном отсутствии такой возможности, в одном месте они объединяли бы развлечения, которые в другом было бы удобнее заменить на доброкачественную имитацию: так, например, грот Бетарама был бы единственным, зато в других местах существовали бы такие пещеры, как Ласко или Лез Эйзи, конечно, менее зрелищные, но не менее насыщенные с образовательной и эмоциональной точки зрения. Такая мягкая и гибкая политика позволила бы осуществлять невероятно амбициозные проекты, и уже с конца 1971 года архитекторы и урбанисты начали творить, пусть пока еще на бумаге, настоящие чудеса: перевозка камень за камнем и строительство в Мозамбике оксфордского монастыря святого Петруния, воссоздание замка Шамбор в Осаке, уарзазатской Медины в Артезии, Семи Чудес Света (макеты в масштабе 1:15) в Пембе, Лондонского моста на озере Траут и дворца Дария в Персеполисе в Уистле (Мексика), где предстояло повторить в мельчайших деталях все великолепие резиденции персидских царей, несметное множество их рабов, колесниц, лошадей и дворцов, красоту их любовниц, роскошь их музыкальных церемоний. Было бы жаль тиражировать эти шедевры, поскольку оригинальность всей системы заключалась как раз в географической уникальности чудес и мгновенном исполнении желания, которое мог высказать состоятельный клиент.
Результаты исследований покупательского спроса и рыночных возможностей отмели все сомнения и опасения финансистов, так как они совершенно неопровержимо доказывали существование столь значительной потенциальной клиентуры, что можно было вполне обоснованно надеяться окупить проект не за пять лет и три месяца, как указывали первые расчеты, а всего лишь за четыре года и восемь месяцев. Начался приток капиталов, и в первые месяцы 1972 года, с реальным запуском проекта, было объявлено о строительстве двух экспериментальных комплексов в Трауте и Пембе.
В соответствии с пуэрториканскими законами 1 % от общего бюджета «Marvel Houses International» должен был тратиться на приобретение произведений современного искусства; в гостиничном бизнесе обязательства подобного рода чаще всего приводят к тому, что в каждом номере отеля вывешивается какой-нибудь подкрашенный акварелью рисунок тушью с пейзажами Сабль-д’Ор-ле-Пен или Сен-Жан-де-Мон, либо перед главным входом выставляется какая-нибудь нелепая громоздкая скульптура. Но «Marvel Houses International» претендовала на более оригинальные решения, и, наметив три-четыре идеи — создание международного музея современного искусства в одном из гостиничных комплексов, покупка или заказ двадцати четырех значительных произведений у двадцати четырех действующих мэтров, учреждение «Marvel Houses Foundation» для распределения стипендий молодым художникам и т. п., — руководители «Marvel Houses» решили снять с себя этот второстепенный для них вопрос, поручив его какому-нибудь искусствоведу.
Их выбор пал на Шарля-Альбера Бейсандра, который был франкоязычным швейцарским критиком, регулярно публикующим свои хроники в «Фрибургском эксперте» и «Женевской газете», а также цюрихским корреспондентом полудюжины французских, бельгийских и итальянских периодических изданий. Генеральный директор «International Hostellerie» — и, следовательно, генеральный директор «Marvel Houses International» — являлся одним из его постоянных читателей и несколько раз успешно пользовался его советами относительно инвестиций в произведения искусства.
Приглашенный на Совет директоров «Marvel Houses» и введенный в курс дела, Шарль-Альбер Бейсандр сумел легко убедить компаньонов, что самый подходящий способ упрочения их престижа — это собрание очень небольшого количества первоклассных произведений: не музей, не скопление, и уж во всяком случае, не хромированная рамка над каждой кроватью, а горстка шедевров, ревностно хранимая в одном-единственном месте, которые любители со всего мира мечтали бы увидеть хотя бы раз в жизни. Воодушевленные подобной перспективой, руководители «Marvel Houses» дали Шарлю-Альберу Бейсандру пять лет на собирание этих раритетов.
Итак, в распоряжении Бейсандра оказался пусть пока еще условный — окончательные расчеты, включая его собственные комиссионные в размере 5-х процентов, планировалось произвести не раньше 1976 года, — но все же колоссальный бюджет: более пяти миллиардов старых франков, сумма достаточная, чтобы приобрести три самые дорогие картины в мире или, — как он забавы ради высчитывал в первые дни, — скупить полсотни работ Клее или почти всего Моранди или почти всего Бэкона или практически всего Магритта и, может быть, пять сотен работ Дюбюффе, два десятка лучших работ Пикассо, сотню картин Де Сталя, почти всю продукцию Франка Стелла, почти всего Клайна и почти всего Кляйна, всего Марка Ротко из коллекции Рокфеллера, а к ним — в виде бонуса — всего Хюффинга из фонда Фитчуиндера и всего Хюттинга «туманного периода», которого Бейсандр, впрочем, находил скорее посредственным. По-детски наивная экзальтация, вызванная этими подсчетами, очень быстро прошла, и Бейсандр довольно скоро понял, что его задача оказалась более сложной, чем ему представлялось сначала.
Бейсандр был человеком искренним, внимательным, совестливым, открытым, он любил живопись и живописцев и чувствовал себя по-настоящему счастливым, когда после долгих безмолвных часов, проведенных в мастерской или в галерее, его наконец пленяло устойчивое присутствие картины, ее прочное и невозмутимое бытие, ее плотная очевидность, которая мало-помалу проявлялась и превращалась в нечто почти живое, нечто исполненное, одновременно простое и сложное «здесь» и «сейчас», как знаки какой-то истории, какого-то труда, какого-то знания, которые наконец-то проступали в итоге трудного, петляющего и, быть может, пытливого начертания. Разумеется, задание, порученное руководителями «Marvel Houses», носило меркантильный характер; тем не менее, оно ему позволяло, изучая искусство своего времени, множить эти «волшебные мгновения», — выражение принадлежало его парижскому коллеге Эсбери, — и он взялся за дело с воодушевлением.
Однако в художественном мире новости распространяются быстро, а искажаются с удовольствием; вскоре все уже знали, что Шарль-Альбер Бейсандр стал агентом крупнейшего мецената, который поручил ему составить самую богатую частную коллекцию из работ действующих современных художников.
Через несколько недель Бейсандр заметил, что обладает властью, намного превышающей его кредитные возможности. При одной только мысли, что в самом неопределенном будущем критик может, гипотетически, подумать о приобретении того или иного произведения для своего богатейшего клиента, торговцы теряли голову, а наименее признанные таланты за один день возвышались до ранга Сезаннов и Мурильо. Как в той истории о человеке, который на все про все имел одну банкноту достоинством в сто тысяч фунтов стерлингов и сумел, не разменяв ее, прожить целый месяц, одно лишь присутствие или отсутствие критика на художественном мероприятии имело сокрушительные последствия. Едва он появлялся на каком-нибудь аукционе, цены тут же начинали расти, а если он ограничивался беглым осмотром и быстро уходил, котировки колебались, снижалась, падали. Что касается его обзоров, каждый из них становился настоящим событием, которое инвесторы ожидали с нарастающей нервозностью. Если он писал о первой выставке какого-нибудь художника, то художник продавал все за один день; а если он даже не упоминал об экспозиции признанного мэтра, то коллекционеры внезапно теряли к тому всякий интерес, а обделенные вниманием полотна продавали себе в убыток или отправляли на хранение в бронированные сейфы в ожидании того, когда они снова будут в фаворе.
Очень скоро на него стали оказывать давление. Его задаривали шампанским и фуа-гра, за ним отправляли черные лимузины с шоферами в ливреях; затем торговцы заговорили о возможных комиссионных; известные архитекторы выражали желание выстроить ему дом, а модные дизайнеры наперебой предлагали его отделать.
В течение двух-трех недель Бейсандр упрямо продолжал печатать свои рецензии, убежденный в том, что рано или поздно вызываемые ими опасения развеются, а страсти утихнут. Затем он пробовал использовать различные псевдонимы — Б. Драпье, Дидрих Никербокер, Фред Даннэй, М. Б. Ли, Сильвандер, Эрих Вайс, Гийом Портер и т. п., — но из-за этого ситуация ничуть не улучшилась, поскольку отныне торговцы пытались угадывать его под любой непривычной фамилией, и необъяснимые потрясения продолжали будоражить художественный рынок еще долго после того, как Бейсандр совсем прекратил писать и даже дал об этом объявление на отдельной странице во все газеты, с которыми сотрудничал.
Последующие месяцы оказались для него самыми трудными: он запретил себе посещать аукционы и присутствовать на вернисажах; он принимал самые невероятные меры предосторожности, заходя в галереи, но всякий раз его инкогнито раскрывалось, и это вызывало катастрофические последствия; в итоге он решился вообще отказаться от любых публичных мероприятий; теперь он ходил только по мастерским; он просил художника показать ему пять работ, которые тот считал лучшими, и оставить его с ними наедине как минимум на час.
За два года он посетил более двух тысяч мастерских, разбросанных в девяносто одном городе в двадцати трех разных странах, и теперь его ждало самое сложное; ему предстояло перечитать все свои заметки и сделать выбор: в шале де Гризон, которое в его распоряжение любезно предоставил один из директоров «International Hostellerie», он думал о странном задании, которое ему поручили, и о курьезных последствиях, к которым оно привело. И приблизительно тогда же, в полном одиночестве — если не считать коров с тяжелыми колокольчиками, — разглядывая ледниковые пейзажи и размышляя о смысле искусства, он узнал об авантюре Бартлбута.
Он узнал о ней случайно, собираясь разжечь огонь в камине и комкая страницу двухлетней давности из местной газетенки «Свежие новости из Сен-Мориц», которая в зимний сезон дважды в неделю передавала сплетни горнолыжного курорта: в «Ангадинер» на десять дней приехали Оливия и Реми Роршаш, которых не преминули проинтервьюировать:
— Реми Роршаш, каковы ваши планы на ближайшее будущее?
— Мне рассказали историю одного человека, который совершил кругосветное путешествие только для того, чтобы рисовать картины, а затем их методично уничтожать. Я бы не прочь сделать из этого фильм…
Изложение было кратким и неточным, но достаточным, чтобы пробудить интерес критика. После того, как Бейсандр узнал о подробностях, проект англичанина его воодушевил, и тогда он очень быстро принял решение: именно эти произведения, которые автор стремился бесследно уничтожить, составили бы самое ценное сокровище самой редкой коллекции в мире.
Первое письмо от Бейсандра Бартлбут получил в начале апреля 1974 года. К тому времени он мог разбирать лишь заголовки газетных статей, и письмо ему прочел Смотф. В нем критик подробно рассказывал свою историю и пояснял, почему этим расколотым на множество пазлов акварелям он решил уготовить необычную художественную судьбу, в праве на которую сам автор им отказывал: уже столько лет художники и торговцы со всего света мечтали о том, чтобы в сказочную коллекцию «Marvel Houses» вошло хотя бы одно из их творений, а он, Бейсандр, предлагал одному-единственному человеку — не желавшему ни показывать, ни сохранять свое творчество — продать все, что от него еще оставалось, за десять миллионов долларов!
Бартлбут попросил Смотфа это письмо разорвать, последующие, если таковые будут, не распечатывая, отправлять обратно, а их автора, если тот вдруг пожалует собственной персоной, — не принимать.
Три месяца Бейсандр писал, звонил и стучался в дверь, но лишь зря потерял время. Затем, одиннадцатого июля он нанес визит Смотфу и поручил передать его хозяину, что объявляет ему войну: если для Бартлбута искусство заключалось в уничтожении задуманных им произведений, то для него, Бейсандра, искусство заключалось в сохранении хотя бы одного из этих произведений, причем любой ценой, и он намерен одолеть упрямого англичанина.
Бартлбут достаточно хорошо знал — хотя бы уже потому, что испробовал на себе, — какие пагубные последствия может иметь страсть даже для самых благоразумных людей, и не сомневался в том, что предложение критика было сделано всерьез. В качестве первой меры предосторожности ему следовало бы обезопасить уже восстановленные акварели, а для этого — прекратить их уничтожать на тех самых местах, где они некогда были нарисованы. Но предположить, что Бартлбут так и поступит, значило недостаточно хорошо его знать: брошенный ему вызов он не мог не принять, и акварели по-прежнему продолжали отправляться на свое исходное место, дабы там обретать белизну изначального небытия.
Эта финальная фаза великого проекта всегда осуществлялась с меньшей официальностью, чем предшествующие стадии. В первые годы — если находилось время съездить туда и обратно на поезде или слетать на самолете — эту операцию часто производил сам Бартлбут; позднее этим занимался Смотф, а затем, когда пункты назначения оказывались все более отдаленными, было взято за правило отправлять акварели представителям, с которыми Бартлбут некогда связывался на месте или с теми, кто их впоследствии сменил: к каждой акварели прилагался флакон со специальным растворителем, подробный план с точным указанием, где все должно произойти, пояснительная справка и письмо за подписью Бартлбута, который просил представителя надлежащим образом произвести уничтожение полученной акварели, следуя указаниям в пояснительной справке, а после завершения операции отправить ему обратно лист бумаги, ставший вновь чистым. До последнего времени операция проводилась точно, как предусматривалось, и спустя десять-пятнадцать дней Бартлбут получал белый бумажный лист, и ни разу ему даже не пришло в голову, что кто-то мог лишь сделать вид, что уничтожил акварель, а на самом деле отправил ему простой лист бумаги, — в чем он все же не забывал удостовериться, проверяя на всех листах — а они изготавливались для него специально — наличие его личной монограммы и мельчайших следов разреза Винклера.
Чтобы отразить наступление Бейсандра, Бартлбут рассмотрел несколько возможных решений. Самое эффективное заключалось бы в том, чтобы поручить уничтожение акварелей верному человеку и приставить к нему телохранителей. Но где найти верного человека, учитывая почти безграничное могущество, которым обладал критик? Бартлбут доверял лишь Смотфу, но Смотф был слишком стар, и к тому же за эти пятьдесят лет миллиардер — ради успешной реализации проекта — почти совсем отстранился от управления своим капиталом, передав его управляющим, и теперь даже не нашел бы средств, дабы обеспечить старому слуге дорогостоящую охрану.
После долгих размышлений Бартлбут решил обратиться к Роршашу. Никто не знает, как он сумел заручиться его помощью, но, во всяком случае, именно при содействии продюсера он поручал телеоператорам, отправлявшимся для репортажей к Индийскому океану, на Красное море или в Персидский залив, уничтожать акварели по установленным правилам и снимать это уничтожение.
В течение нескольких месяцев эта система функционировала без сбоев. Накануне отъезда оператор получал акварель, которую следовало уничтожить, а вместе с ней запечатанную коробку со ста двадцатью метрами обратимой пленки, то есть такой, которая в отличие от негативной после проявки дает реальное изображение. Смотф и Клебер отправлялись в аэропорт и встречали оператора, который вручал им выбеленную акварель и снятую пленку, которую они сразу же отвозили в лабораторию на проявку. В тот же вечер или — самое позднее — на следующий день, на кинопроекторе 16 мм, установленном в прихожей, Бартлбут мог отсмотреть фильм. После чего он его сжигал.
Однако различные инциденты, которые с трудом можно было принять за случайные совпадения, свидетельствовали о том, что Бейсандр не отказался от своих намерений. Наверняка, это он организовал ограбление квартиры Робера Кравенна, химика, занимавшегося реакварелизацией пазлов после истории с Морелле в 1960 году, и устроил преступный пожар, в результате которого чуть не сгорела мастерская Гийомара. Бартлбут, чье зрение слабело с каждым днем, все больше выбивался из намеченного графика, и поэтому на момент ограбления в мастерской Кравенна не было пазла; что касается Гийомара, то он сам потушил очаг возгорания — смоченные в бензине тряпки — еще до того, как поджигатели успели выкрасть акварель, которую он только что получил.
Но этого было явно недостаточно, чтобы Бейсандр отступился. Меньше двух месяцев назад, двадцать пятого апреля 1975 года, в ту самую неделю, когда Бартлбут окончательно потерял зрение, неминуемое все же произошло: отправившаяся в Турцию съемочная группа с оператором, который должен был съездить в Трапезунд, чтобы произвести уничтожение четыреста тридцать восьмой акварели Бартлбута (на тот момент англичанин отставал от графика уже на шестнадцать месяцев), не вернулась: через два дня стало известно, что четыре человека погибли в совершенно необъяснимой автокатастрофе.
Бартлбут решил отказаться от своих ритуальных уничтожений; отныне собираемые им пазлы уже не надо было склеивать, отделять от деревянной основы и погружать в раствор, из которого лист бумаги выходил бы абсолютно белым, а было достаточно просто укладывать в черную коробку мадам Уркад и бросать в печь. Это решение оказалось одновременно запоздалым и бесполезным, так как Бартлбут так и не успел завершить пазл, начатый в ту неделю.
Через несколько дней Смотф прочел в газете, что компания «Marvel Houses International», филиал «Marvel Houses Incorporated» и «International Hostellerie», объявила себя несостоятельной. Новые расчеты показали, что, учитывая увеличение строительных расходов, для амортизации инвестиций в двадцать четыре культурных заповедника потребуется не четыре года и восемь месяцев и даже не пять лет и три месяца, а шесть лет и два месяца; основные заказчики, напуганные этой перспективой, вывели свои капиталы и вложили их в гигантский проект по буксировке айсбергов. Программа «Marvel Houses» была приостановлена
В большой гостиной четы Альтамон два официанта завершают последние приготовления к приему. Один из них, негр атлетического сложения в небрежно натянутой ливрее эпохи Людовика XV — жакет и штаны в тонкую зеленую полоску, зеленые чулки, туфли с серебряными пряжками — с легкостью приподнимает край трехместного дивана из лакированного темно-красного дерева, украшенного стилизованной листвой и перламутровыми инкрустациями; другой, метрдотель с желтоватым лицом и выдающимся кадыком, одетый в чуть великоватый для него черный костюм, расставляет на мраморной столешнице длинного десертного стола, придвинутого к стене справа, большие блюда британского металла, наполненные маленькими бутербродами с пунцовым говяжьим языком, красной икрой, вяленым мясом, копченым угрем, ростками спаржи и т. п.
Над десертным столом висят две картины мастера жанровых сцен Дж. Т. Мастона, художника английского происхождения, который долгое время жил в Центральной Америке и приобрел известность в начале века: первая картина, под названием «Аптекарь», представляет темную лавочку, заполненную большими цилиндрическими сосудами, в глубине которой лысый мужчина в зеленоватом рединготе с лорнетом на носу и огромной лупой, закрепленной на лбу, кажется, мучительно разбирает какой-то рецепт; на второй картине, «Натуралист», изображен худой сухопарый мужчина с энергичным лицом и бородкой, стриженной по-американски, то есть густо растущей под подбородком. Скрестив руки, он стоит и смотрит, как маленькая белка бьется в мелкой паучьей сети, растянутой меж двух гигантских тополей и сплетенной отвратительной тварью с большим, как голубиное яйцо, телом и огромными лапами.
У стены слева, на полке мраморного в прожилках камина, между двумя лампами с цоколями из медно-желтых снарядных гильз находится высокий стеклянный колпак, а под ним — букет цветов, все лепестки которых сделаны из тонких золотых пластинок.
Почти во всю длину дальней стены висит сильно подпорченный и совершенно выцветший гобелен. Вероятнее всего, на нем изображены волхвы: из трех персонажей, — один опустился на колени, двое других стоят прямо, — лишь один из стоящих сохранился более или менее хорошо: на нем длинное платье с прорезями на рукавах, на поясе шпага, в левой руке что-то вроде вазочки; у него черные волосы, а на голове странная шляпа, украшенная медальоном и смахивающая одновременно на берет, треуголку, корону и колпак.
На переднем плане, чуть справа и наискосок от окна, Вероника Альтамон сидит за письменным столом с кожаной вставкой в золотых арабесках, на котором разложены книги: роман Жоржа Бернаноса «Радость»; детская книжка «Деревня лилипутов» с обложкой, изображающей миниатюрные домики, пожарную вышку, мэрию с часами и изумленных веснушчатых мальчишек, которым длиннобородые гномики подают тартинки с маслом и большие стаканы с молоком; «Словарь средневековых французских и латинских сокращений» Эспенголя, «Практикум по средневековой Дипломатике и Палеографии» Тустена и Тассена, раскрытые на развороте с факсимильными репродукциями средневековых текстов: на левой странице — типовой контракт аренды:
Да будет известно всем тем кто сие увидит и услышит что те кто из Менальвиля должны тем кто из Отрийской Церкви отдавать три тулузских су каждый год к названному сроку…
на правой странице — отрывок из «Истинной истории Филемона и Бавкиды» Гарена де Гарланда: это весьма вольная адаптация рассказанной Овидием легенды, где автор, клирик из Валансьена, живший в XII веке, представляет, как Зевс и Меркурий, желая наказать фригийцев, отказавшим им в гостеприимстве, не только устраивают потоп, но еще и насылают на них полчища свирепых зверей, которых Филемон, вернувшись в свою хижину, превратившуюся в храм, описывает Бавкиде:
Я видел здесь триста девять пеликанов; шесть тысяч шестнадцать селевкидов — они ходили стройными рядами и поедали кузнечиков, прыгавших в пшенице; кинамолгов, аргатилов, капримульгов, тиннункулов, протонотариев, то бишь онокроталиев с их широченной пастью, стимфалид, гарпий, пантер, доркад, кемад, кинокефалов, сатиров, картазонов, тарандов, зубров, монопов, пегасов, кепов, неад, престеров, керкопитеков, бизонов, музимонов, битуров, офиров, стриг, грифов.
Среди этих книг находится стянутая двумя резинками коленкоровая папка коричневато-серого цвета с приклеенной прямоугольной этикеткой, на которой очень тщательно, почти каллиграфически выведена следующая надпись:
Вероника — слишком высокая для своего возраста, очень бледная, необычайно светловолосая, Немиловидная и немного угрюмая девушка шестнадцати лет — одета в длинное белое платье с кружевными рукавами и широким воротом, открывающим плечи и выступающие ключицы. Она внимательно рассматривает потрескавшуюся и изломанную фотографию небольшого формата, где изображены две балерины, одна из которых сама мадам Альтамон двадцатипятилетней давности: они выполняют упражнения у станка под руководством педагога, поджарого мужчины с птичьей головой, горящими глазами, тощей шеей, костлявыми руками, босыми ногами, обнаженным торсом; на нем лишь длинные трусы и большая вязаная шаль, наброшенная на плечи; в левой руке он держит длинную трость с серебряным набалдашником.
Мадам Альтамон — в девичестве Бланш Гардель — в свои девятнадцать лет была танцовщицей в труппе под названием «Балле Фрэр», основанной и руководимой двумя, правда, не братьями, а кузенами: Жан-Жак Фрэр исполнял обязанности коммерческого директора, обговаривал контракты, организовывал гастроли, а Максимильен Риччетти, которого на самом деле звали Макс Рике, был художественным руководителем, хореографом и ведущим танцором. Труппа, верная самой чистой классической традиции — пачки, пуанты, антраша, жете батю, «Жизель», «Лебединое озеро», па-де-де и сюита в белом, — выступала на фестивалях в пригородах — «Музыкальные ночи в Шату», «Художественные субботы в Ла Аккиньер», «Звук и Свет в Арпажоне», «Фестиваль в Ливри-Гаргане» и т. д., — а также в лицеях, где на смехотворную субсидию от Министерства образования «Балле Фрэр» знакомили старшие классы с искусством танца, устраивая в спортивных залах и школьных столовых показательные уроки, которые Жан-Жак Фрэр размеренно сопровождал добродушными комментариями, обильно приправляя их заезженными каламбурами и гривуазными намеками.
Жан-Жак Фрэр был низеньким упитанным весельчаком, который охотно продолжал бы и дальше вести это жалкое существование, позволявшее ему вдоволь щипать за ягодицы балерин и коситься на школьниц. А вот Риччетти чувствовал себя обделенным и горел желанием явить миру свой исключительный талант. И тогда, — говорил он Бланш, которую любил почти так же страстно, как и себя самого, — к ним придет заслуженная слава, и они станут самой прекрасной танцевальной парой за всю историю балета.
Долгожданная возможность представилась в ноябре 1949 года: граф делла Марса, венецианский меценат и страстный любитель балета, решил заказать для международного фестиваля в Сен-Жан-де-Люз фантазию-буфф в духе Люлли «Соблазны Психеи» Рене Беккерлу (ходили слухи, что под этим именем скрывался сам граф) и доверил ее постановку труппе «Балле Фрэр», которой ему довелось аплодировать за год до этого на представлении «Незабываемые часы в Морэ-сюр-Луэн».
Через несколько недель Бланш поняла, что она беременна, и что рождение ребенка приходилось почти день в день на открытие фестиваля. Единственно правильным решением было бы сделать аборт, но когда она объявила новость Риччетти, танцор пришел в неописуемую ярость и запретил ей ради одного вечера славы жертвовать неповторимым существом, которым он ее одарил.
Бланш не знала, что делать. Она была сильно привязана к танцору, и их любовь питалась совместными мечтами о грядущем триумфе; но между ребенком, иметь которого она никогда не хотела и сделать которого она бы успела впоследствии, и ролью, которую она ждала всю жизнь, выбор был прост: она спросила совета у Жан-Жака Фрэра, который, несмотря на вульгарность, вызывал у нее симпатию и относился к ней весьма доброжелательно. Не осуждая и не оправдывая, директор труппы выдал пару грубых реплик о производительницах ангелочков, играющих с вязальными спицами, и хвостиках петрушки на кухонных столах, покрытых клеенкой в клетку, после чего посоветовал ей, по крайней мерю, отправиться в Швейцарию, Великобританию или Данию, где некоторые частные клиники практиковали добровольное прерывание беременности в менее травмирующих условиях. И тогда Бланш решилась обратиться за советом и помощью к одному из друзей детства, жившему в Англии. Это был Сирилл Альтамон, который недавно закончил Национальную административную школу и стажировался в посольстве Франции в Лондоне.
Сирилл был старше Бланш на десять лет. Загородные дома их родителей находились в Нофль-лё-Шато, и еще до войны, детьми, Бланш и Сирилл весело проводили летние каникулы с целой толпой кузенов и кузин, ухоженных и аккуратных маленьких парижан, которые учились лазать по деревьям, находить птичьи гнезда, ходить на ферму за молоком и едва отжатым белым сыром.
Бланш была в числе самых младших, а Сирилл — самых старших; в конце сентября, накануне отъезда в город и начала учебного года, дети давали для взрослых концерт, который в самой большой тайне готовили две последние недели; Бланш исполняла номер маленькой крысы, а Сирилл подыгрывал ей на скрипке.
Война оборвала это беспечное детство. Когда Бланш и Сирилл увиделись вновь, она успела превратиться в восхитительную шестнадцатилетнюю девушку, которую уже никто не посмел бы дергать за косички, а он — пусть ненадолго — стал лейтенантом, да еще овеянным славой: он сражался в Арденнах и недавно прошел по конкурсу и в Политехнический институт, и в Национальную административную школу. В последующие три года он водил ее на балы и ухаживал за ней настойчиво, но безрезультатно, так как она не переставала питать немую страсть к трем звездам «Балле де Пари» — Жану Бабиле, Жану Гелису и Ролану Пети — до тех пор, пока не оказалась в объятьях Риччетти.
Сирилл Альтамон быстро согласился с решением Бланш сделать аборт и предложил ей свою помощь. Утром следующего дня, после чисто формального посещения врача с Харли-стрит, на приеме у которого Сирилл выдал себя за мужа Бланш, молодой высокопоставленный чиновник отвез балерину в некую клинику северного предместья — обычный коттедж, в точности похожий на все окружавшие его коттеджи. Как было условлено, он вернулся за ней на следующее утро, проводил ее на вокзал Виктория и посадил на «Серебряную стрелу».
В ту же ночь она позвонила ему, умоляя о помощи. Вернувшись домой, она нашла в столовой Жан-Жака Фрэра и двух инспекторов полиции, которые сидели за столом и допивали бутылку кальвадоса: они сообщили ей, что накануне Максимильен повесился. В краткой записке он, объясняя свой поступок, написал, что никогда не сможет смириться с тем, что Бланш отвергла его ребенка.
Через полтора года, в апреле 1951-го Бланш Гардель вышла замуж за Сирилла Альтамона. В мае они переехали на улицу Симон-Крюбелье, но Сирилл там фактически никогда не жил, так как уже несколько недель спустя его перевели в Женеву, где он и обосновался. С тех пор он приезжает в Париж на очень короткое время и чаще всего останавливается в гостинице.
Вероника родилась в 1959 году, а в восемь или девять лет — сначала для выяснения обстоятельств собственного рождения — взялась исследовать жизнь своих родителей. В возрасте, когда нравится считать себя найденышем, королевским ребенком, подмененным в колыбели, брошенным под забором, подобранным ярмарочными торговцами или цыганами, она придумывала невероятные истории, дабы объяснить, почему ее мать вечно носит на запястье левой руки тонкую ленточку из черной марли, а также кем был этот вечно отсутствующий мужчина, который назывался ее отцом и которого она ненавидела так сильно, что в течение нескольких лет упорно зачеркивала фамилию Альтамона на своем школьном билете и тетрадях и заменяла ее на материнскую.
Страстно, почти самозабвенно, с какой-то маниакальной скрупулезностью она принялась воссоздавать историю своей семьи. Однажды мать, согласившись наконец удовлетворить ее любопытство, ответила, что марлевую повязку она хранит в знак скорби, в память об одном мужчине, который когда-то очень много для нее значил. Вероника решила, этот мужчина и был ее отцом, а Альтамон заставлял страдать свою жену за то, что та до него любила другого. Позднее в книге «Возраст зрелости» она нашла заложенную на странице 73 фотографию своей матери, которая делала упражнения у станка вместе с другой балериной под руководством Максимильена, и из этого заключила, что ее настоящим отцом был именно он. В тот день она завела специальную тетрадь, куда решила тайно записывать все, что могло относиться к ее истории и истории ее родителей, и начала систематически обыскивать все шкафы и ящики своей матери. Там царил идеальный порядок, и, казалось, не осталось никаких следов от ее прошлой балетной жизни. Тем не менее, однажды под пачкой аккуратно сложенных счетов и квитанций Вероника обнаружила несколько старых писем от одноклассников, кузенов, кузин и подруг, уже много лет как потерянных из виду, которые вспоминали о школе, велосипедных поездках, полдниках, купаниях, костюмированных балах, спектаклях в «Театр дю Пти-Монд». В другой раз это была программка «Балле Фрэр» к празднику Родителей Учеников лицея Ош в Версале, в которой был объявлен отрывок «Коппелии» в исполнении Максимильена Риччетти и Бланш Гардель. А еще, проводя каникулы у бабушки по материнской линии, — не в Нофле, где дом был уже давно продан, а в Гримо, на Лазурном Берегу, — на чердаке ей попалась коробка с этикеткой «Маленькая балерина», в которой сохранилось шестьдесят метров пленки, отснятой на камере «Pathé Baby»; Вероника нашла место, где можно было просмотреть этот фильм, и увидела в нем свою мать, маленькую балерину в пачке, и подыгрывающего ей на скрипке высокого прыщавого олуха, в котором сумела распознать Сирилла. Затем, несколько месяцев назад, в ноябре 1974 года, в мусорной корзине матери она обнаружила письмо от Сирилла и, прочтя его, поняла, что Максимильен умер за десять лет до ее рождения и в действительности все было совсем не так, как она полагала:
«Несколько дней назад я был в Лондоне и не смог побороть возникшее желание съездить в то далекое предместье, куда двадцать пять лет назад, почти день в день, я тебя отвез. Клиника все еще там, под номером 130 по Крезент-Гарденс, но теперь это четырехэтажное здание выглядит более современно. Вокруг практически ничего не изменилось по сравнению с сохранившимся у меня воспоминанием. Я вновь пережил тот день, который провел в этом пригороде, пока тебя оперировали. Об этом дне я никогда тебе не рассказывал: я хотел приехать к тебе под вечер, когда ты бы уже отошла от наркоза, поэтому возвращаться в Лондон не имело смысла и было правильнее остаться там, пусть даже просидев несколько часов в пабе или в кино. Когда я тебя оставил, не было еще и десяти утра. Добрых полчаса я бродил по улицам, вдоль настолько одинаковых semi-detached cottages, что можно было подумать, будто в целой серии гигантских зеркал отражается один и тот же коттедж: те же темно-зеленые двери с начищенными до блеска медными молоточками и решетками для обуви, те же кружевные занавески машинной вязки в эркерах, те же горшки с аспидистрой за окнами второго этажа. В итоге мне удалось найти то, что явно выглядело как торговый центр: несколько пустынных магазинов, один «Woolworth’s», один кинозал, который, разумеется, назывался «The Odeon», и паб, гордо окрещенный «Unicorn and Castle», но, к сожалению, закрытый. Я зашел и уселся в единственном заведении, которое, как показалось мне, подавало какие-то признаки жизни, это был длинный деревянный вагончик, кое-как обустроенный под милк-бар, который обслуживали три старые девы. Там мне подали отвратительный чай и тосты без масла — от маргарина я отказался — с апельсиновым мармеладом, пахшим жестью.
Затем я купил газеты и отправился их читать в скверик возле статуи, представлявшей господина ироничного вида, который сидел, закинув ногу на ногу, и держал в левой руке бумажный — правильнее было бы сказать, каменный — лист, свернутый с двух концов, а в правой — Гусиное перо; сначала я подумал, что это Вольтер, затем решил, что это Поуп, но это был некий Уильям Уорбертон (1698–1779), литератор и прелат, и, как уточняла надпись, высеченная на постаменте, автор труда «Доказательство Божественного назначения Моисея».
Около полудня паб наконец-то открылся, и я перебрался туда; я выпил не одну кружку пива и съел несколько сэндвичей с анчоусной пастой и сыром честер. Я просидел там до двух часов, уткнувшись в бокал, у стойки, рядом с двумя мужчинами, которые приходились друг другу родственниками и оба работали в муниципалитете; один — младшим бухгалтером в газовой компании, другой — начальником отдела пенсий и пособий. Они поглощали омерзительное варево, похожее на рагу, и на чудовищном кокни обсуждали нескончаемую семейную историю, в которой фигурировали сестра, устроившаяся в Канаде, племянница — медсестра, уехавшая в Египет, другая племянница, вышедшая замуж в Ноттингеме, загадочный О’Брайан по прозвищу Бобби и миссис Бридгетт, которая содержала семейный пансион в Маргейт, в устье Темзы.
В два часа я вышел из паба и пошел в кино; помню, что в программе было два художественных фильма, несколько документальных и мультипликационных, а также новости. Я забыл, как назывались полнометражные фильмы; один был тупее другого; первый оказался очередной историей про офицеров RAF, которые делают подкоп и сбегают из офлага; второй был заявлен как комедия; действие происходит в XIX веке, в начале толстый богач, страдающий от подагры, не отдает руку своей дочери томному юноше, так как у вышеназванного томного юноши нет ни денег, ни будущего. Я так и не узнал, каким образом томный юноша собирался обогатиться и доказать своему будущему тестю, что он умнее, чем казался, так как уже через четверть часа я заснул. Проснулся я оттого, что меня довольно грубо будили две билетерши. В зале горел свет, я был последним зрителем. Совершенно отупевший, я не понимал ни слова из того, что мне кричали вслед, и только выйдя на улицу, я понял, что забыл газеты, пальто, зонт и перчатки. К счастью, одна из билетерш меня догнала и все это мне вернула.
Было уже очень темно. Пробило полшестого. Заморосило. Я вернулся в клинику, но мне не позволили с тобой увидеться. Лишь сказали, что все прошло хорошо, что ты спишь и что я должен за тобой приехать на следующий день в одиннадцать часов.
Я сел в автобус и поехал в Лондон через эти огромные и бездушные пригороды, эти тысячи home sweet home, в которых тысячи и тысячи мужчин и женщин, едва вернувшись из своих мастерских и своих контор, в одно и то же время снимают teacosy со своих чайников, наливают себе чашку чая, добавляют капельку молока, подцепляют кончиками пальцев тост, только что выскочивший из электрического тостера, и намазывают на него пасту «Bovril». У меня было ощущение полной нереальности, словно я находился на другой планете, в каком-то ином мире, ватном, туманном, влажном мире, через который пролетали даже не желтые, а почти оранжевые огни. И вдруг я начал думать о тебе, о том, что с тобой случилось, о жестокой иронии судьбы, когда, помогая тебе избавиться от ребенка, который был не от меня, нам на несколько часов довелось стать мужем и женой, причем выдав не тебя за госпожу Альтамон, а меня — за господина Гарделя.
Когда автобус прибыл на конечную станцию Чаринг Кросс, было полвосьмого. В пабе под названием «The Greens» я выпил виски, после чего снова пошел в кино. На этот раз это был фильм, о котором ты мне рассказывала, «Красные туфельки» Майкла Пауэлла с актрисой Мойрой Ширер и хореографом Леонидом Мясиным; я забыл, о чем рассказывалось в фильме, но запомнил одну балетную сцену, где брошенная на землю газета взлетает от порыва ветра и превращается в странную и даже пугающую танцовщицу. Из кинотеатра я вышел около десяти часов. Я ощущал неудержимое желание напиться, хотя вообще почти не пил и даже с одной рюмки чувствовал себя нехорошо.
Я зашел в паб под названием «The Donkey In Trousers». На вывеске красовался осел, у которого все четыре ноги были замотаны в высокие поножи из белой ткани в красный горошек. Мне казалось, что такие ослиные штаны практиковались лишь на острове де Ре, но аналогичный обычай наверняка существовал и где-нибудь в Англии. На месте хвоста у осла был кусок бечевки, а подпись объясняла, каким образом он может служить барометром:
If tail is dry Fine
If tail is wet Rain
If tail is moves Windy
If tail cannot be seen Fog
If tail is frozen Cold
If tail falls out Eartquake
Паб был забит до отказа. В конце концов, я нашел место за столом, который занимала необычная пара: уже пожилой, чудовищной полноты мужчина с высоким лбом, крупной головой в ореоле густой седой шевелюры, и женщина лет тридцати, в чертах лица которой просматривалось что-то одновременно славянское и азиатское — широкие скулы, узкие глаза и светлые слегка рыжеватые волосы, заплетенные в косы и сложенные венком. Она молчала и то и дело клала руку на руку своего спутника, словно удерживая его от раздражения. Он говорил безостановочно, с легким акцентом, который мне не удавалось распознать; он не заканчивал фразы, прерывая их всякими «короче», «хорошо», «прекрасно», «превосходно», ни на миг не прекращал поглощать массу еды и питья, каждые пять минут поднимался и пробивался к бару, чтобы приносить очередные тарелки с сэндвичами, пакетами чипсов, сосисками, горячими пирожками, кусками apple pie и пинты темного пива, которые осушал зараз.
Вскоре он заговорил со мной, и мы стали выпивать вместе, болтать о том о сем, о войне, смерти, Лондоне, Париже, пиве, музыке, ночных поездах, красоте, танце, тумане, жизни. Кажется, я попытался рассказать ему твою историю. Его спутница ничего не говорила. Время от времени она ему улыбалась; остальное время она обводила взором задымленный бар, цедя свой gin pink, и закуривала одну за другой сигареты с золотым ободком, которые почти тотчас тушила в пепельнице с рекламой виски «Antiquarian».
Наверно, я очень быстро потерял чувство места и времени. Все слилось в общий гомон, из которого вырывались какие-то глухие стуки, выкрики, смех, шепот. Затем, вдруг открыв глаза, я понял, что меня поставили на ноги, накинули на плечи пальто и сунули в руку зонт. Паб почти опустел. Хозяин стоял на пороге и курил сигару. Официантка посыпала опилками пол. Женщина надела пушистую меховую шубу, мужчина с помощью официанта влез в огромную накидку с ондатровым воротником. Внезапно он всем корпусом развернулся ко мне и громоподобно заявил: «Жизнь, молодой человек, это распростертая женщина с пышной грудью, широким гладким мягким лоном меж раздвинутых ляжек, изящными руками, округлыми бедрами, которая, прикрыв глаза, всем своим насмешливым, провокационным видом требует от нас самого пылкого рвения».
Как я добрался домой, разделся, лег в постель? Совсем не помню. Когда через какое-то время я проснулся, чтобы ехать за тобой, везде горел свет, а в душевой все еще текла вода. Зато у меня осталось четкое воспоминание о той паре и о последних словах, сказанных мне тем мужчиной, и всякий раз, когда я вспоминаю о блеске его глаз в тот момент, я думаю о том, что произошло спустя несколько часов, а еще о кошмаре, в который превратилось наше существование.
С тех пор ты выстраивала свою жизнь на ненависти и постоянной иллюзии принесенного в жертву счастья. Всю оставшуюся жизнь ты будешь мне мстить за то, что я помог тебе сделать то, что ты хотела сделать сама и сделала бы в любом случае даже без моей помощи; всю оставшуюся жизнь ты будешь меня винить за ту неудавшуюся любовь, за ту неудавшуюся жизнь, которую напыщенный претенциозный танцор мог безжалостно сгубить ради своей жалкой дешевой славы. Всю оставшуюся жизнь ты будешь ломать передо мной комедию, строя из себя саму невинность, которую терзают угрызения совести и к которой во сне является тот, кого эта невинность подтолкнула к самоубийству; точно так же ты будешь ломать комедию перед собой, играя в образцовой истории роль страдающей жены, супруги, покинутой ветреным высокопоставленным чиновником, безукоризненной матери, безупречно воспитывающей свою дочь, ограждая ее от пагубного влияния отца. Но этого ребенка ты мне дала лишь для того, чтобы иметь возможность еще больше меня винить в том, что я помог тебе умертвить того ребенка, и ты воспитала ее в ненависти ко мне, запретив мне ее видеть, с ней разговаривать, ее любить.
Я хотел тебя в жены и хотел от тебя детей. У меня нет ни того, ни другого, и все это тянется так долго, что я уже перестал задумываться, где — в ненависти или в любви — мы находим силы для того, чтобы продолжать эту лживую жизнь, и откуда черпаем столько энергии ради того, чтобы по-прежнему страдать и надеяться.
Почувствовав себя немощной, мадам Моро предложила мадам Тревен переехать жить к ней и устроила ее в комнате, которую Флери когда-то переделал в будуар рококо с легкими драпировками, фиолетовыми шелками с крупным орнаментом из листьев, кружевными скатертями, витыми канделябрами, карликовыми апельсиновыми деревцами и алебастровой статуэткой маленького мальчика в одежде деревенского пастушка с птичкой в руках.
