Удивительно, насколько тотально и тщательно разложили на противоположные полочки два важнейших царствования в истории России: «Реформы» Александра II Освободителя и «Контрреформы» Александра III Миротворца. Это периодически прорывается бессмыслицей исторического сюжета, и – характерная примета – появляющимися в повествованиях бесчисленными «но вдруг»… масоны, декабристы, народовольцы, большевики…

Важно показать внутреннюю связность всего периода 1856–1894 годов, времён правления Александров II и III. Предлагаемый мной термин «ДвуАлександрие» (некое фонетическое подражание, например, «Междуцарствию») нарочито неуклюж в расчёте на привлечение к нему волн критики, которые, надеюсь, оставят всё же некий рисунок, идею или хоть просто подозрение в неправоте прежних классификаций. Выпячивание и наивное внимание к малосущественным деталям, противопоставление Отец (Реформы) – Сын ( Контр реформы) затушёвывало несколько важных подробностей истории России. Приводило к забвению главного смысла двух царствований, того, что и даёт основание для их объединения в период «ДвуАлександрие» (1856–1894) или, если угодно, «Излечение России».

Непонимание сути работы отца и сына более всего и подвело внука, Николая II. Правда первую треть его, Николая, царствования ещё работала команда Александра III во главе с лучшим его министром Сергеем Витте, и его можно считать продолжением «ДвуАлександрия» примерно до 1902–1903 годов. Пуск Транссиба – пожалуй, последнее великое их свершение. Далее – уже собственно Николаевский выдвиженец Безобразов, война, революция, ещё война, ещё революция. Тут-то как раз и воцаряется это вводное слово «вдруг» : «Япония в 1905 году была близка к полному истощению ресурсов, но вдруг революция… В 1916 году Россия наладила военное производство, снабжение армии и была близка к победе… но вдруг Гучков с Родзянко, сговорившись в феврале с начальником штаба Алексеевым…»

В случае Александра II Освободителя вообще странная симметрия: писатели, лепящие из его отца, Николая I, величественную колонну, нещадно ругают сына за все реформы, потачки либералам и демократам. И вдобавок играют на противопоставлении Александра II не только его отцу, но и сыну – Александру III. Особенно напирают на список назначенцев отца – Лорис-Меликов, Милютин… действительно быстро изгнанных сыном, и на подборку фактов, якобы укладывающихся в строгую схему «Реформы – Контрреформы». Самые кричащие, доходящие до абсурда примеры этого противопоставления я приведу позже.

Это пример доктринёрства, причём обоюдного, либерального и псевдопатриотического. «Либералы»: наш – Александр II и Реформы. «Патриоты»: наш – Александр III и Контр-реформы. Чья в таком случае вся Россия с её Историей – непонятно. И главное, забывается, что при всей внешней разнице их царствований, отец и сын сделали одно Великое Дело.

В любых образах, уподоблениях я готов это пояснять. Например, Историю часто сравнивают с Дорогой, движением по «историческому пути». Хорошо. Тогда представьте Великое историческое препятствие, громадную Историческую Яму, которую пришлось объезжать царям Александрам II и III. Но… чтобы объехать, надо сначала повернуть руль влево (реформы, «Царь-Освободитель»), а затем, чтоб остаться на Дороге – вправо (контрреформы, «Царь-Миротворец»). По-другому не ездят, чтобы только влево-влево или вправо-вправо, нет таких дорог, путей в природе. За исключением… да-да, правильно – «кольцевых», на которых исторический путь – бег по кругу.

Или ещё уподобляют Государство Телу, Организму… Ладно. В теле страны была громадная, смертельно опасная опухоль, один разрезал-удалил (Александр II), другой зашил (Александр III).

И смена министров Лорис-Меликова, Милютина Игнатьевым, Ванновским не более чем откладывание скальпеля и взятие хирургической иглы. Тут показателен пример бессменного военного министра Александра II генерала Дмитрия Алексеевича Милютина, творца первой послекрепостнической, послерекрутской армии. Да, в 1881 году он был сменён Ванновским, но в память его заслуг, в 1898 году, он, будучи много лет отставным, был произведён (уникальный случай!) в генерал-фельдмаршалы, став в итоге последним фельдмаршалом России.

Именно для привлечения внимания к единству действия этих императоров я и ввожу термин «ДвуАлександрие» – 1856–1894 годы, снимая пласты примитивных сопоставлений, группирующих, например, Александра III («правого») с Николаем I (уж точно «суперправому») – против, конечно, Александра II (либерала). Постараюсь показать и почти комичные следствия таких ложных группирований, когда в плену тенденций промахиваются даже с внешним портретированием.

Но все эти образы, сравнения будут бессильны без признания всей величины проблемы («Ямы», или «Опухоли»), ненормальности, неестественности государственной жизни в течение 99 лет, с 1762 по 1861 год. А с этим, с признанием, всегда были большие трудности.

Наша пропаганда в некоторые обманные, ложные периоды часто разрывалась между желанием указывать на Великие Шаги, Преодоления, Решения Великих проблем и… страхом признать, что эти Проблемы были, что они вообще могли быть в напомаженной, выглаженной как на парад Истории. Например, сусловско-горбачёвские газетные мастерские пыталась маскировать подобное противоречие формулами вроде: «Ещё более полное, ещё более всемерное удовлетворение…». Помня из Маркса, что конфликты – двигатели истории, пытались нарисовать конфликт Идеального с чем-то… сверхсуперидеальным.

А уж тяжёлую болезнь того периода, 1762–1861 годы, маскировать ещё проще: Победа над Наполеоном, Золотой век культуры, несомненные достижения…

Но главная болезнь (а богословы, кстати, всегда их увязывают), которую пришлось лечить в период «ДвуАлександрия», отнюдь не в отступлении, отходе от каких-то западных или «общемировых» принципов развития, нет, период 1762–1861 годов – это национальное самопредательство, искажение русскости.

Что то была за болезнь, Препятствие на российском историческом пути? Ответ «Крепостничество» – не совсем полный. До 1762 года, до «Манифеста о вольности дворянской» русское государство держалось на балансе «служилого и тяглового сословий» , на простой смысловой связке: крестьяне принадлежат дворянам, дворяне – государю. Просто великолепна строка из манифеста Петра I 1717 года по случаю рождения сына: «Благословил меня Бог ещё одним рекрутом!» (это о втором сыне, от Екатерины, увы, недолго жившем).

Служба «служилого», простите за тавтологию, сословия в основном заключалась в военной службе, как выражаются французы – «налог крови». Что тяжелее – «пахота» или война? Косвенный ответ: в Судебниках 1497 и 1550 годов несколько статей посвящены воспрепятствованию служилым (помещикам) отдаваться в холопы, чтобы избежать государственной службы.

Для краткости приведу цитату Ричарда Пайпса (с его трудом «Россия при старом режиме» мне пришлось много полемизировать в своей предыдущей книге) – в данном случае Пайпс хорош как сумматор 5–6 ведущих русских историков: «Крестьяне чувствовали связь своего крепостного состояния с обязательной службой дворян» . Разорвала эту связь Екатерина. «Манифест о вольности дворянской» 1762 года она выпустила ещё вместе с Петром Третьим, но весь новый статут дворянина создавался пятнадцать последующих лет, это ещё дюжина актов вплоть до 92 статейной «Жалованной грамоты 1785 года», подписанной ею самолично. С «вольностью дворянской» совпало и закрепощение украинских крестьян. Власть дворян и возможность мобилизации (выжимания из деревни) дополнительных средств выросла существенно. Именно этот период можно считать классическим, «развит ы м крепостничеством». Треть наших «Историй» это трактует как ошибку, треть – как усиление эксплуатации крестьянства правящим классом. Ещё треть просто закрывает на это глаза – им как раз для продолжения исторического повествования и требуется больше всего оборотов «вдруг», «но тут…», «но эти…».

Я бы назвал период 1762–1861 «Большой заём». У крестьянства конечно же. Под этот «Всероссийский заём» Екатериной было:

– выиграно 5 войн – 2 турецких, 1 шведская, 2 польских (Барская конфедерация, восстание Костюшко),

– достигнута одна из важнейших «естественных границ»: Чёрное море,

– воссоединены все 3 ветви русского народа.

Скопилась уже целая библиотека «критик» Екатерины Великой, начиная с «аналитической записки» её сына Павла до Герцена ( «историю Екатерины просто неприлично читать») и многолетней усмешки интеллектуала над «забытыми газетами времён Очаковских и покоренья Крыма». Но только вспомнить результаты её царствования, её войн: русские крестьяне, горожане поселились там, где 900 лет они бывали только в качестве угнанных пленников-рабов! Освоены берега Чёрного моря, южная, «Новая» Россия. И сравнить это с походами армий её несчастных сына и обоих внуков: одалживания европейским монархам по 150 000 «оловянных» солдатиков в русской форме, поиграть, порешать свои проблемы…

Кроме того, дворянство, бывшее тогда, если продолжать финансовые аналогии, «распорядителем кредита», заложило основу новой русской культуры. Была такая краткая формула, Герценом в частности, часто повторяемая: «Русская культура, литература, Золотой век – это два поколения непоротых дворянских спин» … И при том дворянство успевает служить, уже «из чести» (качество офицерского, дипломатического, чиновничьего корпуса в общем-то растёт), и успешнее мобилизовывать (эксплуатировать) крестьянство.

Равно, кстати, и «коллективизация» 160 лет спустя – тоже Большой Всероссийский заём. Источник тот же: русская деревня.

Гораздо реже вспоминают, что в те периоды было ещё одно сословие, если не сказать «ограбленное», то в любом случае сословие, гигантские накопления которого были экспроприированы и использованы. Это – духовенство, Русская православная церковь. Я бы обратил внимание на интересную закономерность: в обоих случаях удар по церкви предшествовал кампаниям «нажима» на крестьянство. В XX веке церковь ограбили примерно за 8–10 лет до Коллективизации. А в XVIII екатерининскому веку «развитого крепостничества» предшествовал период Петра (монахов – в солдаты, попов – на госслужбу, колокола – на пушки, а церковь – кубышка, по счастью достоявшая до «нужного момента»).

Этот дополнительный ресурс (возможность принудительного «займа» у крестьянства и церкви) оставался в руках Екатерины и последующих трёх императоров – Павла, Николая, Александра, но… исчезло понимание его временности, заёмности, необходимости его отдачи и, главное, необходимости направления этого ресурса на решение национальных целей! Обустраивать этими средствами (и кровью) целую Европу, да ещё по совершенно нелепым планам вроде Священного союза было непростительной (и непрощённой! ) исторической ошибкой.

И даже не крестьяне, но сама История предъявила этот вексель к оплате. Да и пени, и жестокие проценты насчитали тоже не сами крестьяне, а словно специально для этого народившийся новый класс: интеллигенция.

…или, скорее, нашего восприятия Романовых. Среди всех исторических разборов вечно забывался, да практически никогда и не был должно отмечен, осознан важный факт, или, применяя популярный ныне лексикону, абсолютный рекорд: Романовы – самая успешная династия монархов во всей европейской истории . Вот и вышеперечисленные обвинения (?) из файла «Крепостничество», и краткое предварение главы «Антицарь», и само название книги – « На дне династии» , возможно, настраивает читателя на «памфлетное» восприятие.

«Дно» к несчастному Николаю II относится как образ (испитой до дна чаши) и конкретно топографически как имя города Дно Псковской губернии, связанного с 1917 годом, отречением от престола. Ну, может, ещё и с названием самой популярной пьесы самого модного тогда автора Максима Горького… Но само наличие этого «Дна», финала династии, не может отменить означенного «европейского рекорда».

Понятна большая условность межгосударственных, междинастических соревнований, замеров Успеха, но именно в данном случае есть на что опереться замеряющему историку. И объективно уточнить: Романовы – династия, при которой государство Россия за 140 лет вышла в Европе с предпоследнего места на первое.

Дело в том, что как раз в период, когда едва не погибшая в Смуте Россия с первым Романовым, Михаилом Фёдоровичем, только-только отползала от края пропасти, в Европе прошла Тридцатилетняя война, 1618–1648 годы.

Особенность той войны не только в тотальности (воевала вся Европа, даже нейтральная в обе мировые войны XX века Швеция была чуть не главным действующим лицом). Например, для Германского рейха (тогда ещё «первого») по проценту разрушений и гибели населения Тридцатилетняя война была гораздо тяжелей, чем обе мировые, взятые вместе, Германия и Чехия потеряли примерно 3/4 населения. Но главное для нас в том, что особая, столь ужаснувшая выживших участников война и закончилась совершенно по-особому, а именно Вестфальским миром 1648 года. От всех прочих мирных договоров он отличался системностью, новой философией (тут пошла в дело новая на тот момент теория естественного права Гуго Гроция). Сама идея «государственного суверенитета» была впервые сформулирована в Вестфальских трактатах, и с точки зрения международного права мы до сих пор живём в Вестфальской системе. Правда, иногда специалисты уточняют, что Версальская 1918 года и Ялтинская 1945 года системы международных отношений стали развитием, модификациями Вестфальской системы.

А непосредственное отношение к «рекорду Романовых» имеет та часть Вестфальского трактата, в которой Европа впервые в истории была кодифицирована , то есть страны – обладатели того самого «государственного суверенитета» впервые были учтены и записаны в… порядке убывания международного влияния, силы. То есть это был первый европейский рейтинг, причём составленный НЕ журналистами (хотя подобие газет тогда уже появилось), НЕ, как ныне выражаются, «экспертным сообществом», а самими монархами, дипломатами, полководцами, армиями. Собственно говоря, за место в этом рейтинге и шла война! Вестфальский конгресс шёл параллельно с ещё продолжавшимися сражениями, примерно как и представители Объединённых Наций собрались в Сан-Франциско и образовали ООН в 1944 году, ещё под грохот орудий Второй мировой войны. И кроме всех территориальных приобретений/потерь армии в 1640-х годах бились за то: Кто, с Каким титулом, после Кого и перед Кем подпишет тот Вестфальский мир. Кстати, ещё одна аналогия: в 1944 году странами (будущими) победителями тоже составлялся свой рейтинг. И тогдашнее попадание в «первую пятерку», в число пяти Постоянных членов Совета Безопасности ООН с прилагавшимся «Правом вето» до сих пор приносит наследнице СССР, России, вполне объективные выгоды.

НО… в Рейтинге Европы 1648 года Россия стояла на… предпоследнем месте, а последним шёл князь Трансильвании.

Вот именно для чего я уделил почти страницу этим вестфальским подробностям. Я ещё со времени выхода книги «Вторая мировая. Перезагрузка» стараюсь опираться на косвенные свидетельства, обронённые как бы мимоходом. Прямые высказывания, конечно, более подробны, развёрнуты, но реалии века пропаганды-контрпропаганды приучили не доверять таким оценкам. И здесь важно, что Вестфальский конгресс собирался отнюдь не из-за России, не для её вящего унижения.

Я почти вижу возмущенного оппонента: «Что?! Россия предпоследняя?! В самом конце, вместе с этими упырями, с этой… Дракуловской Трансильванией! Да это ж – русофобия!!».

Но нет, в Вестфалии 1648 года европейские нации собрались не по Россиеочернительной повестке дня, а по более важным для них поводам: завершение самой страшной на тот момент войны в истории человечества и конструирование новой модели международных отношений (действующей по сей день). Кстати, историки, потом случалось, спорили: можно ли Россию посчитать участницей Тридцатилетней войны? Если «да», то в какой мере и на чьей стороне? Здесь имеет смысл припомнить нашу 10-томную «Всемирную историю» 1958 года издания, тогда все формулировки, оценки тщательно взвешивались, выверялись, словно на суде или на Ассамблее ООН. Самая выверенная оценка гласит: Россия была заинтересована в победе Антигабсбургской лиги, но прямо в войне не участвовала, но продавала по льготным ценам хлеб и селитру протестантским Голландии, Дании, Швеции, и… планировала кормить и оплачивать шведскую армию в её кампаниях портив Польши… И та форма нашего «участия» в Тридцатилетней войне (наём и кормление шведской армии), привычные уже, если вспомнить, как при царе Василии Шуйском за отдачу части территории позвали на помощь шведскую армию Делагарди. Это упомянуто здесь совсем не случайно, это тоже существенный кирпич в здание Истории Романовых, иллюстрация тупиковости, беспомощности тогдашней России. Того, что вовсе не по прихоти Романовы стали модернизаторами.

А в Тридцатилетней войне, напомню, сражались и крупно проиграли: Габсбурги, Испания, все католические страны мира за исключением Франции. Победили: Антигабсбургская лига, все протестанты мира плюс Франция. И так как наш злейший враг, Польша, была, естественно, на католической стороне, России была в итоге выгодна победа протестантов. Каковая, собственно, и случилась, и была зафиксирована в 1648 году. Правда, внутри этой Тридцатилетней войны Россия успела и открыто повоевать, с Польшей, разумеется. В войне за Смоленск 1632–1634 годов: русская армия практически исчезла, растворилась в грязи, главком князь Шеин был судим и казнён. Так что Россия тогда успела проиграть – проигравшей стороне.

Вот от этих самых точек тянется исследуемая в этой книге история: Смоленск-1632 и Смута-1612, когда «Лисовчики» – польские зондер-команды доходили аж до Перми и Холмогор… (Никогда не устану напоминать «польским товарищам» сей факт. Уже в трёх книгах, в нескольких статьях, по самым разным внешним поводам от рецензии на фильм Владимира Хотиненко «1612» до памфлета по поводу расследования смоленской авиакатастрофы…) Вот с того предпоследнего места Россия Романовых вышла в абсолютные лидеры Европы, за время…

А второй точкой замера этого единственного в мировой истории рывка можно посчитать Венский конгресс 1814 года, когда лидирующее положение России было бесспорно. Фраза «Первое место в Европе и мире» может и выглядит залетевшей из спортивного репортажа, но если бы «Вестфальский список государств» составляли в 1814 году, а не в 1648-м, Россия, безусловно, общепризнано стояла бы первой, а не предпоследней. А приведя дополнительную аргументацию, можно предложить и более раннюю точку замера российского, романовского броска: примерно 1788 год, когда после раздела Польши нам вернулось громадное наследие Киевской Руси, а «ближайший соперник» Франция погружалась в воронку кризиса и погибели.

Правда, вскоре наполеоновская империя стала невероятно могущественна, но с точки зрения многовековых тенденций, именно с точки зрения династий , Бурбонов, Габсбургов, Романовых (если уж вести речь об успехах/провалах Династий ) Бонапарты были краткой вспышкой. И если бы тогдашние политики посмотрели сегодняшние фильмы, они, наверно, сравнили бы наполеоновскую Францию с зомби : столь же необычная сила, но и недолгое существование.

Для нас же важней отметить: уже в конце XVIII века Россия Романовых стала самой могущественной страной, именно к ней побежали за помощью испуганные Габсбурги, Гогенцоллерны, Бурбоны и… наша страна, увы, включилась в работу, закончившуюся созданием Второго рейха , столетним мировым лидерством Великобритании, но об этом позже.

В целом ни один добросовестный критик не может отрицать заслугу династии Романовых, самодержавного образа правления в этот период небывалого в мировой истории стремительного развития. В удивительной галерее Романовых выбрать себе «любимца», кумира-Романова мог каждый: и утончённейший поэт, и философ-просветитель, даже революционер, даже самый ограниченный историк, даже Маркс, даже марксист, типа М. Покровского – здесь к услугам, конечно, Пётр I.

Чуть по-новому расставить акценты, по другому сгруппировать царей, царствования, «царедворцев», показать несколько иное прохождение границы между русскими консерваторами и либералами, между государственной работой и государственной изменой – цель этой книги.

Не к грядущему 400-летию Дома Романовых, а гораздо ранее начался, как у нас водится через некоторых политологов вроде Станислава Белковского, зондаж общественного мнения по поводу возможного возвращения монархии в России, сравнения шансов и прав сегодняшнего английского принца Гарри (уже есть сайт «Гарри – русский царь»), английского же дальнего родственника Романовых герцога Майкла Кентского и Георгия, сына Леониды, конкурентами обзываемого как Гога Гогенцоллерн… 

Итак, недобросовестное жульничество – переносить «примеры рабства» на всю историю России. А настоящий парадокс в том, что эксцессы крепостничества напрямую связаны и хронологически точно совпадают с периодом, когда Россия получала самые высшие в её истории оценки именно от Европы, от большинства гуманистов мира, просветителей, философов-энциклопедистов. Этот малоосвещаемый факт важно рассмотреть по нескольким причинам. Во-первых, очень жаль, что многие патриоты на примере русофобских кампаний в Европе XIX века записали всех просветителей, европейских демократов в изначальные, вечные враги России, что совсем не так. Во-вторых, важно показать ещё, что те симпатии-антипатии – отнюдь не пустой газетный шелест, голый пиар и т. п.

Например, то, что в Северной войне России со Швецией Англия в 1719–1720 годах занимала антироссийскую позицию, высылала даже на Балтику флот с грозной демонстрацией, это всем хорошо известно, есть уже популярная фраза: «англичанка гадит». В комбинации с другой популярной фразой, внешнеполитическим кредо: «У Англии нет постоянных союзников, у Англии есть постоянные интересы» это наверно будет выглядеть так: «Англичанка гадит постоянно».

Но… что в 1715–1716 годах Англия действовала на российской стороне, и флоты – свой и Голландии (шедшей тогда в английском фарватере) – высылала на Балтику и даже передала под командование Петра – это помнят меньше. Однако… была такая морская кампания 1716 года, когда под началом Петра шёл Англо-голландско-датско-русский флот, 69 судов (русских – 22). Особых побед, кроме того, что заставили шведский флот на год укрыться в Карлскроне, не достигли, но это другой вопрос. Кампания та всё ж была, и разница между ней и годами английской враждебности только в успехах/неудачах, дипломатии и… пиара (английский вектор уже тогда зависел от Парламента, общественного мнения).

В книге «Большой подлог, или Краткий курс фальсификации истории» (2010) я подробно рассматривал историю европейского восприятия России, начиная с миссии папского посланника Антония Поссевино (1581–1582). Для рассмотрения нынешнего парадокса ограничимся рамками XVIII века.

Начнём с Монтескье, который иллюстрирует свою теорию зависимости истории от географии российским примером: «Лишь деспотическое насилие соединяет сегодня вместе все эти обширные пространства». Зафиксируем нюанс Монтескье: не природное, «генетическое рабство», а следствие размеров государства. Далее важная фигура – Лейбниц, рвавшийся на русскую службу, забрасывавший Петра кипами «проектов». Его лозунг прост, достоин уважения, прям и честен: «Где к искусствам и наукам лучше всего относятся, там будет моё отечество!»

Сравним. Лейбниц в книге-памфлете «Образец доказательств» 1669 года по случаю выборов короля в Польше пишет, почему московский кандидат не должен быть избран: «Москва… вторая Турция. Варварская страна. Московиты ещё хуже турок! Ужасы лифляндской войны (Ливонская, Ивана Грозного. – И. Ш. ) клятвенно подтверждались и ставят вопрос, можно ли вообще допустить, что подобные люди являются христианами. Горе нам, если мы откроем им путь в Европу, срыв наш форпост, Польшу!»

Далее начинаются исторические преобразования Петра, крестьян, как известно, приписывают к заводам, людей тысячами швыряют со стройки на стройку.

А Лейбниц – горячий (и авторитетный в Европе) сторонник России: «Наша обязанность и счастье состоят в том, чтобы, насколько это в нашей власти, способствовать царству Божьему, которое – у меня нет сомнений – заключается в широчайшем распространении настоящей добродетели и мудрости… Одному подобному человеку (речь о Петре. – И. Ш. ) влить усердие к славе Божьей и совершенствованию людей значит больше, чем победа в сотне сражений… Европа находится сейчас в состоянии перемен и в таком кризисе, в котором она не была со времён империи Шарлемана». (Шарлеман – император Карл Великий).

Это уже 1712 год. Отдадим должное интуиции Лейбница – феерический финиш XVIII века и крах феодальной Европы он предвидел раньше всех. Сам Лейбниц в итоге в Россию не переехал, зато переехал Эйлер, и ещё десятки полезнейших людей, для которых мнение Лейбница много значило.

Вместе с введением европейского образования и культуры в Россию у Лейбница появляется политическая задача – сохранить политическое равновесие, сбалансировать чрезмерное французское влияние немецко-русским союзом… «Царь должен основать русскую Академию». В октябре 1711 года они встречаются.

«Я ни в чём не испытывал такой нужды, как в великом человеке, который достаточно хотел бы приняться за такое дело… Ваше Царское Величество подобными героическими проектами принесёте пользу и благодеяния несчётному числу не только современных, но будущих людей… Кажется особым промыслом Божьим, что науки обходят земной круг и вот теперь должны прийти в Скифию и что Ваше Высочество на этот раз избраны в качестве инструмента, ибо Вы, с одной стороны, из Европы, а с другой, из Китая берёте себе наилучшее; и из того, что сделано обоими посредством хороших учреждений, можете сделать ещё лучше. В вашей Империи большей частью ещё всё, относящееся к исследованию, внове и, так сказать, на белой бумаге, можно избежать бесчисленных ошибок, которые постепенно и незаметно укоренились в Европе. Известно, что дворец, возводимый совершенно заново, выходит лучше, чем если над ним работали многие столетия, возводя, улучшая и многое изменяя… Я считаю небо своим отечеством, а всех людей доброй воли его согражданами, поэтому мне лучше сделать много добрых дел у русских, чем мало у немцев или других европейцев…»

Благородные слова. А если использовать математический термин, симпатии Европы тогда определялись – Градиентом Просвещения. Т. е., где уровень Просвещения рос быстрее, туда и устремлялись их надежды и усилия. 

Но самые громкие дебаты о России разгорелись с выходом к трибуне двух главных ораторов того века – Вольтера и Руссо.

В России в то время, напомню, крепостничество растёт вглубь и вширь, закрепощаются украинцы, отчасти и новоприобретённые белорусы. Но когда – важный, часто забываемый момент! – разделываемая Польша попробовала склонить на свою сторону европейское общественное мнение, симпатии и поддержка Просветителей остались на стороне Екатерины. Поляки получили из Франции, от энциклопедистов только проект Конституции. По сути, инструкцию: займитесь-ка, поляки, собственным цивилизовыванием, в усечённых размерах это вам будет легче.

Лишая себя удовольствия описать все оттенки их поистине великого Диспута о России, о реформах Петра, я ограничусь здесь кратким пунктиром.

Руссо: Русские никогда по-настоящему не будут цивилизованы просто потому, что они цивилизовались слишком рано. Пётр обладал подражательным гением; у него не было того настоящего гения, который создаёт и творит всё из ничего… Он видел, что у него народ варварский, но он совершенно не понял того, что этот народ не созрел для культуры; он захотел его цивилизовать, тогда как его следовало только закалять для войны… Он помешал своим подданным стать тем, кем они могли бы быть, убеждая их, что они таковы, какими не являются.

Вольтер: Поразительные успехи императрицы Екатерины и всей русской нации являются достаточно сильным доказательством того, что Пётр Великий строил на прочном и долговременном основании.

Демократ Руссо – видит народ, естественное развитие которого перечеркнул Пётр.

Собеседник монархов Вольтер – видит (на месте руссовова народа) материал для планов просвещённого властителя.

Руссо: царь помешал русским стать тем, чем они могли бы быть.

Вольтер: военные успехи русских просто поразительны.

Но если вдуматься, не так и просто решить, кого записать в «наши», кого в «русофобы».

Один видит великую славу, а другой (пред)видит! великую ошибку России. Одно можно сказать точно: для политического руководства России в XIX веке прогноз Руссо был бы полезнее. Если бы был учтён. Он ведь говорит от лица будущей реальной и победительной силы: революционной демократии.

Фронты этого будущего великого противостояния тогда, в середине XVIII века, только-только прочерчивались. И Россия на два века попадет в злейшие враги… революционеров, демократов, прогрессистов (?) – названия не суть, главное – Россия попала во враги тех, кто безоговорочно выиграл.

И в целом не стоит пренебрегать оценками евроэкспертов, научная точность, результативность их оценок должна почитаться. Губерт Лангет ещё в сентябре 1558 года писал о России Кальвину: «Если какое-либо царство в Европе должно возрастать, так только это» .

И ладно XVIII век, где, как выясняется, и сам Вольтер углядел меньше, чем углядел Руссо. Но инерция этой ошибочной политики занесла Россию уже и в XIX веке в такую пропасть, что если добросовестно проследить все следствия, все пружины истории, то надо признать: фанфаронство (на уровне загулявших ротмистров) Александра Первого и обоих Николаев бьёт по России и до сих пор.

Далее необходимы цитаты из самой значительной книги среди касавшихся истории России в XIX веке, настоящей энциклопедии русского патриотизма.

Вернёмся к периоду – 35 лет до гибели империи.

Вспышка истерического террора эпохи Александра II с огромным трудом, но была подавлена. «Истерическим» (т. е. «маточным» ) российский террор я здесь назвал не только в пику его героизаторам, но и для привлечения внимания к несомненному феномену – громадной удельной доле женщин в террористических организациях. Если задастся целью, просчитать долю женщин во всех тогдашних органах, корпорациях, социальных группах: армия, медицинский персонал, студенчество, контрабандисты, артисты… – уверен, что самой большой окажется их доля в революционных организациях. В самом знаменитом террористическом списке – «первомартовцы», убийцы Александра II – из шести приговорённых к повешению две женщины, Перовская и Гельфанд (помилована из-за беременности).

Внушаемость, подражательность, низкая способность критического восприятия… – конечно да. Желаете несколько неожиданное сопоставление? – Средневековые процессы над: ведьмами и… ведьмаками (здесь как раз подавляющая статистика заставила почти забыть, что в преследуемых были и мужчины, ведьмаки – но гораздо меньше!). Не только пытками, но, как доказали многие исследователи, и – подражанием, истеричными самооговорами умножалось тогда число ведьм…

Два громких судебных процесса – «Дело Засулич» 1878 года и убийство Александра II 1881 года и, главное, общественная на них реакция во многом подорвали течение государственной жизни, свели к бессмыслице работу поколений. По первому делу я добавлю один новый акцент, но вначале, извините, порция известных фактов.

Вера Засулич – знакомая, сотрудница самого Сергея Нечаева (главного «беса» нашей истории). Правда, ретушёры её облика твердят о разногласиях с Нечаевым и весьма ограниченном их сотрудничестве. Потом в группе «Бунтарей-бакунистов» она с помощью фальшивых царских манифестов пыталась поднять крестьянское восстание в Чигиринском уезде Киевской губернии.

В июле 1877 года после бунта в тюрьме петербургский губернатор Трепов приказал высечь непокорного арестанта Боголюбова, в январе 1878-го, через полгода, Вера Засулич стреляет в губернатора.

Министр юстиции граф Пален, имея множество вполне законных вариантов вплоть до передачи дела Военному суду, отдаёт его суду присяжных. Председатель Петербургского окружного суда – 33-летний, в будущем знаменитый А. Ф. Кони…

Победоносцев: «Идти на суд присяжных с таким делом, посреди такого общества, как петербургское, – не шуточное дело».

Адвокат Александров внушал и внушил присяжным: «Сочувствие наказанному Боголюбову оправдывает террористку»… Оглашение вердикта оборвалось на словах: «Не винов…» – Крики радости, истерические рыдания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы «Браво! Ура! Молодцы!». Обнимали друг друга, целовались, лезли через перила к Александрову и Засулич, поздравляли. Адвоката качали, а затем на руках вынесли из зала суда и пронесли до Литейной улицы. Когда Засулич вышла из дома предварительного заключения, то попала в объятия толпы. Под радостные крики её подбрасывали вверх.

Русский юрист Н. И. Карабчевский: «Защита Веры Засулич сделала адвоката Александрова всемирно знаменитым. Речь его перевели на иностранные языки». Газеты Франции, Германии, Англии, США, Италии, всего цивилизованного мира в восторге: в России победили Закон и Гуманность.

Засулич, адвокат Александров, председатель суда Кони – герои дня. На следующий день после освобождения приговор был опротестован, издан приказ об аресте Засулич, но она скрылась на конспиративной квартире и вскоре, чтобы избежать повторного ареста, была тайно переправлена в Швецию. В 1880 году Засулич в Париже. Сотрудничает с Плехановым, Лениным…

Я предлагаю задуматься над тем, что всё время казалось простым и естественным: переход Засулич на нелегальное положение, эмиграция в Европу… упреждая повторное рассмотрение её дела. Вроде всё правильно, привычное тогдашнее коловращение: теракт, суд, эмиграция, подполье.

НО… ведь Европа и США тогда приветствовали – Торжество Закона в России! Каковое «Торжество» во всём мире предполагает рассмотрение дела в нескольких инстанциях. Чего, кажется, проще: районный суд решил, областной может перерешить, далее Верховный суд… Но Европа вместе с нашими революционерами и либералами, получив нужное решение первой инстанции, Петербургского окружного суда… выкрадывает и укрывает Засулич от последующих столь же законных судебных инстанций.

Вот картина, несколько утрирующая эту логику: выдавили европейские либералы нужное им решение на первой инстанции, вынесли под истеричные вопли на руках из здания суда адвоката и подсудимую, вывезли их подальше, и… – атомную бомбу на весь этот Петербург, чтоб там прокуратура не опротестовала и чтоб «Торжество Закона» вышло уж точно окончательным. Смысл карикатуры: и бомба на Петербург, и выкрадывание, укрывательство обвиняемой – факторы, одинаково нарушающие законное течение судебного дела. И поразительно (я проверял): все 130 лет (!) история засуличского дела именно с этой стороны никем до сих пор не рассматривалась. Что затемняет суть и начальные условия спора с либералами.

Это смелое сочетание любых мер напомнило мне историю борьбы Ленина с ликвидаторами и отзовистами в РСДРП. Первые говорили: «Мы прошли в Государственную Думу. У нас теперь какая-никакая фракция: пять человек! (Считая, как потом оказалось, агента полиции.) Значит, надо ликвидировать подпольную лавочку». Вторые: «Нет, надо отозвать товарищей из Думы и продолжать заниматься честным террором». Ликвидаторы с отзовистами , споря о дальнейшей судьбе партии, тянули Ленина в свою сторону. Решение вождя было очень симптоматичным, по-настоящему революционным, неожиданным. По-моему, именно оно проложило дорогу, если вспомнить зазубренную формулировку, к «партии нового типа».

Он решил оставить и то и то. Новый уровень морали, всемогущество «Сочетания»: днём, допустим, спорить в Думе, цитируя Платона, Монтескье, а ночью заложить бомбу под оппонентскую кровать…

Засулич была в партии Ленина, в редакции газеты «Искра» (правда, потом перешла к меньшевикам). Может, задумчиво оглядывая потёртую личность старой террористки, вспоминая «казус Засулич», овации мира Торжеству Закона с одновременным выкрадыванием, укрывательством террористки, вождь как раз и продумал то решение, столь удивившее и ликвидаторов и отзовистов . Как знать!

А в 1878 году на домашнем балу у графа Палена громадный успех имели «принесённые с работы», т. е. вытащенные им из папки «Дела № …», фотокарточки «романтической преступницы, из-за любовника чуть не застрелившей градоначальника». Вот и министр Пален словил «свои 5 минут славы».

Она стала кумиром молодёжи. Курсистки, гувернантки, наверное, и модистки мечтали повторить «подвиг Засулич». Теперь русских градоначальников можно было стрелять безнаказанно. Французских, немецких, английских, разумеется, нет. Их Закон «горячим сочувствием толкнувшим на теракт…» не обойти, гильотины и виселицы в Европе как работали, так и работали. А вот дикари получили в руки сразу две игрушки: многозарядный револьвер и Суд присяжных, теперь они точно разнесут своё государство.

Князь Мещерский, издатель журнала «Гражданин», писал: «Оправдание Засулич проходило будто в каком-то кошмарном сне, никто не мог понять, как могло состояться в зале суда самодержавной империи такое страшное глумление над государственными высшими слугами, столь наглое торжество крамолы».

Перед своим увольнением министр юстиции Пален долго убеждал Кони уйти в отставку: уволить не мог! «Независимость суда» – ещё одна игрушка. Но Кони не ушёл, ещё 20 лет собирая лавры либерала, борца с самодержавием. Засулич умерла в 1919 году, похоронена на Волковском кладбище, участок «Литераторские мостки», рядом с Плехановым. Позже на «Литераторских мостках», недалеко от могилы Засулич, перезахоронили прах Кони, перенесённый с Тихвинского кладбища Александро-Невской лавры.

Что ж, очищение территории Лавры можно, конечно, приветствовать, но… грустно всё это, господа.

Прошло три года, террор стал светской модой, и в 1881 году убили царя Александра II. Идёт суд над террористами, и накануне вынесения приговора в Петербурге в зале Кредитного товарищества во время своей публичной лекции модный философ Владимир Соловьёв вдруг сказал о цареубийцах: «Царь должен простить. Если он христианин, он должен простить. Если он действительный вождь народа, он должен простить. Если государственная власть вступит на кровавый путь, мы отречёмся от неё» . Свидетели: «Невозможно передать, что творилось в зале. Какой-то массовый экстаз. Восторженная молодёжь вынесла оратора на руках…»

Не думайте, что тот спич был единичным всплеском: ну, захотелось философу проехать на «руках восторженной молодёжи» метров тридцать от кафедры до гардероба, или чуть далее, по маршруту Засулич и её адвоката… Нет, вся многолетняя, даже удивительно, насколько ещё неоценённая работа Соловьёва – это разрушение смысла русской государственности. Именно он протянул бикфордов шнур от эпохи терроризма, Нечаева, Засулич, их истеричных подражателей к двум последним царствования императорской России.

Признание громадного значения философа Соловьёва можно найти в работах его последователей: Бердяева, Булгакова, Франка, Андрея Белого, Блока… в общем, тех, кто этому значению придавал другой, противоположный знак. Соловьёв «стоял у истоков русского «духовного возрождения» начала ХХ века, «русского духовного ренессанса» (Н. Бердяев). В другом месте Бердяев этот «ренессанс» назвал Серебряным веком. Хотя точное авторство термина «Серебряный век» ещё обсуждается (называют и Маковского, и Оцупа), более-менее доказано, и «Сменовеховцами» особенно убедительно, что этот «ренессанс» духовно подготовил катастрофу 1917 года. Выяснение роли влияния Соловьёва – это как раз зачёркивание одного «вдруг» в истории России, а именно: «Почему-то во время Русско-японской войны 1904–1905 годов… вдруг оказалось, что значительная часть российской публики яростно болеет за японцев, аплодируя, передают каждое известие об их победах, постоянно преувеличивают потери русских войск, создавая определённое давление на правительство».

Как-то эксперты Ширяев и Смирнов в одной передаче «Исторического канала» убедительно раскрывали лже-арифметику, механику искажения цифр наших и японских потерь в 1905 году… Но откуда вдруг взялась сама прослойка российского общества, энергично распространявшая эти ложные цифры? Это же и вправду странно, особенно если сравнить с общественным мнением в России 1812 или 1878 годов (Русско-турецкая война). Всего за 25 лет такие вдруг радикальные изменения! Или почему в 1915–1917 годах многие россияне стали вдруг желать поражения своей армии и действовать по принципу «чем хуже – тем лучше»? Это всё вопросы к властителям дум Серебряного века, «соловьёвцам».

Историческая важность, действенность соловьёвского ультиматума: Царь должен простить террористов , если он христианин и действительный вождь народа, иначе мы отречёмся от него,  – сконденсировалась, как в химической реакции, по формуле:

Желябов + Соловьёв = общественное мнение.

Сергей Кравчинский об образе революционера-террориста писал: «Он прекрасен, грозен, неотразимо обаятелен, так как соединяет в себе оба высочайших типа человеческого величия: мученика и героя» .

Л. Мирский покушался на шефа жандармов Дрентельна, чтобы привлечь внимание любимой девушки, у которой «был чисто романтический восторг перед Кравчинским», ранее зарезавшим среди бела дня на людной улице предшественника Дрентельна – Мезенцева».

Аполлинария Суслова, экс-пассия Достоевского, а потом и Розанова, доказывала Фёдору Михайловичу, что за нанесённое ей когда-то мужчиной оскорбление « …не всё ли равно, какой мужчина заплатит за надругательство надо мной. Почему бы и не сам царь? Как просто, подумай только, – один жест, одно движение, и ты в сонме знаменитостей, гениев, великих людей, спасителей человечества».

Видите, ещё за 80 лет до рождения термина PR, «Пиар», Аполлинария ухватила самую суть: всё равно на ком сорвать старую обиду, но… если на царе, то ты ещё окажешься и… в сонме знаменитостей, гениев… Английский термин marked people, дословно «маркированные люди», пиарщики используют в смысле обозначения категории людей уже marked, отмеченных обществом, рынком (в данном случае это схоже: общество = рынок потребителей новостей). Войдя в какое угодно отношение marked people, можно и самой стать marked people, как Засулич и Соловьёв. Как Марк Чепмен – убийца Джона Леннона…

Да, второй, наверно, каторгой была для Фёдора Михайловича эта феминистка-террористка. В случае Пиар-Аполлинарии – это образ мыслей, характерный, но не ставший образом действий. А может, это моя психологическая гипотеза: вместо царя она использовала как marked people Достоевского, а потом и Василия Розанова. Здесь появляется ещё один интересный полуабсурдный сюжет: Фёдор Михайлович принял на себя психопатический удар Аполлинарии, тем самым грудью заслонил царя. Вроде «Жизнь за Царя»-2 .

Герцен в своём «Колоколе» писал: «Есть мгновения в жизни народов, в которые весь нравственный быт поколеблен, все нервы подняты, и жизнь и своя жизнь человеку так мало стоит, что он делается убийцей».

Статистически зафиксированную волну самоубийств молодёжи начала XX века В. М. Бехтерев объяснял как социальную болезнь, помимо угнетающего личность аффекта, связанного с процессами модернизации общества, силу примера и общее пессимистическое настроение умов.

Сборник «На помощь молодёжи» (Киев, 1910): «…В молодом поколении растерянность и подавленность, ослабление воли к жизни, отчаянная разочарованность и гнетущее одиночество… Бывают в истории такие периоды и условия, когда разочаровываться жизнью становится особенно легко и удобно, а может быть, и модно».

Примеры Веры Засулич, Соловьёва и его ошалевших слушателей, «Пиар-Аполлинарии», Софьи Перовской, Каляевых и прочих Л. Мирских… это переплетение психиатрии с политикой привлекало внимание не только корифея Бехтерева. По «истерическому террору» я добавлю пару замечаний.

В случае Веры Засулич какая деталь осталась, увы, недооценённой? Лично, на мой взгляд, в её «истории болезни» самое важное: полугодовой разрыв, интервал между внешней Причиной (поводом) и Поступком.

13 июля 1877 года губернатор Трепов приказал высечь непокорного арестанта Боголюбова. 24 января 1878-го Засулич стреляет в губернатора. Срок, по-моему, достаточный, чтобы напрочь отбросить подхваченные общественным мнением басни адвоката Александрова о «благородном порыве», о том, что она вдруг «ощутила оскорбление арестанту – как себе лично».

Эти полгода – некий «инкубационный период» её болезни. «Заводилась», примерялась, примерно как Аполлинария Суслова примерялась всю жизнь. Интересная разница: Аполлинария всё же не выстрелила. По-моему, повлияло то, что, имея таких слушателей, собеседников, как Достоевский, Розанов, она выговорилась, спустила напряжение на партнёров. А одинокой уродине Вере Засулич не так повезло.

Справочник: « Истер ú я (др. – греч. ´ Ηστέρα (hystera) – «матка»); бéшенство мáтки – устаревший медицинский диагноз, на данный момент соответствующий ряду психических расстройств лёгкой и средней степени тяжести».

Платон: «Истерия – бешенство, в которое впадает матка женщины, не имея возможности зачать».

Современная психиатрия: «Истерическое расстройство личности. Ему присущи поверхностность суждений, внушаемость и самовнушаемость, склонность к фантазированию, неустойчивость настроения, стремление привлечь к себе внимание, театральность поведения».

Но в какой мере Соловьёв и его адепты, серебряновековые декаденты, были виновниками, а в какой только пассивными воспевателями общественного кризиса? Вопрос трудноразрешимый, по сути это – проекция более общих, «вечных» вопросов о… «соотношении субъективных и объективных причин», о «роли личности в истории», «о первичности духа или материи… курицы или яйца». Одно известно наверняка: идейно-философским источником, от которого тянулись лучи влияния вплоть до самого заурядного кабацкого декадентского концерта, скандальной акции, был философ Соловьёв. Его влияние со временем и организационно оформилось в виде «Московского религиозно-философского общества имени Вл. Соловьёва» (Бердяев, Булгаков, А. Белый, Вяч. Иванов, Е. Н. Трубецкой, Эрн, Флоренский…).

