Жара приходила часов в десять утра вместе с безветрием. Воздух в долине застывал, накалялся, насыщался пылью и выхлопными газами. Каждый день с рассвета сотни машин рокотали на площадке напротив госпиталя. Медленно вытягивались на шоссе и уходили к советской границе, или наоборот — сползали с асфальтовой ленты на площадку, чтобы здесь под прикрытием мотострелкового подразделения дождаться разрешения на проход через тоннель Саланга.

Госпитальный модуль, собранный из деревянных панелей, к этому времени уже прогревался так, что, казалось, вот-вот начнет тлеть.

До назначения в этот гарнизон начальник госпиталя служил в местах, где зима длится едва ли не круглый год. Напуганный непривычной жарой и сухостью, он больше всего боялся возгорания. По его приказу, кроме штатных средств пожаротушения, в коридорах и палатах госпиталя было размещено неимоверное количество огнетушителей, которые внушали ему уверенность, что подавить начавшийся пожар будет делом нескольких секунд.

Борьба с курильщиками в помещениях велась беспощадная. Им разрешалось вдыхать никотин только во дворе, в беседке, сколоченной из реек бомботары, крышей которой служил вытяжной купол грузового парашюта.

Старший лейтенант Демченко, взглянув на часы, отложил журнал, накинул на плечи куртку больничной пижамы блекло-голубого сиротского цвета, бережно снял ногу в гипсе, которая покоилась на самодельном приспособлении из двух стульев и трех подушек, подтянул костыль и поднялся. Курить не хотелось, но по времени выходило, что ему пора в беседку. Дверь за собой в палату он аккуратно прикрыл — прохладу, созданную неустанными трудами двух кондиционеров, следовало беречь.

По коридору он прыгал не спеша — день впереди длинный. Убивать время еще не научился — всего неделя прошла с тех пор, как душманский фугас, рванувший под третьим катком его БМП, круто поменял ему личный распорядок дня, который делился теперь на томительно длинные отрезки между перевязками, процедурами, уколами.

Было еще одно важное обстоятельство для того, чтобы не очень торопиться… Ну, вот. Все правильно. Вот и она. Самое время ей быть в перевязочной. Задержалась, а теперь чуть ли не бежит. Старший лейтенант прислонился к стене и, стоя на здоровой ноге, сделал костылем «на кра-ул!». Леночка сдержанно улыбнулась:

— Нужно больше лежать, Гриша. Бросай курить, в самом деле! Десять раз за день встречаю на пути в беседку.

Ну что ж. Это только доказывает, что не зря он с часами в руках три дня изучал маршруты передвижения старшей сестры хирургического отделения, словно смену караулов у штаба противника.

Григорий проводил ее взглядом, вздохнул: напрасно все это! Никогда ему уже не танцевать вот с такими хрупкими большеглазыми девушками! Врачи ясно сказали: колено потеряет подвижность, если не произойдет чуда… Чудес не бывает.

Он резко поставил костыль, оттолкнулся от стены… Но нога предательски скользнула, и старший лейтенант очень чувствительно уселся прямо на штырь огнетушителя.

— Понатыркали тут вас, пройти невозможно, — поднимаясь, пробурчал Григорий.

В ответ в железном баллоне что-то утробно заурчало.

— Елки-палки! Капсулу раздавил! Чертыхаясь, он схватил огнетушитель и запрыгал на костыле в сторону туалета — куда еще слить эту проклятую штуку, которая уже начала плеваться пеной?..

Начальник госпиталя подполковник медицинской службы Слепков вошел в модуль хирургического отделения как раз в ту минуту, когда старший лейтенант добрался до конца коридора. Подполковник действовал четко: вырвал из гнезда ближайший огнетушитель, перевернул, ударил бойком об пол и, размахивая пенной струей, бросился к двери, за которой уже скрылся больной. Слепков с такой силой толкнул ее плечом, что едва не сорвал с петель… В угловой кабине слышалось характерное прерывистое сипение… «Вовремя успел!» — подумал Слепков. — У него уже смесь кончается! Подполковник пристроился рядом. Не видя очага пожара, он из-за спины Демченко принялся поливать стену и пол.

— Кончай брызгаться! — заорал Григорий.

Его невероятно удивило, что еще какой-то растяпа попал впросак с огнетушителем, но еще больше он удивился, узнав в этом растяпе начальника госпиталя.

— Что у вас происходит? — по-прежнему поливая пеной унитаз, хрипло спросил подполковник. Он уже что-то начинал понимать.

Демченко, перехватив баллон поудобнее, хмуро пояснил ситуацию и предложил:

— Вам бы лучше в соседнюю кабину пройти. Чего толкаться?

Начальник госпиталя покраснел до слез, отшвырнул баллон и вышел, хлопнув дверью, за которой немедленно раздался грохот — это выпал огнетушитель из ослабевших рук Демченко, которого мгновенно скрутил приступ сумасшедшего хохота.

Подполковник удалился в свой кабинет. Полчаса он с недоуменной печалью созерцал на своем столе чернильное пятно. Затем ему доставили телефонограмму, он ознакомился с текстом, быстро прошел к машине и отбыл. В телефонограмме значилось, что ему в числе других командиров расквартированных в долине подразделений приказано прибыть на вертолетную площадку для встречи инспекции вышестоящего штаба.

Слепков, не сумев до конца отрешиться от горестной задумчивости, подошел к собравшимся у палатки-коменданта. Он отвечал невпопад, всякий раз сводя и серьезный разговор, и легкий командирский треп к тому, что нынешняя офицерская молодежь относится к службе несерьезно, если не крайне легкомысленно. Командиры — в основном именно та самая молодежь — насторожились.