От всего этого великолепия остались: натюрморт с лютней, которая лежит на столе декой вверх, в ярком свете, тогда как под столом, почти утопая в тени, угадывается опрокинутый черный футляр; аналой из искусно резного и позолоченного дерева со спорным клеймом Хьюга Самбена, дижонского зодчего и краснодеревщика XVI века; а еще три большие раскрашенные от руки фотографии времен русско-японской войны. На первой — гордость российского флота, броненосец «Победа», выведенный из строя японской подводной миной перед Порт-Артуром 13 апреля 1904 года, а также — в картуше — четыре военачальника: вице-адмирал Макаров, командующий Тихоокеанской эскадрой, генерал Куропаткин, главнокомандующий вооруженными силами на Дальнем Востоке, генерал Стессель, комендант крепости Порт-Артур, и генерал Флуг, начальник штаба наместника на Дальнем Востоке. На второй фотографии, в паре к первой, — японский броненосный крейсер «Асама», построенный на заводе Армстронга и — в картуше — адмирал Ямамото, главнокомандующий военным флотом, адмирал Того, «японский Нельсон», главнокомандующий японской эскадрой при осаде Порт-Артура, генерал Кодама, «японский Китченер», главнокомандующий японской армией, и премьер министр, генерал и потомственный князь Таро Кацура. На третьей фотографии изображен лагерь российских войск под Мукденом: уже наступил вечер, перед каждой палаткой сидят солдаты, опустив ноги в тазы с горячей водой; по центру, в более высокой, натянутой в форме шатра, палатке, охраняемой двумя казаками, офицер предположительно высокого ранга изучает на утыканных булавками картах Генштаба план предстоящей баталии.
Все остальное в комнате — современное: кровать, представляющая собой матрас (полиуретановая пена) в чехле (черная искусственная кожа) на основании; низкая тумба с ящичками из темного дерева и полированной стали, служащая комодом и ночным столиком; на ней — абсолютно сферическая лампа, часы-браслет с электронным циферблатом, бутылка воды «Vichy» со специальной пробкой, удерживающей газ, распечатка формата 21х27, озаглавленная «Нормы AFNOR для часового и ювелирного оборудования», брошюрка из серии «Предприятия» под названием «Хозяева и рабочие: диалог всегда возможен» и книга приблизительно на четыре сотни страниц в переплете «под мрамор»: это «Жизнь сестер Тревен» Селестины Дюран-Тайфер (издание автора, улица дю Эннен, Льеж, Бельгия).
Эти сестры Тревен были пятью племянницами мадам Тревен, дочерьми ее брата Даниэля. Читатель, склонный удивиться тому, что жизнь этих пяти женщин заслуживает столь объемной биографии, с первой же страницы все поймет: пять сестер были близняшками, которые родились за восемнадцать минут 14 июля 1943 года в Абиджане, провели четыре месяца в кувезе и с тех пор никогда не болели.
Но судьба пятерняшек в тысячу раз интереснее самого чудесного факта их рождения. Аделаида в десять лет побила рекорд Франции на дистанции шестьдесят метров (среди юниоров), а в двенадцать лет со всей страстью отдалась цирку и привлекла четырех сестер к участию в воздушно-акробатическом номере, который вскоре прославил их на всю Европу: «Пылкие девчонки» пролетали сквозь горящие кольца, перелетали с трапеции на трапецию, жонглируя факелами, и крутили обручи, стоя на канате на четырехметровой высоте. Эту раннюю карьеру погубил пожар в гамбургском зале «Fairyland»: страховые компании заявили, что в трагедии виновны «Пылкие девчонки», и отказались страховать площадки, где те собирались выступать, причем даже после того, как на судебном разбирательстве девушки доказали, что они используют совершенно безопасный состав для искусственного огня, продающийся в магазинах Руджиери под названием «конфитюр» и специально предназначенный для цирковых артистов и каскадеров кино.
Тогда Мария-Тереза и Одиль стали танцовщицами кабаре. Безукоризненная пластика и совершенное сходство почти сразу же обеспечили им ошеломительный успех: «Шальные сестренки» выступали в стенах «Lido» (Париж), «Cavalier’s» (Стокгольм), «Naughties» (Милан), «В and А» (Лас-Вегас), «Pension Macadam» (Танжер), «Star» (Бейрут), «Ambassadors» (Лондон), «Bras d’or» (Акапулько), «Nirvana» (Берлин), «Monkey Jungle» (Майами), «Twelve Tones» (Ньюпорт) и «Caribbean’s» (Барбадос), где они встретили двух сильных мира сего, которые увлеклись ими так сильно, что немедленно на них женились: Мария-Тереза вышла замуж за канадского судовладельца Майкла Уилкера, пра-пра-правнука незадачливого конкурента Дюмона Дюрвиля, а Одиль — за американского промышленника Фабера МакКорка, короля диетических колбас.
Через год обе развелись. Мария-Тереза, после получения канадского гражданства, пустилась в бизнес и политику: она основала и возглавила мощное экологическо-автаркическое Движение Защиты Прав Потребителей и параллельно занялась массовым производством и распространением целой гаммы промышленных товаров, способствующих возврату к Природе и правильному макробиотическому образу жизни первобытного общества: кожаные и парусиновые мешки, йогуртницы, палаточная ткань, ветряные двигатели (комплект), хлебные печи и т. п. Одиль вернулась во Францию; устроившись стенографисткой в Институт Истории Текстов, она вдруг совершенно самостоятельно обнаружила в себе интерес к поздней латыни и десять последующих лет каждый вечер задерживалась в институте на четыре часа, чтобы на общественных началах готовить самое полное издание «Danorum Regum Heroumque Historia» Саксона Грамматика, до сих пор являющееся самым авторитетным; затем она вышла замуж за английского судью и предприняла переработку латинского издания так называемого «Лексикона» Суды в редакции Иеронима Вольфа и Портуса, над которым она все еще продолжала работать, когда история ее собственной жизни уже была написана.
Судьбы трех других сестер оказались не менее удивительными: Ноэль стала правой рукой немецкого сталелитейного магната Вернера Ангста; Розелина была первой женщиной, которая в одиночку совершила кругосветное путешествие на своей одиннадцатиметровой яхте «Красота»; что касается Аделаиды, то она выучилась на химика и открыла метод дробления ферментов, позволяющий добиваться «запоздалого» катализа: это открытие породило целую серию патентов, активно используемых в производстве детергентов, лаков и красок, а разбогатевшая Аделаида с тех пор посвятила себя двум главным занятиям: игре на рояле и помощи инвалидам.
К сожалению, образцовая биография пяти сестер Тревен не выдерживает критики при более глубоком рассмотрении, и читатель, заинтригованный этими чуть ли не сказочными подвигами, может очень быстро убедиться в правоте своих сомнений. Ведь у мадам Тревен (которую в отличие от мадмуазель Креспи называют «мадам», хотя она тоже осталась незамужней) нет брата, а следовательно, и племянниц, носящих ее фамилию; Селестина Дюран-Тайфер не может жить на улице дю Эннен в Льеже, так как в Льеже нет улицы дю Эннен; правда, у мадам Тревен была сестра Арлетта, которая вышла замуж за мсье Луи Коммина и родила дочку Люсетту, которая вышла замуж за некоего Робера Эннена, который торгует (коллекционными) почтовыми открытками на улице де Льеж в Париже (8 округ).
Вне всякого сомнения, более внимательное прочтение этих выдуманных жизней позволило бы найти «ключи» и понять, как в рассказе проступают и даже оказываются опорными некоторые события, оставившие след в истории дома, некоторые расхожие легенды или полулегенды о том или ином жильце, некоторые связывающие их нити. Так, более чем вероятно, в лице Марии-Терезы, этой исключительно успешной деловой женщины, представлена мадам Моро, у которой точно такое же имя; Вернер Ангст — это Герман Фуггер, немецкий промышленник, друг Альтамонов, клиент Хюттинга и коллега мадам Моро; при некотором смысловом сдвиге в его помощнице Ноэли можно увидеть саму мадам Тревен; сложнее понять, кто скрыт под именами трех остальных сестер, но ничто не мешает допустить, что Аделаида, химик и друг инвалидов, — это Морелле, потерявший три пальца во время неудачного опыта, самоучка Одиль — Леон Марсия, а за образом одинокой путешественницы сквозят черты в общем-то совсем несхожих Бартлбута и Оливии Норвелл.
Эту историю мадам Тревен писала несколько лет, пользуясь редкими свободными минутами, которые ей предоставляла мадам Моро. С особой тщательностью она выбирала себе псевдоним: имя, отдаленно ассоциирующееся с чем-то культурным, и двойную фамилию, в которой первая часть была бы примером заурядности, а вторая напоминала бы о какой-нибудь знаменитости. Но этого оказалось недостаточно для того, чтобы заинтересовать издателей, которые не понимали, что делать с первым романом, написанным старой девой восьмидесяти пяти лет. На самом деле мадам Тревен было всего лишь восемьдесят два года, но для издателей это мало что меняло, и мадам Тревен, отчаявшись, в конце концов, напечатала за свой счет единственный экземпляр своей книги, которую сама же себе и посвятила.
Правая часть парадного входа в дом. В глубине — лифт; на переднем плане, справа, — дверь в квартиру Марсия. На дальнем плане, под большим зеркалом в позолоченной резной раме, в котором частично отражается спина Урсулы Собески, стоящей перед комнатой консьержки, — большой деревянный сундук, чья крышка с обивкой служит сиденьем. На нем сидят три женщины: мадам Лафюэнт, мадам Альбен и Гертруда, бывшая повариха мадам Моро.
Первая справа — если смотреть с нашей стороны — мадам Лафюэнт; хотя уже восемь часов вечера, рабочий день домработницы мадам де Бомон еще не завершен. Она уже собиралась уходить, когда пришел настройщик; мадмуазель Анна занималась гимнастикой, мадмуазель Беатрис находилась наверху, а сама мадам отдыхала перед ужином. Таким образом, мадам Лафюэнт пришлось встречать настройщика, а также выставлять его внука с журналом на лестницу, чтобы тот опять не наделал глупостей, как это произошло в прошлый раз. Затем мадам Лафюэнт открыла холодильник и увидела, что на ужин не осталось ничего, кроме трех йогуртов «тонкая талия — болгарский вкус», так как мадмуазель Анна расправилась и с фруктами, и с остатками буженины и курицы, которые предполагались в качестве основного блюда; несмотря на поздний час и то, что по понедельникам почти все ближайшие магазины закрыты, в частности те, которым она как клиентка оказывает предпочтение, она срочно отправилась на улицу де Шазель в магазин «Парижанка» купить яиц, ветчины и килограмм черешни. На обратном пути, с уже полной сеткой, в вестибюле парадного входа она встретила мадам Альбен, которая возвращалась после своего ежедневного посещения могилы мужа и оживленно беседовала с Гертрудой, а поскольку мадам Лафюэнт не виделась с Гертрудой уже несколько месяцев, то остановилась с ней поздороваться. Дело в том, что Гертруда, которая десять лет проработала поварихой у мадам Моро и готовила монохромные ужины, вызывавшие зависть у всего Парижа, наконец-то уступила сделанному ей предложению, а мадам Моро, полностью отказавшись от званых ужинов, ее отпустила. Отныне Гертруда служит в Англии. Ее хозяин, лорд Эштрей, обогатился на переработке цветных металлов и теперь тратит свое состояние, ведя в своем огромном поместье Хаммер-хилл под Лондоном роскошную жизнь вельможи.
Хроникеры и посетители часто теряли дар речи, когда видели его мебель Regency из розового дерева, кожаные диваны, благородно истертые восемью поколениями чистокровных дворян, паркет клуазоне, 97 лакеев в ливреях канареечного цвета и потолки в кессонах, многократно повторяющие причудливую эмблему, которую он всю жизнь связывал со своей деятельностью: сердцеобразное красное яблоко в ореоле огненных язычков, насквозь проеденное длинным червем.
В связи с этим персонажем приводятся самые невероятные цифры: по рассказам, он содержит сорок три садовника, загруженных целый день, в его имении столько окон, застекленных дверей и зеркал, что он поручил следить за их чистотой четырем специальным слугам, а еще, дабы решить проблему разбитых стекол, которые не успевали заменять, он просто-напросто выкупил ближайшую стекольно-зеркальную мастерскую.
По мнению одних, у него одиннадцать тысяч галстуков и 813 тростей, он выписывает все мировые газеты на английском языке, но не для того, чтобы их читать, — этим заняты восемь секретарей, — а чтобы решать кроссворды, которыми он так увлечен, что каждую неделю его спальню полностью оклеивают новыми выпусками, которые специально для него составляет наиболее уважаемый им кроссвордист Бартон О’Брайан из «Auckland Gazette and Hemisphere». А еще он страстно любит регби и даже набрал свою личную команду, которую тайком тренирует уже несколько месяцев в надежде, что она одержит победу над лидером грядущего турнира «Кубок пяти наций».
По мнению других, на самом деле все эти коллекции и причуды лорда Эштрея — обманные маневры, задуманные с целью скрыть три его подлинные страсти: бокс (не иначе как у него тренировался Мелзак Уолл, претендент на титул чемпиона мира в наилегчайшем весе); пространственную геометрию (вроде бы именно он субсидировал профессора, который уже двадцать лет корпел над работой о полиэдрах и готовился дописать оставшиеся двадцать пять томов); и, самое главное, индейские попоны для лошадей: якобы он собрал двести восемнадцать штук, причем все принадлежали самым отважным воинам из самых отважных племен: Уайт-Мэн-Ранз-Хим и Рэйн-ин-зе-Фэйс из племени кроу, Хукер Джим из племени мохоков, Лукинг Гласс, Язон и Аликут из племени неперсе, Чиф Виннемукка и Урэй-зе-Эрроу из племени пайютов, Блэк Бивер и Уайт Хоре из племени кайова, Кошиз — великий вождь апачей; Джеронимо и Ка-э-тен-а из племени чирикахуа; Слипинг Рэббит, Лефт Хэнд и Далл Найф из племени чейенов; Реструм Бомбер из племени саратога; Бит Майк из племени качина; Крэйзи Тёрнпайк из племени фаджиз; Сатч Мауф из племени грувз, а также несколько десятков одеял сиу, в том числе одеяла, которыми накрывались Ситтинг Булл и две его жены Син-бай-хёр-Нэйшн и Фор Таймс, а также Олд-Мэн-Эфрэйд-оф-хиз-Хорс, Янг-Мэн-Эфрэйд-оф-хиз-Хорс, Крэйзи Хорс, Америкэн Хорс, Айрон Хорс, Бит Мауф, Лонг Хаер, Роман Ноуз, Лоун Хорн и Пэкс-Хиз-Драм.
Можно было ожидать, что подобный персонаж произведет сильное впечатление на Гертруду. Однако крепкая повариха мадам Моро и не таких видала; не зря в ее жилах кипела бургундская кровь. Через три дня службы, невзирая на строжайший регламент, с которым первый секретарь лорда Эштрея ознакомил ее по прибытии, она пошла прямо к хозяину. Он находился в своей музыкальной зале, где шла одна из последних репетиций оперы, премьеру которой он рассчитывал показать своим гостям на следующей неделе, а именно ранее неизвестное произведение Монпу (Ипполита) под названием «Ассуерус». Эсфирь и пятнадцать хористок — почему-то в альпинистских костюмах — уже собирались запеть партию, завершающую второй акт:
Когда Израиль вышел из Египта… —
но в этот момент в залу ворвалась Гертруда. Не обращая внимания на вызванное ее вторжением замешательство, она бросила свой передник в лицо лорду и объявила, что продукты, которые ей поставляют, — отвратительные, и готовить из них она ни за что не будет.
Лорд Эштрей очень дорожил своей кухаркой, тем более, что ее кухни он практически еще ни разу не пробовал. Дабы ее удержать, он, не задумываясь, согласился на то, чтобы она ездила за продуктами сама и куда ей вздумается.
Поэтому раз в неделю, по средам, Гертруда приезжает на рынок на улице Лежандр и загружает грузовичок маслом, утренними яйцами, молоком, сметаной, овощами, птицей и различными специями; когда у нее остается немного времени, она пользуется возможностью навестить свою бывшую хозяйку и выпить чашечку чая с мадам Тревен.
Сегодня Гертруда приехала во Францию не для похода на рынок — она все равно не смогла бы это сделать в понедельник, — а для того, чтобы присутствовать на свадьбе своей внучки, которая в Бордо выходит замуж за младшего контролера Палаты мер и весов.
Гертруда сидит между двумя бывшими соседками. Это толстая женщина лет пятидесяти с красным лицом и пухлыми руками; на ней блузка из черного муарового шелка и зеленый твидовый костюм, который ей совсем не идет. К ее левой бутоньерке приколота камея с утонченным профилем какой-то невинной девы. Эту камею ей подарил замминистра внешней торговли Советского Союза в благодарность за ужин красного цвета, специально задуманный в его честь:
★
Подвалы. Подвал Маркизо.
На переднем плане, на стеллажах из металлических реек, стоят коробки из-под шампанского с пестрыми этикетками, на которых старый монах протягивает узкий бокал дворянину в костюме эпохи Людовика XIV, выступающему в сопровождении многочисленной свиты: крохотная надпись уточняет, что речь идет о Доме Периньоне, келаре аббатства Овиллер под Эпернэ, который открыл метод делать вино из Шампани игристым, а результат своего изобретения предложил испробовать Кольберу. Сверху — ящики с виски «Stanley’s Delight»; на этикетке изображен исследователь-европеец в колониальном шлеме, но в национальном шотландском костюме: килт преимущественно желто-красного цвета, широкий кашемировый тартан, кожаный ремень с заклепками, на котором висит кошелек с бахромой, и маленький нож, заткнутый в гольф на высоте икры; он шествует впереди колонны из девяти негров, каждый из которых несет на голове ящик «Stanley’s Delight» с этикеткой, воспроизводящей ту же самую сцену.
Сзади, в глубине, беспорядочно составлены различная мебель и утварь, доставшиеся от родителей Эшара: ржавая птичья клетка, складное биде, старая сумочка, чей резной замок инкрустирован топазом, столик на одной ножке и джутовая торба, из которой вываливаются школьные тетради, страницы в клетку с домашними заданиями, карточки, листы из кляссера, дневники в спиральных переплетах, папки из бумаги крафт, газетные вырезки, наклеенные на отдельные картонки, почтовые открытки (на одной из них изображено немецкое консульство в Мельбурне), письма и штук шестьдесят тонких брошюрок, размноженных на ротаторе и озаглавленных
КРИТИЧЕСКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ
ИСТОЧНИКОВ, ОТНОСЯЩИХСЯ
К СМЕРТИ АДОЛЬФА ГИТЛЕРА
В ЕГО БУНКЕРЕ 30 АПРЕЛЯ 1945 ГОДА
**
первая часть: Франция
*
Марселей ЭШАР
бывший старший хранитель фондов
Центральной библиотеки XVIII окр.
В результате титанической работы, проделанной Марселеном Эшаром за последние пятнадцать лет его жизни, была опубликована всего лишь эта маленькая брошюра. В ней автор придирчиво анализирует все объявления в прессе, заявления, коммюнике, труды и т. п. на французском языке относительно самоубийства Гитлера и доказывает, что все они отсылают к имплицитной уверенности, основанной на непроверенных данных, содержащихся в депешах неопределенного происхождения. Шесть следующих брошюр, оставшихся на стадии карточек, должны были в таком же критическом духе разобрать английские, американские, русские, немецкие и прочие источники. Таким образом, представив веское доказательство, что веских доказательств смерти Адольфа Гитлера (и Евы Браун) в их бункере тридцатого апреля 1945 года нет, автор предпринял бы вторую библиографию, такую же полную, как и первая, посвятив ее документам, доказывающим, что Гитлер остался в живых. Затем, в последнем труде, озаглавленном «Возмездие Гитлера. Философский, политический и идеологический анализ», автор, отбросив строгую объективность Библиографа ради широкого взгляда Историка, изучил бы решающее влияние этого выживания на международную историю с 1945 года до наших дней и доказал бы, что внедрение в национальные, а также наднациональные высшие государственные сферы личностей, приобщенных к нацистским идеалам и используемых Гитлером (Фостер Даллес, Кабот Лодж, Громыко, Трюгве Ли, Сингман Ри, Эттли, Тито, Берия, сэр Стаффорд Криппс, Бао Дай, Макартур, Куде дю Форесто, Шуман, Бернадотт, Эвита Перон, Гари Дэвис, Эйнштейн, Хэмфри и Морис Торез — лишь немногие из объемного списка), привело к сознательному срыву антимилитаристского и миротворческого процесса, намеченного Ялтинской конференцией, а также к разжиганию международного кризиса с неминуемо вытекающей из него Третьей мировой войной, избежать которой удалось лишь благодаря хладнокровию «Большой Четверки» в феврале 1951 года.
Подвалы. Подвал мадам Марсия.
Невероятное скопление мебели, вещей и безделушек, где царит еще больший беспорядок, чем в подсобном помещении.
В этом развале то там, то здесь вырисовываются отдельные предметы: гониометр, эдакий складывающийся деревянный транспортир, якобы принадлежавший астроному Николасу Кратцеру; «морячка» — спутница моряка — указывающая на север магнитная стрелка на двух соломинках внутри склянки, частично заполненной водой, примитивный инструмент, предшествующий настоящему компасу, который появился со своей розой ветров тремя веками позже; корабельный комплект для письма английского производства с целым набором ящичков и выдвижных планшеток; хранящаяся под стеклом страница из старого гербария с несколькими экземплярами ястребинки (
Кухня Луве. На полу — зеленоватый линолеум под мрамор, на стенах — пластиковые обои в цветочек. Справа, вдоль всей стены установлен кухонный «компактный гарнитур», поделенный на рабочие зоны: раковина с измельчителем, варочная плита, гриль, холодильник с морозилкой, стиральная и посудомоечная машины. Эту современную инсталляцию дополняют батареи кастрюль, полки и навесные шкафы. В центре помещения — маленький овальный стол под испанскую рустику, украшенный железной фурнитурой, вокруг которого стоят четыре стула с плетеными соломенными сидениями. На столе — фаянсовая подставка с рисунком, на котором изображен трехмачтовик «Henriette», под командованием капитана Луи Гиона возвращающийся в марсельский порт (с оригинальной акварели Антуана Ру-старшего, 1818 г.), и две фотографии в двойной кожаной рамке: на одной — пожилой епископ протягивает руку для поцелуя очень красивой женщине, одетой как крестьянка на полотнах Грёза, которая стоит перед ним на коленях; на другой, маленькой карточке в сепии, — в форме времен испано-американской войны позирует молодой капитан с серьезными и честными глазами, высокими и тонкими бровями, чувственным ртом и пухлыми губами под черными шелковистыми усами.
Несколько лет назад Луве организовали у себя большой праздник и устроили такой шум, что около трех часов ночи мадам Тревен, мадам Альтамон, мадам де Бомон и даже как правило безучастная к подобным вещам мадам Марсия, безрезультатно пробарабанив в дверь гуляк, в конце концов позвонили в полицию. На место прибыли два полицейских, к которым вскоре присоединился специально вызванный слесарь, который помог им войти внутрь.
Основную группу гостей они обнаружили на кухне: человек двенадцать исполняли концерт современной импровизационной музыки под управлением хозяина. В серо-зеленом полосатом халате, кожаных шлепанцах и коническом абажуре вместо шляпы тот, забравшись на стул с плетеным соломенным сидением, дирижировал, высоко размахивая левой рукой и прикладывая к губам указательный палец правой, и каждые полторы секунды повторял, прыская со смеху: «Chi va piano va sano, chi va sano va piano, chi va piano va sano, chi va sano va piano» и т. д.
Развалившиеся на диване — который не имел никаких оснований находиться в этом помещении — и утопающие в подушках исполнители, внимая жестикуляции дирижера, стучали ножами, вилками и поварешками по кухонной посуде и издавали крики различной тональности. Самые пронзительные звуки производила мадам Луве, которая, сидя посреди самой настоящей лужи, стучала одной бутылкой запечатанного сидра о другую до тех пор, пока не вылетала одна из пробок. Двое гостей, явно игнорируя указания Луве, участвовали в концерте на свой лад: один безостановочно заводил механическую игрушку под названием «дьявол» (из деревянного кубика выскакивает на жесткой пружине голова полишинеля); другой, как можно громче чавкая, пожирал из плоской тарелки творожный сыр, который называют «мозгом ткача».
Прочие помещения квартиры были практически пусты. Никого не было и в гостиной, где на электропроигрывателе крутилась пластинка Франсуазы Арди («Я все думаю о любви»). В прихожей, на куче сваленных пальто и плащей, крепко спал свернувшийся калачиком ребенок лет десяти, удерживая в руках пухлое эссе Конта и Рибалка «Тексты Сартра», открытое на странице 88, где рассказывается о постановке пьесы «Мухи» 3 июня 1943 года в Театре Сары Бернар, в то время еще называвшемся «Театр де ла Сите». В ванной комнате двое мужчин безмолвно отдавались игре в крестики-нолики, которую школьники называют «мандавошка», а японцы —
Не считая этого ночного скандала, Луве дают очень мало поводов для кривотолков. Он работает в бокситовом или вольфрамовом бизнесе, и они очень часто отсутствуют.
Третья комната этой призрачной квартиры пуста. Стены, потолок, пол, плинтусы и двери покрашены блестящей черной краской. Мебели нет вовсе.
На дальней стене висит двадцать одна гравюра на стали одинакового размера, в одинаковых рамках из металлических реек матового черного цвета. Гравюры расположены в три ряда по семь штук; на первой, крайней слева в верхнем ряду, муравьи толкают огромный шар из хлебного мякиша; на крайней справа в нижнем ряду — на галечном пляже молодая женщина сидит на корточках и рассматривает камень с отпечатком какого-то ископаемого. На девятнадцати остальных гравюрах изображены соответственно:
маленькая девочка, нанизывающая льежские пробки для изготовления нитяной занавески;
укладчик паласа, стоящий на коленях и измеряющий пол складным метром;
тощий композитор, лихорадочно пишущий в своей мансарде оперу, название которой — «Белая волна» — прочитывается без труда;
девица легкого поведения со светлым, под платину, локоном, красующаяся перед буржуа в крылатке;
три перуанских индейца, которые сидят на корточках — тела почти скрыты под пончо из серой рогожи, на глаза надвинуты потертые фетровые шляпы — и жуют коку;
мужчина в ночном колпаке, вылитый персонаж из фильма «Соломенная шляпка», принимающий ножные ванны с горчичным порошком, листая отчет эксплуатации Железнодорожной Компании Верхнего Догона за 1969 год;
три женщины в зале суда на скамье свидетелей; на первой — декольтированное опаловое платье, перчатки цвета слоновой кости на двенадцати пуговках, манто на ватине, украшенное соболем, гребешок с брильянтами и эгретка в волосах; на второй — шапочка и шубка из кроличьего меха с поднятым до подбородка воротником, лорнет в черепаховой оправе, через который сквозит пытливый взгляд; на третьей — костюм амазонки: треуголка, сапоги со шпорами, жилетка, мушкетерские перчатки из замши с вышитыми стрелками, длинная вуаль вдоль руки и хлыст;
портрет Этьена Кабе, основателя «Народной газеты» и автора книги «Путешествие в Икарию», который незадолго до своей смерти в 1856 году безуспешно пытался основать коммунистическую колонию в Айове;
двое мужчин во фраках, сидящие за хрупким столиком и играющие в карты; при внимательном рассмотрении стало бы понятно, что на картах в точности воспроизведены сцены, фигурирующие на гравюрах;
персонаж в обличье черта с длинным хвостом, поднимающий на верхушку приставной лестницы широкое круглое блюдо, заполненное известковым раствором;
албанский разбойник у ног обольстительницы, кутающейся в белое кимоно в черный горошек;
рабочий, забравшийся на самую верхнюю секцию строительной лестницы, чтобы почистить большую хрустальную люстру;
астролог в остроконечном колпаке и длинном черном плаще, усыпанном звездами из серебристой фольги, который делает вид, что рассматривает небо в явно полую подзорную трубу;
кордебалет, делающий реверанс перед сувереном в форме гусарского полковника: расшитый серебряной нитью белый доломан и ташка из кабаньей кожи;
физиолог Клод Бернар, принимающий в дар от учеников золотые часы по случаю своей сорок седьмой годовщины;
рассыльный в рабочей одежде с форменной бляхой и кожаными багажными ремнями, несущий два круизных чемодана;
пожилая дама, одетая по моде 1880-х годов, — кружевной чепчик, руки в митенках, — предлагающая красивые золотистые яблоки в большом овальном плетеном лотке;
акварелист, установивший свой мольберт на мостике, над узкой протокой, вдоль которой по берегу тянутся лачуги собирателей мидий;
нищий инвалид, предлагающий единственному клиенту, сидящему на террасе кафе, дешевый гороскоп: под заголовком «Сирень» изображена ветка сирени, на фоне которой выделяются две окружности, одна — очерчивающая созвездие Овна, другая — лунный серп, обращенный остриями вправо.
Комплект картотеки по молочной промышленности в регионе Пуату-Шарант;
плащ марки «Caliban», произведенный в Лондоне фирмой «Hemminge & Condell»;
шесть лакированных пробковых подставок под пивные бокалы с изображением важнейших парижских достопримечательностей: Елисейский дворец, Палата депутатов, Сенат, Собор Парижской Богоматери, Дворец Правосудия и Дом Инвалидов;
ожерелье из позвонков алозы;
не очень профессионально снятая фотография голенького младенца, лежащего на животе на небесно-голубой нейлоновой подушке с помпончиками;
прямоугольник из бристольского картона приблизительно формата визитной карточки, на котором напечатано с одной стороны — «Did you ever see the devil with a night-cap on?», а с другой — «No! I never saw the devil with a night-cap on!», программка с репертуаром кинотеатра «Le Camera» (70, улица де л’Ассомпсьон, Париж, 16-й округ) на февраль 1960 года:
с 3 по 9: «Преступная жизнь Арчибальда де ла Круса» Луиса Бунюэля,
с 10 по 16: Цикл фильмов Жака Деми — «Равнодушный красавец» по сценарию Жана Кокто и «Лола» с Анук Эме в главной роли,
с 17 по 23: «Держись покрепче за поручень, Джерри!» Гордона Дугласа с Джерри Льюис в главной роли;
с 24 по 1 марта: программа венгерского кино: по одной картине — каждый день, 26 февраля — мировая премьера фильма «Nem szükséges, hogy kilépj a házból» в присутствии режиссера Габора Пелоша;
пакетик английских булавок;
потрепанный экземпляр сборника трех тысяч каламбуров Жан-Поля Груссе «Без скуки шарада», открытый на разделе «В типографии»:
занесло на крутом тираже
щедрость не знает гранок
метранпажеский корпус
мальчик-с-фальчик
строчная депеша
каптал Маркса
сыграть в наборный ящик
за филигранью добра и зла
чемпионский шмуцтитул
факсимильными шагами;
красная рыбка в полиэтиленовом мешочке, частично заполненном водой, который висел на ручке двери в квартиру мадам де Бомон;
действующий проездной билет на неделю по кольцевой линии «малый пояс» (МП);
маленькая квадратная пудреница из черного бакелита в белый горошек с нерасколотым зеркальцем, но без пудры и пуховки;
почтовая открытка из серии «Великие американские писатели», № 57 — Марк Твен
Марк Твен, настоящее имя Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс, родился в поселке Флорида (штат Миссури) в 1835 году. В двенадцать лет потерял отца. Работал учеником в типографии, затем лоцманом на реке Миссиссипи, где и придумал себе прозвище Марк Твен (выражение, дословно означающее «отметь дважды», употреблялось, когда отдавали команду отмерить минимальную глубину, пригодную для прохождения судна). Побывал солдатом, шахтером в Неваде, золотоискателем и журналистом. Путешествовал по Полинезии, Европе, Средиземноморью, посетил Святую Землю и, переодевшись афганцем, совершил паломничество по Святым местам Аравии. Умер в Реддинге (штат Коннектикут) в 1910 году, и его смерть совпала с появлением кометы Галлея, которая до этого была замечена в год его рождения. За несколько лет до этого в одной газете он прочел свой некролог и тут же в ответ послал директору следующую телеграмму: «Слухи о моей смерти сильно преувеличены!». Однако последние годы жизни этого юмориста были омрачены финансовыми трудностями, кончиной жены и одной из дочерей, безумием другой дочери, что придавало поздним его текстам непривычно серьезный характер. Основные произведения: «Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса» (1867), «Простаки за границей» (1869), «Закалённые» (1872), «Позолоченный век» (1873), «Приключения Тома Сойера» (1875), «Принц и нищий» (1882), «Жизнь на Миссиссипи» (1883), «Приключения Гекльберри Финна» (1885), «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» (1889), «Жанна д’Арк» (1896), «Что есть человек?» (1906), «Таинственный незнакомец» (1916);
семь мраморных фишек, четыре черные и три белые, разложенные прямо на лестничной площадке четвертого этажа и воспроизводящие комбинацию, которая в игре го называется «Ко» или «Вечность»:
круглая коробка, обернутая в фирменную бумагу магазина игр и игрушек «Веселые мушкетеры» (95 бис, авеню де Фридланд, Париж); на упаковке были изображены, как и полагается, Арамис, д’Артаньян, Атос и Портос, скрестившие шпаги («Один за всех и все за одного!»). На пакете, который мадам Ношер нашла на половичке у двери пустующей в тот момент квартиры, — позднее занятой Женевьевой Фульро, — не имелось никаких сведений о получателе. Удостоверившись, что в анонимной посылке нет никакого подозрительного тиканья, мадам Ношер ее развернула и нашла внутри несколько сотен маленьких кусочков позолоченного дерева и пластика под черепаху, которые при правильной сборке должны были в точности и в треть натуральной величины воспроизвести клепсидру, подаренную Гаруном аль-Рашидом Карлу Великому. Никто из жильцов дома не предъявил своих прав на находку. Мадам Ношер отнесла ее в магазин. Продавщицы вспомнили, что продали эту редкую и дорогую модель какому-то ребенку лет десяти; они тогда еще очень удивились, когда мальчик оплатил покупку стофранковыми купюрами. Расследование на этом закончилось, а загадка так никогда и не была разгадана.
На ночном столике в спальне Роршаша — старинная лампа с подставкой в виде канделябра из посеребренного металла, цилиндрической формы зажигалка, крохотный будильник из полированной стали и четыре фотографии Оливии Норвелл в резной деревянной рамке.
На первой фотографии, сделанной во время первого замужества, Оливия предстает в пиратских штанах, матросской тельняшке, вероятно в сине-белую полоску, и фуражке морского лейтенанта; в руке она держит швабру, воспользоваться которой вряд ли сумела бы, как бы ее об этом ни просили.
На второй фотографии она, утопая в траве, лежит на животе рядом с другой женщиной; на Оливии — платье в цветочек и широкополая шляпа из рисовой соломки, на ее спутнице — бермуды и солнечные очки в толстой оправе, напоминающей китайскую астру; в нижней части фотографии написаны слова «Greetings from the Appalachians», под которыми стоит подпись «Веа».
На третьей фотографии Оливия выступает в костюме принцессы эпохи Возрождения: парчовое платье, длинная расшитая цветами лилии мантия, диадема; Оливия позирует перед щитами, на которые рабочие огромными степлерами крепят блестящие панели, украшенные геральдическим эмблемами; фотография датируется тем периодом, когда Оливия Норвелл, окончательно оставив кинематограф, в том числе и скрыто-рекламный, надеялась вновь стать театральной актрисой. Алименты, получаемые от второго мужа, она решила пожертвовать на постановку спектакля со своим звездным участием, и ее выбор пал на «Love’s Labour Lost»; оставив за собой роль дочери короля Франции, она доверила режиссуру молодому человеку романтического вида, полному смелых идей и решений, некоему Вивьену Белту, с которым за несколько дней до этого познакомилась в Лондоне. Критики отреагировали сурово; один вульгарный хроникер издевательски предположил, что хлопанье сидений уходящих зрителей являлось элементом звукового сопровождения. Пьеса была сыграна всего три раза, но Оливия утешилась, выйдя замуж за Вивьена, который — как она успела выяснить за это время — имел состояние и титул лорда, а еще — об этом она тогда не знала — спал и принимал ванну вместе со своим курчавым спаниелем.
Четвертая фотография была сделана в Риме летним полднем перед
Спальня Реми Роршаша тщательно убрана, словно ее обитатель собирается здесь спать этим же вечером. Но она так и останется незанятой. Сюда никто никогда больше не войдет, если не считать Джейн Саттон, забегающей каждое утро на минутку, чтобы проветрить и оставить на большом марокканском подносе из чеканной меди корреспонденцию для продюсера, все те профессиональные газеты, на которые он подписывался — «la Cinématographic française», «le Technicien du Film», «Film and Sound», «TV News», «le Nouveau film français», «le Quotidien du Film», «Image et Son» и т. п., — все те газеты, которые он так любил не читать, а лишь брезгливо пролистывать за завтраком и которые отныне будут скапливаться нераспечатанные, бесцельно суммируя отныне неактуальные кассовые сборы. В этой спальне уже умершего мужчины кажется, что свою грядущую смерть ждут мебель, утварь, безделушки, ждут ее с вежливым равнодушием, аккуратно расставленные, чистые, раз и навсегда застывшие в безликой тишине: разглаженное покрывало на кровати, столик ампир с ножками в виде когтистых лап, чаша из оливкового дерева, все еще хранящая иностранные монетки, пфенниги, гро́ши, пенни и презентационные спички книжечкой от «Fribourg and Treyer, Tobacconists & Cigar Merchants, 34, Haymarket, London SW1», очень изящный бокал граненого хрусталя, махровый халат цвета пережаренного кофе, висящий на вешалке из точеного дерева и — справа от кровати — патентованная напольная вешалка из акажу и меди с изогнутыми плечиками, гарантирующими брюкам вечное сохранение стрелок, рейкой для ремней, убирающейся планкой для галстуков и лотком для мелких карманных вещей, по ячейкам которого Реми Роршаш каждый вечер бережно раскладывал связку ключей, мелочь, запонки, носовой платок, портмоне, записную книжку, часы-хронометр и ручку.
Эта мертвая сегодня комната служила гостиной-столовой для почти четырех поколений Грасьоле: Жюст, Эмиль, Франсуа и Оливье жили в ней с конца 1880-х до начала пятидесятых годов.
Улица Симон-Крюбелье начала застраиваться в 1875 году на пустырях, которые делили поровну торговец древесиной по фамилии Самюэль Симон и арендатор карет Норбер Крюбелье. Их ближайшие соседи — Гийо, Руссель, художник-анималист Годфруа Жаден и де Шазель, племянник и наследник мадам де Румфор, вдовы Лавуазье, — уже давно начали осваивать освобожденные под застройку земельные участки вокруг парка Монсо, что впоследствии превратило квартал в одно из любимых мест артистов и художников того времени. Но Симон и Крюбелье не верили в жилое будущее этого пригорода, все еще занятого мелкой промышленностью и изобиловавшего прачечными, красильнями, мастерскими, ангарами, всевозможными складами, фабричными цехами и заводиками, такими, как, например, литейное производство «Мондюи и Беше» (25, улица де Шазель), где осуществлялись работы по реставрации Вандомской колонны, а начиная с 1883 года по частям собиралась гигантская статуя Свободы Бартольди, чья голова и рука почти целый год торчали над крышами соседних зданий. Симон ограничился тем, что обнес свой участок изгородью, утверждая, что отдать его под застройку успеет всегда, если это понадобится, а Крюбелье на своей территории сколотил из досок несколько построек, в которых подправлял дряхлые фиакры; квартал почти полностью сформировался, когда два владельца, наконец осознав свою выгоду, решились открыть под застройку улицу, которая с тех пор и носит их имя.
Жюст Грасьоле, который уже давно вел дела с Симоном, немедленно вызвался приобрести участок для строительства. Все здания по четной стороне возводились по проектам архитектора Любена Озэра, лауреата Римской премии, а здания по нечетной стороне строились его сыном Ноэлем. Оба считались архитекторами крепкими, но неизобретательными, и строили почти одинаково: фасады из тесаного камня, внутренние стены из деревянных каркасов, балконы на третьих и шестых этажах, плюс два верхних этажа, один из которых был мансардным.
Сам Жюст Грасьоле прожил в доме очень мало. Он предпочитал свою ферму в Бери или — находясь в Париже — домик, который на год снимал в Лёваллуа. Однако несколько квартир он все же оставил для себя и своих детей. Свое жилье он обустроил крайне просто: спальня с альковом, столовая с камином — в этих комнатах «разбежкой» настилался паркет, изготовленный на станке для фрезерования пазов и шипов, который он незадолго до этого запатентовал, — и просторная кухня, выложенная шестиугольными плитками с орнаментом из обманчивых кубиков, который изменялся в зависимости от угла зрения. На кухне был водопровод; электричество и газ провели намного позднее.
Никто в доме не знал Жюста Грасьоле лично, но некоторые жильцы — мадмуазель Креспи, мадам Альбен, Вален — очень хорошо помнили его сына Эмиля. Это был мужчина строгого вида с вечно озабоченным выражением лица, вполне объяснимым, если представить себе все хлопоты, которые свалились на него как на старшего из четырех детей Грасьоле. Было известно, что удовольствие ему доставляли лишь две вещи: Эмиль любил играть на дудочке — когда-то он даже выступал в муниципальном оркестре Лёваллуа, но теперь мог исполнять лишь «Веселого пахаря», что несколько обескураживало аудиторию, — и слушать радио: единственной роскошью, которую он позволил себе за всю свою жизнь, была покупка ультрасовременного приемника ТСФ: рядом с экраном, указывающим на станции с экзотическими и загадочными названиями — Хилверсум, Соттенс, Аллуи, Ватикан, Кергелен, Монте Ченери, Берген, Тромсё, Бари, Танжер, Фалун, Хёрбю, Беромюнстер, Поццуоли, Маскат, Амара, — зажигался круг, и из центральной светящейся точки в разные стороны расходились четыре луча, которые — по мере того, как стрелка приближалась к искомой длине волны, — все укорачивались и укорачивались, пока не превращались в крохотный крестик.
Сын Эмиля и Жанны, Франсуа, также не отличался жизнерадостностью; это было удрученное слабым зрением и преждевременным облысением долговязое узконосое существо, которое навевало на окружающих душераздирающую тоску. Поскольку доходов, получаемых с дома, на жизнь не хватало, он устроился работать бухгалтером в оптовый магазин требухи. Сидя за стеклянной перегородкой в кабинете, прямо над магазином, он переписывал колонки цифр и за неимением другого развлечения созерцал мясников в окровавленных халатах, вываливающих груды телячьих голов, легких, селезенок, брыжеек, языков и желудков. Сам он терпеть не мог потроха; их запах вызывал у него такую тошноту, что он чуть не падал в обморок, каждое утро проходя через большой цех в свой кабинет. Это ежедневное испытание явно не способствовало улучшению его настроения, зато позволило на протяжении нескольких лет обеспечивать проживающих в доме любителей почек, печени и зобных желез товаром наивысшего качества по ценам, исключавшим любую конкуренцию.
В двухкомнатной квартире, которую Оливье обустроил для себя и своей дочери на восьмом этаже, от мебели и утвари Грасьоле не осталось ничего. Сначала освобождая место, затем пытаясь разрешить финансовые трудности, он постепенно, предмет за предметом, расставался с мебелью, коврами, столовыми сервизами и безделушками. В последнюю очередь он продал четыре больших рисунка, доставшиеся жене Франсуа, Марте, в наследство от дальнего кузена, предприимчивого швейцарца, который сколотил состояние в Первую мировую войну, скупая вагоны чеснока и баржи концентрированного молока, перепродавая составы лука и суда со сметаной грюйер, апельсиновой мякотью и фармацевтическими товарами.