А уж общественное мнение, синтезировавшееся по формуле Желябов + Соловьёв , сформировало и новое поколение правящего класса, политиков, чиновников, точнее, их критическую массу, прорвавшую, смывшую Российскую империю. Люди этой формации, если они попадали на госслужбу, то действовали без внутренней убеждённости, без любви к государству. А если они были – в Земствах, Госдуме, в блоках и партиях, то сумели запомниться всему миру. «Отрекли» царя, поделили портфели (самое смешное, что они называли это «ответственный кабинет министров», лозунг был такой), в несколько месяцев развалили государство, сбежали и в эмиграции признались: «А мы-то думали, что нас по-прежнему должны были охранять царские жандармы».

Декадентам, Серебряному веку, «соловьёвцам» (так, кстати, называли и Блока, и он гордо носил сей титул) будет посвящена отдельная глава – «Мельхиоровый век» , а здесь уделю внимание собственно философу Владимиру Соловьёву.

Среди трудностей спора о его философии первая, на поверхности лежащая основная идея религиозной философии, София, Душа Мира, Соловьёву открылась «в мистическом видении». Вот и Википедия приводит слова Даниила Андреева, что «Соловьёв – единственный русский философ, заслуживающий этого наименования безо всякой натяжки». Да, Даниил Андреев, конечно, тайнозритель (визионер) авторитетный, у него самого есть «Роза Мира».

Соловьёвым и его клакой замешаны до консистенции клейстера философские системы, мистические откровения и… спиритические сеансы. При том, что в целом это модное поветрие, спиритизм, «столоверчение» (эдакий «Дом-2» XIX – начала XX века) уже давно изучено и помещено, как и следовало, рядом с цирковым, ярмарочным «чревовещанием» и всем прочим, однако соловьёвские «медиумические записи» публикуются, изучаются.

Возражать Соловьёву на соответствующем уровне сложно. Например, у меня, сразу признаюсь, не было каких-либо мистических контрвидений, в которых какая-нибудь дама мне сказала бы: «София Соловьёва – блеф, случайная пустая выдумка». И манипуляции с открывающимися книгами, дрожащими поворачивающимися ножницами, вертящимися столами – я видел только в кино.

Вторая сложность спора в том, что я, опять же признаюсь, читал отнюдь не все работы Соловьёва. Это напоминает мне старую институтскую постановку вопроса. Когда-то я азартно опровергал Карла Маркса: «Ведь он из своего “Капитала” вывел относительное и абсолютное обнищание пролетариата . А из двойного обнищания вывел мировую революцию, главенствующую роль пролетариата. Это же ерунда!» Интеллигентный профессор Мурзов вздыхал: «Игорь, ну ты же не читал весь “Капитал”, как ты можешь опровергать?» Я в азарте грыз первый том, там, где есть ещё формулы и некая логическая цепочка, и вдруг вижу, понимаю: ещё остаётся 3 (три)! Возмущённо возражаю профессору: «А если я написал бы 44 тома заведомой ерунды, был бы ещё более неуязвим, требуя от критиков сначала прочесть всё это и принимая предварительно зачёт по знанию всех моих 44 томов! Вряд ли бы кто потратил жизнь на «опровержение меня»! Нет! Это философ сам обязан предоставить на общее обозрение свои краткие выводы! Как Мартин Лютер на дверь виттенбергской церкви прибил свои 95 тезисов!»

Главные, актуальные тезисы Соловьёва в общем известны, я воспользуюсь суммированием идей истерио-философа очень благожелательным к нему Константином Леонтьевым в статье «Владимир Соловьёв против Данилевского»:

«У России нет и не должно быть никакого особого культурного призвания. Назначение русской (и вообще славянской) цивилизации одно: служить почвой для примирения православия с папством. Под главенством папы римского. “Пади пред ним (пред папой), о царь России! И встань, как всеславянский царь”! У нас, восточных, веры ещё много; но власть церковная слаба. Я возьму с собой всё, что у нас есть хорошего: теплоту веры в народе, ещё не иссякшую. Я отнесу всё это в Рим и повергну к стопам западного первосвященника. Восток всегда давал содержание, Запад – форму…»

Замечаете сегодня сбывание соловьёвских «пророчеств»? Эту неотложную горящую потребность объединения католиков с православными, столь великую, что за подчинение нашего Кирилла их Бенедикту не жалко и Россию на распыл бросить!

Для вящей точности узнать бы, может, с той, римской, стороны сегодня остро чувствуют потребность принятия вассальной присяги православных патриархов?.. Как-то я прочитал статью католического журналиста о главных сегодняшних проблемах Рима. Столь пронзительная боль, что искренне пожалел: Бразилия теряет более чем по полмиллиона католиков в год. Это ж их оплот – красавицы-мулатки с распятиями, великие футболисты, смиренно стоящие в очереди к папе римскому, стометровый Христос над Рио-де-Жанейро… Бразилию другой и представить нельзя. И оказывается, католичество там стремительно сокращается из-за этих американских сект, расползающихся по законам сетевого маркетинга. (Похоже на исчезновение бразильских экваториальных лесов.)

И на фоне схожих проблем в Италии (ещё оплот!), скандалов со священниками-педофилами попробуйте представить их кардиналов, тревожно и бессонно поджидающих прихода в Рим с повинной «православных схизматиков»… Мягко говоря: не очень правдоподобная картина.

Окиньте мысленным взором всю бездну наших и католических сегодняшних проблем, и кем тут предстанет Великий Конструктор Объединения Церквей под властью папы, легко платящий за это существованием России Вова Соловьёв?!

Просто омерзительно, откуда вообще эта поза командира роты на утреннем разводе, уверенно раздающего задания целым нациям, ставящего задачи Церквям и государствам? У меня есть версия, выскажу позже.

Он волен был выбирать объект для своего праздномыслия? Соловьёв-физик (если бы этого умственного шатуна подпустили к кафедре физики) изрёк бы: великая миссия России – пожертвовать собой для вселенского объединения Корпускулярной и Волновой теорий света. Инженер-электронщик В. Соловьёв: историческая задача России – пожертвовать собой для вселенского объединения стандартов ПАЛ и СЕКАМ.

Прошу прощения, если покажется унизительным такое пародирование высокой темы, но, господа католики, настоящее унижение – это быть объектом заботы таких людей, как В. Соловьёв.

Тут и следующая сложность возни с Соловьёвым. Он не только «защитник» желябовских террористов и католиков, он ещё и крупнейший якобы защитник евреев. Написавший множество писем и известную «Декларацию против антисемитизма», прогремевшую за границей.

«В письмах Ф. Гецу Соловьёв обличал погромы и заверял, что его перо всегда готово к защите бедствующего Израиля. На смертном одре молился за еврейский народ и читал псалом на иврите. Смерть Соловьёва вызвала глубокое горе всего русского еврейства. В синагогах читались молитвы за упокой души Соловьёва, одного из “праведников народов мира”» (Википедия).

Что ж, уважаемые евреи, упокойная молитва за Соловьёва – это 1900 год. Но если окинуть хоть беглым взглядом всю чудовищную «Мистерию ХХ века», сколько раз поменялись условия, места покровителей и гонителей! Вспомнить хоть «главного врага» евреев 1940-х годов, против кого шёл основной поток их терактов? – Британия с её палестинским Мандатом! Или середина 1950-х: СССР и США дружно вместе идут против… Британии, Франции, Израиля. А 1970-е? А сегодня?

С персонами и партиями ещё более перевёртышей. Живи сегодня Соловьёв в Израиле – 200 %, что он «поставил бы своё перо на защиту» «Аль-Каиды». Это прямо вытекает из его аргументации: «Если евреи – наши враги, поступайте с ними по заповеди: любите врагов ваших! Если они не враги – незачем их преследовать». Сегодня в известном политкорректном хоре сдающих Израиль он был бы запевалой, подставив только в свою «формулу» Усаму… Нафлудил бы дюжину томов, наверное, не о Софии, а о Саре Соловьёвой, но сдал бы точно.

И его (якобы) польза евреям XIX века была отнюдь не пропорциональна его вреду России – гораздо, гораздо меньше.

В. Г. Короленко в статье «Декларация» вспоминает В. С. Соловьёва: «В октябре 1890 года я получил от покойного Владимира Сергеевича Соловьёва письмо, в котором говорилось между прочим:

“Посылаю вам прилагаемое заявление литераторов и учёных с просьбой подписать его, считаю лишним распространяться о том, насколько подпись необходима. Уезжая на днях в Петербург, покорнейше прошу подписанное вами заявление прислать мне туда по следующему адресу: “Европейская” гостиница на Михайловской улице. С совершенным почтением, готовый к услугам Владимир Соловьев”…

Для него (Короленко продолжает о Соловьёве) …христианство было источником абсолютной морали. Из этого источника он извлёк и формулу по еврейскому вопросу, отличавшуюся необыкновенной лёгкостью и простотой. Он говорил: “Если евреи – наши враги, поступайте с ними по заповеди: любите врагов ваших. Если же они не враги (он думал, что не враги), тогда незачем их преследовать”. Многие догматические взгляды Соловьёва окутаны густыми, иной раз почти непроницаемыми метафизическими туманами. Но когда он спускался с этих туманных высот, чтобы прилагать те или другие основные формулы христианства к текущей жизни, он был иной раз великолепен по отчётливой ясности мысли и по умению найти для неё простую и сжатую формулу…»

Шумная трескотня возымела обычное действие. Последовал циркуляр главного управления, и затеянная Соловьёвым декларация в то время в России так и не появилась. Как настоящая «крамола» она была напечатана за границей (одновременно в Париже и Вене). Для европейцев, разумеется, заявление русскими писателями признанных культурным миром аксиом могло иметь значение разве в качестве курьёзной иллюстрации русских цензурных порядков. Но для нас даже и теперь есть нечто поучительное в этом маленьком эпизоде. Употребляя столь героические усилия, чтобы задушить попытку Соловьёва в зародыше, тогдашний антисемитизм как бы отдавал своим противникам некоторую дань страха и уважения.

«…Кое-какие детали редакции вызывали меня на некоторые замечания, но из-за оттенков я не считал нужным отклоняться от дела. Так же, очевидно, смотрел и В. С. Соловьёв… Относительно одной поправки, сделанной его рукой (германское происхождение русского антисемитизма), он сообщил мне, что вписал это по требованию некоторых из подписавших, считая эту вставку излишней, но и не желая затягивать дело спорами о редакции…»

Характерна следующая пара пунктов воспоминаний Короленко:

1)  «Шумная трескотня возымела обычное действие» – э то ведь секрет действенности и всех подобных деклараций, акций, скандалов. «Запрет» в России – лучшая реклама для зарубежного издания.

2) Декларация Соловьёва заканчивалась абзацем: «На основании всего этого мы самым решительным образом осуждаем антисемитическое движение в печати, перешедшее к нам из Германии, как безнравственное по существу и крайне опасное для будущности России».

Соловьёв хотел убрать «германское происхождение русского антисемитизма» , но не сумел, в чём, собственно, и извинялся перед Короленко. Считал: нечего оправдывать Россию такой оговоркой, но «вписал это по требованию некоторых подписавших», собирая массовку побольше.

Впрочем, было бы несправедливо оценивать вклад Соловьёва в обсуждение еврейского вопроса только по той «Декларации», в сущности, обычного «коллективного письма протеста» – полторы странички текста плюс евроскандал. Его большая статья «Еврейство и христианский вопрос», вышедшая в «Православном обозрении» (1884 г.), работа действительно солидная, вдумчивая. Обширные цитаты из Каткова, епископа херсонского и одесского Никанора. Соловьёв доказывает: настоящие русские патриоты антисемитами ни в коем случае не были. Особенно выразительно это показано Соловьёвым на примере Каткова, но, увы, по законам скандальной журналистики, чёрного Пиара, вышедшая «в Европах» (Париже и Вене) страничная «Декларация» совершенно забила и перечеркнула добротные статьи – «Еврейство и христианский вопрос» и «Новозаветный Израиль» (1885 г.), тоже внутрироссийского хождения.

В еврейских работах нескандального Соловьёва видна его замечательная последовательность, принципиальность. Положительное решение еврейского вопроса Соловьёв, как и всё вообще, увязывает со своим любимым «Богочеловечеством», объединением всех ветвей христианства и иудеев во вселенской теократической державе:

«Признавая только такое религиозное разрешение “еврейского вопроса”, веруя в грядущее соединение дома Израилева с православным и католическим христианством на общей им теократической почве, я имел случай высказать это своё убеждение с кафедры (в 1882 г., лекция на Высших женских курсах). Теперь решаюсь дать более обстоятельную обработку этому взгляду на иудейство…»

Небольшое комическое отступление. Гипотеза: если поручить Соловьёву на его Высших женских курсах прочитать лекцию по любой другой «актуальной проблеме»: аварии на железных дорогах, распространение венерических заболеваний, аборты, «обманутые вкладчики», жертвы частых в ту эпоху банкротств акционерных компаний… вывел бы он в трёх-четырёх абзацах решение тех проблем к своему любимому объединению церквей под властью римского папы?!

Формулировка Соловьёва в общем справедлива: «Иудеи всегда относились к нам по-иудейски. Мы же, христиане, напротив, доселе не научились относиться к иудейству по-христиански… Главный интерес в современной Европе – деньги; евреи мастера денежного дела, естественно, они господа в современной Европе».

Единственно что: сурово обвиняя европейцев в 2000-летнем неумении решить еврейский вопрос по-христиански, я бы на месте Соловьёва всё же не забыл выделить из этого списка виновных европейцев – Россию, впервые получившую «на баланс» евреев с их вопросом менее чем за 100 лет до Соловьёва. По-моему, 2000 и 100 лет – разница уже достойная некоторого обособления! Плюс Россия получила «еврейский вопрос» отягощённым ужасным и кровавым «польским вопросом» (был известный образ, термин: «Отравленный поцелуй Польши» ).

Действительно, а почему евреи так массово пошли арендовать у поляков шинки и церкви, взимать с украинцев деньги за питьё, крещения, венчания, отпевания?..

А потому, что у них, евреев, просто не осталось другого выхода.

Например, англичане «культурно» изгнали всех – абсолютно всех! – евреев в 1290 году, а впустили обратно через… 355 лет. Кстати, получается, в Англии тоже, значит, была черта осёдлости , только у них она совпадала с береговой линией Британских островов! (То бишь – евреев или за море, или в море.) После этого, чтобы критиковать Российскую черту осёдлости, нужно было запастись мерой как раз знаменитого британского лицемерия. Но сегодня можно с полным правом вернуть англичанам некоторые заслуженные ими права и приоритеты. Например, получается, на каждой известной гитлеровской табличке «Юденфрай» («Свободно от евреев») можно в уголке ставить значок – R в кружочке. Авторские права на сей лозунг принадлежат англичанам: тут и 645-летний приоритет перед фюрером, и факт хождения, действия – 355 лет против 8!

Та самая Британская черта осёдлости, совпадающая с береговой чертой Британских островов, и те самые прахолокосты – сжигание гетто с их обитателями в Западной Европе вызвали новый Исход евреев.

Германский император считался правопреемником древнеримского императора Тита, который после разрушения Иерусалима якобы приобрёл евреев в качестве личного имущества (Kammergut). На этом основании император владел всеми евреями, жившими на территории бывшей Римской империи, как императорскими крепостными (Kammerknechte), которых дарил, продавал или закладывал.

Но то была хоть какая защита, о статусе Kammer-knechte евреи мечтали! – на фоне поголовного истребления (например, в Силезии в 1453 году). 

…не парирование в духе известного: «У вас колбасы нет! – А зато у вас негров линчуют!» Английское «окончательное решение» и прочие факты выше приведены именно для выяснения: откуда на Русь пришла эта проблема.

Тут связь – прямее не бывает. Именно те люди, те уцелевшие остатки английских, немецких, французских этнических чисток дошли, добрели до Украины-Белоруссии! И согласились на единственную предложенную поляками работу.

А какой ещё факт доказывает, иллюстрирует даже само наличие в сегодняшнем Израиле Управления абсорбции? Тот, что поток, волна иммиграции это огромная и совершенно отдельная проблема. Столько-то тысяч евреев, живших в Европе столетия, – это одно, а столько-то вновь пришедших, ставших табором у границы, – это совсем другое. Тут даже поляки не столь виноваты, как…

Одна из факультативных задач этой книги – разрешение вопроса с «русско-украинским антисемитизмом». Ожидание, что кто-нибудь, имеющий больше информации и больше средств её широкого распространения, скажет или опубликует что-нибудь, вроде…

–  Таки-да. Были на Украине погромы. Работа там была уж очень рискованная: церкви арендовать – это вам не морковку растить! Но другой работы не было. А вот в Англии – Германии перед зачистками мы же вроде тамошних кирх, церквей и не арендовали – вот что характерно и обидно! А евреи, приехавшие в Россию НЕ арендаторами, имели сразу вполне-таки культурные условия. Вон Шафировы стали баронами ещё за 130 лет до Ротшильдов!

Средневековый Исход евреев в Восточную Европу – факт, давно и абсолютно установленный, но редко поминаемый. А в нижеследующем, «пропинационно-погромном» контексте – не упоминаемый, к сожалению, вообще. Сегодня политкорректность, как хорошо известно, дошла до извинений за Крестовые походы, но сих событий, случившихся гораздо позднее (на 300–400 лет позже!), этого узла, завязанного на шее России, политкорректная Европа пока не касалась!

Итак, Англия: 355 лет респектабельной тишины… и уж точно ни одного антисемитского инцидента! А поляки за это время раз 15 убегали от украинских восстаний и возвращались. И вновь убегали, бросая своих агентов на растерзание, тем самым создавая украинцам репутацию буйных антисемитов…

Вообще это большая, отдельная тема рассматривалась мной ранее, в книге «10 мифов об Украине» Зарождение вопроса – евреи, тотально истреблённые по всей Европе: «окончательные решения» в масштабах Силезии (уничтожение), Англии (казни и высылка – ни одного еврея на острове в течение 300 лет), и евреи, приглашённые поляками на свежезахваченные украинские земли для организации их эксплуатации (арендаторство).

Да в России была черта осёдлости, но ведь и русские крестьяне в некотором смысле имели свою черту осёдлости, проходившую по… околицам их деревень. Это я о крепостном праве, только-только к тому времени отменённом. Так же медленно, неуклюже Россия решала (это признавали) и решила бы вопрос с «еврейским крепостным правом».

Россия первая в мире начала давать евреям землю в лучших местах юга страны (миссия князя Александра Голицына), откуда и вышли «помещики Бронштейны», родители Троцкого. Эта тема хорошо рассмотрена в работах современного историка Дмитрия Фельдмана. Начало XIX века: лучшие земли, добровольный бесплатный переезд, «подъёмные». Но даже и к тем благословенным щедрым землям еврейские крестьяне не прикреплялись, у них ничего не было, кроме необходимости возврата подъёмных. Понятно, что русские крепостные тогда о таких сказочных условиях и мечтать не могли. В общем, то был не антисемитизм, а скорее – бюрократизм со всеми его плюсами и минусами…

И (проверьте!) Шафировы таки стали в России баронами, на 130 лет раньше Ротшильдов…

Но в итоге все объективные русские плюсы в «еврейском деле» Соловьёв забывает, увлекаясь общей всехристианской 2000-летней виной, своим… «быстрорастворимым» покаянием. А русские минусы: черту осёдлости, погромные статьи, ровно наоборот – выпячивает своей «Декларацией». Такая, получается, может, и невольно, двухходовка.

И что американские банкиры-евреи посчитали именно Россию главным врагом еврейства (и вследствие этого предприняли некоторые известные меры), это:

1) большая их ошибка ( см. Германия, Гитлер, и вся история ХХ века);

2) личная заслуга В. Соловьёва, одно из наиболее значительных, реальных следствий его лекций, писем, деклараций. 

Умственный кризис Серебряного века виден не только в этих соловьиных трелях, истеричной готовности нести «философа» с кафедры на руках вдогон за Засулич и её адвокатом. Хотя и это, конечно, симптом. Да вы только попробуйте, подставьте мысленно на то место, на поднятые потные ладони толпы-сороконожки каких-либо ещё «коллег-философов», допустим, Паскаля, Гегеля, отшельника Диогена, Ницше… Или представьте носимого на руках Шопенгауэра… – разрыв мозга! Сейчас уж, кажется, и Жанну Фриске, и Бориса Моисеева после концертов не уносят со сцены на руках…

А уж как колоритен был бы в этой роли Иммануил Кант, особенно если «поклонники философии» были бы настолько любезны, что понесли бы его лицом вверх, и он мог, устремив взор, продолжать наблюдать… «звёзды на небе и нравственный закон внутри».

Общественный кризис проявлялся в симметричной пошлости «философа» и аудитории. И если кто думает, что Соловьёв на трибуне-сцене был серьёзен, как Гегель – просто это публика почему-то вдруг повела себя как на концерте «Ласкового мая», – то вот свидетельство очевидца (и зачёркивание ещё одного «вдруг» в русской истории):

«Он (Соловьёв) явился с своей диссертацией и своими публичными чтениями как талантливый, впечатлительный человек, конечно, научно подготовленный. Защищая в Петербурге свою диссертацию, он весь был проникнут спиритизмом, он бредил или верил в видения и рассказывал с воспалёнными очами о “чудесах” спиритов, которых он видел в Лондоне. По самой натуре своей он был противник “грубого материализма” и “узкого позитивизма”. В его чтениях виден был не столько философ и учёный, сколько лирик, действовавший преимущественно на впечатлительность женщин. В его аргументации постоянно видна именно лирика, не особенно глубокая, но всегда напряжённая. Он был хорош только там, где являлся самим собой, со своей впечатлительностью и наивностью, например, в своих юмористических стихотворениях. Маска учёного только вредила ему. Под этой маской он чувствовал себя не совсем удобно, она тяготила его и связывала его талантливость». (Статья «Два пророка», Новое время, 1888.)

И главный апологет, Бердяев, в статье «Основная идея Вл. Соловьёва» вторит:

«Все более или менее признают, что Вл. Соловьёв был величайшим русским мыслителем. Но в современном поколении нет благодарности к его духовному подвигу, нет понимания и почитания его духовного образа. Да и нужно признать, что образ Вл. Соловьёва остаётся загадочным. Он не столько раскрывал себя в своей философии, богословии и публицистике, сколько прикрывал противоречия своего духа. Есть Вл. Соловьёв дневной и ночной. И противоречия Соловьёва ночного лишь по внешности примирялись в сознании Соловьёва дневного. Про Вл. Соловьёва с одинаковым правом можно сказать, что он был мистик и рационалист, православный и католик, церковный человек и свободный гностик, консерватор и либерал. Пророчество – интимная тема всей духовной жизни Вл. Соловьёва. Он сознавал себя призванным к свободному пророчествованию. Он одинок и не понят, потому что несёт пророческое служение…»

Вглядитесь в эту кляксу декаданса, расползавшуюся на русской истории! Безумные требования к власти, покровительство террористов, заливистый пересказ с кафедры содержания своих спиритических сеансов, поток бессвязной лирики, и всё это выносится за скобки возможной критики: «Свободное пророчество», «Интимная тема» . Понятно, здесь «интимный» значит: глубоко личный, лирический момент, в ущерб аналитическому, объективному. Но в сотый раз столкнувшись в соловьевиане с этим термином, невольно вспомнишь объявление: «Интим не предлагать!»

Потрясающая безответственность оборачивается даже забвением основ Священной истории, которую Соловьёв, Бердяев наверняка знали лучше всех нас. Богословы всех направлений христианства давно зафиксировали: были в свои времена Патриархи, потом Судьи (Шофетим), потом Пророки, были Апостолы. И всё… Библия закончена, закрыта , – это не альманах, не ежемесячный «Вестник Европы»! И после формирования Канона даже Отцы Церкви, уж не говоря о последующих философах… больше не «подпирали» свои книги, системы, учения ярлыком: «Осторожно. Свободные Пророчества. Обращаться с почтением».

Нет, Бердяев не требует прямо приравнять Соловьёва к пророку Илие, Исайе, Иеремии… но он требует той же меры безответственности (Пророки ответственны только пред Богом) для интимного свободного пророчествования .

А почему бы тогда этого бездетного, бессемейного, вечного бобыля, приживальщика у Трубецких и в семействе поэта Алексея Константиновича Толстого не вписать ещё и в Патриархи? ( «Типа Авраама, Иакова с потомством – «как песок морской» ).

Нет! Куда более точен свидетель – корреспондент «Нового времени»:

«Не особенно глубокая лирика, действующая преимущественно на впечатлительность женщин». В общем… истерия, как и было сказано.

Кстати, и основной площадкой выступлений Соловьёва, как известно, были Петербургские Высшие женские курсы. Главные толпы «любителей философии» собирали лекции (со свободным доступом) Соловьёва именно с кафедры Высших женских курсов. То есть немалая его доля вины и в появлении этого известного социального явления второй половины XIX века: «Курсистка». Взвинченная, радикальная, под самую шляпку набитая примитивными цитатами, потенциальная «ходительница в народ» и террористка.

Если кому-то покажется, что личная неприязнь автора к Соловьёву лишает общую картину объективности, например в этой оценке его учениц, «курсисток», я могу предложить ещё пару оценок сего явления. Правда, чуть под другим именем. Дело в том, что Женских курсов в России было открыто 5–7. Но главными, безусловно, являлись: Петербургские Высшие женские курсы, чаще называемые Бестужевские по имени первого руководителя, профессора К. Н. Бестужева-Рюмина. Именно на них и подвизался Соловьёв. В итоге «бесстужевка» в словесном обороте потеснила «курсистку» и вошло даже в толковый словарь начала XX века, где указано два значения. «Бестужевка»: 1) слушательница курсов, открытых Бестужевым; 2) идеалистка.

В романе «Распадъ» известного бытописателя эпохи Петра Боборыкина есть строки: «Для всехъ нихъ я “шалая” идеалистка. Однимъ словомъ – “бестужевка!” У нихъ это нечто въ роде юродивой…»

Так что вполне корректно синонимическое употребления слов «курсистка» и «бесстужевка». Первое мне приглянулось чисто фонетически: «апостол курсисток» звучит как-то лучше.

И ведь не только я, пытающийся на этих страницах определить Вл. Соловьёва как тяжёлую и «нехорошую» болезнь русского духа , оперирую преимущественно его краткими тезисами… А мне, допустим, возразят, что полный подробный разбор его книг, всей «соловьёвской теургии» , более близкое знакомство с «Софьей Соловьёвой» дали бы совсем иное толкование. Но вот же и горячий поклонник, сотрудник, можно сказать, «приводной ремень Соловьёва», весьма влиятельный журналист, общественный деятель В. Короленко резюмировал в истории с их «Декларацией»:

«Многие догматические взгляды Соловьёва окутаны густыми, иной раз почти непроницаемыми метафизическими туманами. Но когда он спускался с этих туманных высот, чтобы прилагать те или другие основные формулы христианства к текущей жизни, то был иной раз великолепен по отчётливой ясности мысли и по умению найти для неё простую и сжатую формулу…»

И если говорить только о формулах, о конечных выводах, то какая удивительная аберрация XIX века тут выявляется! Ведь всё поражавшее современников «великолепие соловьёвских формул» заключено в простом смешении, переносе евангельских заповедей, обращённых к отдельной личности – «Возлюби врагов своих», «Не убий»,  – на государство, правительство, политику, государственную церковь. Во имя провозглашённого им «Богочеловечества», всемирного объединения людей, христиан и иудеев для жизни по евангельским законам, о современных законах Российской империи можно просто забыть! Своим требованием к власти в 1881 году он показывает именно такое, отменяющее российскую государственность истолкование своих идей, и толпа подхватывает его и его идею.

Примитивный фокус, рассчитанный на забвение простого факта. Христианство ещё за 1600 лет до Соловьёва стало государственной религией и не только оправдывало, но и благословляло уходившие на войну армии и монархов, казнящих своих подданных. И православные, и католические, и протестантские государства с одобрения своего священства все 1600 лет продолжали… – да, просто продолжали оставаться государствами, что предполагает наличие суда и армии. Но вот, повторим, появляется «великолепная соловьёвская формула», его ультиматум Александру III: «Царь должен простить (цареубийц) . Если он христианин, он должен простить. Если он действительный вождь народа, он должен простить. Если государственная власть вступит на кровавый путь, мы отречёмся от неё» .

Тотальное торжество формулы: Желябов + Соловьёв = общественное мнение …можно выявить даже в таком сопоставлении фактов. Как известно в марте 1881 года царь Александр III на соловьёвский ультиматум ответил: «Помиловал бы, если бы покушались на меня, но убийц отца помиловать не могу». Однако так же хорошо известно (но под этим углом зрения пока не сопоставлялось), что через несколько лет следующую группу террористов, с Александром Ульяновым, покушавшуюся уже на него лично, царь всё же не помиловал. О каком-то двоедушии царя Александра III речь заходить не может. Он действительно – скала, на которой держалась Россия. Монолитность, благородную цельность и прямодушие характера царя признавал весь мир, в том числе и его противники. А то, что он сказал в марте 1881 года – отражение того потрясающего общественного давления, тотального господства общественной мысли, сформулированной Соловьёвым. Так что даже сам великий царь тоже тогда полагал, что террористов можно бы и простить, если бы…

Понимаете? Он, Александр, только пару недель как принял власть (и громадную ответственность), ещё не полностью сформировал систему взглядов, решений, которая его и сделала оплотом России. И в какой-то мере сам ещё подвержен влиянию убогой болтовни, не может пока выключить этот фон, закадровое зудение. Как же! «Всё общество говорит», «Соловьёв формулирует, грозит отречением от кровавой власти», а отец того Соловьёва ранее учил будущего царя предмету «Русская история»… И сквозь всё это невиданное давление: теракты, отец в гробу, величайшая ответственность, свалившаяся в один миг на голову, и этот «голос общественности», который ещё надо будет научиться отличать от «гласа народа», царь делает свой первый шаг…

Можно было бы уделить гораздо меньше внимания истеричному «философу», но соловьёвская тенденция внеисторичного, внереалистичного отношения к государству, да и вообще к окружающей действительности постоянно проступает и сегодня.

Тут уже могу поделиться личными впечатлениями. Нынешние, начала XXI века студенты, точнее, самые искренние из них, интересующиеся часто подступают к своему преподавателю истории с вопросами (да ещё и со своими закадровыми готовыми ответами). Можно сказать: не вопрошают, а сверяются. Типичнейший «вопрос», тема мини-диспута: наша Православная церковь проповедует «не убий», а сама окропляет святой водой атомные подводные лодки, бомбардировщики и танки!

И всегда рядом заготовленная антитеза этому «двуличию», – я уж научился угадывать её с полуслова, полуслога. «Вот Далай-лама, у него самое нелицимерное, настоящее “не убий”»! Иногда называются и другие проповедники, духовные лидеры, но Далай-лама, безупречный, известный всему миру человек – действительно, самая «сильная» карта в колоде. С неё и заходят, в 95 % случаев.

Начинать приходится издалека. Да, безусловно, сегодня последователи Далай-ламы в Лондоне, Париже, Нью-Йорке, Москве – люди кроткие, незлобливые, истинный образец гуманизма на словах и на деле. И кришнаитам тоже можно жить в Лондоне, Москве, буквально каждый свой день являя пример кротости, ненасилия, тотального вегетарианства и т. д.

Но ведь был период, когда и на Далай-ламах лежала вся мера ответственности государственной церкви, и им доводилось благословлять и напутствовать тибетскую армию. Которая, например, при царе Сонгцэн Гампо и его преемниках практически покорила пол-Китая. Однажды 200-тысячная тибетская армия дошла до китайской столицы, заставив императора бежать. При царе Тисонг Децэне буддистам приходилось бороться с другой тибетской религией – бон, сторонников которой во главе с боннским министром Машангой как-то заживо замуровали в пещере. А царя Ландарму, сторонника бон, буддийский монах Лхалун Пэлги Дордже убил точным выстрелом из лука, как сказано в буддийских летописях, «преисполнившись сострадания к (заблудшему) царю». И день убийства царя-гонителя стал Праздником тибетских буддистов.

А ещё была известная дискуссия в тибетском монастыре Самье (792–794) между сторонниками индийской и китайской версий буддизма по вопросу, кстати, методов духовного совершенствования и достижения состояния просветления. И победившим в это диспуте так же довелось казнить неправильно трактовавших нирвану…

И нынешний Далай-лама XIV действительно образец подлинного гуманизма XX–XXI веков, самый, пожалуй, достойный из лауреатов Нобелевской премии мира… – от Далай-лам того периода не может отречься, например, как Хрущёв от Сталина, по той простой и совершенно замечательной причине, что Он – и есть Они в новом воплощении! Это такой же фундаментальный догмат буддистов, как существование Рая, Ада, Чистилища у католиков.

И каждый Далай-лама – всегда является реинкарнацией предыдущего, что я бы выразил формулой: Далай-лама (N) = ReinсornДалай-лама (N-1).

И главное в этих диспутах с пытливым сегодняшним студенчеством – поверьте! – отнюдь не вытаскивание вышеперечисленных фактов, а в том, чтобы излагать их и отнюдь не тоном злорадного контрпропагандиста. И все свои скромные успехи в тех послелекционных диспутах я отношу только на счёт своего искреннего почтения к нынешнему Далай-ламе, достойнейшему из политиков и религиозных деятелей современности.

Как-то, запомнилось, на улице Рождественке я встретил эдакий «буддийский патруль», четырёх приятных молодых людей, протянувших мне листок со столбиком подписей: требование разрешить въезд Далай-ламе в Калмыкию. Скорее всего то была самодеятельность. Я тогда подписал, и теперь, во время сих диспутов, когда мои студенты заходят с «карты» «А вот Далай-лама…», я в ответ выкладываю им историю Тибета и более всего желаю, чтобы к нам именно в этот момент по институтскому коридору подошёл бы тот «буддийский патруль», собирающий подписи в пользу приезда Далай-ламы, допустим, теперь в Бурятию. И я бы тогда под испытующими взглядами своих юных спорщиков продемонстрировал бы всю «правильную» последовательность действий: медленно взял бы листок, внимательно бы прочитал, заглянул бы в глаза нашим ламаистам и… перекрестившись, подписал бы…

А уж сколько за тысячелетия своего бытования в качестве государственной религии довелось свершить деяний индуистам, абсолютно противоположным нынешным раздатчикам бесплатного риса в европейских столицах!

Сострадательное понимание – вот, по-моему, правильный взгляд на историю религии, которой довелось нести бремя государственной!

Конечно, от самого Соловьёва грех этого требовать, но хоть кто-нибудь из руконосильщиков философа попробовал бы просто задуматься. Вместе с царём желябовцы в тот день ранили несколько десятков и убили трёх людей: казака царского конвоя Малеичева, случайную прохожую Евдокию Давыдову (двое детей стали сиротами) и 14-летнего мальчика Николая Захарова. В предыдущих попытках убиты ещё сотни. Относительной их неудачей был только взрыв царского поезда: тогда вообще – кошмар! – не погиб ни один человек. (Больше таких провалов они не допускали.)

И если царь Александр простил бы желябовцев, что тогда делать с их соседями по Петропавловке? Там вон – убийца, зарезавший одного только сторожа и укравший 15 рублей. А там – отравившая из любви и ревности. По справедливости на них лежит меньший грех. Не простить их – тут суперхристианским либералам соловьёвцам надо тоже возмутиться.

(Хотя что-то мне подсказывает, что повешения «этих» они бы и не заметили: на уголовниках навар пиара не тот. Помните вышеприведённую «Теорему Аполлинарии Сусловой» о попадании в сонм гениев и знаменитостей ?)

Но, допустим, Соловьёв оказался бы честен, принципиален – вспомнил бы и убийц-уголовников. И если Желябова – Перовскую просто простили, то перед этими надо ещё и извиниться… Далее: воры, контрабандисты, фальшивомонетчики, на ком нет крови, – по той же мере справедливости, пропорционально их надо простить, извиниться перед ними и выпустить с выходным пособием…

То есть попугай-фигляр лишает страну правоохранительной системы. Далее: «Врагов надо возлюбить», то есть не должно быть у России и армии.

А в какой исторической, военно-политической обстановке проходило это передёргивание, подмена личных заповедей и основ государственной жизни? Колониальные войны по всему миру, подавление Восстания сипаев, дальняя подготовка к Мировой войне. Уже достиг полковничьего чина и готов взойти на трон настоящий монстр милитаризма, будущий кайзер Вильгельм Второй. Это будни глав христианских государств. Но и папа римский, которому Соловьёв намерен вручить стадо православных в дни Русско-турецкой войны, войны за спасение от резни балканских христиан, как уже упоминалось, выступает в Риме с призывом новой общеевропейской войны против России – «Крымской войны-2».

Как-то один из поклонников Соловьёва, некто Н. Кортелев, отыскал и опубликовал анкету, заполненную «философом», где тот в числе любимых иностранных прозаиков называет Гофмана и папу Льва XIII (журнал «Наше наследие» № 55, 2000 г.), – сия публикация типична для соловьёвских последователей и будет ещё затронута. Котрелев так поясняет сей удивительный рейтинг: «Он (Соловьёв) возлагал огромные надежды на Льва XIII, Папу Римского, знаменитого своим латинским стилем…»

Ну не может выбранный исторический сюжет не замкнуться, показав, что вовсе не случайно из сонма истерических личностей к близкому рассмотрению взят именно этот!

Итак, солдаты лейб-гвардии Финляндского полка все – ветераны только что закончившейся Русско-турецкой войны 1877–1878 годов! Спасавшие христиан от башибузуков (и их пастыря, Папы Римского Льва XII) несут новую службу: охрана царских резиденций. Взрыв Зимнего дворца: организатор – Желябов, исполнитель – Степан Халтурин. Из героев, уцелевших в недавней войне, 56 человек ранено, 11 погибло:

фельдфебель Кирилл Дмитриев,

унтер-офицер Ефим Белонин,

горнист Иван Антонов,

ефрейтор Тихон Феоктистов,

ефрейтор Борис Лелецкий,

рядовой Фёдор Соловьёв,

рядовой Владимир Шукшин,

рядовой Данила Сенин,

рядовой Ардалион Захаров,

рядовой Григорий Журавлёв,

рядовой Семён Кошелев.

Несмотря на сильный мороз и опасность нового покушения, Государь был на церемонии похорон героев на Смоленском кладбище 7 февраля 1880 года, за год до…

И «русский католик» и спирит Соловьёв довершает рисунок жизни тех солдат и казаков (жертв других попыток) общей амнистией их убийц…

Как я подозреваю, нормальному человеку столь же тяжело воспринимать в значительном объёме, «залпом», эти факты «соловьёвского файла» – как и мне их сейчас вытаскивать. Вредное производство. Хочется хоть на миг прерваться, вдохнуть другой атмосферы, прежде чем продолжить. 

Важно показать совсем другое, но столь же общественно значимое отношение к событиям русской поворотной эпохи. Выбрав при этом не заведомого оппонента Соловьёва вроде Константина Победоносцева, а такую персону, как, например, Елена Блаватская. Родная, кстати, тётка Сергея Юльевича Витте, героя нескольких следующих глав этой книги.

Давно покинувшая Россию основательница Теософского общества, чья обширная преимущественно англо-американская паства враждебна России, идее самодержавия, Блаватская выпускает весенний 1881 года номер своего журнала «Теософист» в траурной обложке. Убийство Александра II, потрясло её настолько, что она заболела. Вот отклик русской души:

«Господи! Что ж это за ужас? Светопреставление, что ли, у вас?.. Или Сатана вселился в исчадия земли нашей русской?! Или обезумели несчастные русские люди?.. Что ж теперь будет? Чего нам ждать?! О, Господи! Атеистка я, по-вашему, буддистка, отщепенка, республиканская гражданка, а горько мне! Горько! Жаль царя-мученика, семью царскую, жаль всю Русь православную!.. Гнушаюсь, презираю, проклинаю этих подлых извергов – социалистов!» «Пусть все смеются надо мной, но я, [теперь] американская гражданка, чувствую к незаслуженной мученической смерти царя-самодержца такую жалость, такую тоску и стыд, что в самом сердце России люди не могут их сильнее чувствовать…»

Придя в себя от горя и болезни, она написала статью о царе Александре II. Международная известность Блаватской способствовала тому, что многие газеты мира её перепечатали.

Из письма Елены Петровны сестре:

«Я отдала туда всё, что могла вспомнить, и представь себе, они не выбросили ни одного слова и некоторые другие газеты перепечатали это. Но всё равно, первое время, когда я пребывала в скорби, многие спрашивали меня: “Что это значит? Разве вы не американка?” Я так разозлилась, что послала что-то вроде отповеди в “Бомбей газетт”: “Не как русская подданная надела я траур, – написала я им, – а как русская родом! Как единица многомиллионного народа, облагодетельствованная тем кротким и милосердным человеком, по которому вся родина моя одела траур. Этим я хочу высказать любовь, уважение и искреннее горе по смерти Царя моих отца и матери, сестёр и братьев моих в России!..” Эта моя отповедь заставила их замолчать… Теперь они знают причину и могут отправляться к дьяволу…»

Ей прислали портрет царя в гробу. «Как посмотрела я на него, – пишет она своей тётке Н. А. Фадеевой, – верь не верь, должно быть помутилась рассудком. Неудержимое что-то дрогнуло во мне, да так и подтолкнуло руку мою и меня саму: как перекрещусь я русским большим крестом православным, как припаду к руке его, покойника, так даже остолбенела… Это я-то – старину вспомнила, рассентиментальничалась. Вот уж не ожидала…»

Далее необходимо процитировать прекрасную работу Александра Владимирова «Русская Блаватская» («День литературы», апрель 2011 г.).

«Масштаб её деятельности, свободомыслие, страстность в отстаивании идеалов, абсолютная свобода от стяжания и материальных интересов, самоотверженная любовь к людям без различий веры и расы выразили суть всеохватного русского сердца.

Все свойства её характера отличались решительностью и более подходили бы мужчине, чем женщине. Она никогда не признавала авторитетов, шла самостоятельно, презирая условия света. Так, переодетая в мужскую одежду, 3 ноября 1867 года она в качестве добровольца приняла участие в битве при Ментане на стороне гарибальдийцев, желая вместе с Гарибальди освободить Рим от власти пап. В этой битве левая рука Блаватской была дважды перебита ударами сабли, кроме того, она получила два тяжёлых пулевых ранения в правое плечо и в ногу, а также удар стилетом под самое сердце, оставивший заметный рубец. Она истекала кровью, сражённая пятью ранами, когда её извлекли из канавы, посчитав уже умершей…

Проведя основную часть жизни за рубежом, среди иностранцев, Блаватская не растворила свою уникальность в чужих идеях и традициях, а оставалась неизменно русской и по характеру, и по направленности всего своего дела. Учреждая Теософское общество в Лондоне, ведущую роль в котором играла английская аристократия, а та отличалась известным неприятием России, Блаватская постоянно заявляла: “Да, я русская”. Она развернула широкую деятельность в английской колонии – Индии. И это при остром геополитическом соперничестве Британии и России в Азии и на Востоке. Находясь в Индии, она могла почти публично, в обществе высказывать полушутя, что было бы хорошо, если бы генерал Ермолов со своими полками вторгся бы в Индию и освободил бы индусов от колониального гнёта Британии. Своему английскому другу, Синнетту, она, например, когда ей было уже 55 лет… с нарочито мужицкой грубостью продолжала писать об извечном споре Запада и России за Балканы:

“Мой дорогой м-р Синнетт, говорю с Вами серьёзно, так как Вы не принадлежите к числу тех психопатов, которые вечно принимают меня за русскую шпионку. Вы так же слепы в своей преданности и восхищении вашей [английской] консервативной политикой, как муж любимой женой. Вы не видите её недостатков, а Учителя видят… И если Вы продолжите в том же духе, что и он (я имею в виду вашего старого идиота Солсбери), и заткнёте Болгарию перед носом у России, то, уверяю Вас, она (Россия) подложит вам свинью в Индии и через Афганистан. Я знаю от Учителей то, что неизвестно Вам…

Ах, милый господин моего сердца! Если бы не [Теософское] Общество и Учителя, которым я каждодневно приношу в жертву свою кровь и честь, если бы те немногие, похожие на Вас англичане, которых я научилась любить как свою собственную плоть и кровь (метафорически, ибо свою плоть и кровь я ненавижу), – если бы не всё это, с какой колоссальной силой я ненавидела бы вас, англичан! В самом деле, поведение и политика вашего нынешнего кабинета министров бесчестны, презренны, достойны Иуды и в то же самое время восхитительно глупы! Один Черчилль ведёт себя как разумный человек и удивляет меня. Я вижу, что он вовсе не глуп и у него неплохое чутьё. То, что он бросил вашего Солсбери на произвол судьбы, возможно, спасло Англию от внезапного налёта России на вас да ещё и с союзниками, дорогой мой, – такими союзниками, о которых ваши дипломаты никогда и не помышляли, – и даже не с вашей поганой Турцией”.

