Две параллельные линии частной железной дороги, пересекая северные окрестности Токио, пролегают по равнине Мусасино. Перенаселенная столица с каждым годом обрастает все новыми окраинами, поэтому в электричках всегда многолюдно, особенно по утрам и в конце рабочего дня.
Но все же есть еще по этой дороге и глухие местечки, которые, правда, не выглядят совсем пустынными, но еще не превратились в оживленные поселки. Тут встречаются и тенистые дубравы и кленовые рощи, среди которых нет-нет да и засереет старая проселочная дорога. А по соседству с крестьянскими домишками, скрытыми в глубине рощ, выросли современные жилые дома в несколько этажей — в старинный пейзаж Мусасино причудливо вплетаются кусочки нового Токио.
Вечером здесь удивительно красиво. В сумерки поля и лес одеваются в густую синь, а даль застилает белая дымка тумана. Когда догорает заря, на фоне пылающих облаков четко вырисовывается черный силуэт остроконечной церковной башни. Вид этой башни в лучах заката заставляет что-то шевельнуться в душе даже тех людей, которым чужды религиозные чувства. Днем на ней ослепительно сверкает золоченый крест, и белые ее стены на фоне леса и бурых полей тоже будто излучают свет. Но особенно величественными и живописными выглядят контуры церкви по вечерам.
Ночью здесь тихо, тоскливо. Пройдешь единственную улицу, где выстроились в ряд маленькие магазинчики, и уже не горят фонари и молчаливо тянутся вдоль дороги темные ограды. А дальше лес, поля — совсем сельский пейзаж.
Вот кончается новая дорога, и ее сменяет старая, которая часто петляет между полями и лесом. От этой дороги разбегаются еще дорожки, почти все уводящие в лесную чащу. Кое-где на пути встречаются отдельные крестьянские домики, но ориентироваться лучше всего по статуе Дзидзо, что одиноко стоит у самой дороги.
Если расспрашивать, как идти, вам обязательно скажут, что по дороге вы увидите каменную статую Дзидзо — покровителя путников, от нее нужно взять вправо или повернуть налево. Статуя уже начала разрушаться, она вся в трещинах и щербинах.
В светлую ночь края поля и опушка леса подернуты прозрачной дымкой. В дождливую и ветреную ночь в лесу таинственно шумят деревья.
Но, разумеется, дорога эта не бесконечна. И вот уже глаз ваш различает чернеющую впереди группу жилых домов. Хозяева тут рано задвигают ставни, и лишь в редких домах вы увидите слабый свет. Уличных фонарей здесь мало, да и те плохо освещают дорогу.
Но даже в самую темную ночь почти отовсюду виден черный силуэт остроконечной церковной башни. В зависимости от того, на каком участке дороги вы находитесь, башня то возвышается над пустынным полем, то стоит словно среди леса. Когда светит луна, крест на ее шпиле сверкает, словно усыпанный драгоценностями.
Недалеко от церкви — начальная школа, построенная в спешке из-за быстрого наплыва населения. Ее спортивная площадка соседствует прямо с крестьянским полем. Школа стоит на новой улице — бывшем проселке, отходящем от старой дороги. По обе стороны узкой улицы выстроены городского типа дома. Большинство их огорожено живыми изгородями или деревянными заборами. Улица кончается рощицей, за которой — уже в беспорядке — разбросаны домишки, отделенные друг от друга небольшими полями. Вокруг царит глубокая тишина. Здесь почти не бывает посторонних. Местные жители — единственные прохожие на старой, покрытой опавшими листьями дороге.
Дом Эбара Ясуко тоже находится в этом поселке.
Участок у Ясуко по местным масштабам довольно большой — сто пятьдесят цубо[1]. Задняя стена забора, окружающего дом, граничит с полем. У ограды большая собачья конура, рядом с ней еще одна, поменьше.
Дом Ясуко стоит у дороги. Часть двора за домом заброшена, заросла сорной травой и напоминает пустырь. На участке много деревьев и кустов — елей, кленов, омелы, особенно много омелы.
В ограде двое ворот. Одни расположены прямо перед входом в дом, другие — сбоку. И те и другие ворота обычно закрыты.
Ясуко живет одна. Четыре овчарки охраняют ее покой. Две огромные, величиной с теленка, привязаны цепью к большой конуре, третья, поменьше, — к маленькой, четвертая находится всегда в доме.
И двери дома тоже всегда заперты. Когда к Эбара Ясуко приходят соседи, она никого в дом не приглашает. На зов или высовывает голову из окна, или разговаривает через забор. Даже выходя во двор, не забывает плотно закрыть за собою дверь. С посыльными она тоже разговаривает через окно, и только если ей надо что-нибудь у них взять, выходит из дому и берет свертки через изгородь. Ясуко уже далеко за тридцать, но выглядит она моложе своих лет, привлекая взгляд округлыми, соблазнительными формами. Красавицей ее назвать нельзя, но она и не дурнушка, несмотря на мясистый нос и толстые, чувственные губы. Вот только смех у нее чересчур громкий и неприятный.
Одевается она в европейские платья безвкусных, кричащих расцветок; хотя они и молодят ее, но совсем не идут к ее желтому лицу, на котором уже хорошо заметны мелкие морщинки. Впрочем, японок в европейской одежде сейчас можно встретить сколько угодно, особенно среди тех, кто жил за границей.
Никто не знает, что делает Эбара Ясуко целый день. Настойчивые посыльные из магазинов иной раз пытаются проникнуть за ворота, но тотчас же отказываются от своего намерения — огромные оскаленные пасти овчарок не предвещают ничего доброго. На воротах прибита дощечка с надписью: «Осторожно! Во дворе злые собаки!»
Однако нельзя сказать, что Ясуко совсем никого не принимает. Ее навещают, и почти каждый день. Только гости ее не японцы.
В этом тихом, укромном месте Эбара Ясуко поселилась более десяти лет назад. Но поначалу она жила не в поселке, а квартировала в одном из крестьянских домишек по соседству. Выглядела она тогда значительно моложе, но зато одевалась куда скромнее..
О прошлом Ясуко никто из жителей поселка тоже толком ничего не знал. В случайном разговоре она как-то обронила, что окончила женский педагогический колледж в Кансае.[2] Вполне возможно, что она была учительницей. Но когда она появилась тут, то все свое время стала отдавать переводу библии для местной церкви святого Гильома.
Когда жители поселка узнали, что молодая женщина посвятила себя переводу на японский язык священного писания и является ревностной прихожанкой церкви святого Гильома, они причислили ее к верующим фанатичкам и ее необщительный характер стали объяснять преданностью религии, которая отнимает у нее все свободное время.
И действительно, Ясуко посещала церковь не только по воскресеньям. Каждый день ее видели в храме, который отстоял от ее дома примерно на три километра. В церковь ходить было далековато, и Ясуко ездила туда на велосипеде. Такая по тому времени роскошь не вызывала кривотолков — человек, занимающийся переводом, мог ее себе позволить. И то, что к Ясуко каждый день приезжал один из священников, тоже не вызывало особых подозрений, ведь такой сложный перевод, безусловно, требовал квалифицированной консультации. Правда, этот рыжий священник навещал ее иногда по нескольку раз в день, причем даже поздно вечером, но ведь и перевод библии, наверное, был делом необычным, и столь частые встречи вызывались, видимо, деловой необходимостью.
Священник был высокий, худощавый и лысый. Лишь с затылка и от висков падали длинные волосы цвета засохших листьев.
Японцам трудно определить возраст европейца, и все же ему можно было смело дать года пятьдесят два — пятьдесят три. Звали его Рене Билье, и был он каноником церкви святого Гильома.
Впервые отец Билье посетил Эбара Ясуко, когда она еще жила на квартире. Таким образом, их личное общение продолжалось уже более десяти лет.
Ясуко пришлось оставить квартиру в деревушке по требованию хозяина. Трудно сказать, почему он перестал сдавать свой флигель Ясуко. Возможно, частые посещения святого отца не нравились хозяину, а может, что другое. К счастью, к этому времени Ясуко могла уже обзавестись собственным домом, что она и сделала, приобретя свое теперешнее владение, которое находится в таком укромном уголке, что его даже днем не видно с большой дороги. Ночью же дом окутывает сплошная тьма, и тишина такая, что слышен лишь запах криптомерий, растущих вдоль изгороди.
Не случайно раньше здесь часто снимали домишки для содержанок: найти сюда дорогу было не так просто, даже зная адрес. Разумеется, никому не могло прийти в голову, что благочестивый патер укрывает здесь свою любовницу. Среди прихожан отец Билье пользовался репутацией безупречного священнослужителя, да и Ясуко была вне всяких подозрений, ведь не зря у нее на груди постоянно висели четки с серебряным крестиком — символ ее преданности католической вере.
Так думали не только прихожане, но и все семеро святых отцов церкви святого Гильома, относившихся с большим уважением к старшему духовному наставнику.
Все священники церкви святого Гильома строго следовали религиозным канонам, навсегда отрекшись от плотских утех и всецело посвятив себя богу. Вот почему почти ни у кого не возникало дурных мыслей по поводу частых посещений отцом Билье одинокой женщины. Хотя… кое-кого в поселке одолевали сомнения в чистоте отношений святого отца и ревностной прихожанки церкви святого Гильома, но когда сомневающиеся высказывали это другим прихожанам, те с возмущением отвергали все подозрения.
— Допускать такую грязную мысль — значит оскорблять самого господа бога! Вы только посмотрите в глаза отцу Билье… Какие они у него ясные, светлые и всегда с молитвой обращены к всевышнему, — говорили они.
Но некоторые не унимались, уж очень их смущали отдельные подробности из жизни Ясуко. Ведь, например, прежде она снимала здесь убогий флигелек у крестьянина, жила очень бедно, одевалась плохо, была худой и жалкой. А сейчас… Правда, в послевоенное время все японцы жили плохо, так что ничего удивительного в этом не было. Она уже тогда усердно посещала церковь и стала страстной приверженицей католического ордена.
Никто не знал, была ли она замужем. А если была, то где ее муж? Наверное, погиб на войне… И быть может, как раз жизненные невзгоды обратили ее мысли к вере?
Так или иначе, худощавая фигура отца Билье появилась в бедном жилище Ясуко более десяти лет назад. Тогда он приезжал к ней на «джипе», в каких разъезжали американские солдаты. От церкви до квартиры Ясуко на машине ехать было не более пяти минут. Ночью да по безлюдной дороге это расстояние вполне можно было преодолеть никем не замеченным. Через два года «джип» сменил небольшой «хилман», а вскоре после этого Ясуко обзавелась собственным домом, где проживает и сейчас.
С того времени жизнь Ясуко резко изменилась к лучшему. Только странно, почему перед тем, как въезжать в поселок, отец Билье меняет номер на машине? По свидетельству одного ее соседа — студента колледжа, — он меняет его на токийский. Зачем он это делает?
Когда Ясуко переселилась в свой дом, новоселья она не справляла. Вместо этого она дала соседям по банке говяжьих консервов. Консервы были заграничные, с латинскими буквами на этикетках. А ведь это был 1947 год, когда японцы ели одну картошку да жидкую кашицу, и то не досыта. Нетрудно было догадаться, что консервы привозит Ясуко отец Билье из церкви святого Гильома.
Штаб-квартира миссионерского ордена святого Василия, которому были подведомственны церковь святого Гильома и другие учреждения этого ордена, находилась в Европе. Видимо, консервы прибыли оттуда, и привез их Ясуко на своем «хилмане» отец Билье. Хотя… злые языки утверждали, что сама-то Ясуко питается свежей говядиной, и, конечно же, не мясник снабжает ее этой роскошью: рядовым японцам в те времена мясо было недоступно; более того, свежим мясом она кормила даже своих овчарок. Кто-то подсмотрел через изгородь, как она потчевала собак бифштексами.
Кстати, почему Ясуко вдруг завела четырех собак? Ведь как раз вскоре после этого у нее появились добротные шерстяные платья и она стала совсем нелюдимой…
Или такой факт. Услугами одного магазина она пользовалась не дольше трех месяцев и регулярно меняла их.
«Хилман» тоже недолго просуществовал и был заменен малолитражным «рено».
Во дворе у Ясуко есть укромное местечко, где можно укрыть любой автомобиль, — площадка под густой листвой кленов и омелы; эта листва надежно заслоняет его от постороннего глаза даже днем.
Оставив здесь машину, отец Билье направляется прямо в дом.
Приезжает он в разное время и остается иногда на час, иногда часа на три, а иногда и на целый день. И хотя поселок днем кажется вымершим, зоркие глаза соседей всегда замечают приезд и отъезд благочестивого патера.
Встречаясь с соседями Ясуко, отец Билье неизменно отвечает на поклон любезной улыбкой, склоняет немного голову и говорит: «Здравствуйте!»
Отец Билье хорошо говорит по-японски, ведь он прибыл в Японию еще до войны. Он без особого труда читает даже философские книги на японском языке, но такие подробности соседям неизвестны. Улыбка у отца Билье добрая, ласковая — так может улыбаться только разве святой.
Черная сутана с белым воротничком очень идет ему, а худые кисти рук с длинными пальцами будто созданы для молитвы.
Но почему отец Билье, видимо занятый человек, так часто посещает Ясуко? Что они делают? — удивлялись озадаченные соседи.
Орден святого Василия неустанно печется о чистоте нравов своей паствы. Отец Билье занимал в ордене видный пост, и прихожане не сомневались в добропорядочности пожилого патера. Но соседи Ясуко все же терзались сомнениями и как-то прямо спросили Ясуко об их отношениях.
Хотя Ясуко жила почти взаперти, она все же не могла полностью изолировать себя от окружающих. Более того, иногда она даже сама посещала соседей, конечно, тех, кому симпатизировала. Ее принимали радушно, а те, что были особенно любопытны, не упускали случая спросить:
— Что это отец Билье так часто приезжает к вам?
— Мы вместе переводим библию, — нисколько не смущаясь, отвечала Ясуко, — поэтому он должен бывать у меня каждый день.
— О да! Это дело не простое! — понимающе кивали соседи. Они с восхищением смотрели на Ясуко, пытаясь угадать, где это в ней скрываются такие неожиданные способности. Но припухшие веки Ясуко и ее мясистый нос ничего им не говорили.