Первым был рисунок Перпиньяни под названием «Танцовщица в золотых монетах»: берберка в пестрых одеждах с вытатуированной на плече змеей танцует посреди толпы зевак, которые осыпают ее золотыми монетами;
вторым — точная копия с картины «Вступление крестоносцев в Константинополь», подписанная неким Флорентеном Дюфэ, о котором известно, что он в течение некоторого времени работал в мастерской Делакруа, но оставил после себя очень мало произведений;
третьим — большой пейзаж в духе Юбера Робера: в глубине — римские развалины; на переднем плане, справа, — девушки, одна из которых несет на голове широкую и почти плоскую корзину, заполненную цитрусовыми фруктами;
и, наконец, четвертым — пастельный этюд Жозефа Дюкрё к портрету скрипача Беппо. Этот итальянский виртуоз, популярность которого продержалась весь революционный период («Я буду игратти на скрипикке», — ответил он, когда во время Большого террора у него спросили, как он собирается служить Нации), приехал во Францию в начале правления Людовика XVI. В то время он питал надежду стать Первой скрипкой Короля, но выбрали не его, а Луи Гене. Терзаемый ревностью Беппо мечтал затмить своего соперника во всем: узнав, что Франсуа Дюмон написал на кости миниатюру с изображением Гене, Беппо поспешил к Жозефу Дюкрё и заказал ему свой портрет. Художник согласился, но вскоре понял, что неуемный музыкант неспособен высидеть неподвижно даже минуту; возбужденный болтун ежесекундно отвлекал его, и после нескольких тщетных попыток работать с натуры миниатюрист довольно быстро отказался; поэтому от заказанной работы остался лишь этот подготовительный эскиз, на котором растрепанный Беппо, закатив глаза к небу, но крепко сжав скрипку и угрожающе занеся смычок, похоже, старается выглядеть одухотвореннее своего соперника.
Ванная, примыкающая к спальне доктора Дентевиля. В глубине, через приоткрытую дверь, можно увидеть кровать, покрытую шотландским пледом, черный лакированный деревянный комод и пианино с открытым клавиром на пюпитре: это транскрипция «Танцев» Ганса Нейзидлера. У ножки кровати — туфли без задника на деревянной подошве; на комоде — «Большой Кулинарный Словарь» Александра Дюма в белом кожаном переплете, а в стеклянной чаше — кристаллографические модели, тщательно вырезанные деревянные детали, воспроизводящие голоэдрические и гемиэдрические формы кристаллических образований: прямая призма с гексагональным основанием, косая призма с ромбическим основанием, куб с обрезанными углами, кубооктаэдр, кубододекаэдр, ромбоидальный додекаэдр, гексагональная пирамидальная призма. Над кроватью висит картина кисти Д. Биду с изображением девушки на лужайке: она лежит на животе и лущит горох, а возле нее послушно сидит артуазская гончая, небольшая вислоухая и длинномордая собака с высунутым языком и добрым взглядом.
Пол в ванной комнате выложен красно-коричневой шестигранной плиткой, стены до середины облицованы белым кафелем, а выше оклеены светло-желтыми в бледно-зеленую полоску моющимися обоями. Рядом с ванной, частично скрытая нейлоновой занавеской грязновато-белого цвета, стоит жардиньерка кованого железа, из которой торчат хилые пучки какого-то растения с листьями в тонких желтых прожилках. На полочке над раковиной видны туалетные принадлежности и средства: складная опасная бритва в футляре из акульей кожи, щеточка для ногтей, пемза и флакон лосьона от выпадения волос, на этикетке которого эдакий косматый и пузатый Фальстаф с горделивым ликованием расправляет неимоверно пышную рыжую бороду под скорее удивленным, нежели заинтересованным взглядом двух веселых кумушек, чьи пышные бюсты вываливаются из расшнурованных корсажей. На полотенцедержатель возле раковины небрежно наброшены пижамные штаны темно-синего цвета.
Жизненный путь доктора Дентевиля был совершенно классическим: скучное балованное детство, пролетевшее как-то тоскливо и жалко, учеба на медицинском факультете в Кане, студенческие розыгрыши, армейская служба в тулонском Военно-морском госпитале, наспех написанная скудно оплаченными студентами диссертация под названием «Диспноэтическая часть тетрады Фалло. Этиологические рассуждения о семи соображениях», какие-то подмены и с конца пятидесятых годов — частная терапевтическая практика в кабинете, который его предшественник непрерывно занимал в течение сорока семи лет.
Дентевиль не был амбициозен, и его вполне удовлетворяла перспектива стать просто хорошим врачом, которого в провинциальном городке все называли бы славным Доктором Дентевилем — подобно тому, как его предшественника все называли славным Доктором Раффеном, — и которому, для того, чтобы успокоить пациента, достаточно было бы лишь попросить его сказать «А-а». Так он обосновался в Лаворе, но уже через два года мирное течение его жизни было прервано одним случайным открытием. Однажды, перенося на чердак старые тома «Медицинской Прессы», — которые славный Доктор Раффен считал нужным хранить, а он сам не решался выкинуть, как будто эти фолианты с потертыми переплетами двадцатых-тридцатых годов еще могли его чему-то научить, — Дентевиль в одном из сундуков со старыми семейными документами обнаружил изящно переплетенную тоненькую брошюрку формата в шестнадцатую долю листа под названием «De structura renum», автором которой оказался его предок Риго де Дентевиль, придворный хирург принцессы Палатины, прославившийся тем, что с небывалой ловкостью вырезал у пациентов камни маленьким тупым ножом собственного изобретения. Призвав на помощь обрывки латыни, оставшиеся от лицея, Дентевиль просмотрел брошюру и так заинтересовался ее содержанием, что понес ее в свой кабинет вместе со старым словарем Гаффио.
Работа «De structura renum» представляла собой анатомо-физиологическое описание почек, основанное на результатах препарирования и совершенно новых на тот момент методах окрашивания: впрыснув черную жидкость — винный спирт, смешанный с тушью, — в
По совету одного из своих бывших преподавателей Дентевиль предложил проект профессору Лёбран-Шастэлю, заведующему отделением больницы Отель-Дьё, члену Медицинской Академии, члену Совета Медицинской ассоциации и члену издательского комитета, курирующего многие журналы международного уровня. Помимо своей клинической и педагогической деятельности профессор Лёбран-Шастэль был страстно увлечен историей наук, но к проекту Дентевиля отнесся с доброжелательным скептицизмом; хотя работа «De structura renum» была ему неизвестна, он все-таки сомневался, что ее публикация может представлять какой-либо интерес: от Галена до Везалия, от Бартоломео Эустакио до Боумана — все было опубликовано, переведено и прокомментировано, а Паоло Ченери, библиотекарь Болонского факультета медицины, где хранились рукописи Мальпиги, даже выпустил в 1901 году библиографию на четыреста страниц, исключительно посвященную теоретическим проблемам мочеобразования и уроскопии. Разумеется, неизданные тексты все еще обнаруживались, как это произошло в случае с Дентевилем, и, разумеется, можно было бы еще глубже продвинуться в понимании допотопных медицинских теорий и скорректировать зачастую чересчур категоричные утверждения эпистемологов прошлого века, которые с высоты своего сциентического позитивизма придавали значение лишь экспериментальному подходу, с презрением отметая все, что им — лично им — казалось иррациональным. Но подобное исследование было делом небыстрым, неблагодарным, непростым, чреватым скрытыми препонами, и профессор не был уверен в том, что молодой врач — слабо разбирающийся в средневековом жаргоне старых докторов и комментариях, причудливо извращающих их тексты, — сумеет довести задуманное до успешного завершения. Тем не менее он пообещал Дентевилю свое содействие, дал ему несколько рекомендательных писем для своих зарубежных коллег, вызвался ознакомиться с его трудом и, если сие представится возможным, способствовать в его публикации.
Воодушевленный этой первой встречей, Дентевиль принялся за работу, отдавая своим изысканиям все вечера, субботы и воскресенья, и пользовался малейшей возможностью оставить ненадолго свою клиентуру, чтобы съездить в ту или иную иностранную библиотеку, причем не только в Болонью, — где он сразу же убедился, что библиография Паоло Ченери наполовину неточна, — но еще и в оксфордскую Bodleian Library, в Аархус, на Саламанку, в Прагу, Дрезден, Базель и т. д. Периодически он информировал профессора Лёбран-Шастэля о продвижении своих изысканий, а профессор, все более отстраняясь, отвечал ему лаконичными отписками, в которых, похоже, не скрывал сомнений относительно значимости того, что он называл «мелкими находками» Дентевиля. Но молодой врач не сдавался: где-то там, за всей сложностью этого кропотливого изучения, каждое из микроскопических открытий — нечеткий след, неточная ссылка, неуверенное доказательство — встраивалось, как ему казалось, в какой-то глобальный, почти грандиозный уникальный проект, и он всякий раз с новыми силами бросался на поиски, двигаясь наугад меж полками, заставленными переплетенными пергаментами, следуя в алфавитном порядке вдоль исчезнувших алфавитов, поднимаясь и спускаясь по коридорам, лестницам и переходам, заваленным кипами стянутых бечевкой газет, картонными коробками с архивами, бумажными пачками, почти целиком изъеденными червями.
Ему потребовалось около четырех лет, чтобы завершить свою работу: более трехсот рукописных страниц, из которых лишь шестьдесят отводились на собственно воспроизведение и перевод «De structura renum»; остальная часть работы отводилась критическому корпусу, включавшему сорок страниц примечаний и вариантов, шестьдесят страниц библиографии, треть которой занимали
Как только машинистка, специально выписанная из Тулузы, закончила печатать этот насыщенный текст, изобилующий ссылками, сносками и греческими словами, Дентевиль сразу отправил копию Лёбран-Шастэлю. Профессор отослал ее обратно месяц спустя; работу врача он изучил внимательно, без какой-либо предвзятости и недоброжелательности, и дал ей совершенно негативную оценку: несомненно, подготовка текста Риго де Дентевиля была осуществлена с тщательностью, которая делает честь его потомку, но после «Tractatio de renibus» Эустакио, «De structura et usu renum» Лоренцо Беллини, «De natura renum» Этьена Бланкара и «De renibus» Мальпиги трактат придворного хирурга принцессы Палатины не открывал ничего нового и явно не заслуживал отдельной публикации; критический аппарат свидетельствовал о незрелости молодого ученого: он стремился представить текст как можно полнее, но в итоге лишь чрезмерно утяжелил его;
Дентевиль ожидал любой, но только не такой реакции. Веря в целесообразность своих исследований, он все же не осмеливался подвергнуть сомнению интеллектуальную честность и компетентность профессора Лёбран-Шастэля. Две-три недели он колебался, после чего решил не сдаваться из-за недоброжелательности человека, который вовсе не являлся его руководителем, а попытаться самостоятельно найти издателя; он исправил мелкие недочеты и послал рукопись в несколько специализированных журналов. Все они ее отвергли, и Дентевилю пришлось отказаться от идеи опубликовать свою работу, а заодно и оставить научные амбиции.
Чрезмерная увлеченность этими изысканиями пагубно сказалась на его ежедневной врачебной практике и привела к весьма плачевным результатам. Вслед за ним в Лаворе обосновались два других терапевта, которые за эти месяцы и годы успели переманить практически всех его пациентов. Без всякой поддержки, оставленный всеми и разочарованный во всем, Дентевиль закрыл свой медицинский кабинет и переехал в Париж, решив устроиться заурядным участковым врачом, чьи безобидные мечтания уже не влекли бы его к чарующему, но жестокому миру эрудитов и ученых, а сводились бы к тихим радостям от учебника сольфеджио и домашней кухни.
В последующие годы профессор Лёбран-Шастэль, член Медицинской Академии, последовательно опубликовал:
— статью о жизни и деятельности Риго де Дентевиля «Французский уролог при дворе Людовика XIV: Риго де Дентевиль» («Межд. Арх. Ист. Наук», 11, 343, 1962);
— академическое издание «De structura renum» с факсимильной перепечаткой рукописи, переводом, примечаниями и глоссарием (S. Karger, Bâle, 1963);
— критическое дополнение к «Bibliografia urologica» Ченери (Int. Z. f. Urol. Suppl. 9,1964);
и, наконец,
— эпистемологическую статью, озаглавленную «Исторический очерк ренальных теорий от Асклепиада до Уильяма Боумана» («Aktuelle Problerae aus der Geschichte der Medizin», Bâle, 1966), которая легла в основу его доклада на открытии XIX Международного Конгресса по Истории Медицины (Базель, 1964) и вызвала значительный резонанс.
Академическое издание «De structura renum» и дополнение к библиографии Ченери были просто целиком, вплоть до запятых, списаны с рукописи Дентевиля. В двух других статьях перенимались — сглаженные и опошленные различными риторическими оговорками — основные идеи врача, само имя которого упоминалось лишь один раз: в примечании мелким шрифтом профессор Лёбран-Шастэль благодарил «доктора Бернара Дентевиля за то, что тот позволил (ему) ознакомиться с работой своего предка».
Хюттинг уже давно не пользуется своей большой мастерской; он предпочитает писать портреты в уютной переоборудованной лоджии, а остальные произведения, в зависимости от их жанра, привык творить в других мастерских: большие полотна — в Гатьере, под Ниццей, монументальные скульптуры — в Дордони, рисунки и гравюры — в Нью-Йорке.
Когда-то, на протяжении нескольких лет, его парижский салон был местом интенсивной художественной деятельности. Именно там, с середины пятидесятых по шестидесятые годы, устраивались знаменитые «Вторники Хюттинга», которые позволили упрочить свою репутацию таким разным творческим персоналиям, как плакатист Фелисьен Кон, бельгийский баритон Лео ван Деркс, итальянец Мартибони, испанский «вербалист» Тортоза, фотограф Арпад Сарафьян и саксофонистка Эстель Тьерарк, и оказали до сих пор ощутимое влияние на некоторые значительные тенденции современного искусства.
Идея этих вторников возникла не у самого Хюттинга, а у его канадского друга Гриллнера, который с успехом организовывал подобные мероприятия в Виннипеге по окончании Второй мировой войны. Принцип собраний заключался в том, чтобы сводить творцов для совместной импровизированной акции и наблюдать за тем, как они друг на друга влияют. Так, на первом из этих «вторников», в присутствии двух десятков внимательных зрителей, Гриллнер и Хюттинг каждые три минуты сменяли друг друга перед одним и тем же холстом, словно разыгрывая шахматную партию. Со временем сеансы становились более оригинальными, и вскоре на них начали приглашать художников из разных сфер искусства: живописец писал картину, в то время как джазовый музыкант импровизировал, или поэт, музыкант и танцор интерпретировали, каждый — своими средствами, произведение, которое им предлагали скульптор или кутюрье.
Первые собрания проходили чинно, осмысленно и чуть скучновато. Оживились они с приходом художника Владислава.
Владислав был художником, познавшим свой час славы в конце тридцатых годов. Впервые на «вторник» Хюттинга он пришел одетым «а ля мужик». У него на голове была ярко-красная шапка из тонкого фетра с меховой оторочкой по кругу, прерывающейся спереди и открывающей приблизительно десятисантиметровую изящно вышитую вставку небесно-голубого цвета; а еще он курил турецкую трубку с длинным сафьяновым чубуком, украшенным золотыми нитями, и эбеновой головкой, отделанной серебром. Он начал с рассказа о том, как однажды в Бретани, во время грозы, задумал сделать несколько «некрофильских» этюдов, но сумел написать лишь оголенные ступни, да и то зажимая нос платком, смоченным абсентом, а еще о том, как в деревне после летнего дождя садился в теплую грязь, чтобы припасть к лону матери-природы, а еще о том, как ел сырое мясо, которое подобно гуннам выдерживал для душка, отчего оно имело ни с чем не сравнимый привкус. Затем он раскатал на паркете большой рулон чистого холста, закрепил его, наспех приколотив двумя десятками гвоздей, и предложил присутствующим его коллективно потоптать. Результату, несколько напомнившему своей расплывчатой сероватостью «diffuse grays» последнего периода Лоренс Хэпи, тут же дали название «Под метками воздушными шагая». Публика решила, что отныне Владислав будет постоянным церемониймейстером, и, покидая собрание, каждый пребывал в полной уверенности, что поучаствовал в сотворении шедевра.
В следующий вторник стало ясно, что Владислав взялся за дело всерьез. Он переполошил весь Париж, и в мастерской толпилось более ста пятидесяти человек. К трем стенам просторного помещения (с четвертой стороны находилась во всю высоту застекленная стена) был прикреплен огромный холст, а в центре расставлены десятки ведер с погруженным в них широкими малярными кистями. Следуя указаниям Владислава, приглашенные выстроились вдоль окна и по данному им сигналу бросились к ведрам, схватили кисти и принялись как можно быстрее размазывать содержимое ведер по холсту. Осуществленное произведение было признано интересным, но не вызвало у его создателей-импровизаторов единодушного признания, и несмотря на новшества, которыми он, неделю за неделей, пытался оживить программу, популярность Владислава продержалась недолго.
Затем его место на несколько месяцев занял чудо-ребенок, мальчуган лет двенадцати, напоминавший персонажа с гравюры мод: завитые пряди, высокие кружевные воротнички и жилетки из черного бархата с перламутровыми пуговками. Он читал импровизированные «метафизические поэмы», одни названия которых повергали слушателей в состояние задумчивой оторопи:
Но, увы, однажды обнаружилось, что все эти стихи сочиняла — а чаще всего заимствовала — его мать, которая заставляла мальчика выучивать их наизусть.
Потом были рабочий-мистик; звезда стриптиза; торговец галстуками; скульптор, который подавал себя «неовозрожденцем» и несколько месяцев высекал из мраморной глыбы творение под названием «Химера» (через две-три недели на потолке расположенной ниже квартиры образовалась угрожающая трещина, и Хюттингу пришлось ее заделывать, а также перестилать свой собственный паркет); директор художественного журнала, конкурент Кристо, который упаковывал в нейлоновые мешки живых мелких животных; певичка кафе-шантана, которая называла всех «мой милый брюнет»; ведущий конкурса талантов на радио, крепыш в жилете из ткани «пепита», с бакенбардами, перстнями-печатками и причудливыми брелоками, который голосом и жестами (с акцентом и мимикой, достойными комментатора матчей кетча) имитировал выступления различных танцоров и музыкантов; рекламный разработчик и любитель йоги, который в течение трех недель тщетно пытался приобщить остальных гостей к своему искусству, заставляя их сидеть в позе лотоса посреди мастерской; хозяйка пиццерии, итальянка с бархатистым голосом, которая безупречно исполняла арии Верди, одновременно готовя спагетти под восхитительными соусами; и бывший директор маленького провинциального зоопарка, который натаскивал фокстерьера делать сальто назад, а уток — бегать по кругу, и который прижился в мастерской вместе с морским котиком, потреблявшим чудовищное количество рыбы.
Из-за моды на хэппенинги, которая постепенно охватывала Париж к концу того десятилетия, эти светские собрания вызывали все меньший интерес. Прилежно посещавшие их журналисты и фотографы теперь находили подобные игры несколько старомодными и предпочитали им более дикие увеселения, на которых имярек такой-то забавлялся тем, что грыз электрические лампочки, а имярек сякой-то систематически развинчивал трубы центрального отопления, а имярек еще какой-то резал себе вены, чтобы писать кровью стихи. Впрочем, Хюттинг особенно и не пытался их удержать: под конец он понял, что эти праздники ему изрядно наскучили, да и вообще никогда ничего не давали. В 1961 году, вернувшись после очередного пребывания в Нью-Йорке, которое на сей раз затянулось дольше обычного, он известил друзей о том, что прекращает устраивать еженедельные встречи, надоевшие своей предсказуемостью, и что отныне следует придумать что-нибудь другое.
С тех пор большая мастерская почти всегда пуста. Но, быть может, из суеверия Хюттинг оставил в ней много инструментов и материалов, а еще — на стальном мольберте под лучами четырех прожекторов, подвешенных к потолку, — большое полотно под названием «Эвридика», которое — как он любит говорить — пребывает и пребудет незавершенным.
На холсте изображена пустая окрашенная в серый цвет комната практически без мебели. Посреди — серебристо-серый письменный стол, на котором находятся сумочка, бутылка молока, записная книжка и книга, открытая на двух портретах — Расина и Шекспира[9]. На дальней стене висит картина с пейзажем, освещенным закатным солнцем, а рядом — полураскрытая дверь, за которой, как можно угадать, Эвридика только что, за миг до этого, скрылась навсегда.
Вскоре после переезда на улицу Симон-Крюбелье супруги Реоль влюбились в современный спальный гарнитур, который увидели в универмаге, где Луиза Реоль работала бухгалтером. Одна лишь кровать стоила 3 234 франка; с покрывалом, изголовьем, туалетным столиком, подобранным в тон пуфом и зеркальным шкафом стоимость спальни превышала одиннадцать тысяч франков. Дирекция магазина предоставила своей служащей льготный кредит на двадцать четыре месяца под 13,65 % годовых и без начального взноса, но, учитывая расходы по оформлению договора, выплаты за страхование жизни и расчеты погашения, Реоли ежемесячно лишались девятисот сорока одного франка и тридцати двух сантимов, которые автоматически вычитались из зарплаты Луизы Реоль. Это составляло почти треть их совокупного дохода, и вскоре стало ясно, что в этих обстоятельствах достойно жить они не смогут. Морис Реоль, работавший младшим редактором в Страховой Компании Морских Перевозок (СКОМП), решился просить начальника отдела об увеличении своей зарплаты.
Фирма СКОМП страдала гигантоманией, и акроним лишь частично раскрывал все более многочисленные виды ее все более разнообразной деятельности. Со своей стороны, Реоль занимался подготовкой ежемесячного сравнительного отчета по количеству и объему полисов, заключаемых административно-территориальными образованиями и органами местного самоуправления в Северном регионе. Его отчеты, вместе с отчетами, которые коллеги того же ранга, что и Реоль, составляли о деятельности других экономических и географических секторов (страхование сельскохозяйственных работников, коммерсантов, лиц свободных профессий и т. д. В регионах Центр-Запад, Рона-Альпы, Бретань и т. д.), вливались в ежеквартальные досье Сектора «Статистика и Прогнозирование», которые начальник отдела Реоля, некто Арман Фосийон, представлял дирекции по вторым четвергам марта, июня, сентября и декабря.
Как правило, Реоль видел начальника своего отдела ежедневно между одиннадцатью и одиннадцатью тридцатью во время так называемого «Совещания Редакторов», но в этом контексте он, разумеется, не мог даже и думать о том, чтобы к нему обратиться и обсудить свой вопрос. К тому же начальник отдела чаще всего присылал вместо себя заместителя начальника отдела, а лично являлся председательствовать на «Совещании Редакторов» только тогда, когда сроки составления квартальных досье начинали поджимать, то есть начиная со вторых понедельников марта, июня, сентября и декабря.
Как-то утром, в виде исключения, Арман Фосийон присутствовал на «Совещании Редакторов» сам. Морис Реоль решился попросить его о личной встрече. «Решите это с мадмуазель Иоландой», — весьма любезно ответил начальник отдела. Мадмуазель Иоланда, планируя рабочий день начальника отдела, вела два журнала: один — небольшой блокнот — для встреч личных, другой — офисный еженедельник — для встреч служебных, и одна из самых сложных и щепетильных задач, вменяемых в обязанность мадмуазель Иоланды, заключалась как раз в том, чтобы не ошибаться журналами и не назначать два мероприятия на одно и то же время.
Арман Фосийон был вне всякого сомнения очень занятым человеком, поскольку мадмуазель Иоланда смогла назначить его собеседование с Реолем не раньше, чем через шесть недель: до этого начальник отдела должен был отправиться в Марли-ле-Руа для участия в ежегодном собрании начальников отделов Северного региона, а по возвращении ему предстояло заняться корректировкой и проверкой мартовского досье. Затем, как всегда, на следующий день после собрания Дирекции во второй четверг марта, он уезжал на десять дней в горы. Итак, собеседование было назначено на вторник 30 марта в одиннадцать тридцать, сразу после «Совещания Редакторов». Это был удачный день и удачный час, поскольку в отделе все знали, что у Фосийона были свои дни и свои часы: по понедельникам, как и все, он был в плохом настроении, по пятницам, как и все, он был рассеян; по четвергам он должен был участвовать в семинаре, организованном одним из инженеров Расчетного Центра, на тему «Компьютеры и Управление предприятием», и ему требовался целый день на то, чтобы перечитать записи, которые он пытался делать на предыдущем семинаре. И, разумеется, совершенно исключалась возможность говорить с ним вообще о чем-нибудь с утра до десяти часов и после обеда до четырех.
К несчастью для Реоля, на горнолыжном курорте начальник отдела сломал ногу и вышел на работу лишь восьмого апреля. Тем временем Дирекция назначила его членом паритетной комиссии, которой предстояло отправиться в Северную Африку для рассмотрения спорного вопроса, возникшего между Фирмой и ее бывшими алжирскими партнерами. По возвращении из этой командировки, двадцать восьмого апреля, начальник отдела отменил все встречи, которые он мог позволить себе отменить, и на три дня заперся в кабинете с мадмуазель Иоландой для того, чтобы подготовить текст комментария, сопровождающего показ диапозитивов, которые он привез из Сахары («Тысячецветный Мзаб: Уаргла, Туггурт, Гардая»). Затем он уехал на уикэнд; уикэнд растянулся, так как Праздник Труда выпал на субботу и, как это принято в таких случаях, сотрудники предприятия могли взять отгул в пятницу или в понедельник. Итак, начальник отдела вернулся во вторник четвертого мая и забежал на «Совещание Редакторов», чтобы пригласить сотрудников своего отдела, а также их супруг и супругов на просмотр диапозитивов, который он запланировал провести на следующий день, в восемь часов вечера, в зале № 42. Он любезно обратился к Реолю, напомнив ему, что они должны побеседовать. Реоль немедленно побежал к мадмуазель Иоланде, которая назначила ему встречу через день, в четверг (инженер расчетного центра был на стажировке в Манчестере, и семинар по информатике временно отменялся).
Нельзя сказать, что сеанс просмотра получился очень удачным. Публика была немногочисленной, а шум проектора заглушал голос докладчика, который к тому же путался в датах. А после того как начальник отдела, показав какую-то пальмовую рощу, объявил дюны и верблюдов, на экране вдруг появилась фотография Робера Ламурё в спектакле Саша Гитри «Давайте помечтаем», за которой последовали Элен Боссис в постановке «Респектабельная Б…», а также Жюль Бери, Ив Денио и Сатюрнен Фабр в парадных фраках академиков из бульварной комедии двадцатых годов под названием «Бессмертные», которая почти дословно воспроизводила пьесу «Зеленый сюртук». Разгневанный начальник отдела приказал включить свет в зале: оказалось, что механик, заряжавший кассеты с диапозитивами, занимался одновременно докладом Фосийона и лекцией «Триумфы и провалы французской сцены», которую один знаменитый театральный критик собирался читать на следующий день. Оплошность быстро исправили, но единственный чиновник Фирмы высокого ранга, согласившийся приехать на просмотр, директор «Иностранного» Департамента, воспользовался паузой, чтобы улизнуть под предлогом делового ужина. Во всяком случае, на следующий день начальник отдела был в мрачном настроении, и когда Реоль изложил свою просьбу, он довольно сухо ему напомнил, что все вопросы, касающиеся повышения зарплаты, решаются в ноябре Управлением Кадрами и об их рассмотрении до этого времени не может быть и речи.
Реоль подступался к проблеме и так и эдак, после чего пришел к выводу, что совершил серьезную ошибку: вместо того, чтобы прямо требовать повышения зарплаты, ему следовало попросить материальную помощь, которую социальный отдел предприятия предоставлял женатым и замужним сотрудникам, дабы они могли приобретать недвижимость, ремонтировать и модернизировать свое жилье, а также оснащать его современным оборудованием. Заведующий социальным отделом, с которым Реолю удалось встретиться двенадцатого мая, ответил ему, что в его случае материальная помощь вполне возможна, разумеется, при условии, что его брак официально зарегистрирован. Реоли жили вместе уже более четырех лет, но, как говорится, до сих пор не оформили своих отношений и даже после рождения сына вовсе не намеревались этого делать.
Итак, в начале июня они поженились, отпраздновав событие как можно скромнее, поскольку за это время их материальное положение продолжало ухудшаться: на свадебный ужин, устроенный в кафе самообслуживания в районе Больших Бульваров, они пригласили только двоих человек — своих свидетелей, а обручальные кольца выбрали из латуни.
Реоль был так занят подготовкой директорского собрания во второй четверг июня, что не успел собрать все необходимые документы для оформления своего досье и подачи заявления на предоставление материальной помощи. Пакет документов был собран лишь к среде 7 июля. В пятницу 16 июля (в полдень) отделы СКОМПа в связи с летними отпусками закрылись до понедельника 16 августа (8 часов 45 минут), а дело Реоля так и не решилось.
Реоли и думать не могли о том, чтобы поехать в отпуск; отправив своего маленького сына на все лето в Лаваль к дедушке и бабушке по материнской линии, они — благодаря соседу Берже, порекомендовавшему их одному из своих коллег, — на месяц устроились: он — посудомойкой, она — продавщицей сигарет и парижских сувениров (пепельницы, платки с Эйфелевой башней и «Мулен Руж», маленькие куколки френч-канкан, зажигалки в виде фонарей с надписью «Rue de la Paix», заснеженная церковь Сакре-Кёр и т. п.) в заведение под названием «Ла Ренессанс»: это был болгаро-китайский ресторан, расположенный между площадью Пигаль и Монмартром, который каждый вечер принимал по три группы туристов «Paris by Night», которых за семьдесят пять франков (все включено) провозили по подсвеченному Парижу, кормили ужином в «Ла Ренессанс» («богемный шарм, экзотические рецепты») и проводили скорым шагом по четырем кабаре: «Два полушария» («Стриптиз и Шансонье; все галльское остроумие Парижа»), «The Tangerine Dream» (где священнодействовали две танцовщицы, Зазуа и Азиза, исполнявшие танец живота), «Король Венчеслас» («сводчатые подвалы, средневековая атмосфера, менестрели, старинные гривуазные песенки») и «Западная Вилла» («А show-place of elegant depravity. Spanish nobles, Russian tycoons and fancy sorts of every land crossed the world to ride in») — после чего отвозили в гостиницу, забрызганных сладковатым шампанским и сомнительными настойками, а также заляпанных каким-то сероватым суфле.
В СКОМПе вернувшегося после отпуска Реоля ждала скверная новость: комиссия по предоставлению материальной помощи, перегруженная просьбами, только что приняла решение, что отныне она будет рассматривать лишь досье, поступающие сверху и завизированные начальником отдела и директором Департамента, в котором служил соискатель. Реоль положил на стол мадмуазель Иоланды свое досье и упросил ее сделать все возможное для того, чтобы начальник отдела дал ему адекватную оценку, черкнул две-три строчки и поставил свою подпись.
Но начальник отдела никогда не ставил свою подпись, не глядя, и даже говорил в шутку, что в таких случаях у него судорогой сводило ручку. В настоящий момент важнее всего было подготовить квартальный сентябрьский отчет, которому он — по причине, известной лишь одному ему, — придавал совершенно особое значение. И он трижды возвращал Реолю отчет для переделки, каждый раз упрекая его в том, что Реоль интерпретирует статистические данные в пессимистическом духе вместо того, чтобы с их помощью подчеркнуть достигнутые успехи.
Реоль, негодуя в душе, заставил себя подождать еще две-три недели. Их положение становилось все более шатким; уже шесть месяцев они не платили квартплату и задолжали бакалейщику четыреста франков. К счастью, Луизе после двухлетнего ожидания наконец-то удалось записать ребенка в муниципальные ясли и тем самым сэкономить тридцать-сорок франков, которые ежедневно тратились на то, чтобы с ним кто-то сидел.
Начальник отдела отсутствовал весь октябрь: он принимал участие в ознакомительной поездке по Федеративной Республике Германии, Швеции, Дании и Нидерландам. В ноябре он три недели просидел на больничном из-за вирусного отита.
Отчаявшийся Реоль уже не надеялся, что его ходатайство будет когда-нибудь рассмотрено. С первого марта по тридцатое ноября начальник отдела умудрился отсутствовать четыре полных месяца и, по подсчетам Реоля, в результате продленных уик-эндов, перенесенных выходных и праздников, взятых отгулов, а также замещений, командировок и возвращений из командировок, стажировок, семинаров и прочих поездок за девять месяцев появился в своем кабинете не больше ста раз. Уже не говоря о том, что его обеденный перерыв длился часа три, а с работы он уходил без двадцати шесть, чтобы не опоздать на электричку в шесть ноль три; и не было никаких оснований надеяться, что все это изменится. Но в понедельник шестого декабря начальник отдела был назначен помощником директора Иностранной Службы и не иначе как опьяненный этим повышением наконец-то отправил досье Реоля, завизировав его своим положительным отзывом.
И вот тогда-то финансовая служба Фирмы и обнаружила, что размер взносов, выплачиваемых четой Реоль в счет погашения кредита на спальный гарнитур, превышает разрешенный лимит для семейной ссуды: двадцать пять процентов от доходов после вычета всех основных связанных с жизнедеятельностью расходов. А значит, предоставление Реолям кредита было незаконно, и Предприятие не имело права его признавать!
Итак, за год Реоль не добился ни повышения зарплаты, ни предоставления материальной помощи, и ему предстояло начинать все с начала, но уже с новым начальником их отдела.
В день своего прибытия этот новоиспеченный выпускник высшей школы, ярый сторонник информатики и перспективного прогнозирования, собрал всех сотрудников и дал им понять, что работа сектора «Статистика и Прогнозирование» ведется методами устаревшими, если не сказать отжившими, что попытки разрабатывать среднесрочную или долгосрочную политику на основе данных, получаемых всего лишь раз в квартал, абсолютно неэффективны, и что отныне, под его руководством, сектор будет осуществлять ежедневные оценки точечных социально-экономических выборок, дабы в любой момент иметь возможность опереться на конкретную эволюционную модель в рамках разнообразной деятельности предприятия. Два программиста из Расчетного Центра провели необходимые работы, и уже через две-три недели Реоль и его коллеги оказались буквально завалены кипами механографических сводок, из которых становилось более или менее понятно, что семнадцать процентов нормандских земледельцев выбирают формулу «А», тогда как сорок восемь целых четыре десятых процента коммерсантов из региона Юг-Пиренеи удовлетворены формулой «Б». Сотрудники сектора «Статистика и Прогнозирование», привыкшие к более классическим методам — количество заключенных и расторгнутых страховых контрактов подсчитывалось черточками (четыре вертикальные черты и перечеркивающая их пятая, горизонтальная), — быстро смекнули, что, если не принять меры, они все скоро потонут в сводках, и начали забастовку «усердия», которая заключалась в том, чтобы засыпать более или менее уместными вопросами нового начальника отдела, двух компьютерщиков и сами компьютеры. Компьютеры держались, два компьютерщика — тоже, а новый начальник отдела в конце концов спекся и через семь недель попросил о переводе.
Этот знаменитый эпизод, прозванный на предприятии «Спором о Древних и Новых», никоим образом не разрешил проблему Реоля. Ему удалось занять у родителей жены две тысячи франков, чтобы оплатить задолженность по квартплате, но долги все равно поджимали со всех сторон, а возможностей у него было все меньше и меньше. Как они ни старались, и он и Луиза, набирать сверхурочные часы, работать по воскресеньям и праздничным дням и даже брать работу на дом (подпись конвертов, переписывание коммерческих дел, вязание и т. д.), разрыв между доходами и расходами все увеличивался. За февраль и март они снесли в ломбард Мон-де-Пьете свои часы, ювелирные украшения Луизы, телевизор и фотоаппарат Мориса, зеркальную камеру «Konica» с длинным объективом и электронной вспышкой, которой тот дорожил как зеницей ока. В апреле новые угрозы выселения со стороны управляющего заставили их взять ссуду у ростовщика. Их родители и лучшие друзья от них уже отступились, и в последнюю минуту их спасла мадмуазель Креспи, которая пошла в Сберегательную кассу и сняла для них три тысячи франков, накопленные себе на похороны.
Поскольку не было возможности ни изменить решение социальной службы, ни обратиться к начальнику отдела за подписью нового ходатайства о повышении зарплаты, — так как помощник начальника отдела, временно заменяющий отсутствующего начальника отдела, боялся проявить малейшую инициативу из опасения потерять свое место, — отныне Реолю надеяться было не на что. Пятнадцатого июля они с Луизой решили, что с них хватит: они больше ни за что не будут платить, их имущество могут арестовывать сколько угодно, и они ничего не будут предпринимать ради своей защиты. И сразу уехали в отпуск в Югославию.
Вернувшись, они нашли под ковриком перед дверью в квартиру пачку последних предупреждений и официальных уведомлений пристава. Им отключили газ и электричество, а оценщики, по просьбе управляющего, уже начали готовить принудительную продажу их мебели на аукционе.
И тут произошло нечто невероятное: в тот самый момент, когда на входной двери дома уже вывесили желтое уведомление с объявлением о том, что продажа мебели Реолей (современный спальный гарнитур, большие часы с маятником, посудный шкаф в стиле Людовик XIII и т. д.) назначена через четыре дня, Реоль, придя в офис, узнал, что его только что назначили помощником начальника отдела, а его зарплата выросла с одной тысячи девятисот до двух тысяч семисот франков в месяц. Теперь размер месячных выплат семьи Реоль оказался ниже четверти их доходов, и финансовые службы СКОМПа смогли в тот же день совершенно законно оформить исключительную материальную помощь в размере пяти тысяч франков. И даже несмотря на то, что Реолю пришлось во избежание ареста имущества выплатить большие пени и комиссионные приставам и оценщикам, он смог за последующие два дня решить вопрос с управляющим, а также с электрической и газовой компаниями.
Через три месяца они выплатили последний взнос за спальный гарнитур, а на следующий год более-менее легко вернули долг родителям Луизы и мадмуазель Креспи, а также выкупили из ломбарда часы, ювелирные украшения, телевизор и фотоаппарат.
Сегодня, спустя три года, Реоль — уже начальник отдела, а спальный гарнитур, доставшийся ему таким трудом, не утратил своего великолепия. На фиолетовом нейлоновом паласе, у дальней стены, стоит кровать: низкая модель в форме раковины, обивка под замшу янтарного цвета, отделка «искусный шорник» ремнями и медной пряжкой, меховое покрывало из белого акрилового волокна. По обе стороны — два изголовья под цвет обивки с верхней панелью из полированного металла, передвижные светильники и встроенный радиоприемник КВ-ДВ с будильником. К стене справа, на полуэллиптических подставках, приставлен комод-трельяж, обтянутый тканью суедин под замшу, с двумя ящичками и отделением для флакончиков, большое зеркало высотой семьдесят восемь сантиметров и подобранный в тон пуфик. У стены слева стоит большой четырехстворчатый зеркальный шкаф: матовый цоколь с анодированным алюминиевым покрытием, блестящий фронтон и полосы, обитые, как и боковые панели, тканью под общий цвет комнаты.
Исходный гарнитур дополнился четырьмя более поздними предметами. Первый — установленный на одном из изголовий белый телефон. Второй — висящая над кроватью большая прямоугольная гравюра в кожаной раме зелено-бутылочного цвета: на ней изображена маленькая площадь на морском побережье. Два ребенка, усевшись на парапет набережной, играют в кости; на ступеньках у подножия памятника, в тени героя, взмахнувшего шпагой, мужчина читает газету; у фонтана девушка наполняет ведро водой. Около своих весов разлегся торговец фруктами; в глубине кабачка, через настежь распахнутую дверь и широко раскрытые окна, можно заметить двоих мужчин, сидящих за столом перед бутылкой вина.
Третий предмет, расположенный между трельяжем и дверью, — колыбель, в которой, лежа на животе и сжав кулачки, спит новорожденный.
И четвертый предмет — приколотая четырьмя кнопками к деревянной двери увеличенная фотография. На ней — четверо Реолей: Луиза в цветастом платье держит за руку старшего сына, а Морис в белой рубашке с рукавами, закатанными выше локтей, на прямых руках протягивает в сторону объектива совсем голенького младенца, словно желая доказать, что его конституция вполне соответствует всем принятым нормам.
Где же сей элемент,
эфемерен и вместе с тем вечен?
Кабинет Бартлбута — прямоугольная комната с темными деревянными стеллажами, сегодня большей частью опустевшими, но все еще хранящими 61 черную коробку; все они, одинаково перевязанные серой лентой и запечатанные воском, сложены на трех последних полках дальней стены, справа от обитой двери в просторный вестибюль, на косяке которой уже долгие годы висит индейская кукла с большой деревянной головой и широкими раскосыми глазами, словно присматривающая за этим строгим и безликим пространством как таинственный и чуть ли не пугающий страж.
В центре комнаты, закрепленная с помощью массивной конструкции из тросов и пружин, растянутой по всей поверхности потолка, хирургическая лампа освещает своим непогрешимым светом большой квадратный стол под черным сукном, посреди которого разложен почти собранный пазл. На нем изображена маленькая гавань в Дарданеллах вблизи устья реки Меандр, которую древние называли Майандрос.
Берег представляет собой кромку белого как мел сухого песка с редким дроком и карликовыми деревцами; на переднем плане, слева, она расширяется в бухточку, забитую десятками лодок с черными корпусами, чьи хрупкие рангоуты переплетаются в запутанную сеть вертикальных и косых линий. Сзади, цветными пятнами, по пологим склонам холмов террасами поднимаются виноградники, рощи, желтые поля горчицы, черные сады магнолий, красные каменные карьеры. За ними, занимая всю правую часть акварели, уже в глубине материка, с удивительной четкостью предстают руины античного города: чудом сохранившаяся под слоями многовекового аллювия извилистой реки и недавно открытая свету кладка мраморных и каменных плит на месте улиц, домов и храмов рисует прямо на земле точный отпечаток былого города: пересечение невероятно узких улочек, точно пропорциональная планировка образцового лабиринта из тупиков, внутренних двориков, перекрестков и сквозных проходов, сжимающих останки большого и роскошного акрополя в окружении нескольких выстоявших колонн, обвалившихся аркад и лестниц с зияющими провалами просевших террас, словно желая специально спрятать эту эспланаду в самой сердцевине чуть ли не ископаемого переплетения, — подобно тому, как в восточных сказках от героя, проведенного по дворцу ночью и отведенного домой до наступления утра, скрывается волшебная комната, которую он не должен найти и в которую — как ему уже представляется — он заходил лишь во сне. Грозное, сумеречное небо, изрезанное темно-красными облаками, нависает над этим неподвижным и раздавленным пейзажем, из которого, кажется, изгнано все живое.