— Доходит до невероятной распущенности! — горячился Слепков. — Вот, например, у меня в госпитале…

И тут он сообразил: вырвись еще словечко — он станет посмешищем гарнизона.

— Так что же случилось в вашем хозяйстве? — спросил кто-то.

— У себя порядок наведите! — почти выкрикнул Слепков. — Думаете, что в палатах только боевая травма? Как бы не так! Меньше половины. Безобразие! Открывают борт КамАЗа — пальцы уродуют. На кухне — руки маслом обварят… Вот о чем думать надо…

Офицеры переглянулись: кажется, начальник госпиталя репетирует рапорт прибывающему начальству. Командиры примолкли, задумались.

Подполковник тоже думал. История с «пожаром» сегодня, когда все будут заняты высокой комиссией, удержится в стенах госпиталя, завтра — станет притчей в гарнизоне… завтра к вечеру с ней ознакомят и комиссию. Не будет после этого подполковника медицинской службы! Будет герой анекдота! Что делать? А если инспекторская проверка начнется с госпиталя?!

Вертолеты были еще высоко, когда от их тонких хвостов перпендикулярно курсу полетели красные искорки ракет, имитирующих физические поля летящей машины — они должны увести в сторону головки самонаводящихся душманских ракет «земля — воздух». Имитаторы отстреливались на высоте, еще недоступной для огня мятежников. Так страхуются новички или в том случае, когда на борту ценный груз.

— Пошли на площадку, — сказал кто-то. — Начальство прибыло.

— Успеем. Садиться-то будут строго по инструкции.

«Значит, у меня есть пятнадцать минут», — подумал Слепков. Он вошел в палатку коменданта, поднял трубку полевого аппарата, назвал номер.

— Дежурный по госпиталю старший…

— Группа на отправку в Союз готова? — оборвал доклад Слепков.

— К четырнадцати часам, товарищ подполковник, — с обидой в голосе отозвался дежурный: чего, мол, по мелочам контролировать? И, подтверждая справедливость этой своей обиды, добавил:

— Радист ровно пять минут назад принес подтверждение — пара «ми-восьмых» будет к четырнадцати часам. Метеосводка отличная: безоблачно, тридцать градусов в тени.

— Документы оформить немедленно! И доставить группу к вертолетам! Даю десять минут. В список включите старшего лейтенанта из четвертой палаты хирургии.

— Есть! — озадаченно отозвался дежурный. — Только… Может, начмеда вызвать? Он решит…

— Не нужно. Отправьте с группой сестру, двух санитаров… Все! Исполнять немедленно!

Когда он вышел из палатки, вертолеты уже рулили по полосе на стоянку. Офицеры неторопливо продвигались к ведущему: начальство не летает во второй машине.

Все остановились на границе еще вращающихся винтов. Дверь по инструкции не открывалась до полной их остановки.

Подполковник Слепков стоял в нестройной офицерской шеренге и, пока отдавали рапорты молодому генералу командиры подразделений мотострелков и автомобилистов, ничего не слышал, кроме ударов собственного пульса. Краем глаза он увидел подъехавшую к площадке машину с красными крестами на бортах. Высокий гость уже стоял напротив него. Слепков взял под козырек и, враз покрывшись холодным потом, вместо рапорта глухо сказал:

— Товарищ генерал-лейтенант, считаю необходимым… Можете вы меня выслушать один на один?.. Наедине…

Генерал помедлил секунду, затем кивнул и сделал несколько шагов. Обернулся, так что заспешивший было за ним Слепков едва не налетел на него.

— Слушаю, — негромко сказал генерал. Его глаза смотрели спокойно и холодно.

«Какой беспощадный взгляд», — поежился Слепков.

— Сколько времени вы будете здесь работать?

— Что вас интересует? — снова требовательно спросил генерал. — Не понял вопроса. Порядок нашей работы станет известен вам на совещании командиров.

— Прошу вас отдать вашу пару «вертушек» для эвакуации раненых. Только до аэродрома подбросить! Через три часа машины опять будут в вашем распоряжении… У меня экипаж… нет — расчет бэттээра… подрыв на фугасе. Они уже вечером будут в отличных условиях.

— Почему не обратились по команде? Кто вам отказал в транспорте? Конкретно!

— Никто, — облизнув пересохшие губы и глядя на носки своих сапог, ответил Слепков. — Но машины будут только в два… Вы же знаете, что такое сутки или даже несколько часов для успешного лечения!

Ему было важно провести этот разговор наедине! Два-три вопроса специалиста все поставили бы на свои места: санитарный самолет все равно будет точно по расписанию, к его прилету на аэродром и приходили «вертушки» из гарнизона.

— Я думал — кляуза у тебя, подполковник, — сказал генерал. — А ты молодец. О солдате думаешь. Я распоряжусь, загружайте раненых.

Слепков зарысил было, спотыкаясь на ребристых металлических плитах, из которых собираются полосы таких временных аэродромов, потом опомнился, замахал водителю рукой. «Скорая» тронулась.

Из машины выскочили два санитара в белых халатах, вытянули носилки… Потом на землю сошел старший лейтенант Демченко. Элегантно отставив костыль, он подал руку Леночке. Не обратив ни малейшего внимания на группу офицеров, как всякий сугубо гражданский человек, не отличающий генерала от прапорщика, она сразу побежала к вертолету:

— Быстрее! Давайте первого с капельницей.

Санитары подхватили носилки с укрепленной на них капельницей, по которой прозрачная жидкость текла в вену больного, подали в дверь, где их тут же подхватили борттехник и второй пилот.