Ей, разумеется, не очень верили, особенно после того, как сын ее ближайшего соседа — студент колледжа — обратился к ней с вопросами по поводу заданного ему английского текста. Ясуко толком не ответила ему ни на один вопрос. Для того чтобы переводить библию, необходимо знать латинский язык. И как же это: зная латынь, совершенно не разбираться в английском?
Соседи втихомолку посмеивались: ясно, мол, как они там «переводят»… И поползли слухи. Тем не менее Ясуко в самом деле переводила с отцом Билье библию с латинского на японский язык.
А эти страшные четыре пса! Как только кто-нибудь проходит мимо дома, они беснуются за забором, чуть ли не срываясь с цепей. И прохожий старается как можно скорее пройти глухой забор. Только отец Билье бесстрашно ходит по двору.
— Мои собачки дорогие. Одна такая собака стоит пятьсот тысяч иен, — как-то сказала Ясуко соседям.
Овчарки были великолепны, но Ясуко все же никто не поверил. Как бы много она ни получала за перевод библии, купить пятисоттысячных собак, да еще сразу четырех, вряд ли и ей было по карману. И все же одна из собак, овчарка-чемпион, действительно стоила пятьсот тысяч иен.
И еще одно загадочное обстоятельство породило у соседей различные кривотолки. В поселке канализации не было. Как-то городские ассенизаторы вовремя не приехали, и жители поселка пригласили для чистки выгребных ям окрестных крестьян. Но Ясуко отказалась от их услуг. Позже выяснилось — это подтвердил и санитарный инспектор, — что уборная у Ясуко не чистилась в течение десяти лет. Странно! Правда, Ясуко живет одна, но ведь все-таки десять лет! Да и Отец Билье… Или процесс пищеварения и его последствия у европейцев не такие, как у японцев, и Ясуко не хочет, чтобы в этом убедились местные жители? Или она скармливает испражнения псам? Но нет, ведь видели же, что она кормит их мясом, да еще свежим.
В общем о Ясуко судачили всякое, и все это происходило потому, что она вела очень замкнутый образ жизни.
Когда у Ясуко бывает отец Билье, в доме наступает мертвая тишина, а ворота и двери плотно закрываются на внутренние запоры — хозяйка с отцом Билье работают над переводом. Она как-то сказала одному из соседей, что прежний перевод библии сделан старинным языком и многим непонятен, поэтому они переводят ее заново на современный японский язык. Конечно, во время такой работы в доме должно быть тихо, но почему же так тщательно закрываются двери?
Бывало, что в течение всего дня из дома не раздавалось ни единого звука. Это даже беспокоило соседей. Только страшные псы, расхаживая по двору, позвякивали цепями.
Иногда «рено» отца Билье, укрытый в тени деревьев, простаивал всю ночь, Выходит, они и ночи напролет просиживали над переводом? Отец Билье в таких случаях уезжал на рассвете прямо в церковь. Утренняя месса начиналась в шесть часов, и он должен был в положенное время быть на месте.
Но все-таки одному человеку удалось как-то слышать голоса Ясуко и отца Билье.
Речь идет все о том же студенте колледжа, который часто ночами готовился к экзаменам в университет. В этих местах не принято сумерничать, в домах рано гасят свет, и естественно, все сразу укладываются спать. Прохожих в это время не встретишь, на улицах стоит такая тишина, что даже звук упавшей пуговицы слышен на большом расстоянии.
Одно окно в комнате студента выходило на улицу, и поэтому звук подъезжавшего автомобиля отца Билье был слышен отчетливо. Студент слышал, как святой отец открывает дверцу машины, как идет по траве к дому… Ясуко всегда встречала его у входа. После этого вскоре щелкал замок и наступала тишина.
Откуда-то издали доносились звонки последних трамваев, гулкие шаги редких прохожих, но в доме Ясуко было всегда тихо.
Тогда студент переходил к окну, выходящему к дому Ясуко, и напряженно вслушивался, стараясь уловить хоть какой-нибудь звук после приезда отца Билье.
И вот однажды его терпение было вознаграждено: он услышал едва уловимое женское всхлипывание, потом все замерло, и вдруг до него донеслись стоны, а потом приглушенный женский смех. Все это продолжалось в течение двух часов. Эти звуки настолько взволновали воображение студента, что он не мог заснуть до утра. Следующую ночь он снова занялся наблюдениями, и все повторилось. Тогда он стал дежурить каждую ночь, забросил свои занятия и экзамены провалил. Родители недоумевали: что произошло с сыном? Такой способный мальчик и провалился, а ведь просиживал над учебниками целые ночи.
Но позднее учебные дела у него поправились, так как дом Ясуко молчал. Объяснялось это просто: хозяйка сделала спальню в другой комнате. Такие перемещения ома производила в течение года раза три-четыре.
Так наступил тысяча девятьсот пятьдесят первый год.
Итак, на протяжении почти десяти лет после войны в доме Ясуко происходило много странных вещей, которые уже известны читателю.
Небезынтересно поэтому познакомиться с прошлым Эбара Ясуко.
Родилась она в 1918 году на острове Сикоку. Дед ее принадлежал к сословию мелких самураев и находился на службе у знаменитого князя, поднявшего в первые годы Мэйдзи восстание. После подавления восстания и упразднения княжества дед стал заниматься земледелием. Отец Ясуко бросил землю и начал учительствовать. Он часто менял место жительства, пока не обосновался близ Киото. Мать Ясуко была учительницей музыки на кото[3]. У родителей Ясуко было пятеро детей, Ясуко родилась второй. Девочка она была способная, но не очень привлекательная, и мать говорила, что ей нужно дать образование, чему-нибудь выучить, чтобы она не пропала, если останется одинокой.
По пути искусства Ясуко не пошла, она выбрала профессию отца. После окончания женского педагогического колледжа стала учительницей родного языка в местной школе. Спустя несколько лет она переехала в Токио и вскоре устроилась в известную частную школу Ринко, находившуюся в западной части столицы и принадлежавшую испанским миссионерам. Эта случайная служба определила дальнейшую судьбу Ясуко.
В этой школе она приняла христианство. Трудно сказать, что толкнуло ее на этот путь, возможно, религиозная атмосфера, царившая в школе, но, так или иначе, она вскоре стала одной из самых ревностных христианок. Пожалуй, этому помог священник-иностранец, являвшийся в школу вести богослужение. Это был Рене Билье — высокий, худощавый каноник из церкви святого Гильома.
Ясуко с большим уважением отнеслась к отцу Билье и попросила его стать ее духовным наставником.
— Отец Билье, — обратилась она к нему, — мне еще многое не ясно в новой вере, помогите мне разрешить мои сомнения…
Тогда Ясуко была молода, ей не было и двадцати пяти лет, да и у отца Билье в то время густые каштановые волосы покрывали всю голову. Он хорошо знал японский язык, читал японские философские книги, художественную литературу, был красноречив.
Отец Билье, посмотрев в доверчивые глаза Ясуко, ответил:
— Путь веры бесконечен, на многое и я не сумею дать ответа, давайте вместе искать истину.
Ясуко все больше подпадала под влияние доброго, образованного миссионера с ясными карими глазами. И их чистая дружба крепла с каждым днем.
Отец Билье сразу обратил внимание на то, что Ясуко превосходно владеет родным языком. Это его обрадовало, ведь он давно уже мечтал перевести и издать библию на языке, доступном для всех японцев.
— Эбара-сан, не могли бы вы помочь мне? Я давно уже хотел… — И он изложил Ясуко свой план.
— Это было бы превосходно! Я сделаю все, что смогу, святой отец. — Глаза Ясуко загорелись.
— Благодарю вас. Но в таком случае вам придется оставить школу и поселиться неподалеку от нашей церкви, — предупредил Билье.
— За вами я пойду, святой отец, куда угодно! — решительно заявила Ясуко.
Это было в конце весны 1945 года, когда американские самолеты еще беспрерывно бомбили японские острова. Но план отца Билье не успел осуществиться, так как на иностранных священников обрушилась неожиданная беда.
Заключив союз с Германией и Италией, Япония увязла в войне почти против всего мира. Война обернулась катастрофой для страны. Италия и Германия были разгромлены раньше своей союзницы, а почти все священники церкви святого Гильома были подданными этих стран. Еще на днях они пользовались всеми привилегиями, как представители союзников, а теперь их интернировали, как иностранцев, и заключили в концлагерь на берегу озера Носири.
Близился конец войны. По всей стране ощущался острый недостаток в продовольствии. Нетрудно представить, как кормили интернированных в концлагерях.
Ясуко очень беспокоилась о своих духовных пастырях — вернее, об отце Билье. «Какую им дают еду? От нее, наверное, и собаки отворачиваются», — думала она непрестанно. Перед ее глазами вставали страшные картины: обессиленные, худые, с посиневшими лицами, коротают свои дни в ужасном лагере близкие ей люди. Быть может, их уже нет и в живых?
Ясуко понимала, что идет война, но она не могла оправдать такого жестокого обращения с божьими слугами. Она верила, что небесный владыка не оставит их в беде, однако им нужно как-то помочь, поддержать их здоровье.
И она обратилась с горячей молитвой к небу: «Господи, помоги мне спасти их, вразуми меня!»
И вот она, приняв смелое решение, отправилась из Токио к озеру Носири. У окрестных крестьян она покупала кур, яйца и ночью, тайком, переплыв озеро, передавала продукты Билье и его друзьям.
Заключенные жили на берегу озера в бараках, обнесенных колючей проволокой. Лагерь охранялся солдатами военной жандармерии. Посторонним категорически запрещалось приближаться к лагерю, расположенному у берега. Входы в лагерь освещались ночью прожекторами.
Чтобы переправиться на противоположный берег, Ясуко должна была преодолеть вплавь большое озеро, температура в котором и летом-то не превышала двадцати двух градусов. А в то время, весной, вода была еще холоднее. Сложив продукты в резиновую сумку, Ясуко бесстрашно пускалась в нелегкий путь.
Ее самоотверженность глубоко трогала арестованных священнослужителей. Ведь дело заключалось не только в том, чтобы переплыть холодное озеро. Пробираясь вдоль ограды, Ясуко ежеминутно рисковала быть замеченной и схваченной охраной. А в этом случае ее обязательно бы обвинили в шпионаже и бросили бы в тюрьму.
Но Ясуко самоотверженно шла на риск. И делала она это с чистым сердцем, без всякой корысти. Это было истинное милосердие, продиктованное глубокой верой. Благодаря ее усилиям узники смогли кое-как поддерживать свое бренное существование и в конце концов выжить.
Разумеется, после войны миссионеры высоко оценили поступок Ясуко. И не столько потому, что она снабжала их продуктами. Нет, в ее действиях они увидели воочию то христианское самопожертвование, которое столь редко встречается в этом мире.
Кончилась война, и все интернированные священники возвратились в Токио.
И хотя Япония потерпела поражение, в стране наступили мирные дни. Сиротливо торчавший до той поры крест на церкви святого Гильома теперь гордо засверкал над округой.
Отец Билье снова вернулся к мысли о переводе библии на японский язык.
— Эбара-сан, благодаря стараниям Спасителя Япония вновь вернулась к мирной жизни. Не пора ли нам осуществить задуманный перевод священного писания? — как-то спросил он Ясуко.
К этому времени авторитет Ясуко в церкви святого Гильома необычайно возрос. Все священники помнили ее героическое поведение во время их заключения в лагере.
По настоянию отца Билье Ясуко оставила работу в школе и была зачислена в штат церкви святого Гильома в качестве переводчицы. Она сняла флигель у одного крестьянина, неподалеку от церкви.
Тогда-то и начались посещения отцом Билье одинокой молодой женщины.
Место для работы было выбрано удачно, и поначалу никому не приходило в голову заподозрить их в чем-либо дурном только потому, что они допоздна остаются в комнате вдвоем.
Во взаимоотношениях Ясуко и отца Билье в то время ничего предосудительного не было. Отец Билье усердно делал дословный перевод с латинского, а Ясуко трудилась над тем, чтобы привести его в соответствие с нормами современного литературного языка, доступного всем японцам. И она великолепно с этим справлялась, вызывая восхищение святого отца. Недаром же она окончила знаменитый педагогический колледж, где литературе и языку уделялось особое внимание.
В тесной комнатке японского домика, при тусклом электрическом свете отец Билье, склонившись над толстой книгой и морща лоб, делает буквальный перевод библии на японский язык.
«И когда окончил Иисус наставление двенадцати ученикам своим, перешел оттуда учить и проповедовать в городах их. Иоанн же, услышав
Ясуко записывает под диктовку его слова, сравнивает со старым переводом и выправляет текст.
Перевод, отработанный Ясуко, отличался простотой, лаконичностью и в то же время полностью сохранял торжественность библейского текста.
Отец Билье был в восторге, Ясуко оказалась для него незаменимым учеником и помощником.
Таким образом, Ясуко не лгала, когда говорила, что с отцом Билье она переводит библию. И знание или незнание латинского языка тут было ни при чем.
Вскоре священники церкви святого Гильома подали главе миссии епископу Фердинанду Мартини прошение, в котором излагалась просьба отметить заслуги Эбара Ясуко перед орденом и наградить ее.
Орден святого Василия с целью распространения Христова учения имел только в Токио три церкви и две школы. Его руки дотянулись до Кансая и Кюсю, где он имел еще шесть церквей. И всем этим огромным хозяйством управлял Фердинанд Мартини, полный пятидесятишестилетний епископ, с красным лицом и суровым взглядом, пользовавшийся среди подчиненных непререкаемым авторитетом.
Служебная резиденция Мартини находилась па втором этаже церкви святого Гильома. Ему было известно и о переводе библии и о смелых рейсах Ясуко во время заключения интернированных священнослужителей в концлагере. Ведь среди интернированных находился и он сам, и ему тоже перепадало кое-что из передач Ясуко. Он дал согласие, и Ясуко купили новый дом стоимостью свыше двухсот тысяч иен.
Поначалу у Ясуко не было собак, да и двери дома не закрывались так тщательно, как теперь. Но потом… Дело все в том, что в Японии после войны ощущался острый недостаток продовольствия и товаров. Страну захлестнула волна спекуляций. И как ни странно, именно месторасположение нового дома Эбара Ясуко и его планировка стали причиной неожиданных перемен в ее жизни.