Бартлбут сидит за столом в кресле своего двоюродного дяди Шервуда, вертящемся кресле-качалке в стиле Наполеон III, из красного дерева и бордовой кожи. Справа от него, на столешнице маленького секретера с ящичками лежит блестящий темно-зеленый поднос с фарфоровым чайником в кракелюрах, чашкой и блюдцем, молочником, серебряной подставкой с нетронутым яйцом и свернутой белой салфеткой в витом кольце, которое, как считается, нарисовал Гауди для Коллежа святой Терезы. Слева, в крутящемся книжном шкафу, перед которым некогда был сфотографирован Джеймс Шервуд, беспорядочно свалены книги и различные предметы: «Большой Атлас» Бергхауса; «Биографический словарь» Мейсаса и Мишло; фотография тридцатилетнего Бартлбута, альпиниста в Швейцарии, экипированного полярными очками с системой вентиляции, альпенштоком, варежками и натянутым на уши шерстяным шлемом; детективный роман под названием «Dog Days»; восьмиугольное зеркальце в рамке, инкрустированной перламутром; деревянная китайская головоломка в форме додекаэдра со звездообразными гранями; двухтомное издание «Волшебной горы» в переплете из тонкой серой ткани с золотым буквами на черных наклейках; набалдашник от трости с секретом — скрытыми часами в бриллиантовой крошке; миниатюрный портрет в полный рост узколицего мужчины эпохи Возрождения в широкополой шляпе и длинной меховой мантии; костяной бильярдный шар; несколько томов из собрания сочинений Вальтера Скотта на английском языке в роскошном переплете, помеченном гербами клана Чисхолм и две нравоучительные картинки, на одной из которых Наполеон I при посещении мануфактуры Оберкампфа в 1806 году снимает свой собственный крест Почетного Легиона, дабы приколоть его на грудь прядильщика, а на другой, весьма неточной версии «Эмской депеши», собраны в одном месте — вопреки историческому правдоподобию — главные участники событий: Бисмарк, с огромными сторожевыми собаками у ног, кромсает ножницами послание, которое ему передал советник Абекен, а в другом конце комнаты император Вильгельм I, заносчиво улыбаясь, дает понять послу Бенедетти, склонившему голову от унижения, что время предоставленной ему аудиенции истекло.
Бартлбут сидит перед пазлом. Это худой, почти высохший старик с облысевшей головой, восковым цветом лица, потухшим взором; он в блеклом синем шерстяном халате, затянутом на талии серым плетеным поясом. У него под ногами, обутыми в шлепанцы из шевро, — шелковый коврик с бахромой по краям; голова чуть откинута назад, рот приоткрыт, правая рука сжимает подлокотник кресла, а левая не очень естественно, чуть ли не вывернуто, лежит на столе и удерживает большим и указательным пальцами последнюю деталь пазла.
Сегодня двадцать третье июня тысяча девятьсот семьдесят пятого года, и остается недолго до восьми часов вечера. Мадам Берже, вернувшаяся из своего диспансера, готовит ужин, а кот Покер Дайс дремлет на небесно-голубом плюшевом покрывале; мадам Альтамон красится в присутствии мужа, который только что приехал из Женевы; Реоли только что закончили ужинать, а Оливия Норвелл собирается отправиться в свое пятьдесят шестое кругосветное путешествие; Клебер раскладывает пасьянс, а Элен зашивает правый рукав на пиджаке Смотфа, а Вероника Альтамон смотрит на старую фотографию своей матери, а мадам Тревен показывает мадам Моро почтовую открытку, которую получила из их родной деревни.
Сегодня двадцать третье июня тысяча девятьсот семьдесят пятого года, и скоро будет восемь часов вечера. На своей кухне Cinoc открывает консервную банку сардин в специях, просматривая карточки с отжившими словами; доктор Дентевиль заканчивает осматривать пожилую даму; на пустом письменном столе Сирилла Альтамона два метрдотеля расстилают белую скатерть; в коридоре черного хода пятеро посыльных встречаются с дамой, которая идет на поиски своей кошки; Изабелла Грасьоле возводит хрупкий карточный замок, а сидящий рядом с ней отец изучает трактат по анатомии человека.
Сегодня двадцать третье июня тысяча девятьсот семьдесят пятого года, и уже около восьми часов вечера. Мадмуазель Креспи спит; в гостиной доктора Дентевиля ждут еще два пациента; консьержка в своей швейцарской заменяет предохранители освещения парадной; инспектор газовой компании с рабочим проверяют установку центрального отопления; в своей лоджии на последнем этаже дома Хюттинг работает над портретом японского бизнесмена; совершенно белая кошка с глазами разного цвета спит в спальне Смотфа; Джейн Саттон перечитывает письмо, которое она с таким нетерпением ожидала, а мадам Орловска в своей крохотной комнатке чистит медную люстру.
Сегодня двадцать третье июня тысяча девятьсот семьдесят пятого года, и уже почти восемь часов вечера. Жозеф Нието и Этель Роджерс собираются спускаться к Альтамонам; на лестнице грузчики готовятся выносить сундуки Оливии Норвелл, а представительница агентства по недвижимости пришла осмотреть квартиру, которую занимал Гаспар Винклер, а недовольный Герман Фуггер выходит от Альтамонов, а два одинаково одетых рекламных агента встречаются на площадке пятого этажа, а внук слепого настройщика в ожидании дедушки сидит на ступеньках и читает о приключениях Карела ван Лоренса, а Жильбер Берже выносит мусор, раздумывая, как разрешить запутанное дело в своем романе с продолжением; в вестибюле парадной Урсула Собески ищет в списках жильцов имя Бартлбута, а Гертруда, забежавшая навестить свою бывшую хозяйку, на минутку останавливается, чтобы поздороваться с мадам Альбен и домработницей мадам де Бомон; на самом верху Плассаеры заняты своими счетами, а их сын еще раз раскладывает свою коллекцию бюваров с картинками, а Женевьева Фульро, перед тем, как забрать своего ребенка у консьержки, принимает ванну, а «Гортензия» слушает в наушниках музыку в ожидании Маркизо, а мадам Марсия в своей комнате открывает банку огурцов, маринованных а ля рюс, а Беатрис Брейдель принимает своих одноклассников, а ее сестра Анна пробует очередную диету для похудания.
Сегодня двадцать третье июня тысяча девятьсот семьдесят пятого года, и уже чуть ли не восемь часов вечера. У рабочих, делающих ремонт в комнате Морелле, закончилась смена; мадам де Бомон отдыхает в кровати перед ужином; Леон Марсия вспоминает о лекции, которую Жан Ришпен приезжал читать в его санаторий; в гостиной мадам Моро две пресыщенные кошки спят крепким сном.
Сегодня двадцать третье июня тысяча девятьсот семьдесят пятого года, и сейчас пробьет восемь часов вечера. Бартлбут, сидящий перед своим пазлом, только что умер. На сукне стола, где-то в сумеречном небе четыреста тридцать девятого пазла черная дыра, ожидающая последнюю не вставленную деталь, вырисовывает почти идеальные очертания буквы X. Но по иронии судьбы деталь, которую все еще удерживают пальцы умершего, имеет уже давно предполагаемую форму буквы W.
Серж Вален умер через несколько недель, во время праздника Пятнадцатого августа. До этого он почти месяц практически не выходил из своей комнаты. Смерть его бывшего ученика и исчезновение Смотфа, который покинул дом на следующий же день, его страшно расстроили. Он почти ничего не ел, терял слова, оставлял незаконченными фразы. Мадам Ношер, Эльжбета Орловска, мадмуазель Креспи сменяли друг друга, чтобы позаботиться о нем, заходили к нему по два-три раза в день, готовили ему бульон, застилали его кровать и взбивали подушки, стирали его белье, помогали ему мыться, переодеваться и доводили до туалета в конце коридора.
Дом почти совсем опустел. Многие из тех, кто не уезжал — или уже больше не уезжал — на каникулы, в этот год уехали: мадам де Бомон была приглашена в качестве почетного президента на фестиваль Альбана Берга, организованный в Берлине, дабы отметить одновременно 90-летие со дня рождения композитора, 40-летие его кончины (и кончерто «Памяти ангела») и 50-летие мировой премьеры «Воццека»; Cinoc, переборов свое отвращение к самолетам и американским эмиграционным службам, по его представлениям все еще размещенным на острове Эллис Айленд, наконец ответил на приглашения, которые на протяжении многих лет ему присылали дальние родственники, какой-то Ник Линхауз, владевший ночным клубом («Club Nemo») в Демплдорфе (штат Небраска), и какой-то Бобби Хэллоуилл, судебно-медицинский эксперт в Санта-Монике (штат Калифорния); Леона Марсия жена и сын уговорили поехать на виллу, снятую под Дивон-ле-Бэн; а Оливье Грасьоле, несмотря на очень плохое состояние своей ноги, решил провести с дочерью три недели на острове Олерон. Даже те, кто в августе никогда не покидал улицу Симон-Крюбелье, воспользовались праздником Пятнадцатого августа, чтобы уехать из Парижа на три дня: Пицциканьоли отправились в Довиль и взяли с собой Джейн Саттон; Эльжбета Орловска поехала к сыну в Нивиллер, а мадам Ношер укатила в Амьен на свадьбу дочери.
В четверг вечером пятнадцатого августа в доме оставались только мадам Моро, у изголовья которой днем и ночью дежурили ее сиделка и мадам Тревен, мадмуазель Креспи, мадам Альбен и Вален. И когда на следующее, уже позднее утро мадмуазель Креспи принесла старому художнику два яйца всмятку и чашку чая, она нашла его мертвым.
Он лежал на кровати в одежде, умиротворенный, одутловатый, со скрещенными на груди руками. Большая двухметровая квадратная картина стояла у окна, пополам разрезая узкое пространство комнаты для прислуги, в которой он провел большую часть своей жизни. Холст был практически чист: несколько аккуратно прочерченных углем линий делили его на правильные квадраты; набросок плана дома, в котором отныне никому уже не придется жить.
«А на рояле вам сыграет труп», детективный роман
Аархус
Аахен, см. Экс-ла-Шапель
Аббатство Овиллер
Аббвиль
АБЕКЕН, советник Бисмарка
Абердин
Абигоз (Айова)
Абиджан
Авалон (Калифорния, США)
АВВАКУМ
Авейна, мост
Авиньон
Австралазия
Австралийские солдатские «крестные»
Австралия
Австрия
Австро-Венгрия
Агадир
АГАМЕМНОН, персонаж трагедии «Ифигения» Расина
АГАМЕМНОН, трагедия Непомюсена Лёмерсье
Агеласт
АГРИКОЛА Мартин, наст, имя Мартин Зоре, немецкий композитор (Швибус, 1486 — Магдебург, 1556)
АГУСТОНИ Анри, швейцарский театральный режиссер
Адамауа, высокогорные плато Камеруна
АДЕЛЬ, повариха Бартлбута
Аден (Аравия)
«Адриании», коллекция монет, хранящаяся в музее Атрии
Адриатика
Ажен
АЗИЗА, танцовщица, исполняющая танец живота
Азинкур
Азия
Айзенюр (Австро-Венгрия)
Айова
АЙРОН ХОРС, индейский вождь
Айртон, персонаж Жюля Верна
Академия художеств
Акапулько
Аккас, народность африканских пигмеев
Алверстон (Ланкашир)
Алгесирас
АЛЕКСАНДР III Александрович (1845–1894), российский император
АЛЕКСАНДР ВЕЛИКИЙ, македонский царь (ок. 356 — ок. 323)
Александрия (Египет)
АЛЕКСЕЙ I Михайлович (1629–1676), российский император
Алжир, город
Алжир, государство
АЛИКУТ, индейский вождь
Алиса, персонаж Льюиса Кэрролла
«Алкиона», яхта Бартлбута
АЛЛЕ Бернар, французский актер
АЛЛЕГРЕ Ив
Аллуи
Алнвик (Великобритания)
Алритам, река на Суматре
АЛЬБЕН Рене
АЛЬБЕН Рэймон
АЛЬБЕН Флора, урожд. Шампини, XLVIII
Альби
АЛЬДРОВАНДИ Улисс, натуралист из Болоньи (1527–1605)
АЛЬКАМА, эмир
«Альманах Вермо»
«Альманах Ипподромщика» и т. п.
АЛЬТАМОН Бланш, урожд. Гардель, XIX, XXV, LXII, LXIX, LXXXVHI
АЛЬТАМОН Вероника
АЛЬТАМОН Сирилл
АЛЬФЬЕРИ Витторио (1749–1803)
«Альянс Франсэз»
Ама, японская народность, известная своими ныряльщицами
АМАНДИНА, наездница
Амара (Ирак)
АМАТИ, династия мастеров струнных инструментов из Кремоны
АМБЕР Вероника, см. Бомон Элизабет де
Америка
Америка Северная
Америка Центральная
Америка Южная
«Америка», статуэтка из саксонского фарфора
АМЕРИКЭН ХОРС, индейский вождь
Амстердам
«Амур и Психея», картина Жерара
Амьен
Анадалам (оранг-кубу, кубу), народность с острова Суматра
АНАКЛЕТ II, антипапа (1130–1138)
Анафи (Киклады)
«Ангадинер», гостиница в Сен-Морице
Ангкор Ват
Англия
АНГО или АНГОТ Жан, дьеппский арматор (1480–1551)
Ангола
АНГСТ Вернер
Ангьен
Андалузия
Андаманские острова (Бенгальский залив)
АНДЕРСЕН, шахматист
Андрусов, российский инженер
Анды
Анжелика, героиня оперы «Орландо» Арконати
«Анжелюс», картина Милле
Анкара
Анкона
«Анналы отоларингологии»
«Анналы»
Анси
Антарктические территории
Антильские острова
АНТОН, парижский портной
АНТРЕБУА Д’, швейцарский пейсмейкер
Аньер
Апачи, индейское племя
АПОЛЛИНЕР Гийом, наст, имя Вильгельм Аполлинарий Вонж-Костровицкий, французский поэт (Рим, 1880 — Париж, 1918)
Апопка, озеро
АППЕНЦЦЕЛЛ Марсель, австрийский этнолог
АППЕНЦЦЕЛЛ мадам, его мать
«Аптекарь», картина Дж. Т. Мастона
Арабские Эмираты
Аравия
Арамис, персонаж Александра Дюма
Аргентина
Аргон
Арденны
АРДИ Александр, драматург (1570–1632)
АРДИ Альфред, французский медик (1811–1893)
АРДИ Рене, французский романист
АРДИ Франсуаза, певица
АРДИ, торговец оливковым маслом
АРДИ мадам, его жена
Аризона
АРИСТОТЕЛЕС Мельхиор, кинопродюсер
АРИСТОТЕЛЬ, греческий философ (ок. 384 — ок. 322)
АРКОНАТИ Джулио, итальянский композитор (1828–1905)
Арлекин, персонаж итальянской комедии
Арлон (Бельгия)
Арль
Арминий, персонаж германской мифологии
АРМСТРОНГ, судостроительный магнат
АРНО ДЕ ШЕМИЙЕ, французский историк и агиограф (1407?-1448?)
АРОН Рэймон, французский философ
АРОНАКС Пьер, французский натуралист (1828–1905)
Арпажон
Аррас
Артаньян, Д’, персонаж Александра Дюма
Артезия (Нью-Мехико, Соединенные Штаты)
АРТО Антонен, французский писатель (1896–1948)
Артуа
Архангельск
АРХИМЕД, греческий ученый из Сиракуз (ок. 287 — ок. 212)
Арш (департамент Вогезы)
«Асама», японский крейсер
АСКЛЕПИАД, греческий медик (ок. 124 — ок. 40)
Аскона
«Ассуерус», опера И. Монпу (1837)
АСТРА Анри
Астурия
Атлантический океан
Атлас, персонаж греческой мифологии
Атос, персонаж Александра Дюма
Атрии
АТТИЛА, предводитель гуннов (ок. 395 — 453)
АУГЕНЛИХТ Арнольд, австрийский велогонщик
Афганистан
Африка
Африка Северная
Африка черная
«Африка», статуэтка из саксонского фарфора
«Африканское золото», роман Реми Роршаша
АХМЕД III, султан
Ашет, издательство
АЭЦИЙ, римский полководец (ок. 390–454)
Аяччо
Бабар, персонаж Жана и Лорана де Брюнофф
БАБИЛЕ Жан, наст, имя Жан Гютманн, французский танцовщик
Баб-Фету (Марокко)
Бавкида, см. Филемон, стекольная мастерская
Багамы
Базель
БАИФИЙ
Байонна
БАЙРОН лорд, наст, имя Джордж Гордон Ноэл Байрон, 6-й барон, английский поэт (1788–1824)
БАЙЯР сеньор де, Пьер дю Террай (1475–1524)
БАЙЯРЖЕ Флоран
БАКЛИ Сайлас, работорговец
Бали
БАЛЛАР Флоранс
«Балле де Пари»
«Балле Фрэр»
Балтийское море
БАЛЬТАР Виктор, французский архитектор (1805–1874)
Бамако
Бамберг
Бандар (Масулипатнам, Индия)
«Банк дю Эно»
Баньоль-сюр-Сэз
БАО ДАЙ
Барбадос (малые Антильские острова)
БАРБНУАР, политический активист
БАРБОЗА МАШАДО Диего, португальский литератор (1682–1770)
Баренцево море
Барии
Бар-лё-Дюк
БАРНАВО Жюль
«Баронесса», прозвище Берты Данглар
БАРРЕТТ Генри
БАРРЕТТ, американский гангстер
Барселона
Коллеж святой Терезы
БАРТ Жан, французский мореплаватель (1650–1702)
БАРТЛБУТ Джеймс Алоизиус
БАРТЛБУТ Джонатан
БАРТЛБУТ Персивал (1900–1975), XXVI, LXX, LXXX, LXXXVII, XCIX
БАРТЛБУТ Присцилла, урожд. Шервуд
БАРТОЛЬДИ Фредерик-Огюст, французский скульптор (1834–1904)
БАРТОН Ф., английский исследователь
БАРЬЕР, пейсмейкер Масси
Батан (Филиппины)
Батон-Руж (Луизиана, США)
Баунти, архипелаг
БАХ Иоганн Себастьян, немецкий композитор (1685–1750)
Бахус
БАШЕЛЬЕ Анри
БАШЛЕ Т., французский лексикограф
Башня, карта таро
БЕДА ДОСТОПОЧТИМЫЙ, святой, англосаксонский эрудит и историк
«Без семьи», театральная адаптация романа Гектора Мало
«Без скуки шарада», сборник каламбуров Ж.-П. Груссе
Безансон
БЕЙЕ Луи-Жюль, французский медик (1813–1876)
Бейрут
БЕЙСАНДР Шарль-Альбер, искусствовед
БЕККАРИА Чезаре Бенесана, маркиз ди, итальянский юрист (1738–1794)
БЕККЕРЛУ Рене
БЕКО Жильбер, наст, имя Франсуа Силли
БЕЛАЙ ЭЛЬ-РУМИ, арабизированное имя Пелайо
«Белая волна», опера
Белград
БЕЛЛЕРВАЛЬ граф де
БЕЛЛЕТО Рене
БЕЛЛИНИ Лоренцо, флорентийский анатом (1643–1704)
БЕЛЛМЕР Ганс, немецкий гравер (1902–1975)
Белое море
БЕЛТ Вивьен
«Белый квадрат на белом фоне», картина Малевича
Бельгия
БЕЛЬМОНДО Жан-Поль
БЕМБО Бонифацио, итальянский миниатюрист XV века
БЕНАБУ Марсель
БЕНАР Мари
Бенгальский залив
БЕНЕДЕТТИ Венсан, французский дипломат (1817–1900)
БЕННЕТТ Джеймс Гордон, американский журналист (1795–1872)
БЕНСЕРАД Исаак де, французский поэт (ок. 1613–1691)
БЕППО, итальянский скрипач XVIII века
БЕРАНЖЕ Пьер-Жан де, французский поэт (1780–1857)
БЕРГ Альбан, австрийский композитор (1855–1935)
Берген
Берготт, французский писатель, персонаж Марселя Пруста
БЕРГХАУС
БЕРЖЕ Жильбер, LXI
БЕРЖЕ Лиза
БЕРЖЕ Шарль, LXXXV
БЕРИЛ, принцесса
БЕРИЯ Лаврентий Павлович, советский политический деятель (1899–1953)
Берлин
БЕРЛИНГ графиня де
БЕРЛУ, начальник противопожарной дружины
БЕРМА, трагическая актриса, персонаж Марселя Пруста
БЕРМАН Ирвинг Т., американский инженер
БЕРНАДОТТ граф, шведский посредник ООН
БЕРНАНОС Жорж, французский писатель (1888–1948)
БЕРНАР Клод, французский физиолог (1813–1878)
БЕРНСТЕЙН Анри, французский драматический актер (1876–1953)
Бернэ
БЕРО Жак
БЕРО Мари, супруга Жюста Грасьоле (1852–1888)
БЕРО Эмиль
БЕРОАЛЬД ДЕ ВЕРВИЛЬ Франсуа, французский писатель (1558–1612)
Беромюнстер
Бери
БЕРРИ Жюль, наст, имя Жюль Пофише, французский актер (1889–1951)
БЕРРИ Шарль-Фердинан, де, герцог Беррийский (1778–1820)
БЕРТЕН Франсуа, по прозв. Старший, французский журналист (1766–1841)
БЕРЦЕЛИУС Эрнст, шведский эрудит
«Бессмертные», бульварная комедия
Бетарам, гроты
БЕТХОВЕН Людвиг ван, немецкий композитор (1770–1827)
БЕШЕ, см. Мондюи
БЕШРЕЛЬ Луи-Никола «Старший», французский лексикограф (1802–1884)
БЁМ Карл, дирижер
«Библиографический бюллетень ГЦНИ»
Библиотека Педагогического института
Библиотека Сент-Женевьев
БИТ МАЙК, индейский вождь
БИТ МАУФ, индейский вождь
БИДУ Д., живописец
БИНДА Альфредо, итальянский велогонщик
Бирмингем
БИРНБОЙМ Ласло, дирижер
Бискайский залив
БИСМАРК
БИССРО Пьер, пейсмейкер
Битва в Коралловом море
БИШОП Джереми
БЛАНКАР Этьен
БЛАНШАР Жак-Эмиль, французский карикатурист
БЛАНШЕ Ролан
Ближний Восток
БЛОК Пьер, французский музыкант
Блондина, персонаж оперы «Похищение в серале» Моцарта
Блошиный рынок
БЛЭК БИВЕР, индейский вождь
Бовэ
«Богема», опера Пуччини
Богемия
БОДЛЕР Шарль, французский писатель (1821–1867)
Божанси
Божэ, Приют для Неизлечимых
Боксеры
БОЛИВАР Симон Хосе Антонио, южно-американский генерал (1783–1830)
Болонья
«Болтун», пьеса Буасси
«Большая карта города и крепости Намюр и окрестностей»
«Большой Атлас» Бергхауса
«Большой кулинарный словарь» Александра Дюма
«Большой парад на празднике Каррузель», картина Израэля Сильвестра
«Большой универсальный словарь XIX века» Пьера Ларусса
«Бомбастинус», прозвище Лазара Мейсонье
Бомбей
БОМОН Аделаида, графиня де, мать Фернана
БОМОН Вера де, урожд. Орлова, II, XXXI, XL
БОМОН Состен де
БОМОН Фернан де, французский археолог
БОМОН Элизабет де, в замужестве Брейдель
Бон
БОНАПАРТ Наполеон, см. Наполеон I
Бонасье Констанция, персонаж романа «Три мушкетера»
Бонифаций, ослик
БОННА Леон, французский живописец (1833–1922)
БОННЕТЕРР Франсуа-Мари, канадский мореплаватель (ок. 1787–1830?)
БОННО Жан
Борбейль Изабелла, его дочь
Борбейль, врач, персонаж Ж. Берже
Бордо
БОРИЕ-ТОРИ Ж., швейцарский хирург
«Борис Годунов», опера Мусоргского
Борнео
БОРОТРА Жан, чемпион по теннису
БОРХЕС Хорхе Луис
Бос, равнина во Франции
Босния
Боссёр Ж., искусствовед
БОССИЙ
БОССИС Элена, французская актриса
БОССЮЭ Жак-Бенинь, французский писатель (1626–1704)
Бостон
БОСХ Иероним, наст, имя Йерун ван Акен Босх, фламандский живописец (1450–1516)
БОТТЕККЬЯ Оттавио, итальянский чемпион по велоспорту (1894–1927)
БОУМАН Уильям, английский анатом
БОФОР Франсуа де Бурбон-Вандом, герцог де (1616–1669)
БОФУР, герцогиня де
Бразилия
БРАЙТЕНГАССЕР, немецкий музыкант XVI века
БРАУН Вернер фон
БРАУН Джим, см. Мандетта Гвидо
БРАУН Ева
БРАУН Томас сэр, английский писатель (1605–1682)
Брегенц
Брейделева башня
БРЕЙДЕЛЬ Анна
БРЕЙДЕЛЬ Арман
БРЕЙДЕЛЬ Беатрис
БРЕЙДЕЛЬ Франсуа
БРЕЙДЕЛЬ Элизабет, урожд. де Бомон, см. Бомон
БРЕЙДЕЛЬ, родители
Бретань
БРЕТЦЛИ Джордж, американский романист
БРЁНДАЛЬ Виго, датский лингвист
Бриансон
Брив
БРИДГЕТТ миссис, хозяйка английского пансиона
БРИНОН Фернан де, политический деятель (1885–1947)
Брисбен (Австралия)
БРИССОН Матье-Жак, французский натуралист (1723–1806)
«Британию», трагедия Жана Расина
Бродвей
БРОДЕН Антуан
БРОДЕН Элен, урожд. Грасьоле
Бруверсхавен (Нидерланды)
Брюгге (Бельгия)
БРЮНЬЕ, французский трековый велогонщик
БРЮНЬОН Жак, французский теннисист
Брюссель (Бельгия)
БУАЙЕ, сочинитель песен
БУАССИ Луи де, французский драматург (1694–1758)
БУБАКЕР
БУВАР, см. Ратинэ
БУГРЭ, комиссар полиции, персонаж Марселя Готлиба
БУДЕЙ
Бу-Джелу (Марокко)
БУИЗ Жан, французский актер
БУЙЕ Мари-Никола, французский лексикограф (1798–1864)
«Букварь трудящегося», произведение Эдмона Абу
БУЛАНЖЕ Жорж, французский генерал (1837–1891)
БУЛЕЗ Пьер, французский дирижер
Булонский лес
БУЛЬ Пьер, французский писатель
БУНИН Иван Алексеевич, русский романист (1870–1953)
БУНЮЭЛЬ Луис
Бур-Бодуэн
БУРВИЛЬ, наст, имя Андре Рэмбур, французский актер (1917–1970)
Бур-д’Уазан
Бурж
«Буффало», стадион
Бухенвалвд
Буэнос-Айрес
БЭКОН Фрэнсис, ирландский живописец
Бюзансэ
«Бюллетень Лувенского Лингвистического Института»
БЮРНАКС Марсель-Эмиль
БЮТОР Мишель
«В пропасти», новелла Пиранделло
ВАЗАРЕЛЛИ Виктор, французский живописец
ВАЙДА Анджей, польский кинорежиссер
Вайоминг (США)
ВАЙС Эрих, см. Бейсандр
ВАИЯТТ Томас, английский поэт и дипломат, друг Джона Лилецда (1503–1542)
Валанс
Валансьен
ВАЛЕН Серж
ВАЛЛ ОТТОН Феликс, французский живописец (1865–1925)
ВАЛЬБОНН, композитор-песенник
Вальдемар, инспектор полиции, персонаж романа «Убийство красных рыбок»
ВАЛЬДЗЕЕМЮЛЛЕР Мартин, по прозв. Илакомилюс, немецкий картограф
Вальдрад
Вальжан Жан, герой романа Виктора Гюго «Отверженные»
Вальтелин, долина в Швейцарии
ВАЛЬТЕР Иоганн, немецкий композитор, реформатор (1496–1570)
ВАМБСТ Жорж, велогонщик
ВАН ДЕЕКТ Якоб, см. Гвидо Мандетта
ВАН ДЕР ВЕЙДЕН Рогир (Рожье де ла Патюр), фламандский живописец (1400–1464)
ВАН ДЕРКС Лео, баритон
ВАН СХАЛЛАРТ Тео, см. Гвидо Мандетта
ВАН ЭФФЕН Жюст
ВАНДЕРСТЮЙФТ Леон, велогонщик
Вандомская колонна
Ванкувер
Ванс
ВАНЦИ Габриэлла, персонаж Пиранделло
Варшава
Вассьё-ан-Веркор
Ватман, марка бумаги
ВАТТО Антуан, французский живописец (1684–1721)
Вашингтон (округ Колумбия, США)
«Вверх тормашками», гравюра
ВЕЗАЛИЙ Андреас, фламандский анатом (1514–1564)
ВЕЗАЛЬ, американский химик немецкого происхождения
Везелиз
Везелэ
«Великие американские писатели»
«Великие битвы прошлого», телевизионная передача
«Великие дамы в истории Франции», бювар с картинкой
Великобритания
«Великолепная Книга Чудес, кои можно обозреть во Эгипте»
«Великолепный часослов герцога Беррийского», телевизионная передача
ВЕЛЛА, туринский физиолог XIX века
«Вельд’Ив» (Велодром д’Ивер)
Вена (Австрия)
Венгрия
«Венера в мехах» Захер-Мазоха
Венера, богиня
Венесуэла
«Венецианка», картина
«Венеция в Париже», аттракцион на Всемирной выставке
Венеция (Апостоли, Канале Гранде)
Венсенн (Замок)
Вентейль, персонаж романа «В поисках утраченного времени»
ВЕНТУРА Рэй, дирижер
«Венцеслав», трагедия Ротру
ВЕРА, проститутка
Верден
ВЕРДИ Джузеппе (1813–1901)
ВЕРМЕЕР Ян, по прозв. Вермеер Делфтский, голландский живописец (1632–1675)
ВЕРМО, автор альманаха
ВЕРН Жюль (1828–1905)
Верона (Италия)
ВЕРРАЦАНО Джованни ди, итальянский мореплаватель (1495–1528)
Веррьер-лё-Бюиссон (департамент Эссонн)
Версаль (Лицей Ош)
ВЕРСЕНЖЕТОРИКС, галльский вождь (ок. 72–46)
Верхний Догон
Верхний Прованс
Верхняя Бубанджида
Верхняя Марна
«Веселые мушкетеры», магазин игрушек
«Веселый пахарь», народная мелодия
«Веспа», марка мопеда
ВЕСПУЧЧИ Америго, итальянский мореплаватель (1454–1512)
«Вечер в английском коттедже», пазл
«Вечерняя Франция»
ВИВАЛЬДИ Антонио, итальянский композитор (1678–1741)
Вигорелли
ВИКАРИУС
ВИКТОР IV, антипапа (1138)
ВИКТОРИЯ
Вилла Санта-Рита
Виллар-д’Арэн
ВИЛЛАРТ Адриан
ВИЛХАРД Август Брайан
ВИЛХАРД Хэйг Дуглас, английский бас
ВИЛЬГЕЛЬМ I, германский император (1797–1888)
ВИЛЬГЕЛЬМ III НАССАУ-ОРАНСКИЙ, штатгальтер Нидерландов (1650–1702)
ВИНКЛЕР Гаспар, VIII, XLIV, LIII
ВИНКЛЕР Маргарита
Виннипег (Канада)
ВИНТЕР Стюарт, телевизионный режиссер
Винчестер, комиссар, персонаж Ж. Берже,
Виола, героиня Шекспира
Вир
ВИРЦ Г, уролог
ВИТГЕНШТЕЙН Людвиг Йозеф, английский логик (1889–1951)
ВИТРИ Никола де л’Опиталь, маркиз де, французский маршал (1581–1644)
Виттенберг
Вифлеем
ВЛАДИСЛАВ, художник
«Влюбленный обольститель», пьеса Лоншана
Внутренняя Монголия
«Во славу буйабес», парижский ресторан
Вогезы
«Возмездие Гитлера», эссе (незавершенное) М. Эшара
«Возмездия», стихотворный сборник В. Гюго
«Возраст зрелости», роман Жан-Поля Сартра
ВОЛЛАР Амбруаз, торговец произведениями искусства (1868–1939)
«Волхвы», рисунок на гобелене
«Волчок», вальс Э. Дентевиля
«Волшебная гора», роман Томаса Манна
ВОЛЬТЕР, наст, имя Франсуа-Мари Аруэ (1694–1778)
ВОЛЬТИМАН Анна, урожд. Винклер
ВОЛЬТИМАН Грегуар
ВОЛЬТИМАН Сирилл
ВОЛЬФ Иероним, немецкий эрудит (1516–1581)
ВОЛЬФ Хуго, австрийский композитор (1860–1903)
Вормс
«Восемнадцать лекций об индустриальном обществе», эссе Рэймона Арона
«Воскресная Франция»
«Воспоминания борца», мемуары Реми Роршаша
«Воспоминания о жизни Жана Расина», мемуары Луи Расина
«Восточный экспресс», поезд
«Восьмиугольник», подпольный игорный дом
«Воццек», опера Альбана Берга
Всадник Чаши, карта таро
Всемирная выставка, 1900 года «Всемирный вестник»
«Встреча в Лагере Золотого Покрова», пазл
«Вступление крестоносцев в Константинополь», гравюра Ф. Дюфэ с работы Делакруа
ВУДЗОЙ Луиджи, польдевский князь
Вудс-Холл (Массачусетс)
ВУЛЬФ Ниро, герой романов Рекса Стаута,
Высшая педагогическая школа (Севр)
Высшая химическая школа
ВЫШИНСКАЯ Мария Федоровна, американская танцовщица русского происхождения
Вьенна (департамент Изэр)
«Вьеннские и романские зори», ежедневная региональная газета
Вьерзон
ВЮЙЕРМ, кукольник
ГЦНИ, Государственный центр научных исследований
ГАБЕН Жан, наст, имя Жан Монкорже, французский актер (1904–1975)
Габон
ГАБСБУРГИ
Гавана (Куба), Маэстранца
Гавр
Гайана
ГАЙДН Йозеф, австрийский композитор (1732–1809)
ГАЛЕН Клавдий, греческий медик из Пергама (ок. 131 — ок. 201)
«Галерея, 22»
«Галерея Майяр»
ГАЛИЛЕЙ, наст, имя Галилео Галилей, итальянский астроном (1564–1642)
Галилея
ГАЛЛЕ Эмиль, французский мастер декоративного стекла (1846–1904)
ГАЛЛЕЙ Эдмонд, английский астроном (1656–1742)
ГАЛЛИМАР, парижский издатель
Гамбург
Гамильтон, река на Лабрадоре
ГАНДИ Мохандас Карамчанд, индийский государственный деятель (1869–1948)
ГАННЕВАЛЬ Пьер
Гарвард
Гардая (Алжир)
ГАРДЕЛЬ Бланш, см. Альтамон Бланш
ГАРЕН ДЕ ГАРЛАНД, французский писатель XII века
Гарильяно, река в Италии
«Гарнир», см. Диди
Гаруа (Камерун)
ГАРУН аль-Рашид (Харун ар-Рашид), абассидский халиф (766–809)
Гастрифер
Гатсо, остров д’Олерон
Гатьер
ГАУДИ-И-КОРНЕТ Антонио, испанский архитектор (1852–1926)
ГАФФИО Феликс, французский латинист
Гваделупа
Гватемала
ГЕЙБЛ Кларк, американский актер
ГЕЙНСБОРО Томас, английский живописец (1727–1788)
Гелиополис
ГЕЛИС Жан, французский танцор
Гелон Сарматский
ГЕМЕНОЛЕ-ЛОНЖЕРМЕН Астольф, герцог де
ГЕНДЕЛЬ Георг-Фридрих, английский композитор (1685–1759)
ГЕНЕ Луи, скрипач короля Людовика XVI
ГЕНРИЕТТА АНГЛИЙСКАЯ, герцогиня Орлеанская (1644–1670)
ГЕНРИЕТТА-МАРИЯ ФРАНЦУЗСКАЯ, английская королева, дочь Генриха IV, супруга Карла I и мать вышеуказанной Генриетты (1609–1669)
ГЕНРИХ II, французский король (1519–1559)
ГЕНРИХ III, французский король (1551–1589)
ГЕНРИХ IV НАВАРРСКИЙ, французский король (1553–1610)
Генуя, церковь Сан-Лоренцо
«Географический словарь» Мейсаса и Мишло
ГЕРЕН Эжени де, французская писательница (1805–1848)
ГЕРМАН Вуди, руководитель бигбэнда
Германия
ГЕРНЕ Луизетта
ГЕРТРУДА, бывшая повариха мадам Моро
Гертруда, хомячок
ГЕСНЕР Конрад, швейцарский натуралист (1516–1565)
Гештальт-теория
Гибралтар
ГИЙО, землевладелец
ГИЙОМАР Жерар, живописец и реставратор
ГИЛБЕРТ Давид, немецкий математик (1862–1943)
Гилберта, острова
ГИМОН ДЕ ЛА ТУШ Клод, драматург (1723–1760)
Гиньоль
ГИОН Луи, капитан I ранга
ГИРО Рэмонде, драматург (1783–1803)
«Гиси-Вадзин-Ден»
ГИТЛЕР Адольф, немецкий государственный деятель (1889–1945)
ГИТО мадам де
ГИТРИ Саша, французский актер и драматург (1885–1957)
Глазго (Шотландия)
Гластонбери, английский монастырь
ГЛЯИХЕН, граф фон, персонаж Йорика
Гобелен, шпалерная мануфактура
Гоби, пустыня
Годервиль (департамент Приморская Сена)
ГОДИВА леди
Го-дю-Перш
Голландия
Голливуд (Калифорния)
ГОЛЛЬ Шарль Андре-Жозеф-Мари де, государственный деятель (1890–1970)
«Голубоймальчик» (Blue Boy), картина Гейнсборо
ГОЛЬДБАХ Кристиан, немецкий математик (1690–1764)
ГОЛЬДШТЕЙН Курт, американский философ немецкого происхождения (1878–1965)
ГОМЕШ Эстебан, португальский мореплаватель XVI века
ГОМОКУ Фудзивара, японский бизнесмен
Гондурас
Гонконг
Гонолулу
Горацио, скелет, принадлежащий доктору Дентевилю
«Гордецы», фильм Ива Аллегре
Гормас Франсуа, актер, персонаж Ж. Берже
Гормас Гасьен, его предок
Гормас Жан-Поль, его сын
Гормас мадам, его мать
«Горнодобывающая Компания Верхней Бубанджиды»
«ГОРТЕНЗИЯ», бывш. Сэмюэл Хортон, поп-певица
«Горькая победа», роман Рене Арди
«Горячая ночь в Анкаре», детективный роман X. Эллиота (А. Флекснера)
Гостиница «Де л’Авейрон»
Гостиница «Крийон»
ГОТЛИБ, художник, живописец
ГОТОРН Натаниэл, американский романист (1804–1864)
ГОТТЛИБ Ганс, участник «Шестидневок»
ГОТЬЕ Леонар, французский гравер XVII века
ГРАВ Эрнест, французский лексикограф (1832–1891)
«Гражданин Кейн», фильм О. Уэллса
Гранада (Испания)
Гранбен
«Гранд Ю», парижский ресторан
ГРАНДЭР Элевтераде
ГРАНПРЕ, маркиз де
«Гран-При Триумфальной Арки», афиша Поля Колена
ГРАССЕН Роббер по прозв. Тото, велогонщик
ГРАСЬОЛЕ Анри
ГРАСЬОЛЕ Арлетта, урожд. Криола
ГРАСЬОЛЕ Жанна
ГРАСЬОЛЕ Жерар
ГРАСЬОЛЕ Жюст
ГРАСЬОЛЕ Изабелла
ГРАСЬОЛЕ Луи
ГРАСЬОЛЕ Марк
ГРАСЬОЛЕ Марта
ГРАСЬОЛЕ Оливье, LVIII, LXXXII
ГРАСЬОЛЕ Фердинан
ГРАСЬОЛЕ Франсуа
ГРАСЬОЛЕ Элен, см. Броден
ГРАСЬОЛЕ Эмиль
«Граф фон Гляйхен», трагедия Йорика
«Графиня де Берлинг с красными глазами», портрет Ф. Хюттинга
Грац (Штирия)
Гренобль (департамент Изер)
ГРЕССЕН
Греция
ГРЁЗ Жан-Батист, французский живописец (1725–1805)
ГРИГОРИЙ IX, наст. имяУголиноди Сеньи, Папа (1145–1241)
ГРИЗИ Карлотта, итальянская балерина (1810–1899)
Гризон (Швейцария)
ГРИЛЛНЕР, канадский художник
Гримо (департамент Вар)
Гримо, слуга Атоса, персонаж А Дюма
Грин-Ривер, американский университет
Грин-Хилл, английская школа
ГРИФАЛЬКОНИ Альберто
ГРИФАЛЬКОНИ Витторио
ГРИФАЛЬКОНИ Эмилио, итальянский краснодеревщик
ГРИФАЛЬКОНИ Летиция, его жена
ГРОДЦЕК Георг, австрийский психосоматик (1866–1934)
Громек, торговец картинами, персонаж Ж. Берже
Громек Лиза, его жена
ГРОМЫКО Андрей Андреевич, советский дипломат
ГРОНЦ, мэр Нью-Йорка
ГРОЦИАНО Вечеллио
Грувз, индейское племя
ГРУНДТВИГ Свенд, шведский музыкант