Генерал подошел к вертолету, в тени которого, тоскливо озираясь, переминался на костылях старший лейтенант. Демченко рассчитывал еще неделю пробыть в этом госпитале, распланировав ее до часа: сегодня он опять посидит с Леночкой на ночном дежурстве, расскажет о себе, об отце, матери, братьях… Завтра, на пути в беседку, скажет, что лучше девушки он не встречал. Потом… Все рухнуло в один миг!

— Давно зацепило? — спросил генерал.

— А вас только свеженькие интересуют? — набычившись, проворчал Григорий.

Глаза генерала сузились. Сопровождающие его офицеры притихли. Генеральский гнев быстр и разрушителен, как разрыв снаряда. Адъютант мгновенно подскочил к Леночке, заглянул в папку с сопроводительными документами, осторожно и быстро пролистал. В следующий миг он уже был за спиной генерала и прошелестел:

— Старший лейтенант Демченко… Минно-взрывная травма… — Желваки еще плясали на генеральских скулах, когда он уловил взгляд раненого, которым тот следил за ловкими движениями адъютанта, как смотрел на его хорошо подогнанную форму, тугой ремень с портупеей.

— Совсем плохо, Демченко? — тихо спросил генерал. — Со службой прощаешься?

— Так колено же проклятое, товарищ генерал! — Демченко скривился. — Это даже не плоскостопие, с которым, как известно, ни в дуду, ни в Красную Армию. А я без службы… Эх!..

— Извините, — вмешалась Лена. — Демченко! В машину. Санитары! Давайте его в вертолет.

— Найдешь меня в Москве, старший лейтенант. Будем думать, — медленно и властно, словно отдавая боевой приказ, сказал генерал. — Адъютант! Мои телефоны старшему лейтенанту. Прямой — тоже. — И вдруг взорвался. — И помогите же ему! Сами не сообразите?

Адъютант сунул в карман Демченко листок бумаги с цифрами и стал подсаживать раненого в вертолет. Санитары тянули Григория за руки… он ударился ногой в гипсе о ступеньку и чуть не взвыл: ему показалось, что под бинты насыпали углей. Тогда лестницу убрали, и решили поднимать его спиной к вертолету, поддерживая ногу. Так он и висел на руках, пока они приноровились, едва не теряя сознание от унижения и боли.

Генерал смотрел на это, не отводя глаз, как будто хотел лучше запомнить все. Когда он обернулся к офицерам — им стало ясно: если инспекция решит, что командиры не сделали все возможное и невозможное, чтобы было как можно меньше вот таких военных судеб, — выводы для каждого из них будут самые суровые.

Взлетели ровно в полдень. Над площадкой кружились долго, набирая нужный эшелон, недоступный для ракет и пулеметов противника.

На высоте раненые слабели, теряли сознание. Лена едва поспевала: кислород, укол, кислород, массаж… Все были почти без сил, когда прилетели на промежуточный аэродром, способный принимать тяжелые транспортные самолеты. Пилоты подрулили к самой палатке эвакопункта. Санитары быстро разместили раненых, подняли брезентовые стены, чтобы создать хоть легкое движение воздуха в тяжкой застойной духоте.

Летчики, прощаясь, сказали, что диспетчер подтвердил: санитарный борт будет здесь точно по расписанию. То есть в пятнадцать тридцать. Вылет в СССР — в шестнадцать ноль-ноль.

— Ты бы рассказал что-нибудь, — Леночка сидела в тени поднятого полога палатки так, чтобы видеть всех. Григорий, пыхтя от напряжения, пристраивал под больную ногу подушку. От помощи медсестры он категорически отказался. — Говорят, самолет будет через два часа. Зачем мы так рано сюда прилетели?

— Как я сюда попал — понятно, — отозвался Демченко. — А вот в чем ты провинилась — не знаю. Люблю я этих предпенсионных старцев на службе. Страхуются по всякому поводу. Огнетушители у них на каждом шагу…

— При чем тут огнетушители? — Лена сняла шапочку и обмахивалась ей. — Действительно, рассказал бы ты, где тебя зацепило?

Старший лейтенант хмыкнул:

— Зацепило.

— Ну ранило. Извини…

— Ладно. Вез ребят через Баглан. В одно место… Пополнение. Уже на окраину выбрались. Глохнет мотор. Едем по-уставному — в отсеках. На броне, значит, поедем, когда из города выберемся, потому что там уже надо мин опасаться, а здесь — выстрела из-за дувала или с крыши. Хотя и в «зеленке» стрельнуть могут, но, чтобы попасть в нас на хорошем ходу, отменным стрелком нужно быть!

— Зелёнка?

— Да. Зеленая зона, долина… А мотор-то заглох. Компрессии нет. Завести можно только, если плеснуть в цилиндры немного бензина. Стоим. От каждой стены до наших бортов — по метру, ничего не видно! Впереди — поворот. Метров десять — и все! Стена. Я послал двух «стариков» вперед. С канистрой. Опытные ребята — уже по году отслужили. Бензинчиком разжиться. Они скрылись за поворотом. И тут к-а-ак даст! Три длинные очереди! Я на люке командирском сидел. Схватил автомат и вперед. Прыгнул, перекатился… Гляжу — один сидит, бедро бинтует, у стеночки так устроился. Другой палит куда-то… Там вроде сад какой-то… Лупит вовсю. «Духи!» — кричит. А тут и его оцарапало: щеку, висок, мочку уха пулей оторвало. Кровища течет! Я ему пакет бросил. Елки-папки! Кричу, чтобы он уходил и другого пусть тащит. Прыгнул еще немного вперед в арык — прикрыть ребят. Они мне подсумок бросили, пару гранат подкатили. Думаю — пять минут постреляю и ходу!