В новый дом отец Билье стал приходить значительно чаще.
Итак, отец Билье имел основания заходить к Ясуко запросто. Она знала, что это благодаря его стараниям ей преподнесли в подарок и дом и участок, и считала себя ему обязанной. Ведь в подобных случаях человек всегда чувствует себя в долгу.
Это началось в тысяча девятьсот сорок восьмом году.
Кроме малолитражной машины отца Билье, во дворе у Ясуко глубокой ночью стал появляться небольшой грузовичок.
Дорожка к дому узкая, и грузовичок с трудом пробирался к боковым воротам, через которые и въезжал во двор, где его всегда ставили среди густых зарослей.
Глубокая ночь, все вокруг спит. Грузовик останавливается, с него соскакивают трое или четверо здоровенных парней. Лиц их не видно, но все высокого роста.
Разгрузив машину, они принимаются перетаскивать груз в дом. Тут и большие и маленькие ящики. Но странно, собаки, которые обычно рвутся с цепи, лишь заслышав шаги за забором, сейчас не лают, только одна, которую держат в доме, тихо рычит, но и она смолкает, как только на нее цыкает Ясуко.
Так повторяется два-три раза в неделю.
Но случалось, что грузовичок приезжал пустой и, наоборот, грузился в доме Ясуко. Все делалось молча и тихо. Никто не видел загадочного грузовичка. Куда держал он путь дальше, не знала даже Ясуко.
Вот тогда-то и стала Ясуко тщательно запирать все двери и никого не впускать в дом. Тогда же она завела и своих страшных овчарок.
С тех пор Ясуко стала жить значительно лучше, хотя она старалась скрыть это от соседей. И после того памятного случая, когда она на новоселье раздала соседям несколько банок мясных консервов, больше ничего подобного не повторялось.
Одеваться Ясуко тоже стала лучше. Если раньше она носила только темные платья, то теперь у нее появились нарядные шерстяные кофточки и юбки разных расцветок. В те годы все одевались как попало. Многие женщины еще с войны носили черные брюки, многие меняли прежнюю одежду на рис. И только женщины определенной профессии одевались в яркие нарядные платья.
И соседи стали судачить:
— Может, Ясуко тоже из этих, гулящих?
Однако никто ни разу не видел, чтобы она принимала американских солдат. И при том ведь она такая верующая! А чистота нравов была одной из главных заповедей ее веры.
У нее бывал только отец Билье. Правда, иногда заглядывали и другие священники. Однако подолгу не засиживались.
И все-таки соседям было непонятно — в такие времена кормить собак мясом!
Дом Ясуко напоминал крепость, куда имели доступ только некоторые священнослужители да две-три прихожанки из церкви святого Гильома. Но и их Ясуко не пускала дальше прихожей. Они уходили от нее со свертками, увязанными в фуросики[4].
Женщины посещали Ясуко почти каждый день, но она ни разу не пустила их в комнаты. Вскоре стало известно, зачем приходят к Ясуко эти женщины. В свертках были импортные костюмы, чаще всего детские, сгущенное молоко и сахар.
«Непонятно, откуда у Ясуко все это добро?» — изумлялись соседи. И они, конечно, решили, что Ясуко занимается спекуляцией.
Спекуляция — и Ясуко! Как-то не вяжется. Образ спекулянта в глазах жителей поселка всегда ассоциировался с этаким наглым, самодовольным типом в кожаной куртке и высоких сапогах, довольно распространенным в послевоенные годы.
Одна жительница поселка решила проверить слухи. Она пошла к Ясуко и предложила свои услуги в качестве посредницы при перепродаже товаров, надеясь, что это принесет и ей хотя бы небольшой доход.
— Что вы! Тут какое-то недоразумение, вы ошиблись! — ответила ей Ясуко, немного смутившись. На ней красовалась очередная импортная кофточка синего цвета и не новая. — Это ведь все посылки. Они приходят из Европы для прихожан нашего ордена. А мне поручили их раздавать. Но, к сожалению, их мало, всем не хватает… — заключила Ясуко и горько улыбнулась.
Просительница ушла. По упрямому лицу Ясуко было видно, что здесь хоть проси, хоть угрожай — ничего не получишь.
Вещи из посылок напоминали ношеную одежду, которая посылалась из Америки после войны для нуждающихся японцев Комитетом по оказанию помощи Азии (LARA), созданным религиозными, просветительными и общественными организациями США. Первая партия этих посылок общим весом около ста пятидесяти тонн прибыла в Йокогаму в ноябре 1946 года. В посылках, кроме обуви и одежды, были сгущенное молоко, мука, масло, джем, консервы, витамины и другие товары.
В течение полутора лет комитет посылал ежемесячно до двух тысяч тонн разных товаров и продуктов. Прежде всего эти товары распределялись среди детей, больных туберкулезом, репатриантов и тех, кто особенно пострадал во время войны. По-видимому, в Японии этим занималась особая комиссия, которая должна была соблюдать справедливое распределение посылок.
Но тогда как объяснить, почему эти посылки, да еще в таком количестве, попадали к Ясуко? Правда, доказать, что это те же товары, что посылались LARA, было трудно, но уж очень схожи они были по номенклатуре и качеству. А если не так, то откуда же к Ясуко попадают одежда, молоко, мука, масло? Ведь в то время даже выдачу риса по карточкам часто задерживали на десять-пятнадцать дней.
— Ясуко-сан, не смогли бы вы дать нам немного муки и что-нибудь из одежды? — попросила ее однажды соседка, с которой Ясуко была в хороших отношениях.
— Что вы, что вы! — как обычно, с улыбкой ответила Ясуко. — Все это для прихожан. Я ведь не хозяйка этих вещей. Это не мое! — решительно заявила она.
А грузовичок по-прежнему продолжал совершать ночные рейсы. Рослые парни разгружали машину, вносили в дом, а оттуда забирали другой груз.
Лесок, окружающий церковь святого Гильома, напоминает многие живописные уголки на равнине Мусасино. Жизнь в церкви начинается очень рано: летом — едва забрезжит рассвет и первые лучи солнца осветят крест, а зимой — когда совсем рассветает.
Кельи священнослужителей находятся на втором этаже. Они расположены по обе стороны коридора. В половине шестого все встают.
— Слава Иисусу Христу!
— Иисус, Мария и святой Иосиф, этот день и всю жизнь свою вам вручаю…
Встав у кроватей, все шепчут молитву. В шесть часов начинается утренняя месса.
После мессы священники идут завтракать. Трапезная находится возле храма. Перед трапезой и после нее скороговоркой читается молитва.
После завтрака каждый занимается своим делом. Фердинанд Мартини — глава миссии — читает донесения о работе миссионерских школ и церквей, находящихся в его подчинении, и тут же отдает письменные указания. Отец Билье идет к Ясуко переводить библию или наносит визиты светским дамам, которых он старается вовлечь в члены ордена святого Василия. Здесь он особенно усердствует — японские светские дамы ему нужны для укрепления положения ордена.
Отец Маркони, ведающий финансами, идет в бухгалтерию, отец Писано — в церковную типографию, отец Амье и отец Бруманте направляются в церковную школу. Одним словом, все дела распределены, и священники так заняты всю неделю, за исключением воскресенья.
Особенно загружен день у Мартини. Его кабинет часто посещают священники из других церквей, находящихся в Токио. Наиболее часто посещает его отец Городи из церкви, что на улице Сибуя.
Эта церковь издает многочисленные брошюры для распространения учения ордена. У нее много заказов. Печатниками там работают четыре японца. Типография находится рядом с церковью. Типографские рабочие все, как правило, христиане.
Кото, например, работает в церковной типографии уже больше года. Он убежденный христианин. На прежнем месте его заработок был гораздо больше, но он все же перешел в церковную типографию, чтобы приносить церкви посильную пользу.
Однако святые отцы не проявляли ни добродушия, ни благожелательства к японским рабочим. Священники, которые в церкви во время службы были так добры и приветливы, в типографии становились неузнаваемы — мрачные и молчаливые, свысока смотрели они на наемных японских рабочих.
Кото уже начал подумывать, что доброта и благожелательность их притворны, на самом деле они совсем другие. Уж очень они придирались к японским рабочим. Когда рабочие делали что-нибудь не так, святые отцы презрительно сплевывали восклицая: «Santa расе!», или: «Mamma mia!»
Кото, не знавший ни одного итальянского слова, как-то спросил, что значат эти восклицания, у Ямагути, уже давно работающего в типографии механиком.
— Это значит: «Мир святой!» и «Мама моя!», — с улыбкой сказал Ямагути.
— Так это неплохие слова!
— Дурень! У них это все равно, что «сукин сын». — И Ямагути расхохотался, глядя на изумленного Кото.
Кото каждое утро приходилось выслушивать эти восклицания. Однажды он проходил мимо склада церкви святого Гильома. Двери склада были открыты, и он невольно заглянул внутрь. Ему показалось, что в мешках, сложенных штабелями до самого потолка, лежит сахар, и он невольно задержал на них свой взгляд. И тогда к дверям склада с красным от раздражения лицом и сжатыми кулаками подскочил отец Городи:
— О, mamma mia! Прочь отсюда! — Последние слова он крикнул на японском языке.
Кото отскочил от дверей.
Раньше в этом помещении размещались мастерские, потом его приспособили под склад. Сейчас здесь хранили сахар. Горы мешков высились до самого потолка, даже воздух здесь был сладким.
Кото не видел, что в глубине склада были еще люди: один священник — отец Маркони, выполнявший обязанности казначея, — и какой-то худой, высокий японец.
— Тут один рабочий проявил излишнее любопытство, я его прогнал, — сообщил отец Городи, закрывая за собой дверь склада. — Ох, уж эти япошки… — презрительно добавил он, но, посмотрев на японца, осекся.
— Ну как, договорились вы тут? — обратился через минуту отец Городи к тому же японцу, который молча стоял поодаль.
Японец хотел что-то сказать, но его перебил Мар-кони:
— Тасима упрямится, он, кажется, не хочет сделать по-нашему.
— Как же так, Тасима? Неужели это правда? — нахмурясь, спросил отец Городи.
— Нам стали предъявлять претензии. Вы ведь даете только то, что вам выгодно, а не то, что мы просим. А надо бы считаться и с нашими желаниями. Но отец Маркони и слушать об этом не хочет, — возразил Тасима.
— Нехорошо, Тасима, в данном случае прав отец Маркони. Вы должны его слушать, — поглаживая свою рыжую бороду, сказал Городи.
— Но ведь торгуем-то мы, вы в этом деле не разбираетесь. Поначалу легко можно было торговать одним товаром, а сейчас уже этого недостаточно, надо расширять ассортимент и увеличивать оборот. Прошу вас учесть это…
— Церковь, — строго прервал речь японца отец Городи, — торгует не ради прибыли, а чтобы содействовать распространению Христова учения, вот для чего нам нужны деньги. Мы не хотим наживаться грязным путем, наша торговля отличается от обычной коммерции!
Отец Маркони согласно кивал головой, но Тасима недовольно хмурил брови.
«Ишь ты, сколько красивых слов наговорил, — подумал он, — как будто не знает, что их торговля, как бы она ни была угодна богу, так же противозаконна, как и обычная спекуляция, за которую можно попасть за решетку. А ведь эта опасность подстерегает прежде всего меня».
— Так что ты это должен понять, Тасима, — продолжал отец Городи, сложив руки на груди, — может, другие японцы думают иначе, но ведь ты же верующий. А мы служители бога, и ты должен выполнять наши указания.
Тасима ничего не ответил и молча ушел со склада. Когда дверь за ним закрылась, священники переглянулись. Отец Городи выругался и сплюнул на пол.
Не стоит удивляться, что и на складе при церкви святого Гильома хранилось много сахару. В подарочных посылках ордена его было больше всего. Да и пошлина с этих посылок не взималась.
Такие склады с сахаром были не только в церкви святого Гильома. Их имели и другие церкви ордена и даже школы в Осака и других городах страны.
Все было бы законно, но для той голодной поры сахара в одном месте оказалось слишком много. И святые отцы решили, что его излишек можно продать, улучшить финансовое положение ордена и тем самым «облегчить распространение» своего учения. Так решил глава миссии — Фердинанд Мартини.
Епископ Мартини считал, что он и его священники действуют во имя святой цели и если при этом нарушаются кое-какие нормы права, то это, по его мнению, столь незначительные нарушения, что о них не стоит и говорить.
Вот когда продают господа бога — это преступление.
Орден святого Василия с трудом пробивал себе дорогу на восток, он повсеместно подвергался гонениям, и его первые миссионеры были настоящими подвижниками, подвергавшимися жесточайшим преследованиям. Но ради утверждения и распространения своей веры миссионеры шли на все. В этом смысле торговые операции Фердинанда Мартини как-то перекликались по своей форме и целям с той деятельностью, которой занимались их далекие предшественники.
Многие священники ордена святого Василия живут в Японии давно, и тем не менее постоянно чувствуется, что они не прониклись особым уважением к тем, среди кого распространяют свое учение. Низкорослых японцев они явно относят к низшей расе.
Правда, разглядеть это не так-то просто, ведь во время богослужения весь вид святых отцов выражает любовь к ближнему и смирение.
Со смиренным и благодушным видом ходят они и по улицам города, но только нет-нет да и проглянет невольно в их глазах при встрече со знакомым японцем пренебрежительная усмешка.
Отлучаясь из церкви в город, святые отцы облачаются в черные сутаны, держатся на людях торжественно, с достоинством, всем своим видом показывая, что они принадлежат к тем, кто несет человеку любовь и душевный покой.
После ухода Тасима Маркони и Городи тоже вышли со склада, о чем-то поговорили на своем языке и вывели из гаража машину. Отец Маркони сел за руль, а отец Городи уселся рядом с ним. Миновав церковь, машина выехала на безлюдную прямую дорогу. Вскоре она свернула на узкую дорожку и оказалась на тихой улочке. Потом остановилась. В том месте, где под сенью деревьев уже стоял маленький «рено». Оставив машину, священники подошли к дому. Отец Городи постучал в дверь. Овчарки начали было лаять, но после окрика священника умолкли.
— Кто там? — послышался раздраженный голос из глубины дома.