«Группа Действия Даву»
Гуадалканал
Гуам, остров
ГУВЕР Герберт Кларк, 31-й президент Соединенных Штатов (1874–1964)
ГУГЕНХАЙМ Марсель по прозв. Гугу, джазмен
Гудзонов залив
ГУМБЕРТ, искусствовед XVIII века
ГУМБОЛЬДТ Вильгельм фон, немецкий эрудит (1767–1835)
ГУНДЕРИХ, король бургундов
Гунны
«Гупи Красные Руки», фильм Жака Беккера
ГУРГЕШОН Бертран
ГУТЕНБЕРГ, наст, имя Иоганн Генс-флайш, немецкий книгопечатник (1400–1468)
«Гутенберг», игрушечный набор
ГУТТМАН, наставник Гаспара Винклера
Гьоруп, датское издательство
ГЭНДЗИ, центральный персонаж «Гэчдзи Моногатари» Мурасаки Сикибу
ГЮГО Виктор, французский писатель (1802–1885)
Д. Эмиль
«Давайте помечтаем», пьеса Саша Гитри
«Давайте, парни!», фильм с участием Оливии Норвелл
ДАВИДОФФ, американский физик немецкого происхождения
Давос (Швейцария)
ДАВУ Луи-Никола, герцог Ауэрштедтский, князь Экмюльский, маршал Франции (1770–1823)
ДАГЕР Жак, французский изобретатель (1787–1851)
Дадди Ромео, персонаж Луиджи Пиранделло
ДАК Пьер, французский юморист (1893–1976)
ДАЛЛ НАЙФ, индейский вождь
ДАЛЛЕС Джон Фостер, политический деятель(1888–1959)
Далматия
Дальний Восток
«Дама в озере», роман Рэймонда Чандлера
Дамаск (Мечеть Омайяд)
ДАМИШ Юбер
Дамьетт
ДАНГЛАР Берта,
ДАНГЛАР Максимильен
ДАНГЛАР отец
Дания
ДАНН Херберт и Джереми
ДАННЭЙ Фред, псевдоним Бейсандра
ДАНТОН Жорж Жак (1759–1794)
Дарданеллы
ДАРИЙ, персидский царь
Дар-эс-Салам (Танзания)
«Два полушария», кабаре на Монмартре
«Двадцать лет спустя», роман Александра Дюма
«Двадцать тысяч лье под водой», роман Жюля Верна
«Дворец Костюмов», павильон Всемирной выставки
«Дворец Оптики», павильон Всемирной выставки
Дворец Правосудия
ДЕ ВИД, бельгийский стайер
«Де Муан» (Айова)
ДЕВО Пьер
Девон
«Девять муз», серия гравюр, приписываемых Л. Готье
Дездемона, героиня Верди
Дездемона, героиня Шекспира
ДЕЗИРЕ, см. Диди
ДЕЗОБРИ Ш., французский лексикограф
ДЕКАРТ Рене, французский философ (1596–1650)
ДЕККЕР Томас, английский писатель (1572–1632)
ДЕЛАКРУА Эжен, французский живописец (1798–1863)
ДЕЛЛА МАРСА, венецианский граф и меценат
Делфт (Нидерланды)
ДЕЛЬЕЖ, пейсмейкер Вандерстюйфта
ДЕЛЬЕН Никола, дьеппский картограф XVI века
ДЕМИ Жак, французский кинорежиссер
ДЕМОКРИТ, греческий философ, 26 Демплдорф (Небраска, США)
ДЕМПСИ Джек, наст, имя Демпси Уильям Харрисон, американский боксер
ДЕНИКИН Антон Иванович, российский генерал (1872–1947)
ДЕНИО Ив, французский актер (1901–1959)
ДЕНТЕВИЛЬ Бернар, д-р, XLVII, XCVI
ДЕНТЕВИЛЬ Жильбер де
ДЕНТЕВИЛЬ Лорелладе
ДЕНТЕВИЛЬ Риго де
ДЕНТЕВИЛЬ Франсуа де
ДЕНТЕВИЛЬ Эмманюэль де
«Деревня лилипутов»
«Держись покрепче за поручень, Джерри!», фильм Гордона Дугласа
ДЕССЕЛЬЕР Пьер, дьеппский картограф (ок. 1500 — ок. 1558),
«Детектив», периодическое издание на французском языке
«Дети капитана Гранта», роман Жюля Верна
«Детский уголок», фортепианный цикл Клода Дебюсси (1908)
ДЕТУШ, наст, имя Филипп Нерико, драматург (1680–1754)
«Джазовое обозрение»
Джайнимьювич Трим, персонаж А. Флекснера
Джакарта, бывш. Батавия (Индонезия)
Джерба, остров в Тунисе
ДЖЕРОНИМО, индейский вождь
Джефферсон (Миссури, США)
ДЖЕФФЕРСОН Артур Стенли, сочинитель песен
«Джильда», фильм Чарльза Уолтерса
Джимайма Крик (Флорида)
ДЖОАННОТ Тони, гравер-романтик (1803–1852)
ДЖОЙС Джеймс Огастин Аллоизиус, ирландский романист (1882–1941)
«Джоконда», портрет Леонардо да Винчи
ДЖОНСОН Джеймс Луис по прозв. Джей Джей, американский тромбонист
ДЖОРДЖО ДА КАСТЕЛЬФРАНКО, средневековый итальянский анатом
«Диалоги с, 33 вариациями Людвига ван Бетховена на тему Диабелли», текст Мишеля Бютора
Дивон-ле-Бэн
ДИДИ, или Дезире, наст, имя Дидье Колонна, управляющий ночного клуба
Дидим (Ливан)
«Дидона и Эней», опера Пёрселла (1689)
«Дидона», пьеса Лёфрана де Помпиньяна
Диего-Суарес (Мадагаскар)
Дижон
Диомира
«Диорамы Альпийского Клуба», аттракцион Всемирной выставки
«Диспноэтическая часть тетрады Фалло», диссертация Б. Дентевиля
ДИТТЕРСДОРФ, немецкий офицер
«Дитя и волшебство», опера Мориса Равеля
«Дитя с юлой», гравюра Лёба с картины Шардена
«Дневник пастора», роман Поля Жюри
«Дни Франции»
«Добрый маленький чертенок», роман графини де Сегюр
Довиль
Додека по прозв. Додекака, собачка бывшей съемщицы
«Доказательство Божественного Назначения Моисея», труд У. Уорбертона
ДОЛОРЕС Фай, наст, имя Долорес Беллардо, испанская актриса
«Дом и Сад», журнал по дизайну интерьеров
Дом Инвалидов
Дом Радио
ДОМИНГО Пако, псевдоним Реми Роршаша
«ДОМИНО», звезда травести-шоу
Дон Кихот, герой Сервантеса
Дордонь
Дорсет
«Досуг за неделю»
Дофен
«Дочери огня», сборник новелл и сонетов Жерара Нерваля
Дракон, мифический зверь
ДРАПЬЕ Б., псевдоним Бейсандра
ДРАСЕНА Люка, аккордеонист
Дрезден
Дублин
Дубровник (Югославия)
Оток или Дуги-Оток (Иллирия)
ДУГЛАС Гордон, американский кинорежиссер
Дудинка
«Дудун и Мамбо», телевизионная продукция Р. Роршаша
Дули Тэм
Дьепп
Дьявол, карта таро
«Дьявольские кольца», турецкая игрушка
ДЭВИС Гари, гражданин мира
Дэвис, персонаж романа
ДЭЛАНИ Джек, американский боксер
ДЮБУ Альбер, французский карикатурист (1905–1977)
ДЮБЮФФЕ Жан, художник-живописец
ДЮКА Поль, французский композитор (1865–1935)
ДЮКРЁ Жозеф, французский живописец (1737–1820)
ДЮМА Александр, французский писатель (1802–1870)
ДЮМОН ДЮРВИЛЬ Жюль Себастьен Сезар, французский мореплаватель (1790–1841)
ДЮМОН Франсуа, французский миниатюрист XVIII века
ДЮНАН Анри, швейцарский филантроп (1828–1910)
Дюнкерк
ДЮРАН-ТАЙФЕР Селестина, псевдоним мадам Тревен
ДЮФРЕН, шахматист
ДЮФРЕНИ Шарль-Ривьер, драматург (1684–1724)
ДЮФЭ Флорентен, ученик Делакруа
ЕВГЕНИЙ САВОЙСКИЙ, принц, австрийский полководец (1663–1736)
Европа
Египет
ЕЛИЗАВЕТА I, английская королева (1533–1603)
Елисейский Дворец
ЕЛЬМСЛЕВ Луи, датский лингвист (1899–1965)
Енисей, река в России
Ё НО КАМИ, персонаж «Повести о Гэндзи»
ЁСИМИЦУ Асикагэ
Жавер, персонаж романа «Отверженные» Виктора Гюго
ЖАДЕН Годфруа, живописец-анималист
Жаен (Испания)
ЖАКЕ Б., искусствовед
ЖАККАР Жозеф-Мари, лионский изобретатель (1752–1834)
ЖАНЕ Пьер, невропатолог (1859–1947)
«Жанна д’Арк», роман Марка Твена
ЖАРРИ Альфред, французский писатель (1873–1907)
Жарье, домовладелец, персонаж романа «Убийство красных рыбок»
Жарье мадам, его жена, врач
ЖЕВУСКА, княгиня
«Железнодорожная Компания Верхнего Догона»
«Желтая нить», телевизионная передача С. Винтера
Желтая река (Хуанхэ)
Женева
«Женевская газета»
ЖЕРАР Франсуа, барон, французский живописец (1770–1837)
ЖЕРБО Анри, французский график начала века
ЖЕРВЕЗА, гувернантка М. Коломба
ЖЕРИКО Теодор, французский живописец (1791–1824)
ЖЕРМЕНА, кастелянша Бартлбута
ЖЕРОМ Адриен, XLVI
«Жибер», книжный магазин
ЖИГУ Жан, исторический живописец
«Жизель», балет Адана
«Жизнь на Миссиссипи», сборник рассказов Марка Твена
«Жизнь сестер Тревен», роман С. Дюран-Тайфер (мадам Тревен)
ЖИЙО Клод, французский живописец (1673–1722)
«Жила-была Оливия Норвелл», фильм
ЖИЛЕ-БЮРНАКС Флорентен
ЖИП наст, имя Сибилла Габриэль Мари-Антуанетта де Рикетти де Мирабо, графиня де Мартель де Жанвиль (1850–1932)
ЖИРАР Жан-Луи, автор детективных романов
Жиронда
«Жибер», книжный магазин
ЖОССЕРАН Лоран, лионский кукольник
ЖОФФРУА СЕНТ-ИЛЕР, французский натуралист (1772–1844)
Жуи-ан-Жозас
«Журнал Института Варбурга и Курто»
«Журнал Путешествий»
«Журнал Тентена», детский журнал
ЖЭ-ЛУДО Колетт, гастроэнтеролог
Жювизи-сюр-Орж
Жюльетта, героиня Шекспира
ЖЮРИ Поль, французский писатель
«Завораживающий Брюгге», рекламно-туристический фильм с Оливией Норвелл
«Завтрак на траве», картина Мане
«Загадочный укол», многосерийный роман Ж. Берже, К. Кутана и Ф. Эмона
ЗАЗУА, танцовщица, исполняющая танец живота
«Заира», трагедия Вольтера
«Закаленные», книга Марка Твена
ЗАККАРИЯ Хуан Мария де, испанский архивист
Закопане
Зальцбург
Замки Луары
«Замок наоборот», аттракцион на Всемирной выставке
Занзибар
«Западная Вилла», парижское кабаре
«Западня», детективный роман Пола Уинтера
Заратустра
«Заскок», фильм Н. Панама и М. Франка
Зафорас (Киклады)
ЗАХЕР-МАЗОХ Леопольд, кавалер фон, австрийский писатель (1836–1895)
ЗВИНДЕЙН, исследователь
ЗГАЛЬ, Абд-Эль Кадер, тунисский этнолог
Зевс
Зеландия
«Зеленые пастбища», фильм
«Зеленые сказки моей бабушки», сборник сказок Шарля-Робера Дюма
«Зеленый сюртук», комедия Флера и Кайаве
«Земледелец и его дети», басня на арго Пьера Дево
Земля короля Вильгельма
Земляничный мусс
Зенон Дидимский
ЗИЛЬБЕРЗЕЛЬБЕР, американский художник
«Зильберманн» Жака де Лакретеля
«Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса», сборник рассказов Марка Твена
«Золотой петушок», опера Римского-Корсакова по сказке Пушкина
ЗОЛЯ Эмиль, французский писатель (1840–1902)
ИБН ЗАЙДУН Абу-ль-Валид Ахмед, испано-арабский поэт (1003–1071)
ИВАНОВ Поль, лилльский компаративист
Иводзима
«Игроки в карты», картина Поля Сезанна
ИЕРОНИМУС, псевдоним Стенли Бланта
Иерусалим, храм Гроба Господня
Изаура
ИЗИДОР, актер труппы Френеля
Израиль
ИИСУС ХРИСТОС
Икария
Иллирия
«Иллюстратор»
Иль де Ре, остров
Иль-де-Франс
Инвернесс
Индийский океан
Индия
Индокитай
Индонезия
«Инес де Кастро», пьеса Ламотт-Удара
Инженерное училище
ИННОКЕНТИЙ II, Папа, наст, имя Грегорио Папарески (1130–1143)
Институт этнологии
Иньяка (Мозамбик)
Ио, мифологический персонаж
ИОЛАНДА, секретарь Армана Фосийона
ИОСИФ АРИМАФЕЙСКИЙ
Ирак
Иран
Ирландия
ИРП Уайятт, полулегендарный герой вестернов
ИРШ Роббер, французский актер
«Искусство быть всегда веселым» Ж.-П. Юза
«Искусство и архитектура сегодня»
Испания
«Использование болотистых земель под овощные культуры и хлебопашество в Пикардии во времена царствования Людовика XV», докторская диссертация (незаконченная) Ф. Маркизо
«Истинная история Филемона и Бавкиды» Гарена де Гарланда
Ист-Нойл, аэропорт
«Исторический очерк зарождения и развития гравюры…» Гумберта
«Исторический очерк ренальных теорий»
«История европейских войн» Лидделла Харта
«История Франции в ребусах»
«История церкви» Флиша и Мартена
«История», ежемесячный иллюстрированный журнал
Италия
Итальянские озера
«Ифигения», пьеса Гимонадела Туш
ЙОРИК, английский драматург
«К позорному столбу»
«К Элизе» Л. ван Бетховена
«Кабаре Красивой Мельничихи», ресторан на Всемирной выставке
КАБЕ Этьен, французский социалист (1788–1856)
КАБОТ Жан, Джованни Кабото, итальянский мореплаватель (ок. 1450–1498)
КАБРАЛ Гонсалу Велью, португальский мореплаватель XV века
КАБРАЛ Дон Педру Алвареш, португальский мореплаватель (ок., 1460–1526)
КАВЕР Гарри, псевдоним Реми Роршаша
Кагор
КАДИНЬЯН Марк-Антуан Кадне, сеньор де, французский мемуарист (1595–1637)
Кадуэн, главный город департамента Дордонь
«Казино де Пари»
КАЗОБОН Исаак (1559–1614)
Каир
КАЙАВЕ Гастон Арман де, французский драматург (1869–1915)
Кайова
«Как выйти замуж за миллионера», фильм Жана Негулеско
«Как приятно пропустить стаканчик», песня Буайе и Вальбонна
Калифорния
КАЛЛАС Мария, наст, имя Мария Калогеропулос, всемирно известная певица (1923–1977)
Кальви (Корсика)
КАЛЬВИНО Итало
КАЛЬДЕР Александер, франко-американский художник
КАМБАСЕРЕС Жан-Жак Режис де, герцог Пармский, политический деятель (1753–1824)
Камберленд, соус
КАМБИНИ Джузеппе, итальянский композитор (1740–1817)
Камерун
КАМЛОТ Кекс, псевдоним Арнольда Флекснера
КАМОЭНС Луис де, португальский поэт (1524–1580)
КАМПЕН Люсьен, по прозвищу «мсье Люлю»
Камус, залив в Ирландии
Кан
Канада
Канары, острова
Канны
Кантон (Китай)
КАПАЧЕЛЛИ Ф. А, итальянский драматург
«Капитан Фракасс», французский ресторан в Нью-Йорке
КАППЬЕЛЛО Леонетто, французский плакатист (1875–1942)
Кареннак (департамент Лот)
Карибы, острова
Каркассон
КАРЛ I СТЮАРТ, английский король (1600–1649)
КАРЛ II, испанский король (1661–1700)
КАРЛ ВЕЛИКИЙ
КАРЛИ, династия венецианских печатников
КАРЛОС см. Лопес Аурелио
КАРМОНТЕЛЬ Луи, наст, имя Луи Каррожис, французский живописец (1717–1806)
Каролинские острова
КАРПАНТЬЕ Жорж, французский боксер
КАРПАЧЧО Витторе, венецианский живописец (ок. 1460 — ок. 1526)
Карское море
«Картина ценных сведений…», сочинение Ф. Бероальд де Вервиля
КАРУЗО Энрико, неаполитанский тенор (1873–1921)
Карфаген
КАССАНДР, наст, имя Адольф Мурон, французский плакатист
Кастельфранко Анжелина ди, итальянская актриса, персонаж Ж. Берже
Кастой мадам, персонаж романа «Убийство красных рыбок»
Каталаунские поля
«Каталог монет Китая, Японии и т. д.» барона де Шодуара
«Кафе Лоран», литературное кафе в Париже XVIII века
КАФКА Франц (1883–1924)
Качина, индейское племя
КА-Э-ТЕН-А, индейский вождь
Квебек (Канада)
КЕЙТ Джордж Элфинстоун Лорд, английский адмирал (1746–1823)
Кения
КЕНО Рэймон (1903–1976)
Кергелен острова
Керкенна (Тунис)
Кесария
КЁР Жак
Киклады
КИНГ Артур
КИНГ ДРИ, индийский медик
Киото, храм Сузаку
Кипр
КИСАРЦИЙ, исландский филолог XVI века
Китай
КИТОН Бастер, американский кинорежиссер (1895–1966)
КИТЧЕНЕР Горацио Герберт, граф Хартумский и Аспеллский, британский маршалл (1850–1916)
Кишассонь (Венгрия)
КЛАВО мадам, бывшая консьержка дома
КЛАВО Мишель, ее сын
Кладбище Пер-Лашез
КЛАИН Франц, американский живописец (1910–1962)
КЛЕБЕР Жан-Батист, французский генерал (1753–1800)
КЛЕБЕР, шофер Бартлбута
КЛЕЕ Пауль, немецкий живописец (1879–1940)
КЛЕМАНС, повариха, изобретательница соуса «белое масло»
КЛЕР Рене, наст, имя Рене Шомет, французский кинорежиссер
Клерво
Клермон (департамент Мёз)
Клермон-Ферран
КЛЕРЭ, владелец парижского магазина кожаных изделий
КЛОУБОННИ Т., банкир
КЛЯЙН Ив, художник (1928–1962)
КНЁДЕЛЬВУРСТ, немецкий офицер
Ковадонга (Испания)
КОВАЛЬСКИЙ Федор, см. Реми Роршаш
КОВАЧ
«Когда рак на горе свистнет», карикатура Бланшара
«Когда я была маленькой крысой…», мемуары М. Ф. Вышинской
КОДАМА, главнокомандующий японской армией
Кодкап
КОКТО Жан, французский писатель (1889–1963)
«Колдовские зеркала»
КОЛЕН Д’АРЛЕВИЛЬ Жан-Франсуа, французский драматург (1735–1806)
КОЛЕН Поль, французский плакатист
Колледж Шапталь
Коллеж де Франс
КОЛЛИКЕР, американский инженер немецкого происхождения
КОЛЛО Анри по прозвищу «мсье Рири», владелец кафе
КОЛЛО Валентен по прозвищу «младший Рири»
КОЛЛО Изабелла и Мартина по прозвищу «малышки Рири»
КОЛЛО Люсьена по прозвищу «мадам Рири»
КОЛОМБ М., издатель альманахов
Коломбина, персонаж итальянской комедии
КОЛУМБ Христофор, мореплаватель (1451–1506)
Колумбия
КОЛХАУН ИЗ ДАРРОХА Смигхарт, секретарь «Caledonian Society»
КОЛЬБЕР Жан-Батист, политический деятель (1619–1683)
Кольмар
КОЛЬРИДЖ Сэмюэль Тэйлор, английский поэт (1772–1834)
«Кольцо нибелунгов», тетралогия Рихарда Вагнера
КОМБЕЛЛЬ Алике, тенор-саксофонист
«Комедия», театральный журнал
КОММИН Луи, зять мадам Тревен
Коморские острова
Компьень
КОН Фелисьен, плакатист
«Конас и Анакос», телепередача Р. Роршаша
Конго, река
Коннектикут (США)
КОНСТАНТИН I ВЕЛИКИЙ, Флавий Валерий Аврелий Клавдий Константин, римский император (ок. 280–337)
Константина (Алжир)
Константинополь
Святая София,
КОНТА Мишель,
КОНФУЦИЙ, наст, имя Кун-Цзы, китайский философ (555–479)
КОНЧИНИ Кончино по прозв. маршал д’Анкр (1575–1617)
«Конь гордыни», рассказ П.-Ж. Элиаса
Копенгаген,
КОПЕРНИК Николай, польский астроном (1473–1543)
Коппе (Швейцария)
«Коппелия», балет Лео Делиба (1870)
КОППЕЛЬ Октав, французский композитор
Копты
Коралловое море
Коран
Корбеник, замок
Корвольл’Оргейо (департамент Ньевр)
Кордова (Испания)
КОРЕЛЛИ Арканджело, итальянский композитор (1653–1713)
Корея
Коринф
КОРМОН, наст, имя Фернан-Анна Пьестр, французский живописец (1845–1925)
КОРНЕЛИУС Юбер
КОРНЕЙ Макс, французский актер
КОРНЕЛЬ Пьер, французский драматург (1606–1684)
КОРНЕЛЬ Тома, французский драматург (1625–1709)
Корнуай
«Король Венчеслас», кабаре на Монмартре
Коромандельское побережье
Корсика
Корфу (Греция)
Костелло (Ирландия)
КОСТЕЛЛО А, французский генерал
«Кость в горле», авангардистский журнал,
КОСЦЮШКО Борис, театральный режиссер
Кохинхина
КОШЕ Анри, французский теннисист,
КОШИЗ, индейский вождь
«Кошка», персонаж детективного романа А. Флекснера
КРАВЕННА Робер, препаратор, сменивший Морелле
КРАВШНИК Карлос, аргентинский летчик
Краков (Польша)
«Красавица и Чудовище», фильм Рене Клемана и Жана Кокто (1946)
Красавица, кобыла
Краснодар
Красное море
«Красные туфельки», фильм Майкла Пауэлла
«Красный барон», прозвище немецкого летчика Первой мировой войны
«Красота», яхта Розелины Тревен
КРАТЦЕР Николас, астроном XVI века
КРЕБИЙОН Проспер Жолио, по прозв. сеньор де Крэ-Бийон, французский драматург (1674–1762)
КРЕНЕК Эрнст, американский композитор австрийского происхождения
Креси (битва при Креси)
КРЕСИ-КУВЕ герцог де
КРЕСИ-КУВЕ маршал де
КРЕСПИ Селия, XVI
Крессида, героиня Шекспира
«Крест Героя Сталинградской битвы»
КРИОЛА Арлетта, см. Грасьоле КРИППС Ричард Стаффорд сэр, государственный деятель(1889–1952)
КРИСТИ Агата, наст, имя Агата Мэри Кларисса Миллер, английская романистка (1891–1976)
КРИСТИНА, шведская королева (1626–1689)
КРИСТО, художник-живописец
Крит, остров
«Критическая библиография источников относительно смерти Адольфа Гитлера…» М. Эшара
КРОЗ Доменика, одноклассница Изабеллы Грасьоле
Крозе, архипелаг
КРОЗЬЕ, командир судна «Terror»
КРОКЕТТ Дэвид, по прозв. Дэви, американский герой
КРОСБИ Бинг, американский певец (1904–1977)
Кроу, индийское племя
«Круаде Берни», стадион
КРУЗИ Джон, американский механик, ассистент Эдисона
Крым
«Крыса за занавеской», картина Форбса
КРЭЙЗИ ТЁРНПАЙК, индейский вождь
КРЭЙЗИ ХОРС, индейский вождь
КРЮБЕЛЬЕ Норбер, землевладелец
КСЕРТИНЬИ А. де, искусствовед
«Кто суп кларетом запивает…»
Куар (Швейцария)
Куба
Кубань, степь (С.С.С.Р.)
«Кубла Хан», поэма Кольриджа
«Кубок пяти наций», турнир
Кубу, см. Анадалам
Кувейт
«Куда подевались полы шинели?», декоративная тарелочка
КУДЕ ДЮ ФОРЕСТО Ив
КУЗЕН Жан, по прозв. Жан «Отважный», дьеппский мореплаватель XV века
Кузеново море
Кузиния (Terra Consobrinia)
КУК Флоренс, псевдоним Ингеборг Стенли
Кула, ритуальное путешествие тро-брианских островитян
КУЛИДЖ Джон Калвин, 30-й президент Соединенных Штатов Америки (1872–1933)
КУПЕР Сэмюэл, по прозв. «малый Ван Дейк», английский живописец (1609–1670)
Курасао
Курляндия
КУРОПАТКИН Алексей Николаевич, российский генерал (1848–1925)
КУРТ ЕЛИН Жорж, наст, имя Жорж Муано, французский писатель (1858–1929)
КУССЕР, см. Кюссер
КУТАН Клод, одноклассник Жильбера Берже
КЭЙ Дэнни, наст, имя Кэй Дэнниэл Дэвид, американский комический актер
КЭРРОЛЛ Льюис, наст, имя Чарльз Лютвидж Доджсон, английский писатель (1832–1898)
КЮВЕЛЬЕ Марсель, французский актер
КЮВЕРВИЛЬ ДЕ, французский моралист
КЮВЬЕ Жорж, барон, французский зоолог (1769–1832)
КЮРИ Пьер и Мари, французские физики
КЮССЕР, или КУССЕР Иоганн Сигизмунд, немецкий композитор (1660–1727)
КЮССЕР, химик немецкого происхождения
Ла Аккиньер, станция на линии Со
Ла Минуш, кошка мадам Моро
Ла Раме, надзиратель, персонаж романа «Двадцать лет спустя» А. Дюма
«Ла Ренессанс», парижский ресторан
Ла Ферте-Милон
Ла Шапель-Лозен
ЛАБИШ Эжен, драматург (1815–1888)
Лабрадор
Лабриг, персонаж Куртелина
Лабриг, хозяин кафе в Марселе
Лаваль (департамент Майенн)
ЛАВАЛЬ Пьер, политический деятель (1883–1945)
ЛАВЕДАН Анри, французский писатель (1859–1940)
Лавор (департамент Тарн)
ЛАВУАЗЬЕ Антуан-Лоран де, химик (1743–1794)
ЛАЖУА Франсуа-Пьер, канадский физиолог
ЛАКОСТ Жан-Рене, теннисист
ЛАКРЕТЕЛЬ Жак де, французский писатель
Ла-Манш
ЛАМАРТИН Альфонс де, французский писатель (1790–1869)
Ламбайек (Перу)
ЛАМБЕР Вероника, см. Бомон Элизабет де
ЛАМИ Эжен, французский живописец (1800–1890)
ЛАМОТТ-УДАР Антуан, наст, имя Антуан Удар дела Мотт, драматург (1672–1731)
ЛАМУРЁ Р., наст, имя Робер Ламуру, французский комический актер
ЛАНКЛО Анна по прозв. Нинон де Ланкло (1616–1706)
Ланселот, валет треф
Лаон
ЛАПЕРУЗ Жан-Франсуа де Галоп, граф де, мореплаватель (1741–1788)
ЛАРИВ, французский лексикограф XIX века
Ла-Рошель
ЛАРУСС Пьер, французский энциклопедист (1817–1875)
Лас-Вегас (Невада, США)
Ласко
ЛАТУР Жорж Дюмениль де, французский живописец (1593–1652)
ЛАУРИ Малькольм (1909–1957)
ЛАФАЙЕТТ Мари-Мадлен Пиош де Ла Вернь, графиня де
ЛАФОНТЕН Жан де, французский баснописец (1621–1695)
ЛАФОСС Антуан, драматург (1653–1708)
ЛАФЮЭНТ мадам, домработница мадам де Бомон
Лахор
ЛАЦИЙ
ЛАШАТР Морис, лексикограф XIX века
«Лебединое озеро», балет Чайковского
Лебтит, арабская столица в Испании
ЛЕВИТТ Эл, драммер
Леда
«Леди из Шанхая», фильм О. Уэллса
Леди Пикколо, кошка
Лединьян
Лез Илетт (департамент Мёз)
Лез Эйзи
ЛЕЙБНИЦ Вильгельм Готфрид, немецкий философ (1646–1716)
Лейден (Нидерланды)
ЛЕЙРИС Мишель, французский писатель
«Лексикон» Суды
Леман (Женевское озеро)
ЛЕНАР, стайер
Ленинград, музей Эрмитаж
Лео
ЛЕОНАР, сомелье Бартлбута
ЛЕПИН
ЛЕСПАНЬОЛЬ, химик
«Леттр нувель», литературный журнал
ЛЕФТ ХЭНД, индейский вождь
ЛЁ МЕРИАДЕК Ришар, бретонский пейзажист
ЛЁ СОМЕЛЬЕ, издатель в Шалендрэ
ЛЁАМО Бернар
ЛЁБА Жак-Филипп, французский гравер (1707–1784)
ЛЁБРАН-ШАСТЭЛЬ, профессор Медицинского института
ЛЁБРОН-БРЕТТИЛЬ, архивист
Лёваллуа
ЛЁДЕРЕР Жак
ЛЁДИНАН Элизабет, см. Бомон Элизабет де
ЛЁДЮК Андре, велогонщик
ЛЁКОНТ, исследователь Лабрадора
Лё-Ман
ЛЁМЕРСЬЕ Непомюсен, драматург (1771–1840)
Лё-Ренси
Лё-Трепор
ЛЁФЕВР, дрессировщик животных
ЛЁФРАН ДЕ ПОМПИНЬЯН, наст, имя Жан-Жак Лефран, маркиз де Помпиньян, французский поэт и драматург (1709–1784)
ЛИ М. Б., псевдоним Бейсандра
ЛИ Трюгве, норвежский дипломат
ЛИВИНГСТОН Давид, английский миссионер и исследователь (1813–1873)
Ливорно
Ливри-Гарган
ЛИДЕНБРОК Отто, натуралист
ЛИДРОН Франс
ЛИКОС Македонский, греческий медик
ЛИЛЕНД Джон, английский эрудит XVI века, друг Томаса Вайатта
«Лили Марлен», немецкая песня
Лилль
Лима (Перу)
ЛИНДЕР Макс, наст, имя Габриель Лёвьель, французский актер (1883–1925)
Линия Густава
ЛИННЕЙ Карл фон, шведский натуралист (1707–1778)
ЛИНХАУЗ Ник, наст, имя Никола,
Лион
ЛИОНЕЛЬ (ЛИОНЕЛЛО) Д’ЭСТЕ, князь Ферары и Модены
ЛИПСИЙ
«Лирические стихотворения» Ж.-П. Юза
«Лиса и Журафль» (sic), гравюра Удри
Лиссабон (Португалия), 358
ЛИСТ Ференц, венгерский композитор (1811–1886)
Литиевая соль от доктора Гюстена
ЛИТТАУ граф фон, адъютант Фридриха-Вильгельма II
ЛИТТАУ Урсула фон, его дочь
ЛИФАРЬ Серж
ЛЛОЙД Гарольд, американский актер (1893–1971)
ЛОБЕН графиня де, супруга Мориса Саксонского
ЛОДЖ Генри Кабот, американский
«Лола», фильм Жака Деми
ЛОЛЛОБРИДЖИДА Джина, итальянская актриса
«Лолотта, или Мое послушничество», либертинский роман Андреа де Нерсиа
«Ломовой», акварель Уэйнрайта
ЛОМОНОСОВ Михаил Васильевич, русский писатель (1711–1765)
ЛОНГ ХАЕР, индейский вождь
ЛОНГИ, маляр
ЛОНГИН, святой, обращенный центурион
Лонгфорд-Касл,
ЛОНДОН Джеймс У., псевдоним А. Флекснера
ЛОНДОН Джек, наст, имя Джон Гриффит, американский романист (1876–1916)
Лондон (Библиотека Роланди, Бернерс-стрит, Британский музей, Бэкингемский дворец, Вестминстерское аббатство, Виктория, вокзал, Институт Курто, Кеппел-стрит, Ковент-Гарден, Крезент-Гарденс, Лондонский мост, Паддингтон, станция, Сотбис, Хаммер-хилл, Харли-стрит, Чаринг-Кросс)
Лонсестон (Австралия)
ЛОНШАН Шарль де, драматург (1768–1832)
ЛОПЕС Аурелио
ЛОРЕЛ Стэн, наст, имя Артур Стенли Джефферсон, актер (1890–1965)
ЛОРЕЛЕЯ, см. Ингеборг Стенли
ЛОРЕНС Карел Ван
Лос-Анджелес (Калифорния)
Лотаре, ущелье
Лотарингия
ЛОТЬЕ Этьен-Франсуа де, французский литератор по прозвищу «будуарный Анахарсис» (1736–1826)
ЛОТЬЕ, пейсмейкер Жана Брюнье
ЛОУН ХОРН, индейский вождь
ЛОУРЕНС Сэр Томас, английский портретист (1769–1830)
«Лоэнгрин», опера Рихарда Вагнера
ЛУВЕ, XXXVII, LXXVII, ХСII
Лувен
Лугано (Швейцария)
Лудэн (департамент Вьенна)
«Лузиады», произведение Камоэнса,
Лузитания
ЛУИ доктор, предполагаемый изобретатель гильотины (т. н. «Луизетты»)
ЛУИ, подсобный работнику Бартлбута
Луизиана
ЛУКАСЕВИЧ Ян, польский логик (1878–1956)
ЛУКИНГ ГЛАС, индейский вождь
Лукка (Италия)
Лунд (Швеция)
«Лунная долина», роман Джека Лондона
Лусон (Филиппины)
Льеж (Бельгия)
ЛЬЮИС Джерри, американский режиссер
ЛЭЙН Том, жокей
«Любовная жизнь Стюартов»
«Любовные письма» Клары Шуман
«Любовь, Маракасы и Салями», испаномарокканский фильм Гейт Фландерс
ЛЮД Жермен, основатель типографии в Сен-Дье
Людвигсхафен (Германия)
ЛЮДОВИК XIII
ЛЮДОВИК XIV
ЛЮДОВИК XV
ЛЮДОВИК XVI
ЛЮДОВИК XVII
Людовик, хомячок
ЛЮИН Шарль д’Альбер де, коннетабль Франции (1578–1621)
ЛЮКА актер труппы Френеля
ЛЮЛЛИ Жан-Батист, французский композитор (1632–1687)
Люрс (Восточные Пиренеи)
ЛЮСЕТТА, актриса труппы Френеля
ЛЮТЕР Мартин, немецкий реформатор (1483–1546)
Люцеро, художник, персонаж Ж Берже
Мабий, бал
Мавритания
Магомет
МАГРИТТ Рене, бельгийский живописец (1898–1967)
МАТРОН Мартен, физиолог
Мадагаскар
МАДАМ САН-ЖЕН, наст, имя Катрин Юбше, маршальша Лефевр
Маджунга (Мадагаскар)
Мадрас
Мадрид
Прадо
Мазаме
МАЗАРИНИ Джулио, государственный деятель (1602–1661)
«Май, 68 года в Сорбонне», пластинка
Майами
Хайли
«Бербенкс-мотель»
Майенн
Майенс
«Майская красавица», наст, имя Оливье-Жером Николен
Макао
МАКАРОВ, российский адмирал
МАКАРТУР Дуглас, американский генерал (1880–1964)
Макассар (Индонезия)
Макбет Леди, героиня Шекспира
Македония
МАККАР Пьер-Жозеф, французский ботаник (1743–1805)
МАККЛИНТОК Френсис Леопольд сэр, ирландский мореплаватель (1829–1907)
МАККОРК Фабер, американский промышленник
МАКЛИН Корбетт и Бани, миссионеры
МАКЛИН, ботаник
МАКЛЮЭН Маршалл, канадский мыслитель
Макон
Макондо (Колумбия)
МАКСИМИЛИАН, мексиканский император (1832–1867)
Малага (Испания)
Малакка, полуостров
«Малахитес», произведение Моррисса Шметтерлинга
МАЛЕВИЧ Казимир Северинович, русский художник (1878–1935)
«Маленькая балерина», любительский фильм
«Маленькие Друзья», календарь
МАЛИНОВСКИЙ Бронислав Каспар, английский этнолог (1884–1942)
«Малый иллюстрированный Ларусс», словарь
«Малый Робер имен собственных», словарь
Мальвиль Микки, персонаж романа «Убийство красных рыбок»
Мальмезон
МАЛЬО Вивьенна, певица
МАЛЬПИГИ Марчелло, итальянский анатом (1628–1694)
МАЛЬРО Андре, французский писатель (1901–1976)
Мальта
Мамер (департамент Сарта)
Мангейм (Германия)
МАНДЕТТА Гвидо, он же Тео ван Схалларт, он же Джим Браун, наст, имя?
Манила (Филиппины)
«Манлий Капитолийский», пьеса Лафосса
МАНН Томас
МАНС Ф. X. голландский пейзажист
МАНСАЯ. X., датский картограф
Манчестер (Англия)
МАНЬ Антонен, велогонщик
МАРАТ Жан-Поль, французский революционер (1743–1793)
Маргарита-Тереза, архипелаг
МАРГЕ Лино по прозв. Лино «Слизняк» или Лино «Залупа»
Маргейт (Англия)
МАРГЕРИТ, старший капрал
МАРЕШАЛЬ Морис, французский актер
Марианские острова
МАРИЯ-АНТУАНЕТТА
МАРКЕС Габриель Гарсия
Маркиз де Карабас, персонаж Перро
МАРКИЗО Каролина, урозвд. Эшар IV, XLI
МАРКИЗО Отец
МАРКИЗО Филипп XXX
МАРКО ПОЛО, итальянский путешественник (1254–1324)
МАРКУАРТ, банкир
Маркуль
Марли-ле-Руа
Марна
Марокко
Мароль-ле-Бро (департамент Сарта)
МАРР Робен
Марсель
«Марсельеза», патриотическая песня
«Марсельские новости», марсельская ежедневная газета
МАРСИОН, см. Оноре
МАРСИЯ Давид
МАРСИЯ Клара, урожд. Лихтенфельд, антикварша, XXIV, XXXII, XXXIX, LXVI, LXXIII, LXXV
МАРСИЯ Леон, искусствовед
МАРСО Франсуа, наст, имя Франсуа-Северен Марсо-Дегравье, французский генерал (1769–1796)
МАРТЕН, историк
МАРТЕНСЕН Йоханнес, датский литератор
МАРТИБОНИ, современный итальянский художник
Мартиника
МАРТИНОТТИ, агитатор-панархист
«Маршалл Маклюэн и третья коперниковская революция», лекция профессора Стросси
Маршалловы острова
МАРШАЛЬ Поль
«Марши и Духовые оркестровки, 2-й б.д.», пластинка
«Маска», серия романов
Маскат (Аравия)
МАССИ Альбер
МАССИ Жозетта
МАССОН, издатель
МАСТОН Дж. Т., английский живописец начала века
Матагассьеры
Матамор
Матмата (Тунис)
«Махинатор», прозвище одного из жильцов дома
Мвиканнокизиргоухоулья (Ирландия)
Меандр (Майандрос), река в Турции
Мегрэ, герой романов Сименона
Медицинская Академия
«Медицинская пресса»
Медон
«Международный Архив Истории Наук»
«Межпрофессиональная Ассоциация Древесной Промышленности и Смежных отраслей» (Австралия)
МЕЗОННЁВ Л. Ж. Б. Симонне де, драматург (1745–1819)
МЕЙЕР-ШТАЙНЕГ, историк медицины
МЕЙСАС, географ
МЕЙСОНЬЕ Лазар, маконский медик и алхимик
Мексика
МЕЛАН, графиня де
МЕЛВИЛЛ Герман, американский писатель (1819–1891)
Мельбурн (Австралия)
Мелюзина
«Мемуары нумизмата», воспоминания Ф. Байярже
«Мемуары» Фалькенскьольда
Менальвиль
МЕНДОЗА Виктор-Мануэль, мексиканский актер
Меркурий, бог
Мерсо, персонаж Альбера Камю
«Месть Треугольника», детективный роман Флоранс Баллар
Мефистофель
Мехико
«Мечты», коробка из-под печенья
МЕШЕН Пьер, французский астроном (1744–1804)
Мёз, река и департамент
МИДАС, фригийский царь
Микки Маус
Милан (Италия)
Милос (Киклады)
Милуоки (Висконсин)
Мимизан (департамент Ланды)
Минданао (Филиппины)
Минерва
МИРАБО Оноре Габриель Рикети, граф де (1749–1791)
МИРБО Октав (1848–1917)
Миссиссипи
Миссури
МИСТЕР МЕФИСТО, псевдоним Анри Френеля
МИСТЭНГЕТ, наст, имя Жанна Буржуа, певица (1875–1956)
«Митридат», трагедия Жана Расина (1673)
Мишар Фелисьен, полотер, персонаж Ж. Берже
«Мишель Строгофф», роман Жюля Верна
МИШЛО, географ
Мобайл (Техас)
МОБУА мадам
Мозамбик
Мозель
МОЛИНЕ, профессор в Коллеж де Франс
МОЛЬЕР, наст, имя Жан-Батист Поклен (1622–1673)
Момбаса (Кения)
МОНАКО Марио дель, итальянский тенор
МОНГОЛЬФЬЕ Жозеф и Этьен, изобретатели
«Монд», парижская ежедневная газета
МОНД Питер, участник Шестидневки
Мон-де-Пьете, ломбард
МОНДИНО ДИ ЛУЦЦИ, миланский анатом, умерший в, 1326 году
МОНДЮИ и БЕШЕ, литейщики
Монетье-ле-Бэн (Верхние Альпы)
Монпелье
МОНЕТУ Ипполит, французский композитор (1804–1841)
Монреаль
МОНРО Мэрилин, наст, имя Норма Джин Бейкер, американская актриса (1926–1962)
Монруж
Мон-Сервен
МОНТАЛЕСКО Л., французский живописец (1877–1933)
Монтаржи
МОНТГОМЕРИ Холл, дирижер
Монте Ченери
Монте-Карло
Монтенотте
МОНТЕСКЬЕ, наст, имя Шарль де Секонда, барон де ла Бред и де Монтескье, французский философ (1689–1755)
МОНТИХО Евгения де
Монтлери
Монтобан
МОПАССАН Ги де, французский писатель (1850–1893)
МОРАНДИ Джорджио, итальянский живописец (1890–1964)
МОРГАН Мишель, наст, имя Симона Руссель, французская актриса
Море Уэдделла
МОРЕЛЛЕ Бенжамен, препаратор VII
МОРЕЛЬ
Мориана
МОРИЦ САКСОНСКИЙ, Мориц граф де Сакс, маршал Франции (1696–1750)
МОРО Мария-Тереза, XX, XXIII, LXV, LXXI, LXXXIX
МОРРЕЛЛ Д’ХОУКСВИЛЛ Артур, английский портретист XIX века
Морэ-сюр-Луэн
Мосамедиш (Ангола)
МОСКА Фани, сопрано
Москва
МОСС Марсель, французский социолог и этнолог (1873–1950)
«Мост через реку Квай», роман Пьера Буля
Моту, племя в Новой Гвинее
Моха (Северный Йемен)
Мохоки, индейское племя
МОЦАРТ Вольфганг Амадей, полн. имя Йоганн Хризостом Вольфганг Готтлиб Моцарт, австрийский композитор (1756–1791)
МОЦАРТ Леопольд, немецкий композитор (1719–1787)
МОЦАРТ Мария-Анна, австрийская певица (1751–1829)
Мсье Журден, персонаж комедии «Мещанин во дворянстве»
Муж Пруденции, восемнадцатилетний юноша
Музей Гиме
Музей естественной истории
Музей Карнавале
Музей Эрмитаж
Музи, река на Суматре
Мукден
«Мулен-Руж», парижское кабаре
МУН Арчибальд, американский актер
Мурано
МУРИЛЬО Бартоломео Эстебан, испанский живописец (1618–1682)
МУСОРГСКИЙ Модест, русский композитор (1839–1891)
МУТТ Р.