Духи такую пальбу подняли — головы не высунуть. Арык, зараза, у самого поворота кончается, то есть по канаве этой к своим не выбраться — подстрелят! Ползаю, как боров в грязи. Тридцать метров вперед, столько же назад… Высунусь, дам очередь и опять ползу. Держать-то их надо! Подберутся ближе — гранатами забросают. А там сзади — ребята, молодежь. Вот и ползаю… Локти, колени изрезал. Стекло какой-то гад наколотил. Кровь как с барана. Последний рожок вставил…

— Подожди, там что-то… — Лена встала.

— Пить, сестренка…

— Сейчас. — Она подала флягу.

Раненый глотнул и сморщился:

— Теплая…

— Нет здесь холодильника, родной, нет. Потерпи…

— Долго?

— Скоро. Самолет скоро…

— Я слышал… Не загнуться бы. Я-то ничего… Сашка вон зубами скрипит…

Лена повернулась к его соседу. Из жесткого, шершавого даже на вид гипсового корсета трогательно торчала тонкая мальчишеская шея. Синие тени лежали под глазами от переносицы до висков. Парнишка жмурился от боли, кряхтел, сжав зубы.

Сестра вспомнила: травма позвоночника… Боли у парня страшные. А он даже не кричит, не стонет. Сражается один на один с этой оглушающей, обессиливающей болью — и никого не зовет…

Но она знала, уже успела узнать за свои долгие ночные дежурства, как плачут в подушку под утро эти мальчишки, когда бороться с болью уже нет сил. И как они зовут маму в самом начале ночи…

— Саша, Саш… Ты что? Больно? Сейчас, сейчас…

Она быстро достала из сумки упаковку, вынула из нее шприц, сорвала с иглы колпачок.

— Потерпи, Саня. Вот сделаю тебе промедол… Полегче будет, уснешь…

Она отбросила пустую пластмассовую капсулу разового шприца. Посидела еще немного возле раненого, сложив руки на коленях, пока дыхание больного не стало ровным и размеренным. Потом разбитой походкой вернулась на место.

— Гриша, — тихо сказала она. — Тут где-то рядом медбат есть. Кондиционеры, аппаратура… Что я одна сделаю, если…

— Рядом! — отозвался Демченко. — Это через полосу еще топать и топать. Перетащить десять человек…

— Семь, — поправила Лена.

— Ну, хорошо, — согласился старший лейтенант. — Все равно — это час. А потом час обратно. Так нас там и ждут. Разместят временно. Может, даже в коридорах. Тоже пекло порядочное.

— А если машину попросить?

— Иди, — буркнул Григорий. — Мы уж здесь сами.

Григорий хотел пробыть эти два последних часа с Леной. Он должен сказать ей, что лучше девушки не встречал. Еще неделю назад это его ничуть бы не затруднило. Но сейчас. Нога… Инвалидность… Раньше он избегал таких объяснений, опасаясь быстрого согласия, теперь — боясь нежного, жалостливого отказа.

— Нет, — решительно заявила Лена. — Мне уходить никак нельзя.

— Вот и правильно. Боец! Санитар, подойдите сюда. Фляги смочите. Хоть немного попрохладнее вода будет. И вот еще что: подайте мой рюкзак.

Он запустил руку в мешок, вытянул бумажник, достал из него новенькую хрустящую бумажку.

— Вот вам деньги. Видите через полосу от нас башенку? Это диспетчеры. А слева от нее — магазин. Купите нам что-нибудь перекусить и минеральной… На всех. Пусть боржоми из холодильника даст. У нее есть. Передайте привет от меня — Света найдет холодненького. Ну, чего стоите, боец?

— От кого привет передать?

Григорий скосил глаза на Лену:

— От старшего лейтенанта Демченко!

Ему очень хотелось, чтобы Лена поняла: она имеет дело с человеком, пользующимся благосклонностью у слабого пола. А нога? Ерунда! Был бы, как говорится, человек хороший. А он — Григорий Иванович Демченко — человек хороший: не эгоист, не скупердяй, товарищ рассудительный, но в то же время не боящийся самого высокого начальства.

Но Лена даже бровью не повела. Она лишь кивнула санитару в ответ на его вопросительный взгляд, отпуская его: не больным же в самом деле распоряжаться медперсоналом! И тут же пошла обратно. Раненых она знала по именам всех.

— Ну, как ты, Ванечка? Давай салфетку смочу, а ты обтирайся. Ничего. Скоро своих увидишь. Напишешь маме из госпиталя — она и приедет к тебе. Пирожки твои любимые с яблоками печь будет… Ренат, не дергай рукой. Ты только беспокоишь рану. Знаю, знаю. Лангеты у тебя тесноваты. Но когда мы их ставили? Правильно. А сейчас предплечье немного распухло. Это естественно. Если обещаешь вести себя спокойно, немного подрежу бинты — будет чуть свободнее. Обещаешь?.. Да, Сережа, тебе можно пить сколько угодно. Нет, не от воды тебя тошнит. Ведь и голова кружится, глаза болят? Это контузия. Сереженька…

И только возле двоих она постояла молча. Лишь обтерла глаза и губы раненых салфеткой, посмотрела внимательно, послушала, шевеля губами, пульс. Около белобрысого худого парня, который так и лежал на носилках с закрепленной на них капельницей, и рядом с носатым смуглым мальчишкой — тоже оставленным на носилках. Бинты не могли скрыть, что у него не было левой руки ниже локтя. Он прерывисто дышал, глядя в потолок. И в его глазах беспрерывно копились два озерца. Он смаргивал их длинными, слипшимися от влаги ресницами и слезы скатывались по вискам.