— Это я, — тихо, чтобы не услышали соседи, ответил отец Городи.
— Подождите минуту, — сказала Ясуко после некоторой паузы. В ее голосе прозвучало замешательство.
Священники с улыбкой переглянулись. Однако и после двадцатиминутного ожидания дверь не открылась. Им надоело стоять на месте, и они решили посмотреть на овчарок, которые мирно играли друг с другом, позвякивая цепями.
Проходя мимо дома, святые отцы почти одновременно заглянули в окно и тут же, улыбаясь, отвели глаза.
Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву омелы, пятнали и листья и траву оранжевыми мазками и придавали всему участку нарядный вид. По небу плыли редкие белые облака.
Отец Городи, заложив руки за спину, нетерпеливо прохаживался по двору, а отец Маркони, скрестив руки на груди, стоял на месте и шептал молитву.
Наконец щелкнул дверной замок.
— Входите, пожалуйста, — Ясуко пригласила посетителей в дом.
Они вошли. Дом у Ясуко не очень большой, но комнаты расположены удобно, и каждая отделена от другой раздвижной перегородкой. Что находилось за перегородками, священникам было известно.
С минуту они наблюдали, как отец Билье диктует перевод библии, а Ясуко правит текст. Но почему отец Билье — всегда такой спокойный — сейчас кажется растерянным, а на лице Ясуко выступила испарина?
— «…Но расположил члены, каждый в составе тела как ему было угодно, — диктует отец Билье, — а если бы все были один член, то где было бы тело? Но теперь членов много, а тело одно. Не может глаз сказать руке: ты мне не надобна; или также голова ногам: вы мне не нужны. Напротив, члены тела, которые кажутся слабейшими, гораздо нужнее. И которые нам кажутся менее благородными в теле, о тех более прилагаем попечение. И неблагообразные наши более благовидно покрываются; а благообразные наши не имеют в том нужды. Но бог соразмерил тело, внушив о менее совершенном большее попечение».
Работая над этим длинным абзацем, и отец Билье и Ясуко слышат шорох одежды. Но вот абзац закончен, Ясуко поднимает глаза и видит, как отец Маркони и отец Городи сбрасывают с себя свои черные сутаны и переодеваются в мирскую одежду.
Переодевшись, святые отцы улыбаются и торопятся к выходу.
…Машина, оставив за собой проселочную дорогу, выехала на оживленную магистраль.
Жилые кварталы сменились торговыми рядами. Миновав несколько станций электрички, машина направилась к центру города, обгоняя переполненные автобусы и пропуская вперед мчавшиеся легковые машины. Тогда им еще ничто не мешало ехать на большой скорости — улицы были малолюдны.
Отец Городи вдруг тронул за рукав своего спутника, сидевшего за рулем.
Отец Маркони — как он был сейчас великолепен в элегантном костюме! — посмотрел туда, куда показывал отец Городи.
У магазина стоял грузовик. Несколько японцев сбрасывали с машины большие мешки, их подхватывали на лету дюжие парни, стоявшие внизу, и быстро укладывали на трехколесные мотороллеры. На мешках было написано что-то по-английски.
Лица священников расплылись в улыбке. Они сразу поняли, что происходит у грузовика, но их это «не касалось».
Машина покатила по берегу в сторону портовых складов.
С кем встретились и о чем говорили в порту священнослужители, никто не знает, но они провели там около часа. После этого машина вернулась в центр и остановилась у мрачного здания, где размещались конторы магазинов и предприятий сомнительной репутации. Патеры постучались в одну из дверей. Им открыл японец лет тридцати. Кивнув головой, священники исчезли за дверями. О чем шла речь, какие сделки были заключены за этими дверями — тоже неизвестно. Только уже через полчаса они снова были на улице.
И вот они опять в поселке у Ясуко. Осторожный стук, и они в доме. Разговоров не слышно, из комнаты доносится лишь приглушенный смех. А минут через двадцать оба священника выходят из дому снова в черных сутанах.
Проводив святых отцов, Ясуко наглухо закрывает двери и дважды поворачивает ключ.
А они возвращаются в церковь. Их лица спокойны, как после богослужения. Они бесшумно поднимаются по лестнице на второй этаж и стучат в кабинет главы миссии. Получив разрешение войти, исчезают за дверью. В это время по коридору проходит еще один священник. Это отец Жозеф. Ему лет сорок, он худ, вид у него болезненный. Он с неприязнью окидывает взглядом дверь, за которой исчезли Маркони и Городи, и осеняет себя крестным знамением, будто за дверь скользнула нечистая сила.
Минут через тридцать Городи и Маркони выходят из кабинета епископа. Отец Городи на «рено» возвращается к себе, в церковь на Сибуя, а отец Маркони идет в свою канцелярию, где, сев за стол, не спеша записывает в конторские книги какие-то цифры.
Через полчаса отец Городи входит в ворота церкви на Сибуя, расположенной у самого подножия придорожного холма. И здесь крест на церковной башне горделиво возвышается над жилыми домами.
— Рад вас видеть, падре, — приветствовал отца Городи белокурый молодой человек лет двадцати двух, с ясными голубыми глазами. Он высокого роста и очень красив. Это семинарист Шарль Торбэк.
Отец Городи кивнул молодому человеку, прошел вперед, затем, обернувшись, спросил:
— Что, Торбэк, занятия уже кончились?
Семинарист понял, что у отца Городи хорошее настроение.
— Да, дорогой падре, — ответил он почтительно и несколько подобострастно, — уроки закончились. Вот только что написал письмо родным — И он показал письмо, которое держал в руке.
— Похвально, — сказал отец Городи, поглаживая свою рыжую бороду. — Твой родитель, кажется, был плотником, если не ошибаюсь?
— Да.
— Разумеется, писать письма родным — занятие достойное, но будь осторожен. Ты понял меня? — Последние слова отец Городи сказал таким тоном, будто делал семинаристу внушение.
— Да, я знаю, святой отец, — ответил Торбэк и опустил глаза. Смысл последнего замечания отца Городи никто бы другой не понял — дело было в том, что Торбэк приехал в Японию без официального разрешения местных властей.
Торбэк не принадлежал к приходу церкви, где служил отец Городи, здесь он бывал потому, что отец Городи особенно благоволил к молодому семинаристу, и Торбэк платил ему тем же.
Торбэк учился в семинарии ордена.
Семинария эта, как и церковь святого Гильома, была расположена в тихом уголке, среди тенистой дубравы и тростниковых зарослей. Если не считать редких пригородных автобусов из Токио, здесь всегда было тихо и безлюдно.
В дубраве журчал родник, пробиваясь из-под опавших листьев, и лишь его журчанье нарушало тишину этого укромного места, где над величественными дубами сверкал на солнце кресг семинарии.
Режим в семинарии был строгий. Семинаристы носили длинные черные сутаны. Их число не было постоянным: по большей части человек семьдесят, но иногда это число увеличивалось вдвое. На то, чтобы дать семинаристу подготовку священника, уходило десять лет.
В вестибюле семинарии, на стене против входа, висел портрет японского императора. Кое-кого это могло бы удивить. Почему в семинарии вместо лика Христа или папы висит вдруг портрет императора? Но орден святого Василия в своей миссионерской деятельности строго соблюдал правило: в чужой стране следовать ее законам. Вот почему и на церемонии по случаю поступления учеников в семинарию пели хором японский национальный гимн.
Если в семинарию поступал японец — а как правило, это происходило после окончания им гимназии, — то он заканчивал семинарию годам к тридцати.
Основным предметом здесь был латинский язык, и, чтобы подготовить к духовному сану японца, требовалось около тринадцати лет.
Воскресная месса продолжалась час двадцать минут. В храмах ордена богослужение велось на латинском языке, поэтому владеть им нужно было свободно. А японцам латынь давалась с трудом, поэтому семинаристы-японцы часто отставали в учебе. Кроме основного предмета — латыни, в семинарии изучалась библия, которую штудировали по книге «Христианство», изданной еще в стародавние времена, а также преподавались теология и западноевропейская философия. Семинаристы-европейцы были в более выгодном положении. Закон божий и библию они изучали у себя на родине. Например, Торбэк, у которого брат был священником, уже хорошо знал библию. Поэтому европейцам учение давалось легче и семинарию они заканчивали быстрее.
День у семинаристов начинался рано. В пять часов они были уже на ногах. Облаченные в черные сутаны, с молитвенниками и четками в руках, они сразу же после подъема шли в церковь на утреннюю мессу.
После мессы завтракали. Завтрак обычно состоял из салата, супа, ветчины с яйцом и молока. Обед и ужин были еще более обильными и вкусными.
Вообще питанию в орденских учреждениях уделялось большое внимание. Нетрудно себе представить, что обильная пища при полном половом воздержании семинаристов приводила к нежелательным физиологическим эмоциям.
После завтрака до трех часов дня, кроме часового перерыва на обед, шли занятия. В пять часов звенел звонок на ужин. Пожалуй, для семинаристов это был самый радостный час.
В жизни семинаристов, да и священников тоже, почти отсутствовали общепринятые житейские удовольствия — им запрещалось ходить в кино, в театр и даже отлучаться в одиночку в город. Если туда надо было пойти по делу, то время отлучки строго регламентировалось.
Строгие правила и дисциплина держали семинаристов все время словно на поводу. И только вкусная еда была единственной радостью их человеческого бытия.
После ужина в течение двух часов они развлекались: играли в теннис, волейбол и футбол. А те, кто спорта не любил, проводили вечерние часы в беседах и прогулках.
Наблюдая во время захода солнца смиренно гуляющих семинаристов, люди невольно проникались к ним чувством благоговения.
С семи часов вечера до девяти семинаристам отводилось время для самостоятельной работы. После вечерней молитвы слушались наставления дежурного священника, и уже в десять часов все должны были спать.
И так изо дня в день, из года в год — в течение десяти лет.
Лучшим учеником среди семинаристов считался Торбэк. Его удивительно непорочные глаза как бы постоянно просили небесного владыку одарить его в учении своею милостью.
Но не в семинарии, где под священными сводами готовились служители господа, а в церкви святого Гильома, святые отцы которой обучали юных семинаристов заповедям божьим, вершились наказуемые деяния.
Каждое воскресенье в церкви собирались верующие японцы. И время мессы, которую совершал сам отец Билье, стоя пред алтарем, было для прихожан временем, полным благости и успокоения. Отец Билье надевал священное облачение, напоминавшее тогу древних. Разная служба требовала и разного облачения. Он представал перед прихожанами то в белых одеждах, то в черных, то в фиолетовых, то в голубых, то даже в красных. Белый цвет символизировал славу господню, голубой — надежду, красный — мученичество, черный — смерть, фиолетовый — страдания.
— Иисусе Христе, обращаемся к тебе с молитвой, обрати свое милосердие к людям, полным веры в тебя, пошли им силу, чтобы они могли исполнить твои заповеди…
Служба кончается. Отец Билье поворачивается к прихожанам и торжественно произносит:
— Идите с миром. Месса окончена.
Но прихожане все еще стоят со склоненными головами. Отец Билье осеняет себя крестом и подносит его к губам. Прихожан еще не покидает молитвенный экстаз, охвативший их во время чтения заповедей Иоанна.
Но вот они выходят из церкви, как бы пробуждаясь от легкого опьянения.
Не успевают верующие еще выйти за церковные ворота, как отец Билье сбрасывает парадное облачение и надевает свою обычную сутану. Его уже ждет отец Маркони. Второпях они о чем-то переговариваются и быстро выходят, обгоняя отставших прихожан. За церковью у склада их ждет нагруженная машина, покрытая брезентом. Священники усаживаются в кабину. За рулем сидит Тасима. Грузовик срывается с места и на большой скорости обгоняет идущих из церкви прихожан.
Сегодня эту картину видит со второго этажа отец Жозеф. Его бледное усталое лицо выражает осуждение. Он смотрит вслед грузовику и крестится. Затем на его лице появляется решимость, и он стучит в дверь кабинета Мартини.
— Кто там?
— Это я, отец Жозеф. Можно войти?
…Ответ последовал не сразу, лишь через некоторое время сдержанное «входите» дало возможность отцу Жозефу переступить порог. Отец Жозеф снова осенил себя крестным знамением и открыл дверь.
Фердинанд Мартини даже не встал. Он продолжал сидеть за столом, роясь в бумагах. Каждый день он получал кипы докладных записок от подведомственных учреждений, и весь день у него уходил на то, чтобы разобраться в них и отдать соответствующие распоряжения.
Глава миссии не удостоил вошедшего даже взглядом.
— Можно ли мне с вами поговорить? — обратился отец Жозеф к Мартини.
— Что случилось, отец Жозеф? — не отрываясь от бумаг, спросил Мартини.
— Мне нужно с вами поговорить. — Голос у отца Жозефа был тихий, и весь его облик выражал какую-то скорбь.
— Подождите немного, сейчас я закончу, — недовольно буркнул Мартини.
Но «немного» затянулось. Облокотившись на ручки кресла и горестно подперев голову рукой, отец Жозеф терпеливо ждал.
— Извините, чтою заставил вас ждать. — Мартини, наконец, бросил просматривать бумаги и повернулся на вращающемся стуле к отцу Жозефу лицом. — Так о чем вы хотели со мной поговорить?
— Видите ли, ваше преосвященство, я был свидетелем того, — привстав с кресла, отец Жозеф указал рукой на окно, — как отец Маркони и отец Билье снова уехали на машине, нагруженной теми же товарами, и со скоростью оленя промчались мимо прихожан. Вы, вероятно, тоже это заметили?
Мартини не отвечал, но лицо его выражало явное недовольство.
— Ваше преосвященство, я со всей решительностью хочу вам сказать: мы бесславно погубим наш орден, пустивший столь глубокие корни в этой стране. Усмирите необузданные желания слуг ваших, дабы тяжкий труд наших предшественников не пропал даром.
— Отец Жозеф! — Мартини встал, обошел стол и положил руку на плечо собеседника. — Что с вами?
— Я всегда следовал заповедям Христовым, — ответил отец Жозеф.
Мартини посмотрел на отца Жозефа с укоризной.
— Если вы следуете заповедям Христа, отец Жозеф, то вам нечего беспокоиться. Наш орден в настоящее время переживает кризис. Вы знаете, что эта церковь после прошлогоднего пожара до сих пор так и не восстановлена. Вам ведь не известно о наших затруднениях. Восстановить церковь — моя первейшая обязанность, мой долг. А для этого нужны деньги.