«Мухи», пьеса Жан-Поля Сартра
Мыс Горн
Мыс Сан-Висенте (Португалия)
МЭТЬЮЗ Харри
Мюнхен
МЮССЕ Альфред де, французский писатель (1810–1857)
МЯССИН Леонид, американский хореограф
«На память о Сен-Муэзи-сюр-Эон», почтовая открытка,
НАБОКОВ Владимир Владимирович, псевдоним Владимир Сирин, американский писатель русского происхождения (1899–1976)
Набуль (Тунис)
«Наказание», карикатура Уильяма Фолстена
Наксос (Киклады)
«Налоговый Кодекс»
Намюр (Бельгия)
Нанси
Нант
Нантакет (Массачусетс)
НАПОЛЕОН I, французский император, см. Бонапарт
НАПОЛЕОН III
«Народная», газета, основанная Этьеном Каабе,
Нассау (Багамы)
Нассау, залив
Натал (Южная Африка)
«Натуралист», картина Дж. Т. Мастона
«Наука и Жизнь», научно-популярный журнал
НАУМ Е., искусствовед
Национальная административная школа (НАШ)
«Национальный профсоюз Лесников-Дровосеков»
Национальный Фонд Развития Южного Полушария
Неаполь
Собор
НЕБЕЛЬ, немецкий офицер
«Небесный глобус», аттракцион на Всемирной выставке
Небраска
Нева
Невада (США)
«Неделя с Сюзеттой»
«Незабываемая Вена», рекламно-туристический фильм Оливии Норвелл
Нейвайлер (Саар)
НЕЙЗИДЛЕР Ганс, немецкий музыкант
Нейи-сюр-Сен
НЕЛЬСОН Горацио, виконт, английский адмирал (1758–1805)
Немо по прозв. Капитан, принц Дакар, персонаж Жюля Верна
«Неоконченная симфония», роман
Неперсе, индейское племя
НЕРВАЛЬ Жерар де, наст, имя Жерар Лабрюни, французский писатель (1808–1855)
НЕРОН, наст, имя Луций Домиций Клавдий Неро, римский император (37–68)
НЕРСИА Андре-Робер Андреа, шевалье де, французский писатель (1739–1801)
«Нет денег, нет Швейцарии», карикатура
НЕЛТ Борис Барук, анверский каббалист
Нивиллер (департамент Уаза)
Нидерланды
НИЕТО Жозеф, шофер Франца Хюттинга
Никарагуа
НИКЕРБОКЕР Дидрих, псевдоним Бейсандра
НИКОЛАЙ II Александрович, последний российский император (1968–1918)
НИКОМЕД, вифинский царь
Нил
Ним,
Ницца
НИЦШЕ Фридрих, немецкий писатель (1844–1900)
Новая Гвинея
Новая Зеландия
Новая Каледония
«Новая карта Франции» Л. Соне
«Новая Республика», ежедневная газета
Новый Орлеан (Луизиана)
«Новый Толкователь Снов», приписываемый Генри Барретту
«Новый Цирк», парижский цирк
Новый Южный Уэльс
Ной
Нокиба Но Оги, персонаж «Гэндзи Моногатари»
«Номер, 22, Аньер», пластинка Фернана Рейно
НОРВЕЛЛ Оливия, мадам Реми Роршаш
НОРВЕЛЛ Элеонора
Нордкап
«Норма», опера Беллини
«Нормандия», афиша Кассандра
Нормандские острова
«Нормы AFNOR для часового и ювелирного оборудования»
Ноттингем (Англия)
Нофль-лё-Шато
«Ночные звери», монументальная скульптура Франца Хюттинга
«Ночные красавицы», фильм Рене Клера
«Ночь в Пампе», календарь
НОШЕР Анри, старший сержант
НОШЕР Мартина
НОШЕР Эмилия, консьержка дома
Нумеа (Новая Каледония)
НУНЖЕССЕР Шарль, французский авиатор (1892–1927)
Нью-Бедфорд (Массачусетс)
Нью-Йорк (Нью-Йорк, США) (Боуэри, Коллекция Фрика, Коллекция Рокфеллера, Лонг-Айленд, Манхеттен, «Метрополитен Опера», Сент-Марк в Боуэри, Уолл-стрит, Эллис-Айленд)
Ньюкасл (Австралия)
Ньюкасл-апон-Тайн (Нортумберленд)
Ныо-Мексико
Ньюпорт (Род-Айленд, США)
Нюрнберг
«О пирамидальном кливаже алебастров и гипсов», справочник О. Лиденброка
«О преступлениях и наказаниях», трактат Беккариа
ОБЕР Даниэль-Франсуа-Эспри, французский композитор (1782–1871)
Обервилье
ОБЕРКАМПФ Кристоф-Филипп, французский фабрикант (1738–1815)
«Обогатите свой словарь»
«Образы Лета», календарь
«Образы мира»
О’БРАЙАН Бартон, новозеландский кроссвордист
О’БРАЙАН Бобби
Овернь
ОВИДИЙ, латинский поэт (43–17)
Овьедо (Испания)
Огиер, валет червей (?)
Огненная Земля
«Оды и Песни», поэтический сборник Ж.-П. Юза
ОЗЭР Любен и Ноэль, архитекторы
Океания
Окинава (Япония)
Оксфорд (Монастырь святого Петруния)
Оланд (Швеция)
ОЛД-МЭН-ЭФРЭЙД-ОФ-ХИЗ-ХОРС, индейский вождь
Олерон, остров,
ОЛИВЕ Бертран, д’, торговец произведениями искусства
ОЛИВЕТТИ, унтер-офицер
ОЛМСТЕД ОЛАВ, норвежский географ XVII века,
ОНОРЕ мадам, наст, имя Коринна Марсион
ОНОРЕ, наст, имя Оноре Марсион
Онтарио
Онфлер
Оперная Библиотека
Оперный театр
Оптимус Максимус, бассет
Оран
Оранг-кубу, см. Анадалам
Оранж (департамент Воклюз)
«Органическая химия», трактат Полоновски и Леспаньоля
Орден святого Михаила
«Орест», пьеса Альфьери
Ориноко
Орландо (Disneyworld, USA)
«Орландо», опера Арконати
Орлеан
«Орленок», Франсуа-Шарль-Жозеф-Наполеон Бонапарт, герцог Рейхштадтский (Париж, 1811 — Шёнбрунн, 1832)
ОРЛОВ Сергей Илларионович, российский посол
ОРЛОВ Степан Сергеевич, «кубанский мясник»
ОРЛОВА Вера, см. Бомон Вераде,
ОРЛОВСКА Эльжбета, LVII
ОРЛОВСКИ Махмуд
ОРНЕ Иветта, аккордеонистка
Оросман, персонаж трагедии «Заира» Вольтера,
ОРФАНИК, граф
Орфей
Осака (Япония)
«Ослик», фортепьянная пьеса Поля Дюка
«Основы внутренней патологии», трактат Бейе и Арди
«Оставайся на афише, дорогой!», фильм Оливии Норвелл
Остенде (Бельгия)
ОСТИН Джейн, английская романистка (1775–1817)
Остров Линкольна («Таинственный остров»)
«От раскольников Аввакума до мятежа Стеньки Разина», монография Ю. Корнелиуса
«От тревоги к экстазу», книга Пьера Жане
«Отверженные», театральная пьеса по роману Виктора Гюго
«Отдыхающий Арес», скульптура Скопаса
Отелло, персонаж Верди
Отелло, персонаж Шекспира
Отель Друо, аукцион
Отель-Дьё (Бон)
Отель-Дьё (Париж)
«Отличный рецепт», карикатура
ОТОН, римский император
Отри
«Отступление из России» (1814), картина Меисонье
ОТТЕН Райнер, картограф
Оток
ОУЭН, английский теолог (1719–1795)
Офелия, персонаж Шекспира
«Охота на зубра», рисунок Фернана Кормона
«Очи Мелюзины», стихи А. де Рутизи
Паганель Жак, французский географ, персонаж Жюля Верна
Падуя
Пайюты, индейское племя
ПАЙЯР Жорж, чемпион скоростных гонок
Палаван (Филиппины)
Палата депутатов (Бурбонский Дворец)
Палембанг (Суматра)
Паленсак
Палермо
Палестина
ПАЛИССИ Бернар, керамист (1510–1590)
ПАЛЬМЕРСТОН Арнхельм, австралийский полковник по прозв. «Старый Гром»
ПАЛЬМЕРСТОН Генри Темпль, третий виконт (1784–1865)
Пальчик, кот Маркизо
«Памяти ангела», кончерто Альбана Берга
Пан, греческий бог
ПАНОФСКИ Эрвин, историк и теоретик искусства и эстетики
Пантен
«Папа, кораблики!», рисунок Анри Жербо
ПАПЕН Дени, изобретатель (1647–1714)
Папуа
Папуасы
Парагвай
Парана
Парантис (департамент Ланды)
ПАРАЦЕЛЬС, наст, имя Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм, швейцарский медик и алхимик (ок. 1493–1541)
ПАРЕДЕС Николас, аргентинский гангстер
Париж (Английское посольство, авеню де Ваграм, авеню де Курсель, авеню де ла Гранд-Арме, авеню де Мессии, авеню де Терн, авеню де Фридланд, авеню дю Мэн, авеню Франклин-Рузвельт, Балар, Батиньоль, больница Биша, больница Ларибуазьер, Большие бульвары, бульвар Мальзерб, бульвар Осман, бульвар Перейр, бульвар Сен-Жермен, бульвар Сен-Мишель, Бют-о-Кай, вокзал д’Орсэ, вокзал Сен-Лазар, ворота Берси, ворота Венсенн, ворота Майо, ворота Пикпюс, ворота Сен-Мартен, Данфер-Рошро, Девятнадцатый округ, Девятый округ, Елисейские Поля, Клиши, Латинский квартал, Менильмонтан, Монмартр, мост Кардине, набережная дез Орфевр, набережные Сены, Орлеанские ворота, Парк Монсо, перекресток Одеон, Пигаль, площадь д’Алигр, площадь Клиши, площадь Сен-Сюльпис, район Ла Дефанс, сады Мариньи, Сакре-Кёр на Монмартре, сквер Анны де Ноай, улица Альфред-де-Виньи, улица Бошар-де-Сарон, улица Гей-Люссак, улица Гюйо, см. ул. Медерик улица Дарсе, улица де Курсель, улица де л’Ассомпсьон, улица де ла Фоли-Реньо, улица де Лилль, улица де Льеж, улица де Мадрид, улица де Матюрен, улица де Пирамид, улица де Прони, улица де Риволи, улица де Ришелье, улица де Сизо, улица де Шазель, улица дез Акасья, улица дю Фобур Сент-Оноре, улица дю Шан-де-Марс, улица Жаден, улица Жак-Бенжан, улица Жакоб, улица Жуффруа, улица Кюжас, улица Лежандр, улица Леон Жост, улица Лёпик, улица Ложельбак, улица Медерик, улица Руссель, см. ул. Леон Жост, улица СентАндре-дез-Ар, улица Симон-Крюбелье, Фобур Сент-Антуан, Шато-Ландон, Этуаль-Шарль-де-Голль)
«Парижанка», сеть продуктовых магазинов
«Парижский романс»
«Пари-Матч», еженедельный журнал
«Паркде Пренс», парижский стадион
Парма
ПАРМЕНТЬЕ Антуан-Огюстен, агроном (1737–1813)
Парос (Киклады)
«Парсифаль», операция
Парсэ-ле-Пен (департамент Мэн и Луара)
Парэ-лё-Моньяль (департамент Сонна и Луара)
Пасадена (Калифорния)
ПАСКЬЕ старший, пейсмейкер Ленара
Паспарту, персонаж романа «Вокруг света за, 80 дней» Жюля Верна
«Пасторель», Адриана Вилларта
ПАТТИ Аделина, певица (1843–1919)
ПАУКИТА мадам, первая консьержка дома
ПАУЭЛЛ Майкл, английский кинорежиссер
Пекин
ПЕЛАЙО, астурийский царь, скончавшийся в, 737 г.
ПЕЛЛЕРЕН, живописец-романтик (1821–1880)
ПЕЛОШ Габор, венгерский кинорежиссер
Пемба (Танзания)
Пенджаб
ПЕНЛЕВЕ Поль, математик и государственный деятель (1863–1933)
Пенсейкола (Флорида, США)
«Первое восхождение на Мон-Сервен»
«Первое свидание»
Пергам (Малая Азия)
ПЕРЕК Жорж
ПЕРИНЬОН Пьер дон, бенедиктинец (1638–1715)
Перл-Харбор (Гавайи)
ПЕРОН Эвита, наст, имя Эва
Перонн (департамент Сомма)
ПЕРПИНЬЯНИ, график
Перрос-Гирек (департамент Кот-дю-Нор)
Персеполис
ПЕРСИВАЛЬ Джон, граф Эсмондский, публицист и государственный деятель (1683–1748)
Персидский залив
Персия
Перт-лез-Юрлю (Шампань)
ПЕРТУЗАНО Ник, наст, имя Николас
Перу
ПЕРУДЖИНО наст, имя Пьетро ди Кристофоро Ваннуччи, итальянский живописец (1445–1523)
«Песнь выступления в поход», патриотический гимн М.-Ж. Шенье и Мегюля
ПЕТЕРСЕН Карл, переводчик
ПЕТИ Ролан
Петровский дворец
ПИЗАНЕЛЛО наст, имя Антонио ди Пуччо ди Черрето, итальянский живописец (1395–1455)
ПИКАР Луи-Бена, французский автор-комик (1769–1828)
Пикардия
ПИКАССО Пабло, полн. имя Пабло Руис и Пикассо, испанский художник (1881–1973)
ПИЛ Роберт сэр, английский государственный деятель (1788–1850)
Пим, Пам, Пум, персонажи комиксов
ПИНЗОН братья, Мартин Алонсо, Франсиско Мартин, Винсенте Янес, испанские мореплаватели конца XV века
«Пиноккио», по книге Коллоди
Пип, кот мадам Моро
«Пирам и Фисба», опера Кюссера
Пирамиды (Египет)
Пиран (Югославия)
ПИРАНДЕЛЛО Луиджи, итальянский писатель (1867–1936)
Пиренеи
Пиротехнический Институт (sic)
ПИССАРРО Камиль, французский живописец (1830–1903)
Питивье (департамент Луаре)
ПИТИСКУС Самюэль, голландский филолог (1637–1717)
ПИФАГОР, греческий математик IV века до Р. Х.
ПИЦЦИКАНЬОЛИ
ПЛАВТ ТИТ МАКЦИЙ, латинский автор (254–184)
Планетарий Оррери
ПЛАССАЕР Реми
ПЛАССАЕР, торговцы индианщиной, XLV, LII, LIV
«Платок», гравюра
ПЛАТТНЕР мадам, стенографистка из Брисбена
ПЛЕНГЕ, датский пастор
ПЛИНИЙ СТАРШИЙ полн. имя Гай Плиний Секунд, римский натуралист (23–79)
ПЛОН, издатель
По (Атлантические Пиренеи)
ПО Эдгар Алан, американский писатель (1809–1849)
«Победа», российский крейсер
«Под метками воздушными шагая», коллективное творение Владислава
«Подъем!», печатный орган Свидетелей Новой Библии
Пожаревец (Югославия)
Пожилая дама с собачкой
«Позолоченный век», повесть Марка Твена
Покер Дайс, кот Жильбера Берже
ПОЛЕН-АЛЬФОР наст, имя Поль Лабурд, драматург (1886–1962)
Полинезия
Политехнический институт
«Полковой талисман», фильм с участием Ширли Темпл
ПОЛЛОК Пол Джексон, американский живописец (1912–1956)
«Полная таблица энергетической ценности самых распространенных пищевых продуктов»
Полониус, хомячок
ПОЛОНОВСКИ, химик
Польша
Полярный круг
Помпеи
«Помпон и Фифи», календарь
«Понкарраль, полковник Империи», фильм Ж. Деланнуа
ПОНСЕН, стекольщик, автор павильона «Светящийся дворец»
Понтарлье
«Понтиак», марка автомобиля
Понт-Одемер (департамент Эр)
ПОНЯТОВСКИ Мишель по прозв. Поня, политический деятель
Порт-Артур (Люй-Шунь)
ПОРТЕР Гийом, псевдоним Бейсандра
Порт-Морсби (Новая Гвинея)
Порт-о-Пренс, гостиница «Сьерра Белла»
Портороз (Югославия)
Портос, персонаж Александра Дюма
Порт-Саид
Португалия
ПОРТУС, латинский издатель «Лексикона» Суды
«Порус», опера Кюссера
Порция, героиня Шекспира
«Посланец Императора»
«Последняя экспедиция на поиски Франклина», пазл
«Посторонний», повесть Альбера Камю
Потсдам
ПОУП Александр, английский поэт (1688–1744)
«Похищенное письмо», гравюра
Поццуоли (Италия)
Пошони (Венгрия)
«Правила безопасности работы на шахтах и карьерах»
Прага (Чехословакия)
ПРАЙС Роджер
«Практикум по средневековой Дипломатике и Палеографии», учебник Тустена и Тассена
Практическая Школа Высших Наук (6 отдел)
«Предприятия», серия специализированных брошюр
«Предубеждения», литературный журнал, основанный Реми Роршашем
ПРЕЖАН Альбер, французский актер
«Прекрасный жаворонок», парижский ресторан
Пре-Сен-Жерве
«Преступная жизнь Арчибальда де ла Круса», фильм Луиса Бунюэля
ПРЕТОРИУС Эмиль, немецкий живописец и декоратор
ПРЕФЛЁРИ Альбер, псевдоним Реми Роршаша
«Прибытие рыболовных судов на голландское взморье», картина Ф. X. Манса
«Приключения Гекльберри Финна», роман Марка Твена
«Приключения короля Бабара», сказка Жана де Брюнофф
«Приключения Тома Сойера», роман Марка Твена
Принс-Эдуард, острова
Принц в Маске
Принц Евгений Савойский, Эжен де Савуа-Кариньян, австрийский полководец (1663–1736)
«Принц и нищий», роман Марка Твена
ПРИНЦЕССА ПАЛАТИНА, наст, имя Анна де Гонзаг (1616–1684)
ПРИНЦЕССА ПАЛАТИНА, наст, имя Шарлотта Элизавета Баварская (1652–1722)
ПРИУ, график
Проприано (Корсика)
«Простаки за границей», путевые заметки Марка Твена
Пруденция, молодая женщина, 24 лет
ПРУЙЁ Леония
Пруссия,
ПРУСТ Мадлена
ПРУСТ Марсель (1871–1922)
«Пряности, или Месть Скобянщика из Лувена»
«Пряный путь», диссертация Адриена Жерома
ПТОЛЕМЕИ Клавдий, греческий астроном (90-168)
ПУА, парикмахер
Пуату-Шарант
Публичная библиотека
«Путешествие в Икарию», сочинение Этьена Каабе
«Путешествие на край ночи»
«Путешествия Тавернье и де Шардена…», работа Арнольда Флекснера
ПУШКИН Александр Сергеевич, русский поэт (1799–1837)
Пуэрто-Принсеса (Филиппины)
Пуэрто-Рико
ПФЕРДЛЯЙХТЕР, генерал инженерных войск, член организации «Todt»
ПФИСТЕР, директор санатория «Пфистерхоф»
Пханмунджом
«Пылкие девчонки», см. Тревен
ПЬЕРНЕ Габриэль, французский композитор (1863–1937)
ПЭДЦИ, хирург Сэра Джона Франклина
ПЭКС-ХИЗ-ДРАМ, индейский вождь
Пюркенж, панархический активист
«Пятница», еженедельный журнал
РАБЛЕ Франсуа, французский писатель (1494–1553)
«Равнодушный красавец», фильм Жака Деми по сценарию Жана Кокто
«Равнодушный», картина Ватто
Рагуза, см. Дубровни
«Радамист», пьеса Кребийона
«Радар», иллюстрированный журнал
«Радость», роман Жоржа Бернаноса
«Разгневанные шотландцы», детективный роман Пола Уинтера
«Разгневанный Агнат», детективный роман
РАЗИН Стенька, наст, имя Степан Тимофеевич, казачий атаман
РАМО Антуан
РАМОН, гангстер
«Рамона», шлягер Тино Росси
РАМСЕЙ Лорд
Рангун (Бирма)
РАСИН Жан, драматический поэт (1639–1699)
«Расин и Шекспир», книга Стендаля
РАСИН Луи, французский писатель (1692–1763)
Раскольников, персонаж Достоевского
Растиньяк, персонаж Оноре де Бальзака
РАТИНЭ, см. Бувар
РАФФЕН, врач
РАЦЦА, заказной убийца
«Реальность», периодическое иллюстрированное издание
Реддинг (Коннектикут)
РЕЙ Джон, английский натуралист (1627–1705)
Реймс, собор, 102 Рейн, река
РЕЙНО Фернан, артист мюзик-холла (1926–1973)
РЕКАМЬЕ Жанна-Франсуаза-Жюли-Аделаида Бернар, дама (1777–1849)
РЕНАН Эрнест, французский писатель (1823–1892)
Ренн
РЕНЬЕ Рено, картограф дьеппской школы
РЕНЬЯР Жан Франсуа, драматург (1655–1709)
РЕОЛЬ Луиза XII, XCVIII
РЕОЛЬ Морис
РЕОЛЬ Октав
«Респектабельная Б…», пьеса Ж.-П. Сартра
РЕСТРУМ БОМБЕР, индейский вождь
Ретель
Реюньон, остров
РИ Сингман, корейский политический деятель (1875–1965)
РИБАЛКА Мишель
Рибиби, кошка Маргариты Винклер
Рим (базилика Святого Петра, Ватикан, Марсово поле, Сан-Джованни-ин-Латерано, Сан-Марко, Сан-Паоло-фуори-ле-мура, Сан-Сильвестро-ин-Капите, Санта-Мария-Маджоре, Санта-Мария-ин-Трастевере)
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич, русский композитор (1844–1908)
Рин-Тин-Тин, собака
Рио-де-Жанейро
Риппльсон (Флорида, США)
РИРИ Анри Коло по прозв. Мсье Рири, владелец кафе, см. Коло Анри
Ричмонд (Виржиния, США)
РИЧМОНД Элена, романтическая художница-гравер
РИЧЧЕТТИ Максимильен, наст, имя Макс Рике, танцор и хореограф
РИШЕЛЬЕ Арман Жан дю Плессис, кардинал, герцог де (1585–1642)
РИШПЕН Жан, французский писатель (1849–1926)
РОБЕР Юбер, французский художник (1733–1808)
РОБЕРВАЛЬ Жиль Персон де, французский физик (1602–1675)
Робинзон Крузо, персонаж Даниеля Дефо
«Робинзон, пытающийся обустроиться…»
Ровинья
Родезия
РОДЖЕРС Этель, служанка Франца Хюттинга
РОДОЛЬФ, акробат
Родольфо, персонаж оперы «Богема»
РОДРИГО, испанский король
Розалинда, героиня Шекспира
РОКЛОР Антуан-Гастон, герцог де, французский маршал (1656–1738)
«Роксолана и Мустафа», пьеса Мезоннёва
РОКФЕЛЛЕР
РОЛАН ДЕ ЛА ПЛАТЬЕР Жан-Мари, политический деятель (1734–1793)
РОЛАНД И, владелец книжной лавки в Лондоне
Роман (департамент Дром)
РОМАН НОУЗ, индейский вождь
РОМАНЕЗИ Анри, композитор романсов (1781–1851)
РОМАНОВ, царствующая династия в России (1613–1917)
РОМАНЭ, управляющий домом
Роменвиль
РОММЕЛЬ Эрвин, немецкий маршал (1891–1944)
Рона-Альпы
РОНДО, литейщик (1493–1543)
POPE, издатель учебников
РОРШАШ Оливия, урожд. Норвелл, см. Оливия Норвелл
РОРШАШ Реми, телевизионный продюсер, XIII, XVIII, XXVII, LXXXI, LXXXVI, XVC
РОСС Джон, вымышленное имя Карела Ван Лоренса
Россия
Ростов
РОТКО Марк, американский художник (1903–1970)
РОТРУ Жан, драматург (1603–1650)
Роттердам
РОУЛЕНДЗ Морги, псевдоним А. Флекснера
Роштайе
Рошфор (департамент Приморская Шаранта)
Рошфор, персонаж Александра Дюма
РУ Антуан, акварелист начала XIX века
Руан
Руасси-ан-Франс
РУБЕНИИ, античный историк
РУБО Жак
«Рубрикавардак», комиксы Готлиба
РУДЖИЕРИ, пиротехник
РУЖЕ ДЕ ЛИЛЬ Клод-Жозеф, композитор (1760–1836)
РУЗВЕЛЬТ Франклин Делано, 32-й президент Соединенных Штатов (1882–1945)
РУМФОР мадам де
Румыния
РУССЕЛЬ Рэймон (1877–1933)
РУССЕЛЬ, землевладелец
«Русский», см. Шпейз Абель
РУССО Жан-Батист, французский поэт (1671–1741)
РУСТАМ, мамлюк Императора
«Рустика», периодический сельскохозяйственный журнал
РУТИЗИ Альбер де, французский писатель (1834–1867)
РУТИЗИ Ирэнаде, его дочь
РУШЭ П.
РЭДНОР Эдвард Ллоуарк Буэри, 5-й граф де
РЭЙНБОУ Артюр, наст, имя Арман Фиеши, поп-певец
РЭЙН-ИН-ЗЕ-ФЭЙС, индейский вождь
Рэйсин (Висконсин, США)
РЮЙШ Фредерик, голландский анатом (1638–1731)
Рюэль (департамент Верхняя Сена)
СССР, см. Советский Союз
Саар
Саарбрюккен
САБАТА Виктор де, дирижер
Сабль-д’Ор-ле-Пен (департамент Кот-дю-Нор)
Савойя
САД Донасьен-Альфонс-Франсуа, маркиз де, французский писатель (1740–1814)
Саксония
САКСОН ГРАММАТИК, датский историк (ок. 1150–1206)
Саламанка (Испания)
Саламбо
САЛАХ-АД-ДИН
САЛИНАС-ЛУКАСЕВИЧ Хуан Мария
САЛИНИ Леон, адвокат мадам де Бомон
САЛМАСИЙ
Самарканд (Узбекистан)
САМБЕН Хьюг, архитектор XVI века
САММЕРХИЛЛ Кристофер Уиллоуби
САМЮЭЛЬ Анри, издатель Виктора Гюго
Сан-Висенте (мыс, Португалия)
Санкт-Петербург (Россия)
Санта-Каталина (Калифорния)
Санта-Моника (Калифорния)
Сан-Франциско (Калифорния)
САНЧЕС ДЕНЬ ЭСТЕРО Альваро
Санчо Панса, персонаж Сервантеса
«Сапонит, добрый стиральный порошок»
Саратога, индейское племя
Саратога (Нью-Йорк, США)
САРАФЬЯН Арпад, фотограф
Сардель, собака мадам Ношер
САРОЯН Уильям, американский писатель
САРТР Жан-Поль
САТТОН Джейн
САТЧ МАУФ, индейский вождь
Сафад (Израиль)
Сахара
Сберегательная касса
«Сборник таблиц логарифмов» Бувара и Ратинэ
«Сборник» Эрнеста Ренана
«Свадебный марш»
СВЕДЕНБОРГ Эммануэль, шведский теософ (1688–1772)
«Свежие новости из Сен-Мориц», швейцарское периодическое издание
СВЕТОНИЙ, полн. имя Гай Светоний Транквилл, латинский биограф (ок. 70 — ок. 128)
«Светящийся дворец», аттракцион Всемирной выставки
«Свидетели Новой Библии», религиозная секта
«Свобода», статуя Бартольди
Святая Елена
Святой Михаил, архангел
Святой Петруний
«Сев и жатва», романный цикл Анри Труайя
Севенны
Севилья (Испания)
Севр
Высшая педагогическая школа
Сегесвар, персонаж многосерийного романа Жильбера Берже
СЕГЮР Софи Ростопчин, графиня де, французская писательница (1799–1874)
Седан
«Седьмой фаворит Саратоги», детективный роман Д. У. Лондона (Флекснера)
СЕЗАНН Поль, французский живописец (1839–1906)
Сейшелы, архипелаг
СЕКРЕТАН Шарль, швейцарский философ (1815–1895)
«Секретные буллы и вопрос об антипапах»
СЕЛИМ III, мировой рекордсмен по стрельбе из лука
Семинолы, индейское племя во Флориде
«Семь преступлений в Азинкуре», детективный роман
«Семь Чудес Света»
СЕН ВЕНСАН ДЕ ПОЛЬ (1581–1660)
Сена
Сенат (Люксембургский дворец)
Сен-Бенуа-сюр-Луар
Сен-Валери-ан-Ко
Сен-Дени
Сен-Дье
Сенегал
Сен-Жан-д’Анжели
Сен-Жан-де-Люз
Сен-Жан-де-Мон
Сен-Жермен-ан-Лэ
Сен-Кентен
Сенлис
Сен-Лоран-дю-Марони
Сен-Мориц
Сен-Муэзи-сюр-Эон
Сен-Поль, остров
Сен-Ромен-де-Кольбоск
Сен-Сир
Сент-Джон (Ньюфаундленд)
Сент-Питерсберг (Флорида)
Сен-Трожанд’Олерон
Сент-Шапель в Париже
«Сеньор де Полизи», пьеса Ремонаде Гиро
СЕПТИМИЙ СЕВЕР, Луций Септимий Север Аврелий Антоний, римский император
СЕПТИМИЯ ОКТВИЯ, сестра вышеуказанного
СЕРВАНТЕС Сааведра Мигель де, испанский писатель (1547–1616)
СЕРВИЙ СУЛЬПИЦИЙ ГАЛЬБА, римский император
СЕРГИЙ СУЛЬПИЦИЙ ГАЛЬБА, претор
«Серебряная стрела», поезд
СЕРЕС Жорж, велогонщик
«Серийная сюита, 94», сочинение Октава Коппеля
«Серп златой на звездной ниве», камерная опера Филоксанты Шапска по стихотворению Виктора Гюго «Уснувший Вооз»
Сет-Иль, архипелаг
Сеута (Испания)
Сигала-Рабо, см. Sigalas-Rabaud
Сигизмунд, хомячок
Сигимер, персонаж германской мифологии
СИГОНИЙ
«Сид», трагикомедия Пьера Корнеля
Сиделка мадам Моро
Сидней (Австралия)
«Сила судьбы», мелодрама
Силена
СИЛЬВАНДЕР, псевдоним Бейсандра
СИЛЬВЕСТР Израиль, французский график (1621–1691)
СИМОН Самюэль, торговец древесиной и землевладелец
СИМОНА, помощница поварихи Бартлбута
СИМПСОН Грегуар
«Симфония № 70 ре-минор» Гайдна
СИН-БАЙ-ХЁР-НЭЙШН, жена индейского вождя Ситтинг Булла
«Синдром трех сержантов»
Синематека Дворца Шайо
СИПЬОН Робер, кроссвордист
«Сира нами» («Белая волна»), см. «Три Свободных Человека»
Сиракузы
СИРАНО ДЕ БЕРЖЕРАК Савиньен де
Сиринкс, нимфа
Сирия
СИТТИНГ БУЛЛ, индейский вождь
Сиу, индейское племя
Скай, остров (Шотландия)
СКАЛИГЕР Юлий Цезарь, итальянский гуманист (1484–1558)
«Скверный фарс», декоративная тарелочка
Скифия
СКОПАС, греческий скульптор конца V века до Р.Х.
СКОРЕСБИ Уильям, английский мореплаватель (1760–1829)
СКОТТ Вальтер, шотландский писатель (1771–1832)
Скремблед Эггз, спаниель
СКРИФТЕР Ингеборг, в замуж. Стенли, см. Стенли Ингеборг
СКЮДЕРИ Мадлена де, французская романистка (1607–1701)
«След», серия детективных романов
«Следователь-убийца», детективный роман Л. Уоргрейва
СЛИПИНГ РЭББИТ, индейский вождь
«Словарь испанской Церкви XVII века» А. Жерома
«Словарь средневековых французских и латинских сокращений» Эспенголя
«Словарь» Треву
СЛОТЕР Грэйс, см. Твинкер Грэйс
СЛОУБЁРН Джой, см. Стенли Ингеборг
Смеральдина,
«Смерть в облаках», роман Агаты Кристи
Смирна
Смит Сайрес, персонаж романа «Таинственный остров» Жюля Верна
СМОТФ Мортимер, слуга Бартлбута, XV
Снарк, персонаж (?) поэмы «Охота на Снарка» Льюиса Кэрролла
Снупи, собака из комиксов «Peanuts» Шульца
«Снятие с Креста», картина Вечеллио Гроциано
СОБЕСКИ Урсула, американская романистка
«Соблазны Психеи», фантазия-буфф Р. Беккерлу
Собор парижской Богоматери
Совесть Джимини, персонаж «Пиноккио» Коллоди
Советский Союз
Соединенные Штаты Америки
СОЕЛЛИ, малайский проводник
Сокотра
«Соломенная шляпка», пьеса Эжена Лабиша
Соломоновы, острова
Сомма
СОМНОЛЕНЦИЙ, баварский теолог XIV века,
«Сон Алисы», театральная постановка по книге «Алиса в стране чудес»
«Сон в летнюю ночь», пьеса Уильяма Шекспира
Сорбонна
Сория (Старая Кастилия)
«Сосьете Женераль», банк
Соттенс
«Социологический ежегодник»
Спалато (Сплит, Югославия)
Спарта
СПЕНСЕР Герберт, английский философ (1820–1903)
Спилет Гедеон, персонаж романа «Таинственный остров» Жюля Верна
СПОЛА-БАРОТТА Заведион
СПЭЙД Кэт, наст, имя Джеффри Орнетт, американский боксер
Средиземное море
Средний Восток
Сталинград, сег. Волгоград, СССР
СТАЛЬ Никола де, живописец (1914–1955)
СТАМПФЛИ, швейцарский стайер
Старая Кастилия
СТАРДЖОН Теодор, американский романист
«Старый Гром», см. Пальмерстон
СТЕЛЛА Франк, американский художник
СТЕНДАЛЬ, наст, имя Анри Бейль, французский писатель (1783–1842)
СТЕНЛИ Блант
СТЕНЛИ Ингеборг, урюжд. Скрифтер
СТЕРН Лоренс, английский романист (1713–1768)
СТЕССЕЛЬ, российский генерал
«Стефанотис», греческое судно
СТЕФЕНСОН Майкл, декан гарвардского университета
Стиклхэвен (Девон, Великобритания)
«Сто дней», незавершенный роман А. де Рутизи
Стокгольм (Швеция)
Стоунз-хилл (Флорида, США)
СТРАБОН, греческий географ I века до Р.Х.