— Что стоишь? — закричал вдруг носатый. — Совести у вас нет! Вон у Рената пуля здесь и здесь, а рука целая. У меня — вот такой осколочек. Половина твоего ногтя на мизинце. Сам видел. А вы мне руку отрезали. Зачем резали?

— Разрыв артерии. Вам же говорили.

— Так натянули бы! Я сильный. Выдержал бы. Нужно было так сказать: Резо, надо терпеть. Или трубку… пластмассу… Я сам читал! В Японии… Нужно было достать. Что бы мы — не рассчитались?..

Он закашлялся, давя слезы и плач.

Лена вернулась к Демченко, села, опустив голову.

— Еще полтора часа… — прошептала она.

— Так я не дорассказал. Продолжить? А то ведь скоро закусить принесут. Сухой паек уже в горло не лезет…

— Подожди! — Лена быстро взяла сумку и подошла к Резо. — Дай руку.

— Руку? Возьми вот эту! На! На!

— Успокойся. Вот так… Молодец!

И еще один пустой шприц вылетел из палатки, блеснув на солнце тусклой пластмассой.

Лена сунула руки в карманы халата, отошла в дальний угол палатки, остановилась, глядя на аэродром. На вертолеты в пятнах камуфляжа, загнанные в земные клеточки стоянок, на пузатые транспортные Аны, припавшие к бетону, словно они надеялись ощутить бодрую прохладу земли. Но земля тоже была горяча.

Ваня протянул через узкий проход руку и погладил Резо по волосам, по лицу.

В палатке стихло. И только звенел от жары воздух. А может, это разведчик погоды или истребитель, ходили так высоко, что с земли их не было видно.

Послышались шаги. Перед Демченко появился санитар. Руки его были пусты.

— Эй! А где?.. Магазин закрыт, что ли? Что молчите, боец? — Старший лейтенант даже растерялся: — Не выполнить приказ… просьбу… И появиться здесь, и стоять вот так!

— Рядовому составу магазин отпускает товары только в личное время, установленное для рядового состава. То есть с девятнадцати ноль-ноль, — забубнил солдат.

— Объяснить вы не могли? — удивился Демченко. — Это Света вам такое сказала?

— Так точно. Объяснил, — ответил солдат, — но она не хочет, чтобы ее из-за меня наказали. Вот так она и сказала.

Демченко отвел взгляд. Перед ним стоял человек всего на семь лет моложе его, но Григорий в работе с личным составом все чаще ощущал — не годы, а нечто иное разделяет их. С первого класса, нет, с детского сада над Демченко и его приятелями всегда были старшие, которым они должны были беспрекословно подчиняться. И он считал такой порядок вещей естественным. Он был некоей данностью, как климат. Они приспособились. Всегда можно обойти инструкцию, сославшись на приказ, не выполнить указание, оправдываясь, что оно противоречит инструкции. Ведь известно: нет плохой погоды, есть плохая одежда. Рядовому Демченко много лет назад, еще до училища, грозный ротный старшина преподал наглядный урок. «Хотите понять психологию солдата? — спросил он. — Сейчас после ночных работ в казарме отдыхает несколько человек. Спят на законных основаниях. Смотрите, что будет… Все равно через минуту будить». И, растолкав одного из отдыхающих, строго поинтересовался «Почему спите, солдат?» «А я не спал!» — быстро ответил тот. Он чувствовал себя то ли виноватым, то ли одураченным.

«Нынешние так бы не ответили, — подумал Демченко. — Выросли люди, не чувствующие за собой никакой личной или исторической вины. Им кажется, что порядок должен существовать не сам по себе, а должен учитывать личные обстоятельства и характер солдата».

Солдат стоял, потупясь и сознавая всю нелепую безысходность ситуации. Только что накричали в магазине, теперь предстоит разнос здесь.

— Вот ваши деньги…

— Не получилось прощального застолья, Гриша? — Лена подошла неслышно. — Спасибо, Коля, отдыхайте. Готовь обед из сухого пайка.

Санитар, облегченно вздохнув, потопал за палатку.

— Садись, Лена. А что? Сухой паек — тоже вещь. Особенно в последний раз. Ты чего-то осунулась. Эх, не догадался я солдату посоветовать. У меня на первом курсе училища труба была. Как она меня выручала!

— На трубе играешь, Гриша? — спросила Лена.

— Нет. Обычная была труба, — рассмеялся Демченко. — По-моему, даже канализационная. Метра два с половиной. Мы с ней почти год не расставались. В училище был такой порядок: по территории — только строем. Хоть двое идут в чайную, хоть трое — в библиотеку. Не знаю почему, но начальник училища свирепел, когда видел курсанта одного.

Демченко уловил в палатке легкое движение. Его слушали. Внимали затаив дыхание. Поняли: сейчас будет одна из бессмертных солдатских баек.

— И прятал я ее очень тщательно, — вдохновенно продолжал старший лейтенант, — потому как охотников заиметь эту тяжелую керамическую роскошь нашлось достаточно. Цены не было этой трубе да паре рукавиц, которые я в ней держал. Нужно мне в чайную — пожалуйста: трубу на плечо, рукавицы на руки. Иду один в любом направлении. Старших можно не приветствовать, ведь при выполнении хозработ сие необязательно. Зашел в чайную, кефир, булочки в трубу и назад — в класс самоподготовки. Однажды в город на свидание ходил с трубой без увольнительной. Подхожу к КПП…

— Постой-ка, Гриша. — Лена бросилась по проходу к тому белобрысому парню с капельницей.