— Деньги можно собрать и инако, — возразил отец Жозеф. — Возможно, это будет дольше, но зато храм божий будет восстановлен честным путем. Но тот путь, который вы избрали, пагубен. Вам известно, что во время пожара два священнослужителя бросились в огонь ради спасения жизни своей паствы. Это был мужественный и праведный поступок. Как были потрясены японцы, узнав об этом, сколько новых верующих пришло после этого к нам! И все это вы хотите растоптать! У нас в храме множится зло, и это кончится плохо, я в этом уверен! — закончил свою тираду отец Жозеф, весь красный от возбуждения.
— Отец Жозеф, — оборвал его Мартини, — вы слишком резки в суждениях.
— Я знаю, вы меня не любите, — смело глядя в глаза своему духовному начальнику, продолжал отец Жозеф, — постараетесь меня куда-нибудь отсюда убрать. Мой предшественник, который вам пришелся не по нутру, был сослан в глухую корейскую деревушку, а еще одного отправили куда-то в горы на Кюсю. Я знаю, и меня ожидает такая же участь. Но я говорю вам все это ради блага нашего ордена. Так продолжаться не может. Зловещие тени нависли над нами, и несчастья не миновать…
Отец Жозеф перекрестился и вышел из кабинета.
За церковью, в бывшей мастерской, по-прежнему лежали горы мешков с сахаром. И по-прежнему грузовик совершал свои загадочные рейсы.
Отец Городи и отец Маркони по-прежнему частые гости в кабинете у главы миссии. За плотно закрытой дверью происходят тайные переговоры. Вероятно, тут решается судьба не только сахара, по и всех товаров, присланных ордену в дар. Но об этом знают лишь немногие.
Однажды за ограду церкви, будто невзначай, зашли два японца. Дежурный священник, наблюдая за ними из окна, сразу заметил, что это не старые прихожане, а новички, и подумал: «Вот еще две заблудшие овцы, жаждущие приобщиться к вере». И он с приветливой улыбкой вышел им навстречу. Один из японцев подал ему визитную карточку. Священник с грехом пополам говорил по-японски, а читать вовсе не умел. Он повертел карточку в руках и, улыбнувшись, сказал:
— Чем могу быть полезен?
— Мы из полиции, — представился японец.
— Из полиции? — переспросил изумленный священник. — Но что нужно представителям полиции в церкви? — Думая, что тут произошло недоразумение, он обратился к одному из прихожан-японцев, стоявшему поблизости, чтобы тот расспросил, в чем дело.
Переговорив с пришедшими, прихожанин изменился в лице.
— Эти господа пришли сюда не молиться, они… — он с трудом подбирал английские слова, — они полицейские.
— Полицейские? — священник побледнел. — Я сейчас позову отца Билье, а вы идите, спасибо за услугу, — сказал он прихожанину и поспешил в церковь.
Агенты остались на месте. Полуденное солнце палило безжалостно, вид у них был жалкий, они стояли в растерянности, чувствуя себя неловко в столь необычной обстановке.
А на втором этаже началась паника.
Это произошло утром того же дня. По тихой торговой улице, тянувшейся параллельно линии городской электрички, ехал грузовик, кузов у него был плотно укрыт брезентом. В те времена грузовые машины часто подвергались полицейскому досмотру. Всякий раз, когда этот грузовик останавливали, шофер из кабины протягивал полицейскому документы. Тот кивал головой, и машина благополучно проезжала пост.
Миновав торговую улицу, грузовик завернул за угол и остановился. В кабине грузовика сидело трое: шофер, Тасима — тот самый японец, что разговаривал с отцом Маркони на складе, — и еще один японец, надутый, как индюк, с мрачной физиономией. Всю дорогу Тасима его убеждал:
— Не беспокойся, Окамура, раз ты мне помогаешь, я и за тебя замолвлю словечко перед святыми отцами. Ты тоже получишь свое, только потерпи немного. В следующий раз и на твою долю достанется.
В ответ Окамура только мотал головой и недовольно пыхтел.
Как только грузовик остановился, его тотчас же окружили трехколесные мотороллеры. Машину, как видно, уже ждали.
С грузовика сняли брезент. В кузове ровными рядами лежали мешки с сахаром. Лица ожидавших людей расплылись в улыбках.
Тасима вылез из кабины, забрался в кузов и стал сбрасывать мешки. Внизу их подхватывали и привычными движениями укладывали па мотороллеры. Мешки накладывали вровень с бортами, а сверху натягивали тонкий брезент, так что со стороны мотороллер казался ненагруженным.
Но вдруг Тасима перестал подавать мешки.
— Окамура! Где Окамура? — спросил он, беспокойно озираясь.
— Это тот, что с вами приехал? Он, кажется, вон туда побежал, — сказал кто-то, показывая рукой в сторону переулка.
Тасима переменился в лице.
— Вот гад, продал! Надо сматываться! — крикнул он и спрыгнул с грузовика.
Все растерялись. Ведь еще половина сахара лежала в машине. Как быть?
— Окамура побежал в полицию. Сматывайтесь! — крикнул Тасима.
Но как же бросить столько сахара посреди улицы! Может, еще не все потеряно?
— Давайте быстро выгрузим остальное! — предложил кто-то.
Несколько человек вскочили в кузов. Но в этот момент грузовик окружили пять полицейских агентов.
— Эй, что это у вас тут? — спросил один из них — по-видимому, старший.
Ему не ответили, но работу прекратили.
— Что ж вы молчите? Что в мешках, спрашиваю?
Опять никто не ответил.
Один водитель мотороллера попытался улизнуть, но его задержали. Полицейский сдернул брезент с мотороллера, похлопал рукой по мешку и поднес ладони ко рту.
— О, да это сахар? — причмокивая, воскликнул он.
— Где взяли? — спросил старший.
— Мы получили его в церкви святого Гильома, — неохотно ответил один из задержанных. — На изготовление кондитерских изделии…
— Что это за церковь?
— Обыкновенная, христианская.
Полицейский не поверил.
— Врете! Церковь не занимается торговлей.
— Но это правда!
— Верно, верно, — вступил в разговор шофер грузовика, — сахар брали с церковного склада.
— А ты кто такой?
— Я-то просто водитель, меня попросили, я и повез.
— Кто попросил?
— Господин Тасима.
— А где он?
— Что-то не вижу. Наверно, куда-нибудь ушел.
— Как это «куда-нибудь»?! — Полицейский сразу догадался, что «господин Тасима» здесь главный.
— Право, не знаю. Он только что был здесь.
— Значит, никто не знает? Здорово! Вы же его помощники.
— Да нет, мы только получили у него товар.
Агент почесал в затылке. Конечно, на месте сразу трудно разобраться. Часть этой публики, вероятно, кондитеры, а остальные просто спекулянты. Но какие наглецы! Свободная продажа сахара строго запрещена, а тут днем, у всех на глазах, его перевозят целые горы! Ну и ну!
— Ладно, марш все в полицию, там разберемся!
Испуганные и растерянные торговцы потащились в участок. А во второй половине дня два полицейских агента уже стояли за оградой церкви. Их щедро палило горячее солнце. Священник, ушедший за отцом Билье, не возвращался.
За несколько часов до прихода агентов в кабинете отца Билье зазвонил телефон.
— Отец Билье? — спросил встревоженный голос.
— Это ты, Тасима?
— Да, святой отец. Большая неприятность.
— Что случилось?
— Полиция конфисковала сахар.
— Ты показал им импортное разрешение? — спокойно спросил Билье.
— Нет. Нас накрыли, когда я передавал товар торговцам.
Отец Билье побледнел.
— Ведь всегда все шло нормально. Что произошло на этот раз?
— Одна собака донесла в полицию.
— Кто?
— Окамура.
— Окамура? Кто это?
— Один тип. Недавно начал с нами работать. Он ваш прихожанин, и я был за него спокоен. Я говорил ему, что в следующий раз и ему достанется сахар, нужно только подождать, но это, видно, его не устроило, и он донес.
— О, mamma mia! — воскликнул отец Билье. — А что ты сказал в полиции?
— Ничего.
— Как ничего?
— Когда Окамура исчез, я сразу понял, в чем дело, и смылся.
— А кто остался на месте?
— Кажется, арестованы шофер и торговцы. Конечно, они все расскажут. Надо ждать полиции у вас, поэтому я и решил вас предупредить.
На какое-то время отец Билье потерял дар речи, но, справившись с волнением, спросил:
— Ты сейчас где?
— На Синигава, звоню из автомата. Хочу поехать к отцу Городи и посоветоваться, как быть дальше.
— Да, так будет лучше. Сюда не заявляйся. А отец Городи что-нибудь придумает. Ты понял меня?
— Понял, святой отец.
Телефонный разговор на этом кончился. Лысина отца Билье покрылась испариной. Положив трубку, он опустился в кресло, стремясь унять сердцебиение.
Немного успокоившись, отец Билье встал и посмотрел в окно. Церковный двор и улица были залиты солнцем. Лес казался ослепительно зеленым, и отчетливо белела дорога, окаймленная густой травой. По дороге медленно ехала легковая машина, но не полицейская.
Отец Билье с трудом поднялся по лестнице на следующий этаж — ему не хватало воздуха. На втором этаже он повстречался с отцом Жозефом — тот спускался вниз. Отец Жозеф подозрительно покосился на Билье, но ничего не сказал, ему было не до него. Отец Билье громко постучал в дверь.
— Войдите, — раздался недовольный голос.
— A-а, это вы? — увидев отца Билье, удовлетворенно сказал Мартини. — Не думал, что вы можете так бесцеремонно стучать. — Но, посмотрев на бледное лицо вошедшего, он переменил тон и спросил: — Что случилось, отец Билье? Вы похожи на покойника!
— Нас предали! — с трудом переводя дыхание, ответил отец Билье.
— Что? Кто предал?
— Японец, один презренный японец!
Отец Мартини ничего не понял. Он в недоумении развел руками.
— Как это случилось? Что с вами? Почему вы так испуганы?
— Окамура, ваше преосвященство, Окамура! Он наш прихожанин, работал вместе с Тасима для нашего общего дела, да благословит наш труд всевышний. Но этот презренный японец, продавшись дьяволу, решил, видно, прежде всего позаботиться о собственном брюхе и донес на нас в полицию.
Всю эту тираду отец Билье произнес единым духом.
Мартини сообразил, наконец, в чем дело, и не на шутку встревожился. Конечно, предатель — это безводное облако, гонимое ветром, это бесплодное, засохшее дерево, это морская волна, прикрывающая свой стыд пеной. Ему уже уготована вечная тьма. Все это так, но не должен же орден святого Василия пострадать из-за какого-то презренного японца. Допустить, чтобы на церковь пал позор, чтобы об этом узнали… Нет, этого ни в коем случае не должно случиться!
Епископ Мартини совещался с отцом Билье более часа.
И как раз к концу их беседы два полицейских агента вошли в церковный двор, где их встретил дежурный священник.
— Ну, отец Билье, идите! — Лицо Мартини выражало печальную торжественность.
— Да, иду, ваше преосвященство, — ответил Билье таким тоном, будто его посылали на казнь.
Представителей полиции пригласили в приемную. С приветливой улыбкой отец Билье усадил их в кресла. В непривычной обстановке агенты чувствовали себя стесненно.
— Чем могу служить? — спросил отец Билье на прекрасном японском языке.
— Нами задержана группа лиц, занимавшихся незаконной торговлей сахаром. Главарем их был некто Тасима Китаро. Так вот, они показали, что сахар получили в вашей церкви. Это правда?
— Я, право, ничего не могу вам сказать о торговцах, но что касается Тасима, то действительно он брал у нас сахар, — с подкупающей улыбкой ответил отец Билье.
Агент всем телом подался вперед.
— А что это за сахар? — быстро спросил он.
Отец Билье, конечно, ждал этого вопроса. Он достал документ, написанный на европейском языке, и положил его перед агентом.
— Это импортное разрешение, — объяснил отец Билье, так как агенты, к сожалению, не знали иностранных языков, — наша церковь принадлежит ордену святого Василия, который имеет свои церкви во всем мире. Этот сахар прислали американские приходы нашего ордена, чтобы помочь местным прихожанам, испытывающим материальные затруднения. У нас нет незаконных товаров. Мы получили сахар по официальным каналам.
— А как вы распределяете этот сахар?
— По всем нашим церквам. Это разрешено вашим правительством.
— Но ведь Тасима занимался настоящей спекуляцией!
— Церковь этого знать не могла. Тасима — наш прихожанин, но мы не поручали ему продавать сахар, — решительно заявил отец Билье. — Если он решил сбыть продукты на сторону, то это его проступок, мы тут ни при чем.
— Выходит, что этот Тасима распорядился сахаром по своему усмотрению? Я вас правильно понял?
— Конечно.
Агенты переглянулись. Кажется, большего тут не добьешься. Объяснение показалось им убедительным. Надо искать Тасима.
Малолитражный «рено» отца Билье остановился у великолепного особняка, возвышавшегося неподалеку от дороги на склоне холма.
Оставив машину у ворот, отец Билье по длинной отлогой дорожке, обсаженной цветами, направился к дому. В вестибюле его встретила горничная и пригласила в гостиную: по-видимому, отец Билье был всегда желанным гостем в этом доме. Хозяйка появилась сразу. Это была уже пожилая дама, лет пятидесяти, с благородной осанкой и тонкими чертами лица.
— О сударыня! — воскликнул отец Билье, делая вид, что собирается упасть перед ней на колени. — Нашей церкви угрожает опасность! — И он рассказал ей об истории с сахаром, продажа которого прихожанам имела целью облегчить материальные затруднения миссии и помочь ордену в распространении его учения. Он рассказал и о восстановлении церкви святого Гильома после прошлогоднего пожара, что тоже потребовало больших денег. Церковь распределяла сахар орденским приходам и учреждениям, но один нечестный японец, воспользовавшись доверчивостью святых отцов, продал сахар спекулянтам «черного рынка».
На благородном лице хозяйки особняка появилось выражение сочувствия.