СТРАВИНСКИЙ Игорь Федорович, американский композитор (1882–1971)
Страсбург
«Страховая Компания Морских Перевозок» (СКОМП)
«Страшный Суд», триптих Рогира ван дер Вейдена
«Стремление»
СТРОССИ, профессор в университете Клермон-Ферран
СТРУВЕ, российский посол
СТЭНЛИ, хирург сэра Джона Франклина
Суассон
СУВАРОФФ, шеф-повар
СУДА, гипотетический греческий лексикограф X века
Судеты
Суитхэм (Массачусетс) (Фонд Фитчуиндера)
Сулавеси, остров
СУЛЕЙМАН, убийца Клебера
Суматра
Суэц
СФОРЦИ Альберто, см. Роршаш Реми
«Сципион Африканский», опера Кюссера
Сьерра-де-Махина (Испания)
Табарка (Тунис)
ТАВЕРНЬЕ Жан-Батист, французский путешественник (1605–1689)
ТАДЦЕУС Людвиг, американский физик немецкого происхождения
«Таинственный незнакомец», повесть Марка Твена
«Таинственный остров», пейзаж Л. Н. Монталеско
«Таинственный остров», роман Жюля Верна
Таити
Такаунгу (Кения), 373 «Талант всегда прорвется»
Таллахасси (Флорида)
ТАЛЬМА Франсуа-Жозеф, актер (1763–1826)
Тампа (Флорида)
Танганьика
Танжер
Танзания
ТАННИ Джин, наст, имя Джеймс Джозеф Танни, американский боксер
«Танцовщица в золотых монетах», рисунок Перпиньяни
«Танцы», произведения Ганса Нейзидлера
Тарава
Тарб
Тарзан, персонаж Э. Р. Берроуза
Тарн
ТАРО КАЦУРА князь, премьер-министр Японии
Таррагона
ТАСКЕРСОН Хамбу, шведский филолог
Тасмания
ТАССЕН Рене-Проспер, эрудит бенедиктинец (1697–1777)
ТВЕН Марк, настоящее имя Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс, американский писатель (1835–1910)
ТВИНКЕР Грэйс, по прозв. Твинки, 282–284
«Театр дел’Ампир»
«Театр де ла Порт Сен-Мартен»
«Театр де ла Сите», см. «Театр Сара Бернар»
«Театр дю Пти-Монд»
Театр Елисейских полей
«Театр Сара Бернар»
«Театральная неделя»
ТЕБАЛЬДИ Рената, певица
«Тексты Сартра», эссе Конта и Рибалка
Темза
ТЕМПЛ Ширли, американская актриса
Тентажель (Корнуай), см. «Harbour near Tintagel»
Тентен, персонаж Эрже
Тесин
ТЁРНЕР Джозеф Мэллорд Уильям, английский живописец (1775–1851)
Тир
ТИСИНЕНСИЙ
Титания, героиня Шекспира
ТИТО Иосиф Броз, югославский государственный деятель
ТИТОРЕЛЛИ, итальянский дизайнер
ТИТЬЕН Хайнц, оперный режиссер-постановщик
Тихий океан
ТОГО, японский адмирал
Токай
ТОМАС, лакей Бартлбута
ТОН Теобальд Вольф, ирландский революционер (1763–1798)
Тонкин
Тонон-ле-Бэн
«Тора»
ТОРВАЛЬДСЕН, норвежский живописец
ТОРЕЗ Морис, политический деятель (1900–1964)
Торки (Девон)
Торн (Торунь, Польша)
ТОРТОЗА Дьего, испанский живописец «вербалистской» школы
ТОРТОЗИ Фабрицио, итальянский дизайнер, 20 годов
«Точка зрения», еженедельная газета
«Травиата», опера Верди,
«Трактирный лакей», гравюра Лёбас работы Шардена
«Трансатлантическая Панорама», аттракцион Всемирной выставки
Трансильвания
Трапезунд (Турция)
«Трапеции», поп-группа
ТРАПП Орган, американский живо-писец-гиперреалист
Траут (Канада)
Трафальгар
ТРЕВЕН Аделаида, вымышленная племянница мадам Тревен
ТРЕВЕН Арлетта, в замуж. Коммин, сестра мадам Тревен
ТРЕВЕН Даниэль, вымышленный брат мадам Тревен
ТРЕВЕН мадам
ТРЕВЕН Мария-Тереза, вымышленная племянница мадам Тревен
ТРЕВЕН Ноэль, вымышленная племянница мадам Тревен
ТРЕВЕН Одиль, вымышленная племянница мадам Тревен
ТРЕВЕН Розелина, вымышленная племянница мадам Тревен
Треву (департамент Эн)
ТРЕНЕ Шарль
«Трехглавая Богиня-Мать», базальтовая статуэтка
«Три Свободных Человека», секта
Триеста
ТРИПТОЛЕМ, греческий грамматик VII века,
Тристан да Кунья
«Триумфы и провалы французской сцены», лекция
ТРОКЕ, изготовитель пробочных человечков
Тромсё (Норвегия)
ТРОЦКИЙ Лев, наст, имя Лев Давидович Бронштейн (1879–1940)
Троя
ТРУАЙЯ Анри, французский романист
ТРУАЙЯН, владелец книжного магазина
Тубурбо-Майюс (Тунис)
Туггурт (Алжир)
Тулон (Военно-морской госпиталь)
Тулуза (Церковь Сен-Сернен)
Тумбстоун
Тунис, город
Турецкая улица
Тунис, государство
«Турецкая баня», картина Энгра
«Турецкий марш» В. А. Моцарта
Турин
Турция
ТУСТЕН Шарль-Франсуа, эрудит бенедиктинец (1700–1754)
ТУТЕН Г. М., американский антрополог
«Тысячецветный Мзаб», лекция А. Фосийона
Тьень-Цзинь
ТЬЕР Луи-Адольф, политический деятель (1797–1877)
ТЬЕРАРК Эстель, саксофонистка
Тюрьма Бастилии
«У Рири», кафе с табачной лавкой
«У Румпельмейера», чайный салон
Уаза
УАЙТ ХОРС, индейский вождь
УАЙТ-МЭН-РАНЗ-ХИМ, индейский вождь
Уаргла (Алжир)
Уарзазат (Марокко)
Уарсенис (Алжир)
«Убийства в районе Пигаль», роман Кекса Камлота
«Убийство в Восточном экспрессе», детективный роман Агаты Кристи
«Убийство красных рыбок», детективный роман
«Убийца-пахарь», детективный роман
«Удача», газета о конном спорте
УДРИ Жан-Батист, живописец и гравер (1686–1755)
УИДС, домработница четы Эриксон
УИЛКЕР Майкл, канадский судовладелец
УИНТЕР Пол, автор детективных романов
Уистла (Мексика)
УИТМЕР Джон, автор детективных романов
Улан-Батор (Монголия)
«Уложи ее на эспарцет», детективный роман П. Уинтера
«Уметност», югославский журнал об искусстве
«Универсальная децимальная классификация» (УДК)
УОЛЛ Мелзак, чемпион по боксу
УОЛЛЕС Эдгар, английский романист (1875–1932)
УОЛТХАУЭР, американский велогонщик начала века
УОРБЕРТОН Уильям, английский литератор и прелат (1698–1779)
УОРГРЕЙВ Лоуренс, автор детективных романов
Управляющий домом, см. Романе
Урбана (Иллинойс)
Урбино
Урк, канал
УРКАД мадам
«Урок анатомии», Рембрандта
«Уроки», сборник афоризмов А. де Рутизи
Уругвай
УРЭЙ-ЗЕ-ЭРРОУ, индейский вождь,
УСИДА, японский инженер
«Услада Людовика XV», кондитерская
«Уснувший Вооз», стихотворение Виктора Гюго
«Устрашенный громила», детективный роман Джона Уитмера
УТЕР ПЕНДРАГОН, король
«Утраченные амбиции», пьеса Полен-Альфора
Утрехт (Коллеж святого Иеронима)
Уцусэми, персонаж «Гэндзи Моногатари»
«Ученик краснодеревщика с улицы дю Шан-де-Марс», рисунок Приу
УЭЙНРАЙТ, художник и коллекционер XVIII века
УЭЛЛС Орсон, кинорежиссер
УЭР Роберт, вестминстерский аббат
Ф.З.А. (Французская Западная Африка)
ФАБЕРЖЕ Карл, ювелир при царском дворе в России (1846–1920)
ФАБР Сатюрнен, французский актер (1883–1961)
ФАВАР Шарль-Симон, драматург (1710–1792)
Фаджиз, индейское племя
Фалеза
ФАЛЛО Этьен-Луи-Артюр, французский медик (1850–1911)
Фалун (Швеция)
ФАЛЬКЕНСКЬОЛЬД Сенека Отто, датский генерал (1738–1803)
ФАЛЬКЕНХАУЗЕН Макс, немецкий музыкант (1879–1947)
Фальстаф, персонаж Уильяма Шекспира
ФАРИД АБУ ТАЛИФ, египетский негоциант
ФАРУХ (Фарук), египетский король (1920–1965)
Фаэнца (Италия)
ФЕЙДО Жорж, драматург (1862–1921)
Фекан
ФЕРНАНДЕЛЬ, наст, имя Фернан Контанден, французский актер (1903–1971)
ФЕРРИ Марио, по прозв. Ферри Риталь
Фехтен (Нидерланды)
Филемон и Бавкида, легендарные персонажи
ФИЛИПП Жерар, французский актер (1922–1959)
ФИЛИППЕ III, испанский король (1598–1621)
ФИЛИППЕ IV, испанский король (1621–1665)
Филиппины, острова
ФИЛИПС Сани, наст, имя Фелипе Соларио, португальский актер
ФИНК Генрих, немецкий композитор (1445–1527)
ФИРМИАН Карл Иосиф, граф фон, итальянский государственный деятель (1718–1782)
ФИТЦ-ДЖЕМС, капитан судна «Erebus»
ФИТЧУИНДЕР Доналвд О., американский коллекционер и меценат
Фифи, обезьянка
ФИШЕР Макс и Алекс, комедийные писатели
ФЛАНДЕРС Гейт, наст, имя Гаэтан, режиссер
ФЛЕКСНЕР Арнольд, американский историк и писатель
ФЛЕРИ Анри, дизайнер
ФЛЕРИ, французский лексикограф XIX века
ФЛИШ, французский историк
ФЛОБЕР Гюстав, французский романист (1821–1880)
ФЛОКЕ Шарль, французский политический деятель (1828–1896)
Флоренция (Италия)
Флорида
Флорида (Миссури)
ФЛУГ, начальник штаба наместника российской армии на Дальнем Востоке
ФЛУРАНС Пьер, французский физиолог (1794–1867)
ФОГГ Филеас, персонаж Жюля Верна
ФОД Беатрис, подруга Оливии Норвелл
«Фокусник», картина Иеронима Босха
«Фоли-Бержер»
ФОЛЛАНИНЬО Нарцисс, поэт
ФОЛСТЕН Уильям, американский график (1873–1907)
Фонтенбло
ФОР ТАЙМС, жена индейского вождя по имени Ситтинг Булл
ФОР Феликс, президент французской Республики (1841–1899)
ФОРБС Стенхоп Александер, английский живописец
Форли (Италия)
Формоза
ФОРСТЕР Уильям, музыкальный издатель
Форт-Дофин (Мадагаскар)
ФОРТРАЙТ Леди
«Форум», журнал по искусству
ФОСЕТТ, бывший шофер Бартлбута
ФОСИЙОН Арман, начальник отдела
ФОСИНЬИ ЛЮСЕНЖ, княгиня де
ФРАЙШЮТЦ, бассет Мельхиора Аристотелеса
ФРАНКЛИН Сэр Джон, английский исследователь (1786–1847)
ФРАНКО БААМОНДЕ Франсиско, испанский диктатор (1892–1976)
ФРАНСУА Клод, певец (1939–1978)
ФРАНЦ ИОСИФ, австрийский император (1830–1916)
Франция
«Французские игрушки», профессиональный журнал
«Французские собаки», журнал для собаководов
«Французский язык в текстах», школьный учебник
«Французский Дом», журнал по дизайну интерьеров
«Французский уролог при дворе Людовика XIV»
ФРЕГОЛИ Леопольдо, итальянский актер (1867–1936)
ФРЕДЕРИКСБУРГ Вирджиния, американская пианистка
ФРЕЙД Зигмунд, венский психоаналитик (1856–1939)
ФРЕНЕЛЬ Алиса
ФРЕНЕЛЬ Анри
ФРЕНЕЛЬ Гилен
Фрибург (Швейцария)
«Фрибургский эксперт», швейцарская газета
Фригия
ФРИДРИХ ВИЛЬГЕЛЬМ II, прусский король (1744–1797)
Фрик, коллекция, нью-йоркский Музей старинного искусства
ФРИНДЖИЛЛИ, кардинал
ФРОБИШЕР Сэр Мартин, английский мореплаватель (1535–1594)
ФРЭР Жан-Жак
ФРЮИНЗОЛИЦ, эльзасский бондарь
ФУГГЕР Герман, немецкий бизнесмен
Фуидра (Мали)
ФУЛЬРО Женевьева V, L
ФУЛЬРО Луи
ФУРО, владелец квартиры на четвертом этаже, XCIII
ФУРТВЕНГЛЕР Вильгельм, немецкий дирижер (1886–1954)
ФУРЬЕ Шарль, французский философ (1772–1837)
ФУТАТОРИЙ Фредрик, датский астроном (1547–1602)
Фьерабра, легендарный герой
Фьюме (Италия)
ХАВЕРКАМП Сигеберт, голландский филолог и нумизмат (1683–1742)
ХАДЖ АБДУЛАЗИС АБУ БАКР см. Лоренс Карел Ван
ХАЗЕФЕЛЬД Антон, датский музыкант (1873–1942)
«Хайли Хайло», немецкая песня
Хайпул
Халле (Бельгия)
Халле (Германия)
Хаммамет (Тунис)
Хаммертаун, остров (Ванкувер, Канада)
ХАРДИ Оливер Норвелл, американский комический актер (1892–1957)
ХАРДИ Томас, английский романист (1840–1928)
ХАРДИНГ Уоррен Гамалиел, 29-й президент Соединенных Штатов (1865–1923)
Харт Лидделл, английский историк
ХЕБЕР Жозеф
ХЕБЕР мадам
ХЕБЕР Поль, по прозвищу «pH»
ХЕЙВОРТ Рита, наст, имя Рита Консино, американская актриса
«Хеопс», парижский ночной клуб
Херез
Херес
Хёрбю (радиостанция)
ХЁРСТ Уильям Рэндольф, американский газетный магнат (1863–1951)
«Хижина дяди Тома», роман Гарриет Бичер-Стоу (1852)
Хилверсум (Нидерланды)
ХИЛЛ В. Е., английский карикатурист
«Химера», скульптура
ХИТЧ Уильям, мормонский миссионер
Хихон (Испания)
ХИЧКОК Альфред, американский кинорежиссер английского происхождения
ХЛОДВИГ, король франков
ХОБСОН, второй помощник на судне «Fox»
Ходейда (Йемен)
«Хозяева и рабочие: диалог всегда возможен»
ХОКАБ ЭЛЬ-УАКТ («Молниеносный Орел»), берберский корсар
ХОЛЛИДЭЙ Док, полулегендарный персонаж американского Запада
ХОРТИ Флетчер Таддеус, по прозв. Капитан, главный персонаж романов Пола Уинтера
ХОРТОН Сэмюэл по прозв. Сэм, гитарист и композитор, см. «Гортензия»
Хоф (Франкония)
ХУАРЕС Росендо по прозв. «Громила»
ХУКЕР ДЖИМ, индейский вождь
ХЭЛЛОУИЛЛ Бобби, судебно-медицинский эксперт
ХЭМФРИ Губерт Горацио, американский политический деятель
ХЭПИ Лоренс, американский живописец
Хэрроу,
ХЮТТИНГ Франц, франко-американский живописец, XI, LIX, LXXXIII, ХСVII
ХЮФФИНГ, американский живописец, мэтр
Цайтгебер Освальд, персонаж романа «Убийство красных рыбок»
Цайтгебер мадам, его жена
ЦАПФЕНШУППЕ, профессор страсбургского университета
Цейлон
Центральная библиотека XVIII округа
Центральный Почтамт XVII округа
Центр-Запад
«Циклоп», проект
ЦИММЕРВАЛЬД, австрийский генерал
Цин, китайская династия
Цинна
Цинциннати (Огайо, США)
ЦИССАМПЕЛОС мадам, управляющая семейным пансионом
ЦИЦЕРОН Марк Туллий, латинский оратор (ок. 106 — ок. 43)
Цюрих
ЦЮРН Уника, немецкая художница и писательница
ЧАНДЛЕР Рэймонд Торнтон, американский романист (1888–1959)
ЧАРИТИ Джеймс, наст, имя Жак Сердоболь, поп-певец
Чарли, наст, имя Чарльз Спенсер Чаплин, американский актер (1889–1977)
Чейены, индейское племя
«Человек в плаще», детективный роман П. Уинтера
«Человек-волк», знаменитый случай в психоанализе
«Человечки Гийома», спектакль в театре автоматов
«Челядь», либертинская гравюра
ЧЕНЕРИ Паоло, итальянский библиограф
«Черная серия», серия детективных романов
Черное море
ЧЕРЧИЛЛЬ Сэр Уильям Леонард Спенсер, государственный деятель (1874–1965)
Чикаго (Иллинойс, США)
Чили
Чирикахуа, индейское племя
Чисхолм, шотландский клан
ЧИФ ВИННЕМУКА, индейский вождь
«Что есть человек?», эссе Марка Твена
Шавиньоль
Шажуль ля Пин, мифический грабитель
ШАЗЕЛЬ ДЕ, землевладелец
ШАЛАКО, американский генерал
Шалендрэ (департамент Верхняя Марна)
«Шальные сестренки», см. Мария-Тереза и Одиль Тревен
Шамбери
Шамбор
ШАМПИНИ Флора, см. Альбен
Шампини-сюр-Марн, церковь Сен-Сатюрнен
ШАМПЬОН ДЕ ШАМБОНЬЕР Жак, французский клавесинист (1601–1672)
ШАНДОН, английский банкир
ШАНЕЛЬ
ШАНСОР Фелисьен, французский романист
Шан-сюр-Марн
Шантийи
Шанхай
ШАПЕЛЬ, наст, имя Клод-Эмманюэль Люилье, французский поэт (1626–1686)
ШАПСКА Филоксанта, композитор
ШАРДЕН Жан, французский путешественник (1643–1713)
ШАРДЕН Жан-Батист Симеон, французский живописец (1699–1779)
ШАРЛОТТА, партнерша Анри Френеля
Шарни
Шароль
Шартр
ШАРФ-ХАЙНИШ Оскар, филолог
Шато д’Окс (Швейцария)
ШатоделаМюэт (Париж)
ШАТОБРИАН Франсуа-Рене, виконт де, французский писатель (1768–1848)
Шатодэн
Шатомейан
Шатонёф, графде, персонаж Ж. Берже
Шатонёф Хюд де, его предок, персонаж Ж. Берже
Шату
Шах иранский
ШАХРИЯР, султан
ШВАН мадам
ШВАНЦЕНБАД-ХОДЕНТАЛЕР Леопольд Рудольф, австрийский генерал
Швейцария
Швеция
ШЕВАЛЬЕ Морис, французский певец (1888–1972)
Шеврёз, долина
«Шедевры в опасности», телевизионная передача
ШЕКСПИР Уильям, английский поэт-драматург (1564–1616)
ШЕНАНИ Жанна де, французский гравер XVII века
Шенди Вальтер, персонаж Лоренса Стерна
ШЕНЕР Иоганнес, немецкий астроном XVI века
Шеннон (Ирландия)
ШЕРАТОН Томас, английский краснодеревщик (1750–1805)
ШЕРВУД Джеймс
ШЕРВУД Присцилла, см. Присцилла Бартлбут
ШЕРВУД Уильям
ШЕРВУД Эмили
Шери-Биби
Шеридан (Вайоминг)
ШЕРИДАН Ричард Бринсли Батлер, английский драматург (1751–1816)
«Шестнадцатая грань этого куба», телевизионная передача
Шеффилд
ШЁНБЕРГ Арнольд, австрийский композитор (1874–1951)
Шираз (Иран)
ШИРЕР Мойра, английская танцовщица
ШЛЕНДРИАН, торговец каури
ШЛЕНДРИАН, французский генерал
ШЛИМАН Генрих, немецкий археолог (1822–1890)
ШМЕТТЕРЛИНГ Моррис, американский композитор
ШМИТ Флоран, французский композитор (1870–1958)
ШНАБЕЛЬ Артур, австрийский пианист (1882–1951)
ШОДУАР, барон де, французский нумизмат
Шоле (департамент Мэн-и-Луара)
Шомон-Порсьен (департамент Арденны)
ШОПЕН Фредерик, французский музыкант (1810–1849)
Шотландия,
ШОУ Дж. П., профессор древней истории в Колумбийском университете
ШПЕЙЗ Абель по прозв. «Русский», ветеринар на пенсии
ШПЕНГЛЕР Освальд, немецкий мыслитель (1880–1936)
Шредер, персонаж комиксов «Peanuts» Шульца
ШТАЙНЕР, династия тирольских мастеров музыкальных инструментов
Штутгарт (Германия)
ШУЛЬЦ Чарльз М., американский карикатурист
ШУМАН Клара, урожд. Вик
ШУМАН Робер, политический деятель (1886–1953)
ШУМАН Роберт, немецкий композитор (1810–1856)
Шут, карта таро
Шчырк (Палатинат Кракова, Польша)
Эверглейдс
Эврё, Церковь Сен-Торен
Эвридика, персонаж
«Эвридика», картина Франца Хюттинга
ЭГЕР Меглепетт, венгерский скульптор
Эг-Морт
ЭГНАЦИЙ
Эдинбург (Шотландия)
ЭДИСОН Томас Алва, американский изобретатель (1847–1931)
Эймео (Таити)
ЭЙНШТЕЙН Альберт, американский физик (1879–1955)
Эйфелева башня
Экс (Экс-ан-Прованс)
Эксетер
Экс-ла-Шапель
ЭЛЕН, служанка Бартлбута
ЭЛИАН Жак, дирижер
ЭЛИАС Пьер-Жакез, бретонский писатель
ЭЛЛИОТ Херви, псевдоним А. Флек-снера
Эль-Кувейт
Эльсинор
Эльстир, персонаж Марселя Пруста
ЭМЕ Анук, актриса
ЭМОН Филипп, товарищ Жильбера Берже
Эмс (Германия)
«Эмская депеша», нравоучительная картинка
ЭНГР Жан-Огюст-Доминик, французский живописец (1780–1867)
Эндр
ЭННЕН Дюсетта, урожд. Коммин
ЭННЕН Робер, продавец почтовых открыток
Эннис (Ирландия)
ЭНРИЧИ, итальянский велогонщик
«Энциклопедия Разговора»
Эпаф, сын нимфы Ио
Эпернэ
ЭРАЗИСТРАТ, греческий анатом III века до Р.Х.
«Эрар», концертный зал
Эре (Дания)
ЭРЕНФЕЛЬС Христиан, барон фон, австрийский философ (1859–1932)
ЭРИКСОН Свен
ЭРИКСОН Эва
ЭРИКСОН Эрик
«Эриндо», опера Кюссера
ЭРФЬОРД Гуннар
Эсбери, парижский искусствовед
ЭСБИНЕ Жюль Сервэ, д’, французский лексикограф (1840–1902)
Эскаут, река
Эскуриал
ЭСПЕНГОЛЬ Барнабе-Венсен, д’, французский медиевист (1732–1807)
ЭСПРЕЙ, лондонский торговец кожаными изделиями
Эсфирь, персонаж оперы «Ассуерус» Монпу
Этамп
ЭТЗЕЛЬ, издатель
«Эти дамы в зеленых шляпах», роман Жермены Акреман
Этрета
ЭТТЛИ Климент-Ричард, английский политический деятель (1883–1967)
ЭУСТАКИО Бартоломео, итальянский анатом (1510–1574)
Эфиопия
ЭШАР Каролина, см. Каролина Маркизо
ЭШАР мадам
ЭШАР Марселей, старший хранитель фондов
ЭШАР, дедушка
ЭШБИ Джереми
ЭШБИ Рубен
ЭШТРЕИ Энтони Корктип, лорд
Ю (Каролинские острова)
Югославия
Юг-Пиренеи
ЮЗ Ж.-П., немецкий поэт (1720–1796)
Юкатан
ЮНЕСКО
«Юный иллюстратор», иллюстрированный
Юра
Ютландия
«Я все думаю о любви», песня Франсуазы Арди
Ява
ЯЗОН, индейский вождь
Яки, колдун
Ялта
ЯМАМОТО, японский адмирал
ЯНГ-МЭН-ЭФРЭЙД-ОФ-ХИЗ-ХОРС, индейский вождь
«Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» Марка Твена
Япония
«Японский сад IV», акварель Зильберзельбера
«Ясон», опера Кюссера
«Ясон», пьеса Александра Арди
«А Day at the Races»
Aeroe (Дания)
«Aesculape», медицинский журнал
«Aktuelle Probleme aus der Geschichte der Medizin»
Alamo
ALBERT Stephen
«Alliance Building Society», страховая компания
Alnwick (Великобритания)
«Ambassadeurs (Les)», парижский кинотеатр
«Ambassadors», лондонский ночной клуб
«American Journal of Cartography»
«American Journal of Fine Arts»
Anafi (Киклады)
«Antikvarisk Tidsskrift»
«Antiquarian», марка виски
Apis mellifica L.
Appalachians
«Arabian Knights (The)», книга С. Nunneley
«Ars Vanitatis»
Arte brutta
Artesia (Нью-Мехико, Соединенные Штаты)
«Artifoni»
Artigas (Уругвай)
«Athletic», марка сигарет
«Auckland Gazette and Hemisphere»
«Aurore (L’)»
«В and А», кабаре в Лас-Вегасе
«Baignol et Faijon», марка перьев
Baltistan
«Banania»
«Bank of Australia»
BAUMGARTEN C. F., немецкий музыкант
«Beast (The)», наст, имя Джулиан Итчеври, эстрадный певец
«Beiträge zur feineren Anatomie des menschlichen Rückenmarks», трактат Голля
Beni (Боливия)
«Bernard», сеть мясных магазинов
«Bibliografia urologica», работа Ченери
«Bibliotheca Lusitana», книга Диего Барбоза-Мачадо
«Birds (The)» («Птицы»), фильм Альфреда Хичкока
«Black and White», марка виски
Bodleian Library
Bolivia
«Borrelly, Joyce & Kahane», предприятие по дистилляции виски
Bouzy
«Bovril»
BOX Patrick Oliver, английский исследователь,
«Bradshaw’s Continental Railway Steam Transit and General Guide»
«Bras d’or», кабаре в Акапулько,
«British Association for the Advancement of Sciences»
BRIZARD Marie
«Burlington Magazine»
«Caeduceus», медицинский журнал
«Caledonian Society»
«Caliban», марка плащей
«Caméra (Le)», парижский кинотеатр
«Canada», гостиница,
«Caribbean’s», ночной клуб на Барбадосе
Carson College (Нью-Йорк, США)
«Carte particullière de la mer Mediterranée…», карта Франсуа Олива
«Cavalier’s», кабаре в Стокгольме
«Characteristica universalis», работа Лейбница
«Chenard et Walker», марка автомобиля
«Cinématographic française (La)», профессиональный журнал
CINOC Альбер, LX, LXXXIV
«Clocks and Clouds», детективный роман
«Club Nemo», кабаре в Демплдорфе (США)
Coco weddelliana
Coire (Швейцария)
«Congo»
«Come in, little Nemo», песня Сэма Хортона
Commercy (департамент Мёз)
«Compaña Mejicana de Aviación»
«Cosi fen tutte», опера В. А. Моцарта
«Cosmographiae introductio cum quibusdam geometriae», работа Мартина Вальдзеемюллера
Court St Martin’s Lane (Лондон)
«Crimén piramidal (El)», детективный роман
«Crossed Words», музыкальное произведение Свенда Грюндтвига
«Courrier arverne (Le)»
CUMBERLAND William Augustus, герцог (1721–1765)
«CURIOUSLY STRONG altoids PEPERMINT OIL»
Cyproea caput serpentis
Cyproea moneta
Cyproea turdus
«Daily Mail», ежедневная газета на английском языке
«Danorum Regum Heroumque Historia», книга Саксона Грамматика
«Daring Young Man on the Flying Trapeze (The)», сборник рассказов Уильяма Сарояна
Dasogale fontoynanti
DEERE John, оптовый торговец скобяными изделиями
Delft (Нидерланды)
«Delmont», фирма
«Diamond’s», клуб в Сан-Франциско
«Diogène», литературный журнал
«Dismal Swamp», песня Сэма Хортона
«Disneyworld» (USA)
«Dog Days», роман (детективный?)
«Don Giovanni», опера Моцарта
«Donkey in Trousers (The)», лондонский паб
«Duesenberg», марка автомобиля,
Dundee (Шотландия)
East Lansing (Мичиган),
«Écho des Limonadiers (L’)»
Eimeo (Таити)
«Encounter», литературный журнал на английском языке
«Encyclopaedia Britannica»
Ennis (Ирландия)
«Enterprise», американская деловая газета
«Entführung aus dem Serail (Die)», опера В. А. Моцарта
Epiphyllum paucifolium Маклина
Epiphyllum truncatum
Erbil (Ирак)
«Erebus», судно
«Erindringer fra en Reise i Skotland», книга Пленге
«Express and Echo», ежедневная эксетерская газета
«Fairyland», мюзик-холл в Гамбурге
«Feuillets du Praticien (Les)»
Fichero (El), см. Лино Марге
«Figaro (Le)», ежедневная парижская газета
«Film and Sound»
«Film Français (Le)»
«Financial Times», американская деловая газета
«Flashing Bulbs», марка электрического бильярда
«Fleuret Fils», канцелярский магазин
«Fox», судно
«Free Man (The)», дублинская газета
«Fribourgand Тгеуег», английская фирма, торгующая табачными изделиями
«Galahad Society»
Gand
«Gardens of Heian-Kiô», ночной клуб в Анкаре
«Gauloises», марка сигарет
«Gazette médicale (La)»
«Géraudel», производитель леденцов
«Gerry Mulligan Far East Tour», пластинка
«Gertrude of Wyoming», песня А С. Джефферсона
«Geysdiches Gesangbuchlein», сборник гимнов Иоганна Вальтера
«Gilbert & Blanzy-Poure», марка перьев и ручек
«Gitanes», марка сигарет
GOGOLAK S., искусствовед
GOLL, немецкий анатом
GREEN Silas, продюсер спектаклей для мюзик-холлов
«Greens (The)», лондонский паб
GRILLNER, см. ГРИЛЛНЕР
HAGIWARA, художник, живописец
Halle (Бельгия)
«Harbour near Tintagel», акварель Тёрнера
HARGITAY, уролог
HARIRI, Абу Мохаммед эль Касим эль, арабский поэт (1054–1122)
Harvard (Массачусетс)
«Haymarket» (Лондон)
Heian-Kyô (Хэйанкё, старое название Киото), см. «Gardens of Heian-Kyo»
«Helvetica physiologica pharmacologica Acta»
«Hemminge & Condell», лондонская фабрика по изготовлению непромокаемой одежды
«Henriette», трехмачтовик
«Heptaedra Illimited», поп-группа
Hieracium aurantiacium
Hieracium pilosella
HOGUET, часовщик
Huixtla (Мексика)
«Hulstkamp», можжевеловая настойка
«Humanité (L’)», ежедневная парижская газета
«Hypnerotomachia Poliphili» («Сон Полифема»), поэма Ф. Колонна
«I’m homesick for being homesick», песня Сэма Хортона
«I’m the Cookie», американская телевизионная передача
«Icarus», литературный журнал
«Igitur», ночной клуб
«Île-de-France», пакетбот
Ilion (Троя, Турция)
«Image et Son», профессиональный журнал
«Imperiumjaponicum… descriptum», карта Адриана Роланда
«Incertum», произведение П. Блока
«Incorporated Hostellerie»
Inhakea (Мозамбик)
«International Hostellerie»
«Internationale Zeitschrift für Urologie»
JARMAN Pete, американский политик
«Journal du Médecin (Le)», ежедневная медицинская газета
«Journal of clinical investigation (The)»
«Juventia», лаборатория по производству туалетных средств
KARGERS., швейцарский издатель
KEINHOF, см. Cinoc
KHINOSS, см. Cinoc
KHLEINHOSS, см. Cinoc
KINOCH, см. Cinoc
«Kirby Beard»
KLAJNHOFF, cm. Cinoc
KLEINHOF, cm. Cinoc
KLINOV, cm. Cinoc
«Knock on wood», см. «Заскок»
«Konica», марка фотографических аппаратов
«Kub», бульонные кубики
KUHN, уролог
KYD Thomas, английский драматург (1558–1594)
«Laborynthus», гравюра
Landès David, американский историк,
LE BAILLY, издатель
«Legouix-Vavassor Alsatia»
«Libération», парижская ежедневная газета
«Lido», парижский мюзик-холл
«Lime Blossom Lady», песня «Гортензии»
LINHAUS, см. Cinoc
Los Angeles (Калифорния)
«Louisville Courrier-Joumal»
«Love’s Labour Lost», пьеса Уильяма Шекспира
Lucus asturum, древнее название Овьедо
«Marquaize», магазин канцелярских товаров
«Marvel Houses Incorporated»
«Marvel Houses International»
Maryland
«Mastering the French Art of Cookery», книга Анри Френеля
«McAnguish’s Caledonian Panacea», марка виски
MCDONALD J. W., производитель мебели
MCINTOSH, уролог
«Medizinische System der Methodiker (Das)»
«Mercator», пьеса Плавта
«Mercure de France», литературный журнал
«Miner (The) и начало лейборизма», статья Ирвина Уолла, см. Irwin Wall
Mineral Art
Mint-cake
Miraj (Индия)
«Mississippi Sunset», песня Сэма Хортона
Mobile (Техас)
«Modeme Probleme in Pädiatrie»
MÖLLER, уролог
Monachus tropicalis
«Monde (Le)», французская ежедневная газета
«Monkey Jungle», ночной клуб в Майями
MULLIGAN Gerry, наст, имя Джеральд Джозеф Маллиган, джазовый музыкант
Museum van Oudheden (Утрехт)
«Musoeum Odescalcum»
«Nationwide Bilge», американская сатирическая газета
«Natura renum (De)», научная работа Бланкара
«Naughties», ночной клуб в Милане
Nazareth (Израиль)
«Nef (La)», журнал
«Nem szükséges, hogy kilépj a házból», фильм Габора Пелоша
Néron, см. Нерон
«Nesquik»
«New Brass Ensemble of Michigan State University at East Lansing»
«New Century Dictionary»
«New Insights into Early Denomination of America», доклад X. М. Заккариа на третьем конгрессе Международного Союза Историков (Эдинбург, 1887)
«New York Herald Tribune»
«Nicolas», сеть винных магазинов в Париже
«Nieuwe Courant», утрехтская ежедневная газета
«Nirvana», ночной клуб в Берлине
«Nouveau film français (Le)», профессиональный журнал
«Nummophylacium Reginae Christinae», опись Хаверкампа
NUNNELEY Charles, ирландский исламист
Ocymum basilicum
«Odeon (The)», кинозал на окраине Лондона
«Oktoberfest», пивной праздник в Мюнхене
Oland (Швеция)
«Old College» (Эдинбург, Шотландия)
«Olivia Fan Club of Tasmania (The)»
OLLIVE François, марсельский картограф XVII века
«Onomastica», журнал по ономастике
«Oriental Saloon and Gambling House (The)», игорный дом
Orlando (Disneyworld, USA)
Osaka (Япония)
Ottok (Иллирия)
Ovetum, древнее название Овьедо
OWEN U. N., английский живописец
«Oxygénée Cusenier», крепкий алкогольный напиток
«Pädagogisches Skizzenbuch», эссе Пауля Клее
«Pariscope», еженедельный журнал для досуга и развлечений
«Parisien libéré(Le)», ежедневная утренняя газета
«Pathé Baby», кинокамера
«Peanuts», комикс Чарльза М. Шульца
Pemba (Танзания)
«Pennsylvania», пакетбот
Pennsylvania
«Pension Macadam», ночной клуб в Танжере
«Pigeon», модель лампы
PINCHART, фабрикант складной мебели
«Pin-Up», журнал с «обнаженкой»
«Press and Journal», ежедневная газета Абердина (Шотландия)
«Presse médicale (La)»
«Preuves», литературный журнал
«Pride and Prejudice», роман Джейн Остин
«Proud Angels», оратория Свенда Грундтвига
«Punch (The)», английская сатирическая еженедельная газета
«Quotidien du Film (Le)»
«Quotidien du Médecin (Le)»
«Rake’s Progress», акварель художника по имени U.N.Owen
«Rake’s Progress», опера Стравинского по гравюрам Хогарта
Ramphastos vitellinus
«Re vestiaria (De)», трактат Рубения
«Reader’s Digest»
Reconquista
«Remember the Alamo», торпедный катер
«Renibus (De)», трактат Мальпиги
Reyes de taifas
«Richardt & Secher»
«Royal Historical Society»
Rue Cardinale (Париж)
«Rue de la Paix» (Париж)
Safad (Израиль)
«Salmon», агентство бытовых услуг
«Sampang», марка духов
SANCTIS G. de, итальянский историк
«Scotsman», шотландская ежедневная газета
«Scottish Daily Express», шотландская ежедневная газета
«Scottish Daily Mail», шотландская ежедневная газета
Selma (Алабама)
«Semaine des Hôpitaux (La)»
«Semaine du Médecin (La)»
«Semaine médiacle (La)»
«Sensations», журнал с «обнаженкой»
«Sheraton», см. Шератон
Sigalas-Rabaud
«Silver Glen of Alva», судно
«Slumbering Wabash», песня Сэма Хортона
«Soirs de Paris», фривольный журнал
SONNET L., картограф
Soria (Старая Кастилия)
«Spatenbräu (Munich)», марка пива
«Stanley’s Delight», марка виски
«Star (The)», ночной клуб в Бейруте
Stazione termini (Рим)
STEFANI L.
«Storia dei Romani (La)», книга G. de Sanctis
«Structura et Usu renum (De)», трактат Беллини
«Structura renum (De)», трактат Риго де Дентевиля
«Susquehanna Mammy», песня Сэма Хортона
«Sylwia i inne opowiadania», польский перевод романа «Дочери огня»
SZINOWCZ, см. Cinoc
«Tangerine Dream (The)», парижское кабаре
TAUSCHNITZ, английский издатель
«Technicien du Film (Le)», профессиональный журнал
«Tempesta di Mare (La)», концерт ми бемоль мажор, оп., 8, n°5 Вивальди
«Terror», судно
«Thomas Kyd’s Imperial Mixture», марка виски
«Three Free Men (The)», см. «Три Свободных Человека»
«Time Magazine», американский еженедельный журнал
«Times», английская ежедневная газета
«Todt», организация
«Toy Trader»
«Tractatio de renibus», трактат Эсташа
«Travels in Baltistân», книга исследователя по имени P.O.Box
«Tribune médicale (La)»
Troides allottei
Trout (Канада)
TS’UI PÊN, китайский философ
«TV News», американский телевизионный журнал
«Twelve Tones», клуб в Ньюпорте
«Unicom and Castle», паб в предместье Лондона
«Untersuchungen über die Taufe Amerikas», доклад Цапфеншуппе
Urbana, см. Урбана
«Vade mecum француза в Нью-Йорке»
«Valpolicella», итальянское вино
VAN HOUTEN
VAN SLYKE, уролог
«Variety», американский журнал
Vence
Verein für musikalische Privataufführungen
«Viandox»
«Vichy»
Victoria Cross
«Vienna School and Family Hotel»
«Vita brevis Helenae», инкунабула Арно де Шемийе
«Vitamix»
«Wachenheimer Oberstnest», рейнское вино
WALL Irwin, американский историк
«Wanderers (The)», роман Джорджа Бретцли
«Wasps», поп-группа
«Weston», обувной магазин
«What’s On in London», еженедельный журнал о событиях и развлечениях
«Who’s who in America»
«Who’s who in France»
Wirz, см. Вирц
«Woolworth’s»
WYNNE, музыкант
Xanadu
Xerus capensis
Xerus getelus
«Ye Olde Irish Coffee House», парижский ресторан
«Zeitschrift für Mineralogie und Kristallographie»
1833
Рождение Джеймса Шервуда.
1856
Рождение графини де Бомон.
Рождение Коринны Марсион.
1870
Рождение Грэйс Твинкер.
Мода на таблетки-леденцы «Sherwoods’».
1871
Коринна Марсион принята на работу в Париже.
1875
Начало застройки улицы Симон-Крюбелье.
1876
Рождение Фернана де Бомон.
1885
Любен Озэр завершает строительство дома.
1887
Третий Конгресс Международной Ассоциации Историков.
1891
Кража Чаши Страстей Господних из Музея античного искусства города Утрехта.
1892
Рождение Марии-Терезы Моро.
1896
Джеймс Шервуд покупает «Чашу Страстей Господних».
1898
Арест сети фальшивомонетчиков в Аргентине.
1900
Коринна и Оноре Марсион встречаются на Всемирной выставке.
Смерть Джеймса Шервуда.
Рождение Веры Орловой.
Рождение Cinoc’a.
Рождение Персивала Бартлбута.
1902
Рождение Леона Марсия.
1903
Карузо начинает петь в «Метрополитен Опера».
1904
16 июня: Bloom’s Day.
Рождение Альбера Масси.
1909
Рождение Марселя Аппенццелла.
1910
Рождение Гаспара Винклера.
1911
Рождение Маргариты.
21 января: арест руководителей панархистов.
1914
26 сентября: в Перт-лез-Юрлю умирает Оливье Грасьоле.
1916
Рождение Эрве Ношера.
1917
Рождение Клары Лихтенфельд.
Смерть Жюста Грасьоле.
19 мая: Август Б. Вилхард и Бернар Лёамо теряют левую руку при артобстреле их Г. Ш.
1918
Расстрел всех лиц мужского пола из семьи Орловых; Вера Орлова и ее мать бегут в Крым, затем перебираются в Вену.
1919
Реми Роршаш пробует под различными псевдонимами сделать карьеру эстрадного артиста.
Мсье Арди открывает ресторан в Париже и нанимает поваром Анри Френеля.
Октябрь: Серж Вален переезжает в дом на улице Симон-Крюбелье.
1920
Рождение Оливье Грасьоле.
Рождение Сирилла Альтамона.
Начало разработки месторождений в Верхней Бубанджиде.
1922
Гаспар Винклер определен в подмастерья к мсье Гуттману.
1923
9 мая: Фердинан Грасьоле прибывает в Гаруа.
Начало болезни Леона Марсия.
1924
Анри Френель женится на Алисе.
Альбер Масси участвует в гонке «Джиро д’Италия», затем в гонке «Тур де Франс».
Июль: Адриен Жером сдает экзамен на диплом учителя истории; в октябре, получив распределение в лицей Пастера, он переезжает в дом на улице Симон-Крюбелье.
1925
Рождение Поля Хебера.
Установка лифта.
Бартлбут начинает брать уроки акварели.
15 октября: Масси ставит мировой рекорд на время за мотоциклом, но его результат не засчитывается; в декабре его вторая попытка не увенчается успехом.
24 декабря: пожар в квартире Дангларов.
1926
3 января: внезапное исчезновение Дангларов. Спустя неделю их арестовывают на швейцарской границе.
По возвращении из Африки Фердинан Грасьоле основывает фирму по продаже экзотических шкур.
Лекция Жана Ришпена в гостинице «Пфистерхоф».
26 ноября: Фердинан де Бомон женится на Вере Орловой.
1927
Клиенты гостиницы «Пфистерхоф» складываются на стипендию для оплаты обучения Леона Марсия.
1928
Реми Роршаш предпринимает свое африканское путешествие.
1929
Смерть Гуттмана.
Рождение Бланш Гардель.
Рождение Элизабет де Бомон; гастроли Веры Орловой по Северной Америке.
Кэт Спэйд выходит победителем на всеармейском турнире по боксу. Бартлбут покупает квартиру в доме на улице Симон-Крюбелье.
Март: Гаспар Винклер прибывает в Париж; в мае он вербуется в армию и отправляется в Марокко.
Октябрь: Анри Френель бросает свой ресторан.
1930
Начало раскопок Фернана де Бомона в Овьедо.
Первые публикации Леона Марсия.
Январь: рождение Гилена Френеля.
Рождение мадам Ношер.
Рождение Оливии Норвелл.
Ноябрь: в Марселе демобилизованный Гаспар Винклер встречает Маргариту.
1931
Апрель: пожар на складе экзотических шкур Фердинана Грасьоле.
Май: Марк Грасьоле сдает экзамены на диплом учителя философии.
1932
Марсель Аппенццелл отправляется на Суматру.
Публикация романа Реми Роршаша «Африканское золото».
Смерть Фердинана Грасьоле в Аргентине.
Гаспар и Маргарита Винклер переезжают в дом на улице Симон-Крюбелье. Распад труппы Анри Френеля.
1934
Мадам Уркад изготавливает 500 черных коробок для будущих пазлов Бартлбута.
Рождение Жозефа Ньето.
Март: смерть Эмиля Грасьоле.
3 сентября: смерть Жерара Грасьоле.
1935
Смерть мадам Хебер.
Январь: Бартлбут рисует свою первую акварель в Хихоне.
Август: завершение раскопок в Овьедо.
11 сентября: самоубийство Фернана де Бомона; 16 сентября: его похороны в Лединьяне, в присутствии Бартлбута, специально приехавшего с Корсики.
1936
Бартлбут в Европе; март — в Шотландии (остров Скай).
Рождение Мишеля Клаво.
Рождение сына Селии Креспи.
1937
Бартлбут в Европе; в июле он плывет вдоль югославского побережья, между Триестом и Дубровником, на своей яхте «Алкиона» вместе с приглашенными Сержем Валеном, Маргаритой и Гаспаром Винклер; декабрь — на мысе Сан-Висенти (Португалия).
Лино Марге женится на Жозетте Масси.
1938
Бартлбут в Африке; февраль — в Хаммамете; июнь — в Александрии.
15 марта: Аншлюс Австрии.
Смерть Анри Грасьоле.
Прибытие Марселя Аппенццелла в Париж.
1939
Январь: Смотф покупает трехглавое распятие на базаре в Агадире.
Март: Марсель Аппенццелл вновь отправляется на Суматру.
Апрель: Жозетта Марге возвращается жить к своему брату; по пути в Южную Америку Лино Марге знакомится с Ферри Риталем.
1940
Бартлбут в Африке.
Франсуа-Пьер ЛаЖуа исключен из корпорации врачей.
Апрель: Анри Френель прибывает в Нью-Йорк, где нанимается поваром к Грэйс Твинкер.
20 мая: Оливье Грасьоле попадает в тюрьму.
6 июня: гибель мужа Марии-Терезы Моро в бою на реке Сомме.
1941
Бартлбут в Африке.
7 декабря: бомбардировка японцами Пёрл-Харбора.
1942
Бартлбут в Африке.
Операция «Циклоп» в Нормандии.
Битва в Коралловом море.
Смерть сестры Гаспара Винклера, Анны Вольтиман.
18 апреля: Марк Грасьоле назначен уполномоченным при аппарате Фернана де Бринона; в мае он использует свои связи, чтобы освободить Оливье.
Июнь: Лино Марге выходит из тюрьмы.
1943
Бартлбут в Южной Америке.
Смерть Луи Грасьоле.
23 июня: покушение на немецкого генерала инженерных войск Пфердляйхера.
14 июля: вымышленное рождение пяти сестер Тревен.
7 октября: арест Поля Хебера.
Ноябрь: смерть Маргариты Винклер.
1944
Бартлбут в Южной Америке.
Май: гибель Грегуара Вольтимана в бою на реке Гарильяно.
Июнь: мадам Аппенццелл убита под Вассьё-ан-Веркор.
Июнь: убийство Марка Грасьоле в Лионе.
Июль: Альбер Масси возвращается с принудительных работ.
Август: освобождение Парижа; смерть сына Селии Креспи.
Сентябрь: возвращение Труайяна в Париж.
1945
Бартлбут в Центральной Америке.
Элизабет де Бомон убегает от своей матери.
Рождение Эльжбеты Орловска.
Освобождение Поля Хебера.
Антифранцузский мятеж в Дамаске; смерть Рене Альбена.
Химик Везаль задействован американцами в рамках операции «Paperclip». Преобразившийся Лино Марге возвращается за Жозеттой.
Леон и Клара Марсия переезжают в дом на улице Симон-Крюбелье; Клара покупает шорную мастерскую Масси и переделывает ее в антикварную лавку.
1946
Бартлбут в Северной Америке.
Рождение Давида Марсия.
Рождение Каролины Эшар.
Репатриация Флоры Альбен.
26 января: Оливия Норвелл выходит замуж за Джереми Бишопа; 7 февраля она его оставляет и уезжает в Соединенные Штаты.
1947
Смерть Элен Броден.
Cinoc переезжает в дом на улице Симон-Крюбелье.
1948
Бартлбут в Северной Америке; ноябрь — в Калифорнии (остров Санта-Каталина).
Пожар в «Рюэль-Паласе»: среди жертв — Франсуа и Марта Грасьоле. Встреча Ингеборг Скрифтер и Бланта Стенли.
1949
Бартлбут в Азии. Рождение Этель Роджерс.
Ноябрь: смерть четы Оноре.
Ноябрь: граф делла Марса заказывает спектакль компании «Балле Фрэр»; в декабре Бланш Гардель едет в Лондон делать аборт; самоубийство Максимильена Риччетти.
1950
Бартлбут в Азии.
Рождение Валентена Колло по прозвищу «малыш Рири».
Оливия Норвелл снимается в двух своих последних полнометражных фильмах.
Июль: Блант Стенли отправляется в Корею и через несколько недель дезертирует.
1951
Бартлбут в Азии; октябрь — на Окинаве.
Смерть Грэйс Твинкер.
Апрель: свадьба Сирилла Альтамона и Бланш Гардель; в мае они переезжают в дом на улице Симон-Крюбелье; почти сразу же Сирилл Альтамон устраивается в МБРЭИР и уезжает в Женеву.
1952
Бартлбут в Океании; февраль — на Соломоновых островах; октябрь — на Тасмании.
Ингеборг, Блант и Карлос прибывают в Париж.
После курса реабилитации в санатории Поль Хебер возвращается в дом на улице Симон-Крюбелье и знакомится с Летицией Грифалькони.
1953
Бартлбут в Индийском океане; на Сейшелах Смотф выменивает распятие на статуэтку трехглавой богини-матери.
11 июня: смерть (случайная или умышленная) Эрика Эриксона; бегство Элизабет де Бомон; самоубийство Эвы Эриксон; 13 июня Свен Эриксон обнаруживает два трупа; в это время Франсуа Брейдель покидает Арлон.
27 июля: перемирие в Пханмунджоне; окончание войны в Корее.
1954
Бартлбут и Смотф пересекают Турцию, Черное море, СССР, добираются до Полярного круга, следуют вдоль норвежских берегов; 21 декабря Бартлбут рисует свою последнюю морскую акварель в Бруверсхавене и 24-го возвращается в Париж.