Когда Россия вступила в войну с Турцией, Блаватская писала в американские газеты… публично выступая не только против турков, но и против таких серьёзных духовных и всемирных противников России, как иезуиты. Она делает великолепный перевод на английский язык тургеневского стихотворения “Виндзорский крокет”, и его публикуют сразу в нескольких газетах. Ей не дают покоя нью-йоркские поляки своими антироссийскими выходками…

Даже на страницах своих монументальных трудов, написанных для англоязычных читателей, Блаватская продолжает защищать Россию. В “Разоблачённой Изиде” она пишет:

“Верная своей политике быть чем угодно и для кого угодно, лишь бы в пользу своих интересов, Римская церковь, пока мы пишем эти строчки (1876 г.), благожелательно взирает на зверства в Болгарии и Сербии и, вероятно, маневрирует с Турцией против России… Ватикан рад ухватиться за любой союз, который обещает если и не восстановления его власти, то хоть ослабления своего противника (России)”.

Она пребывала в постоянном беспокойстве за исход войны, за воевавших дядю, двоюродного брата и племянника. Несказанно радовали Елену Петровну победы русского оружия, за которыми она пристально следила. Она ещё долго продолжала, как и во всё время войны, присылать деньги на русских раненых, и даже первые выручки, полученные за “Изиду”, пошли на ту же цель. Всё, что получала она в то время за статьи в русских газетах, всё шло целиком на Красный Крест и на бараки кавказских раненых.

Революционерка по своим духовным устремлениям и в ориентации на сакральный Восток, она парадоксальным образом была близка к охранительным позициям, в чём-то перекликающимися с воззрениями Константина Леонтьева. Поддерживая право народа на восстание в случае его иноземного угнетения, как в Индии, она совсем иначе смотрела на поднимавших голову нигилистов и народовольцев с их террором и насилием (курсив мой. – И. Ш. ), которого органически не переносила.

Блаватская посвятила интереснейшую статью роману Тургенева “Отцы и дети”, в которой пророчески утверждала, что созданный писательской силой мысли образ разрушителя Базарова способен в будущем принести России неисчислимые бедствия. Она сотрудничала как автор с известным русским публицистом Катковым… Книги Блаватской “Из пещер и дебрей Индостана”, “На голубых горах. Племена гор” можно было встретить в личных библиотеках Льва Толстого и даже Ленина (!), на неё ссылались Владимир Соловьёв (больше критически) и Николай Лесков (весьма позитивно).

Воспринимая царя как помазанника Божия, Блаватская не принимала республиканских форм правления и видела в самой фигуре самодержца персональное претворение Божественной Воли.

Один из биографов Блаватской, миссис Джонстон, сообщает: “Несмотря на отсутствие учтивости со стороны русских газет по отношению к Е. П. Б., она всегда подписывалась на многие русские журналы и газеты и, не имея возможности прочесть их за день, отрывала время от пяти-шестичасового ночного отдыха, желая знать, что происходило в её родной стране”. Сколько могла, со страниц теософских журналов, имеющих влияние на западную интеллигенцию, она защищала Россию от клеветы и наветов. Русский дух, русская правда, русская справедливость, по большому слову – Православие, столь ярко отображённые великой русской культурой, воплощали и воплощают идею мирового Универсума. На алтарь служению этому Идеалу отдала свою жизнь наша соотечественница Елена Петровна Блаватская. И кто может сказать, где бoльшая служба вершится для России: в её пределах и в битвах с внутренними врагами, или же за её пределами, с врагами внешними?

К сожалению, в России, на родине Блаватской, распространялась и распространяется клевета о её антиправославии. Но необходимо подчеркнуть, что во всех её работах, большинство из которых написано на английском языке, в критике “церкви” подразумевалась именно Западная церковь, господство и иезуитство папистов. Блаватская никогда не критиковала искреннюю, православную веру в Христа.

Неверные сведения, печатавшиеся о ней тогда в России, сильно огорчали Блаватскую:

“Ну что это они всё врут?.. Откуда они взяли, что я собираюсь упразднять христианство и проповедовать буддизм? Если б читали в России, что мы пишем, так и знали бы, что мы проповедуем чистую христоподобную теософию – познание Бога и жизненной морали, как её понимал сам Христос… Уж если репортёры их городят пустяки, так имели бы мужество печатать возражения. Уж, кажется, я нимало необидное, самое добродушное письмо написала, а у N и его поместить добросовестности не хватило?.. Ну, Бог с ними, милые соотечественники!..”

Блаватскую иногда обвиняли в масонстве. Но ни в какое масонство она не вступала, если только не причислить к таковым самых великих духовных учителей Индии – гималайских Махатм…

Потому, когда за свой двухтомник “Разоблачённая Изида” она получила послание от неизвестного ей масонского общества, где говорилось, что она в благодарность за глубокие исследования принята в него, то этот факт по свидетельству современников вызвал у неё приступ неудержимого хохота.

Блаватская обладала особыми, как их называют сегодня, “паронормальными” способностями, за которые одних в прочие века сжигали, а других возводили в ранг пророков и святых. Желиховская, сестра Блаватской, описывает православное благословение, данное молодой Елене Петровне одним из будущих иерархов Православной церкви, узнавшим об этих её способностях:

“По дороге, именно в Задонске, у обедни её узнал преосвященный Исидор, бывший экзарх Грузии, который впоследствии стал митрополитом Киевским, а затем Новгородским, Санкт-Петербургским и Финляндским… Он знал её ещё в Тифлисе и прислал служку звать её к себе. Преосвященный расспрашивал её ласково, где и как она странствовала, куда едет и пр. Заметив вскоре окружавшие её феномены, владыка обратил на них внимание. С большим интересом расспрашивал, задавал вопросы мысленно и, получив на них толковые ответы, был ещё более изумлён…

На прощание он благословил:

“Нет силы не от Бога! Смущаться ею вам нечем, если вы не злоупотребляете особым даром, данным вам… Мало ли неизведанных сил в природе? Всех их не дано знать человеку, но узнавать их ему не воспрещено, как не воспрещено и пользоваться ими. Он преодолеет и, со временем, может употребить их на пользу всего человечества… Бог да благословит вас на всё хорошее и доброе”…”

Елена Петровна тихо отошла в лучший мир весной 8 мая 1891 года в Лондоне в возрасте 60 лет в своём рабочем кресле. Последними строками, написанными её рукой, были строки статьи о России…»

Три причины подвигли на столь подробное цитирование работы Александра Владимирова.

Во-первых , некоторым соотечественникам мало известна эта сторона жизни Блаватской – русской патриотки, сотрудницы Каткова. И с моей стороны это ни в коем случае не агитация в пользу теософии, не намёк на какую-то реальность всех её фантазмов – Великих Учителей, махатм и прочих тибетских страстей. Но как же трогательно она грозит ими врагам России, что делает картину ещё более умилительной, даже пронзительной!..

Понимаете? Милая, благородная девочка грозит обидчикам своей страны игрушечными рыцарями, нарисованными богатырями, слепленными ею песочными куличиками!

Впрочем, эта девочка, завоевала на Западе самую большую в то время известность. В её Теософском обществе 100 000 членов. Её статьи перепечатывали газеты всего мира в течение многих лет, причём абсолютно вне зависимости от каких-то разовых сенсаций. Это Вере Засулич и её адвокату надо устроить теракт и выйти освобождённой из развалин российского суда, чтобы получить свою разовую порцию рекламы, внимания западных газет. Дальше – шабаш! Давайте следующий скандал, выстрел, взрыв!

В книге «Вторая мировая. Перезагрузка» я уже присматривался к обиде диссидента Володи Буковского на потерявших к нему пиетет «западных интеллектуалов-конформистов» (в его эссе, предисловии к книге Суворова-Резуна «Ледокол»). Однажды на своём скандале он получил такую разовую порцию плюс лицензию на пять лет лекторского «чёса», а потом – увы: «До нового скандала, милый друг!»

И порции известности на Западе его тёзки Соловьёва (крупицы в сравнении с Блаватской) так же были одноразовы, связаны с российскими скандальчиками – то «Ультиматумом о прощении террористов», то «Декларации», так удачно подставившейся под запрет царской цензуры.

Во-вторых , говоря о духовном, интеллектуальном кризисе, поразившем Россию на «дне династии», приблизившем это «дно», стоило упомянуть и о всеобщем характере кризиса XIX века. Европа и США столь же жадно вцепились в теософию Блаватской, как и наши декаденты в Софию Соловьёву.

И ещё отметим важное: памфлет Еленой Блаватской против Базарова активное неприятие «базаровщины». Ведь этот тургеневский персонаж, предтеча народовольцев, как известно, был в идейном смысле прямой проекцией «вульгарных материалистов» Бюхнера, Молешота, чьи книжки он таскал и зачитывал на протяжении всего романа. Блаватская искренне ненавидит «вульгарный материализм», это есть и во всех её работах. Но и Соловьёв критикует тех же «вульгарных», бюхнеров плюс «позитивистов» Конта, Спенсера. Дело в том, что Блаватская, Соловьёв – уже третий виток XIX века, что двадцать лет до них в Европе, США, России царили позитивисты, «вульгарные материалисты», у которых выходило, если выразить их мысль предельно кратко, что человеческая мысль, душа – те же «выделения организма», что и пот, моча… Одной из реакций на это и были наши мистики. Так что задуматься надо ещё и над тем, почему это учёным XIX века стало «тесно в строгих рамках христианских догматов»? Ньютону, Паскалю, Декарту было впору, а Бюхнеру – тесно.

И в-третьих , по-моему, вполне допустимо сравнивать Блаватскую с Соловьёвым еще и как некие «предприятия», «фирмы». Результаты их «производства» – сонмы поклонников, а сей показатель вполне пригоден к сопоставлениям. Это ещё и даёт определённое общее позиционирование: вникать в суть различий теософии Блаватской и Софии Соловьёвой?.. Достаточно подсчитать собранные аудитории.

И оказывается, что… успех «фирмы» Соловьёва сугубо локален. Это – российский декаданс, Серебряный век, «Московское религиозно-философское общество имени Вл. Соловьёва» (Бердяев, Булгаков, Белый, Иванов, Трубецкой), это – высшие отметки от Бердяева и – «Соловьёв, единственный русский философ без натяжки» – от Даниила Андреева.

Крайне забавно, когда, набирая в интернет-поисковике «Владимир Соловьёв» для десятикратной перепроверки подробностей его жизни, сначала получаешь несколько страниц о двойном его тёзке, тележурналисте.

У Елены Блаватской – успех всемирный. При её жизни численность Теософского общества превысила 100 000 человек, по тем временам цифра просто громадная, фантастическая. Качество аудитории? Кем бы меня после этого ни посчитали, но я всё-таки должен это сказать: английские аристократы, скептики, ко всему приценившиеся, всё перещупавшие – от Карла Маркса до Оскара Уайльда, – более сложная и престижная аудитория, чем интеллектуальное быдло, радостно таскающее на руках Веру Засулич и Соловьёва!

И после кончины Блаватской её Теософское общество работало мощно, генерируя, выдавая и антропософию Штайнера (которая перетянула на себя и многих «соловьёвцев», вроде А. Белого), и столь же мощно гремевший в мире «проект» Кришнамурти и «Орден Звезды».

И главное отличие, для чего приведены все цитаты и сопоставления: Блаватская в достижении своего успеха никогда не использовала «антироссийский ресурс» .

Ровно наоборот, как и было показано в цитированной работе.

Соловьёв же на нём и вырос, как штамм бактерий на чашке лабораторного бульона, – от речей в защиту террористов (главный успех жизни) до печатных апелляций к «зарубежной аудитории».

Именно «мистика Софьи Соловьёвой» привела к тому, что поколение её адептов стали истеричными врагами своему государству с интеллектуальным критическим багажом – фразой «Чем хуже, тем лучше». 

«Серебряный век» – термин, без которого трудно обойтись в описаниях крушения Российской империи. Известная литературоцентричность русской истории не только в значительном, объективно замеренном общественном и политическом влиянии господ Герцена, Тургенева, Достоевского, Толстого, Горького, но и в том, что их персонажи давно воспринимаются как некие маркеры эпох. Александр II признавался, что накануне своих Великих реформ в тяжелейших раздумьях об освобождении крестьян ему лично помогло чтение «Охотничьих рассказов» Тургенева. Звёздный час русской литературы…

А учителем и воспитателем Александра II был Василий Жуковский.

Даже марксист Ленин, держа в уме свои «экономический базис», «надстройку», разграничивая период XIX – начала XX века на те самые «три этапа» – дворянский, разночинский, пролетарский – фактически повторил и продолжил герценовскую литературную периодизацию.

Наш литературоцентризм, являвший страницу учебника истории отчасти проекцией страницы учебника литературы того же периода, в случае нас интересующем, XIX – начало XX века, давал следующую картинку.

Начало XIX века – вспышка: Наполеоновские войны, декабристы, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Золотой век.

Потом немного скучнее – николаевское оцепенение, но… берёт старт другая тройка, наши литературные стайеры: Тургенев, Достоевский, Толстой. С ними об руку проходим фиаско Николая I, Крымскую войну, период Великих реформ, споры на всю страну демократов, либералов и консерваторов, народовольцев, «хождения в народ», взрывы, убийства.

Потом – тяжёлая пауза. Царствование Александра III было наименее представлено в наших учебниках. Это подтвердит элементарный подсчёт страниц, уделённых в учебниках этому периоду.

А в самом начале 1900-х – снова взрыв событий. Имён и подробностей упоминается бездна. Серебряный век. Советский учебник давал картину, напоминающую песочные часы: Золотой век – узкий переход – Серебряный век. Снова есть о чём поговорить.

Отчасти предыдущий царь был и сам виноват, он же у нас – Александр Миротворец, отсутствие войн весьма подсушивало интерес к эпохе. Гигантские области в Средней Азии (Туркмения) присоединялись мирно и тихо. Одна из важнейших в истории России XIX века войн – «Тарифная война» с Германским рейхом (вторым) – была выиграна лучшим министром Александра Сергеем Витте, тоже, понятно, без выстрелов. Вставшая из небытия «широкая русская промышленность» (тогдашнее выражение), покрывшие страну железные дороги, мощнейшие порты, осуществившие настоящую русскую экспортную экспансию – всё это свершилось тихо, почти незаметно. И на страницы учебников истории (!) попала оценка Великой эпохи именно через… поэта, Александра Блока.

Евгения Ланг свидетельствовала: «Брюсов выступал с большим успехом, как обычно. По завершении лекции, в большой тесноте к ним протиснулась молодая поэтесса Нина Петровская, выхватила револьвер, нацелилась Брюсову в лоб. Но тот уверенным движением поддел её руку. Пуля вонзилась в потолок. У Нины ранее был роман с Брюсовым».

Такое может случиться во многих творческих сообществах, но всё дальнейшее – только у мельхиоровцах. Щербаков и Ашукин, авторы книги о Брюсове, писали: «Со свойственным ему эгоцентризмом бывший на том вечере Андрей Белый принял это как покушение на себя».

Сам Андрей Белый вспоминал: «Нине пришла фантазия или рецидив в меня выстрелить, но побеждённая (моей) лекцией, она вдруг обернула гнев на Брюсова, выхватила револьвер…»

Не поделённой оказалась не только попытка убийства, но и сама поэтическая, побеждающая дам лекция: Брюсова или Белого? (Больше всё же свидетельств, что – Белого.) А револьвер из руки поэтессы Петровской по разным воспоминаниям выбивали: сам Брюсов, поэт Соколов-Кречетов, поэт Элис…

Той бы первой свидетельнице, Евгении Ланг, сестре Александра Ланга, тоже – не смейтесь – поэта (в Серебряный век их в Петербурге было больше, чем извозчиков, банщиков и городовых вместе взятых), сообразить и подыграть: раз уж у поэтессы Петровской в руке был семи зарядный револьвер, то намеревалась она стрельнуть: и в Брюсова, и в Белого, и в поэта Соколова-Кречетова (две пули? На такую важную двуглавую поэтическую птицу?), и в Элиса, и в Ланга. А подослали её на лекцию символистов, допустим, акмеисты или имажинисты, эго – или просто – футуристы.

А вы ещё изволите толковать о Пугачёвой с Галкиным, Киркоровым, о Наташе Королёвой с Королёвым, Тарзаном, или о Билане с Рудковской и кем-то там ещё… 

Однажды поэт Максимилиан Волошин создал, на базе творчества молодой поэтессы Елизаветы Ивановны Дмитриевой, как ныне выражаются, проект « Черубина де Габриак». Свою роль «продюсера» выполнил «под ключ», придумав кроме звучного псевдонима несколько установочных биографических штрихов: красавица, католичка, талантливейшая поэтесса, таинственная, не желающая показываться в тусовке. Обеспечил начальную рекламу, написал предисловие к первой подборке стихов Черубины в журнале «Аполлона» № 2 за 1909 год.

Бурный успех. Страстно влюбившемуся в «католическую поэтессу» Маковскому, редактору «Аполлона», нужно было предъявить хоть что-то, и он получает: Её Голос. Черубина периодически звонит ему, определителей номера ещё не придумали…

Дальнейшие черты образа Прекрасной Незнакомки прорывались в прессу уже помимо воли «продюсера» Волошина: «графиня, воспитывалась в католическом монастыре, огненно-рыжая, редкой красоты, рано потеряла мать, полностью предана своему исповеднику, полна мистической, почти кощунственной любви к Христу, мечтает посвятить ему жизнь».

Это практически чистый конденсат ожиданий тогдашнего общества, его среднеарифметических представлений о красоте, романтике, «обо всём изячном» …

Художник Николай Врангель встречает поезда, на которых, как сообщали, она приезжает в Петербург, и бросается в ноги уже десятой рыжеволосой девушке. Константин Сомов объявил, что готов для сохранения тайны поехать с завязанными глазами к Черубине и рисовать её портрет.

Её точно видели на балу у княгини такой-то. Главный Дон Жуан «тусовки» Николай Гумилёв почти уже отбил Черубину у Маковского.

Потом… какая-то интрига с участием Михаила Кузмина, получившего и передавшего редактору её номер телефона. Дрожащий (наверно) Маковский снимает трубку, диктует цифры барышне-телефонистке и слышит голос: «Елизавета Ивановна слушает».

На неизбежном теперь личном свидании Черубина показалась Маковскому очень некрасивой (Дмитриева хромала и болела чахоткой), совершенно неромантичной, и, что характерно, стихи её (теперь) были такими же унылыми. Публикации прекратились. У оскорблённого «почти покорителя красавицы Черубины» Гумилёва произошла дуэль с «продюсером» Волошиным, по счастью, бескровная.

Что красивее: Черубина де Габриак или, например, Лада Дэнс, Крис Кельми (ещё один современный рок-музыкант, в миру Толя Калинкин) – это оставим на усмотрение читателя, важнее – известные принципы поэтов-символистов: «Жизнь поэта должна быть продолжением творчества» и «Поэт должен сам творить свою жизнь, как и свои стихи». То есть: биография поэта столь же важна, как и стихи. И – пресса им в помощь! – начиная с 1900-х, в отличие от тех годов дальних, глухих, когда в сердцах царили сон и мгла, в Мельхиоровом веке каждый божий день полон сенсациями, скандалами, интригами, расследованиями.

И чем это принципиально отличается от нынешней тусовки с сергезверевым, никасафроновым, пугачёво-киркорьем? Кое-чем всё же отличается, и признать необходимо следующее. Многие поэты и художники были очень талантливы, но большинство из них по-настоящему реализовало свой талант вне эстетических и хронологических рамок Серебряного века. Последние протянулись аж до 1940-х годов, до кончины главных представителей эпохи, но это, по-моему, полный сбой систематизаторства. Или умышленное подыгрывание мельхиоровцам, расширение сферы их достижений. Пушкин не был в 1835 году «Сверчком» арзамасского кружка. Достоевский в 1880 году не был петрашевцем, и то собрание говорунов 1848 года не имеет права приписать себе шедевры последующих эпох, например, «Братьев Карамазовых» и «Россию и Европу» (Николай Данилевский тоже посещал петрашевские пятницы). Лучшие из мельхиоровцев, переживших трагедию 1917 года, показали пример Преодоления. Когда-то в них словно ткнули пальцем: «Вы будете называться Серебряный век, “соловьёвцы” (высший эпитет для Блока, Вяч. Иванова) », сделав индивидуально талантливых коллективно бездарными. Но вне этой «тусовки», кто в Воронеже, кто в Праге, кто в очереди к лубянковскому окошку приёма передач, они мучительно преодолевали и преодолели ту серебряновековую эпидемию.

Пусть для этого должен был прекратить существование их журнал «Весы», закрыться сотня газет – пусть и вместе с Госдумой, быть разогнанной тусовка – пусть и вместе с Учредительным собранием… И хотя главный редактор «Весов» Валерий Брюсов говорил читающей публике преимущественно о себе, любимом, в остальном как-то поддерживая среднедекадентский уровень, должна была закончиться целая эпоха, страна, чтобы новое, гораздо более плодотворное объединение «Русский авангард» «переформатировало» уцелевших, доказав, сколь бездарным было их предыдущее «залиговывание». Характерно, что наибольшие успехи «Русского авангарда» были в 1920-е годы. (А дягилевские сезоны это всё же гениальный тюнинг классического балета, надоедавшего ещё Евгению Онегину.)

«Русский авангард» продвигали уже преимущественно футуристы, хотя и записанные в «каталоге» Серебряного века в одном ряду, через запятую со старшими и младшими символистами, акмеистами, имажинистами, но выросшие на эстетической ненависти к символистам. Футуристическая «Пощёчина общественному вкусу» , вышедшая под новый, 1913 год, и сборник «Смена вех» (1922) закрывали «проект» Соловьёва и Бердяева и показали пример Преодоления.

Из манифеста «Пощёчина общественному вкусу».

«Кто же, доверчивый, обратит последнюю Любовь к парфюмерному блуду Бальмонта? В ней ли отражение мужественной души сегодняшнего дня? Кто же, трусливый, устрашится стащить бумажные латы с чёрного фрака воина Брюсова? Или на них зори неведомых красот?

Вымойте ваши руки, прикасавшиеся к грязной слизи книг, написанных этими бесчисленными Леонидами Андреевыми.

Всем этим Максимам Горьким, Куприным, Блокам, Сологубам, Аверченко, Чёрным, Кузминым, Буниным и проч. – нужна лишь дача на реке. Такую награду даёт судьба портным.

С высоты небоскрёбов мы взираем на их ничтожество!» 

С подросших за эти сто лет небоскрёбов можно и нам «воззреть», бросить прощальный взгляд хотя бы на одного из списка футуристически проклятых.

Саша Чёрный – главная звезда журнала «Сатирикон» и прочих дореволюционных остросатирических изданий. Другой псевдоним, помимо Чёрного, у Александра Михайловича Гликберга был Мечтатель.

«…Дерзкая политическая сатира… обличение мелочности, пустоты и однообразия суетного мещанского существования… сочетание сарказма с нотами пессимизма…» – это я скачал из статей о Саше Чёрном, а сами его стихи могу воспроизвести даже на память – они были положены на музыку и составили великолепную пластинку Александра Градского «Сатиры»:

Пример Чёрного хорош тем, что у него есть и талант, и чувство долга: в 1914 году он ушёл на войну. Пусть не на передовую, как Гумилёв, а солдатом при полевом лазарете, но и это – реальный подвиг на фоне остальной декадентской «тусовки». А то, что в марте 1917 года Саша Чёрный был Временным правительством назначен заместителем комиссара Северного фронта, это, конечно, больше говорит о самом правительстве. Я уж описывал «поддувавший» в ту эпоху под всё и всяческие двери богемный дух – и бизнес-элита (Савва Морозов), и Дума, и правительство.

Как-то я пытался до-представить, до-вообразить: а вдруг возникла бы какая-нибудь бюрократическая, политическая надобность у секретаря Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства написать по какому-то поводу замкомиссару Северного фронта? И тогда в анналы нашей истории попала бы «Служебная переписка» двух высокопоставленных сотрудников Временного правительства Александра Блока и Саши Чёрного… Может, даже с постскриптумами … а ещё вчера ночью я написал вещицу.

А если бы у секретаря Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства А. Блока возникла служебная надобность прояснить ситуацию на Юго-Западном фронте (всё-таки именно командующие фронтами вместе с Гучковым-Родзянко ссаживали Николая с престола), то… и там он наткнулся бы на родственную душу: помощник комиссара фронта – известный литературный критик Виктор Шкловский.

Но это я отвлёкся. А Сашу Чёрного в эмиграции захватывает жуткая тоска по России. Далее – нарезка из критических статей о нём:

«…начиная с цикла “Русская Помпея” (1919), впервые обозначившем мотив ностальгии, отчётливо звучащий в эмигрантском творчестве поэта… Щемящей тоской по утраченной Родине, острым ощущением бесприютности пронизаны книга стихов Чёрного “Жажда” (1923), поэма “Кому в эмиграции жить хорошо” (1932), обнаружившая единственного счастливца на чужбине – малыша в кроватке…»

Понимаете ли вы… всю громадность разницы (как между живым человеком и паспортной “фоткой”)?! То , что «… в книгах гений Соловьёвых» – это ему сказали когда-то. Ткнули, очертили наставническим ногтем в книжке: Зазубри! Передай по цепочке говорящих попугаев…

А то, что «… сотрясаемая Ивановыми земля» и была его Земля обетованная, утраченная – это он дошёл сам. Жизнью дошёл. 

…но не будем тянуть дольше и дальше цепочку подобных Историй… Прервёмся, ибо Ценители утонченной философии, поэзии и такую уже сочтут за дискредитацию. Скажут, что оценивать поэтов, философов надо «по творениям», а не как в школе – «по поведению». Но наиболее значительные произведения лучших творцов Серебряного века написаны ими после, пускай и вынужденного, как ссылка Пушкина, ухода из той «тусовки», вернее, после её «закрытия в связи с известными событиями – революцией и Гражданской войной». Мандельштамо-, Ахматово– и Цветаевоведы это подтвердят. О талантах же Черубины, Брюсова, Бальмонта, ещё трёх дюжин поэтов, которые, например, запечатлены на лекции Белого/Брюсова в хороводе вокруг револьвера поэтессы Нины, и о талантах сотнях других, которые не попали на знаменитую лекцию, сегодня сказать сложно. Тогда-то на них глядели, как в подзорную трубу, как в детский игрушечный калейдоскоп, а для реального рассмотрения их талантов нужен микроскоп, причём мощный.

Только Блок, Хлебников и Гумилёв целиком «уместились», «уложились» (с разной степенью добровольности) в ту эпоху. Как в гроб. Может и серебряный, но в их случае – НЕ мельхиоровый. А Блок сумел ещё и водрузить надгробный памятник нерукотворный, поэму «Двенадцать». 

И уж конечно, самые утончённые, по восторженной оценке Бердяева, в истории русской культуры герои Серебряного века не могли не проявить своих эстетических пристрастий в связи с важным российским событием – открытием памятника Александру III. Смешно было и надеяться, что декадентская «тусовка», вырвавшаяся на свой «праздник жизни» из эпохи, когда «… царили сон и мгла» , высказала бы какие-то тёплые слова в адрес того, кто олицетворял строгость, дисциплину, повседневный труд, скуку… «Сдержанную сосредоточенность, собирание сил… простую обыденную внутреннюю деятельность» (Менделеев).

Но здесь ведь ещё и сошлось: кроме строгого, скучного царя, героем газетных статей, общественных толков стал и его чугунный образ – памятник, воздвигаемый на Знаменской площади Петербурга скульптором Паоло Трубецким. Точь-в-точь как когда-то в глазах читающей публики двоились царь Петр I и «Медный всадник»…

Адепты «всего изячного», утончённого были потрясены: «…Упёршись рукой в грузную ляжку, пригнув чуть ли не к самым бабкам огромную голову коня-тяжеловоза туго натянутыми поводьями, сидел тучный человек в одежде, похожей на форменную одежду конных городовых… в такой, как у них, круглой барашковой шапке, с такой, как у многих из них, недлинной, мужицкого вида, бородой – “царь-миротворец” Александр III».

Двойной вызов. Ведь устанавливали-то памятник в 1909 году, в самый расцвет мельхиоровой утончённости и, конечно, могли бы вылепить Александра III каким угодно, под самый модный тогда вкус. Поставить скульптору в качестве модели… да хоть Вацлава Нижинского с приклеенной бородой. Но искренний дар Паоло Трубецкого, честная память ближайших сотрудников царя (открывал памятник граф Витте) и вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, позволили установить на Знаменской площади то, что тогдашние декаденты постигнуть были просто не способны, назвав пугалом, карикатурой.

В итоге контраст двух эпох оказался запечатлён навечно. Во всех катастрофах, свержениях XX века удивительной, невероятной судьбой сохранился этот памятник «реакционнейшему царю». Как сохранились и все вороха убогих эпиграмм, статей, им вызванные. Из самых приличных – «Чугунное пугало» (Д. Бедный), «Стоит комод, На комоде бегемот, На бегемоте обормот, На обормоте шапка, На шапке крест, Кто угадает, Того под арест» (Аноним). Из реплики одного из лучших художников эпохи: «Россия, придавленная тяжестью одного из реакционнейших царей, пятится назад… Толстозадый солдафон!» (Илья Репин).

Тем более показательно, что Илья Ефимович был автором одного из лучших портретов государя-императора. Точнее, картины « Приём волостных старшин Александром III во дворе Петровского дворца в Москве» , написанной, правда, в другую, до- мельхиоровую эпоху. И изображён на ней царь тоже отнюдь не Нижинский … а примерно той же величественной комплекции, осанки, что и в памятнике. А стоящие пред царём крестьяне замерли в почтительном понимании, может, даже озарении: вот, сподобились они увидеть того, на ком держится вся страна. Словечек вроде «реакционнейший» тогда ещё не нахватались ни они, ни автор картины.

А от какой пропасти пятилась придавленная Александром III Россия, предстояло узнать через неполных восемь лет…

Белые складчатые шторы на окнах «Русского музея» предназначались главным образом против прямых солнечных лучей, бликов на картинах. Никогда они не раздвигались, и неизвестно, в чём была причина исключения, но однажды советскому школьнику, примерно в 1974 году, довелось увидеть во внутреннем, уж точно закрытом от всех посетителей дворике музея гигантскую, пугающую, абсолютно непохожую ни на одну установленную или сохранившуюся в СССР скульптуру… Забыв про все картины того зала, несколько минут я не мог оторвать взгляда от громадного, невероятного всадника и его коня, как-то непонятно упершегося передними копытами в самый край постамента. Ни тогда, имея в зрительном багаже разве что «Медного всадника» и «Николая Первого» на Исаакиевской площади, ни теперь, в журналистских и писательских странствиях умножив сей багаж многократно, я так и не увидел хоть что-то подобное тому вызывающему шедевру. Не нашёл места в мировом конно-монументальном ряду, куда бы можно было приставить Александра III…

Вернувшаяся служительница опустила занавесь. Семьдесят лет на внутреннем музейном дворике укрывался монумент этого царя, когда и гораздо более невинные памятники – гораздо более невинным (невиновным перед «мировым прогрессом») персонам были стёрты в порошок. Но кем-то же сохранялся этот двойной, политический и эстетический вызов Мельхиоровому веку, революции.

Конечно, не утверждаю, что тогдашний обычный советский школьник с «физико-математическим уклоном», взглянув на эту скульптуру, хоть что-то постиг, уразумел. Но помню смутное подозрение, предчувствие, что постигать тут есть чего. Какая-то альтернатива, вариант, противостоящий картинкам русско-советской истории, которые нам крутили по школьно-вузовскому фильмоскопу. Возможно, и мне по какому-нибудь случаем доведётся что-то узнать об этой альтернативе…

Сегодня «Александр III» стоит возле Мраморного дворца на Марсовом поле. Приехав в феврале 2012 года для записи серии передач на «Радио России – Санкт-Петербург», я постоял у его подножия, обошёл вокруг… Подивился. Я, конечно, собрал далеко не полное досье на эту Мельхиоровую «попсу» (она же Серебряный век), но файл словоизвержений по поводу памятника просматривал внимательно. Там точно нет аналогии, которая на свежий взгляд просто просится! Та самая «Россия, придавленная тяжестью… пятится назад», и могучий всадник, строго вертикальный – ни градуса наклона, ни тени движения… Это же васнецовский «Витязь на распутье», где конь так же упёрся передними копытами перед невидимым нами камнем с высеченными зловещими строками «выбора» ( «Направо пойдёшь… Налево…» ).

И… самая неприятная, давящая догадка: правая рука царя, «упёртая… в грузную ляжку» – жест тяжелой паузы, отстранённости. Именно с таким жестом, тяжко задумавшийся на распутье всадник, отпустив поводья, предоставляет выбрать дорогу – своему коню… Здесь вся жизнь царя Александра III, многими трудами сведённая к 49 с половиной годам. Убийство отца, непонимание «общества», неоцененный подвиг 13-летнего царствования, тяжёлые предчувствия по поводу бездарных наследников… В общем: выбирай, Россия!

Обошёл я памятник ещё раз, пощёлкивая своим «Кодаком». Февральский снег сползал порванной накидкой с могучих царских плеч. Подумал, помечтал о такой обложке для новой книги. 

В главах 1–9 рассмотрены преимущественно субъективные причины кризиса Российской империи. Политическая жизнь сползала к связке: террор – антитеррор. Как верно тогда подметил М. Н. Катков: «Революционер говорил правительству: Уступи, или я буду стрелять! Либерал говорил правительству: Уступи, или он будет стрелять!» Логика террора обнимала всю противостоящую власти часть общества. И в правительственном лагере «силовой, антитеррористический блок» постепенно становился всей собственно властью, начиная от Лорис-Меликова, назначенного Александром II во всероссийские диктаторы именно по результатам антитеррористической работы в Харьковской губернии. Пример Лорис-Меликова показателен: в послужном списке и Кавказская война, и Русско-турецкая, и запомнившееся всей России борьба с чумой в Поволжье, потом – губернаторство в Харькове, отмеченное успешным противостоянием террору. 5 февраля 1880 года, взрыв в Зимнем дворце, высший (как тогда казалось) успех народовольцев Желябова и Халтурина, сбор высшего руководства страны в Петербурге по обсуждению мер войны с террористами. 12 февраля учреждается Верховная распорядительная комиссия с огромными полномочиями, 14 февраля Лорис-Меликов назначен её начальником. Известны определения того периода: «диктатура в бархатных перчатках», «диктатура сердца», а в общем антитеррористический блок становится правительством над правительством страны.

И так вплоть до 1911 года, до смещения именно им, «антитеррористическим блоком», премьер-министра Столыпина. Смещения , проведённого «охранковским» методом: общим терроро-антитерористическим заговором, вложением пистолета в руки Богрова, революционера и агента полиции (к этому совместительству можно добавить и третье: «символ эпохи»).

Сие всё – политика, общественное действие на «дне династии» . А общественная мысль в тот период деградировала и истеризировалась (истерии, декадансу, «соловьёвщине», Мельхиоровому веку и его кумирам было уделено, возможно, даже слишком много места). В сумме – то, что называется субъективные причины революции 1917 года.

Главы 10–15 посвящены объективным причинам кризиса. Подробно рассмотрен только крестьянский вопрос, хотя, надеюсь, было проиллюстрировано его глобальное, всепроникающее значение для России. Экономика, демография, обороноспособность были его функциями.

И субъективным, и объективным причинам, кризисным тенденциям противостоит то, что обычно называется власть в самом общем смысле: от качества и количества чиновничьего аппарата до характера монарха, настроения его семьи, здоровья детей.

По поводу определения понятия « власть» люди спорят вечно, перебирая её источники (вера, традиции, знания, насилие, авторитет), её формы, функции, «ветви»…

Но есть один весьма популярный словесный оборот, в который входит слово « власть» , формулировка, не оставляющая места спорам об определениях: «власть справилась», «власть не справилась» .

Часто в этом словосочетании, без какого-то ущерба для логики, для смысла фразы, слово «власть» заменяется словом «государство». Хотя интуитивно всеми понимается, что власть – нечто ближе относящееся к свойству, возможности, а государство – ближе к объекту, тем не менее русский глагол совершенного вида «справиться» равно им годен, функционален.

Для цели данной книги вполне достаточно упомянутой формулировки, остаётся рассмотреть варианты приложения, с чем справлялась/не справлялась власть. То есть: войны, восстания, революции, экономические кризисы, ну, может, ещё – эпидемии.

События этого ряда, конечные их результаты, и «власть в лицах» (лицах некоторых монархов, министров, полководцев) станут предметом дальнейшего рассмотрения.

Небольшое историческое отступление

Хорошей приметой, некими «полными вёдрами навстречу», для меня стал факт, что именно Сергей Кара-Мурза, историк с прекрасной естественно-научной базой, доктор химических наук, в работе «Причины краха советского строя» среди многообразия тех самых причин оставляет место формуле «Война = экзамен для государства».

И я, готовясь отстоять эту в общем почти тривиальную формулу от попрёков в «милитаризации мышления», вдруг вспомнил, что сегодня-то критикуют и вторую часть этого «уравнения». «Война», понятно, не комильфо, но таким же неполиткорректным становится и «экзамен». Вообще экзамен, как идея. Во-первых, соревновательность самим наличием победителей/побеждённых напоминает о конфликтах, может, даже о войнах. Во-вторых, это стресс для экзаменуемого. И, главное, недемократичная иерархия: Экзаменуемый и Экзаменатор. Тут сегодня вступают и «права (экзаменуемого) ребёнка» , и политкорректность, и «ювенальная юстиция», и ещё мощный ряд факторов и трендов, подрывающих саму идею «экзамена».

Вдобавок и итоговая, по результатам экзаменов, иерархия тоже нарушает идею «демократического равенства». Тут в свою очередь сегодня тоже много антиэкзаменационных примеров: специальные льготы для различных меньшинств, квоты на занятие должностей и т. д. Уже лет 10–15 в США, Европе принята толерантная замена: умственно отсталый = альтернативно одарённый …

Посчитав неполиткорректными, противоречащими новой картине мира многие ранее привычные слова (негр, калека, слепой), изобретательно составили список замен: негр = афроамериканец, а ближе к нашей теме: провал, проигрыш = отложенный успех; слепой = визуально затруднённый (visually impaired).

Источник этой боязливой вежливости – доведённые до предела, до абсурда права меньшинств. Любое право любого меньшинства – свято. В пределе этой политкорректной тенденции можно дождаться, допустим, госсекретаря, назначенного по квоте для секс-меньшинств, визуально затруднённого астронома, директора картинной галереи или альтернативно одарённого министра обороны.

Вот второе, предлагаемое мной уподобление, – «война = Божий суд». Чем далее мы отступим по шкале исторического времени, тем понятнее, основательнее будет это уподобление. Идея судебного решения – по результату поединка – как раз не новая, идущая из Средневековья. Но: если, как тогда признавали, воля Божия проявляется в сражении двух человек, то, значит, с ещё большей (статистической) достоверностью её, волю Бога, можно узнать в военных результатах.

Здесь мне некоторым подтверждением послужит родоначальник большей части современных военно-юридических положений и терминов Гуго Гроций.

Гуго Гроций – голландский учёный XVII века. Историк и юрист. Автор теории «естественного права». Его «Три книги о праве войны и мира» – основа военной юриспруденции. Его идея национального суверенитета стала теоретической базой Вестфальских мирных договоров 1648 года.

Более подробно о Гроции я говорил в книге «Вторая мировая Перезагрузка». Здесь скажу только о его исследовании происхождения слова « война» – bellum. Оказывается, оно произошло от древней римской формы duellum, что означало поединок .

В общем, как экзамен, или как Божий суд, но войны воспринимались главным итогом жизни стран, народов. А вся история – как войны или подготовка к ним.

Романовых вполне обоснованно называют династией реформаторов. Контраст с Рюриковичами действительно поразителен. И согласно постулату «война – экзамен для государства» историю непрерывных романовских реформ вполне возможно и продуктивно рассматривать как или войну, или «военное строительство» (подготовку), или их совмещение.

Собираясь оценить череду государственных деятелей романовской эпохи по результатам войн, необходимо кое-что сказать о войнах в мировой истории, несколько систематизировать их, и если так можно выразиться, понизить их… живописность.

Собственно, знаменитая «История» Геродота, «отца истории» – это Греко-персидские войны плюс все географические отступления – от Африки (проблемы истока Нила) до систематизации скифов, и всё это даётся в связи с Греко-персидской войной. Равно и у следующего великого историка, Фукидида, мировая история = история Пелопоннесской войны + всё прочее, вплоть до определения природы демократии, той самой надгробной речи Перикла, изучаемой в западных школах по сей день.

Проследив путь «отцов истории», невозможно не отметить, что, перебрав все этнические, политические, ментальные особенности, линию важнейшего подразделения тогдашнего человечества на европейцев/азиатов античные авторы проводят именно на основе военных успехов/неудач.

Правда, те же «отцы истории» задали ещё и высокий литературный стандарт: столь живыми, интересными вывели и эллинских, и азиатских персонажей, так красочно нарисовали картины походов и битв, что с тех пор военная история заняла громадный сектор популярной литературы мира.

И в этой книге мне приходится, снимая слой богатой живописи, оставлять некоторые закономерности, прежде всего: величины армий, качество подготовки солдат, вооружения, результаты сражений.

Военным специалистам эти закономерности известны, но на сферу популярной исторической литературы именно они спроецированы хуже всего. Своеобразные затемнения, искажения этих закономерностей, по моим наблюдениям, дают большие помехи в оценке двух важнейших периодов нашей истории: Петровские реформы, кризис и гибель империи Романовых. Я и постараюсь использовать конкретность результатов войн для характеристики российской власти, в том числе в эти ключевые периоды истории. 

Когда 1917 год называют концом петровского (имперского, Петербургского) периода российской истории , в этом есть и правда, и терапия. Терапия: «пала не Россия, а лишь одна определённая модель Российской власти», – осознание этого врачует. Правда (что не Россия исчезла в 1917 году) – и на это есть своя лакмусовая бумажка: ведь уже через 24 года после «спорной засечки» страна занялась привычным «российским делом», спасением человечества (1941–1945), значит это точно – Россия.

Взаимосвязанное рассмотрение войн и власти вынудило ещё в «крестьянских главах» этой книги противопоставить весьма критикуемый ныне пышный Екатерининский век Павловскому периоду «осмысления, наведения порядка…». Войны Екатерины решали и решили важнейшие национальные задачи (приобретение территорий, пригодных для бурно растущего населения, достижение «естественных границ», воссоединение наследия Киевской Руси…). Войны Павла были эдакими… «мальтийскими» войнами. Баловством, дарением евромонархам (правда, не насовсем, а на – «поиграть и вернуть… частично») по 8000 «оловянных солдатиков».

Но ещё более, на мой взгляд, нуждается в коррекции популярное современное восприятие Петра I – создателя империи, эпонима «петровского периода российской истории», главного русского царя.

Из необъятного моря критики Петровских реформ можно выделить два направления. Славянофилы: «Пётр исказил историю развития России, насильно привнёс чуждые европейские элементы, заплатил слишком высокую цену за реформы».

Вторую линию ведут историки вроде бы абсолютно несовместимые, противоположные по духу, но их неприятие петровского периода сводится к ещё более уничижительному для Петра выводу: настоящих реформ у него и не было, только лихорадочная, бессмысленная суета.

Знаменитые «историки школы Покровского», по сути – идейные русофобы, для которых Россия – клякса мировой реакции, враг человеческого прогресса, единственная польза от которой – что она после 1917 года послужила детонатором мировой революции.