— И вот из-за этого негодяя, — перекрестившись, продолжал отец Билье, — церковь попала в беду. Подумайте только, полиция заподозрила в спекуляции и нас! Но наша совесть чиста, мы ничего дурного не делали…
Отец Билье пустил в ход все свое красноречие и в нужном месте ввернул даже цитату из библии. Он знал, что это производит впечатление.
— Вам известно, сударыня, что наш орден существует здесь уже почти пятьсот лет, но, если говорить правду, мы не так могущественны, как другие, и, отдавая себе в этом отчет, мы стремимся расширить нашу деятельность. И тут вдруг такая неприятность!..
Наконец отец Билье решился прямо сказать о цели своего визита.
— Нельзя ли при содействии вашего супруга как-нибудь уладить это дело, не дав ему официального хода?
Отец Билье знал, к кому обратиться, — муж хозяйки дома был одним из высших чиновников японской юстиции.
— Я все поняла, — участливо кивнула хозяйка, — я ведь тоже верующая, и это недоразумение меня очень огорчает. Церковь не должна страдать из-за какой-то ерунды. Я немедленно сообщу мужу и попрошу его принять меры. Не стоит об этом больше беспокоиться.
Уверенный тон владелицы особняка успокоил отца Билье, тем более что он знал, какое влияние она имеет на своего мужа. Да и на себя он рассчитывал не меньше, будучи убежден, что и его влияние на эту даму кое-что значит. О, отец Билье умел нравиться женщинам! Трудно сказать, что этому больше помогало: личное обаяние, широкая эрудиция или же умение воздействовать на психику своих слушательниц. Особенным успехом он пользовался у светских дам.
Этой даме он тоже нравился, и она всегда ставила его в пример как идеального духовника. Ее отношение к нему чем-то напоминало отношения светских дам к ученым монахам в эпоху Фудзивара[5], когда восхищаться остроумием и начитанностью бонз считалось у аристократок признаком хорошего тона.
Следует при этом заметить, что священники-японцы никогда не пользовались таким расположением светских дам, как святые отцы из Европы.
Заручившись уверениями хозяйки дома, что она это дело уладит, отец Билье окончательно успокоился. Он благословил свою высокопоставленную прихожанку, проводившую его до вестибюля, и покинул особняк.
А та тоже была счастлива! Ведь к ее помощи и защите прибегала сама церковь! Она поможет ордену в этот трудный для него час и этим заслужит особое божье благоволение.
В хорошем настроении возвращался отец Билье домой. Пока все складывается удачно. Эта особа сделает все, что нужно. Можно считать, что опасность миновала. Муж этой дамы имеет в полиции своих людей, и никто больше не потревожит церковь святого Гильома.
Машина отца Билье въехала в рощу. Патер прибыл, наконец, к себе.
Попадая сюда, он всегда чувствовал себя освободившимся от своего сана. Укрыв машину под густой листвой, Билье бесшумно направился к дверям.
— Кто там? — На тихий стук в окне показалось женское лицо.
Дверь тотчас отворилась, и отец Билье вошел в дом.
Ясуко встретила его радостной улыбкой.
— Где вы так долго пропадали? — спросила она, смеясь, и нежно прильнула к гостю.
— Задержала небольшая неприятность. Пришлось побывать у госпожи Накамура, я сейчас прямо от нее.
— Неприятность? — В глазах у Ясуко промелькнул испуг.
— Один японец предал нас.
— Предал?
— Да. При перевозке сахара он донес в полицию.
— О, кто же это?
— Не знаю, но сегодня к нам приходили из департамента полиции.
Ясуко невольно оглянулась. В соседней комнате за ширмой у нее лежала целая гора всяких товаров.
— Нечего беспокоиться, — перехватив ее взгляд, сказал отец Билье, — я уже договорился с госпожой Накамура. Она обещала помочь. Я уверен, что все будет в порядке. — Он обнял Ясуко за плечи.
— А вдруг они нагрянут сюда?
— Не тревожься, господин Накамура не даст нас в обиду. Полиция сюда не заявится, это исключено.
Чтобы окончательно успокоить Ясуко, отец Билье поднял ее на руки и посадил к себе на колени. Проделал он это легко, будто поднял ребенка.
— Все обойдется, детка, все будет хорошо, — зашептал он ей на ухо.
— Правда?
— Можешь не сомневаться, — с улыбкой ответил Билье и, обняв, стал целовать ее в лоб, в нос и в щеки, будто крестя поцелуями.
Ясуко счастливо смеялась.
На столе лежал латинский оригинал библии и черновые наброски перевода. Она только что закончила стилистическую обработку абзаца, в котором говорилось:
«Ты устами отца нашего Давида, раба твоего, Духом Святым сказал, что мятутся язычники, и народы замышляют тщетное? Восстали цари земные и князи собрались вместе на Господа и на Христа его».
Воистину «язычники мятутся» сейчас против господа и его слуг! Но только не здесь, чем бы отец Билье и Ясуко ни занимались. Двери все заперты, и плотно зашторены окна. И что бы тут ни делали святой отец^ и его ученица, никто не подсмотрит.
Билье поднял Ясуко на руки и понес в спальню. Он стал снимать сутану. Вдруг во дворе залаяла овчарка. Билье удивленно взметнул брови. Ясуко чуть приоткрыла занавеску и взглянула в окно. Нет, ничего опасного, это прошел мимо случайный прохожий.
Прошло несколько дней. В церкви на Сибуя в полутемной комнате сидели Тасима, отец Городи и отец Билье. Беседа тянулась уже более часа. Священники разговаривали с Тасима необыкновенно ласково.
— Тасима, — говорил отец Городи, — во имя церкви нашей, во имя Спасителя нашего ты должен пойти на жертву.
Тасима, опустив голову, молчал. От волнения лицо его покраснело.
— Мы просили госпожу Накамура помочь нам, но полиция артачится. — Как бы призывая проклятье на голову упрямых полицейских, отец Билье перекрестился. — Если виновный не объявится, полиция не оставит нас в покое. Они не в состоянии понять наше святое дело. Сегодня меня вызывала госпожа Накамура. Она сказала, что сахар — строго нормированный продукт и это дело не так-то просто замять, но если кто-нибудь возьмет вину на себя, тогда все еще можно будет как-то уладить. Ты сам виноват, Тасима, что привлек к работе недостойного человека, поэтому должен взять вину на себя и этим спасти нашу церковь.
— История нашего ордена — это цепь мученичества и самопожертвования во имя Христова учения. Сколько праведников погибло в защиту нашей зеры, Тасима! Нашей церкви угрожает опасность, и ты можешь ее спасти. Так неужели ты откажешься пострадать за веру?! — произнес отец Городи.
— Хорошо. — Тасима поднял голову, и на его лице отразилась решимость. — Я тоже верующий. К тому же японец не может отказать, когда его просят.
— О! — в один голос воскликнули Билье и Городи. Они чуть не вскочили с кресел. — Ты в самом деле согласен?
— Я не лгу, святые отцы! — ответил Тасима, глядя на них в упор. — Ведь нельзя же, чтобы в каталажку попал священник!
— Что? В каталажку? — переспросил отец Билье, краснея.
— Не все ли равно, как сказать. Ведь с повинной иду я. Раз это нужно для церкви, я готов взять вину на себя. На церковь не упадет и тени подозрения, будьте спокойны.
Тасима встал. И отцу Билье вдруг показалось, что этот низкорослый японец стал ростом выше их; священник тоже поднялся и, торжественно перекрестив Тасима, произнес:
— Благослови его, господи! Даруй ему, господи, свою милость и вечное блаженство.
Отец Городи тоже благословил Тасима.
Оба патера проводили Тасима за ворота церкви, этой чести никто из прихожан-японцев еще не удостаивался.
— Ты все понял, Тасима? — спросил отец Билье при прощании. — Церковь святого Гильома не имеет никакого отношения к спекуляции сахаром! Это ты все сделал. Ясно? — И он ласково похлопал по плечу свою жертву.
— Не нужно повторять, я все понял, святой отец, — тихо ответил Тасима и быстро зашагал в сторону станции. Вечернее солнце отбрасывало от него на дорогу длинную тень.
Облегченно вздохнув, священники, волоча подолы своих длинных черных сутан, возвратились в церковь. Навстречу им попался семинарист Торбэк.
— Что-нибудь случилось, святой отец? — обратился он к Городи.
— Ничего особенного, Торбэк. Мы только что изгнали из храма одного торгаша.
Отец Билье горько усмехнулся.
Дело со спекуляцией сахаром было улажено. В церкви святого Гильома снова воцарилось спокойствие, и прихожане так ничего и не узнали. Разумеется, им и в голову никогда не приходило, что храм божий может быть замешан в столь непристойной истории. Ведь церковь — это средоточие благости и высшей нравственности.
Фердинанд Мартини был доволен.
— Отец Билье, мы вам стольким обязаны! — как-то сказал он ему при встрече.
— Что вы, ваше преосвященство! Это не моя заслуга. Нам помогла госпожа Накамура. Ведь ее супруг занимает видное место в правительстве, — сложив на груди руки, скромно ответил отец Билье.
— И все же это ваша заслуга. Если б вы не были знакомы с этой госпожой, не было бы и такого исхода. У вас весьма полезные знакомства со знатными дамами.
— На все воля божья, ваше преосвященство! — словно не замечая скрытой иронии в словах Мартини, невозмутимо отвечал отец Билье.
— Вы образованны, и это импонирует интеллигентным женщинам.
— Да нет, просто им приятно, что иностранец умеет читать философские книги на японском языке.
— О, это им, вероятно, особенно нравится. Кстати, как фамилия той дамы, с которой вы меня недавно познакомили?
— Вы имеете в виду госпожу Такаяма?
— Удивительное дело, никак не могу привыкнуть к их фамилиям, не запоминаю.
— Госпожа Такаяма — племянница известного мыслителя, который покончил с собой полвека назад. Он принадлежал к титулованной знати.
— Вот, вот, у таких женщин особая тяга к духовным наставникам. Это хорошо. Если мы расширим круг подобных знакомств, наше святое дело пойдет успешнее. Ведь, кажется, простые японцы все еще высоко чтут аристократию и интеллигенцию.
— Думаю, да.
— Ах, опять забыл… как же ее зовут?
— Госпожа Такаяма…
— Вы все еще навещаете ее?
— Она лежит в больнице, у нее, видимо, туберкулез. Я иногда посещаю ее, чтобы своими беседами несколько ее утешить.
— И она довольна? — с затаенной усмешкой спросил отец Мартини.
— Кто же не возрадуется, слушая святое слово, — не обращая внимания на усмешку епископа, ответил Билье.
— О, конечно! Но мне хотелось поговорить с вами о другом, только прошу хранить наш разговор в тайне.
Билье подался всем телом вперед.
— Слушаю вас.
— Речь идет об отце Жозефе. Я уже давно собираюсь это сделать… а теперь окончательно решил подать прошение кардиналу.
— О его переводе в другое место?
— Да. Как вы на это смотрите?
— Я полностью согласен с вами, ваше преосвященство.
— Думаю, что все со мной согласятся. Он становится несносным, строптив, назойлив, вечно вмешивается не в свое дело.
— Понимаю…
— У меня больше нет сил терпеть его. Он «предупреждал» меня уже сорок два раза, я подсчитал. То и дело каркает, точно ворон: «Нашей церкви не миновать несчастья». Я думаю, и впрямь, если он будет здесь, на нас свалится беда.
— Я тоже так думаю, — кивнул отец Билье. — А куда вы хотите его направить?
— В Корею.
— В Корею?
— Причем в горную глушь. Говорят, там зимой холодно, как в Норвегии. Это самое подходящее для него место, пусть послужит во славу нашей веры среди необращенных в глухом краю. Может, сложит там свою голову.
Прошло семь лет. Жизнь в церкви святого Гильома текла спокойно. За это время церковь не только капитально отремонтировали, но и расширили. И еще ярче теперь сверкал золоченый крест на высокой башне божьего храма: и весной, когда великолепное здание церкви обрамляла ярко-зеленая молодая листва, и летом, когда стены храма казались особенно белоснежными, и осенью, когда изящные очертания церкви проглядывали сквозь золотисто-пурпурную листву, и замой, когда остроконечная башня ее горделиво высилась над обнаженным лесом, устремляясь к небу и вызывая благоговейный трепет у прихожан.
Деньги, затраченные на реконструкцию здания церкви, внесли не прихожане и не богатые благотворители. Казначейство ордена тоже не присылало таких огромных сумм. Все средства были добыты на месте в результате различных коммерческих операций, которыми руководили Мартини и Билье. И конечно, делу помог не один сахар. Но сахарная операция вынудила святых отцов прибегнуть к услугам одного коммерсанта — «специалиста». Сей «специалист» был не чета Тасима, способному выполнять лишь незначительные поручения.
Прежде всего это был не японец, а иностранец — спекулянт международного масштаба. Сперва он охотно выполнял просьбы святых отцов, а потом постепенно так прибрал их к рукам, что все учреждения ордена в Японии стали выполнять его поручения.
Этот человек никогда не показывался в церкви святого Гильома. Никто его здесь не знал, за исключением Мартини и Билье, да и их встречи с ним происходили втайне.
О чем они совещались, тоже оставалось секретом, но за семь лет церковь святого Гильома разбогатела, деятельность ордена вышла далеко за пределы столицы, его учреждения росли и ширились, так что все другие миссионерские организации только диву давались.
Связь с этим коммерсантом не прерывалась и теперь, хотя в его помощи церковь больше не нуждалась. Но освободиться от когтей этого человека церковь уже не могла, слишком увязла она сама в грязных махинациях.
И все же Мартини, и Билье, и Городи считали, что они вершат богоугодные дела, ибо все средства, полученные от незаконных коммерческих операций, шли якобы на распространение Христова учения. Поэтому и совесть их не мучила и каяться перед богом они считали излишним.
Однако эти свои дела они держали в глубокой тайне. Хотя они и считали, что их деяния во славу божью не подотчетны земным законам, созданным грешными людьми, лезть на рожон все же не хотели, дабы избежать недоразумений, подобных инциденту с сахаром. Ведь если бы тогда Тасима не взял вину на себя, священников церкви святого Гильома забросали бы камнями, а это означало бы крах деятельности их ордена в Японии.