1955
Бартлбут начинает собирать пазлы Гаспара Винклера.
Смерть Мишеля Клаво.
Клебер поступает на службу к Бартлбуту.
Элизабет де Бомон скрывается в Севеннах.
Смерть Эрве Ношера в Алжире.
Октябрь: Поля Хебера переводят в Мазаме.
1956
Клаво выезжают из квартиры консьержки, которую занимает мадам Ношер.
Встреча Лизы и Шарля Берже во время концерта Жильбера Беко. Оливье Грасьоле призывают в армию и отправляют в Алжир, где он подрывается на мине.
Июль: публикация новеллы «В пропасти» Луиджи Пиранделло в журнале «Летр нувель» (№ 40).
Июль: встреча Эльжбеты Орловска и Бубакера в летнем лагере под Парсэ-ле-Пен.
1957
Февраль: графиня де Бомон умирает в возрасте 101 года.
Июнь: встреча Элизабет де Бомон и Франсуа Брейделя; в августе они женятся в Балансе.
1958
Встреча Оливии Норвелл и Реми Роршаша в Давосе.
Начало изысканий Бернара Дентевиля.
27 июля: рождение Анны Брейдель; 8 августа: первое письмо Элизабет Брейдель Свену Эриксону.
1959
7 сентября: рождение Беатрис Брейдель; второе письмо Элизабет Брейдель Свену Эриксону; 14 сентября: убийство Франсуа и Элизабет Брейдель; 17 сентября: самоубийство Свена Эриксона.
Октябрь: рождение Вероники Альтамон.
1960
Основание секты «Три Свободных Человека».
Реми Роршаш покупает у Оливье Грасьоле две последних квартиры, которые принадлежали семье Грасьоле в доме на улице Симон-Крюбелье. Рождение Жильбера Берже.
Оливье Грасьоле женится на своей медсестре Арлетте Криола.
Февраль: Морелле теряет три пальца на левой руке.
Май: Грегуар Симпсон теряет свое место в оперной библиотеке.
Май: вернисаж «туманов» Хюттинга в «Галерее 22».
7 мая: Леон Салини завершает расследование смерти супругов Брейдель.
19 декабря: постановка произведения Шметтерлинга «Малахитес».
1961
Исчезновение Грегуара Симпсона.
Берже переезжают в дом на улице Симон-Крюбелье.
Завершение изысканий Дентевиля.
1962
Чета Плассаер переезжает в дом на улице Симон-Крюбелье.
Рождение Изабеллы Грасьоле.
Начало «краденых» публикаций профессора Лёбран-Шастэля.
1963
Рождение Реми Плассаера.
1964
Каролина Эшар расстается с Давидом Марсия.
1965
Гаспар Винклер начинает изготавливать «колдовские зеркала».
24 декабря: отец Арлетты Криола душит свою дочь, а затем убивает самого себя.
1966
Каролина Эшар выходит замуж за Филиппа Маркизо.
Эльжбета Орловска наконец прибывает в Тунис.
1967
Крушение судна «Silver Glen of Alva».
Рождение Махмуда Орловски.
1968
Смерть мадам Эшар.
Смерть мсье Маркизо.
Май: Эльжбета Орловска бежит из Туниса и прибывает в Париж; кастелянша Бартлбута Жермена выходит на пенсию; ее комнату занимает Эльжбета Орловска.
1969
Хюттинг продает американскому коллекционеру «Баррикаду на улице Гей-Люссак».
1970
«Малыш Рири» случайно встречает Поля Хебера в Бар-лё-Дюке.
Мадам Уркад выходит на пенсию; освобожденную квартиру занимает семья Реоль; неосмотрительное приобретение шикарного спального гарнитура приводит к тому, что через несколько месяцев они регистрируют брак. Анри Френель приезжает повидаться с Алисой, которая почти сразу же после этого уезжает к сыну в Новую Каледонию.
Февраль: первое совместное совещание «Marvel Houses Incorporated» и «International Hostellerie»; в ноябре основание «Marvel Houses International» и «Incorporated Hostellerie».
1971
Письмо Алисы Френель, адресованное мадмуазель Креспи.
4 июня: Давид Марсия попадает в аварию на 35-х мотогонках «Боль д’Ор».
Декабрь: пребывание четы Роршаш в Сен-Морице.
1972
«Marvel Houses International» нанимает на работу Бейсандра.
Мадам Адель выходит на пенсию.
Смерть Эмилио Грифалькони.
Серж Вален встречается с Бартлбутом в последний раз.
1973
Бартлбуту оперируют двойную катаракту.
Сэм Хортон меняет пол, становясь «Гортензией».
Бейсандр узнает о проекте Бартлбута.
29 октября: смерть Гаспара Винклера.
1974
Публикация книги Реми Роршаша «Воспоминания борца».
Апрель: первое письмо Бейсандра, адресованное Бартлбуту; 11 июля: Бейсандр приходит к Смотфу и бросает вызов Бартлбуту.
Август: разорившись в результате керкеннского фестиваля, Давид Марсия возвращается жить в дом на улице Симон-Крюбелье.
Ноябрь: Морелле увозят в лечебницу.
1975
25 апреля: Бартлбут узнает о смерти оператора, которому было поручено снять уничтожение 438-го пазла.
Май: руководители «Marvel Houses» отказываются от своего проекта.
23 июня: смерть Персивала Бартлбута.
15 августа: смерть Сержа Валена.
История австралийской актрисы.
История акробата, который отказался спускаться с трапеции.
История актера, который симулировал свою смерть.
История аргентинского летчика.
История археолога, чрезмерно верившего в легенды.
История балерины, которая сделала аборт.
История бассета Фрайшютца.
История безрукого скелета.
История богатого любителя оперы.
История бургундской кухарки.
История бывшего ветеринара, влюбленного в усатую женщину из Марселя.
История бывших консьержек.
История варшавского клоуна.
История ветерана Интернациональных бригад.
История вечно недовольного джазмена.
История врача, пациент которого был отравлен по распоряжению Уильяма Рэндольфа Хёрста.
История высокопоставленного чиновника, опасавшегося своей мстительной жены.
История горничной, родившей сына, отца которого никто никогда не видел.
История «Гортензии».
История графа фон Гляйхен.
История гуляк, устроивших утренний концерт.
История дамы и ее стручковой фасоли.
История дамы, которая придумывала себе племянниц.
История дворецкого и поварихи, которые встретились на Всемирной выставке.
История двух гигантов гостиничного бизнеса.
История двух скупых торгашей.
История девушки, которая сбежала из родительского дома.
История дедушки, который подстригал себе бороду.
История декоратора, вынужденного демонтировать кухню, которой он так гордился.
История депортированного лицеиста.
История домовладельца, который играл на дудочке и слушал радио.
История дочки банкира, которая хотела играть в театральной труппе.
История женщины, которая восемьдесят три раза вызывала дьявола.
История женщины, которая держала подпольный игорный дом.
История женщины, которая основала типографию в Сирии.
История жены изготовителя пазлов.
История завистливого скрипача.
История изготовителя пазлов.
История Иоганна Сигизмунда Кюссера.
История искусствоведа, который выискивал самый главный шедевр.
История испанского архивариуса.
История капитана, который исследовал Новую Гвинею.
История красивой итальянки и преподавателя физики и химии.
История красивой полячки.
История леди Фортрайт и ее кучера.
История лиссабонского импортера и его египетского партнера.
История лорда, который скрывал свои тайные страсти под вымышленными причудами.
История маленького тунисца.
История маленькой девочки с тревожным воображением.
История Марка Твена.
История миссионера, жена которого преподавала гимнастику.
История молодой матери, от которой отказались все, кроме дедушки.
История молодой пары, которая жила у родителей.
История молодой пары, которая купила спальный гарнитур.
История мужчины, который вычеркивал слова.
История мужчины, который купил «Чащу Страстей Господних».
История мужчины, который подорвался на мине в Алжире.
История мужчины, который рисовал акварели и отправлял их для изготовления пазлов.
История мужчины, который хотел сколотить состояние на импорте шкур.
История мужчины, убежденного в том, что он открыл секрет синтетического получения алмазов.
История невесты, похищенной берберскими пиратами.
История неврастеничного адвоката, осевшего в Индонезии.
История немецкого промышленника, который любил готовить.
История немецкого химика.
История непонятого антрополога.
История неудачливого мотогонщика.
История неудовлетворенного ботаника.
История обманутого врача.
История офицера, который бросил свой патрульный отряд.
История официанта.
История повара, влюбленного в театр.
История портретиста и его системы.
История Посланника Императора.
История последней экспедиции на поиски Франклина.
История почитателя Ломоносова.
История поэта Жана-Батиста Руссо.
История преподавателя истории, который стал атташе по культуре в Индии.
История пяти сестер, которые все преуспели.
История «Руководителя Работ», которому оторвало руку.
История русской певицы.
История секты «Три Свободных Человека».
История семьи Грасьоле.
История слишком толстой девочки и ее башни.
История солдата первого класса, больше всех награжденного в Океании.
История старейшей жительницы дома.
История старшего сержанта, который умер в Алжире.
История старшего хранителя фондов, который собирал доказательства того, что Гитлер жив.
История судьи и его супруги, которые заделались ворами.
История театрального режиссера, который презирал классиков.
История телевизионного продюсера.
История трех убитых подонков.
История хозяина-скупердяя.
История хозяйки антикварной лавки и ее часов.
История хомячка, лишенного любимой игры.
История художника, который нарисовал дом.
История художника, который практиковал некрофилию.
История чернокожего боксера, который не выиграл ни одного боя.
История четырех молодых людей, застрявших в лифте.
История чудом уцелевшего панархиста.
История шведского дипломата.
История шорника из Шчырка.
История шорника, его сестры и ее мужа.
История эксперта-самоучки.
История эксцентричной американки.
История ювелира, который был убит трижды.
История юноши из Тонона, который однажды решил ничего не делать.
История эконома-секретаря-камердинера, который сопровождал своего хозяина в кругосветном путешествии.
(В этой книге, порой слегка в измененном виде, процитированы следующие авторы: Рене Беллетто, Ганс Беллмер, Хорхе Луис Борхес, Мишель Бютор, Итало Кальвино, Агата Кристи, Гюстав Флобер, Зигмунд Фрейд, Альфред Жарри, Джеймс Джойс, Франц Кафка, Мишель Лейрис, Малькольм Лаури, Томас Манн, Габриель Гарсия Маркес, Харри Мэтьюз, Герман Мелвилл, Владимир Набоков, Жорж Перек, Роджер Прайс, Марсель Пруст, Рэймон Кено, Франсуа Рабле, Жак Рубо, Рэймон Руссель, Стендаль, Лоренс Стерн, Теодор Старджон, Жюль Верн, Уника Цюрн.)
Есть произведения, которые вбирают в себя все написанное и задуманное автором, выдают не механическое соединение пусть даже переиначенных тем и сюжетов, а квинтэссенцию, заключительное творение, отражающее все творчество — а с ним и всю жизнь — целиком.
Есть произведения, которые, отражая глубоко личные переживания и индивидуальные воспоминания, раскрывают механизмы коллективной памяти и работу сознания нескольких поколений и тем самым оказываются убедительными социологическими документами целой эпохи.
Есть произведения, которые — в силу формальной необычности и сложности построения, оригинальности и изобретательности приемов — становятся неподражаемыми образцами новаторского, экспериментального творчества и являют примеры радикального переосмысления литературного процесса.
Есть произведения, которые читаются — как когда-то в детстве — запоем и запоминаются на всю жизнь.
Все это в полной мере можно отнести к роману Жоржа Перека. Более пятисот страниц основного текста с указателем более двух тысяч имен и названий, переводы на десятки иностранных языков, сотни диссертаций и монографий, статей и рецензий: сегодня «Жизнь способ употребления» воспринимается как одно из самых значительных явлений французской литературы XX века. И если написание этого гигантского произведения заняло почти двадцать месяцев (с октября 1976-го по апрель 1978-го), то работа над ним началась задолго до этого, поскольку первые упоминания о проекте датируются серединой 1960-х годов. Роман всей жизни. Роман жизни. Роман-жизнь.
Жорж Перек, родившийся в 1936 году в семье польских евреев, незадолго до этого иммигрировавших во Францию, в шесть лет остается сиротой: его отец погибает на фронте, а мать — в концентрационном лагере. Утрата глубоко отметит всю последующую жизнь и литературное творчество; так или иначе ни одно будущее произведение не избежит автобиографической маркировки. После окончания колледжа Перек поступает на исторический факультет Сорбонны, но быстро оставляет учебу; в это время он увлекается социологией и начинает писать заметки и рецензии для журналов. В конце 1950-х он сочиняет свои первые романы «Покушение в Сараево» и «Кондотьер», которые так и не будут опубликованы, а также участвует в проекте литературно-публицистического журнала левой направленности «Линь Женераль» («Генеральная линия»), который так и не будет издан. С начала 1960-х Перек работает научным сотрудником в Государственном центре научных исследований, но уже уверен в том, что его будущее связано только с литературой. «Мне кажется, — пишет он, — я могу писать, во всяком случае, знаю, что для меня это единственное средство примириться с самим собой и миром, быть счастливым, да и просто жить»[10].
Известность приходит к нему с первым опубликованным романом «Вещи»[11], отмеченным престижной премией Ренодо (1965). Эта «история шестидесятых годов» сразу же вызывает бурную полемику; но дело заключается не только в жанровой «расплывчатости». Привычная для романа интрига отсутствует, персонажи буквально растворяются в скрупулезном бытописании, а лукавая ироничность повествования обескураживает не только читателей, но и многих критиков. Книга Перека, осмысляя современное общество потребления, основанное на неутолимой жажде обладания и постоянном стремлении к накоплению, раскрывает механизм «вещизма» и становится одним из ключевых произведений, отразивших идейные искания Франции 1960-х.
В следующем романе, «Человек, который спит»[12] (1967), главный и единственный герой методически осуществляет и детально описывает свой добровольный уход от окружающих людей и вещей в зону «риторических мест безразличия». Хроника отторжения внешнего мира и медленного погружения в полное отрешение прочитывается не только как автобиографическое осмысление личного утопического проекта, но и как манифест целого поколения.
Это своеобразная развернутая антитеза романа «Вещи», где персонажи низведены до роли потребителей-марионеток. Два текста кажутся составными частями одного целого, прекрасной иллюстрацией сочетания двух полярных, но одинаково иллюзорных и тупиковых устремлений человеческой природы: желать все или ничего, быть ничем или всем. В обоих вариантах выбор — сделанный, как представляется героям Перека, сознательно, — не приносит им ни радости, ни свободы. Вряд ли справедливо усматривать в этих книгах только социологическую и автобиографическую направленность; они несут еще и глубоко философское содержание, поскольку трактуют извечную тему антагонизма личности и общества. В «Человеке, который спит», также как и в «Вещах», сюжет обусловлен стилем, тема — литературной формой: словесная вязь отсылает к Флоберу, а плотная ткань письма напоминает вязкую, почти навязчивую пытливость Кафки. Несколько отстраненный, ироничный подход Перека — это не только попытка «обойти себя вдоль и поперек», описать себя и других, всмотреться в окружающий мир; письмо раскрывается как эффективный способ изучения власти языка и прием радикального обновления традиционного жанра романа.
С середины 1960-х годов Перека все больше увлекают эксперименты с формой: в 1966 году писатель публикует сатирический и гротескный рассказ об уклонении призывника от военной службы «Что за маленький велосипед с хромированным рулем в глубине двора?», где проводит настоящую инвентаризацию традиционных риторических приемов. Через год он вступает в группу УЛИПО[13], основанную литератором Рэймоном Кено и математиком Франсуа Ле Лионнэ, которая изучает «новые „структуры” математического характера, осваивает искусственные и механические приемы, способствующие литературной деятельности <…> и поддерживающие вдохновение»[14]. УЛИПО развивает уже существующие и вырабатывает новые «ограничения», то есть жесткие правила, которые писатель осознанно принимает для построения произведений. Перека и УЛИПО объединяют не только глубокое изучение возможностей литературы, увлекательная игра в язык и игра с языком, но еще и своеобразный подход к литературной деятельности: письмо мыслится не как результат вдохновения, а как интеллектуальный труд и продукт технического мастерства, а сам писатель — как ремесленник языка, манипулятор словами. Перек принимает активное участие в этой работе и использует самые различные «ограничительные» приемы: липограммы[15], палиндромы[16], моновокализмы[17], анаграмматические комбинации, как, например, посвящения из букв, составляющих имя и фамилию адресата[18], или гетерограммы[19] и т. п. Впоследствии Перек даже назовет себя «продуктом УЛИПО на 97 %».
И все же самым ярким примером радикальной формализации литературного письма становится знаменитый роман Перека «Исчезание»[20] (1969), в котором автор ни разу не использует самую употребительную гласную французского языка — «е». Прием не является новаторским: так же, как анаграмма или палиндром, липограмма известна в литературе испокон веков[21]. Перек, продолжая античную и средневековую традицию, усложняет задачу, поскольку делает липограмматическим не отдельное стихотворение или отрывок, а большое повествовательное произведение. Дискриминирующее правило, возведенное в основополагающий принцип, само порождает текст; жесткое ограничение стимулирует воображение, развивает фантазию и раскрывает потенциал языка: автор обращается к архаизмам, образует неологизмы, употребляет жаргонную лексику, вводит иностранные слова и выражения. В результате вырастает многоярусный текст-монстр, яркий, пестрый текст-мутант; настоящий памятник эклектике и абсурду. Ничто не мешает читать этот липограмматический шедевр как увлекательный детектив с лихо закрученным сюжетом и неожиданной развязкой. Можно воспринимать его как гениальную провокацию, как подрыв языковой нормы, как стилизацию под существующие произведения или пародию на литературные жанры. Можно вычитать в нем даже фарс, превращающийся местами в разнузданное ерничанье и откровенное издевательство над читателем. Зачастую эти очевидные прочтения мешают увидеть более глубокое, истинно трагическое содержание: невзирая на многочисленные указания, метафора исчезновения знака, имени или персонажа скрывает разрыв в речи, провал в памяти, неизьяснимость скорби, необратимость утраты, превращающие любой автобиографический проект в утопию.
Через четыре года Перек публикует еще один образец жесткого формального насилия над языком — буйную «эротическую фантазию» «Преведенее», которая не только полностью восстанавливает в правах ранее дискриминированную букву «е», но даже делает ее единственной гласной[22].
В 1970-е годы, параллельно с экспериментами в прозе и поэзии, Перек продолжает работать над серией автобиографических книг; он публикует тексты, в которых описание и перечисление, строящиеся каждый раз по определенному, заранее заданному принципу, являются своеобразным средством воссоздания утраченного прошлого, восстановлением индивидуальной и коллективной памяти: «Темная лавочка»[23], «Простые пространства»[24], «Попытка исчерпывающего описания одного парижского места»[25], «Я вспоминаю»[26] и очерк «Места побега», по которому сам снимает одноименный короткометражный фильм. В 1975 году выходит роман «W, или Воспоминание детства»[27], в котором сухая и скупая на эффекты автобиографическая история сироты — жертвы геноцида поразительным образом срастается с красочной фиктивной историей о тоталитарном обществе вымышленного острова W, которая может прочитываться как одна из самых страшных антиутопий XX века.
С 1976 года Перек ведет рубрику кроссвордов для еженедельного журнала «Лё Пуан», а после публикации отмеченного престижной премией Медичи романа «Жизнь способ употребления» (1978) оставляет научно-исследовательскую работу и полностью посвящает себя литературе. В 1979 году выходит «Кабинет любителя» (в русском переводе «Кунсткамера»[28]), где читателю предлагается проследить за головокружительной «историей одной картины», включающей сотни других картин (и их историй), и ознакомиться с запутанным механизмом фальсифицированной фальсификации[29]. В начале 1980-х Перек пишет книгу об американском иммиграционном приемнике-распределителе «Рассказы об Эллис-Айленд»[30] (она послужит основой для создания одноименного документального фильма, который он снимет вместе с Робером Бобером), построенные на комбинаторике театральные пьесы «Сектор Парментье» и «Увеличение»[31], а также сборник философско-социологических статей «Думать / Классифицировать»[32].
Размышляя об истоках своего творчества, Перек связывает написанные им книги «с четырьмя различными областями, с четырьмя способами постижения, которые, возможно, в конце концов, ставят один и тот же вопрос, но задают его по-разному»[33] в зависимости от направленности, от установки на определенный вид литературной работы. Он сравнивает себя с крестьянином, обрабатывающим одновременно четыре разных поля. Первое из них, «социологическое», является отправной точкой для таких текстов, как «Вещи», «Простые пространства», «Попытка описания некоторых парижских мест». Второе, «автобиографическое», лежит в основе таких текстов, как «W, или Воспоминание детства», «Темная лавочка», «Я помню», «Места, где я спал». Третье, игровое, Перек связывает со своей склонностью к литературным ограничениям, рекордам, «гаммам», а также с участием в деятельности УЛИПО: составление палиндромов, липограмм, панграмм, анаграмм, изограмм, акростихов, кроссвордов и т. д. Четвертое, «романтическое», выявляет пристрастие автора к приключениям и перипетиям, желание «писать книги, которые читались бы с упоением, запоем, лежа на животе».
«Это распределение, — пишет Перек, — несколько произвольно, оно могло бы быть менее категоричным: наверное, ни в одной книге мне не удалось избежать некоей автобиографической маркировки (например, в главе, над которой я работаю, скрыт намек на событие, происшедшее в этот же день); ни одна моя книга не обходится и без того, чтобы я не обратился — пусть даже чисто символически — к тем или иным ограничениям и структурам УЛИПО, даже если вышеупомянутые структуры и ограничения меня совершенно ни в чем не ограничивают.
За этими четырьмя полюсами, определяющими четыре горизонта моей работы, — окружающий меня мир, моя собственная история, язык, вымысел, — мои писательские устремления, как мне представляется, могли бы свестись к следующей установке: пройти всю современную литературу, причем без ощущения, что идешь в обратную сторону и шагаешь по своим собственным следам, а еще написать все, что сегодняшний человек способен написать: книги толстые и тонкие, романы и поэмы, драмы, оперные либретто, детективы, романы-приключения, фантастические романы, сериалы, книги для детей…
Мне всегда неловко говорить о своей работе абстрактно, теоретически; даже если то, что я делаю, кажется результатом уже давно продуманной программы, давно задуманного проекта, мне кажется, что я обретаю — и испытываю — свое движение по ходу и на ходу: последовательность моих книг рождает во мне порой успокаивающее, порой неспокойное ощущение (поскольку оно всегда связано с «книгой грядущей», с незавершенностью, указывающей на невысказываемость, к чему, впрочем, безнадежно сводится всякое желание писать); ощущение того, что они проходят путь, ограничивают пространство, отмечают маршрут на ощупь, описывают пункт за пунктом все стадии поисков, относительно которых я не смог бы ответить „зачем”, но могу лишь пояснить „как”. Я смутно чувствую, что написанные мною книги, обретая свой смысл, вписываются в общее представление о литературе, которое у меня складывается, но я, кажется, никогда не сумею зафиксировать это представление в точности; оно для меня — нечто запредельное письму, нечто вопрошающее „почему я пишу”, на которое я способен ответить лишь тем, что пишу, беспрестанно откладывая тот самый миг, когда — при прерывании письма — картина станет зримой подобно неизбежно разгаданной головоломке»[34].
В случае с Переком метафора головоломки чрезвычайно важна для понимания как общей концепции литературной деятельности, так и особенностей создания отдельных произведений. «Жизнь способ употребления» — деталь пазла и пазл одновременно: этот роман — или, согласно подзаголовку, «романы», — неотъемлемая часть творчества Перека (которое в свою очередь является частью французской и мировой литературы) и в то же время цельное произведение (которое в свою очередь раскладывается на еще более мелкие фрагменты: главы, сюжеты, эпизоды, описания).
Этот сложный принцип «выдвижных ящиков» предопределяет и сюжет, и структуру произведения. В нем подробно и методично описывается полувековая жизнь вымышленного дома, жизнь обитателей и предметов, а также прямо или косвенно связанные с ними истории, охватывающие самые разные страны и эпохи. «Я представляю себе парижский дом, у которого снята фасадная стена, — представлял себе Перек, — подобно тому, как приподнимается крыша в „Хромом бесе“ или изображается сцена игры в го в «Повести о Гэндзи» — таким образом, что с первого до последнего этажа все фасадные помещения были бы видны сразу и одновременно»[35]. И вот мгновение остановилось: застигнутые врасплох вещи и персонажи замирают, как будто на стоп-кадре; они становятся предметами описания и в свою очередь порождают десятки параллельных, происходящих накануне или за несколько веков до этого, историй, в которых другие вещи и персонажи могут стать предметами описания и в свою очередь порождать… и т. д.
Одним из самых ярких и символических примеров подобных «провалов» является mise-en-abîme (буквально: сталкивание в пропасть): часть изображения воспроизводит все изображение целиком, а часть воспроизведенного изображения вновь, но уже в меньшем масштабе, воспроизводит все изображение целиком — и так далее до бесконечности. Так, художник Вален, думая о своей будущей картине, воображает повторяющиеся и каждый раз уменьшающиеся изображения самой картины, а на каждом из них (внутри?) — повторяющиеся и уменьшающиеся изображения себя самого: «Он стоял бы возле своей почти законченной картины и как раз рисовал бы самого себя, выписывая концом кисти крохотный силуэт художника в длинной серой блузе и фиолетовом шарфе с палитрой в руке, рисующего микроскопическую фигурку рисующего художника: еще одна из тех картинок mise-en-abime, которые он хотел бы продолжать до бесконечности, как если бы могущество его глаз и его руки было бы беспредельным».
Подобное трехмерное дробление, не только в высоту и ширину, но еще и в глубину, должно приводить к рассеиванию, распылению самой формы романа. И действительно, на первый взгляд биографии кажутся разбитыми, истории — расколотыми, а предметы — беспорядочно разбросанными. Мысль увлекается даже не в сторону, а куда-то вглубь, по спирали, и всякий раз приходится ее возвращать, дабы уследить за калейдоскопичным сюжетом. Однако — и в этом заключается одна из особенностей произведения — кажущийся хаос жизни и литературы упорядочивается благодаря подробнейшему плану.
Однако этот план отличается от традиционных черновых набросков, которые часто изменяются по ходу выполнения, используются для определения общих направлений и приблизительных ориентиров, с которыми сверяются, дабы уравновесить так называемые «сцены» и «эпизоды» во имя соблюдения миметической достоверности и логической связности повествования. План-Проект Перека — не краткая памятка, а инструкция, требующая неукоснительного выполнения; точный механизм, генерирующий тексты, который можно сравнить с чудесной литературной машиной из Лапутской Великой Академии и который уже сам по себе является произведением. Здесь, как и у Свифта, подробно разработанная система правил позволяет (или, скорее, обязывает) производить литературу. При этом автор руководствуется не «естественной» логикой вымышленных событий, а абстрактной логикой структуры, безучастной к последующим коллизиям вымысла. Структура, разработанная без какой-либо установки на подражание реальности, оказывается действенным средством для того, чтобы создавать множество различных и по-своему «реалистичных» повествований. Чем-то вроде литературной модели для сборки… рассказов о жизни.
Радикальный эксперимент Перека предлагает не просто необычный, новаторский роман, а новый подход к письму вообще и к написанию романов в частности, поскольку органично сочетает с одной стороны «математическую» систему структурирования и композиции, а с другой — повествовательную манеру изложения.
Система строгих правил, которые для себя устанавливает автор, столь же сложна, сколь и неумолима.
Первая, самая явная, установка — композиционная. Все здание — главный сюжет и предмет описания — раскладывается на сто помещений, по одному на каждую главу, а переход из одного помещения в другое осуществляется по принципу шахматной «задачи о ходе коня». Таким образом, мы проходим всю шахматную доску (но не из 64-х, а из 100 клеток) — весь дом от подвалов до мансард, — попадая в каждую клетку-помещение только по одному разу. Этот маршрут обусловливает и деление романа на сто глав и шесть частей (как здесь не вспомнить, что во французском языке всего шесть гласных?): всякий раз, когда конь проходит через четыре края «доски», начинается новая часть.
Вторая группа правил отвечает за повествовательный материал. После того, как размечен путь следования, перед автором возникает вопрос: кем населять и чем заполнять пространство? Кого, что и куда помещать? И здесь Перек, верный принципам УЛИПО, также отказывается от произвольного описания и обращается к точным расчетам. Заполнение клеток-помещений доски-дома он производит в два этапа.
Сначала автор составляет «тематический репертуар» из двадцати одной пары списков по десять элементов в каждом; эта виртуальная инвентаризация призвана «оснастить» повествование. Так появляются подробные перечни элементов по каждому разделу: «Расположение и Деятельность», «Количество и Роль», «Возраст и Пол» жильцов, а еще «Домашние животные», «Стены и Полы», «Эпоха и Место», «Стиль и Мебель», «Одежда», «Ткани», «Цвета», «Аксессуары и Украшения», «Цветы», «Безделушки», «Картины», «Книги», «Напитки и Еда», «Игры и Игрушки» и т. д. Тщательность описания и обилие исторических и географических деталей в романе может сравниться с «документальностью» сочинений Оноре де Бальзака или Жюля Верна, а использование редких или устаревших слов и понятий становится поистине энциклопедическим. Текст, претендуя на научную объективность, изобилует списками и перечнями, описями и каталогами, не говоря уже о биографиях и библиографиях…
Особое место занимают подборки «Цитаты и Аллюзии»: роман буквально нашпигован литературными сюжетами и персонажами, заимствованиями и обращениями, а также точными или искаженными цитатами из творений мировой литературы, причем Перек не упускает возможности отослать читателя к творчеству своих товарищей по УЛИПО и напомнить о собственных произведениях. Так, в одной главе фигурирует «человек, который спит», а в другой — ресторанное меню со странными и чем-то схожими между собой названиями блюд…
С целью смягчить жесткие правила автор предусматривает определенное количество «поблажек», программирует мелкие системные сбои, без которых, как известно, не может функционировать ни одна даже самая совершенная система; с этой целью составляется специальная серия элементов «Упущение и Несоответствие». Внимательный читатель может с удовольствием выискивать «неточности» и «погрешности»: здесь он найдет ошибку в подсчете калорий потребляемых продуктов, там выявит несоответствие дат рождения или смерти, а где-то еще обнаружит пропажу какой-нибудь комнаты или буквы. На всех уровнях — тематическом, логическом или грамматическом — случайность оказывается вписанной в игровую программу литературы… и жизни.
И, как бы подтверждая, что жизнь есть игра, а иногда — просто розыгрыш, из главы в главу снуют мистификаторы, фальсификаторы, махинаторы, аферисты, иллюзионисты и просто заурядные жулики со своими волшебными числами, магическими кольцами и дьявольскими зеркалами. Если внимательно вчитываться, то вся книга может оказаться лукавой игрой в загадки и отгадки, причем последних окажется куда меньше; если припомнить все утопические, а следовательно, нереализуемые и нереализованные проекты, наполняющие смыслом жизнь многих персонажей, то перед нами предстанет безжалостный отчет об упущенных возможностях, утраченных иллюзиях и разбитых судьбах…
Третья установка «оживляет» материал. Для связывания и распределения всех разнородных элементов Перек использует принцип двойного ортогонального латинского квадрата десятого порядка[36], затем подвергает элементы специальной операции под названием «псевдокенина десятого порядка», которая берет за основу комбинаторный принцип средневековой секстины[37] и — в довершении всего — придумывает еще четыре дополнительных правила…
Вот так — так и хочется сказать: «легко и непринужденно», за каких-то десять-двенадцать лет — с помощью схем, структур и правил реализуется глобальный и тотальный проект, исключающий «любую поправку на случай», оформляется повествование и рождается книга. Разумеется, построение произведения не есть само произведение; нас больше интересует конечный результат, а не начальный замысел и промежуточный процесс; мы хотим вкушать уже готовое блюдо, а не внимать рассказам о кулинарных ухищрениях; и «демонтаж книги, — по образному выражению Перека, — не привносит ничего». Однако иногда автор, убежденный в значимости инструментальной, «ремесленнической» составляющей творчества, сам раскрывает свои литературные рецепты, быть может, полагая, что они помогают понимать, даже если незнание вовсе не мешает читать.
Среди всех возможных прочтений романа существует самый простой и самый очевидный. Журналисту, который спросил, как следует читать этот объемный труд, Перек ответил: «Сначала по порядку — потому, что есть история Бартлбута, которая проходит через весь роман». Действительно, этот персонаж со сложной фамилией оказывается в центре многих историй, к нему сходятся и от него расходятся многие сюжетные нити; его собственная история оказывается своеобразной развернутой метафорой и всего дома и всего романа. Подобно автору он пересекает моря и океаны, страны и континенты, контролирует перемещение людей и предметов ради реализации проекта всей своей жизни. Идея Бартлбута, поразительный пример гигантомании и претенциозности, заключается в том, чтобы «запутанной хаотичности мира противопоставить несомненно ограниченную, но полную и цельную программу, которая будет реализована с неумолимым совершенством».
Однажды богатый англичанин решает, что «вся его жизнь будет строиться вокруг единственного проекта, обоснованием которого станет одна лишь произвольная необходимость его свершения». В течение десяти лет он берет ежедневные уроки акварели (Вален); затем вместе со своим слугой-секретарем-камердинером (Смотф) отправляется в путешествие, которое в общей сложности продлится около двадцати лет, и в строгом соответствии с установленным графиком (по две недели на каждую остановку) рисует пятьсот морских пейзажей. Акварели регулярно отсылаются в Париж, где специально для этого нанятый мастер (Винклер) изготавливает из них сложнейшие пазлы, а специально для этого нанятая работница (мадам Уркад) складывает их в специально изготовленные коробки с монограммой заказчика. По возвращении Бартлбут в строгом соответствии с графиком (по две недели на каждую штуку) собирает пазлы. Собранный пазл поступает обратно к мастеру (Винклер) и его ассистенту (Морелле): бумага с изображением отделяется от деревянной основы, бумажные фрагменты склеиваются в единое целое, швы заделываются, и исходная акварель восстанавливается. По мере восстановления акварели отвозятся или отсылаются в те места, где они были нарисованы, и — подобно буддийским мандалам — смываются.
Мастер Винклер успевает в срок изготовить заказанные ему пятьсот пазлов, но умирает, так и не узнав о своей «победе» в этом странном соперничестве. Прожектер и проектировщик Бартлбут теряет зрение и умирает, так и не закончив разгадку очередной головоломки. Неистовая борьба, где не сразу понятно, кто кому бросает вызов, заканчивается неубедительной ничьей. Ничем завершается и проект художника Валена: он умирает, так и не нарисовав картину, которая вместила бы в себя весь дом и всех его обитателей. Впрочем, и сам дом готовится к смерти, поскольку в рамках плана по модернизации и облагораживанию территории грядет снос целого квартала. Конец романа-жизни утверждает эфемерность любого тотального проекта и — как бессилие любой утопии — невозможность подчинить хаос жесткой организационной структуре.
Кроме этой самой очевидной интерпретации у «Жизни…» существует множество других, которые могут (но не обязаны) соотноситься с различными читательскими стратегиями. Кроме обычного, традиционного пути — читать по порядку и с оглядкой на центральную канву и фигуру Бартлбута (демиурга, творца, безумца?) — есть и другие; например, чтение по отдельным историям или отдельным персонажам, выбранным по желанию или наугад. Подобный подход в корне меняет роль и статус читателя, его восприятие произведения и само воспринимаемое произведение. С этой точки зрения «Жизнь…» оказывается настоящим шедевром «потенциальной» литературы, неподражаемым образцом повествования с бесконечной разветвленностью и бездонной глубиной: «дом с расходящимися историями» есть не что иное, как «гипертекст», причем задолго до того, как появился сам термин. «Я мечтаю, — мечтал Перек, — чтобы читатели играли с книгой, чтобы они пользовались приложениями, чтобы они воссоздавали текст, чтобы они гуляли по разрозненным главам и историям, чтобы они увидели, как все персонажи так или иначе связываются и соотносятся с Бартлбутом, как все это сообщается, как выстраивается пазл»[38]. Сегодня мы можем представить себе электронную версию этого «романа романов», которая позволит прочесть и увидеть все сразу…
Книга для чтения взахлеб, книга для игры, книга для удовольствия, книга для самообразования, книга для придумывания историй: «Жизнь способ употребления» — все это одновременно, но не только это. Каждое прочтение приносит очередной улов иногда незначительных, а иногда и существенных находок: однажды мы заметим, что мебель из гостиной Бартлбута позаимствована из описи наследства матери Рэймона Русселя; в другой раз удивимся, что перечень предметов, собранных для путешествия Бартлбута, соответствует описи сундука, найденного в одном из романов Жюля Верна, а то вдруг задумаемся о более чем странных названиях картин в списках Валена и Хюттинга или о не совсем обычных аннотациях в именном указателе…
Пазлы в романе можно разбирать и собирать бесконечно. Как рассматривать воду или облака. Но в отличие от пазлов Винклера, чьи уловки и западни приводят Бартлбута к отчаянию и слепоте, пазлы Перека — в невозможности их завершения и заключения — оттачивают взгляд читателя, подстегивают его любознательность и любопытство, даруют ему возможность неожиданных и радостных открытий.
Перек предлагает читателю больше, чем познание и удовольствие: тонкая ирония, пропитывающая всю ткань «Жизни…», не умаляет нежности по отношению к людям и вещам; мудрая отстраненность взгляда не мешает струиться мягкому и теплому свету; за терпеливостью и тщательностью описания раскрывается любовь ко всему, что можно выразить словами и — прежде всего — к самим словам.
И слова эти можно по-разному читать, а еще по-разному прочитывать и переосмыслять. В книге-жизни читатель имеет полное право замечать в необычном — заурядное, в обыденном — удивительное, в малом — большое, а в великом — мелкое; он может в раздробленности усматривать цельность, в единстве угадывать множество; он может искать и находить в самом строгом ограничении безграничную свободу.
Mise-en-abîme (mise en abyme) букв.: сталкивание в пропасть (фр.) — геральдический термин для обозначения изображения, в котором часть гербового поля воспроизводит все поле целиком — и так далее до бесконечности. Этот метод автор неоднократно упоминает при описании изображений, «уходящих в бесконечность», т. е. повторяющих — внутри себя — свои точные или несколько искаженные уменьшенные копии.
Сочетание слов comte (граф) + — entement + passe (перевозит) riche (богатая) S (-эс) дает в результате пословицу «contentement passe richesse» (счастье дороже денег). Примеч. пер.
Чокнутый (фр.) Примеч. пер.
Кинишко (фр.) Примеч. пер.
Игра слов на омонимии (neuf означает «новый» и «девять») приводит к тому, что выражение «старый из нового» или «старый с девяткой» разгадывается как «девяностолетний». Примеч. пер.
Игра слов на омофонии: lancette (ланцет) + laitue (латук) + rat (крыса) = l'An VII les tuera (год VII их убьет). Примеч. пер.
Полониус — 43-й потомок пары ручных хомяков, которых Реми Роршаш подарил Оливии вскоре после того, как с ней познакомился: в одном из мюзик-холлов Штутгарта они увидели номер с дрессированными животными и пришли в такой восторг от спортивных достижений хомяка Людовика, — с легкостью выступавшего как на кольцах, так и на перекладине, трапеции и брусьях, — что тут же захотели его купить. Дрессировщик Лёфевр не уступил им Людовика, но продал Гертруду и Сигизмунда — пару, которую обучил играть в домино. Так установилась и стала передаваться из поколения в поколение настоящая традиция, и всякий раз родители инстинктивно учили играть своих детей. К несчастью, прошлой зимой маленькую колонию почти полностью подкосила эпидемия: единственный выживший хомячок Полониус не мог играть в одиночку и, более того, наверняка бы умер, не имея возможности заниматься своим любимым хобби. Поэтому раз в неделю приходилось возить его в Медон к дрессировщику, который, выйдя на пенсию, продолжал держать маленьких ученых животных исключительно ради своего удовольствия.
На первый взгляд может показаться, что Соединенные Штаты оказались в списке дважды — Artesia и Orlando — вопреки решению строить двадцать четыре комплекса в двадцати четырех различных странах, но, как весьма справедливо заметил один из директоров «Marvel Houses», Orlando к Соединенным Штатам относится территориально, тогда как Disneyworld — это обособленный мир, в котором «Marvel Houses» и «International Hostellerie» просто обязаны иметь свое представительство.
Небесполезно напомнить, что прадед Франца Хюттинга по материнской линии, Йоханнес Мартенсен, был преподавателем французской литературы Копенгагенского университета и перевел на датский язык книгу Стендаля «Расин и Шекспир» (Копенгаген, изд. Гьоруп, 1860).
Цит. по: Cahiers Georges Perec. № 2.1988.
OULIPO (OUvroir de LIttérature POtentielle) можно перевести дословно как «Цех (или Мастерская) Потенциальной Литературы», а можно попытаться раскрыть французскую аббревиатуру по-русски: Увеличение ЛИтературной ПОтенции. Ж. Перек числится в рядах УЛИПО и поныне, так как согласно уставу группы ее члены не делятся на ныне здравствующих и покойных.
Из выступления Р. Кено на семинаре по квантитативной лингвистике 29 января 1964 г. Цит. по: R. Queneau,
Отказ от использования одной или нескольких букв.
Текст, который может читаться справа налево и слева направо. Палиндром Ж. Перека «
Использование лишь какой-либо одной гласной.
G. Perec,
G. Perec, Ulcérations, Bibliothèque Oulipienne, n°1, 1974;
Так, Пиндар пишет оду без буквы Σ, а его учитель, Лассос Гермионский (VI в. до н. э.), — две оды без Σ; Нестор из Ларанды (III в.) сочиняет «Илиаду», поэму из 24-х песен (по количеству букв в греческом алфавите): в первой песне отсутствует α, во второй — β, в третьей — γ, и т. д.; Трифиодор (V в.) использует тот же прием в своей «Одиссее», а Фабиус Планциадес Фульгентиус (VI в.) — в трактате из 23-х глав «Времена мира и времена людей». Пьер де Рига (XI в.) осуществляет перевод Библии, в котором каждая книга Втхого Завета предваряется кратким липограмматическим резюме…
G. Perec,
G. Perec,
G. Perec,
G. Perec,
Среди «фальсифицированных фальсификаций» Ж. Перека стоит отметить повесть «Зимнее путешествие» в сб.: Французская новелла. 1970–1978. М., 1999 / Пер. Ю. Стефанова.
G. Perec,
G. Perec,
G. Perec,
G. Perec, «
G. Perec, «
G. Perec,
Латинский, или магический, квадрат — таблица n x n, заполненная n различными символами таким образом, чтобы в каждой строке и в каждом столбце встречались все те символов (каждый по одному разу). Два латинских квадрата называются ортогональными, если различны все пары символов (a, b), где a — символ в некоторой клетке первого латинского квадрата, а b — символ в той же клетке второго латинского квадрата.
Секстина (от
Цит. по: В. Magné,