Покровский утверждает, что главная Петровская военная реформа была уже в значительной мере осуществлена до Петра, а в его царствование, при всём произведённом им шуме и самовосхвалении, продвинулась очень слабо . А в административной реформе 1698 г Пётр лишь переименовал «воевод» в «бурмистров» (модное слово, привезённое из Голландии)…

Но, парадокс, со «школой Покровского» в итоге соглашаются и безусловные патриоты. Иван Солоневич, автор широко известной книги « Народная монархия», где весьма выразительно, убедительно он показал суть «московского проекта» князя Андрея Боголюбского – Народную монархию, погубленную в итоге Петром.

Один из самых популярных сегодняшних историков – А. М. Буровский , помощник депутата Госдумы (ныне министра культуры) Владимира Мединского, а названия его книг ещё более говорящи: «Правда о Допетровской Руси», «Пётр Первый – проклятый император», «Несостоявшаяся империя. Россия, которая могла быть».

Общий лозунг Солоневича, Буровского, огромного числа их последователей – «Россия, которую мы потеряли – это допетровская Россия». Вот их картина Петровских реформ:

«Пётр выпустил 20 000 одних только указов, большей частью совершенно нелепых или недоступных для понимания (в том числе с примесью голландских слов или просто написанных неразборчиво). Причём его почти никогда не интересовала их дальнейшая судьба; большую их часть видело только его ближайшее окружение, лишь малая часть этих указов рассылалась, и уже совсем немного попадало в глубинку».

«Деятельность Петра есть лишь имитация деятельности государственного человека… У Петра с детства проявился и развился так называемый синдром гиперактивности и дефицита внимания» (Буровский).

«Пётр всю свою жизнь куда-нибудь ехал, так как принципиально не мог усидеть больше нескольких дней на одном месте; а управлять государством, будучи всё время в дороге, во всяком случае, в то время, было просто невозможно. Это подтверждают иностранцы, путешествовавшие с Петром: они писали, что не понимают, когда русский царь управляет государством, они целыми днями или даже неделями неотлучно находились возле него и ни разу не видели, чтобы он занимался какими-то государственными делами» (Солоневич).

«Неудачность Крымских походов (Василия Голицына, предшественника и противника Петра. – И. Ш. ) сильно преувеличена, чтобы поднять престиж Азовских походов Петра.

А сам Пётр в тех Азовских походах потерял половину всей армии и получил лишь выход ко внутреннему Азовскому морю…»

Солоневич в книге «Народная монархия», часть 5 «Пётр Первый», пишет о военной реформе:

«На путь этой реорганизации стал уже Грозный. За несколько лет до воцарения Петра – в 1681 году – из 164 тысяч московской армии – 89 тысяч , т. е. больше половины были переведены на иноземный строй, т. е. были превращены в регулярную постоянную армию. Как видите, “реформа” проводилась и без Петра. При Петре она была, во-первых, снижена и, во-вторых, искалечена…»

Этот ряд основательных обвинений можно длить до бесконечности. Потому-то я и предлагаю применить «экзамен войны», считать именно её результаты итоговой оценкой.

Пётр действительно был не совсем нормальный человек, после стрелецких бунтов стал… по русскому выражению, припадочный . Можно сколь угодно живописать его поведение, и я могу даже пополнить копилку ярких петровских ошибок одним очень существенным фактом, упущенным его обвинителями. Как биограф рода Голицыных, автор книги о них, я отыскал этот факт среди достоверных, но недооценённых, забытых из Северной войны. Узнав о нём (будет приведен позже), читатели или слушатели на конференциях или телепередачах, даже вполне квалифицированные специалисты выказывали огромное удивление, желание перепроверить.

Но важнее привнести в набор петровско-антипетровской фактуры объективный критерий. Внимательный читатель и сам, наверное, заметит в вышеперечисленных книгах подозрительный перекос в пользу глаголов несовершенного вида в ущерб, соответственно, виду совершенному. То есть в основном это – « как делал» (глупо, непоследовательно, имитируя, бестолково мечась…) и гораздо реже – « что сделал ».

Итак, что было Петром сделано безусловно и зафиксировано прочно на картах мира. 

Крымское ханство даёт прекрасную базу для сравнительного анализа. Войдя, по определению Гумилёва, в стадию «гомеостаза», состояния равновесия со средой обитания, Крымское ханство замечательно тем, что более 200 лет ставило перед Россией задачу с одними и теми же «изначальными условиями». Со времён Ивана Грозного и до времён Екатерины II всегда выставляло армию 100–150 тысяч человек. Вооружение и тактика тоже оставались практически неизменны.

Русская, ДОпетровская армия по удельной боеспособности была примерно равна крымской. И если основные наши силы бывали задействованы, допустим, в Ливонии, то крымчане Девлет-Гирея доходили и до Москвы. И поражение русской армии под Конотопом в 1659 году историки объясняют (извиняют) подходом крымской армии к гетману-изменнику Выговскому. Объединённое казацко-татарское войско численностью 40–43 тысячи человек разбило 36 000-тысячную русскую армию Трубецкого. Показательно, что к нашему командующему не было тогда претензий, а командовавший арьергардом «немец» (датчанин) полковник Николай Бауман (Бодман) был произведён в генералы, и с этого сражения началась его российская слава. Да и сегодняшние наши историки извиняют поражение численным перевесом казацко-крымской армии…

Россия была на подъёме и со временем получила возможность наращивать численность армии (качественное соотношение сохранялось!), теснить крымского хана. НО: сам Крым был принципиально недоступен, что доказали в том числе и два похода Василия Голицына в 1687 и 1689 годах.

(Для точности упомянем, что казаки делали лёгкие набеги, наскоки с моря на Крым, и однажды, во время помощи Вишневецкому, к ним присоединился небольшой отряд Даниила Адашева.)

Татарская конница, 100–150 тысяч всадников, легко проскакивала пустынные, безводные места от Перекопа до Днепра, менее подвижная русская армия не могла этого сделать, просто не позволял тогдашний уровень логистики, не хватало запасов. Но и выйти в поход русской армии числом, меньшим порогового значения – 100–150 тысяч, означало уже проигрыш в бою. Потому-то Василий Голицын и собирал те самые 100–150 тысяч, но при этом превышал порог сохранения подвижности. Доползти до Перекопа и отступить (только из-за недостатка припасов, продовольствия, как извиняли его) – предел возможности логистики, манёвренности допетровской армии.

Настоящая военная революция (при Петре дошедшая до России) – это увеличение боеспособности европейских армий в 5–7 раз. И для новой русской армии стало обычным делом атаковать количественно многократно превосходящие турецко-татарские армии. Битва при Кагуле, 1770 год: у Румянцева 35 000 солдат против 90 000 турок и 80 000 татар – полная победа. Битва при Рымнике, 1789 год: у Суворова 25 000 солдат против 100 000 турок – победа. Утвердилась европейско-азиатская боевая пропорция. Победа (спасшая Грузию) генерала Котляревского при Асландузе над 15-кратно превосходящей персидской армией Аббаса-мирзы была, конечно, заметным событием даже и в этом ряду… но в целом российское руководство в XVIII–XIX веках, составляя планы кампаний против крымчан, турок, персов, хивинцев, никогда уже не стремилось к количественному паритету. Победы калькулировались заранее, при допущении 2–3– и более кратного количественного превосходства противника.

Солоневич ядовито, очень подробно критикует неудачу петровского Прутского похода 1711 года. Да, одновременно со шведской войной вести турецкую ему было не под силу (а его наследникам – вполне!). Пётр и сам описал результаты 1711 года в указе абсолютно, на мой взгляд, понятном, «не тарабарском»: «Я за Прутский поход заслужил 100 ударов палками. Но получил только 50» . Он был окружён в лагере, вырвался лишь ценой возвращения Азова и подкупа турецкого командующего Балтаджи-паши.

Но если говорить всё же не о Петре, а о всей Петровской военной реформе, то продолжение следующее. Через 11 лет после смерти Петра новая, 40-тысячная петровская армия под командованием Миниха ворвалась в Крым и в 1736 году впервые в истории взяла столицу, Бахчисарай, правда, понеся тогда огромные потери от болезней. Но надо же и это понимать: русская армия впервые забралась так далеко на юг! А в 1739 году при Ставучанах Миних с 60 000 армией атакует и разбивает 95 000 турок. И на критику типа солоневичской о «бездарной войны 1735–1739 годов» можно ответить старым рекламным лозунгом: «Наш джип завязнет там, куда другие и не доедут». (Конечно, таким ответом ограничиться и «закрыть вопрос» нельзя, дойдёт дело и до детального рассмотрения.)

А в эпоху Румянцева и Потёмкина Крымское ханство было покорено. Генералу Василию Долгорукому хватало 30 000 солдат для разгрома 70– и 95-тысячных крымско-татарских армий. «Крымская теорема» была доказана. Но подобно другим теоремам, «Крымская» имеет одно важное следствие, прямо относящееся к теме этой книги.

Утверждения, что «военная реформа – была уже в значительной мере осуществлена до Петра» , несовместимы с реальностью. Солоневич насчитал аж 89-тысячную российскую армию «нового строя», созданную до Петра. Можно бы просто усмехнуться наивности человека, словно незнакомого с реалиями жизни, когда одним росчерком пера могут назвать старую толпу – «полками нового строя», да ещё и поделить награды «за успешную модернизацию армии» …

«Можно бы усмехнуться…» – если бы это и вправду была только наивность. Нет, конечно, была и огромная заинтересованность в этом гомерическом вранье: у Софьи с Василием Голицыным своя заинтересованность, у нынешних историков – своя (о чём будет сказано).

Но именно война, результат Крымских походов Василия Голицына показали, что «новая армия» – не та, что названа (заинтересованными людьми) «новой», а та, что может побеждать количественно большую «старую». В 1687–1789 годах на Крым с Голицыным ходила всё же старая 150-тысячная неповоротливая – и в сравнении с будущей армией – всё же толпа.

А довод, что «неудачность Крымских походов сильно преувеличена, чтобы поднять престиж Азовских походов Петра », это и вовсе на уровне известных надежд, что пропаганда может заменить собой всё. В том числе простую военную определённость: взят/не взят Крым, Варшава…

В книге «Голицыны и вся Россия» я рассматривал эту тенденцию, наличествующую что в романе Алексея Толстого «Пётр Первый», что в некоторой части историографии, особенно советской: на фоне неудачных реформ Василия Голицына – подчеркнуть успех Петра. Но, поверьте, это было мелкое, косвенное принижение, вплоть до неупоминания того, что иностранными авторами князь Василий часто назывался «Великий Голицын». Но это принижение никак не может заслонить объективных материальных итогов… Как ни преувеличивай или ни приуменьшай, траектории голицынских и петровских походов зафиксированы, навсегда прочерчены на картах войн.

Допетровская русская армия была вполне азиатской . Здесь я ступаю на свою давнюю евразийскую стезю. 60 % нашего дворянства – выходцы из орды. Со времён битвы на Калке то были наши главные учителя и соперники. Известный «выбор Александра Невского», то есть евразийство – «союз на Востоке, оборона на Западе». В различных статьях, теледебатах я предлагал такую формулировку: «Русь освободилась от орды – с ордою в придачу».

Так что читатели моих предыдущих книг, аудитория теле– и радиопередач подтвердят, что эпитет «азиатская армия» мною здесь применён без малейшей мысли унизить азиатскую часть нашего евразийского союза. Походу монголов до Северной Италии, униженным письмам германского императора монгольскому хану, зарождению некоей европейской «монголофобии», «татарофобии» я тоже уделил место в книге «Большой Подлог, или Краткий курс фальсификации истории» (2010).

Но миссия России не ограничивалась завоеванием первенства в Улусе Джучиевом, и, начиная с Ивана III, европейские контакты принесли на Русь новые технологии.

Об удивительном факте – появлении в Европе «нового военного строя» , по итоговой важности даже превосходящего появление огнестрельного оружия (и об этом будет сказано), в России узнали во время второй половины царствования Ивана Грозного. И с тех пор модернизация армии стала практически главной целью, порой почти наваждением русских правительств. Иностранные наёмники в русской армии, начиная примерно со времён Бориса Годунова, – не выдумка русофобов. Их выучка, боеспособность поражали россиян, вызывали желание освоить этот пресловутый «новый строй».

В чём его суть? Самая поверхностная ошибка – списывать превосходство европейской армии над азиатскими на техническое превосходство в вооружении. Предлагаю взглянуть на проблему глазами Николая Спафария, русского посланника в Китае 1670-х годов. В его книге «Какая природа китайцов и каковы природные их обычаи и к чему наипаче склонны» ( 1678) есть и историческая база с времён Аристотеля и современный взгляд:

«Что в древнихъ книгахъ писалъ Аристотель про асиадцкихъ народовъ, что асиадцкие разумнее суть европейскихъ народовъ, а европейские народы в воинскихъ дълехъ гораздо храбръйшии суть нежели асиадцкие. Также нынъть же суть ръчи и про китайцов, который есть народ асиадцкой, мочно нам говорити, потому что в дълехъ воинскихъ китайцы пред ними, пред европейскими, будто жены противо мужей. А что в разумъ гораздо превосходятъ, потому что зъловостроумны…» 

Первое достоверно описанное столкновение европейской и азиатской армий – знаменитый Марафон, ясное утро европейской цивилизации. Держа в руках практически одно и то же оружие , 11 000 греков побеждают 60 000 персов.

А, например, самый знаменитый из учеников Аристотеля (процитированного русским послом Спафарием в объяснение главной черты всех европейско-азиатских войн) закрепил пропорцию: при Иссе Александр Македонский с 35 000 армией громит Дария с 120 000 армией (причём уже тогда выявлена тенденция: лучше всех в персидском войске воюют греческие наёмники-гоплиты). Ну а в знаменитой битве при Гавгамелах 47 тысячам греко-македонцев Александра противостояла персидская армия, количеством… уже уходящая к азиатской неопределённости, почти к абсурду. Автор самой подробной античной истории «Поход Александра» Арриан насчитывал у Дария миллион человек пехоты, 40 000 – конницы, 200 колесниц, 15 слонов. Однако цифра 500 000 признаётся большей частью историков, этой цифрой хвастался (!) и сам несчастный Дарий…

Но график результатов европейско-азиатского военного противостояния – отнюдь не прямая линия. Перевес, достигнутый греческой, римской цивилизациями значительно сократился к моменту кризиса античности. Средневековье фиксирует лишь минимальный рост этой искомой удельной боеспособности, от почти полного равенства в период Крестовых походов до небольшого преимущества к периоду примерно до битвы при Лепанто 1571 года (разгром турок).

Затем дисциплина и технологичность выводят Европу в отрыв. Порох, как известно, изобрели китайцы. Что они использовали его лишь на развлечения (фейерверки) – популярное заблуждение. В китайских, а затем и монгольских армиях применяли самые настоящие гранаты, огневые копья (ружья). Даже боевые ракеты. Но усовершенствовать, стандартизировать, поставить производство огнестрельного оружия на поток, переработать тактические построения с учётом его использования и, главное, обучить, довести до автоматизма его применение значительными воинскими массами – вот европейский подход. Доведение до результата.

Мне, давнему евразийцу, конечно, хотелось бы поподробнее остановиться на одном важном исключении – на монголах Чингисхана, тоже, подобно европейцам, воевавших не числом, а умением и с боями дошедших аж до Кремоны (Северная Италия). Но… Яса Чингисхана (Библия, Конституция и Воинский устав монголов) работала, оставалась действенной лишь небольшой временной отрезок. Далее, начиная с XV века, о боевом поведении и монголов, и всех их военных наследников, татар, русских, турок, было сделано точное наблюдение: азиатская битва – это грозный первый наскок, с криком и мыслью, адресованной врагу «Бегите, или мы побежим!»

Да, русский боевой клич «Ура!», перешедший из монгольского «Хурра!», в определённое время перестал быть безоговорочно победным кличем. Как и всё военное наследие Чингисхана. Что уж тут скрывать: «сдувшаяся», снова забившаяся на окраине Китая Монголия – это НЕ империя Чингиса, покорителя Евразии. Преемственность её и, главное, её части – Улуса Джучиева – нам исторически чрезвычайно важна, это и есть легитимное обоснование российского владения Поволжьем, Уралом Сибирью, т. е. собственно этим Улусом. Но и отрицать полный военно-политический его крах при Чингисидах – глупость и обессмысливание самой сути истории.

Которая, в общем, проста: новая столица Улуса, бывшая его периферия Москва, вобрав важные элементы европейской (в том числе военной) культуры, подхватила падающее знамя Чингисидов…

Особо подчеркну, речь идёт не о каком-либо антропологическом европейском преимуществе. Более того, именно из Египетской кампании Наполеон вынес одно важное наблюдение, опровергающее любые расистские построения. Все прочие его, Наполеона, военные кампании были сугубо европейскими, и соответствующие его высказывания, афоризмы заслонили это, по-моему, недооцененное, раскрывающее суть европейско-азиатского состязания.

Предыстория. За время Египетского похода (1799–1801) в штабе накопилась изрядная боевая статистика – от генеральных сражений до стычек и городских драк. Вот как её суммирует Наполеон:

Один француз в изолированной схватке почти всегда проигрывал одному мамелюку. Пятеро французов – пяти мамелюкам – никогда.

20 французов (взвод) – легко побеждали 40–60 мамелюков.

100 французов (рота) – всегда побеждала 500–600 мамелюков.

Французский полк (1,5–2 тысячи) – побеждал 7–8000 мамелюков.

Ну и, наконец, вся наполеоновская армия, например, в Битве при пирамидах 1799 года – 20 000 французов громят 60 000 мамелюков. Пропорция потерь в том бою была тоже вполне европейско-азиатская – 300 против 10 000.

Надо только понять суть этой лестницы сопоставлений. В основании – «отдельно взятый» мамелюк, дальний социальный родственник янычара и, подобно ему, с детства обученный стрелять, махать ятаганом, скакать на лошади. Вся его жизнь – боевая, но практикуется только индивидуальная тренировка. А француз – ремесленник, крестьянский сын, бродяга, городской пролетарий, выпивоха, гуляка, в общем, санкюлот, составивший французскую армию, про которого написано порядочно.

Взяли в руки оружие и стали в строй они, санкюлоты, в среднем 20–25 лет от роду, когда их визави мамелюки уже лет 10–15 отмахали саблями. Дальше – организация, дисциплина, тактика – тот самый победительный «новый строй» (ставший со второй половины XVI века главной целью русского правительства). И результат.

Вот для чего пришлось уточнять и самого Арнольда Тойнби: что следовало бы понимать под «западными технологиями». Для чего подчёркивал долгие исторические периоды побед европейцев, вооружённых ни на йоту не лучше азиатов. И то, что порох, гранаты, огневые копья (ружья) первыми изобрели азиаты.

Дисциплина, муштра, т. е. сугубо социальные технологии были гораздо важнее, результативнее – до первой трети XIX века включительно. В этом и объяснение политики Петра, неожиданное для многих, порой рационалистически сожалеющих, что он-де «не ограничился европейскими ружьями, пушками, а занялся бородами, кафтанами, ассамблеями, обычаями…» (А в пределе тенденции сугубо технических заимствований видится и сегодняшний «новый русский», купивший «Мерседес», «права» и кроваво свинячащий на дорогах.)

Шаг несомненного технологического, уже – технического отрыва Европы – это лишь рубеж второй трети XIX века: нарезные, скорострельные ружья, пушки, бронированные пароходы, затем пулемёты. Картина сражений радикально меняется только в этот период: англичанин, спокойно лежащий у пулемёта перед растущей горой тел восставших суданцев с копьями, ружьями в руках…

Но важно заметить, что и эта картинка – отнюдь не последняя в калейдоскопе мировой истории. Следующая до конца сегодня ещё не проявлена. Но если окажется, что за научный прогресс, давший авиацию, танки, ядерное оружие, Запад заплатил полной потерей религии (вопрос до конца не ясный), то эта следующая картинка может быть печальной для «белого человека». Ведь тогда рухнут все те «социальные технологии», шедшие, как подчёркивалось, впереди, бывшие всегда важнее, результативнее технических новинок. В безрелигиозном обществе будет утрачен изначальный импульс к принятию дисциплины, к самосовершенствованию и самоограничению, шедшим все 3000 лет рука об руку и дававшим то могущество, примеры которого были кратко упомянуты.

И картинка может вдруг напомнить герберт-уэлсовскую: студенистый, медузообразный командир всемогущего, с лазерами, химоружием, марсианского самоходного треножника беспомощно валится из-за пульта управления, сражённый лёгкой «инфлюэнцей».

Не хочется, конечно, повторять, при всех к ним симпатиях, славянофилов, весь XIX век живописавших упадок и крах буржуазного Запада, а в 1918 году, отправивших своих детей таксистами в Берлин и Париж… но присмотреться тут есть к чему. 

Полки «иноземного строя» стали предметом вожделения правительств со времён позднего Ивана Грозного. Вот как Карамзин описывает итоги известной победы войск Бориса Годунова над армией Самозванца при Добрыничах:

«Борис затрепетал от радости; велел петь благодарственные молебны, звонить в колокола и представить народу трофеи: знамёна, трубы и бубны Самозванцевы… послал золотые медали Воеводам, а войску 80 000 рублей и писал к первым, что ждёт от них вестей о конце мятежа, будучи готов отдать верным слугам и последнюю свою рубашку; в особенности благодарил усердных иноземцев и двух их предводителей, Вальтера Розена, Ливонского Дворянина и Француза Якова Маржерета; наконец изъявлял живейшее удовольствие, что победа стоила нам недорого: ибо мы лишились в битве только пятисот Россиян и двадцати пяти Немцев…»

О Самозванце:

«…Манифест, удовлетворяя любопытству баснями, дотоле неизвестными, умножил число друзей Самозванца, хотя и разбитого. Говорили, что Россияне шли на него только принуждённо, с неизъяснимою боязнию, внушаемою чем-то сверхъестественным, без сомнения, Небом; что они победили случайно, и не устояли бы без слепого остервенения Немцев …»

Иностранные наёмники в тот период не только становились защитой от внешних угроз, но уже и фактором внутренней политики. Наступал Бунташный век, твёрдость, дисциплина и преимущественная боеспособность «немцев» была очевидна, признана – не сегодняшними русофобами, а тогдашними русскими правителями.

Нарастала тревожная тенденция: Россия вынуждена была просто задаривать сильные в военном отношении государства.

Карамзин, том 10, глава 3 («Продолжение царствования Фёдора Иоановича»):

«Чрез несколько месяцев (в декабре 1594) приехал в Москву тот же Варкоч с уведомлением, что турки более и более усиливаются в Венгрии: он требовал немедленного вспоможения казною – и мы удивили Австрийский двор щедростию, послав Императору, на воинские издержки, 40 360 соболей, 20 760 куниц, 120 чёрных лисиц, 337 235 белок и 3000 бобров, ценою на 44 тысячи Московских тогдашних рублей…

В двадцати комнатах дворца разложив дары Фёдоровы пред глазами Императора и Вельмож его, он удовлетворил их любопытству описанием Сибири, богатой мехами, но не хотел сказать, чего стоила сия присылка Государева, оценённая Богемскими Евреями и купцами в восемь бочек золота. Вельяминов объявил Министерству Австрийскому, что вспоможение столь значительное доказывает всю искренность Фёдорова дружества, невзирая на удивительную медленность Императора и союзников его в заключении торжественного договора с нами…

Но пышность и ласки не произвели ничего важного. Когда Австрийский Вельможа, приступив к главному делу, объявил, что Рудольф ещё ждёт от нас услуг дальнейших; что мы должны препятствовать впадениям Хана в Венгрию и миру Шаха с Султаном; должны и впредь помогать казною Императору, в срочное время, в определённом количестве, золотом или серебром, а не мехами, коих он не может выгодно продавать в Европе…»

Потом дойдёт до требований оплаты не только золотом, но и кусками российской территории – шведам за защиту против поляков.

Да и позже, во время Тридцатилетней войны, когда по калькуляции Солоневича у нас уже было 89 000 солдат «нового строя», Россия кормила и финансировала шведскую армию в надежде, что её удары по Польше помогут нам вернуть Смоленск. Собственная попытка вернуть в 1632–1634 годах Смоленск обернулась победой поляков, растворением нашей армии и казнью полководца Шеина.

Необходимое примечание: часто дихотомия «старая армия – новая армия» у меня подменялась для иллюстраций некоторых исторических тенденций на: «европейская – азиатская». Например, у Польши армия оставалась преимущественно старой, её можно сравнить с азиатской – именно по итоговым показателям боеспособности : послепетровская русская армия громила её примерно в тех же пропорциях, что и турок. Но потом последовал один выразительный поворот исторического сюжета, подтверждающий заявленную тенденцию. Проследим шаги.

«За разгром бунтовщиков под Ореховом Суворов был удостоен чина генерал-майора. Ляхи были так деморализованы, что не могли остановиться в бегстве, хотя под конец их преследовали всего 10 кавалеристов во главе с самим Суворовым. В 1770 Суворов разгромил под Ландскроной отряды Дюмурье (французский военспец у поляков). При этом с нашей стороны были ранены только 10 человек . Разбив последнего предводителя конфедератов Казимира Пулавского, Суворов за 17 суток прошёл 700 вёрст среди враждебно настроенного населения, почти ежедневно ведя бои. В 1771 восстал литовский великий гетман граф Огинский. У него был лучший среди бунтовщиков трёхтысячный полк “чёрных гусар ”. Суворов с отрядом в 800 человек прошёл за 4 дня 200 вёрст, напал на Столовичи, вражескую базу ночью и разгромил гетмана. В 1772 Суворов разбил большой отряд в Кракове – и война фактически закончилась…»

А после 1794 года поляки показали общеславянскую прекрасную обучаемость, способность «схватывать на лету». Массово двинулись добровольцами к Наполеону, и довольно быстро польские легионы по удельной боеспособности сравнялись с лучшими французскими частями, уступая, может, лишь Старой гвардии. Об этом повороте и двести с лишним лет спустя поётся в знаменитом гимне «Ещё Польска не сгинела…». Удивительно, если вдуматься, упоминание в национальном гимне (!) фамилии иностранца и процесса военного обучения у него:

Извините, этот перевод буквален, неказист, но оригинал с музыкой мазурки очень красив.

«Польская теорема» говорит примерно о том же, что и «Крымская». В XVI–XVIII веках старые польские армии сражались с русскими с переменным успехом. В XVIII веке новая русская (послепетровская) армия регулярно побеждала старую польскую, как европейцы – азиатов.

А в начале XIX века «наученные у Бонапарта» новые польские части сражались с русскими гораздо упорнее. В тех же сражениях у Грохова, Остроленки 1831 года Россия выставляла даже численно превосходящие армии – 35 000 против 30 000. Пропорций 1770 года, суворовских, уже не было и близко.

История, элементарная логика, арифметика говорят: или не было в природе той русско-польской Смоленской войны 1632–1634 годов, не было капитуляции и казни Шеина, Измайлова, или не должно быть этих бессмысленных вагонов томов критик Петровской военной реформы. И не для обеления «проклятого императора», а для возвращения какого-то смысла «русской истории», как учебному предмету в частности.

Надеюсь, и сам факт наличия в национальном гимне наших ближайших славянских соседей этих строк о военном обучении вы признаете ещё одним аргументом в пользу моего подхода. «Военный экзамен» – главная, порой единственно объективно проявляемая из ролей государства.

Надеюсь, и начальная база для сравнения и последующей оценки результатов действий Петра обрисована. Уровень и состояние вооружённых сил, государственного аппарата России грозили нашей стране потерей независимости.

Исполнить более чем столетнюю мечту России довелось Петру. Как это происходило в течение 35 лет его правления, из которых, как упоминалось, мирным был только один год? Как и на что он употребил почти все государственные средства, так же упоминавшиеся 80 % бюджета, шедшие на военные нужды? Выше я приводил уже небольшой обзор критики Петра, фиксируя совпадение оценок историков-патриотов и «школы Покровского». Вот ещё краткая подборка мнений различных учёных.

С. Соловьёв: «Различие взглядов (на Петровские реформы. – И. Ш. ) происходило от громадности дела, совершённого Петром, продолжительности влияния этого дела. Чем значительнее какое-нибудь явление, тем более разноречивых взглядов и мнений порождает оно, и тем долее толкуют о нём, чем долее ощущают на себе его влияние».

П. Н. Милюков: «Реформы проводились Петром спонтанно, от случая к случаю, под давлением конкретных обстоятельств, без какой-либо логики и плана, были “реформами без реформатора”… Ценой разорения страны Россия возведена была в ранг европейской державы… Население России в границах 1695 года сократилось в силу беспрестанных войн».

С. Ф. Платонов: «Пётр был заметнейшим и влиятельнейшим деятелем своего времени, вождём всего народа. Никто не считал его ничтожным человеком, бессознательно употребившим власть или же слепо шедшим по случайной дороге».

Н. И. Павленко и советские историки Е. В. Тарле, Н. Н. Молчанов, В. И. Буганов: «Преобразования Петра – прогресс, хотя и в рамках феодализма».

Пайпс, Каменский, Анисимов: «Реформы Петра имели крайне противоречивый характер. Крепостнические методы, репрессии привели к перенапряжению народных сил».

Анисимов: «Несмотря на введение целого ряда новшеств во все сферы жизни общества и государства, реформы вели к консервации самодержавно-крепостнической системы в России». 

Фигура мощная, колоритная. Ивану Солоневичу удалось бежать из ГУЛАГа. Жил в Германии, после войны осел в Уругвае.

Его книга «Народная монархия» очень важна своей заглавной идеей «народной монархии», точным выбором из огромного массива исторических событий: «проекта князя Андрея Боголюбского», роли «мизинных людей» в Московской Руси, роли Земских соборов… Возможно, решив, что Сталин «работает под Петра», что в СССР исключительно позитивно трактуются Петровские реформы, он посчитал и Петра своим (экзистенциальным) врагом. И настолько Солоневич это прочувствовал, что пошёл на совершенно дичайшие (почти рекордные, как будет предъявлено) искажения и фактов, и смысла истории.

Сначала – его верный отчасти диагноз. Книга «Народная монархия»:

«Алексей Толстой (советский) в своём “Петре Первом” пытается канонизировать Сталина, здесь социальный заказ выпирает, как шило из мешка: психологически вы видите здесь сталинскую Россию, петровскими методами реализующую петровский же лозунг “догнать и перегнать передовые капиталистические страны”. Сталин восстаёт продолжателем дела Петра, этаким Иосифом Петровичем, заканчивающим дело великого преобразователя. Официальная советская словесность возвращается к пушкинскому гиганту, а “мятежи и казни” приобретают, так сказать, вполне легитимный характер: даже Пётр так делал, а уж он ли не патриот своего отечества!»

Далее Солоневичем дана очень упрощённая трактовка мнения современников. И следом сразу перескок к состоянию допетровской Руси:

«Едва ли стоит говорить об оценке Петра его соратниками. И, если Неплюев писал, что “Пётр научил нас узнавать, что и мы – люди”, а канцлер Головин, что “мы тако рещи из небытия в бытие произведены”, то это просто придворный подхалимаж, нам нынче очень хорошо известный по современным советским писаниям об отце народов. Производить Московское государство “из небытия в бытие” и убеждать москвичей, что и они – люди, не было решительно никакой надобности: Москва считала себя Третьим Римом, “а четвёртому не быти”, а москвич считал себя последним, самым последним в мире оплотом и хранителем истинного христианства. Комплексом неполноценности Москва не страдала. И петровское чинопроизводство “в люди” москвичу решительно не было нужно…»

«Комплексом неполноценности Москва не страдала»… А на мой взгляд, нормальное государство, вдруг потерявшее способность себя защищать, отдающее часть себя одним соседям, шведам, для защиты от других, поляков, вываливающее свой бюджет (запас пушнины) к ногам австрийского императора Рудольфа, и должно страдать комплексом неполноценности, понимать нетерпимость этого положения (что и стало залогом исправления). И допетровские цари Алексей Михайлович, Фёдор Алексеевич, по счастью, страдали «комплексом неполноценности», сосредоточив свои усилия на введении «полков иноземного строя». То, что эти усилия оборачивались неудачей, показухой, солоневичскими 89 тысячами «новых» солдат – обычное дело. У нас многое ограничивается показухой, пока главный экзаменатор, «жареный петух» не…

Солоневич о влиянии Стрелецкого бунта на формирование Петра:

«Этим первым перепугом можно, вероятно, объяснить многое в личной политике Петра: и зверское подавление стрелецкого мятежа, и собственноручные казни, и Преображенский приказ, и вечный панический страх Петра перед заговорами. Иван Грозный, который при всей своей свирепости был всё-таки честнее Петра, признавался прямо, что после восстания 1547 года, истребившего фамилию Глинских, он струсил на всю жизнь: “и от сего вниде страх в душу мою и трепет в кости мои”. Застенки Грозного в такой же степени определялись страхом, как и застенки Петра. Но Петровский перепуг имел и некоторые военные последствия… Вспомним Нарву. Пётр, которому было уже 28 лет, повёл свою тридцатипятитысячную армию к Нарве. “Стратегических путей не было, по грязным осенним дорогам не могли подвезти ни снарядов, ни продовольствия… Пушки оказались негодными, да и те скоро перестали стрелять из-за недостака снарядов…” (Ключевский).

<…> Россия разбила Швецию не благодаря Петру, а несмотря на Петра, разбила их в частности та старомосковская конница, которую Петр, слава богу, не успел, в помощь Швеции, разгромить сам. Но историки забыли Шереметева и Келина и тех неизвестных “вооружённых обывателей”, всех тех людей, которым Пётр только портил всё, что только технически можно было портить. И русская официальная история, и досоветская, и советская ставят Петра наряду с Суворовым…

Перед Полтавой произошла ещё одна история – битва под Лесной. Советская история СССР об этой битве пишет так: “Незадолго перед этим Пётр преградил путь Левенгаупту, шедшему с большим обозом, и нанёс ему 28 сентября 1708 года при деревне Лесной на реке Соже решительное поражение. 5 тысяч повозок, груженных боевыми запасами и продовольствием, были захвачены”.

Это не совсем так: “дорогу Левенгаупту преградил и его отряд разгромил не Пётр, а Шереметев”. И вовсе не петровскими войсками, а старомосковской “дворянской конницей”, той самой, которой, как огня, боялся Карл ещё под Нарвой. Вспомним ещё одно обстоятельство: эта же старомосковская конница , под командой того же Шереметева, уже дважды била шведские войска – один раз под Эрестдорфом в 1701 году и второй раз при Гуммельсдорфе в 1702 году. Это случилось сейчас же после Нарвы, когда Эрестдорф и Гуммельсдорф, а ещё больше Лесная, были сражениями, в которых: во-первых, дворянская конница , никак не загипнотизированная, подобно Петру, шведской непобедимостью, показала всем, в том числе и петровской армии, что и шведов можно бить, и, во-вторых, лишила Карла его обозов и, что собственно важно, – всего его пороха… Напомним ещё об одном обстоятельстве: тот же Шереметев и во главе той же старомосковской конницы , в промежуток между Нарвой и Полтавой, пока Пётр занимался своими дипломатическими и прочими предприятиями, пошёл по Лифляндии и Ингрии, завоевал Ниеншанц, Копорье, Ямбург, Везенберг, Дерпт – словом, захватил почти всю Прибалтику…»

Всё же очень неприятно, что, перебирая материалы очень многих, даже заведомых русофобов вроде Бжезинского и авторов вроде Анисимова, именно у патриота Солоневича довелось столкнуться с такой кошмарной ложью, когда за белое выдаётся не что-нибудь промежуточно-серое, сероватое, а абсолютно чёрное. И вдобавок на таком периоде, как русско-шведская Северная война, описанная исчёрпывающе. Да, Пётр крупно ошибся, погнав по осенней грязи своё неповоротливое, ещё не обученное (не новое, кроме 2–3 полков) войско. Потом Пётр сбежал, бросил армию, но… нарвский разгром начался именно с позорного бегства старомосковской «дворянской конницы» Шереметева. Под Нарвой старомосковская «дворянская конница» была безусловным слабейшим звеном!

Есть же подробные описания Нарвской битвы, например…

Справка. Петров Андрей Николаевич – генерал-майор Генерального штаба, военный писатель; родился в 1837 году; учился в Павловском кадетском корпусе и Николаевской академии Генерального штаба. Автор фундаментальных трудов: «Война России с Турцией и польскими конфедератами, 1769–1774», «Здоровье войск», «Вторая турецкая война в царствование Екатерины II, 1787–1791», «Война России с Турцией 1806–1812», «Война России с Турцией. Кампания 1853–1854» .

Авторитетнейший русский военный историк, которому и дела нет до всяких петровско-антипетровских комплексов. Приведём несколько выписок из главы «Нарвская операция» А. Петрова такого солидного издания, как «Военный сборник» (1872 года № 7, с. 5–38):

«В то время, как шведская армия сосредоточивалась у Везенберга, осада Нарвы продолжалась. Шеститысячный конный отряд Шереметева ещё 26 сентября был выслан для наблюдения по ревельской дороге и, пройдя около 100 вёрст до Везенберга, занял его 3 октября, нигде не встречая неприятеля.

Между тем Карл XII, 5 ноября выехав из Ревеля… получил 17 ноября сведение о нахождении русскаго отряда… Генерал-маиор Майдель с 400 челов. конницы получил приказание атаковать русский отряд, не имевший сведений о приближении всей шведской армии… Карл, лично присутствовавший при этом деле, велел неотступно преследовать наших фуражиров конницею Майделя, а сам, взяв из авангарда часть пехоты и несколько полевых орудий, также быстро перешёл через дефиле, находящееся на большой дороге; а по дороге, идущей вправо, на Сомнекюли, послал другой отряд. Отряд Шереметева был до того поражён этою неожиданностью, что без всякаго сопротивления обратился в бегство. Часть же его конницы, стоявшая в Сомнекюли, узнав, что шведы уже появились на нашей стороне дефиле у Пованды, боясь быть отрезанною, также бросилась бежать.

Образ действий Шереметева возбудил сильный гнев царя: “Шереметев так неосторожен и безопасен был, что многих своих людей на фуражирование разослал, а с прочими стоял весьма в непорядке и ушёл, не обороняя прохода”.

Действительно, небрежность Шереметева ничем не может быть оправдана. Ему известно было уже давно, что шведския войска подходят к Везенбергу от Пернавы.

Из этого описания видно, что если бы Шереметев принял меры к заграждению четырёхвёрстной плотины между Пехатом и Повандой, на большой дороге, а также дефиле у Кохтеля и 12-вёрстной узкой дороги, идущей по болоту между Иеве и Пюхаиоги, обстреливая их продольно и во фланг артилериею, то шведы могли бы подойти к Пюхаиоги только по дороге, идущей по берегу Финскаго залива. Но выход с этой стороны мог быть удобно защищён главными силами отряда.

Даже и один отряд Шереметева мог бы оказать значительное сопротивление и заставить неприятеля развернуть свои силы и понести не малыя потери. Но Шереметев бъжал к Нарве (32 версты), а Карл XII безпрепятственно двинулся к Лагене (11 вёрст от Нарвы), куда прибыл 19-го, накануне отъезда Петра в Новгород.

Шереметев мог только не знать, что против него наступает сам Карл XII, т. е. вся шведская армия. За темнотою нельзя было видеть сил противника; не захвачено ни одного пленнаго, а предварительных разведок не сделано…

…Никто не ожидал, что Шереметев оставит без боя позиции, на которой он мог, с малыми силами, задержать всю армию Карла XII в дефилеях. К тому же Шереметев, как все знали, собирался укрепить свою позицию и оборонять её с полною энергиею. Разведочная служба кавалерии была ниже всякой критики. Не выставлялись даже часовые, не высылались разъезды. Главная цель состояла в производстве фуражировок в местности, нами же опустошенной, на 10 миль вокруг Нарвы. Конница разделялась для этого на мелкие отряды, разбросанные по деревням. Все нападения шведов были внезапны, и наши войска застигались врасплох. Так было при Пурце, Варгиле, Раппиле, при движении Карла XII к Пюхаиоги…

Бой под Нарвой.

Было два часа пополудни. С криком “с нами Бог!” шведы пошли вперёд. В этот самый момент пошёл густой снег с градом и сильным ветром, дувшим русским в лицо, так что было трудно держать открытыми глаза. Снег был до того густ, что русские только тогда заметили двинувшихся на штурм шведов, когда они подошли уже ко рву и к пушкам атакованных пунктов.

Через полчаса обе атакующие части ворвались уже в укрепления, успев завалить ров фашинами, свалить с бруствера рогатки и сбить частокол.

В этот критический момент неприятелю дали сильный отпор полки Преображенский и Семёновский. На левом берегу Наровы, в том месте, где в неё упирался крайний правый фланг укрепленной линии С-С (статья в “Военном вестнике” сопровождена подробными картами, откуда и эти обозначения. – И. Ш. ) был расположен артиллерийский парк армии, и здесь имелось несколько деревянных построек. Преображенцы и семёновцы воспользовались этими постройками и повозками парка и образовали из них преграду, прикрывшую мост F. В этом треугольнике, на нашем правом фланге, стали оба гвардейские полка, к которым примкнули и все не успевшие перейти через мост войска правого фланга. Завязался упорный бой. Заслышав сильную перестрелку, Карл XII, в сопровождении только одного Норда, поскакал на выстрелы, и при этом едва не погиб вместе с лошадью, завязшею в болоте. С трудом вытащили из него короля, оставившего в болоте свою шпагу и один из высоких сапогов. Несмотря на этот случай, Карл прибылъ к месту боя и, в одном сапоге, несколько раз водил на приступ свою пехоту. Было уже 7 часов вечера. Наступили сумерки, русские стояли стойко, чего Карл вовсе не ожидал. “Каковы мужики!” – сказал он и после нескольких отражённых приступов приказал выслать к месту боя все пять батальонов гвардии, находившихся у Веллинга, в правой атаке шведов, к описанию которой теперь и обратимся.

В таком положении было дело на правом фланге шведов, когда наступили сумерки и все атаки шведов у моста F были отражены преображенцами и семёновцами. Для усиления атаки Карл XII приказал 5 батальонам гвардии, бесполезно стоявшим в отряде Веллинга, спешить к нему на помощь, к мосту F. Эти 5 батальонов (В.-В.) двинулись по наружной стороне укрепленной линии В.-В. до того места, где она упирается в Нарову, и оттуда свернули влево, направляясь к мосту F. Наступила уже полная темнота. Полк деликарлийцев, стоявших уже у моста F, слыша шум от приближавшейся у него с тыла шведской гвардии, принял её за русских и открыл по ней учащённую пальбу. Гвардия остановилась и тоже открыла сильный огонь по деликарлийцам. Обе стороны, в самом близком друг от друга расстоянии, взаимно наносили одна другой страшные потери, и уже готовились ударить в штыки, когда стали различать голосовые команды, отдаваемыя с обеих сторон на шведском языке. Это объяснило обоюдную ошибку и пальба прекратилась…

(Припоминаете тот выразительный пример из петровского боевого Устава, заимствованного в Европе? В котором офицер должен был заколоть своего солдата, без команды закричавшего «Ура!»? Как раз для этого случая. В поднявшемся гомоне, восточном базаре, голоса команд расслышали бы не скоро. – И. Ш. )

Вскоре от русского правого фланга прибыл к Карлу XII генерал Бутурлин, с предположением капитуляции от имени русского генералитета, так как герцог де-Кроасо всем его штабом ещё в начале боя сдался шведам. Бутурлин требовал свободного отступления находившихся у моста F войск, и дозволения беспрепятственно исправить разорвавшийся мост. Испытав неоднократную неудачу в приступе позиции, столь упорно защищаемой гвардейцами, Карл был очень доволен их готовностью капитулировать и потому согласился на исправление моста, предоставив войскам нашего правого фланга, не успевшим уйти на правый берег Наровы, беспрепятственно отступить по мосту, сохраняя знамя и оружие, но сдав пушки, так как и увезти их было не на чем. Действия прекратились, а к 4 часам утра мост уже был наведён…»

Так, с помощью одного только русского «Военного вестника» XIX века можно последовательно опровергнуть километры логических построений Ивана Солоневича и всех подобных «критиков» Петра с «патриотических позиций». И, парадокс, настоящей русофобией оборачивается их картина. Что якобы русские, имея нормальную армию, просто как собачки в цирке, по одному щелчку петровского кнута переоделись в европейские мундиры, к вящему ослаблению своей боеспособности и т. д.

И самое главное, что следует сказать по этим тесно связанным темам – государственные реформы, старая/новая армии, царь Пётр, могущество Российской империи: те же самые русские люди – причём не только в смысле «тот же народ», но и физически те же конкретные люди, успевшие послужить в стрельцах и дворянской коннице, став драгунами, мушкетёрами, гренадёрами, фузилёрами новых полков – из беспомощных беглецов превратились в достойных защитников своей страны, суворовских «чудо-богатырей».