— Коля! Антон! Быстро сюда! — крикнула она. — Сумку! Ну, скорее же!

Громыхая сапогами, примчались санитары. Все трое склонились над тем, с капельницей, лежащим прямо на носилках, которые опирались ручками на далеко отодвинутые друг от друга кровати. Они что-то делали, негромко переговариваясь. Слышны были только обрывки фраз:

— Шприц… Да не тот! Недотепа!.. Антон, зажми здесь… Держите хорошо! Коля, кислород… Кислород, Коля… Ребята, помогайте… На пол… Снимите носилки на пол! Пробуем массаж… К свету несите… Осторожно…

Они грудились в дальнем углу палатки. Там происходило нечто непонятное и невидимое и потому пугающее остальных. Что-то падало, звякало, разбивалось… Дважды был слышен хруст вскрываемого индивидуального пакета.

Так продолжалось довольно долго. Потом наступило молчание. Демченко услыхал, как Лена попросила у санитара, которого звала Антоном закурить. Нога у Григория вдруг разнылась так, что в глазах плавали радужные пятна. Он боялся двигаться. Он крутил головой и скашивал глаза… Кажется, Лена и санитары сидели там возле носилок прямо на земле. Лена яростно затягивалась крепчайшей солдатской сигаретой без фильтра и надрывно кашляла.

— Лена! — закричал Демченко так, что все вздрогнули. — Брось эту дрянь. Я тебе «Столичные» принесу!

В панике он нащупывал костыль. Его мучительно тянуло туда, в угол, в дальний угол сорокаместной палатки.

Лена что-то тихо сказала и, тяжело опершись на плечо санитара, встала. Она медленно шла к ним, чувствуя на себе встревоженные взгляды раненых.

— Почему его там оставили? — забеспокоился Сергей.

— Прохладней там… Ветерок обдувает.

— Тогда и меня туда отнесите!

— Лежи спокойно! — испуганно закричала Лена. — Господи, ну что же мне с вами делать?

— И я хочу! — закричал кто-то из раненых.

— Меня тоже несите! Слышь, санитары.

— Эй, тыловая братия! Спите на ходу!

Лена затравленно озиралась. Она не узнавала эти искаженные страхом и злобой лица…

— Меня тоже!.. На землю хочу!.. К нему!.. В прохладу!

Демченко стучал костылем по спинке кровати и самозабвенно орал:

— И меня! Меня! Бегом вокруг палатки, чтобы ветром обдувало… Мужички-тыловички… Бегом, клистирные трубки!

Санитары все так же сидели там на земле за носилками, понурив головы. Уши у них горели. Кожа на стриженых затылках покраснела.

— Вы с ума сошли? — удивилась Лена. — Это вы им кричите? ИМ! Да они вас как детей выхаживают… Не спят по четверо суток…

Она опять закашлялась. Потом сдавленным голосом проговорила:

— Ты бы лучше свою историю закончил. До самолета ровно сорок минут.

— С трубой? — оживился Демченко.

— Как ты в канаве ползал… Все-таки — героическое прошлое. Не учи молодых нарушать дисциплину.

— А… — Демченко устроился поудобнее. Ему очень хотелось заглянуть туда, в угол палатки, к носилкам, стоящим на земле. — Дальше — обычное дело. Швырнул я свои две гранаты и назад — к машине. Сидят мои необстрелянные в беэмпешке, бледные, первую помощь «старикам» оказывают. Хотел я на них накричать, чтобы командирский голос был для них посильнее стрельбы душманской, да на часы поглядел. Елки-папки, всего пять минут прошло! Я-то думал, что больше часу в этой канаве кувыркаюсь. Смолчал… А тут в нашу корму «бурубахайка» уткнулась…

— Что уткнулось?

— Бурубахайка, — с удовольствием сказал Сергей. — Водички можно?

— Это от слова: «буру бахайр», — добавил Ренат. — Означает: «счастливого пути». И мне пару глоточков… Грузовики афганские мы так называем.

— Как говорится, на ловца и зверь бежит, — продолжал Демченко. — Взяли мы у доривара — шофера, значит, немного бензина, завелись…

— Сережа! Ванечка! — строго пропела Лена.

Старшему лейтенанту сразу вспомнилась школа, когда учительница так же одергивала расшалившихся учеников.

— Ванечка! Держись, милый. Немного осталось.

— Укол? — шепотом подсказал ей Григорий.

— Нельзя больше… Все. Я их и так сегодня… Коля, Антон! Быстро воды и салфетки! Оботрите ребят. Руки, ноги, грудь. Влажными салфетками… Воды не жалейте. Гриша, твой рассказы уже не помогают. Придумай что-нибудь. Полчаса осталось… Полчаса.

— Тут среди вещей чья-то гитара.

— Ой, ты играешь, Гришенька?

— Ты играешь. Все знают. Что у тебя с лицом?

— Обгорело, наверное.

— Теперь кожа облезет.

— Новая нарастет. Толстая, пуленепробиваемая, афганская.

— Ты давно здесь?

— Сто лет… Если считать по нормальному календарю — три месяца. Пойду за гитарой…

Она вернулась, села поближе к ребятам, так, что Григорий видел только ее профиль. Тронула струны:

Лена поняла, что начала хорошо. Подпевают. Это их песня. Пока она звучит — все эти ребята в бою. А уж там они держатся до последней возможности. До конца. И если поют — не будет обмороков, не покатятся бессильно зрачки под веки. Они будут здесь, как бы страшно, как бы больно ни было.