В течение последних семи лет во внутренней жизни церкви святого Гильома произошли две перемены. По представлению Мартини в Корею был послан отец Жозеф. Он получил приход в глухой корейской деревне. Уехал он больным и подавленным. Вряд ли ему удастся увидеть еще раз Японию, не говоря уж о родине. Для приличия его проводили до вокзала и тут же о нем забыли. Да и что вспоминать! Когда получают предписание от имени самого кардинала, это должно радовать слугу церкви, хотя бы он отправлялся на край света. Ведь приказ кардинала — это приказ всевышнего.
Итак, из церкви святого Гильома был изгнан единственный инакомыслящий.
Епископ Мартини мог не беспокоиться, теперь его некому критиковать, руки у него развязаны.
Вторая перемена тоже была связана с переводом отца Жозефа. На его место был принят новый священник. Это был Торбэк. Он успешно закончил семинарию, и, хотя всех семинаристов распределяли обычно по провинциальным приходам, Торбэк остался в Токио и был назначен в церковь святого Гильома. Видимо, тут сыграла роль рекомендация отца Городи, который к нему очень благоволил.
— Я говорил о тебе с отцом Билье, — сказал Торбэку Городи сразу после посвящения его в сан, — а у меня с ним хорошие отношения. Надеюсь, он позаботится о тебе.
Торбэк благодарно склонил голову.
— Меня очень тревожит, что я недостаточно владею японским языком, мне еще трудно читать проповеди.
— Не стоит тревожиться. Это даже к лучшему. Японцы охотнее слушают священников, которые говорят на ломаном языке. Пусть они понимают не все, догадливый домыслит, что нужно, сам. Это им даже нравится.
Торбэк недоуменно посмотрел на своего покровителя.
— Скоро ты поймешь, о чем я говорю. — И отец Городи покровительственно похлопал своего молодого собрата по плечу.
Детский приют находился в двух километрах от церкви святого Гильома и тоже был окружен тенистой рощей. Красная крыша, белые стены и зеленые ставни радовали глаз. Этот приют был построен церковью на средства, полученные в результате совместной деятельности с коммерсантом.
Отец Торбэк на церковной машине стал приезжать сюда для богослужений. От церкви к приюту вели три дороги, проходившие через крестьянские поля. Кратчайшая из них шла через поселок, где жила Ясуко, но Торбэк сначала этого не знал.
Как и предсказывал отец Городи, все шло хорошо, никто из воспитательниц не смеялся над ним во время службы. Его проповеди на японском языке тоже выслушивались со вниманием.
Вскоре Торбэк, однако, почувствовал, что многие воспитательницы проявляют к нему повышенный интерес. Это его обрадовало. Теперь он с удовольствием каждый раз садился в машину и направлялся в приют.
…Вот он выезжает за ограду и сразу же попадает на проселок. Весенний ветер ласково обдувает лицо. У него прекрасное настроение.
Строгий семинарский режим не оставлял ни минуты свободного времени, а служба в церкви давала определенную свободу. Тут можно было отлучиться даже ночью, и никто этого не ставил священнику в вину. Видимо, духовное начальство было уверено в нравственности своих пастырей.
Итак, Торбэк установил, что он нравится женщинам. Всякий раз, когда он выходил на амвон, его встречали восхищенные взгляды. Слушали его в абсолютной тишине.
Утренняя месса продолжалась один час, после этого воспитательницы гурьбой провожали его за ворота. Ничего удивительного в этом не было. Не зря же у Торбэка такое красивое, мужественное лицо, на котором постоянно играла ласковая улыбка. Красивы были и голубые глаза, а его кудрям мог позавидовать любой киноактер.
Воспитательницы, работавшие в приюте, были все верующие, но теперь утренняя месса, которую служил Торбэк, доставляла им особенную радость.
— Как приятно было вас слушать, отец Торбэк!
— До завтра, отец Торбэк!
— Всего доброго, отец Торбэк!
Женщины улыбались и бесцеремонно разглядывали красивого священника.
— Благодарю, до свидания! — откланивался Торбэк и садился в машину.
Примитивный, похожий на детский, японский язык молодого патера делал его еще более привлекательным. Он казался каким-то совсем наивным и чистым. Некоторые, более смелые воспитательницы уже брали его за руку, незаметно гладили по спине и с каждым днем становились все смелее. Другие украдкой жали его пальцы в своих руках, отчего Торбэка бросало в жар и сердце гулко стучало в груди.
Он, разумеется, не обладал еще в богослужении опытностью отца Билье, но старался все делать так, как его учили в семинарии. Эта старательность тоже нравилась женщинам, ведь искреннее усердие обычно трогает людей больше, чем профессиональное умение. А тут к тому же такой непорочный молодой патер!
Торбэк еще не знал женщин, да и видеть-то их, пока он учился в семинарии, ему приходилось не часто. Из семинарии он отлучался редко, хотя и провел в ее стенах почти десять лет. Строгие церковные правила категорически запрещали ему физическую близость с прекрасным полом. Он мог лишь любоваться им, как любуются цветами или деревьями.
Ему не стоило особого труда догадаться, какая из воспитательниц больше всех обращает на него внимание. Все эти японочки неизменно встречали его с радостными улыбками, но среди них одна особенно выделялась: ее улыбка была чрезмерно кокетливой, и во взгляде читалось откровенное желание. Звали ее Есико. Торбэку было трудно определить ее возраст: японские женщины по сравнению с европейскими всегда кажутся моложе своих лет, но этой девушке он ни за что не дал бы больше двадцати.
Есико была изящна, как фарфоровая статуэтка, и очень миловидна. И всякий раз, когда Торбэк начинал службу, он искал глазами именно ее.
Однажды, после окончания утренней мессы, Торбэк, как всегда, возвращался домой. Он ехал кратчайшим путем, через тихий поселок. Проезжая мимо дома, перед которым тянулась живая изгородь, он сквозь кусты с удивлением заметил во дворе дома знакомый малолитражный «репо». Торбэк невольно остановился. Кто же из священников мог быть здесь?
Торбэк осмотрелся. Двери дома были плотно закрыты, хотя уже началась весна и стояла очень теплая погода.
Вдруг дверь отворилась, и в проеме показалась высокая мужская фигура в черной сутане. От неожиданности Торбэк чуть не вскрикнул — он узнал отца Билье. За ним вышла японка. Лицо женщины показалось Торбэку знакомым. Да, это Эбара Ясуко, которую он иногда видел в церкви святого Гильома. Ему говорили, что она преданная прихожанка, давно уже сотрудничает с церковью и переводит вместе с отцом Билье библию на японский язык. Но до сих пор Торбэк не имел случая говорить с ней. Встретившись глазами с отцом Билье, Торбэк улыбнулся и поднял в знак приветствия руку. На какое-то мгновение на лице у Билье мелькнула растерянность, но он тоже поднятием руки приветствовал своего молодого коллегу.
Торбэк вышел из машины. Билье подозвал его к себе.
— Это наш новый священник, отец Торбэк, — по-японски сказал Билье, знакомя с ним Ясуко.
— Я его уже знаю, — ответила Ясуко тоже по-японски и, обращаясь к Торбэку, добавила: — Я вас часто вижу в церкви.
Торбэк понял ее и приветливо улыбнулся.
— Горбэк, а ты ее знаешь? — спросил Билье.
— Да, знаю, я тоже видел мадам в церкви.
— Мы с ней переводим библию. Этот дом, так сказать, наше рабочее место.
На лбу у Билье почему-то выступила испарина. Говорил он обычным своим тоном старшего наставника, но глаза выражали беспокойство.
— А он славный! — внимательно рассматривая молодого священника, сказала Ясуко. — Посылайте иногда его ко мне в гости.
Отец Билье кисло улыбнулся.
— Торбэк, ты понял? Тебя приглашают в гости.
— Благодарю вас. — Торбэк поклонился Ясуко.
Лицо женщины расплылось в широкой улыбке.
— Я тоже собираюсь домой. Едем вместе. — Отец Билье направился к своей машине.
— Уже уезжаете? — разочарованно спросила Ясуко.
— Да, мне нужно повидать его преосвященство.
— Надеюсь, вы скоро вернетесь, ведь у нас сегодня много работы.
— Да, да, конечно. Поехали, Торбэк!
Отец Билье сел в машину.
— До свидания, — приветливо попрощался Торбэк с Ясуко.
— А вы заглядывайте ко мне. Ведь вам, наверное, скучновато у себя? — сказала Ясуко, пристально посмотрев на молодого Торбэка. Выражение ее лица сейчас чем-то напоминало лицо отца Билье.
— Торбэк, — выходя из машины у церкви, тихо сказал отец Билье, — Ясуко хорошая женщина, но пока ты не познакомишься со всем приходом и не освоишься как следует с работой церкви, не стоит к ней ездить, хоть она и приглашает.
Торбэк почувствовал в словах Билье какой-то скрытый намек. Он покраснел. Ему вспомнилась Есико.
Торбэк подружился с Есико, и это было его тай' ной, приятной и волнующей.
Он вырос в бедной семье. Его старший брат тоже был священником ордена святого Василия. Поэтому детство Торбэка прошло безрадостно, и он не питал никаких иллюзий и насчет своего будущего. Он поступил в семинарию потому, что не мог позволить себе учиться в светском высшем учебном заведении: не было средств. Конечно, и судьба брата в известной степени повлияла на его решение.
Семинария тоже не сулила ему чего-то необыкновенного. И только сладостные мечты о райской жизни в царстве небесном, возможно, как-то скрашивали его будни.
И вот ему встретилась Есико. Когда он глядел в ее глаза или сжимал ее нежные руки в своих руках, он впервые ощущал истинную радость. Теперь царство небесное уже не казалось ему столь привлекательным, подлинное блаженство он ощущал в своей груди.
Богослужение в приюте доставляло Торбэку огромное удовольствие, и, возвращаясь после него в церковь, он с нетерпением ждал следующего дня.
Конечно, в церкви был несколько иной режим, чем в семинарии; священникам предоставлялась относительная свобода. Но вскоре Торбэк понял, что эта свобода ничего ему не дает, ее не на что было употребить, и это его очень огорчало.
Священники не имели личных денег. Все, даже транспорт, предоставляла им церковь. Когда они бывали в городе, то лишены были даже удовольствия купить там что-либо.
И, пожалуй, единственной радостью в их повседневной жизни были еда и сон. Во сие они наслаждались несбыточными грезами, а наяву — обильной едой.
Торбэк все больше сближался с Есико, и активной стороной в этом сближении была сама Есико. Она открыто выражала ему свои симпатии. Как она смотрела на него во время службы, как горячо жала ему руку, как туманились ее глаза при расставании!
Поначалу после утренней мессы Торбэк сразу возвращался в церковь. Но постепенно он стал нарушать это правило. Кончалась месса, по он не спешил уезжать.
Воспитательницы жили при приюте в отдельном здании. В каждой комнате помещались по две девушки. Торбэка стали приглашать после мессы в общежитие. Девушки говорили ему о Японии, а он рассказывал им о своей стране и о деятельности ордена. Обычно в этих беседах принимали участие две-три воспитательницы, но случалось, что он оставался и наедине с Есико.
Как-то Торбэк предложил ей прокатиться на машине.
— Поедете? — С нескрываемым волнением Торбэк ожидал ответа.
— Конечно, — ответила девушка и доверчиво посмотрела ему в глаза.
В тот вечер Торбэк остановил свой «рено», не доезжая приюта. Есико поджидала его у подножия холма под раскидистым дубом.
— Куда мы поедем? — У Торбэка кружилась голова от запаха ее духов.
— Куда хотите!
Машина рванулась с места. Торбэк плохо знал окрестности и поэтому поехал по той дороге, по которой ездил всегда. Через лес выехали на берег реки. В черной воде отражались далекие огни и светлое ночное небо.
— Как красиво! — воскликнула девушка.
Торбэк остановил машину и выключил фары.
Они вышли из машины. Его била дрожь. Но он все же не мог сразу забыть о своем сане, да и неизвестно еще, как отнесется девушка к его намерениям. Он робко обнял Есико за талию. Она притихла, только прерывистое дыхание выдавало ее волнение. Тогда Торбэк притянул девушку к себе и прижал к груди. Есико не протестовала, и Торбэк чуть запрокинул ей голову, решив поцеловать в губы. Но тут Есико нежно взяла его за подбородок и отвела его лицо от себя, уклоняясь от поцелуя.
— Едемте домой, отец Торбэк, — дрожащим голосом сказала она.
Торбэк от волнения не мог произнести ни одного слова.
— Едемте домой! — жалобно повторила девушка.
Торбэк, наконец, овладел собой. На душе сразу стало как-то пусто. И ни темный лес, ни таинственные всплески воды, ни прозрачное ночное небо больше уже не казались ему чем-то загадочным и необыкновенным.
— Да, едем, пожалуй!
Торбэк сел за руль и повел машину по направлению к приюту. Когда он вечером подъезжал сюда, здание на холме казалось ему величественным пантеоном, а сейчас все вокруг было заурядным и унылым. Под холмом Торбэк остановил машину. Есико вышла.
— До свидания, — как-то уж очень просто сказала она.
— Спокойной ночи, — попрощался Торбэк.
Сердце у Торбэка продолжало учащенно биться, но сейчас уже больше от страха. Не прогневил ли он своим поведением бога? И не расскажет ли Есико о его притязаниях подругам? На обратном пути он повел машину самым ближним путем, ему хотелось как можно скорее приехать домой.
Ближайший путь к церкви лежал через поселок. Тут он был сегодня днем. Вот и дом, у которого он встретился с каноником Билье. Да, это дом Ясуко. Проезжая мимо, Торбэк снова увидел знакомый «рено», скрытый под деревьями. Свет в доме не горел. Но, может, его просто не видно? Стыд и раскаяние охватили Торбэка. Как постыдно он себя ведет! Отец Билье с Ясуко даже в столь поздний час работают над переводом священного писания, а он… Торбэк прибавил газу, машина увеличила скорость, и вот уже над молчаливым лесом показалась церковная башня, залитая лунным светом.
Оставив машину в гараже, Торбэк направился к себе. Никто его не видел, была глубокая ночь, и все спали.