Будь «допетровская» Московская Русь последней в череде: Киевская, Владимирская… может, и следовало бы как-то оправдать, приукрасить напоследок подвиги «солоневичской (по-другому и не назовёшь) конницы» , стрельцов и стрелецких бунтов. Но это, по-моему, напомнило бы ремесло сочинителей пышных ходульных эпитафий в прикладбищенских гранитных мастерских или искусство гримёров в морге.

Попробуйте загримировать этот разлагающийся труп – стрелецкое войско. В Бунташный век они урвали себе горы привилегий, обросли московскими лавочками, прочим «малым бизнесом», на приказы выступить к границе отвечали стрелецкими бунтами. Вот выдержки из Костомарова:

«15 мая, во вторник, в полдень, когда бояре собрались на совет, между стрельцами раздался крик:

– Иван Нарышкин задушил царевича Ивана Алексеевича!

День был выбран преднамеренно, чтобы напомнить об убиении царевича Димитрия, совершённом именно 15 мая. Поднялась тревога; стрельцы схватились за оружие, ударили в набат во многих церквах; огромная толпа со знамёнами и барабанным боем бросилась с криками в Кремль. Затворить от них ворота не успели. В Кремле стояло много боярских карет. Стрельцы напали на кучеров, побили их, перерубили лошадям ноги и бросились на дворец. Бояре метались, не зная, что им делать, немногие из них успели выскочить из Кремля; другие в страхе прятались по углам во дворце. Стрельцы вопили:

– Давайте сюда губителей царских. Нарышкиных! Они задушили царевича Ивана Алексеевича! А не выдадите – всех предадим смерти!

Тогда, по совету Матвеева и патриарха, царица Наталья, взявши за руки царевичей, Петра и Ивана, в сопровождении патриарха и бояр вышла на Красное крыльцо. Стрельцы, уверенные, что царевича Ивана нет на свете, были поражены его появлением и спрашивали:

– Точно ли ты прямой царевич Иван Алексеевич?

Иван отвечал: что он “жив, никто не думал его изводить, ни на кого не имеет злобы и ни на кого не жалуется”. Но стрельцы, настроенные возмутителями, закричали:

– Пусть молодой царь отдаст корону старшему брату! Выдайте нам всех изменников! Выдайте Нарышкиных; мы весь их корень истребим! Царица Наталья пусть идёт в монастырь!

Патриарх сошёл было с лестницы и стал уговаривать мятежников, но они закричали ему:

– Не требуем совета ни от кого; пришло нам время разобрать, кто нам надобен!

Между стрельцами было много раскольников, и потому понятно, что увещания патриарха не подействовали. Стрельцы мимо патриарха вломились на крыльцо. Большинство бояр в ужасе убежали с крыльца во дворец, но не убежали с ними начальник Стрелецкого приказа Михаил Юрьевич Долгорукий, Артамон Сергеевич Матвеев и Михаил Алегукович Черкасский. Долгорукий прикрикнул было на стрельцов, пригрозил им виселицею и колом. Стрельцы за это сбросили его с крыльца на расставленные копья, изрубили в куски; потом стрельцы бросились на Матвеева. Матвеев отодвинулся от них к царице, взял за руку Петра. Стрельцы оттащили его от царя. Князь Черкасский стал отбивать Матвеева у стрельцов, повалил его на землю, лёг на него, закрывал его собою. Стрельцы избили Черкасского, разорвали на нём платье, вытащили из-под него Матвеева и сбросили на копья. Царица в ужасе убежала с сыном и царевичем в Грановитую палату.

Стрельцы ворвались во дворец; у них был составленный заранее возмутителями список обречённых на смерть, числом до сорока человек. Первою жертвою их во дворце были отставленный стрелецкий начальник Горюшкин и Юренев, которые вздумали было защищать вход во дворец. Но главною целью поисков мятежников были Нарышкины. Стрельцы бегали по царским покоям, заглядывали в чуланы, шарили под кроватями, переворочали постели, тыкали копьями в престол и жертвенники в придворных церквах, везде искали Нарышкиных и, принявши за Афанасия Нарышкина молодого стольника Фёдора Салтыкова, убили его, а узнавши свою ошибку, послали тело убитого с извинением к его отцу. Думный дьяк Ларионов спрятался, по одним известиям, в трубу, по другим – в сундук; его вытащили, сбросили с крыльца на копья и рассекли на части.

– Ты, – кричали они, – заведовал Стрелецким приказом и нас вешал! Вот тебе за это!

Тогда же ограбили его дом и нашли у него каракатицу, которую он держал в виде редкости.

– Это змея, – кричали стрельцы, – вот этою-то змеёю он отравил царя Фёдора.

Убили затем сына Ларионова Василия за то, что знал про змею у отца и не донёс. Наконец стрельцы добрались до Афанасия Нарышкина, брата царицы Натальи; они нашли его под престолом церкви Воскресения на Сенях: его указал им карлик царицы Хомяк. Стрельцы вытащили Афанасия, поволокли на крыльцо и сбросили на копья… Другие стрельцы поймали в Кремле между Чудовым монастырём и патриаршим двором князя Григория Ромодановского с сыном Андреем. Они истязали старика, рвали ему волосы и бороду.

– Помнишь, – кричали они, – какие ты нам обиды творил под Чигирином, как голодом нас морил, ты сдал Чигирин туркам изменою.

Ромодановского с сыном постигла та же участь, как и других.

– Любо ли? любо ли? – кричали убийцы, расправляясь со своими жертвами, а другие, махая шапками, кричали в ответ:

– Любо! Любо!

Изуродованные тела убитых тащили стрельцы на площадь; перед ними в поругание, как будто для почёта, шли другие стрельцы и кричали:

– Боярин Артамон Сергеевич Матвеев едет!

– Боярин Долгорукий! Боярин Ромодановский. Дайте дорогу!

Выступивши из Кремля, стрельцы бросились в дом князя Юрия Долгорукого и стали извиняться, что убили его сына Михаила за угрозы им. Старик приказал отворить им погреба свои. Стрельцы ковшами напились боярского мёду и вина и ушли со двора, как вдруг за ними вслед побежал холоп князя Долгорукого и донёс им, что старый сказал своей невестке, жене убитого Михаила:

– Не плачь, щуку съели да зубы остались; cкоро придётся им сидеть на зубцах Белого и Зeмляного города.

Услышавши это, стрельцы вернулись в дом Долгорукого, схватили больного старика, изрубили, выбросили за ворота на навозную кучу, a cверх трупа наложили солёной рыбы и приговаривали:

– Ешь, князь, вкусно! Это тебе за то, что наше добро ел.

День был тогда ясный, но к вечеру поднялась такая буря, что москвичам казалось, что преставление света наступает. На ночь стрельцы расставили караулы в Кремле и Белом городе, в надежде на другой день продолжать расправу.

На другой день, часов в десять утра, опять набат; стрельцы с барабанным боем и криком явились ко дворцу и требовали выдачи Ивана Нарышкина. Снова ворвались во дворец искать свою жертву, убили думного дьяка Аверкия Кириллова, убили бывшего своего полковника Дохтурова, потребовали выдачи иноземного врача Даниэля, которого обвиняли в отравлении Фёдора, нигде не могли найти и в досаде убили его помощника Гутменьша и сына Даниэлева; хотели умертвить и Даниэлеву жену, но царица Марфа Матвеевна выпросила ей жизнь. Стрельцы не могли отыскать Ивана Нарышкина… по ошибке был убит схожий с ним юноша, Филимонов…

Боярин Яков Одоевский сказал царице Наталье:

– Сколько тебе, государыня, ни жалеть брата, а отдать его нужно будет; и тебе, Иван, идти надобно поскорее. Не всем из-за тебя погибнуть.

Царица и царевна с Нарышкиным вышли из церкви и подошли к золотой решётке, за которою уже ждали стрельцы. Отворили решётку; стрельцы, не уважая ни иконы, которую нёс Нарышкин, ни присутствия царственных женщин, бросились на Ивана с непристойною бранью, схватили за волосы, стащили вниз по лестнице и проволокли через весь Кремль в застенок, называемый Константиновским. Там подвергли его жестокой пытке, оттуда повели на Красную площадь, подняли на копьях вверх, потом изрубили на мелкие куски и втаптывали их в грязь.

Стрелецкое возмущение тотчас повлекло за собою и другие смуты, взбунтовались боярские холопы. Стрельцы им потакали и вместе с ними напали толпою на Холопий приказ, разломали сундуки, отбили замки, разорвали кабальные книги и разные государевы грамоты. Стрельцы, присваивая себе право распоряжаться законодательством, кричали:

– Даём полную волю на все четыре стороны всем слугам боярским. Все крепости на них разодраны и разбросаны.

Но большая часть освобождённых холопов возвращалась к своим прежним господам, а иные воспользовались своей свободой, чтоб вновь закабалить себя другим.

Царевна Софья, как бы из желания прекратить бесчинства, призвала к себе выборных стрельцов и объявила, что назначает на каждого стрельца по десяти рублей. Эта сумма, независимо от обыкновенного жалованья, идущего стрельцам, будет собрана с крестьян (курсив мой. – И. Ш.), имений церковных и приказных людей. Сверх того стрельцам предоставлено было продавать имущество убитых и сосланных ими лиц.

Наконец, по просьбе стрельцов, положено было выплатить им, пушкарям и солдатам за несколько лет назад заслуженное жалованье, что составляло 240 000 рублей. Софья наименовала стрельцов «надворною пехотою» и уговаривала более никого не убивать и оставаться спокойными…»

Полный государственный крах. Абсолютно беспомощные перед внешними противниками стрельцы тем не менее вырывают на себя военный бюджет России, проведя эту вышеописанную «Кремлёвскую военную операцию 1682 г.». Выбитые из правительства «десять рублей на рыло» тоже требуется правильно оценить. 3–5 рублей стоило годовое содержание стрельца при Алексее Михайловиче. Правда, всегда подразумевалось, что они доберут ещё и своим «малым бизнесом», для чего получали солидные преференции. Купцы вечно жаловались, что с торгашами-стрельцами трудно конкурировать по причине многих льгот. Значит, вырванный приз был равен двухгодовому содержанию. То есть… вышеописанные подвиги они приравняли к двум годам службы!

И ещё, ещё раз надо подчеркнуть: эти же самые люди, вытряхнутые из красивых старомосковских мундиров, по-настоящему обученные, обстрелянные, стали победителями лучшей в мире армии – шведской (которую раньше случалось нанимать для защиты страны).

Но я и эту картину кремлёвских стрелецких подвигов не хочу полностью отдавать в руки криминального психолога, чьи вердикты будут наверное: « садизм, маниакально-депрессивный психоз, патологическая жестокость… ». Ведь даже и в этой разливанной луже гнусностей можно отыскать те самые элементы военно-политических реалий, объективные подробности, за которыми шла охота в «военных главах».

Перед убийством князя Григория Ромодановского с сыном Андреем стрельцы « истязали старика, рвали ему волосы и бороду. – Помнишь, – кричали они, – какие ты нам обиды творил под Чигирином, как голодом нас морил, ты сдал Чигирин туркам изменою».

Это же о Русско-турецкой войне 1672–1681 годов, почти, можно сказать, удачной на фоне военных провалов того века. Основные её факты:

Русско-украинские войска – 120 000 человек под командованием Ромодановского и гетмана Самойловича разбили османский заслон, но далее действовали медленно и нерешительно… Русская армия оставила Чигирин на произвол судьбы и отступила за Днепр, отбросив преследовавшие её османские войска… в 1679 году насильственно переводили на левый берег Днепра остававшееся ещё в правобережной Украине население…

И ведь это не Конотопское поражение от запорожцев и крымских татар. Не бежали, а отступили за Днепр, эвакуировали население. Но было всё же понимание, что укрываться от турок за Днепром – это позор, исторический тупик. И стрельцы, истязавшие старика, бывшего «главкома», наверное, помнили своё чигиринское бессилие. И как могли «искали виноватого». То есть на фоне десятков прочих убийств, совершённых за 10 рублей премиальных и право продать имущество жертвы, истязание князя Ромодановского – почти государственнический акт, это стрелецкий «анализ причин» неудачного Чигиринского похода. А что, ранее за Смоленский разгром казнили же Шеина!.. Особенно жестоки бывают именно такие разборки, выяснения под общими популярными лозунгами: «Кто виноват?», «Так жить нельзя!» … А как можно? – А непонятно! От того и злость, жестокость.

В общем, известному «Утру стрелецкой казни» предшествовала «Ночь стрелецкого бунта» и ночь, по правде говоря, кромешная.

В системе ценностей «реаль полит и к» («реальная политика»), первое детище Петровской России – новая армия. Второе – Санкт-Петербург.

И уж если обратиться к заглавию выше разбираемой книги, «Проклятый император»… знаете, с этими проклятиями вообще происходят странные вещи. Самое известное из них, конечно, «Петербургу быть пусту!»

Изречено это, как известно, отставной царицей Евдокией Лопухиной. Далее в «первоисточниках» этого «пророчества», как описано Алексеем Толстым, идёт копошение каких-то «… баб-ворожей, кикимор» . Но, как теперь толкуется интеллектуалами, старомосковскими жрецами, это была справедливая реакция православного народа на жертвы Северной войны, строительства столицы. Понаписано об этом «пророчестве» удивительно много, так что зауряднейшую женщину, обиженную разведёнку, позже наказанную за блуд, вывели прямо в библейские пророчицы. Обиду Евдокии можно и понять, и даже как-то залиговать с общенародной обидой: слом уклада жизни.

Но поставить Петербург против святой России – нет, не сойдётся у вас! Ведь в православном Питере же родилась и блаженная Ксения Петербургская . Традиция старомосковских блаженных не прервалась, а кое-что, из записанного о блаженной Ксении, должно бы примирить и даже умилить всех проклинающих Петербург… Строители церкви на Смоленском кладбище замечали, возвращаясь утром на работу, что ночью кто-то им в помощь поднимал кирпичи на верхние этажи. Проследив однажды, застали блаженную Ксению, с молитвами всю ночь носившую кирпичи.

Одна из самых почитаемых русских святых – на стройке Петербурга, это вам не бормотание кикимор, навьи чары, куриные лапки, шептанье на воду…

И если ещё вдуматься… сбылось то проклятие в одном очень неожиданном смысле: «Петербургу быть пусту… от захватчиков!»

Ведь это – единственная из русских столиц, оставшаяся неприступной! Не бравшейся врагом. Если вспомнить в празднуемый «год 1150-летия Русского государства» всю череду его воплощений: Русь Древняя, Киевская, Владимирско-Суздальская, Московская… и, соответственно, столиц, от Новгорода, Киева, Владимира и до… Петербург остался единственным пустым – от врага. В свой ленинградский «блокадный» период давший, наверное, и самый высокий в мировой истории пример героизма.

Правда, он же, будучи Петроградом, оказался прочно связан ещё с одной тенденцией, о которой подошло время вспомнить в связи уже с заглавием книги – «На дне династии». Усталость (части) народа от жертв, может, даже от Цивилизации (Петербургской) вообще, принесла этому городу тяжёлое звание «колыбели революции».

Усталость и безверие самой верхушки элиты и одновременно самого народного низа сошлись по времени и месту именно в Петрограде 1917 года.

И тут же ещё одна отсылка к моему любезному Мельхиоровому веку . Проверьте: вся возня с пророчеством «Петербургу быть пусту!» , его комментарии, смакования – 95 % ссылок – Мережковский, Волошин, Устрялов (который Н. В.), Ахматова, Булгаков – это всё она, та «самая утончённая (по Бердяеву) , в истории России культура».

Ахматова. «Поэма без героя»

Так с неизбежностью вернулась одна из предыдущих тем: Мельхиоровый (он же Серебряный) век, в живом его сопоставлении с Золотым:

Пушкин. «Медный всадник»

Оценка Петровских реформ на саммите императоров, «Эрфурт-1808»

Хотя я и подкрепил свою точку зрения объективными цифрами, частными свидетельствами русского «Военного вестника» и такого специалиста, как военный историк, генерал-майор Генерального штаба Андрей Петров, а всё же в нашем заочном споре с Солоневичем, Буровским и иже с ними чувствуется один важный изъян, общий для всех нас, вольных писателей XX–XXI веков. Временн а я удалённость, вольность, несвязанность нашего выбора «своего монарха», «своего исторического периода» делает этот выбор… – Более объективным? – Хорошо, если бы так! Но уж точно – более легковесным, похожим на… популярное разделение на поклонников Лемешева и Козловского, или фанатов «Спартака» и «Динамо»…

Противопоставить такому вольному выбору хорошо бы оценку человека более близкого той эпохе, вовлечённого в исторический процесс. Из своих «исторических запасников» могу предложить довольно знаковую фигуру, высказавшуюся по данному вопросу в обстоятельствах уж точно уникальных, неповторимых в мировой истории.

Глава Священного синода, министр, друг юности царя Александра – князь Александр Николаевич Голицын, чьи записки мне довелось внимательно перечитать во время работы над упоминавшейся книгой «Голицыны и вся Россия» (2008) . Именно князя Голицына император Александр взял с собой на знаменитую Эрфуртскую встречу в сентябре – октябре 1808 года.

Кроме многого прочего это был один из самых рискованных моментов в жизни и царствовании Александра. Наполеон к этому времени занял положение, не имевшее прецедентов в истории – фактического хозяина Европы. И в России тогда всерьёз прикидывали вероятность того, что царь будет в Эрфурте просто схвачен и арестован, ведь недавнее свидание Наполеона с испанскими Бурбонами закончилось именно так. Государя умоляли не ехать, но интересы России, суровая вынужденность Тильзитского мира и вытекавших из него обязательств всё же требовали этого визита. Огромная разница и дополнительная опасность в том и состояли, что предыдущая, тильзитская встреча проходила всё же на нейтральной территории, на том знаменитом плоту посередине реки Неман, разделявшей их армии.

А Эрфурт… Эрфурт даже в раболепствующей пред Наполеоном Германии занимал исключительное положение. Этот город, «обустраивая» захваченную Европу, Наполеон официально выделил как особое место – место сборов покорных монархов и их войск (именно оттуда в 1812 году они, германские войска и монархи, послушно двинулись на Россию).

Те российские и общеевропейские подозрения, например, суммирует в своих известных воспоминаниях и Арман де Коленкур (долгое время посол Франции в России, сопровождал до Парижа Наполеона, бросившего армию в 1812 году). Касаясь периода того испанского ареста и подготовки «Эрфуртского саммита», он пишет:

«Я сказал императору (Наполеону), что впечатление, произведённое в Европе похищением Фердинанда (испанского Бурбона), может вызвать опасения, как бы император не разыграл плохой фокус с теми государями, которые приедут в Эрфурт.

– Ба! Вы думаете? – сказал император…»

А кроме ареста был риск возможного публичного унижения. Пруссаки, например, на том Эрфуртском саммите его получили сполна. Наполеон, «развлекая» монархов (так сказать, в рамках «культурной программы» саммита), приказал на йенском поле (месте Йена– Ауэрштедтской битвы, где он два года назад разгромил прусскую армию) устроить охоту на… зайцев! Плюс к тому – живописания, рассказы Наполеона, тоже публичные, о том моменте, когда он остался тет-а-тет с красавицей – прусской королевой Луизой, и «задержись он там подольше, возможно, пришлось бы подарить побеждённой Пруссии ещё пару клочков земли».

Но, слава богу, дипломатические и человеческие качества Александра позволили ему выдержать этот эрфуртский месяц (с 17 сентября по 14 октября), без политических потерь и без урона для чести России. И, конечно, важными ему помощниками в этом стали его друзья и прежде всего князь Голицын, «…один из друзей детства Александра, оставшийся домашним поверенным его и на престоле, человек, который умел занимать и рассеивать своего государя, как никто другой».

Хотя, конечно, у Голицына, входившего в небольшую свиту государя, в Эрфурте была масса и вполне официальной работы. Он в то время – один из двух российских статс-секретарей, тайный советник, обер-прокурор Священного синода, камергер.

Книга, включавшая «эрфуртские записки» князя Голицына, выходила только в Германии, но историк Галина Герасимова приобщила её к корпусу «Голицынских чтений».

По свидетельству собеседников Александра Николаевича, «речь князева была проста, безыскусственна; он всем жертвовал истине… казалось, что мы внимаем доброго родственника, с увлечением и чувством рассказывающего нам былое».

На начавшейся тёплым ясным днём 27 сентября встрече двух императоров по праву хозяина режиссёром большого Эрфуртского представления был Наполеон, чьё чутье большого актёра вдохновляло… на удачные импровизации. На строгом обеде на шестнадцать персон – только для государей – он озадачил монархов удивительными познаниями в области германской истории.

Однако Наполеон знал прошлое не только Германии. После представления ему князя А. Н. Голицына император Франции оживлённо уточнил: «Тот, что в Синоде»? И завёл разговор об уничтожении российского патриаршества (Петром I):

«Утвердитель Конкордата (т. е. Наполеон) отдал полную дань справедливости гению России (царю Петру) в сознании великого правительственного переворота, которого не могла достигнуть революция со своими бурями. Но… как далее сказал Наполеон “ …Бессильны были все бури, чтоб подчинить духовенство во Франции правительственной власти” ».

То есть за этим комплиментом Петру можно разглядеть косвенный упрёк русской церкви: «Вот французское духовенство никому не удавалось подчинить».

На это князь Голицын возразил: «Святая в России была уверенность народа, – что целию всех действий Петра было общее благо, которое одушевляло твёрдую волю, сосредоточенную в одном лице и в лице гениальном».

Наполеон (со вздохом): «История расточала название великого многим, но Пётр, вопреки частому искажению той же истории, принадлежит, по моему мнению, к числу тех немногих, которые истинно достойны этого названия …»

Мне кажется, смысл возражения князя Голицына таков: не от безразличия, не от безверия народ попустил Петру отменить патриаршество, подчинить церковь. Именно вектор веры народа, как стрелка компаса в конце XVII века указал на царя, а, например, 90 лет до этого эта же стрелка, отвернувшись от царя Василия Шуйского, указывала на патриархов, Гермогена, затем Филарета…

На одном из последующих обедов куверт князя Александра Николаевича… назначен был как раз насупротив куверта Наполеона… Обед начался в глубоком молчании: Наполеон имел привычку не иначе завязывать разговор за обедом, как съев тарелку супа. Быстро исполнив эту операцию, Наполеон обратился (к князю Голицыну) с вопросом:

«Скажите, пожалуйста, что ест русский священник на другой день по посвящении его в этот сан?»

Голицын: «Наверное, то, что состряпает ему жена».

Наполеон: «Да, если только у них что-нибудь останется на кашу…»

Вот и судите сами, легко ли приходилось князю в Эрфурте! Исследователи (Кичеев) долго гадали и в итоге посчитали последний пассаж намёком Наполеона «на дороговизну священнических мест». Он, наверное, механически перенёс на Россию известную французскую практику покупки должностей. Ещё один хороший пример того, как попытки перенесения «объективных критериев» через русско-европейскую границу приводят к полному абсурду.

Много позже, оправдываясь за 1812 год, Наполеон сказал: «От великого до смешного – один шаг»… Но, похоже, четверть этого шага он сделал ещё в Эрфурте с этим его постоянным желанием всех поражать, имитировать почти божеское всезнание и всепроникновение. Воспоминания князя Голицына – интереснейший портрет Наполеона именно в этой точке его карьеры (плюс ещё и уникальный окружающий политический ландшафт). И одновременно – ценнейшая экспертная оценка Петровских реформ, соотношения их с народной верой… 

Выше, на преимущественно военной фактуре были перепроверены многочисленные тезисы некоторых историографов, на мой взгляд, разрывающих ткань русской истории. Одну половинку складывают у сердца, вторую вдохновенно топчут, как Иван III ханскую басму. Вроде бы выдвигают грозные обвинения, что-де у нас были «Проклятые императоры», что лет 400 (из 1000) у нас вообще была не История страны, а какая-то прореха, извращение.

А вглядишься – эти авторы (ну чистые гегельянцы!) выразительно рисуют свою историю борьбы и развития идей (не страны). Крах идеи «народной монархии»? – Вроде бы ужасно… Но чем реально занимались русское правительство, народ, допустим в 1700–1721 годах? Какая-то война шла? Но в их описаниях она столь же похожа на реальную Северную войну России со Швецией, сколь и на Троянскую. Прочитаешь 5–10 страниц и понимаешь, что автор и вправду видит перед собой все эти «альтернативные события» – сегодня есть популярные компьютерные игры, в которых, оттолкнувшись от реальных имён, названий стран, можно построить что угодно.

Потому и… как Льву Толстому от нагромождения ЛеонидАндреевских страшилок – «не страшно». А сформулированные ими грозные идеи вызывают раздражение, смех, досаду, но никак не желание выдвигать контридеи. Против Солоневича и иже с ним у меня есть только описания сражений, цифры сводок из русского «Военного вестника» XIX века.

На мой взгляд, по-настоящему тяжёл, может, даже ужасен совсем другой тезис. Вот о чём бы задуматься…

Известный историк Николай Костомаров, подводя итог эпохе Ивана III, невольно цепляет, поднимает этот пласт:

«Иван в области умственных потребностей ничем не стал выше своей среды. Он создал государство, но без задатков самоулучшения , без способов и твёрдого стремления к прочному народному благосостоянию; простояло оно два века, верное образцу, созданному Иваном, хотя и дополняемое новыми формами в том же духе, но застылое и закаменелое в своих главных основаниях, представлявших смесь азиатского деспотизма с византийскими, выжившими в своё время преданиями… пока могучий ум Петра не пересоздал его (государство Ивана) на иных культурных началах …»

Это перенесение свободы (политического) выбора возлагает на царя, вождя совершенно особую меру ответственности. Нести на своих раменах возложенные политические свободы миллионов соотечественников – миссия, конечно, тяжёлая. Не замышляя создание полной галереи политических портретов, раздачу вердиктов: кто как (по моему мнению) нёс это бремя ответственности, одну подразделяющую черту я всё же должен провести. Критерий подразделения примерно обозначен в заглавии. А его (подразделения, классификации исторических персон, периодов, политических линий) насущная необходимость, на мой взгляд, видна и из рассмотрения российского кризиса начала XX века, и из прямого наблюдения за кризисом 1990-х годов.

Здесь я позволю себе выступить не как автор 11 историко-публицистических книг (это, правда, считая переиздания «Второй мировой Перезагрузки»), но и как своего рода Заказчик, или же – представитель Заказчика. Как многолетний преподаватель я за многие годы просуммировал интеллектуальные, духовные запросы (и претензии) наших студентов к отечественной истории. Впрочем, не знаю, признаете ли вы мой стаж достаточным – историю я преподаю семь лет, с периода, когда начали выходить мои эссе, книги, телепередачи, и именно в связи с ними (возникло желание перепроверять свои доводы в аудитории). Но и ранее, когда я вёл мастер-класс журналистики, беседы порой с самых современных тем, «журналистских расследований» регулярно переходили на нашу историю…

К известному популярному определению «Россия – литературоцентричная страна» я бы добавил: «А российская литература – историоцентрична». (См. «Слово о полку», Карамзин, Пушкин…)

Какие были и какие остались в наличии критерии оценки исторических персон (а за ними и «их» периодов, политических линий)?

Прошло 20 лет, как опочил «классовый подход», и здесь я позволю одну крамольную мысль. Рассмотрение истории с точки зрения интересов какого-то класса – не такая уж и тупиковая идея. Просто со времён Маркса за словом «класс» автоматически вставало – «рабочий класс», а в этом-то и весь фокус. «Рабочий класс», как это ни дико звучит, по-моему, и не доказал, что в России он вообще реально существовал.

Яркий пример: возвращение рабочих в деревни в 1920-х годах, стремительное окрестьянивание страны. С 1917 по 1920 года Москва потеряла половину своих жителей, Петроград – две трети. «Революция показала, насколько непрочной была урбанизация страны. Почти сразу же после её начала городское население стало разбегаться по деревням. Как ни парадоксально, хотя революция 1917 года совершилась во имя создания городской цивилизации и была направлена против «идиотизма деревенской жизни», на самом деле она усилила влияние деревни на русскую жизнь».

Понятно, что тогдашний голод – экстраординарный случай, но ведь и в самых крайностях реализовывался выбор, оказавшийся вскоре очень важным: 9/10 голодных горожан вернулось к крестьянскому труду; а 1/10 пошла в «продотряды» – хорошие «приготовительные классы» для будущих, востребованных через 8–9 лет нкавэдэшников, «уполномоченных по раскулачиванию».

Речь идёт не о какой-то технической неискусности русских рабочих, нет, эта среда исправно поставляла своих Ломоносовых, Ползуновых, братьев Черепановых, «левшей», но в социальном плане продолжала чувствовать себя подобно деревням, приписанным когда-то к демидовским уральским фабрикам – вчерашними крестьянами. А некоторая часть – завтрашними чиновниками.

Отсюда и лёгкость, с какой «рабочий класс» отдал все свои «исторические, руководящие, организующие», Марксом возложенные функции чиновничеству. И показательно, что с середины XX века и все западные левые (не только троцкисты!) сделали ставку на интеллигенцию, люмпенов, признав, что в реальной политике рабочего класса просто нет. У нас, помнится, ещё долго тянулась эта игра в термины: кто – «класс» , а кто всего лишь – «прослойка» … Карьеристы записывались на год в рабочие, чтобы вступить в КПСС «по квоте». Чем кончились те махинации, известно…

В общем, было бы полезно рассмотреть историю с точки зрения реального класса, например, крестьянства, или дворянства, но – увы…

Ниспровергался «классовый подход» под лозунгом борьбы с идеологиями вообще, и единственным критерием оценки героев «Историй», а также целью усилий человечества оставили «прогресс».

И если автор концепции «прогресса» Гегель ещё имел достаточно интеллектуальной смелости заявить, что вершина и цель мирового прогресса – «торжество конституционного королевства Пруссия», то сегодня надо разматывать и прослеживать множество цепочек финансирования, раздачи грантов, чтобы через вороха книжек, учебников дойти до конечного, подразумеваемого: «Что полезно для “Нью-Йорк Сити Банка”, то и прогрессивно».

Известной тенденции тотального «очернения» нашей истории усилия по столь же тотальному «обелению» противостоят плохо, противодействуют малоуспешно. Объявить всю галерею, от Рюрика до Николая II – святцами… Это просто не работает, во всяком случае в современном российском вузе, со студентами XXI века не проходит. Моральная подмога от таких «святцев» не больше, чем от известных плакатов «Члены и кандидаты в члены Политбюро».

Так же плохо получается с подходом, который я про себя называю «контрпропагандистский». Согласно которому «елей» разливается дозировано, строго пропорционально отрицательным оценкам, выданным с «противной стороны». Главный «объект» подобной заботы, думаю, легко угадывается – Иван Грозный.

Здесь корпус литературы накопился гигантский. Авторы – словно неудавшиеся иконописцы или составители «житий», забывшие русскую же поговорку: «Годится – молиться, не годится – горшки покрывать!». «Чудес и знамений» ими понавыписано… Что число жертв Грозного за 40 лет вдруг в точности совпало с числом вписанных самолично его царским величеством в «Синодик опальных» для поминания – чем не чудо? Особенно если представить обстоятельства его похода на Новгород. И опричников выводят к священному отряду библейского царя Давида, полными ангелами, с архангелом Малютой во главе. Разогнавшись, «благовествуют» с большим «перелётом», с запасом. Пример Николая Козлова: «государь подобно царю-пророку Давиду устроил тайную службу по чину духовно-военного братства с общежительным монастырским уставом», особенно впечатлил. Бездна – без иронии, почти с завистью признаю – эрудиции, цитат, аналогий, и всё бьёт в точку: доказать, что Иван Грозный был праведный царь и его опричнина… ну чуть не вторая Сергиева лавра. Название книги Козлова ( «Последний царь») мне отложилось поучительным примером для всего этого класса «Житий».

Всё и вся бросить в точку, словно и вправду наша история закончилась в 1570 году (а для солоневичских «славянофилов» где-то в 1680-м)… и надо во что бы то ни стало доказать, что закончилась она на «святой ноте». В упоении забывая, что после уничтожения арбатского «Опричного дворца» и сам Иван Грозный за произнесение слова «опричник» повелел наказывать кнутом, да и Басмановых с Афанасием Вяземским он ведь, мягко говоря, не с «почётной персональной пенсией за опричные заслуги» отставил. Грубый пример: стоял на заднем дворе нужник, потом сломали или перенесли на другое место. И подобных авторов, бредущих с вёдрами елея, чтобы вылить в… в общем – туда, так и хочется остановить: «Милай, да нет тово нужника уж давно» .

Интересующимся студентам я обычно рекомендую (или выдаю на время) книгу Сергея Перевезенцева «Иван IV» (серия «Русский мир в лицах» ) – надёжную лоцию в море «иваногрозноведения». Но сколько ещё есть направлений работы самопальных «канонизаторов»! Гляньте на полки, заполненные книгами, на которые уже со второй страницы так и просится штамп: « Предназначено: на горшки», в смысле: «Горшки покрывать!» – не «Молиться».

На мой преподавательский взгляд, очень опасна такая «инфляция», книготворчество под лозунгом: «Каждому российскому правителю – свои Жития!». Это распространилось, уже включая и министров, и деятелей рангом ниже. Недавно попалась подобное «Житие» Аракчеева, как он там, в своём поместье Грузино всему мировому антироссийскому заговору противостоял. Ну а в кого тогда вырастает его Настенька Минкина, убиенная крепостными масонами, страшно и представить. В общем, когда даже и достойному чиновнику, имевшему объективные заслуги (содержание артиллерийских парков), даже образцово честному в денежных делах, даже пострадавшему от несправедливых попрёков либеральных писателей («аракчеевщина»)… пытаются делать биографию-житие, стоит помнить и поговорку про горшки. 

Лучшим ориентиром здесь, в море российских исторических героев, может послужить святой праведный воин Фёдор (Ушаков). С течением лет его канонизация будет всё более и более глубоким, дорогим, важным примером. Когда вдумаешься, сколько обстоятельств должно было совпасть – и совпало! – так что даже самые его блестящие, выдающиеся военные победы не принижаются, но становятся в ряд, в аккорд с другими подробностями, малосущественными для флотоводца, но важными для подлинного святого. Тут настоящее Житие, а не военный формуляр, составляемый к очередной награде. И восстановление греческого православного государства, и спасение пленных французов из рук опасных союзников-турок, и скромность бытовая, и даже долгая безбрачная жизнь в отставке, целиком отданная заботам о ветеранах, помощи храмам, обителям.

Думаю, и многие соотечественники ещё с XIX века поместили образ адмирала Ушакова среди самых славных военачальников на «особую полку». Помню, ещё в школе образ Фёдора Ушакова (урок истории) у меня как-то совмещался с Аммиралом-вдовцом из поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» (урок литературы):

Умирая, Аммирал-вдовец завещает освободить подаренных крепостных…

Много лет спустя, получив уже изрядный багаж информации, я убедился в верности того детского совмещения образов. При государыне (Екатерине) в Чёрном море на турку корабли водил практически только Ушаков, быстро сменивший малоудачливого Войновича. И вдовец поэмы, освобождающий крепостных, всё это очень близко… это почти биография Фёдора Фёдоровича, только изложенная чуть по-другому: в поэме Некрасова неграмотный крестьянин пересказывает её своим собратьям – семерым искателям счастья и благости на Руси…

И кроме всего происхождение Ушакова: из семьи, ранее давшей преподобного Феодора Санаксарского , прославленного в Соборе Ростовских святых, родного дядю адмирала, оказавшего большое на него влияние.

В подобном «аккорде» теряется (к счастью) даже важная начальная инициатива современных историков, писателей, обращавших внимание, писавших ходатайства, письма об Ушакове. И правильно, и должна она затеряться, так, чтобы стало ясно: может, и человеческой инициативой, но не человеческим произволом, решается это дело.

В общем, прославление в Соборе святых праведного воина Фёдора Ушакова – наше общее приобретение.

Знаменитый путешественник Фёдор Конюхов – человек, уж точно испытавший и достигший того, что пока ещё в мире не достиг и не испытал никто (см. книги «Рекорды Гиннесса» и проч.), рассказывал мне, как однажды он, держась за обломки своей яхты, несколько дней болтался в океанской воде, когда уже и мясо начало отходить от костей, и как он тогда молился Николаю Угоднику и святому воину, моряку Фёдору Ушакову, и… Вот… мы беседуем с живым-здоровым Фёдором Конюховым весной 2012 года в его уютной мастерской на Павелецкой… Комната завалена альпийским снаряжением: через несколько дней отец Фёдор Конюхов (принявший сан) отправился на очередное покорение Эвереста.

Я остановился на примере Ушакова ещё и по причине недавно распространившейся инициативы: канонизировать и полководца Александра Васильевича Суворова. Очень опасаюсь этой самой «инфляции», дабы не сочли, что «русский православный святой» – это просто такое очередное воинское звание, следующее за фельдмаршалом и генералиссимусом.

Мне самому посчастливилось опубликовать несколько статей, упомянуть в книгах славное имя Александра Васильевича Суворова. А однажды в беседе, или споре, с одним очень талантливым и влиятельным современным журналистом, крымском татарине, я поведал ему о суворовском «Кысмете» . Он, как и многие его соплеменники, причислял Суворова к жестоким гонителям, деятельность Александра Васильевича «времён Очаковских и покоренья Крыма» называл ну почти что геноцидом.

Конечно, Суворову доводилось громить турецкие и крымско-татарские ста и более тысячные армии, но его же «Наука побеждать» требовала самого человеколюбивого отношения к пленным. Суворова искренне печалила высокая смертность среди пленных турок и крымчан. Понятно, что жару, фактор различных южных лихорадок, он «убавить» был не в силах… но действие фактора морального смягчал сколько мог. Суворов, часто беседуя с пленными, примеряясь к известному восточному фатализму, находил утешительные и вместе с тем правдивые слова. Что не следует им так казниться-мучиться: что сражения, закончившиеся именно таким образом, и само их пленение, это «Кысмет» (Судьба)… Надо не только искренне проникнуться сочувствием, чтобы найти это великое «ключевое слово», надо и самому отчасти стать фаталистом, чтобы твои слова нелицемерного сочувствия подействовали, как подействовали тогда слова Александра Васильевича Суворова.

Примерно это, может, чуть подробнее, я рассказывал Айдеру, не ожидая, разумеется, каких-то особых реакций, надеясь лишь на «принятие к сведению». Столь же нуждается в правдивом, понятном изложении история взятия Суворовым Варшавы в 1794 году. Он вёл тогда переговоры о капитуляции на площадке, где специально велел не убирать трупы. Расчёт: испуганные поляки сдадутся и жертв (главным образом польских!) будет гораздо меньше. Расчёт оправдался, но поляки уже двести лет сублимируют, расписывают «зверя Суворова».

Про шлепок на портрете Суворова от влиятельного современного историка Анисимова уже говорилось ( «Тряпичные штыки») . А сколько ещё примеров вроде бы архиположительного, но вместе с тем холодного и тоже, в итоге, неверного жизнеописания генералиссимуса Суворова!

В 2000 году у нас переиздали его знаменитую «Науку побеждать» с подробной биографией и комментариями В. С. Лопатина. Ну ладно, упоминание о родной матери Суворова, армянке, по их мысли, наверное, как-то всё-таки принижало значение Рымника, Измаила, Итальянского похода… Умолчали. Но как обойти другой скользкий момент? Накануне своего возведения в графское достоинство в 1790 году Александр Васильевич пишет автобиографию: «В 1622 году выехали из Швеции Наум и Сувор, по челобитью приняты в российское подданство. Потомки пошли – Суворовы…»

И тут комментатор Лопатин, издатели, те самые радетели «химической национальной чистоты», помогают фельдмаршалу справиться с «пятым пунктом»: «Суворов ошибается, его фамилия значительно древнее… в 1323 году из Карелии шло массовое переселение, но то были не шведы, а новгородцы, оказавшиеся на захваченной земле… и Суворовы из тех…» .

М-да… Это нужно хоть чуть представлять менталитет русского дворянина, чтобы оценить всю занебесную, галактическую глупость сей услуги . Я, по счастью, знаю многих из славного рода князей Голицыных. Каждый из них назовёт всех своих предков за 100–200 лет, что называется, «ночью разбуди». А заглянув в семейные архивы (именно в таком режиме писал тот документ Суворов), легко вычертит генеалогическое древо и на все 700 лет.

И только… только вообразить себе, что какой-то дворянин в здравом уме приуменьшил самую величайшую ценность, древность своего рода! Более чем втрое, на триста лет (!) , с 1323 до 1622 года, по мнению этих «историков», Суворов обкорнал своё родословие… Да вот, «товарищи помогли».

Это даже не знаю с чем и сравнить. Для тех « историков» единственно понятна будет аналогия: как если б вдруг первый секретарь обкома где-то в 1935 году сократил втрое свой партийный стаж и прилюдно сжёг партбилет.

Именно такие « учёные» с кругозором завотдела кадров или начальника паспортного стола милиции сегодня мешают формированию Национальной Идеи.

А что касается «канонизации» в таких условиях, такими средствами, «в комплект к Ушакову»… она, «компанейщина» родимая, во всей красе только подорвала бы доверие к самой вообще идее прославления в Соборе святых. Форсированное продвижение в святые всех великих полководцев косвенно подорвало бы доводы о канонизации других героев (не войны, а истории). Ермак, например, не просто отважный воин, и недаром он присутствует в народных песнях. Разбойничье прошлое – классический зачин, многие святые, наши, католические – раскаявшиеся разбойники. (Опять подвернулось фольклорно-песенное обобщение у Некрасова: Кудеяр-Питирим.)

Вот что, примерно должен был сказать нашим историографам «представитель Заказчика», прилагающий сегодня их труды вниманию молодого поколения. Я и сам в книге «Вторая мировая. Перезагрузка», примеряясь к аудитории, ввёл главу-дополнение «История Второй мировой войны в 50 sms-ках», доведя некоторые мысли до формата кратких лозунгов, укладываясь в размер, ну, может, не в одной, так 2–3 sms-ок.

Помнится, во Франции времён де Голля была разработана такая стратегия: «Оборона по всем азимутам». Так вот, для бойцов «идеологического фронта»: отпирательство «по всем азимутам», или же «отбрехивание по всем азимутам» – это просто… неправильная, неработающая стратегия. Нынешним защитникам идеалов и истории России следует опасаться «подошедших подкреплений» – бывших профессиональных «защитников идеалов социализма», избравших в своё время простую (для себя) и проигрышную (для страны) тактику тотального монотонного отпирательства.

Но, правда, сложно провести линию повествования, сохраняя и все вдохновляющие подробности нашей истории, и вместе с тем – её диалектику, её смысл. Не использовать «елей» как некий «историографический дезодорант» против смердения того, от чего Россия и сама избавлялась, вроде солоневичской конницы, опричников, стрельцов. Один уважаемый главный редактор, под чьим началом мне довелось работать, обязательно бы вычеркнул картины, вроде приведённого «стрелецкого бунта» или нарвского разгрома. Да, в общем-то, и вычеркнул… без всяких «бы» – у него как раз, в «Исторической газете», я и публиковал первые отрывки будущей книги «Голицыны и вся Россия». Фрагменты подвигов и взлёта будущего фельдмаршала Михаила Голицына (истинного героя Лесной, Полтавы, Переволочны и Гренгама) или подобные он прямо смаковал, перечитывая. А по поводу этих так искренне печалился, словно разладу в собственном доме… «Игорь, ты не представляешь, с каким злорадством они подхватят, будут смаковать, преувеличивать!». Я уже и сам, не желая надрывать ему сердце, выбирал только «славные дела». Но в книгу включил всё.

Да и в этой, как видите, не скрываю, повторяя, однако, своё «заклинание». Люди, те же самые люди, бегая от турок на Днепре, в бессильной злобе добавив к всероссийскому грабежу гнуснейшие убийства, покрываемые «новыми славянофилами», они же потом дошли до Дуная, Балкан, Парижа. Ветшали, умирали, смердели социальные институты, организации… и костомаровское «государство без задатков самоулучшения» – об этом же речь.