— Самолет заходит на посадку, тяжело моторами гудя…

Ренат плохо знал слова этой песни. Но мелодию вел точно, иногда выпевая только окончания слов. На перевязках терпелив. Тих и застенчив. Два пулевых ранения в руку и громадная — с голову теленка — гематома на груди: третья пуля ударила по касательной в бронежилет. Не без удивления Лена прочла в сопроводительных документах, что Ренат уже награжден медалью «За отвагу».

Резо с трудом выкарабкивался из наркотического забытья. Балансировал на грани между сном и явью. Он слышал песню, и ему вспоминалось, как он, опытный, бесстрастный сапер, без нервов, услышав в наушниках миноискателя сигнал, осторожно ввел в пыльную землю щуп… Он решил, что уже все знает и перед ним обычная мина, которых он за последний час обезвредил полтора десятка. А это была противосаперная ловушка — две металлические сетки в обычных полиэтиленовых мешках… Жало щупа легко проткнуло пленку и замкнуло контакты заряда. Прекрасная реакция спасла солдата — он упал за полсекунды до разрыва, услышав, несмотря на грохот идущей за саперами колонны, шорох тончайшего лепестка пластмассы по металлу. Услышал пальцами, обхватившими деревянную рукоятку, пятками ощутил — через землю, пыльную, сухую землю, которую топтал здесь, в Афганистане, полтора года, и которую все эти полтора года лечил от взрывчатой заразы. Лишь маленький осколок настиг его.

Она пела уже по второму кругу. Шесть минут… Как много еще осталось! Нужно держать ребят, отвлечь от боли и слабости, не позволить волне тошнотворной дурноты подняться к горлу, затуманить зрачки, увести за собой туда, откуда ей без специальной врачебной помощи будет уж их не вернуть. Держать любой ценой!

Лена усмехнулась. Дня три назад Гриша помогал ей коротать ночное дежурство. О многом говорили они. А ей сейчас вспомнилось: «Понимаешь, за все эти годы здесь, в Афганистане, ни один из советских офицеров не получил и не отдал весьма популярный в нашем прошлом приказ: «Любой ценой!». Нет такой формулировки в командном языке войск ограниченного контингента. Каждый решает это сам. Допустим — выручить друга. А приказа нет…» И вот теперь она сама отдает себе такой приказ. Но что она может? Отдать свою, кровь? Есть консервированная… Не о том ее заботы. Жара проклятая!..

«Все. Последний куплет. Уже отвлекаются. Теперь — о доме, о матерях. Сразу. Ни секунды передышки давать им нельзя».

«Начала с середины… Неважно! Слушают… Слова подсказывают».

«Резо глаза закрыл. Ничего. Ему так легче слушать… Антон, умница. Уже рядом с Резо… Влажный компресс на лоб… Вот Саша очнулся. Голову повернул… Слушает. Куда это он смотрит? Господи! Коленки мои разглядывает… Куда, Саша? Коля, неужели не видишь? Ага… сообразил, губы ему смочил… полотенцем крутит, как секундант на ринге… Порядок… Пока порядок. Опять глядит… Будет у тебя, Саша, очень красивая любящая жена. Не верь, что на годы останешься прикованным к постели… У тебя хоть девчонка была, Саша?.. Вот сейчас я сделаю вид, что гитару поправляю — халатик и вовсе сползет к бедрам… Жара… Любой ценой!..»

И опять она попала в десятку. Это там, в детской, не очень серьезной жизни, все было легко — приятели, знакомые, одноклассники… Были они паиньками или рокерами, панками или ходили в музыкальную школу. Все было легко и просто. Они хвалились, если умудрялись уйти на своем мотоцикле от замученного бесконечными дежурствами гаишника. Как горели глаза подруг: герой! А здесь… Здесь после первой же переделки становятся товарищами. Если повезет — друзьями… Им есть кого вспомнить.

«Нет. Не могу. Что-то с горлом. Хорошо — Гриша над ухом хрипит под Высоцкого… Кончилась песня. Плачут… И Коля с Антоном… Зачем они? Нельзя… Нельзя нам! Григорий Иванович за моим плечом носом шмыгает… Неужели догадались?! Что же я наделала?! Как быть? Десять минут… Только бы не опоздал санитарный борт! Там врачи, оборудование… Десять минут… Любой ценой!..» Лена так ударила по струнам, что сломала ноготь на указательном пальце. Она зарычала от досады. Быстро, по-звериному скусила его, сплюнула. Встала и взяла аккорд… Цыганочка!

Санитары моментально возникли рядом, отшвырнули в сторону несколько кроватей. Образовалась площадка, на которой уже можно было повернуться. Пошла по кругу…

Антон и Коля обошли каждого, проверили, как видно ребятам эту импровизированную сцену, двигали кровати, подсовывали подушки, клали на матрацы — поближе фляги с водой, спрашивали: «Нормально?» От них отмахивались: «Не мешай!»

Потом был канкан. Ах, я люблю военных. Лена плясала его неумело и самозабвенно.

Халатик облепил влажное от жары тело, и обнаружилось, что под ним — абсолютный минимум одеяний даже для пляжного туалета.

Солдаты затуманившимися, отяжелевшими глазами завороженно следили за каждым ее движением. Демченко ревниво озирался.

…Потом — соленые деревенские частушки. Григорий хохотал до колик, Саша сдержанно улыбался. Резо хмурился. Ренат застенчиво краснел. Остальные влюбленно глядели на медсестру. Никогда еще перед ними не выступала такая великая артистка!

— Еще!