И сейчас, фокусируя не только все главы этой книги, но и предыдущие сотни своих статей, одиннадцати книг (две, правда, художественные), весь опыт человека, прожившего в своей стране более полувека, служившего в армии, сменившего несколько работ и профессий… по поводу факторов, уравновешивающих это ветшание, утверждаю: на чаше «позитива» – только Люди. Широтой натуры, находчивостью и, наоборот, отходчивостью, терпением, уживчивостью они уравновешивали огрехи, дефектность ВСЕХ организаций, в земле Русской просиявших. 

Для искренне любящих свою историю, всю, как нам её Бог дал (по пушкинской формуле), как, например, тот мой редактор по «Исторической газете». В этой книге вы уже прочитали немало нелестных характеристик, выданных людям, организациям. И еще более суровые вещи придётся высказать: дело подходит к самому «Дну династии», 1917 году.

В одно из изданий своей книги «Вторая мировая. Перезагрузка» я, можно сказать экспериментально, включил несколько поучительных сюжетов из эпохи «Холодной войны». От памятной «гонки вооружений» (условно выигранной нами в середине 1970-х, но это отдельная тема), от соревнования «меча» (средств нападения) и «щита» (обороны), от «ассиметричных ответах», когда 50-миллиарднодолларовые американские угрозы наши засекреченные гении парировали 5-миллионорублёвыми ответами, я перешёл к пропагандистской борьбе. И привёл один совершенно поразительный, символический, если вдуматься, факт, по-моему, недооценённый.

Оказывается, подать радиосигнал на определённую территорию стоило в три раза дешевле, чем заглушить его на ней.

То есть нам глушить «вражьи голоса» стоило в три раза дороже, чем им их – издавать, вещать… просовывать «в нашу клетку» нехитрый, в общем-то, «бутерброд»: полчаса рок-музыки, десять минут пропаганды.

Как неумолимо вписывается в то «Уравнение с неизвестным числом неизвестных» , коим я описывал Холодную войну, этот железный коэффициент: 3. Не можешь ответить, не знаешь чем? – плати троекратно!

Получается – совсем-совсем «НЕ гении», очень мягко говоря, отвечали за наш идеологический фланг. И главное, они хотели отвечать за это монопольно, своим отдельчиком, комитетиком. Напоминают эдаких футболистов, защищающих «честь страны». Продувают хронически, но всё равно: «Только мы будем и дальше играть. Вы только помогите нам, постреляйте немножко из винтовок по вражескому вратарю и защите, и мы тогда уж…».

Не смогли. Ни с винтовками, ни с теми же глушилками. Может, от того, что и сами в глубине души не верили? Но, характерно, не подпустили к «кормушке» ( «ответственной идеологической работе») и тех людей, которые могли верить. И, главное, могли думать. Кожинов, Панарин, Лихачёв, Зиновьев…

Тем бы «идеологам» прислать сегодня счёт на оплату работы хотя бы упомянутых глушилок, примерно как в Германии семье повешенного присылали счёт за верёвку.

Тем более сегодня строить идеологию на сокрытии – ещё более безнадёжное дело. Нужны уже не просто глушилки, а некие «стиралки», да ещё совмещённые с машиной времени. По одной только теме «Личность Николая II и характеристика его правления» необходимо перескочить в 1918 год, исхитриться уничтожить дневник царя, его переписку с супругой – это обязательно. Уничтожить всё написанное, напечатанное с начала XX века, особенно где встречается фамилия Безобразов или термин «Безобразовская шайка». Само наличие в природе книг, документов, писем с этими «ключевыми словами» делает работу Боханова, Мультатулли… бессмысленной и вредной. Всё равно ведь найдут, прочитают и в раздражённом отрицании пойдут ещё дальше. Или тихо, про себя разуверятся, станут как людская пассивная паста эпохи Перестройки, выдавливаемая из тюбика «СССР». 

Поскольку клубок сюжета докатился почти до самого «Дна династии», гибели династии, Империи Романовых и нельзя будет избегнуть разговора об исторических персонах не столь хронологически отдалённых, чьи имена всплывают сегодня в самых острых политических дискуссиях, я должен поделиться своей «методой подхода».

1. «Чёрный ящик»

Обилие противоречивых, взаимоисключающих фактов, одинаково гуляющих практически по любому деятелю, организации, склоняет применить известный кибернетический принцип: «Чёрный ящик». Не влезать в тонкости, обстоятельства работы Системы, а только замерять изменение параметров «на Входе» и «на Выходе». «До» и «После»… Результаты войн, сражений и являются такими параметрами, где больше объективности, возможности количественных сопоставлений.

И применим такой подход не только к персонам, удалённым на безопасные 200, 300 лет, но и вплоть до… хоть Президента Путина, Патриарха Кирилла. Пусть не сию секунду, но тем не менее в обозримом, реальном будущем, когда некоторые параметры, характеристики их деятельности можно будет рассмотреть, замерить: «На Выходе», «После», «Сразу После». И сравнить. Это, во-первых, результативнее, чем пытаться влезать в саму Систему, отцеживать мегатонны ангажированной (обоих знаков) информации. Во-вторых, это всё же создаёт некое этически заряженное поле, в котором возможны какие-то оценки, доступные оцениваемым персонам, или хотя бы их поколению. Их «референтной группе» (социологи так называют группу людей, чьи оценки важны для оцениваемого). А довод, что якобы им, оцениваемым, наплевать на ситуацию уже «день спустя», – по-моему, наигранный подростковый цинизм, французская бравада ( «После нас хоть потоп» ).

Например, студенты часто пытают меня по такой тяжёлой теме, как Раскол, реформы Патриарха Никона. Искренне возмущаются: как можно было превратить исправление нескольких книг – в Гражданскую войну? Да и в беседах с журналистами, порой даже по далёким поводам, выскакивала эта упрямая пружинка: Никон, Аввакум, сожжения, самосожжения. Как-то на страницах «Российского писателя» довелось вступить в диалог с Василием Дворцовым, весьма интересно развернувшим эту тему…

Несложно понять, что сегодня критикуют Патриарха Никона, поучают, как ему нужно было, как можно было провести «книжную справу», развернуть ход «посолонь» в «противо…», вводить троеперстие, главным образом те, кому плевать и на два, и на три перста, «противо…» и «по…», кому важнее общее очернение Православия. И что может сказать о Патриархе Никоне человек, представляющий и сложность этой темы, и свою малокомпетентность, и, в то же время, куда тянут публицисты, легко разбирающиеся «с проблемой Раскола» на осьмушке газетного листа?

Отвечаю примерно так. Исходный авторитет Никона – никак не его личный, а «капитал», набранный его великими предшественниками: святым Патриархом Гермогеном, спасителем России в Смутное время, и великим страдальцем, подвижником Патриархом Филаретом. Именно они дали Патриаршеству запас авторитета, который израсходовал, разменял Никон. И даже не принимая на себя смелости суждений по его реформе, ссоре с царём Алексеем Михайловичем, можно, однако, зафиксировать, что «на Выходе» у Никона Патриаршество отнюдь не то, что было «на Входе» и спустя несколько лет (и четырёх преемников), оно исчезло вовсе. Никто не сможет упрекнуть тех четырёх, хорошо известно, как мужественно увещевал Патриарх Иоаким взбунтовавшихся стрельцов. Но ресурс был израсходован Никоном…

Гермоген и Филарет были из числа державших Патриаршество (и Россию), а Никон – из числа прислонившихся , облокотившихся, расходовавших набранное предшественниками, – такой вывод можно сделать и без каких-либо суждений о его реформе, Расколе, сожжённом протопопе Аввакуме, ссоре с царём.

Так же и с двумя последними императорами, с Россией и самодержавием. Александр III держал то, к чему Николай II привалился.

Но не будем продолжать критику поведения Николая пред лицом родственников. Допустим, это частная слабость (хотя многие его родственники были фигурами публичными). Критерием оценки царствований были избраны войны, их результаты, и здесь, искренне надеюсь, никаких открытий не было. Только – перенесение некоторых фактов с полки А на полку Б. «А» – находится в ведении специалистов по военной истории или других специалистов по частным темам. «Б» – относится к политике, политологии, «поиску национальной идеи», «смысла русской истории». Их теорий стараюсь не касаться, но когда их выводы увязываются с конкретными результатами, войнами, и вдруг видишь, как у них на полях сражений при Нарве, Лесной, Полтаве разгуливают эльфы, драконы, единороги, кентавры… тогда и приходится обращаться к полке «А».

Но в действительности, ещё несколько важных событий эпохи последних Романовых мифологизированы до полного абсурда, тоже можно сказать: «засижены» драконами, эльфами.

Крымская война. Продажа Аляски. Винная монополия Сергея Витте. Русско-японская война, Портсмутский мир, революция 1905 года…

Спусковым крючком Крымской («Восточной») войны, как известно, был конфликт Николая I с Наполеоном III, пришедшим к власти во Франции после переворота 2 декабря 1851 года. Николай I согласовал с королём Пруссии и Австрийским императором такую форму «бойкота»: не обращаться к французу по монаршему протоколу «Monsieur mon frère» («Государь, брат мой») и в телеграмме обратился к Наполеону «Monsieur mon ami» («дорогой друг»). А обещавшие свою солидарность пруссак и австриец обманули (помните, как Коровьев обманул Ивана Бездомного на Патриарших прудах: «Давайте вместе кричать «Караул!»), и прислали телеграммы со словами: «Государь, брат мой». Так что «хриплый крик» Николая раздался столь же одиноко, был расценен как публичное оскорбление французского императора. И, главное, всем французам явлен был аргумент, напоминание: а кто свергал Наполеона I, кто притащил в 1814 году в Париж на своей, тогда самой мощной шее остальных «коалиционеров»?..

«Реванш» – прекрасная идея, вдруг сплотившая нацию со свежевоцарённым Луи Наполеоном, которому ещё вчера публично (и печатно!) припоминали его тюремное и сутенёрское прошлое. Мерси боку, Николя!

Именно Франция и заставила турок забрать ключи от Вифлеемской церкви у православных священников, в ответ на что Николай «двинул войска в Дунайские княжества и т. д.». И удельный вклад французов, доля их войск под Севастополем, был примерно равен вкладу русской армии в кампаниях 1813–1814 годов.

А истоки конфликта с английским Пальмерстоном застал ещё Пушкин, запись в его «Дневнике» 2 июня 1834 года: «Государь не хотел принять Каннинга… (в качестве посла Британии.  – И. Ш. ) потому, что, будучи великим князем, имел с ним какую-то неприятность». Пальмерстон не пожелал никого другого назначить послом в Петербург. В ответ Николай отозвал из Лондона русского посла князя Ливена, назначил тоже поверенного в делах, причём выбрал совсем уж ничтожную по значению чиновничью фигуру, некоего Медема… 

Обстоятельства её развязывания, ход и результаты кратко рассматривались мною ранее в связи с судьбой одного из знаменитых её участников – Льва Николаевича Толстого.

В недавней книге «Ближний Дальний. Предчувствие судьбы» (2012) я из всей истории Крымской войны, о которой, понятно, написано много, преимущественно рассматривал сюжеты, имеющие отношение к Дальнему Востоку. Оставляя за собой роль поставщика некоторых новых сопоставлений, ранее известных исторических фактов, я обрисую картину нашей готовности к Крымской войне через популярные и поныне толки об Аляске. Что её вроде бы не продали американцам, а сдали на 99 лет в аренду. Слышали, наверное, даже от политиков этот «козырь»: припомним американцам и потребуем вернуть арендованную Аляску !

Нет, увы! – Аляска продана, «вчистую», безо всяких аренд, о чём и был подписан 30 марта 1867 года в Вашингтоне соответствующий Договор. НО откуда же эти многолетние толки об аренде?! Они, оказывается, имеют непосредственное отношение к Крымской войне. На Аляске, вы знаете, полвека работала РАК («Русско-американская компания»). Хоть звучанием это напоминает нынешние СП, совместные предприятия, но это была безусловно русская компания, творение великого подвижника Шелехова, слово «американская» просто означало место деятельности, примерно как «Британская Ост-Индская компания».

И с чем же осталась эта «дойная корова» к началу Крымской войны? В смысле возможностей обороны? Ответ весь, целиком и находится в этих «арендных» толках! РАК увидела, что единственным шансом сохранить Русскую Аляску и была эта «фиктивная её аренда», на три года. Для Новоархангельска (столицы Русской Америки), юридический статус – «частная собственность» – давал шанс, если придёт англо-французский флот, показать бумажку. Право частной собственности те уважали, и единственной защитой была бы справка: на данный момент имущество (посёлки, корабли) – собственность «Американо-русской торговой компании». Название похоже, но то была уже реально американская компания, с офисом в Сан-Франциско, контролировавшаяся правительством США. Договор подготовили, но в дело не пустили, так как, оказалось, что можно подобную фиктивную аренду подписать даже и с «Британской компанией Гудзонова Залива», – на эти сделки война не влияла. Русским кораблям, как вспоминает Отто Линдгольм (русский подданный, капитан китобойного брига «Великий князь Константин»), в тот период приходилось ради спасения поднимать американский флаг.

Несколько раз в книге «Ближний Дальний. Предчувствие судьбы» указывалось на ложность величественной «политической карты» Империи Николая I. Восток Империи – Чукотка, Камчатка, Аляска висел всё на той же 1260-километровой горной тропе Якутск – Охотск. Меха вывезти можно, а пушки привезти? Запас ядер? Для кораблей, собираемых на месте, в Охотском море, напомню: даже якоря приходилось в Якутске распиливать, канаты разрезать перед навьючиванием их на лошадок… Там даже повозки были нереальны.

Итак, тридцать лет Николай с Нессельроде занимались Польшей, Венгрией, Священным союзом, успешно собирая против России общеевропейскую коалицию. На фоне этой бурной дипломатической «работы», армия, как уже говорилось, – просто уникальный случай в истории: 30 лет – абсолютный ноль изменений!

Не очень хочется сбиваться на эти «обличения», но если задуматься, то любой разговор о войнах тех лет (впереди ещё рассказ о Русско-японской), без упоминания ролей императоров – это самообман, игра в бирюльки или в поддавки. 

На Тихом океане (называвшемся тогда тоже Восточным) можно отыскать и единственного монарха , поддержавшего делом (посильным ему делом!) нашего Николая I. Не знаю, смеяться или плакать вы будете, но этим единственным монархом оказался… король Гавайских островов Камехамеха III ! Хотя какой тут смех. Его, короля, посильным деянием было дружественное письмо губернатору Камчатки В. С. Завойко, доставленное с американским китобойным судном.

Да, конечно, вождей островных племён, на Таити, Фиджи, Папуа, Гавайях именовали «королями» с некоторой долей иронии, но… как сказал бы один очень хорошо известный политик примерно через сто лет после описываемый событий: «Других королей у меня для вас нет!»

Но далее, надеюсь, даже тень возможного снобизма покинет читателя: в том письме, марта 1854 года, король Камехамеха III предупреждал нашего губернатора, что располагает достоверными сведениями о возможном нападении летом на Петропавловск англичан и французов. При тогдашнем уровне транспорта-связи это была действительно очень ценная, своевременная информация!

Да, не было у гавайского короля грозного военно-морского флота, но прежде чем сбрасывать его с баланса той войны, интересно всё же задуматься или хоть погадать о природе той симпатии гавайского короля! Ведь Камехамеха III не получал от русских императоров в подарок по 250 000 «оловянных солдатиков». Он на своих Гавайях мог разве что видеть русских путешественников, мог беседовать с Крузенштерном, Лисянским, Коцебу… Вернее, не «мог», а точно беседовал, например, с нашим Отто Коцебу. И какое-то впечатление о России ему, значит, оставили русские моряки…

Военный губернатор Камчатки, командир Петропавловского военного порта генерал-майор В. С. Завойко начал готовиться. Письмо с аналогичным предупреждением от генерального консула России в США пришло на Камчатку позже.

Завойко обратился к населению Камчатки с воззванием: «Получено известие, что Англия и Франция соединились с… Турцией, с притеснителями наших единоверцев; флоты их уже сражаются с нашими. Война может возгореться и в этих местах. Петропавловский порт должен быть всегда готов встретить неприятеля, жители не будут оставаться праздными зрителями боя и будут готовы, с бодростью, не щадя жизни, противостоять неприятелю и наносить ему возможный вред…»

Тогда на Дальнем Востоке мы почти успели. Решающим оказался подвиг Геннадия Невельского и сибирского губернатора Муравьёва, открывших дорогу на Восток по Амуру.

24 июля 1854 года транспорт «Двина» доставил из устья Амура в Петропавловск 350 солдат Сибирского линейного батальона, 2 бомбические пушки двухпудового калибра и 14 пушек 36-фунтового калибра. Прибывший военный инженер поручик Мровинский возглавил строительство береговых батарей. К исходу июля гарнизон Петропавловско-Камчатского порта вместе с экипажами кораблей насчитывал 920 человек (41 офицеров, 476 солдат, 349 матросов, 18 русских добровольцев и 36 камчадалов).

В подготовку к обороне включилось всё население города и окрестностей, около 1600 человек. Работы по сооружению семи береговых батарей и установке орудий велись почти два месяца днём и ночью. В скалах вырубались площадки для батарей, неприступные для морского десанта, снимали с кораблей орудия, вручную перетаскивали их по крутым склонам сопок и устанавливали на берегу. Фрегат «Аврора» под командованием И. Н. Изыльметьева и военный транспорт «Двина» поставили на якоря левыми бортами к выходу из гавани. Орудия правых бортов сняли с кораблей для усиления береговых батарей. Вход в гавань загородили боном. Батареи охватывали Петропавловск подковой. На правом её конце, в скалистой оконечности мыса Сигнальный, располагалась батарея, защищавшая вход на внутренний рейд.

В полдень 17 августа 1854 года передовые посты на маяках обнаружили эскадру из шести кораблей. Утром 18 августа эскадра вошла в Авачинскую бухту: 3 английских корабля – фрегат «Президент» (52 пушки), фрегат «Пайк» (44 пушки), пароход «Вираго» (10 пушек) и 3 французских – фрегат «Ля-Форт» (60 пушек), корвет «Евридика» (32 пушки), бриг «Облигадо» (18 пушек). Всего: 216 орудий, 2600 человек. Командующий – англичанин контр-адмирал Дэвид Прайс (ещё выдаст сюрприз).

Главный фортификатор Петропавловска Мровинский так описывает бой:

«Неприятель разделил эскадру на две половины и, поставив одну половину против одной батареи, а другую против другой, открыл одновременно по ним огонь. Забросанные ядрами и бомбами батареи, имея всего 10 орудий, не могли устоять против 113 орудий, в числе которых большая часть была бомбическая (на берегу найдены ядра весом в 85 английских фунтов), и после трёхчасового сопротивления орудия почти все были подбиты, и прислуга с батарей принуждена была отступить…

После того как третья и седьмая батареи были уничтожены, 4 сентября неприятель высадил десант в количестве около 700 человек, который, разделившись на три отряда, повёл наступление на Никольскую сопку. Один из отрядов попытался проникнуть в город, обойдя гору с севера, но здесь по нему открыла огонь шрапнелью шестая батарея…»

Собрав 300 человек, русские решились контратаковать и отбить Никольскую сопку! Сражение шло более двух часов и закончилось поражением англо-французского десанта. Потеряв 50 человек убитыми, 4 пленными, 150 ранеными, противник отступил, затем перешёл в бегство и только полное господство судовой артиллерии спасло десант. В трофеи русским досталось знамя, 7 офицерских сабель и 56 ружей.

А теперь и о анонсированном «сюрпризе» английского командующего. Действительно, контр-адмирал Дэвид Прайс утром 18 августа в самый канун штурма совершил довольно-таки необычный военный манёвр. Представьте только: десант проверяет снаряжение, шлюпки спускаются на воду, и тут французскому адмиралу Де Пуанту докладывают, что командующий, адмирал Дэвид Прайс… застрелился.

Некоторые наши историки вставляют «разъяснение»: английский адмирал покончил-де с собой, потеряв надежду на взятие Петропавловска… предпочёл смерть позору… Но, поверьте, наша история интересна и без этих подтасовок: самоубийство английского адмирала было всё же до штурма… Так или иначе, но командование всей эскадрой пришлось брать Де Пуанту, атака была отложена до следующего утра…

Позже и французу пришлось испить свою чашу. Общественное мнение, пресса, влиятельная что в Англии, что во Франции, подвели итог Камчатскому походу:

«…Чёрное пятно, которое никогда не может быть смыто никакими водами океана».

«Борт одного русского фрегата и несколько береговых батарей оказались непобедимыми перед соединёнными силами Англии и Франции, и две величайшие державы мира были разбиты и осмеяны небольшим русским поселением».

Обратите внимание, как талантливый журналист выхватывает эту деталь: « Борт одного русского фрегата…», подчеркивая, что наша «Аврора» действовала только левым бортом, орудия правого отдав на береговые батареи, то есть с союзной эскадрой сражалось «полфрегата».

Адмирал Де Пуант «от истощения физических и душевных сил» умер через несколько месяцев после застрелившегося английского коллеги.

Гениальная история.

На Дальнем Востоке мы почти успели. Почти… Амурской экспедиции губернатора Муравьёва присланных 16 пушек и 350 солдат оказалось достаточным для выигрыша одного сражения (оказалось достаточным и для несчастного адмирала Прайса), но всё же было недостаточно для сохранения города Петропавловска.

В мае 1855 года англо-французский флот пришёл вновь, теперь уже в составе 12 кораблей, 5000 матросов и солдат (всё удвоено)… Но Петропавловск был пуст. Всё имущество, оставшиеся пушки, люди были погружены на суда и вывезены… Куда? И в очередной раз я прошу читателя взглянуть на карту.

Велик Тихий океан, а отступать некуда! Русская Аляска прикрыта одной бумажкой, договором о псевдоаренде, весь азиатский берег – ледяная пустыня. Эвакуированные люди там погибнут и без всяких английских десантов. Разве вот – на Гавайские острова… в залив Пёрл-Харбор… к единственному «союзнику» Камехамехе III?! Но нет, конечно, русские не подставят своего друга! Так куда же тогда?

И тут опять сказалось открытие Геннадия Невельского: устье Амура! Отрицаемое учёными как факт ещё несколько лет тому назад, оно и приняло суда с эвакуированным гарнизоном Петропавловска. 

Следующая война на Дальнем Востоке была Русско-японская, и до неё как раз помещается сюжет о продаже Аляски. Рассказ о её псевдоаренде, как единственном способе прикрыться от англо-французского флота, и открывал краткую историю Крымской войны.

А. Зинухов, автор хорошей и гневной статьи « Преступная сделка» , обличает целый заговор по продаже Аляски:

«…Сложилась инициативная группа сторонников продажи: великий князь Константин Николаевич, министр финансов М. Х. Рейтерн и посланник в Соединённых Штатах Северной Америки барон Э. А. Стекль…»

Рассказал Зинухов, как заговорщики давили на министра иностранных дел России князя А. М. Горчакова:

«Продажа эта была бы весьма своевременна,  – писал Горчакову великий князь, – ибо не следует себя обманывать и надобно предвидеть, что Соединённые Штаты… желая господствовать нераздельно в Северной Америке, возьмут у нас помянутые колонии, и мы не будем в состоянии воротить их. Между тем эти колонии приносят нам весьма мало пользы, и потеря их не была бы слишком чувствительна…»

Упрёки постепенно восходят и до императора Александра II, который: «…неожиданно отнёсся к предложению младшего брата с интересом, собственноручно начертав на письме: “Эту мысль стоит сообразить”. Вполне возможно, что “соображали” по этому поводу в царской семье давно. Вся сделка осуществлялась как заговор. О ней знал только узкий круг участников, причём единственным противником продажи русских владений был министр иностранных дел князь Горчаков, но без него обойтись невозможно, поэтому разыграна сценка: великий князь, отдыхающий в Ницце, обращается к министру письменно, ставя его перед необходимостью доложить о содержании письма императору. Тем самым Горчаков передвигается с позиции решительного противника продажи на позицию лояльности и непротивления. Император делает вид, что идея продажи его очень заинтересовала, и предлагает мысль эту “сообразить”…»

30 марта 1867 года в Вашингтоне, был подписан Договор на английском и французском языках («дипломатические» языки), официального текста договора на русском языке не существует. Стоимость сделки составила 7,2 миллиона долларов золотом. К США переходили весь полуостров Аляска, береговая полоса шириной в 10 миль южнее Аляски вдоль западного берега Британской Колумбии, Алеутские острова…

Один «аляскинский» феномен общественного сознания – гипотетическая «аренда на 99 лет» – мы рассмотрели. Какой следующий «аляскинский» пункт? Конечно: «продажа за бесценок», «задарма»… Сравнить все необъятные сокровища Аляски и – 7,2 миллиона долларов, пусть даже и переведённые услужливыми справочниками по курсу 2007 года в 104 миллиона долларов!

А. Зинухов в статье «Преступная сделка» разбирает и то, как русского представителя «обсчитали»:

«7 200 000 долларов должны были быть выплачены наличными, причём “золотой монетой”… Сразу после ратификации договора министр иностранных дел Горчаков передал все полномочия по завершению данного дела в министерство финансов, чей представитель обязан был, получив наличные “золотые монеты”, доставить их на российский военный корабль и по прибытии в Петербург передать в государственное казначейство. Вместо этого барон Стекль, даже не пытаясь протестовать, получил чек на 7 200 000 гринбеков, которые котировались значительно ниже золотых долларов. Фактически “оплошность” барона стоила 1 800 000 долларов. В пересчёте на золотую наличность он получил 5 400 000 золотых долларов…»

Наше «геополитическое возмущение» можно усилить, например, ещё одним фактом: о сокровищах Аляски на момент её продажи было не только известно, – уголь и золото там уже добывались.

Но сколько ещё «пунктов преступной продажи» не добавляй, все они будут перечёркнуты одной простой констатацией: это не была «продажа»! В том смысле, по-моему, что «продажа территорий» государствами, пусть в договорах это так и называется, всё равно – НЕ продажа, это в определённом смысле «проигрыш войны». Спокон веков территории переходили туда-сюда по результатам войн. Но иногда государство (правительство) мысленно проигрывало, прокручивало в воображении (или даже в генштабах) будущую войну и… проиграв её, пыталось оценить в деньгах своё предвидение.

«Виртуальный победитель» так же прикидывал свои потери, связанные с завоеванием, и начинались «мирные переговоры». То есть в терминах, какие я предлагаю расставить: в 1867 году продавалась/оценивалась – НЕ Аляска со всем её золотом, пушниной. Продавалась/оценивалась война за Аляску .

За подтверждением этой мысли, возможно, походящей на парадокс, шутку, не надо ходить далеко. Совсем недалеко (географически и хронологически) проходили подобные же события.

В 1803 году Наполеон «продавал» Луизиану. Вообразите эту громадную территорию (2 100 000 км2, четверть нынешней площади США) в бассейне реки Мииссисипи, самая середина, сердцевина страны, местами возделываемая на тот момент более 100 лет! С большим городом и портом Нью-Орлеаном. И продавалась она за сравнимую с Аляской сумму – 15 миллионов долларов.

Общий размер проданной территории Аляски – 1519 тысяч кв. км, следовательно, продажная цена квадратного километра = 4,73 доллара, или 1,9 цента за 1 акр.

А цена луизианского акра – 3 цента/акр.

НО проявим всё же дотошность, необходимую, наверно, в подобных торговых делах и узнаем: оказывается, американцы несколько лет до этого пытались купить один только город, важнейший в регионе порт Нью-Орлеан, за… 10 миллионов долларов.

Значит, на саму Луизиану, за вычетом Нью-Орлеана, остаётся 5 миллионов. Значит, пашни, луга и степи Луизианы ушли по 1 цент/акр – дешевле гектара аляскинских льдов.

Но Наполеон ведь не был сумасшедшим (то ж всё-таки был ещё 1803 год, а не… 1812-й )! То есть и он тоже, получается, продавал не Луизиану, а «войну за Луизиану». Он увидел свой стратегический вакуум между Францией и той провинцией: Океан. А на нём – британский флот.

Как сказал Аристотель: «Природа не терпит пустоты»… Добавим: «и Великобритания – тоже».

Точно такой же стратегический вакуум был между Россией и Аляской. Да, Невельской с Муравьёвым пробили амурский путь от Забайкалья до Тихого океана и это немного сказалось на ходе (но не на исходе !) Крымской войны: отбили первую атаку на Камчатку и спаслись в устье Амура от второй. Но Крымская война была (в предлагавшихся мной терминах): «Первой логистической войной», а отнюдь не «Последней…» . Планки соревнования держав в тонно-километрах продолжали подниматься, а наши железные дороги в тот период только подходили к Волге.

В раздумьях о продаже Аляски главный вопрос царя Александра II был не: «Почём?», а: «Как отстоять, сохранить?». Оставление территорий вообще унизительно, подрывает саму философию государства, примерно так же как унизительно проиграть войну (ещё раз к «парадоксу продажи» двумя страницами выше). Именно вопрос «Как сохранить?» царь и задавал своим министрам, военачальникам, и, получив ответы, сводящиеся к… по сути: «А никак!», дал добро ждущей компании великого князя Константина и барона Стекля.

Вот почему, соглашаясь с пафосом, например, автора той статьи «Преступная сделка» – да, хорошо бы сберечь Аляску!  – я никогда не соглашусь с его оценкой роли нашего великого императора Александра II. Это пример декларированного мной подхода с упором на косвенные свидетельства и факты со «смежных полочек». Продажа Луизианы и определение «цены на Новый Орлеан» – история, случившаяся за полвека до аляскинской. Торговались янки с Наполеоном, в информации об этом нет даже теоретического места для каких-либо про и анти российских передёргиваний. И привлечение луизианского файла даёт возможность по-новому и более объективно оценить аляскинскую продажу. А то ведь десятки статей, а считая перепечатки и сотни заточены по простейшему принципу: «Ах, 7 200 000 (одну только эту цифру зазубрили и твердят) долларов! Ах предательство! Ах этот Александр II!»  

В чём великая разница царствований и войн «Николая Крымского» и «Николая Русско-Японского»? «Крымский» был уже третьим в череде наших загулявшихся геополитических транжир и Дон Кихотов! Пускай наш Великий Кредитор был терпелив, но сама логика его обмана, задурения, завела государство в полный тупик, отдав «бразды правления» таким персонам, как Несельроде…

Но в отличие от Николая I Николай II унаследовал и сильную, восстановившуюся в период «ДвуАлександрия» державу, и людей вроде Драгомирова, Менделеева, Чихачева, Победоносцева и Витте.

Далее речь о том хаосе событий, исторических фигур, их действий, их нынешних оценок, называемом у нас «эпохой Николая II».

Существуют работы энциклопедического характера: «Царствование императора Николая II» профессора С. С. Ольденбурга, переизданное в 1990-х годах, «Очерки дипломатической истории Русско-японской войны (1895–1907)» Б. А. Романова. Я не претендую даже на кратчайший перечень всех добросовестных изданий, но проблема в том корпусе книг, статей, которые создают упомянутый хаос, размывают в истории России начала XX века сами базовые критерии: успех/неуспех, работа/блажь.

Начальное понимание судьбы и задач России вроде бы наличествовало.

Император Николай II во время своей встречи в Ревеле с кайзером Вильгельмом II сказал, что… рассматривает укрепление и усиление влияния России в Восточной Азии как главную задачу Своего правления.

Это, конечно, линия ещё Александра III, отправившего юношу-цесаревича в знаменитую командировку по странам Дальнего Востока. И при начале главного российского дела, строительства Транссиба, Николай присутствовал как ученик. 19 мая 1891 года в Куперовской пади, близ Владивостока, цесаревич Николай торжественно провёз первую тачку земли в насыпь будущего Транссиба. И это огромный плюс ему, как человеку и как политику: не стал изобретать что-то «своё». Уж советнички, «теневые», «альтернативные» в этом случае нашлись бы мигом. Они и нашлись, позже, но вначале Николай целиком принял программу своего великого отца.

В октябре 1901 года государь говорил принцу Генриху Прусскому: « Я не хочу брать себе Корею, но никоим образом не могу допустить, чтобы японцы там прочно обосновались. Это было бы casus belli. Столкновение неизбежно; но надеюсь, что оно произойдёт не ранее, чем через четыре года – тогда у нас будет преобладание на море. Это – наш основной интерес. Сибирская железная дорога будет закончена через 5–6 лет».

Вот оно – главное Уравнение, определившее судьбу Российской империи.

Отложите на хронологическом луче (оси времени) от точки «Октябрь 1901» две даты:

Октябрь-1905 (начало Японской войны по расчётам государя),

Октябрь-1906 (готовность Транссиба, в лучшем случае, через 5 лет).

Это были примерные расчёты. Вышло же так: война началась – январь-1904. Транссиб был готов – июль-1903.

То есть дорогу Витте построил на 32 месяца раньше.

Но и войну Безобразов и Плеве и Николай спровоцировали на 21 месяц раньше. Раньше даты, к которой государь планировал в том числе достичь «преобладание на море».

Но кто же такой – этот «всадник на коне бледном»?

В море событий тех лет есть неотменимые, неудалимые факты.

1 июля 1903 года было открыто движение по Транссибу. «Узким местом» был участок вокруг Байкала. Пока «Кругобайкалка» строилась, составы перевозились через Байкал на специальных паромах – до 3–4 пар поездов в сутки, а зимой рельсы укладывали прямо на байкальский лёд. Пропускная способность других участков была в 2–3 раза выше.

Близ Читы дорога раздваивалась: будущий Приамурский участок шёл до Владивостока по местности зачастую горной, гигантской дугой огибая Маньчжурию, и кроме того, требовал постройки крупнейшего в России моста через Амур у Хабаровска. Закончили его только в 1915 году. Другая ветка, КВЖД, 1389 вёрст, шла через Маньчжурию до Владивостока прямой хордой, и кроме того, что была на 514 вёрст короче, проходила в основном по степям и была готова уже в 1901 году. Единственной здесь горной системой был Большой Хинган, потребовавший пробития 9 тоннелей.

Теперь отметьте на середине этой «хорды» город Харбин, столицу Желтороссии (ирония тогдашних газет), от него восстановите перпендикуляр на юг: Харбин – Дальний – Порт-Артур, 957 вёрст – это называлось Южной КВЖД. Под предлогом проверки пропускной способности Транссиба сразу же началась переброска российских войск на Дальний Восток. Переброска одного армейского корпуса (около 30 000 человек) занимала приблизительно 1 месяц.

Уверен, что понимающие люди России только тогда, после 1 июля 1903 года , и смогли перевести дух. До этого все разговоры, салюты Вильгельма II «адмиралу восточных морей (Николаю)» , всё держалось на честном слове. Напади Япония тогда – и Владивосток, и Порт-Артур оказались бы на положении Севастополя полувековой давности (Крымской войны). Десятимесячный, а может, и годовой «марш-бросок» подкреплений с «боеприпасами» – с теми, что в ранцах да карманах, опаздал бы.

Витте опять угадал и успел. (Прошлым его внешнеполитическим успехом была победа в тарифной войне с Германией, на некоторое время даже остановившая торговлю двух стран, но не переросшая в войну настоящую.) Из хроники тех лет (бесчисленное количество нот, меморандумов, переговоров) я считаю самым недооценённым следующее событие в его хронологической увязке.

12 августа 1903 японское правительство представило российскому Проект двустороннего договора, признававший «преобладание интересов Японии в Корее и специальные интересы России в железнодорожных предприятиях в Маньчжурии».

Это – смягчение через месяц после пуска Транссиба грозной до этого позиции Японии. Японцы поняли, что Россия из «класса беспозвоночных» (мне всё же нравится это сравнение Транссиба с позвоночником) перешла в следующий класс. Причём учтите, «Проект договора» с теми условиями – это было начальное, первое слово японцев (КВЖД они уже «проглотили», согласились с её существованием и русско-китайским статусом), и, естественно были заложены какие-то уступки, «люфты» на предполагаемые переговоры. 

30 июля 1903 было образовано наместничество Дальнего Востока, объединившее Приамурское генерал-губернаторство и Квантунскую область. Целью образования наместничества было объединение всех органов русской власти на Дальнем Востоке для противодействия ожидавшемуся японскому нападению. Наместником был назначен адмирал Е. И. Алексеев, которому были поставлены в подчинение войска, флот и администрация (включая полосу Китайской Восточной дороги).

Ранее писалось как о стопроцентном факте: Алексеев – внебрачный сын Александра II. Сейчас об этом пишут как о «версии», правда, без этой версии трудно ещё как-то связать в единое целое такую карьеру. Бездарность, вопиющая даже для уровня николаевских любимцев. Если Безобразов раскачал войну, то Алексеев практически выдал наш флот на расправу японцам.

О самом флоте – предельно кратко. Россия направляла огромные средства на его строительство, русские инженеры, изобретатели, разработали много полезных новшеств для флота. Общая идея, высказанная на Особом совещании 1897 года, – ограничиться на Балтике оборонительным флотом и все усилия направить на Тихоокеанский театр, – тоже была абсолютно правильная. Это решение собственно и было военно-морской реализацией, завещанной Александром III ориентации на Дальний Восток (Транссиб, отправка цесаревича Николая в путешествие на Дальний).

Но общее руководство военно-морским строительством и подорвало то правильное решение, и обесценило те выделенные ресурсы. «Главным начальником флота и Морского ведомства», генерал-адмиралом был великий князь Алексей Александрович (кличка «семь пудов августейшего мяса» )…

У меня есть одна версия, почему в известном ряду современных популярных моделей для склеивания военных кораблей, где есть и линкор «Бисмарк», и крейсер «Аврора», и броненосец «Потёмкин», и много ещё чего, нет крейсера «Варяга». И почему её даже и не надо бы делать. Ведь даже у ребёнка, собравшего и оглядевшего эту модель, могут возникнуть вопросы, на которые будет очень трудно ответить. Например: «Отчего у всех кораблей орудия в башнях, а у «Варяга» – голые, даже без щитов?»

Я когда-то читал немало статей о «лучшем в мире крейсере» . Р. М. Мельников, автор самой подробной истории, в предисловии ко второму, 1983 года, изданию своей книги «Крейсер “Варяг”», упоминает и о наших приукрашателях истории, «пририсовывающих “Варягу” бронированные башни».

Идея была такая в Петербурге – сделать супербыстрый крейсер. Заказ разместили в Филадельфии (США). Наши трудяги и патриоты, занимавшиеся «госприёмкой», вроде знаменитого впоследствии адмирала Э. Н. Щенсовича, сбивались с ног, требуя от судостроителя Крампа качества и получая в ответ халтуру. Наблюдение за строительством корабля – процесс долгий, один раз им удалось даже оштрафовать Крампа, но тот находит у великого князя «слабое звено», точнее – коррумпированное звено, генерала Вильямса. Щенсович утверждал, что этот деляга и не был генералом… но «выход на великого князя Алексея Александровича» Вильямс всё же имел, и тот в итоге выдал предписание: «…дать возможное удовлетворение ходатайству фирмы (Крампа), учитывая… тщательную вообще постройку». Короче – заплатить. Конечно, игрушка – клееная модель крейсера не выдаст бракованную начинку (котлы Никлосса), из-за которой «Варяг» большую часть службы провёл в ремонтах, и, прибыв в Порт-Артур, ни на одних испытаниях не выдал своей «паспортной» скорости – 23 узла. Ради которой и «забыли» о броне. Только 16 узлов и на самое короткое время – 20. А бронированный крейсер «Буэнос-Айрес» выдавал более 23 узлов! Об интересной роли аргентинцев в той Русско-японской войне ещё упомянем.

Общий стратегический просчёт был в том, что наделали крейсеров-разведчиков, одиночных охотников, не годных для эскадренного боя. В отличие от японских бронированных крейсеров. Правда, пару раз удача выпадала и нашим охотникам, нападавшим на транспорты противника. Пикуль в изумительном романе «Крейсера» доводит почти до уровня поэзии те удачные морские охоты крейсеров владивостокского отряда. Но то всё же были лишь вспомогательные действия, малые эпизоды…

Но к чему все эти азбучные для специалистов противопоставления линейного боя эскадр и одиночного рейдерства? Чтобы вы оценили весь трагизм и парадоксальность того, что случилось далее.

Вообще, история филадельфийского строительства «Варяга», попыток нашего контроля, протестов, замен, досылаемых с оказией трубок, паропроводов водомерных стёкол, испытаний в Порт-Артуре, показавших просто ужасные мореходные качества – это целые тома скандальной переписки. Но… за два года до Русско-японской войны мелькнула довольно уникальная возможность купить целых два флота! Аргентина и Чили удачно разрешили конфликт, своей войны избежали и по договору сокращали ВМС. Их броненосные крейсеры, годные не только для вольной охоты, но и для эскадренного боя (все английской, американской, итальянской постройки) были в идеальной готовности. Наши и японцы выслали секретные миссии, выстроили тайные схемы с подставными фирмами. Японцам удалось, и закупленные ими корабли сыграли существенную роль при Порт-Артуре и Цусиме.

В аналогичной нашей «секретной» аргентинской миссии разгорелся вполне несекретный (если уж дошло до разгромных статей в «Санкт-Петербургских ведомостях»!) скандал. Начальник штаба Черноморского флота М. А. Данилевский, которому надлежало привезти в Аргентину и Чили команды и принять крейсера, назвал наших закупщиков жуликами, авантюристами. Главой их, точнее уж – главарём и был… контр-адмирал А. М. Абаза, кузен Безобразова. Из той самой компании, лихо «развёдшей» государя в том числе и на личные монаршие деньги. И фактически спровоцировавших Японию.

С точки зрения литературы «безобразовцы», конечно, очень украсили историю Русско-японской войны: ведь в хорошем детективе герои не приходят из ниоткуда и не исчезают в никуда. И встреча героя владивостокской лесной концессии в Аргентине, запутавшегося во взятках и «откатах» и проигравшего японцам ещё и «крейсерско-закупочную» миссию, придаёт всему сюжету некое совершенство. 

В самый канун войны Алексеев болтает в кругу подчинённых (флоты ещё не погублены), раздвигая рюмки на военных картах… (признаюсь, сей образ: рюмки, двигаемые на картах царского наместника, мной дорисован), зато уж слова Алексеева строго задокументированы: «Отправимся всем флотом в Сасебо (главная военно-морская база Японии. – И. Ш. ) . И устроим японцам второй Синоп!» – Сказано это им на совещании в декабре 1903 года, а зафиксировано в «Работе исторической комиссии по описанию действий флота в войну 1904–1905 гг. при Морском генеральном штабе» (книга 1. СПб. 1912).

Была ли у японцев «Пёрл-харборская внезапность»? Судите сами. 22 января 1904 года они отзывают своего посланника из Петербурга. А 24 января вручают нашему министру иностранных дел «Ноту о разрыве дипломатических отношений» и выводят флот из базы Сасебо. Идти ему до Чемульпо и Порт-Артура 3,5 и 4 суток соответственно. Царский наместник на Дальнем Востоке Алексеев по телеграфу предупреждён сразу же. 25 (!!!) января он переадресует полученные предупреждения во Владивосток, Гонконг, Сингапур (предупреждает стоящие там наши одиночные корабли). НО – по сей день загадка истории! – при этом он НЕ передаёт этого предупреждения порт-артурской эскадре и «Варягу», стоящему к Японии ближе всех, в корейском Чемульпо.

Главный на порт-артурской эскадре вице-адмирал О. В. Старк, опасавшийся, что японцы могут внезапно закупорить единственный выход из гавани, предложил наместнику спустить на броненосцах противоминные сети, тот ответил: «Мы никогда не были так далеки от войны, как сегодня», а на рапорте Старка начертал зелёным карандашом: «Несвоевременно и неполитично!»

Старка немало упрекали за отсутствие самостоятельности, но надо всё же точно взвесить и ту висевшую гирю, царского наместника, плюс к тому же царского бастарда (внебрачного сына, или по буквальному переводу с деликатного французского: «ублюдка»). Корабли стояли на внешнем рейде. Адмирал Макаров телеграфирует из Петербурга с дороги (он назначен и «летит» в Порт-Артур), умоляет увести флот на внутренний рейд или хотя бы выставить охранение. Презрительное молчание Алексеева.

Первую мину по русским кораблям, стоявшим на внешнем рейде Артура, японцы выпустили: 26 января в 23 часа 35 минут. Наши лёгкие крейсеры, просто созданные для дозорной службы (и, к сожалению, только для неё), оказались накрыты японцами в гаванях. Ярко иллюминированные «Ретвизан» с однотипным ему броненосцем «Цесаревичем» и бронепалубным крейсером «Паллада» были расстреляны японскими миноносцами из темноты в упор и выбыли из строя. Телеграмма Алексеева об этом застала царя в опере.

А если сложить всю их переписку – картина получится немного абсурдная. За 3 дня до нападения в Порт-Артур идёт предупреждение. Ответ наместника: «Флот пребывает в полной боевой готовности и смело отразит всякое покушение со стороны дерзкого врага».

Но переадресации предупреждения на «флот, пребывающий в полной…» нет. Зато есть следующая, батюшке-царю, «о коварном нападении» и потерях.

А ещё в 1903 году проходила штабная игра с «внезапным нападением японцев» и нашим крейсером, оставленным именно в Чемульпо. В штабной игре наши дозорные эсминцы успевали оповестить и вывести из ловушки безымянный тогда крейсер.

Но ведь и Алексеев «проявлял бдительность». Зафиксированы и подшиты его по меньшей мере трёхкратные предложения царю: объявить по Сибири и Дальнему Востоку мобилизацию. Да и это его грозное: «Устроим японцам второй Синоп!», рыкнутое на Военном совете, тоже можно зачесть по части «боевой подготовки».

И как всё это совместить? А вы вспомните про то «увеличительное стёклышко» и двойные поручения, выхлопотанные Растопчиным. И тут тоже было: 1) держать боеготовность; 2) не провоцировать японцев.

По пункту 1) можно выдать пару грозных проектов: «устроить японцам второй Синоп» , предложение царю ввести мобилизацию. Дождаться в ответ от государя дополнительного напоминания про пункт 2) и спокойно ложиться спать…

После одного из самых унизительных поражений в русской истории царь Николай отпустил незаконнорождённого дядюшку Алексеева с «Георгием» 4-й степени. А у главного «цусимостроителя» – «Главного начальника флота и Морского ведомства», генерал-адмирала великого князя Алексея Александровича (кличка «семь пудов августейшего мяса» ) – единственной неприятностью оказалась обструкция, устроенная в Петербурге его любовнице. В фойе театра ей кричали: «Бриллианты на тебе – это наши броненосцы!» Век свой великий князь доживал в Париже.

И ещё: по уходу Алексея Александровича на русском флоте ликвидировали и саму должность генерал-адмирала , державшуюся со времени Петра I. Тут видится и некоторое совпадение с судьбой его племянника, императора Ники: тоже ведь ликвидация «…и должности» .

Отставной ротмистр Безобразов, сделанный в пику Витте и Ламздорфу статс-секретарём, войну встретил уже в Швейцарии, находился там по крайней мере до сентября 1904 года. После войны был отставлен ещё раз, но… «продолжал пользоваться доверием Николая II».

О контр-адмирале Абазе ещё известно, что государь после войны выдавал ему деньги на ликвидацию их «Восточно-Азиатской компании» (тоже, кстати, затратная операция: долги, обязательства, иски…). Но компания юридически правильно ликвидирована так и не была…

На Комиссии 1906 года, созданной для выяснения причастности корейской деятельности «Восточно-Азиатской компании» к возникновению Русско-японской войны, отвечал Абаза. Он говорил, что товарищество было «юридической фикцией, созданной для маскировки государственного дела под личиной частного предприятия» , на часть вопросов он отказался отвечать, ссылаясь на то, что они затрагивают «интересы третьих лиц». То есть безобразовцы, говоря нынешними « чисто конкретными» терминами, не только развели , но и замазали царя. Наказания не понёс никто.

Проигрыш войны, революция – ещё не все последствия этого помутнения государственного разума, отдающегося десятилетиями. Даже видный теоретик военного дела генерал Свечин (автор «Эволюции военного искусства») в одной из работ упоминает безобразовскую концессию как всё же военный элемент, «дополнительный заслон», дополнительную линию связи Владивостока с Порт-Артуром. То есть, подобно поручику Киже, фикция, коррупционная дыра, «схема распила» (как выражаются в сегодняшних газетах), не сыгравшая никакой роли, кроме провоцирования японцев, попадает в один ряд с фортами и батареями Порт-Артура.

И всё же нельзя мне уклониться и от итогового, «закольцовывающего» мысленного эксперимента. Вообразить контр-адмирала Абазу, или генерал-адмирала Алексея Александровича, или даже Безобразова – не в Аргентине, Париже и Швейцарии соответственно, а на мостике «Варяга», в наступивший его « последний парад»…

И вся русская эмоциональная история, да даже и сухая статистика подсказывают, что, скорее всего, они оказались бы героями в ряду других героев. Да, так уж у нас: то – «хватай Фомка, на то и ярмарка!», т о – «…пить будем, гулять будем, а смерть придёт – помирать будем!».

Нашим людям «направление» надо задать. 

Так что «Варяг» был не «самым лучшим», а самым храбрым крейсером в мире. Р. М. Мельников в книге «Крейсер “Варяг”» фиксирует более чем 50-кратное превосходство по орудиям японской эскадры: 8 эсминцев, 2 броненосных и 3 бронепалубных крейсера. Подобного боя в мировой истории больше не было.

«Мы салютовали героям, так гордо шедшим на верную смерть» – донесение капитана французского крейсера. На кораблях всех изумлённых нейтралов строились команды и при прохождении «Варяга» играли русский гимн…

Не рассчитывая на счастливый конец боя, на крейсере сожгли все шифры, секретные приказы и карты. Вахтенный журнал решили хранить до последнего момента.

В упоминавшемся уже предисловии (1983 год издания – не «чернушные» ещё времена!) Мельников разоблачает и историков, пишущих про «умелые манёвры “Варяга”». На выходе из «бутылочного горлышка» Чемульпо у «Варяга» не было никакого варианта, кроме как стать под огонь японской эскадры. А комендорам на голой палубе – только падать под градом осколков, но всё же вести огонь. Сегодняшние истории – я просматривал – ничего не говорят о японских потерях. Мельников и советские историки свидетельствуют: был потоплен японский эсминец, но… потоплен огнём старой канонерской лодки «Кореец»! Её 203-мм орудия были мощнее варяговских 152-миллиметровых. Плюс ещё новинки: оптических прицелов на «Варяге» и крейсерах того периода не было, прицеливание шло по указаниям дальномерных станций, обе из которых были уничтожены в начале боя. В книге Мельникова кроме подробных схем, диаграмм, чертежей крейсера, есть и краткий честный комментарий: «Изображённые на известной картине П. Мальцева “Крейсер "Варяг"” оптические трубы прицелов – результат заблуждения художника».

Германский военный историк граф Ревентлов о «Варяге» и сражении писал: «Самые гибельные последствия – от полнейшей незащищённости артиллерии и личного состава».

Наш участник боя констатировал: «Особенно горько было смотреть на поломанные зубчатые секторы подъёмных механизмов 152-мм орудий». Как следует из описания, они ломались и от осколков на голой палубе, но ещё и сами по себе из-за петербургских конструкционных ошибок.

Выдерживали только люди. Старший комендор Кузьма Хватков накануне боя ушёл из лазарета. Вольнонаёмные – музыканты Эрнест Цейх и Владимир Антонов, буфетчик Фёдор Плахотин, кок Аким Криштофенко – не пожелали остаться на берегу. В бою они стали санитарами. На горящем деревянном настиле палубы раненые комендоры отказывались уходить на перевязку…

В высшей степени справедливо: из всех возможных родов искусств лучшим памятником «Варягу» стала Песня! Идеальный образ, соответствующий их чистому, «беспримесному» героизму.

А фактура картины, например, скульптуры или – с чего начинался этот сюжет – клееные модели, возможно, и отвлекут мысли в сторону всего вышеописанного… «безобразия». Но задумаемся: если придание в картинах и историях крейсеру «приличного вида», та самая пририсовка бронебашен – результат заботливых указаний новых поколений «воспитателей и организаторов», то это их деяние будет сродни деяниям тех, кто лишил их «Варяга» взаправду.

Все издержки Петровских реформ (см. навязшие споры «западников» и «славянофилов») – это, по сути, была плата за «Европейскую армию».

Потому-то перед Русско-японской войной 1904–1905 годов главком Куропаткин и считал, что в Маньчжурии надо будет выставить примерно 100 русских солдат на 150 японцев (1: 1,5). С ним спорил Ванновский, утверждавший, что для победы совершенно достаточно и пропорции 1: 2. (Ванновский – это как раз один из героев той газетно-мемуарной войны, которым граф Витте помешал взять Токио.)

Потому-то в итоге сражение при Ляояне (170 тыс. русских проиграли 130 тыс. японцам), сражение на реке Шахе (приблизительно ничейный исход, русских 270 тыс., японцев 170 тыс.!) и, наконец, крупнейшее сражение при Мукдене (350 тыс. русских проиграли 300 тысячам японцев) осознавались нами и всем миром как удар по положению, которое Россия занимала 200 лет , как потерю преимущества против, как писал наш посол Спафарий, «асиадцкихъ народовъ».

Интересно задуматься над таким «совпадением». Николай II, как известно, очень любил эпоху Алексея Михайловича, сам с царицей наряжался, заставлял и своих министров одевать костюмы эпохи первых Романовых. Уверен: имя, данное цесаревичу, из того же исторического ряда. Наверное, искренне мечтал быть «Тишайшим»… И, получается, он и армию в Русско-японской войне вернул в допетровскую эпоху! То есть обессмыслил в том числе и все петровские, и последующие жертвы.

Осознание (у большинства, возможно, интуитивное) этого факта и было самой глубинной причиной последовавшей Первой русской революции, списание которой только на недовольство рабочих своей пайкой, на всесилие еврейско-банкирских масонских заговорщиков – тоже унижение нации, уже «с другого бока».

И лишь Халхин-Гол вернул России – впервые после Мукдена! – её «европейское положение», когда Георгий Жуков с 57 000 атаковал и разгромил японца Рюхэя Огису с 76 000 солдат. (Я подсчитал на калькуляторе, получается соотношение сил сторон 1: 1,33.) 

Окончание Русско-японской войны в чём-то похоже на её начало – та же «безобразовщина на марше». Есть простая цепочка фактов

Выписка из журнала военного совещания под личным председательством его императорского величества 24 мая 1905 года в Царском Селе:

« Государь император открыл заседание и сообщил членам совещания, что им сделан был запрос главнокомандующему о том, как отразилась на настроении армии потеря нашего флота (Цусима. – И. Ш. ) и какие изменения она должна вызвать в дальнейших действиях армии. От главнокомандующего получены по сему поводу две телеграммы, которые и разосланы членам совещания накануне. Его величество предложил на обсуждение следующие четыре вопроса:

1. Возможно ли удовлетворить, при нынешнем внутреннем положении России, тем требованиям, которые ставит главнокомандующий для успеха действий нашей армии против японцев?

2. Имеемые боевые средства дают ли возможность воспрепятствовать японцам занять в ближайшем будущем Сахалин, устье Амура и Камчатку?

3. Какой результат может дать при заключении мира успех нашей армии в Северной Маньчжурии, если Сахалин, устье Амура и Камчатка будут заняты японцами?

4. Следует ли немедленно сделать попытку к заключению мира?

…Великий князь Владимир Александрович (главнокомандующий Петербургским военным округом и войсками гвардии): “…Нельзя быть уверенным в безусловном успехе с нашей стороны. Если же нам суждено вынести ещё удар, то условия мира могут тогда оказаться настолько тяжёлыми, что ни один русский не захочет их принять… Владивосток обеспечен продовольствием на 15 месяцев; по всей вероятности, он может продержаться долгое время, как наместник говорил, около 3 месяцев… Мы не знаем, какие условия могут быть нам поставлены для мира; может быть, самые тяжёлые, на которые нельзя будет согласиться. Но Россия сгинуть не может, её стереть с лица земли нельзя; она всегда останется незыблемою; Россия всегда будет Россией, я в это верю, глубоко верю, что она выйдет из этого тяжёлого положения, в котором она находится, – может быть, с новою жертвою, но это нас пугать не должно. Россия всегда останется великой державой”.

Военный министр (генерал Сахаров) (цитирует разведданные, полученные через военного агента, о намерениях Токио): “…Вероятно, притязания Японии, само собой разумеется, очень возросли после Мукденского боя. Вот в чём, как можно думать, заключаются эти притязания:

1. Уступка Японии всей русской области на Ляодунском полуострове, причём, однако, сильно побаиваются протеста держав по этому поводу.

2. Водворение китайской администрации во всей остальной Маньчжурии, открываемой для всемирной торговли при условии: а) оставления в некоторых пунктах японского гарнизона, содержимого за счёт Китая, б) отдачи в пользование Японии всех минеральных богатств края и в) предоставления Японии права продолжить в Маньчжурии железную дорогу из Кореи.

3. Уплата денежной контрибуции, равной сумме всех внешних и внутренних займов, заключённых за время войны, что составит к маю сего года около 600–700 миллионов йен.

Весною японцы предпримут, вероятно, экспедицию против Сахалина, так как общественное мнение и депутаты требуют возвращения этого острова Японии… В отношении Владивостока японцы, вероятно, потребуют обращения его в коммерческий порт, со срытием укреплений, с закрытием военного адмиралтейства и с передачею всех военных судов Японии. Надо, однако, полагать, что это требование вряд ли будет предъявлено Японией, если мирные переговоры будут начаты ранее, чем действия против Владивостока дадут какие-либо осязательные результаты.

Наконец, Япония может согласиться на перемирие, но, вероятно, потребует для этого возвращения в Европу 2-й эскадры и отхода сухопутной армии за Харбин, быть может, даже в Забайкалье…

(Закончив цитирование разведданных, военный министр даёт свою оценку.) Очень многое из изложенного в этом письме из Токио теперь уже потеряло своё значение; тем не менее некоторые соображения, мне кажется, не лишены интереса…”

Генерал Гродеков : “Доставить четыре корпуса мы могли бы к 1 октября, но японцы не будут этого ожидать. Генерал Линевич и армия, как явствует из телеграммы главнокомандующего, в подавленном настроении; после потери флота положение для них тяжёлое. Я согласен с мнением великого князя Владимира Александровича, что, пока армия цела, надо торопиться выяснить условия мира. Не надо забывать, что на Сахалине и в Николаевске продовольствия очень мало, а при предполагаемом усилении местных частей (Сахалина на 6000 и Николаевска на 5000) продовольственный вопрос станет ещё тяжелее.

Сахалин находится в критическом положении, море во власти Японии… Теперь, пока у нас в кулаке есть сила, следует этим воспользоваться и приступить к зондированию мирных условий”.

Великий князь Алексей Александрович (генерал-адмирал): “Я не позволю себе входить в соображения касательно сухопутных войск, но должен сказать, что в случае продолжения войны положение Владивостока, устья Амура и Камчатки будет весьма опасное; нет сомнения, что японцы обратят туда всё своё внимание, и положение армии будет тяжёлое, так как она не в состоянии будет помочь. Миноноски нельзя принимать в соображение. Пока нам не нанесён решительный удар, надо зондировать почву относительно условий мира. Южная часть Сахалина с рыбными промыслами могла бы быть уступлена в случае необходимости”.

Великий князь Владимир Александрович : “Конечно, условия мира могут быть и слишком тяжелы, неприемлемы; поэтому, не теряя времени, надо сейчас начать прощупывать почву для переговоров”.

Генерал-адъютант барон Фредерикс (министр императорского двора): “Немедленное начатие переговоров о мире должно благоприятно отозваться на внутреннем положении страны и безусловно облегчит мобилизацию…”

Генерал-адъютант адмирал Дубасов (член Государственного совета): “Несмотря на тяжёлые поражения на суше и в особенности на море, Россия не побеждена… Что касается Владивостока, то его нетрудно взять с моря, и он более трёх месяцев, вероятно, не продержится; но, несмотря на это, войну следует продолжать, так как мы в конце концов можем и должны возвратить всё взятое противником… Для обеспечения успеха нашей армии нам необходимо начать немедленно укладку второго пути и упорядочить наши водные сообщения. (Важное признание логистической войны. – И. Ш. ) Я уверен, что после последних поражений условия мира, предложенные Японией, будут чрезвычайно тягостны, и потому, по моему глубокому убеждению, для того, чтобы изменить эти условия в нашу пользу, необходимо продолжать борьбу до полного поражения противника”.

Великий князь Владимир Александрович : “Всем сердцем разделяю сокровенные чувства, высказанные адмиралом Дубасовым, но я полагаю, что мы в таком положении, что мы все сбиты с толку; так продолжать жить мы не можем. Мы все будем охотно и с радостью умирать, но нужно, чтобы от этого была польза для России. Мы должны сознаться, что мы зарвались в поспешном движении к Порт-Артуру и на Квантунг; мы поторопились; не зная броду, мы сунулись в воду… теперь мы находимся в таком, если не отчаянном, то затруднительном положении, что нам важнее внутреннее благосостояние, чем победы. Необходимо немедленно сделать попытку к выяснению условий мира. С глубоким убеждением, всем сердцем преданный вашему величеству и России, я повторяю, что надо теперь же приступить к переговорам о мире, и если условия будут неприемлемы, то мы пойдём все в ряды войск умирать за ваше величество и Россию. Из двух бед надо выбирать меньшую. Мы живём в ненормальном состоянии, необходимо вернуть внутренний покой России”.

Государь император выразил своё полное согласие с высказанным великим князем мнением.

Генерал Рооп (член Государственного совета, командующий войсками Одесского военного округа): “Я не могу согласиться с тем, чтобы немедленно просить мира. Попытка предложить мирные условия есть уже сознание бессилия. Ответ будет слишком тягостный. Заключение мира было бы великим счастьем для России, он необходим, но нельзя его просить. Надо показать врагам нашу готовность продолжать войну, и, когда японцы увидят это, условия мира будут легче”.

Государь император : “До сих пор японцы воевали не на нашей территории. Ни один японец не ступал ещё на русскую землю, и ни одна пядь русской земли врагу ещё не уступлена. Но завтра это может перемениться, так как, при отсутствии флота, Сахалин, Камчатка, Владивосток могут быть взяты, и тогда приступить к переговорам о мире будет гораздо труднее и тяжелее”.

Генерал-адъютант Алексеев (наместник на Дальнем Востоке): “…Осведомиться о почве для переговоров о мире и узнать возможные условия – не значит просить мира. Япония понимает, что с Россией надо ей считаться и в будущем, и она сама пойдёт навстречу; Сыпингайские же позиции не обеспечивают нас, а если суждено ещё испытание, если мы их не удержим, тогда что будет?”

Великий князь Владимир Александрович : “Не на посрамление, не на обиду или унижение могу я предлагать идти, а на попытку узнать, на каких условиях мы могли бы говорить о прекращении кровопролитной войны. Если они окажутся неприемлемыми, мы будем продолжать драться, а не продолжать начатую попытку”.

Генерал Рооп : “В вопросе о мире и войне необходимо считаться с мнением народа. Война может быть только тогда успешна, когда существует единодушие национальное, как в данном случае теперь у японцев… Если Япония будет знать, что Россия ищет мира, то, конечно, условия её будут для России настолько тягостными, что они окажутся неприемлемыми, и мы потерпим лишь унижение”.

Военный министр Сахаров : “При нынешних условиях кончать войну невозможно. При полном нашем поражении, не имея ни одной победы или даже удачного дела, это – позор. Это уронит престиж России и выведет её из состава великих держав надолго. Надо продолжать войну не из-за материальных выгод, а чтобы смыть это пятно, которое останется, если мы не будем иметь ни малейшего успеха, как это было до сего времени”.

Генерал-адъютант барон Фредерикс : “…Всею душою разделяю мнение военного министра, что мира теперь заключать нельзя, но узнать, на каких условиях японцы готовы бы теперь прекратить войну, по моему глубокому убеждению, следует”.

Великий князь Владимир Александрович : “Я вполне – как и всякий военный, я в этом уверен – понимаю военного министра. Нам нужен успех. Но до сих пор мы всё время ошибались в наших расчётах и надеждах, и в самые критические моменты эти надежды рвались, и мы не имели ни одного успеха”.

Генерал-адъютант Гриппенберг (бывший командующий 2-й Маньчжурской армией): “Ваше императорское величество, под Сандепу успех был, но нам приказали отступить, а японцы были в критическом положении: они считали сражение проигранным и были крайне удивлены, что мы отступили”.

Великий князь Владимир Александрович: “Мы ещё не отдали врагу ни одной пяди русской земли. Мы должны продолжать посылать войска. Переговоры о мире ни к чему нас не обязывают, а для войны оборонительной у нас вполне достаточно сил”.

Великий князь Алексей Александрович: “Переговоры о возможности мира должны вестись втайне”.

Генерал-адъютант Дубасов : “Каковы бы ни были условия мира, они всё-таки будут слишком тяжелы для престижа России. Это будет поражение, которое отзовётся на будущем России как тяжелая болезнь…”»

Вернувшийся из Портсмута Витте сыграл огромную роль в принятии первой русской Конституции, Манифеста 17 октября 1905 года. Вот ещё причина (не отчество же, надеюсь!) нелюбви к нему наших монархистов. Ведь при всех выше промелькнувших критических замечаниях в адрес царя Николая, нельзя забывать, что государство Россию создало самодержавие. Вот в чём уважения достойная причина появления на стенах сегодняшних кабинетов портретов того грустного мужчины в полковничьей форме.

Но что же стало с самодержавием? Я, к примеру, уверен, что его уничтожил последний царь, но согласен, что мнений тут может быть много. Одно есть точное подобие, с которым все должны согласиться: Портсмутский мир – царский Манифест о Конституции.

Первым завершали Японскую войну, вторым – революцию. Даже если отвлечься от вопроса «Кто спровоцировал?», в завершении, и там, и там – единоличное итоговое решение государя, самодержавного на тот момент. Решение, зависевшее от его оценки возможностей продолжения борьбы – с японцами, с революционерами. В первом случае Витте позвали помочь реализовать решение царя и военных, во втором – его, Витте, роль, возможно, побольше: Витте сам предложил царю этот «внутренний Портсмутский мир»… Кстати, в том, вышецитированном Совещании в Царском Селе 24 мая 1905 года, как можно понять из спора генерала Роопа и великих князей, уже вовсю поминался «Земский собор»… Однако есть замечательное соответствие: именно те, кто кричит, что Витте помешал армии и царю… захватить Токио, они же считают, что и революцию можно было подавить без потери самодержавия. 

Перед рассказом о Транссибе, русском «геополитическом» сооружении, самой большой железной дороге в мире, невольно чувствуешь необходимость сосредоточиться, набраться духа, как в конце XIX века и сама Россия «сосредотачивалась», собиралась перед одним из самых важных рывков в своей истории.

В тексте же книги это «сбирание» будет выглядеть сначала как пятистраничное отступление от темы в сферу, выглядящую, возможно очень далёкой: Винная монополия. Связь казённой водки, «монопольки», и железной дороги не только в том, что одна обеспечила финансовые средства для другой, дело ещё и в особом внутреннем очищении, вхождении в некую… новую серьёзность страны и общества, без которого не удались бы великие начинания.

И для сегодняшней страны, утомлённой и раздражённой неудачными реформами 1980–1990 годов, – это возможность увидеть, как вообще выглядит Государственный Успех. Рассмотреть Удавшиеся Реформы «в разрезе». В книге «Русская водка. 500 лет неразбавленной истории» я, конечно, подробнее рассказал о ней. Здесь – важнейшие пункты.

Одна из самых значительных и удачных реформ в истории России проходила при царе Николае II 8 лет. Начавшись в 1894-м, в год смерти царя Александра III, реформа выполнялась как его завещание, но обдумывать, планировать её Сергей Юльевич Витте начал за много лет до того. Двум предшественникам Витте на посту министра финансов, известным, достойным государственным деятелям И. А. Вышнеградскому и Н. Х. Бунге царь Александр III предлагал разработать и провести в жизнь Винную монополию, но те отказывались, представляя всю необъятность этого дела.

6 июня 1894 года было опубликовано: «Высочайше утверждённое положение о казённой продаже питий» .

Историческая фраза царя Александра III звучала так: « Меня крайне мучает и смущает, что русский человек так пропивается. Необходимо принять какие-нибудь решительные меры против этого пьянства».

Как именно русский человек пропивался ?

Кабак, в западных губерниях – шинок. Кружечный двор, кружало… Закуски запрещены. «Водка» выделывается на заднем дворе кабака (сырьё и технология – по вкусу и щедрости кабатчика), отвратительного качества. Для отбития запаха сивухи – дурманные травы, дополнительный, кстати, «поражающий фактор» опьянения. Махорка в том букете была ещё изысканным «цветочком». Для мягкости, или, как говорили тогда, «питкости», использовалась главная добавка – поташ, очень вредный для сердца, а уж получали его тогда…

Взгляд современника: «Посуда как в свином хлеву, питьё премерзкое, цена бесовская». Это называлось: «Распивочно». Но была и вторая форма отпуска: «Навынос». Помните? Николай Алексеевич Некрасов, поэма «Кому на Руси жить хорошо»:

Там же посмотрим, что стояло за этим «Навынос» :

Я мог бы привести десятки специальных исследований, но даже значимей выглядит эта мимоходная деталь, уже въевшаяся в «культуру», в поэмы, жирным шрифтом выделенная только в моей цитате. Да, водку выносили в горшках, ковшах, вёдрах. Представляете темп, способ и культуру потребления пойла, принесённого в ведре? Старинные бутыли, «штофы» и по сей день украшают музеи водки. НО… массового производства стеклянных бутылок в России НЕ БЫЛО.

Есть выразительнейший, до-Виттевский факт: в России, в конце XIX века фиксировали хождение бутылок из-под разных мадер, рейнвейнов, шампанского, поставленных в Россию ещё при Николае I!

Экономика процесса. На селе это: «Пей в долг». Пей под будущий урожай, пропивай корову, лошадь, упряжь, косу, топор… Кабатчики, более 140 000 семейств, к моменту реформы Витте присваивали значительную часть дохода. Эдакие совместители: «бармен», он же скупщик краденого, рэкетир, вышибатель долгов и т. д.

Кабатчик спаивает, наливает в долг, потом взыскивает – уводит со двора корову, лошадь. Что это значит для крестьянской семьи, можно представить… Крестьяне периодически поджигают кабаки, убивают кабатчиков – социальные гроздья гнева. Но было и ещё одно наследие: кабатчик и клиент зачастую принадлежали к разным нациям.

Результаты исследования комиссии Палена:

«Евреи содержали 27 % всех винокуренных заводов в Европейской России, а в черте осёдлости – 53 %. В том числе: в Подольской губернии – 83 %, в Гродненской – 76 %, в Херсонской – 72 %.

Пивоваренных заводов по Европейской России – 41 %, а в черте осёдлости – 71 %. В том числе: в Минской губернии – 94 %, в Виленской – 91 %, в Гродненской – 85 %.

Доля еврейской питейной торговли, то есть «пунктов выделки и продажи питей», содержимых евреями: в Европейской России – 29 %, в черте осёдлости – 61 %. В том числе: в Гродненской губернии – 95 %, в Могилёвской – 93 %, в Минской – 91 %».

Здесь совершенно нет места для долгих авторских самооправданий, но поверьте, книги, где этот вопрос я рассматривал гораздо подробнее, были читаны, рецензированы, в том числе и критиками еврейской национальности, их вердикт: никакого антисемитизма в тех констатациях нет. Сдавали евреям в аренды не только церкви, но и кабаки, шинки. Так что кладите на баланс Реформы ещё и «национальный вопрос»…

Доходы питейной промышленности, платившей до 1896 года акциз «по 4 копейки с градуса выкуренного спирта», значительно превосходили доходы Империи.

При всём этом Россия отнюдь не была алкогольным лидером, почтительно пропуская вперёд по среднедушевому потреблению восемь стран мира, в том числе Францию, Германию, Италию, Швецию. Но не количество, а именно качество потребления делали «водку» одной из главнейших государственных проблем. Реформы началась с привлечения лучших научных сил России. В рамках «Великой реформы» физиологической стороной дела занимались первые учёные страны. В комиссию вошли: В. М. Бехтерев, Эрисман, Н. Е. Введенский, А. Я. Данилевский. Их анализ «приговорил» не алкоголь, а кабак. А у физиологов уже принял эстафету Менделеев, чьи работы по смешению и очистке спиртов создали тот знаменитый русский стандарт, на основе которого и начала производиться государственная водка «монополька».

Страна была разделена на 4 больших части – 4 очереди введения « Казённой продажи питий» – в зависимости от исторических, национальных особенностей края. Очередь Москвы, кстати, была почти последней.

По всей стране создавались « Казённые винные склады» (так называли тогда нынешние ликёро-водочные заводы), всего около 150, все по единому плану, в едином стиле. И несмотря даже на удары военных времён – например, московский завод, нынешний «Кристалл», питерский «Ливиз» подвергались сильным бомбардировкам – эти заводы работают и по сей день.

Не забыли «смежников» – Россия почти с нуля бурно развила производство стеклотары. И опять Великая реформа дала пример воодушевляющего сотрудничества представителей многих профессий и творческих «каст». Дизайн бутылок разрабатывал сам Фёдор Шехтель! Этикетки рисовали Билибин, Лансере, Бенуа, Коровин, Врубель, Апсид.

Реформа « Казённая продажа питий» заменила «монополькой», упразднила то самое «производство» на задних дворах кабаков. НО… настоящие, добротные частные производители: Смирнов, Бекман, Шустов – получили государственные лицензии. И по мере того, как государственная «монополька» совершенствовала качество, логистику, наращивала объёмы (и следовательно, снижала накладные расходы), эти фирмы начали потихоньку закрываться. Здоровый, легальный процесс, конкуренция – никаких «наездов», «масок-шоу».

И в рамках этой титанической производственной работы была запущена государственная программа по сдерживанию крайностей пьянства. В трактирах – пристойный вид, посуда, обязательный ассортимент закусок и горячих блюд, раскладывались брошюры «Всероссийского общества трезвости», обязательно наличие патефона. Даже «Минимальный перечень грампластинок» я видел в каком-то документе, прилагавшемся к Положениям, заведшим в России новый порядок.

Отголоски той бури заметили даже в Америке. Лишённые дохода и единственного ремесла шинкари Западного края дали такой всплеск эмиграции против средних уровней предыдущих лет, что из США посыпались статьи и письма: «Судя по всплеску эмиграции, в России, наверное, дикая вспышка антисемитизма. Примите меры».

Конечно, не простое дело отстранить от кормушки 140–150 тысяч семейств. Но… НЕТ, абсолютно НЕТ предела цинизму русского демагога! Оттянувшие до колена карманы кукишами государству (плюс взятками в различных формах), они ринулись обличать «…государство, спаивающее свой народ», «…пьяные бюджеты»… А когда эти деньги уходили кабатчику за сивуху, уксус на махорке , всё было нормально. Но пробивались всё же и такие свидетельства: «Спасиби, Царови, що выдумав цюмарнополiю, через неи у мене осталось на зиму 20 карбованцивъ» ( журнал «Жизнь и искусство», Киев).

И наконец феноменальный финансовый успех государства. Водка стала давать 24 % бюджета страны.

Доход от «Казённой продажи питей» составил 285 млн рублей , тогда как прямые налоги с населения – 98 млн рублей …

Так Россия «сосредотачивалась» в конце XIX века, очищаясь, делаясь серьёзней, и собирая средства для своей самой великой стройки.

Витте в мемуарах писал, да и Россия это знала: осуществить эти Великие дела ему завещал царь Александр III. А можно сказать: Александр III завещал сыну и самого Сергея Юльевича Витте, результаты трудов которого совсем недавно, на рубеже 1990–2000-х годов «аукнулись» целой чередой 100-летних юбилеев. Железнодорожники отмечали столетие Транссиба и КВЖД, финансисты – «Золотой рубль», финансовую реформу Витте, создавшую одну из самых твёрдых валют того времени. Коммерческих училищ, пограничной стражи в России тоже не было «до графа Витте». 

Конечно, наивно надеяться одной книгой ввести в России Культ Дела, Культ Факта, но и уклониться от этой миссии невозможно. Сибирь и Дальний Восток стали лучшим полигоном для русских деятелей, подвижников. В ряду с Поярковым, Хабаровым, Невельским, Муравьёвым-Амурским, Чихачёвым фигура создателя Транссиба графа Витте поможет разглядеть кое-что и в объектах его трудов – стране, обществе.

Кажется, на наше восприятие результатов его великой работы повлияла ещё и… фигура Столыпина. Причём сам Пётр Аркадьевич в этом нимало не виноват, почти не найдёте вы у него критики виттевских реформ (а крестьянскую, отмену общины, он так и исполнил, «под ключ»). Гипотеза у меня следующая: всему виной некая попарность нашего восприятия. Образовательный штамп, своего рода. Вбрасываются пары: Пушкин – Лермонтов, Толстой – Достоевский, Суворов – Кутузов… Витте – Столыпин. И в этой устойчивой паре у мученика Столыпина всегда будет преимущество. Плюс звучание фамилии…

Получается интересно: злые языки нашёптывали малоудачливому сыну Александра III, что «Столыпин его заслоняет», а фактически, на поле русской истории Пётр Аркадьевич заслонял-то своего предшественника – графа Витте. Но тут уже и безо всякой иронии: человеческий облик Столыпина гораздо более цельный, более притягательный. А граф Витте имел характер сложный, поведение порой вызывающее… Одна каноническая фраза сопровождает графа уже почти 120 лет: «Он был плох для всех. Хорош же только для любезного отечества и женщин, которых любил…»

Что же мы можем понять в себе, глядя на него? Вот образчик юмора рубежа XX века: учреждённую графом Витте пограничную стражу долго называли «Матильдиными стрелками» . Нет, Матильда Лисаневич, вторая жена Витте, в его дела не вмешивалась, просто тогдашнее общество жило от скандала до скандала. История, когда Витте выкупил Матильду Ивановну, заплатил её мужу за разрешение на развод 10 000 рублей, так поразила «высший свет и околосветские круги», что Витте стал восприниматься и обсуждаться преимущественно как «муж Матильды».

Вдуматься – кошмарная, но и знаковая картина: человек «за уши» втаскивает Россию в XX век, исполняет великие замыслы Александра III, вводит новый тариф, защитивший русскую промышленность… Побочное следствие тарифа: усилилась контрабанда – он вводит охрану границ… А общество, плоскодонная пресса, всё одно: «Матильдины стрелки…» . В общем, после всего этого мне как-то легко представить тех «великосветских дам… мыслителей Серебряного века», читающих, допустим, «Мегаполис-Экспресс» или смотрящих телепередачу «Скандалы. Интриги. Расследования».

Как заметил Шопенгауэр, «Для лакея – нет Героя» . 

Родился Сергей Юльевич в 1849 году. Голландская семья Витте переселилась в Прибалтику ещё во времена владычества шведов. То есть Витте быв, как уже отмечалось, «завещан» Александром III своему сыну Николаю, получается, был ещё и некоторым образом «завоёван Петром I». Витте – довольно популярная в Германии и Голландии фамилия, каковую носили известные моряки, юристы, живописцы, учёные. Происходит от витте (иначе виттен ) и от нижнесаксонского witt – белый – небольшая медная, первоначально серебряная монета, бывшая в обращении до конца XVIII столетия в Северной Германии, Дании и Швеции.

Жаль, сему мелкому, но звонкому факту истории пока не уделили внимания исследователи – какой бы составился афоризм: «Русский золотой рубль – из голландской серебряной монетки».

Витте получили потомственное дворянство в 1856 году. Православные. Отец, Юлий Фёдорович Витте, член совета кавказского наместника, женат на Екатерине Андреевне Фадеевой, дочери саратовского губернатора, сестре известного писателя, генерал-майора Р. А. Фадеева. Двоюродные сёстры Витте – основатель Теософского общества Елена Блаватская и писательница Вера Петровна Желиховская.

Учился Сергей в Первой кишинёвской русской гимназии. В 1870 году окончил физико-математический факультет Новороссийского университета (Одесса) со степенью кандидата физико-математических наук. Из-за денежных трудностей в семье отказался от научной карьеры и поступил на работу в канцелярию одесского губернатора. Далее служба в Управлении Одесской железной дороги. Начальник эксплуатации дороги Витте был отмечен за эффективную организацию перевозки русских войск во время Русско-турецкой войны. Уделял большое внимание развитию и техническому оснащению Одесского порта.

В 1879 году женился на Н. А. Спиридоновой (урождённой Иваненко), дочери черниговского предводителя дворянства. До этого, по собственным словам, «знал всех более-менее выдающихся актрис в Одессе».

Его работа «Принципы железнодорожных тарифов по перевозке грузов» (1883) принесла ему известность, используется и по сей день. Во втором её издании он затронул и политические вопросы, высказавшись за «социальную» и «бессословную» монархию, считая, что в противном случае «она перестанет существовать».

С 1886 года он – управляющий частного «Общества Юго-Западных железных дорог» (Киев). Добился роста эффективности и прибыльности. Реорганизовал тарифы. Его практика выдачи ссуд под хлебные грузы получила всероссийское распространение, содействовала экономическому росту.

Знакомство с императором. Сергей Юльевич в присутствии Александра III вступил в спор и отказал царскими адъютантам, требовавшим подать два мощных паровоза для разгона царского поезда. Вскоре, после крушения царского поезда в 1888 году Александр III убедился не только в правоте, компетентности, но и гражданском мужестве Витте, – начальник другой дороги побоялся отказать, и царская семья едва не погибла.

10 марта 1889 года Витте назначен начальником Департамента железнодорожных дел при Министерстве финансов. Потерю в зарплате после перехода на государственную службу ему возмещал лично император из своих денег.

В 1891 году был принят новый таможенный тариф России, сыгравший большую роль для развивавшейся промышленности. Став в 1892 году министром путей сообщения, Витте ликвидировал хронические скопления неперевезённых грузов. Провёл реформу железнодорожных тарифов.

Форсировал строительство Транссибирской магистрали. В 1896 году провёл успешные переговоры с китайским представителем Ли Хунчжаном, в нужный момент усилив российские аргументы взяткой мандарину – 500 000 рублей (сумма в разных источниках варьируется). Добился согласия Китая на сооружение в Маньчжурии Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД).

Самый общий, исторический итог этого: наш Дальний Восток избежал участи отрезанной Аляски. Одновременно с Китаем был заключён союзный оборонительный договор.

Витте провёл важнейшую денежную реформу, обеспечив России с 1897 по 1914 год устойчивую валюту, «Золотой рубль». Витте – это ещё и российские коммерческие учебные заведения.

При активном участии С. Витте разрабатывалось рабочее законодательство, в частности закон об ограничении рабочего времени на предприятиях (1897).

В октябре 1898-го он обратился к Николаю II с запиской, в которой призвал царя «завершить освобождение крестьян», сделать из крестьянина «персону». Добился отмены круговой поруки в общине, телесных наказаний крестьян по приговору волостных судов, облегчения паспортного режима крестьян.

Витте считают «своим» железнодорожники, финансисты, пограничники. Я бы предложил задуматься «об отцовстве» и… российских пиарщиков – напоминаю его кампанию в Портсмуте.

В 1906 году он подобным же образом, с привлечением общественного мнения и прессы, провёл успешные переговоры с Францией, получив крайне нужный, в связи с революцией 1905–1907 годов, заём.

О великой его работе в сфере российских питий было сказано ранее…

И вообще-то говоря, отсутствие до сих пор в России памятника Сергею Юльевичу Витте – своего рода общественный симптом. Неумение в потоке событий разделить Дела/Сплетни, Свершения/Благопожелания. В одной в общем достойной редакции как-то меня опровергали: «Как раз тут опубликовали мемуары… такого-то. Он свидетельствует, что Витте… и что Витте… и ещё о Витте…»

Да и сам император, по воспоминаниям посла Франции в Петербурге Ж. М. Палеолога, с которым посол беседовал 3 марта (ст. ст.), согласился с тем, что « большой очаг интриг погас вместе с ним » (слова из телеграммы Палеолога своему правительству о смерти Витте), и добавил: «Смерть графа Витте была для меня глубоким облегчением. Я увидел в ней также знак Божий» .

А ведь так и получается: для вяло плетущегося к отречению и смерти Николая это было именно облегчение . И вообще, простите за такое сравнение, но все 23 года того царствования можно сравнить с… эдакими пошаговыми облегчениями, вроде как офицер (полковник, если уж быть точным) отстёгивает шашку, снимает портупею, срывает погоны, стаскивает мундир, и вот стоит, совсем уже облегчённый, приуготовленный к…

Шаги его облегчения, высвобождения от бремени правления и жизни были примерно следующие:

1. В самом начале царствования. Ходынка. О ней мы уже упоминали.

Большое облегчение, может, даже удалось и забыться… Это и стало первой точкой расставания Николая с Россией. (Плюс, конечно, гнев общества, подзуживание агитаторов.)

2. Сообщили: рабочие собираются идти к Зимнему, с каким-то Гапоном и письмом, вишь ты: «лично царю»! Сидеть в Царском Селе, оставить коменданта, пусть он и разбирается.

3. Отставка Витте. Это – великое облегчение! Витте вместе с вдовствующей императрицей Марией Фёдоровной слишком часто ставили ему в пример царствование отца. Мария Фёдоровна понимала значение Витте и потому всегда была его сторонницей.

4. Посылка Витте на заглаживание результатов Русско-японской войны. Витте был упреждающе против той войны. (См. «Безобразов».)

По результатам Мукденов-Цусим японцы претендуют на весь Дальний Восток. Витте в Портсмуте явил чудеса изворотливости. Но кличку «Полу-Сахалинский» получил-то – Сергей Юльевич. Ещё облегчение.

5. «Заслонявший» монарха Столыпин убит.

6. Граф Витте умер. «… Глубокое облегчение».

7. Ну и – ж/д станция Дно Псковской губернии. Отречение. Почти полное облегчение.

8. Екатеринбург…

В общем, речь тут не только о чёрной исторической и человеческой неблагодарности, но и в целом о навыке выделять дела, результаты из ворохов исторической, мемуарной макулатуры. Витте, кстати, тоже писал «Воспоминания», хорошо известна история, как Николай II в день смерти Сергея Юльевича гонял жандармов: найти, изъять, воспрепятствовать публикации! Наверное, для уже самого своего глубокого своего облегчения.

Но у Сергея Юльевича остались и другие «Воспоминания» – записанные сталью Транссиба и КВЖД, золотом рубля… ну и «монопольной водкой».

Эта актуальность и требует расставить все точки над i – в деле человека, строившего Транссиб и КВЖД, упорно отводившего царско-Безобразовскую по происхождению Русско-японскую войну, а потом в Портсмуте минимизировавшего её потери. И по этому поводу выпущено уже огромное количество мемуаров, вроде тех, где бумажными строчками опровергаются шпалы и рельсы Транссиба. Это и «Арии генералов»: – Ах, Витте с его «Портсмутским миром» помешал нам… захватить Токио. Вот-вот, взяли бы… правда, если бы удержали Мукден … Момент затевания той «маленькой победоносной войны» – вообще один из самых кошмарных в русской истории. Подробнее он рассмотрен в главе «Войны» «в разрезе» и «пошагово» увидеть: как? кем? почему? ломается государственный механизм.

Некоторые достойные люди, патриоты, приняли, однако, правила какой-то игры: «В монархию», или «В Николая II». Вроде, что для блага страны, правильного вида её истории, факты должны выглядеть так-то… Но уж так устроено в России: ни Сибирь, ни Дальний Восток, ни что ещё – долго не устоит на неправде. История Витте должна быть дописана, даже сквозь тернии наших дней. Далее я немного прокомментирую текст, суммирующий многие десятки подобных статей и книг, например Боханова. А этот – просто взят с самой ближней полки.

«Большая энциклопедия русского народа» (http://www.rus inst.ru) :

«Обычно Витте приписывают все заслуги в стабилизации рубля и обеспечении стране твёрдой валюты путём введения золотого обращения, а также установления государственной монополии на продажу спирта, вина и водочных изделий. Приоритет его в этих делах и заслуги в их осуществлении далеко не бесспорны. Во-первых, введение золотого денежного обращения не было инициативой самого Витте. Денежная реформа втайне подготавливалась его предшественником И. А. Вышнеградским.

Что же касается государственной монополии на продажу спирта, то идея этого мероприятия принадлежала не Витте, а М. Н. Каткову, Витте стал только её исполнителем. За 1893–1903 гг. под руководством Витте построены тысячи казённых винных складов, лавок, заводов, специальных административных зданий».

– Браво, «Большие энциклопедисты»! Идея монополии – Каткова! Да знать бы вам, что «монополия» – это вообще не «идея», а просто одно из трёх положений тумблера переключателя: «Госмонополия – Акцизная система – Откупная система». И «монополия-1894», пусть даже, по-вашему, катковская, оказалась четвёртой в истории России!