Самолет? Нет, не слышно… Ну, что ж! Будет танго. Вернее — «смертельное танго». Она танцевала с каждым из них. Это Ванина рука лежала на ее талии, и ее тело послушно и радостно отзывалось на малейшее движение его руки. Это Саше она нежно и преданно глядела в глаза. Это Резо она положила голову на плечо. Ренат вдыхал запах ее волос. Это Гриша бережно обнимал ее плечи с уверенной гордостью человека, одаренного любовью женщины. Она любила их. Они это поняли и теперь были готовы пройти все. Радоваться в меру отпущенных каждому радостей. Перетерпеть предназначенные каждому печали и беды. Женская любовь примиряет мужчину с самим собой, и тогда он становится сильным…

Рев идущего на посадку самолета ударил по крыше палатки.

Все смолкли. О чем говорить? Еще несколько минут вместе — потом каждому предстоит своя дорога.

Они молча наблюдали, как неуклюжий «Ан» рулил к ним.

— Чья гитара, ребята? — спросила Лена.

Никто не ответил. Подошел Антон, взял гитару, отнес ее в дальний угол, примостил на носилки, рядом с опустевшей капельницей.

Откуда-то появился усталый мужчина в медицинском халате, наброшенном на плечи. С ним — четверо санитаров. Он оглядел палатку, бесцеремонно ткнул пальцем:

— Позвоночник? В первый салон… Во второй… Во второй… Документы? Я спрашиваю: кто сопровождающий?

Лена так и стояла посреди палатки, безвольно опустив руки.

— Вы сопровождающий? — Он не обращал ни малейшего внимания на суету, которая началась здесь с его появлением. Бегали санитары с носилками, перекладывали раненых, уносили их. Человек был уверен, что все делается правильно, а суета и беготня и есть порядок. — Почему больной лежит, там, отдельно? Инфекционный? Что вы молчите? Вам плохо?

Лена покачала головой:

— Он… Он…

Человек нахмурился:

— Давно?

— Час назад. Я ничего не могла сделать. Ножевое проникающее. Сердце задето. Надеялись на специализированную помощь там, дома. Не выдержало сердце…

— Куда же я его дену? У меня санитарный борт, а не катафалк, знаете, — еще больше нахмурился человек. — Ладно, пойду с пилотами пошепчусь. Есть у них один закуток…

Лена опустошенно глядела на выжженное поле с мертвой травой, бетонную полосу аэродрома, над которой висело блеклое, сухое небо.

Ей не могло прийти в голову, что эти часы в пекле палатки свалились на них по чьей-то воле. Война… Но почему ее раненые прятали глаза? Прощались сухо и коротко. В чем они винили ее? Чего не могли простить?

Подняты на руки последние носилки, сплошь укрытые простыней. Гитара тихо пропела струнами, будто кто-то вздохнул, упала на землю.

— У вас спирт найдется? — вдруг спросила Лена.

Человек внимательно посмотрел на нее. Потом кивнул:

— Принесу. — Он пошел за последними носилками к самолету. Следом санитары тащили рюкзаки и чемоданчики — вещи эвакуированных.

— Лена… — услышала она за спиной голос Демченко. — Я тебе хотел сказать…

— Не надо, Гриша, — устало проговорила она. — Я привыкла, что все больные проверяют на медсестрах — могут ли они еще нравиться женщинам.

— Лена!

— Отстань, Гриша, — протяжно, с мукой в голосе сказала она.

«Вот как оно все повернулось! — тупо думал Демченко, ковыляя на костылях к самолету. — Молодец, Лена. Держалась хорошо. Хотя все поняли, что у них произошло там в углу. Потому и завелись… Ножевое ранение — я же слышал об этом случае! Молодой солдат из третьей роты. Стоял на посту. Подошел афганец без особых примет — чалма, накидка… Что-то спросил, сказал наивно обидное про советских. Солдат принялся объяснять задачи Апрельской революции и для чего мы здесь… Присели, солдат рисовал карту мира на песке, тот соглашался, хлопал по плечу, потом — нож под лопатку… Взял автомат, подсумок. Как втолковать нынешним молодым, что нельзя разговаривать с посторонним на посту, даже если он идет к тебе с пением «Интернационала»! Так уж их воспитали — трудно поверить пацанам, как обыденны на войне предательство и подлость, именуемые в обиходе противника «военной хитростью». Не прав был наш санитар, когда стоял предо мной после магазина живым укором армейским порядкам, не признающим исключений. Лучший способ остаться живым на войне — исполнять приказы точно и следовать уставу!.. Надо бы сказать это Коле…»

Он остановился. Нет, нельзя возвращаться. Лена подумает… Мужчина должен уходить сразу.

…Вертолеты пришли в гарнизон к вечеру. Генерал готовился к отлету. Он беседовал с провожавшими его командирами, когда из подрулившей «вертушки» на руки выпрыгнувшего первым солдата из двери выпала Лена. Следом выскочил второй, поправил пилотку, огляделся — и они повели ее, придерживая под руки стороной, по краю полосы, подальше от офицеров. Лена шла в распахивающемся халатике, размазывала по щекам тушь и все норовила погладить по волосам то одного, то другого, сбивая их пилотки:

— Ребята!.. Какие вы ребята… Я для вас, слышите? Все!.. Любой ценой, слышите?.. Любой ценой…

Генерал отвернулся, брезгливо дернул щекой:

— Эту… пьяную уволить из армии немедленно. Отправить домой завтра. Позаботьтесь, чтобы там, куда она вернется после героических афганских будней, знали причину ее увольнения. Начальнику госпиталя объявляю предупреждение о неполном служебном соответствии.

Демченко писал Лене трижды на адрес госпиталя. Письма вернулись с пометкой: «адресат выбыл». Он написал в канцелярию. Ответ содержал формулировки, поразившие Григория. Больше он Лену не искал.