Тут вообще много парадоксов: в XVI–XVII веках в России несколько раз вводили винную монополию, причем ни разу её за этот период не отменяя! Смуты и кризисы сами по себе выбивали из рук государства это мощное оружие. То есть «Тушинский вор», Иван Болотников, Степан Разин де-факто делали то, что другой крупный государственник, Егор Гайдар, сделал ещё и де-юре (отменил в 1992 году госмонополию).

По разным обстоятельствам 4 раза «перещёлкивали тумблер». НО… в конце XIX века это сделать оказалось в тысячи раз труднее: выросший объём хозяйства, получение на баланс Польши, Литвы, Украины, Белоруссии, где алкогольный вопрос уже 400 лет как сплёлся с польским, еврейским…

Характерна и такая ошибочка «Больших энциклопедистов»: «построены тысячи казённых винных складов, лавок… заводов». Полагали, наверное, что наряду со складами, лавками должны же быть и ликёро-водочные заводы. Но « Казённые винные склады» уже стоят в строке – просто так, как я уже говорил, тогда и называли заводы. ЛВЗ «Кристалл», например, тогда звался «Казённый винный склад № 1». А «Большие энциклопедисты» взяв, без знания дела, « тысячи казённых винных складов, лавок…», подумали, наверное, что должно же быть и производство, и приписали «заводы».

17 лет исследования виттевской монополии позволяют мне утверждать: его реформа сравнима (и сродни) выигрышу большой войны.

По вашей, «энциклопедисты», логике, можно аналогично «опустить» и космический вклад Королёва – Гагарина: Ведь ещё Жюль Верн написал про полёт в космос! (Идея!) Мало того, следующий приоритет окажется у акробатки Мэри из кинофильма «Цирк», она тоже говорила (пела даже): о идее полёта из пушки на Луну!..

И «золотой рубль, втайне готовившийся Вышнеградским» – из этой же оперы. А вот 24 % госбюджета, вырванные у шинкарей и кабатчиков виттевской монополией, выигранная им «тарифная война» с Германией, без которых и золотой рубль остался бы такой же «идеей» – это уже совсем другое Дело.

Эх, господа «энциклопедисты»! Однако продолжим чтение их статьи «Витте»:

«Витте был убеждённым противником общины. В 1899 он способствует принятию закона об отмене круговой поруки в общине… Витте пытается создать механизм “добровольного” перехода крестьян от общинной к частной собственности… В 1904 Витте выпускает в свет “Записку по крестьянскому делу”, в которой открыто нападает на общину. Возмущённый Государь неожиданно для Витте 30 марта 1905 закрывает Особое совещание», – продолжает ябедничать «Энциклопедия».

Тут только бы и напомнить «энциклопедистам»: а кто выполнил-то эту «антиобщинную программу»? Скажите, как его зовут? – Сто-лы-пин! Комический эффект в том, что подобные «частные» обвинения Сергея Юльевича строятся на общем, «концептуальном» противопоставлении: Витте – Столыпин! Как в детективах: «Злой следователь – добрый следователь». Далее:

«Витте был талантливым министром финансов. Можно согласиться с оценкой кн. Мещерского, что для усиления государственной власти ни один русский министр финансов не сделал так много, как Витте своей “системой хозяйства, основанной на идее сосредоточения всех ресурсов страны в одних руках”. При нём финансовая система России превратилась в чётко слаженный механизм».

Здесь вы правы, но кто ж этот механизм сломал? Играя в игру «Великий Царь Николай II», на этот вопрос не ответить.

«Витте считал себя последователем Ф. Листа, привлекавшего его своим учением о национальном хозяйстве и протекционизме. Витте выступал с критикой экономической теории К. Маркса».

Ну, эта ябеда запоздала лет на 25. В 1985 году ещё можно было её подколоть к «Записке в ЦК КПСС». 

Но переходя к настоящим Делам Витте – Транссиб и КВЖД, обнаруживаешь, что, получается, о них мне почти что и нечего добавить.

Строительство Транссиба завершено 5 октября 1916 года с пуском моста через Амур близ Хабаровска и началом движения поездов по этому мосту. Его стоимость с 1891 по 1913 год составила 1 455 413 000 рублей.

Длина магистрали от Москвы до Владивостока – 9288,2 км (самая длинная железная дорога в мире). Регулярное сообщение установлено 14 июля 1903 года (используя отрезок КВЖД).

В 2002 году завершена полная электрификация. Сегодня мощность Транссиба (потенциальная) – 100 млн тонн грузов в год. 11 января 2008 года Китай, Монголия, Россия, Белоруссия, Польша и Германия заключили соглашение о проекте оптимизации грузового сообщения Пекин – Гамбург. Как подсчитано, главным мировым грузопотоком по стоимости перевозимых грузов является линия Восточная Азия (Япония, Тайвань, Корея, Китай) – Европа. И это проект, по сути, открывает эпоху, когда Транcсиб из главной российской может стать главной мировой дорогой.

Но характер моей книги (условно «История» – в популярном изложении) требует такого изложения фактов строительства… на которое я и наткнулся в абсолютно «готовом виде», прочитав документальный очерк писателя Валентина Григорьевича Распутина «Транссиб». Это часть, к сожалению, не с первого издания его книги «Сибирь, Сибирь…»? удостоенной Государственной премии, и, что характерно, этот «Транссибовский» очерк отдельно публиковался и в журналах, и входит в отдельные издания автора

«Началу работ, первым шагам в постройке Сибирской дороги император Александр III пожелал придать смысл и ореол чрезвычайному событию. Никогда ещё в истории России не принимались за столь громоздкое, дорогое и великое дело, которое включало в себя одновременно и прокладку пути, и переселение из западных областей в восточные на свежие земли миллионов людей. Никогда ещё Россия не приходила в энтузиастическое движение, обещавшее и выгоды, и подъём национального духа. Если этого не случилось, по крайней мере не случилось подъёма национального духа, то лишь оттого, что и внутренние, и внешние силы вскорости втолкнули Россию в полосу исторических несчастий, которых тогда или нельзя было ожидать, или они не казались неизбежными.

17 марта 1891 года последовал… рескрипт на имя наследного цесаревича Николая Александровича, прибывающего во Владивосток после морского путешествия по восточным странам:

“Повелеваю ныне приступить к постройке сплошной через всю Сибирь железной дороги, имеющей (целью) соединить обильные дары природы сибирских областей с сетью внутренних рельсовых сообщений. Я поручаю Вам объявить таковую волю мою, по вступлении вновь на русскую землю, после обозрения иноземных стран Востока. Вместе с тем возлагаю на Вас совершение во Владивостоке закладки разрешённого к сооружению, за счёт казны и непосредственным распоряжением правительства, Уссурийского участка Великого Сибирского рельсового пути”…

В 1892 году произошло ещё одно важное для Сибирской дороги событие: министром финансов был назначен С. Ю. Витте, человек огромной, иногда чрезмерной деятельности, горячий сторонник скорейшего сооружения магистрали. Ничуть не мешкая, он составил план строительства. Ещё до него вся трасса поделена была на шесть участков, а Витте предложил очерёдность их проходки. Первый этап – проектирование и строительство Западно-Сибирского участка от Челябинска до Оби (1418 километров), Средне-Сибирского от Оби до Иркутска (1871 километр), а также Южно-Уссурийского от Владивостока до ст. Графской (408 километров). Второй этап включал в себя дорогу от ст. Мысовой на восточном берегу Байкала до Сретенска на р. Шилке (1104 километра) и Северно-Уссурийский участок от Графской до Хабаровска (361 километр). И в последнюю очередь, как самая труднопроходимая, Кругобайкальская дорога от станции Байкал в истоке Ангары до Мысовой (261 километр) и не менее сложная Амурская дорога от Сретенска до Хабаровска (2130 километров)…

Первый костыль на западной оконечности Сибирского пути доверено было забить студенту-практиканту Петербургского института путей сообщения Александру Ливеровскому. Уж как сумели разглядеть в ничем тогда не проявившем себя студенте фигуру яркую, масштабную, рыцарскую, из тех личностей, которые обогатили и укрепили своим недюжинным талантом и профессиональной дерзостью всё многолетнее строительство, все его этапы от начала до конца, – как разглядели, уму непостижимо. Он же, Александр Васильевич Ливеровский, двадцать три года спустя, в должности начальника работ Восточно-Амурской дороги забил и последний, “серебряный” костыль Великого Сибирского пути… И он же заканчивал строительство уникального, в 2600 метров, Амурского моста, самого последнего сооружения на Сибирской дороге, сданного в эксплуатацию только в 1916 году…

Николай Георгиевич Гарин-Михайловский был назначен начальником изыскательских работ на Западно-Сибирской дороге в 1891 году. Первые изыскания здесь проводились раньше, от него требовалось лишь уточнить отдельные детали и дать окончательное заключение. Однако избранное направление трассы очень скоро удивило и насторожило инженера Гарина-Михайловского. От Барабинской степи её отправляли к Колывани, богатому торговому селу на Оби, там ей предстояла переправа в месте самом неподходящем, где река имела обыкновение разливаться по обеим сторонам вволюшку… Гарин-Михайловский принялся за разведку. Ниже по течению Обь становилась всё шире и берега её все болотистей. Надо было высматривать выше… и с помощью рыбаков и охотников отыскал переправы, лучше которых и желать было нельзя, а местом перехода через Обь выбрал село Кривощёково.

Позднее… он запишет в дневнике: “На 160-верстном протяжении это единственное место, где Обь, как говорят крестьяне, в "трубе". У Колывани, где предполагалось провести линию, разлив реки – двадцать вёрст, а здесь – четыреста сажен. Изменение первопечатного проекта – моя заслуга, и я с удовольствием теперь смотрю, что в постройке намеченная мной линия не изменилась!.. Я с удовольствием смотрю и на то, как разросся на той стороне посёлок, называвшийся Новой деревней. Теперь это уже целый городок…”.

Этот “целый городок” вырос сначала в Новониколаевск, а затем и Новосибирск, самый большой в Сибири полуторамиллионный город, детище Транссиба.

А от Томска, самого звучного в то время города, где только что был открыт единственный в Сибири университет и заложен технологический институт, пришлось отвернуть к югу на девяносто километров и оставить его в стороне. Обиду эту Томск не может забыть до сих пор. К нему провели ветку от станции Тайга (и место для этой станции, и имя ей выбирал сам Гарин-Михайловский), но и вместе с веткой новая трасса, которую изыскал и отстоял Николай Георгиевич, оказалась короче прежнего, как он называл, “первопечатного” направления.

Судьба Томска, отставленного от столбовой дороги, так напугала градоначальников восточных городов, куда ещё не дотянулся Сибирский путь, что в Иркутске на обеде в честь прибытия нового министра путей сообщения М. И. Хилкова, где присутствовал и Н. П. Меженинов, руководитель изыскательских работ от Оби до Иркутска, местный генерал-губернатор Горемыкин выразился весьма откровенно, сказав, что “пусть изыскатели ослепнут, если они хотят пройти мимо Иркутска – авось слепые попадут в город”. Что ответил на это Меженинов, воспоминания не доносят, но едва ли он мог обидеться, зная прежде всего тот же государственный интерес, из которого исходил Гарин-Михайловский. Иркутск, к счастью, из этого интереса не выпал.

На Северно-Уссурийской дороге повторные изыскания, произведённые О. П. Вяземским, также изменили, укоротили и удешевили новый маршрут, значительно (на 30 километров) отодвинув его к востоку от реки Уссури и вызволив тем самым из глубоких скалистых выемок и большей части заливаемых мест. Вяземский был решительным противником прокладки КВЖД и отказался работать на ней, но выправить это (маньчжурское) направление, слишком дорого обошедшееся России, ему оказалось не под силу.

Книгу свою об этом путешествии Нансен назвал уважительно и точно – “В страну будущего”. Не однажды он восклицает в ней: “Удивительная страна! Удивительная страна!”

Ещё в то время, когда только-только прозвучало в мире известие о начале Транссиба, известный английский экономист Арчибальд Колькхун, сумевший сразу оценить его огромное значение, предрёк:

“Эта дорога не только сделается одним из величайших торговых путей, какие когда-либо знал мир, и в корне подорвёт английскую морскую торговлю, но станет в руках России политическим орудием, силу и значение которого даже трудно угадать. Сибирь – далеко не та бесплодная равнина, унылое место изгнания, какими обыкновенно рисуют её европейцы. Напротив, это богатейшая страна, с многими сотнями тысяч акров плодороднейшей земли, с громадным минеральным фондом, – страна, полное промышленное развитие которой может со временем положить начало новой экономической эры. Но не в этом, пока ещё отдалённом результате заключается главное значение Сибирской железной дороги, а в том, что она сделает Россию самодовлеющим государством, для которого ни Дарданеллы, ни Суэц уже более не будут играть никакой роли, и даст ей экономическую самостоятельность, благодаря чему она достигнет преимущества, подобного которому не снилось еще ни одному государству».

Касательно роли героя этого очерка Валентин Распутин приводит и пример справедливой, подлинно исторической критики:

«П. А. Столыпин решительно вызволил Транссиб из маньчжурского “плена” (КВЖД), вернув сквозной ход Сибирской дороги, как и проектировалось с самого начала, на российскую землю. В 1908 году десять членов Государственного совета, в том числе министр финансов Коковцев, министр торговли и промышленности Тимашев, сенаторы Витте, Горемыкин, Протопопов и другие, все фигуры влиятельные, опытные в утверждении своего мнения, решительно высказались против законопроекта Думы о строительстве Амурской дороги, обосновывая свою позицию дороговизной стройки и напрасными затратами на “этот пустынный край”».

Понимаете теперь всю разницу: критика с точки зрения интересов отечества, изучения уроков его истории и критика с точки зрения интересов хлёсткой статейки, вроде упоминаемой в главе «Войны. Императоры» С. Брезкуна, где единственным аргументом является помещение фамилии Витте в ряд, через запятую с Рузвельтом ( «Увы, царь Николай прислушивался не к России, а к советчикам типа Рузвельта, Витте…»).

Да, Витте был неправ вместе с 10 другими членами Госсовета, возражая в 1908 году против строительства приамурского участка дороги. Но при этом Валентин Григорьевич Распутин признаёт выдающуюся его роль в появлении вообще в России Транссиба. И – существенный момент! – Распутин чётко разделяет проблему КВЖД в разные эпохи – до и после Русско-японской войны:

«И даже прокладку КВЖД по китайской земле едва ли можно поставить ему в вину: сквозной путь в грозовой обстановке накануне войны требовался немедленно, а северный, амурский вариант в условиях вечной мерзлоты со всеми её “цветочками” и “ягодками”, какие никогда и нигде ещё не встречались, ускорить было невозможно, и с Амурской дорогой впоследствии намучились не меньше, чем с Кругобайкальским участком. Принимаясь за столь грандиозное и неизведанное предприятие, каким показала себя Сибирская дорога, конечно, нельзя было предвидеть всех сложностей, всех подножек и бед, которые раз за разом сваливались на строителей как наказание за вторжение в эти дремучие заповедные места».

То есть как действующий министр в 1892–1903 годах Витте был прав, пуская КВЖД. Ветку КВЖД, соединяющую Владивосток с Россией, Витте отстоял в Портсмуте – даже после проигранной Русско-японской войны. Она и оставалась спасением для русского Дальнего Востока весь период до 1916 года, когда по завершению моста через Амур пустили и русскую ветку.

Но как (утомлённый) отставник, член Госсовета Витте в 1908 году был неправ, переоценив исключительность своего детища, КВЖД.

Повторю эту простую географическую констатацию. В Читинской области, у города Сретенск Транссиб раздваивался: будущий Приамурский участок шёл до Владивостока по местности, зачастую горной, гигантской дугой огибая Маньчжурию, и кроме того, требовал постройки крупнейшего в России моста – через Амур у Хабаровска. Закончили его только в 1916 году. Другая ветка КВЖД, 1389 верст, шла через Маньчжурию до Владивостока прямой стрелой, хордой, и кроме того, что была на 514 верст короче, проходила в основном по степям (кроме Большого Хингана) и была готова уже в 1901 году. 1 июля 1903 года, за 5 месяцев до войны открыли Транссиб, ещё без Кругобайкалки, переправляя поезда через Байкал на специальном пароме, а зимой пуская рельсы по байкальскому льду. В воспоминаниях писатель Владимир Набоков признаётся, как его навсегда поразила фотография: шпалы и рельсы, уложённые на лед, паровоз, вагоны идут по Байкалу. Тонкий эстет, он понимал, какой подвиг стоит за этой фантастической картинкой.

И сразу же, день в день, 1 июля, под предлогом проверки пропускной способности Транссиба, началась переброска российских войск на Дальний Восток.

Вот для чего в главе «Войны. Императоры» я назвал Первой логистической – Крымскую войну. Англичане, построив первую (!) в Крыму железную дорогу Балаклава – Севастополь, просто завалили снарядами, уничтожили русскую артиллерию, и в последние дни осады достигли-таки стадии «бесконтактной (с русской стороны) войны», уничтожали в Севастополе по 3000 русских солдат в день, не получая ответного огня, в точь как НАТО с Сербией в 1999 году… Вот это «мементо мори» и должно бы вспоминаться в первую очередь при разговорах о КВЖД, единственной дороге, связывающей Владивосток с Россией! Потеряй мы Приморье тогда – ни к чему и НЕ к чему было бы и вести Транссиб. Именно в те годы полковник Генерального штаба Н. А. Волошинов гордо писал: «…Все державы с завистью смотрят на наш Владивосток» .

И чтобы вообразить всю глубину тогдашней интеллектуальной пропасти, надо узнать, что и за гениальный, спасительный ход с КВЖД Витте ругали – «пустил Транссиб по китайской земле, отдал в чужие руки».

Наверное, и «Дорогу жизни» в Ленинград эти «доброжелатели» ругали бы так: «Неправильно. Дороги должны ведь прокладываться по земле, грунту. На льду машины могут провалиться, значит надо придумать что-то другое. Что? – Не знаем, но надо придумать…». По счастью, Алексею Косыгину, прокладывавшему «Дорогу жизни», не приходилось даже и думать о возможности такой критики, уж «его-то» вождь знал, что делать с этими «Васисуалиями Лоханкиными». А у Николая (когда он поскидывал отцовых министров) они, можно сказать, расселись на коленях, сопровождая капризным агуканьем каждую проносимую августейшую ложку, каждое движение.

Транссиб и КВЖД дали жизнь целой новой стране: Желтороссией называли её в газетах начала XX века, иронически обыгрывая созвучие с Новороссией. Но ещё большей исторической, грустной иронией, обернулся факт, что эта Желтороссия пережила на 12 лет и саму Царскую Россию, что её столица Харбин оставалась после оставления Крыма главным русским, НЕсоветским городом. «Конфликт на КВЖД», оккупация Маньчжурии Японией, война… Только китайская «Культурная революция» стёрла русский след в Желтороссии. И для сравнения с вышеупомянутым виттевским транспортным договором: самые глобальнейшие, вечные Договора сотрудничества СССР – КНР (где много «братства, единства, взглядов», где констатировалась не только культурная, но и социальная общность «общественных строев»…), отнюдь не помешали и вооружённому пограничному конфликту… Хотя, если не впадать в излишнюю критичность, и эти советско-китайские договоры тоже ведь работали, пока было настоящее общее дело – сопротивление тогдашней американской гегемонии.

Надеюсь, что в перекрестье этих двух тем – «Витте» и «Дальний Восток» захвачен, как самолёт прожекторами, важный пример русской истории и геополитики. Как в начале сурового XX века, несмотря на все потери, отстояли – Контур страны, её важнейшую естественную границу, тихоокеанское побережье. Пусть кому-то и трудно оторваться от сюсюканья над красивыми картинками с персоной в полковничьем мундире, с ласково-печальным взглядом, но перепроверив все факты, упомянутые в этой части «Войны. Императоры. Витте», может и утвердится в понимании реалий той эпохи, и вообще – в критериях оценки исторических персонажей.

Наверняка вам попадались книги уже сложившегося жанра, назовём условно: «статистические данные эпохи Николая II», «Россия накануне революции»… Цифры, действительно вызывающие гордость, Россия в тот период была мировым лидером по темпам экономического, демографического роста. Но как их «поделить» между главными персонажами той эпохи? В какой-то степени правы и те, кто связывает тогдашний успех с именем Николая II. Это зависит просто от меры условности, как, к примеру, можно прочитать: «Под Малоярославцем Кутузов победил Наполеона» , или: «Под Малоярославцем русская армия под руководством Кутузова победила» .

В период 1909–1913 годов промышленность выросла на 67 %, выше даже сегодняшних китайских показателей. Внешнеторговый баланс – устойчивое положительное сальдо, в 1909 году – 521 млн руб., в 1913-м – 146 млн руб. Золотой запас бил все российские рекорды.

Но попустить таким «оценкам», как: «Он появился в тот момент, когда Россия бурно развивалась. Ежегодный прирост накануне Первой мировой войны был 12–15 %, в ведущих отраслях до 20 %. Это было русское экономическое чудо, заслуга в котором принадлежит Николаю II. Витте, Столыпин осуществляли Его предначертания, никакой самостоятельной политики у них не было. Они, так сказать, технически решали, но вектор, основные импульсы движения и смысл задавался Императором» (А. Боханов. «Николай II»)… – это значит вообще удалить из русской истории пружинку смысла.

Россия и вправду развивалась успешно в 1894–1903 годах, когда работал Сергей Витте, «команда Александра III». И после революции 1905–1907 годов – трудами Столыпина. И обоих Николай сдал, «слил», сменил на «безобразовцев», «горемыкинцев», «протопоповцев» по причинам сугубо личного характера. Разбирать, доказывать можно по многим пунктам, здесь же были приведены «… Его предначертания…» в части восточной политики, японской войны, Портсмутского мира. 

Сказавшему «А» трудно отвертеться от условного микрофона, испытующего ожидания: «Ну, давай, не тяни и с “Бэ”!» И если уж претендуешь на «объективные критерии», мерку оценки политиков, то давай, прилагай её и к современной ситуации, делай обобщения, не прячась в безопасное прошлое.

Это я напоследок возвращаюсь к нашей беседе на страницах газеты «Московский комсомолец», постоянно переходившей от вопроса «Что делалось?» (тогда, при царе Николае) к «Что делать?» (теперь, при «тандеме», при «Единой России», «Болотной площади» и т. д.). Дабы подтвердить насущную актуальность истории, воспроизведу один фрагмент. Вопросы задавал заведующий отделом политики Михаил Зубов.

«– Не повторяет ли современная российская власть ошибки 1905 и 1917 годов?

– Нет. Ей, как мне кажется, стилистически ближе ошибки другой эпохи. Это “временный” министр князь Львов, ликвидировав всё местное управление в стране, ве(ре)щал в 1917 году: “…А назначать никого не будем. На местах выберут. Такие вопросы должны разрешаться не из центра, а самим населением. Будущее принадлежит народу, выявившему в эти исторические дни свой гений. Какое великое счастье жить в эти великие дни!” Нынешняя же власть скорей проигнорирует “народный гений”, чем будет им так наивно восторгаться. А что опаснее: наив или цинизм правителя? По-моему, вся сумма нашей истории говорит, что первое. Тем более что случаются ведь у нас и горбачёвы, наивные… аж до цинизма.

Лидер партии октябристов Гучков однажды признался начальнику штаба Алексееву, с которым они вместе “отрекали царя”: “Мы-то воображали себя правительством, что будем работать по-прежнему за каменной оградой монархии” . Вот чего точно нет у нынешних: Да, пусть возмущаются “циничной рокировкой тандема”, но мы-то при этом полагаемся 100 % на свои собственные силы.

–  Насколько большой была роль иностранного влияния на протест в начале XX и начале XXI веков? Или, напротив, больше вреда приносит шпиономания?

– Строго говоря, есть разница: в 1905, 1917 годах японские (американцами одолженные) и германские деньги на наши революции можно толковать, как спецоперации в период военных действий. Осуждать их – напоминает те правила, что если наш, то «разведчик» , а если их, то «шпион». Другое дело в том, что… допустим, найдись у России лишних сто миллионов золотом в 1905-м, для встречной революционной работы в Японии… да их просто НЕКОМУ было бы вручить! Монолитность, сплочённость вокруг императора. Вернулись бы денежки… если их только не… по дороге туда-обратно, знаете, случается такое.

Сегодня провели… стандартизацию процедуры получения нашими НКО западных денег. При том, что стандарты стали весьма похожими на западные, протесты против “подобного тоталитаризма” – это, конечно, симптом. Но ведь кроме легальных есть и другие каналы финансирования… У Горбачёва, например, вся борьба с пьянством свелась к победе над легальной водкой, и результат памятен.

В романе “Война и мир” Толстого был афоризм: Да, Москву в 1812 году сожгли москвичи. Но не те, которые остались, а те, которые её покинули. Брошенный большой деревянный город неизбежно должен сгореть .

И я бы сформулировал: проводником западной политики в России становятся НЕ те пособия, гранты, что приходят с Запада в страну, а те миллиарды, что уходят на Запад. “ Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше” (Евангелие). Здесь я прерву свои критические замечания практическим предложением. “ Парашютный Пакт” – вот что я предлагаю заключить властям и оппозиции. Бороться с зарубежными счетами бесполезно. Как известно, еще Алексашка Меншиков держал свои (коррупционные) деньги в лондонском банке, немало тем огорчая царя Петра. А ведь с тех пор средства коммуникации, электронных переводов только выросли. Смартфоны там, система “Банк-Клиент”, Web-money… как историк могу поручиться: не было их у Меншикова.

Условия “ Парашютного Пакта” просты: на 15 лет верхний эшелон власти вместе с семействами сдаёт загранпаспорта. И не может получить новые. Загранкомандировки чиновников – по разовым документам. Пусть из-за этого “волюнтаризма” конкурс у них подсократится: не 850 человек на кресло, может, 250 останется… Но и вожди оппозиции – тоже. Митинг протеста? – пожалуйста, хоть на Красной площади! Можно даже и в Кремле митинговать, – я там возле Царь-колокола вполне удобную площадку видел. И свободный доступ оппозиционеров, руководителей всех партий к федеральным телеканалам, хоть ты Удальцов, Жириновский, Яшин, хоть сам Немцов, но… тоже, только подписавшим “Пакт”, сдавшим загранпаспорта. А то мне в связи с работой над этой книжкой пришлось много эмигрантских мемуаров читать. Тех самых Милюково-Керенских… Париж-1920, Нью-Йорк-1927… Прямо скажу: вредная, тяжёлая работа. А ведь всё тогда, как и сейчас: “работаем, требуем, выступаем – только ради своего народа, страны”!

Одна из главных крыс русской истории Безобразов спровоцированную им японскую войну встретил в Швейцарии, а сдох аж в 1930-м, в Бельгии – можно сказать, заявил, прочертил тенденцию, ныне, правда чаще связываемую с Лондоном.

–  А почему “Парашютный”?

– Да это я в гражданской авиации подметил одно странное правило. 300 пассажиров из лайнера в случае чего не выпрыгнут. Так они там, представьте! – и пилотам, бортмеханикам – тоже парашютов не выдают! И от того взаимное доверие на борту, ответственность… как-то растут, по-моему. И без возможности выезда и привлекательность и даже сам смысл загрансчетов потихоньку увянет. Скажете: абсурд, митинг в Кремле! А ведь 600 лет там народ частенько собирался, а абсурдом тогда считалось другое, что высшие силовики, генералы имеют заграничные даже не счета, как тот “Алексашка”, а целые бизнесы, сети фирм.

–  Чем отличались протестные политические партии начала XX века от оппозиции XXI века?

– Ну, разве… тогда на политической карте была большая “терра инкогнита”, крестьянство. Власть, оппозиция вели хоровод вкруг него. Считали: крестьянство оплот самодержавия. Царь избирательными законами стремился дать им как можно большее представительство. Далее, изумлялся граф Витте: “Крестьянство в значительном числе явилось, но оказалось… имеет одну лишь программу: "дополнительный надел землёю". Правительство (отказало)… и крестьянство пошло за теми, которые сказали: "Первое дело мы вам дадим землю да в придаток свободу", т. е. за кадетами (Милюков, Гессен) и трудовиками”.

У кадетов, конечно, и полмысли не было: где взять эту землю, но… интрига завертелась, “думская работа закипела”. Не хочу свести всё к “цинизму думцев”, да и интрига Милюкова – Гессена была длительней, и большая часть интеллигенции искренне “верила в народ”…

Сейчас такого “кита”, объекта манипуляций и долгих наивных упований нет. Интервал между верю – разуверился короче короткого замыкания. Значит… эти новые “верю”, идеи надо подбрасывать в топку чаще. Отсюда и все эти политологи, и “креативный класс”». 

Завершая описание тяжелейшего и даже… обиднейшего периода нашей истории, я пересмотрел ещё раз цитированные и упомянутые книги и обнаружил, как мне кажется, определённый парадокс. С «космополитами» спорить об этих событиях просто бесполезно, там один подразумеваемый рефрен: «Так им и надо!». То есть «космо…полит», значит – взгляд гораздо шире, «космически» шире, чем – узко-национальный… Только из их «космоса» почему-то собственная страна всегда и вычеркнута.

Но многие авторы безупречно патриотического направления идеализируют царя Николая из сугубо патриотических же побуждений! Дескать, если снять (закрасить) «пятна» крови, грязи, клеветы, наляпанные, либералами, революционерами, то и общая картина России станет светлее, чище, красивее…

Но ведь тут получается определённый фокус: чем лучше царь, тем хуже народ, его свергший, или даже просто не защитивший. Продолжайте далее развивать эту тенденцию и вы сведёте – из патриотических побуждений! – русский народ к «иудеям, распявшим Христа»!

Это прежде всего касается авторов типа Боханова, чьи труды по приторности и бессмысленности уже приходилось сравнивать с «тортами в виде книги» (полиграфическая красота, глянцевость, позолота, подарочность этого издания довершают сравнение).

Этот парадокс бьёт так же и по нашей Церкви – помните недавнюю 2008–2011 годов волну толков/кривотолков после публикации приветствий РПЦ Временному правительству «на второй день после отречения царя»! В статьях той «волны» часто цитировалась известная оценка февраля 1917 года Солженицыным: «В дни величайшей катастрофы России Церковь и не попыталась спасти, образумить страну». Что, наши клирики должны были или воевать с Временным правительством «за Николая», или уйти «в пустыню, катакомбы», скорбеть о 1917 годе и далее?

Видите, живой, действующий институт сегодняшнего общества попрекают во имя… «Горбачёва конца XIX – начала XX века»! Воистину: «мёртвый хватает живого» .

Император Николай II отрёкся от престола за себя и за сына в пользу своего брата – великого князя Михаила Александровича. Но Михаил Александрович не отрекался от престола, 3 марта он передал вопрос о будущей форме правления на усмотрение Учредительного собрания, а до его созыва призвал всех граждан подчиняться Временному правительству. Бывший царь Николай реагирует в дневнике: «Мишин манифест кончается четырёххвосткой для выборов Учредительного собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость»… Легко найти и ещё десяток цитат, просто размазывающих Михаила, который отрёкся от престола, не имея на него права, загородил возможность и всем другим достойным претендентам, фактически упразднил монархию … «Странный и преступный манифест, которого Михаил не имел права подписывать, даже если бы был монархом… Акт безумия и предательства» (Василий Маклаков).

Но к моменту, когда они передавали престол, как гранату с выдернутой чекой, важнее вспомнить один объективный, количественный параметр: Михаил отнял у страны – сутки, Николай – 23 года.

Итак, с 3 марта Россия фактически стала на распутье (через 2 месяца после убийства Распутина). На первом при новой власти заседании Святейшего синода, 4 марта новый обер-прокурор Синода Львов объявил, что теперь Церковь примет меры по успокоению населения и сформирует в обществе представление о законности смены власти. С 7 марта в переписке Синода дом Романовых стал именоваться «царствовавшим», то есть бывшим. Вместо молитв о царствующем доме в тропаре утрени (утреннее богослужение) звучало: «…Спаси Благоверное Временное правительство наше, ему же повелела еси правити».

9 марта в послании Синода «К верным чадам Православной Российской Церкви по поводу переживаемых ныне событий» провозглашалось: «Свершилась воля Божия. Россия вступила на путь новой государственной жизни. Да благословит Господь нашу великую Родину счастьем и славой на ея новом пути».

Но в действительности-то Церковь продержалась за царя Николая дольше других, это становится ясно, если вдуматься в ситуацию, сложившуюся еще с 1906 года. Вслед за «дарованием» обществу – Госдумы, царь должен был вернуть Церкви – Патриаршество. Ведь многовековая соединённость Церкви с государством после 1906 года привела к юридическому, даже философическому абсурду: теперь принимала решения, законы, в том числе касающиеся Православной церкви, Госдума, орган, в котором были и представители вообще других вероисповеданий. Десятилетние колебания ещё и в этом вопросе, увиливания, выкручивание рук и мозгов абсолютно лояльному клиру, словно это были переговоры с враждебной страной, с Бисмарком или Вильгельмом, разоблачали Николая II перед страной не менее Ходынки, «безобразовской шайки», Цусимы, «Кровавого воскресенья»…

Одна только теоретическая уловка и остаётся: «на Руси тогда были только царь и его враги масоны» (революционеры, евреи…). Правда, для этой сольной победы масонства надо вывести из «списка действующих лиц» русский народ (когда только он исчез – в 1881 году? 1861? 1812? 1801?).

В серьёзных монархических книгах, вроде «Романовы. Подвиг во имя любви» Долматова, действующий народ всё же есть: там он требует выдать царя на расправу, и комиссарам-«расстрельщикам» довелось прежде подвального расстрела несколько раз с огромным трудом спасать семью Николая от самосуда, как, например, на екатеринбургском вокзале.

Есть народ, есть, зафиксировано народное мнение и у Василия Розанова: «…Старик лет 60-ти, и такой серьёзный, Новгородской губернии, выразился: “из бывшего царя надо бы кожу по одному ремню тянуть”. Т. е. не сразу сорвать кожу, как индейцы скальп, но надо по-русски вырезать из его кожи ленточка за ленточкой».

Наверное, розановский собеседник, незнакомый с Уголовными кодексами, всей той фантасмагорической шкалой библейских мучений просто хотел измерить всю свою обиду, изумлённое возмущение перед фактом: вот была страна, а вот – Ходынка, Ленский расстрел, 9 января, одна война, вторая… и – нет страны! Наверное, хотел сказать, что есть, или должны быть (!) две параллельные Шкалы: Преступлений и Наказаний. Но… царские наказания начинаются только с отметки «Свержение», ведь самодержавного монарха, даже чисто теоретически, нельзя подвергнуть вообще какому-либо промежуточному наказанию. Арест, например, ограничение законом свободы того, чья свободная воля и есть высший закон, если вдуматься, невозможен даже логически!

Вот и остаются для восходящих ступеней Преступлений все эти «полоски кожи». Но, думаю, тот бы мужичок после первого же надреза, первой капли крови Николая смутился бы, да и отправил бы бывшего монарха в монастырь, как Василия Шуйского…

Самое важное Слово, над которым бы ещё думать и думать (!), сказал Иоанн Кронштадтский: «Нам дан царь благочестивой жизни». Сегодня это Слово пробуют разменять на пятаки политических оценок и лозунгов, но если вдуматься… святым Иоанном сказан был максимум, что можно сказать хорошего о Николае, не покривив душой: благочестива жизнь, о политике – ни слова. Прекрасный муж, отец, дядя, племянник (особенно кузен и племянник, – дядьям, великим князьям и полслова поперёк сказать было его проблемой). Точно и Горбачёв: при всех его политических преступлениях – идеальный муж и папа. А вот у создателей империй – семейных неблагочестивых жизненных поступков, вторых браков, жён-монахинь, жён-самоубийц, погибших в казематах или в плену детей…

Нельзя требовать от Николая силы Александра III, размаха Петра I, но у нас ведь был и очень недооценённый монарх Фёдор Алексеевич (шесть благословенных лет собирания сил) и Фёдор Иоаннович: кротость, физическая немощь, благочестивая жизнь и… благочестивая политика! У нас, слава богу, не Калифорния! – обходились и без губернаторов-«терминаторов», суперменов.

Но потому так и неприкаянна эта фигура: среди Святых он – «Наполеон», гордо засунувший руку за полу… власяницы, главком 1916–1917 годов. А среди полководцев – «Святой», механически выдающий резолюцию «На всё Божья воля» в ответ на любое военное донесение…

В феврале 2011 года на ТВ шёл документальный фильм об этом важнейшем периоде русской истории. Авторы: М. Ширяев, М. Смолин, Н. Смирнов, Н. Симаков – прекрасно и убедительно разоблачили механизм тогдашней пропаганды раздувавшей цифры русских потерь, и то, как этот механизм давил на русское правительство. Но и у них тот же удобный штамп: «твёрдость Николая II» и «мягкость Витте». Но эти фэнтэзи, лубки, сказки не только приторны, в перспективе они весьма вредны. Чем?..

Видите ли… Племена, живущие охотой, собирательством, скотоводством, могут позволить себе витание в мифах, счастливое бытие среди нимф, эльфов, добрых и злых духов, фавнов… Но государству, имеющему заводы, железные дороги, электростанции, просто-таки опасно вдруг говорить, что 2×2= (может, где-то, по погоде и настроению) и 5, и 7.

А основа строительства, «прямой угол» – от 40 до 150 градусов…

Опасно настолько подрывать фундамент, власть Факта, Точность. Говоря в этой ситуации о «твёрдости Николая», вы лишаете Россию вообще самого понятия Твёрдости , критериев твёрдости. Как там твёрдость-то меряют? По «шкале Бринеля»? Но если… пластилин и алмаз, сталь и дерматин – всё одно, всё равно, из чего же завтра в России гвозди, подшипники, орудийные стволы прикажете делать?.. А уж идею Справедливости опасно подрывать даже и в самом простейшем, таитянском человеческом сообществе!

И психологический феномен даже не в том, что сегодня, в XXI веке Брезкун, Боханов, Мультатули и т. д. пишут о твёрдом Николае и предательском Витте. Главный феномен в том, что уже и тогда, буквально через полгода генералы, министры забыли свой страх и просьбы о мире, ещё через несколько лет появились вполне грозные мемуары… чуть-чуть не дошедшие до Токио. «Япония была на грани истощения и кризиса»?! Перечитайте протокол Царскосельского совета (где и духу Витте не было!): «Сахалин и Владивосток могут быть взяты, тогда условия японцев будут ещё тяжелее». Умницы Муравьёв, Извольский и Нелидов отказались ехать в Портсмут, а Витте, заключив 5 сентября 1905 года «Портсмутский мир», фактически отвоевал половину уже сданного Сахалина – и получил ту обидную кличку.

Но, ладно, он-то, Витте, умер, а перед его «мемуарными победителями» – новая война, новые испытания! А дух чёрной неблагодарности, безответственности, дух эдаких малолетних хулиганов, избежавших поимки, спихнувших дело «на дядю»… это всё осталось в запасе до 1917 года. И тот, в штабном вагоне, записавший: «Всюду обман, трусость и измена…» , загляни тогда случайно в зеркало, мог бы продолжить: «…и тут тоже».

Этот штабной вагон, этот… «Форос на колёсах» (если вернуться к бросающимся в глаза сходствам Николая II и Горбачёва) и оказался местом, где закончилась история трёхсотлетней династии Романовых. Не особо умножая подобные сопоставления, аналогии, нужно всё же признать, что история СССР весьма похожа на ускоренную примерно в 4 раза историю Романовых. Тоже от Смуты – до Смуты. (Тут надо не забыть, что: 1) смуты бывали и в западноевропейских странах, 2) страны прочего мира, кроме Японии, уступают и России по длительности периодов устойчивого, безсмутного развития.)

Похожи и стоящие под огнём яростной критики «отцы-основатели»: Сталин и Петр I. «Кровавым маньякам» припоминают ужасы частной жизни, жену в монастыре, жену застрелившуюся, царевича Алексея, Якова Джугашвили, казнённых соратников.

И такие же безупречные семьянины – «отцы-разрушители»: Николай II и Горбачёв.

Я несколько раз упоминал книги А. Боханова, не цитируя какие-либо фрагменты. Технически сложно показать, что весь том, по сути – детская «Игра в царя». Даже не «В доброго царя», а вообще «В царя»: «…А давайте все вместе зажмуримся и представим, что 1917 года и дальше в России вообще не было. А царь, наоборот, был». Единственно «цитабельным» показался нижеследующий момент, стилистически совершенно приблизившийся к газете «Правда», когда она была под контролем Горбачёва – Яковлева: «Если говорить, скажем, о Кровавом воскресенье, то это, конечно, была великая провокация. Государь не имел к этому никакого отношения, его вообще в Петербурге не было… Что касается личности государя – ну, он не мог отвечать за всё. Местные власти в Петербурге проявили свою нерасторопность, доверились этому попу-провокатору Гапону, за которым стояли совершенно определённые террористические группы» …

Но нет, это точно А. Боханов, книга «Николай II», хотя конечно, поменяй пункты на «Тбилиси, Вильнюс» , подставь «регламент, консенсус, товарищи» – и можно подписывать: А. Яковлев, М. Горбачёв… «Дежавю»

Похожи отношения и с «модернизациями». Пока в Европе заимствуется «голая техника», оборудование – успех, мировые рекорды в темпах промышленного развития. Сталинские пятилетки, выход петровской России на первое место в мире по производству чугуна и близко к тому по меди, тканям (считая парусину)… Когда же вместо инженеров «завозили» гувернёров, бонн, философов (лично и в виде книжной продукции) – сразу хаос, смятение в умах. И главное – неуспех. В отличие от «Фодзона», успешно скопированного на ГАЗе, «продукция чикагской школы» (либерально-монетаристские теории) у нас барахлит. Да и взять шире. Почти не работают, страшно выговорить – многие «свободы». Суд присяжных, адвокатура ( «аблакат – наёмная совесть» ), до сих пор несущие на себе кроваво-грязное пятно «дела Засулич», сегодня имеют всё… кроме доверия народа. Свободы «печати, собраний, партий» , в три-четыре года от момента провозглашения обратившиеся в отдел информационного и организационного обеспечения той приватизации и тех залоговых аукционов. Что же и кто же остаётся тут – свободный ещё и от «свобод»? 

В молодости царь Александр проехал в компании с Михаилом Сперанским почти всю Европу. Что и говорить – контраст. « Дистанции огромного размера …» И на обратном пути, подъезжая уже к Петербургу, царь спросил: «Ну, Михал Михалыч, и как тебе?..»

Ну, всё же было ясно. Наблюдали-то из одного окошка! Ответить так – выйдет, что ты не патриот. Ответить сяк – неискренен с царём…

Мне всегда казалось, что именно честность ответа Сперанского дала ему запас монаршего доверия, уважения, так что, пройдя сквозь все интриги и опалы, он, сын бедного дьячка, в окружении князей и графов… ещё и через 25 лет заседал в Государственном совете, судил декабристов.

–  Ваше величество, – ответил тогда Сперанский, – у них законы лучше, а у нас люди лучше.

Думаю, что, говоря «законы» , Сперанский имел в виду не конкретные «Кодексы», тома на полках, «Своды», а шире – «порядки» …

Только не сочтите это за пропаганду придворной ловкости или практический совет: дескать, если судьба догадает вам проехаться по Европам вместе с Путиным или Медведевым, то вы уж смекайте, как надо отвечать!

Нет. Сперанский, мне кажется, высказал настоящий Объективный исторический Закон, парящий неизмеримо выше всех сотен марксовых, до– и послемарксовых томов. Я только чуть-чуть подправлю и разовью формулировку Михал Михалыча далее:

При хороших законах (порядках) – могут жить… и плохие люди.

При… таких как у нас – могут (вы)жить только хорошие люди.

То есть я этим не утверждаю, что люди там – плохие или хуже наших.

Смысл моей формулировки следующий: само выживание там ещё не доказательство человеческих качеств. « Там», в отличие от «у нас» , – людей мог поддержать ещё и заведённый Порядок.

Собственно, их законодатели, общественные деятели, государствоустроители к этому и стремились – к организации жизни, независимой от разных эфемерностей, вроде души.

У нас же люди должны поддерживать Закон (Порядок), в общем, то , что при случае самих их вряд ли поддержит. Что говорит не только о знаменитой «русской жертвенности», но и о другом извечном нашем признаке (свойстве) – вере в то, что где-то, когда-то всё равно разберутся: кто поддерживал по мере сил, а кто лишь облокотился, прислонился к России.