Торбэк снял туфли, на цыпочках прокрался по коридору и вошел в свою келью. Узкая железная кровать, стол, два стула. На столе лежит в черном кожаном переплете библия. Он подошел к столу, взял книгу и, прижав ее к груди, стал молиться. Он благодарил бога, что тот отвел его своей десницей от греха. И все-таки волнение не проходило, он до сих пор ощущал прикосновение трепетного женского тела.
В эту ночь Торбэк долго не мог уснуть.
Тем не менее он по-прежнему с радостью отправлялся на утренние мессы в приют. Есико его избегала, но продолжала кидать на него умильные взгляды. Нет, он не заметил в ее глазах ни обиды, ни раскаяния. Значит, ему нечего опасаться: она не проболтается. И Торбэк стал смелее.
Как-то он пригласил на прогулку Сайто Юкико, маленькую воспитательницу с узкими глазами, приплюснутым носом и пухлыми губами. Ее никак нельзя было назвать красивой, но глаза ее постоянно горели, точно угольки, и это нравилось молодому священнику.
Торбэк поехал с Юкико туда же, где он был с Есико. И вот он уже крепко обнимает Юкико. Девушка не противится, она только закрыла глаза.
— Можно? — прошептал он.
Девушка промолчала.
Торбэк жадно поцеловал ее в губы.
Девушка вскинула брови.
— Можно?..
Руки Торбэка сжали упругую девичью грудь. Девушка выгнулась и всем телом прильнула к Торбэку.
Лес молчит. Кругом тишина, слышится только тихий плеск воды, у берега. Дорога безлюдна, да если кто и пройдет здесь, вряд ли он увидит скрытую в высокой траве машину.
В этот воскресный вечер Торбэк после вечерней проповеди тайком пробрался в комнату Юкико. Девушка была одна, ее соседка по комнате уехала к родным.
Когда Торбэк открыл дверь, Юкико от неожиданности вздрогнула. Торбэк ласково улыбнулся и закрыл за собой дверь.
— Вы еще не уехали? — в некотором замешательстве, но радостно улыбаясь, спросила Юкико.
Торбэк сел рядом с ней на кровать и слегка обнял за плечи.
— Никто не войдет? — спросил он.
Юкико посмотрела на дверь, дверь была не заперта, но она не придала значения его словам, думая, что он, как и во время прогулок, ограничится одним-двумя поцелуями; если кто постучит, они успеют принять смиренные позы.
И вдруг Торбэк навалился на нее и опрокинул на спину. Девушка не успела даже вскрикнуть — губы Торбэка крепко запечатали ее рот. Она с отчаянием смотрела на дверь. А вдруг кто-нибудь войдет? Но он понял ее тревогу и еще крепче прижал к себе.
Торбэк уже не владел собой. Он и раньше обнимал Юкико, но сейчас это были уже не простые объятия, это была безрассудная страсть. Он исступленно целовал лежавшую девушку, а руки его уже срывали с нее одежду…
О связи Торбэка с Юкико никто в приюте не догадывался. Они встречались тайком. Да и сам облик Торбэка охранял его от разных домыслов. Кто мог заподозрить такого скромного слугу церкви в греховной связи? Хотя, надо сказать, некоторым бросалось в глаза уж очень откровенное восхищение Юкико молодым патером, но ведь многие воспитательницы приюта были к нему неравнодушны.
По воскресеньям после вечерней проповеди Торбэк старался теперь оставаться в приюте и, если подвертывался случай, пробирался в комнату Юкико. Это было, правда, рискованно, его связь с Юкико могла обернуться для пего крахом. Но пока все проходило благополучно.
Еще чаще он увозил ее на машине в лес, в укромные уголки к реке. Там он без удержу предавался любзи. Когда не было росы, они лежали на траве, а во время непогоды укрывались в машине.
И все же Торбэка не покидал страх. По возвращении домой он закрывал комнату на ключ и каждый раз подолгу молился.
Но вскоре страх прошел. Юкико неожиданно вышла замуж и бросила работу в приюте. Возможно, она не очень любила Торбэка. Да и на что она могла надеяться? Их любовь всегда будет запретной, ведь Торбэк католический священник, и ему запрещено любить женщину. Как бы там ни было, Юкико быстро исчезла с горизонта Торбэка.
Торбэк благодарил бога, что опасность миновала. И он решил, что никогда больше не позволит себе вступить в опасную связь с женщиной. Но, вкусив запретный плод, он уже тянулся к нему невольно. Ну, а если он не будет переступать последней черты? Ведь тогда это не грех?
И Торбэк снова стал приглашать молодых воспитательниц на ночные прогулки. Одним он лишь горячо пожимал руки, других целовал и лишь очень податливых заключал в объятия. Если он замечал, что девушка явно смотрит на него не как на священника, а как на мужчину, то становился смелее. При каждом удобном случае он ловил воспитательниц и тискал. Но дальше этого ни с кем не заходил.
Вскоре Торбэка назначили казначеем церкви. Его предшественник по какой-то причине был переведен в другую церковь. Поначалу Торбэк растерялся, он совершенно не имел представления о кассовых операциях. И вдруг какие-то книги, банковские счета…
Одновременно с новым назначением Торбэка каноник Билье и отец Городи познакомили его с одним неизвестным ему человеком, оказавшимся его соотечественником. Незнакомца представили как специалиста по импортной торговле.
Жил этот «специалист» в Токио в роскошном доме. Две его комнаты были с большим вкусом обставлены по-европейски. Коммерсанту было не больше тридцати пяти лет. Позже Торбэк узнал, что этот человек помогает церкви в ее делах, но, чтобы окончательно установить, что это за личность, Торбэку понадобилось очень длительное время. Когда он спрашивал об этом человеке у Билье или Городи, те, точно сговорившись, отвечали одно и то же: «Придет время, узнаешь».
И никто не сказал Торбэку, что место казначея в церкви — особое место и не всякого священника на него назначат.
Торбэк был еще молод и искренне верил в истинность и святость Христова учения. Поэтому даже после окончания семинарии и получения сана он старался расширить свое богословское образование.
Как-то Торбэк зашел в книжный магазин, где продавались исключительно богословские книги. У него разбежались глаза. Какие библии! В черных, красных, синих, желтых переплетах, тисненные золотом, стояли они в ряд на полках.
Он так загляделся, что нечаянно толкнул плечом одну покупательницу.
Он обернулся. Перед ним стояла молодая хорошенькая японка… Изящную фигуру красиво облегал темно-синий костюм.
— Простите, пожалуйста, — извинился он.
— Ничего, — с улыбкой сказала девушка и, нагнувшись, стала поднимать книги, выпавшие у нее от толчка из рук. Мельком взглянув на книги, Торбэк определил, что все они имеют отношение к ордену, к которому принадлежит и он.
— Позвольте, я помогу вам. — Растерявшийся Торбэк тоже стал быстро поднимать книги с пола.
Случайно их руки встретились.
— Пожалуйста, — протянул он собранные книги, — и, ради бога, простите меня.
— Что вы, я сама была очень невнимательна, святой отец. — Девушка мило улыбнулась, показав красивые белые зубы.
— Как вы узнали, что я священник? Ах, я совсем забыл! — Торбэк оглядел себя. Он был в сутане.
— Нет, не только по одежде. Я вас знаю, отец Торбэк.
У него от удивления округлились глаза.
— Вы, вероятно, посещаете нашу церковь и видели меня там?
— Да, — ответила девушка. — Но я видела вас во время мессы и в другом месте.
— В другом?
— Да.
— Тогда вы… — Голубые глаза Торбэка радостно заблестели.
— Да. Я работаю в приюте, — улыбнулась девушка.
Он развел руками.
— Странно, но я вас там никогда не видел.
— Ничего удивительного, — снова улыбнулась девушка, — я там работаю всего третий день.
Торбэк хотел сказать, что он этого не знал и очень сожалеет, что не заметил ее в приюте, хотя прошло уже целых три дня. Это непростительная невнимательность с его стороны. Но недостаточное знание языка не позволило ему все это сказать.
— О! Я не знал. Очень рад встрече с вами, — глядя ей в глаза, произнес он.
— Я тоже очень рада. — Девушка потупила взгляд.
У Торбэка забилось сердце. До чего же она хороша! Такой в приюте еще не было.
— Вы простите меня за неловкость? Я так огорчен.
— Что вы? Это я должна просить прощения.
— Как вас зовут?
— Икута Сэцуко.
— Икута Сэцуко… — медленно повторил Торбэк. — Вы собираетесь прочесть все эти книги?
— Ах… книги? — Она отрицательно качнула головой. — Нет, это я не себе, это для приютской библиотеки.
— Как же вы их дотащите, ведь их так много?
— Я поеду на трамвае или автобусе.
— О, это плохо! Знаете, я на машине и подвезу вас.
— Но вы, вероятно, едете по делам, и я задержу вас?
— Нет, я сейчас тоже еду в приют.
— И все же… — начала Сэцуко, но Торбэк ее перебил.
— Ничего, все будет хорошо. — Он улыбнулся и взял у нее покупки.
Положив свертки на заднее сиденье, Торбэк усадил Сэцуко рядом с собой.
В пути он часто косил глаза на красивую спутницу, от которой исходил тонкий запах дорогих духов, так волновавший его. А когда при резком повороте девушка невольно прислонялась к нему, его буквально бросало в жар.
— Как хорошо вы ведете машину, — похвалила его Сэцуко.
Торбэк был счастлив.
С того дня, как Торбэк подвез Сэцуко к приюту, он только о ней и думал. Конечно, она была красивее всех остальных воспитательниц. По сравнению с ней Юкико выглядела просто деревенщиной.
Во время каждой мессы Торбэк искал ее глазами. О, он находил ее без труда. Ее красивое и какое-то удивительно спокойное и радостное лицо выделялось среди других.
Но было в Сэцуко что-то такое, что удерживало Торбэка от фамильярного обращения с ней. Да и сам он не стремился сблизиться с девушкой, сознавая, что к ней у него появилось совсем не то чувство, какое он испытывал до сих пор к другим женщинам. Его тянуло к Сэцуко, но он держал себя в руках и не позволял никаких вольностей.
Сэцуко была общительна, но вместе с тем очень сдержанна. Торбэк все время искал случая поговорить с ней, но сделать это с прежней легкостью уже не мог. Правда, на следующий день она первая подошла к нему и поблагодарила за оказанную услугу.
— Я так благодарна вам! Мне было бы очень трудно довезти самой эти книги, — сказала она после утренней мессы.
— О, какие пустяки, — ответил Торбэк, — тем более что я сделал это не только для вас, но и для церкви.
После этого им опять долгое время не представлялось случая поговорить. Конечно, Торбэк был бы. не прочь поболтать с ней, но девушка никаких поводов не давала. После мессы, когда Торбэк оставался еще в приюте, она не подходила к нему, как другие, а вместе с подругой сразу куда-то исчезала. Нет, она не избегала Торбэка. Встречаясь, она постоянно приветливо улыбалась, но сама не заговаривала.
И все-таки Торбэк был счастлив. Он с еще большим усердием проводил в приюте все богослужения. Стал снова часто молиться на ночь, но теперь это были иные молитвы; чувство страха прошло, и не защиты от опасности просил он теперь в молитвах небесному владыке…
Молодые люди обменивались, и то не всегда, короткими фразами.
— Добрый день, отец Торбэк. Как ваше самочувствие?.. До свидания, отец Торбэк, — говорила она.
— Добрый день, Сэцуко. Как вы себя чувствуете? До свидания, Сэцуко, — отвечал он.
Но и этот короткий обмен приветствиями доставлял большое удовольствие Торбэку. С каждым днем Сэцуко все больше нравилась ему. Никакая другая девушка уже больше его не интересовала. Он перестал заигрывать с молодыми воспитательницами и тем более приглашать их на прогулки в лес и тискать. В его мыслях жила одна Сэцуко. Но дальше банальных фраз дело у него пока не шло.
Вскоре, однако, счастье улыбнулось Торбэку.
Церковь святого Гильома устраивала весной и осенью однодневные загородные прогулки-пикники, чтобы способствовать сближению прихожан и заодно хоть немного развлечь священников, лишенных обычных земных радостей. Этой весной было решено совершить прогулку на полуостров Миура. Около ста прихожан вместе с церковнослужителями на двух автобусах ранним утром отправились в путь. Сэцуко тоже участвовала в поездке.
Строго говоря, Торбэк в церкви святого Гильома был еще новичком. У других священников среди прихожан уже было много знакомых, а он мало кого знал и чувствовал себя одиноким. Конечно, с ним все были приветливы, но это была простая любезность. А вот вокруг Билье и Городи все время толпились люди.
Сэцуко тоже была новичком в приюте, а в церкви ее почти никто не знал. Таким образом, Торбэк и Сэцуко были как бы в одинаковом положении.
В прогулке принимала участие и Эбара Ясуко. Сейчас она сидела рядом с отцом Билье и вела с ним оживленный разговор. Всем это казалось вполне естественным. Они ведь совместно переводили библию.
Ясуко заметила среди участников пикника красивую молодую японку. Но она не придала ее присутствию значения: для нее Сэцуко была одной из многих прихожанок, которая к ней не имела прямого отношения.
К полудню автобусы прибыли на полуостров Миура. Здесь все участники разбились на несколько групп. И получилось так, что Торбэк и Сэцуко остались одни.
Многие пошли собирать ракушки, кое-кто затеял игру в прятки, несколько человек поехали на лодке на островок Сирокэ. Сбор назначили на четыре часа дня.
Ясуко с каноником Билье отправились на небольшой лесистый холм у берега моря. Дорога шла в гору, и поэтому к ним никто не присоединился. Вдоль тропинки тянулись густые заросли. Когда они, взявшись за руки, поднялись на вершину, перед ними открылся вид на залив. Ясуко даже вскрикнула от восхищения и прижалась к своему спутнику. В заливе стояла мертвая зыбь. У берега темными поплавками чернели лодки. Вдруг отец Билье, положил руку на плечо Ясуко, сказал:
— Смотри!
По берегу залива шли белокурый мужчина в черной сутане и черноволосая девушка в светлом платье.
— Это же Торбэк, Билье-сан! — воскликнула Ясуко.
— Тише! Не надо подсматривать, надеюсь, и они этого делать не будут. — И он повел свою спутницу другой дорогой.
После этой прогулки Торбэк и Сэцуко стали встречаться почти каждый день. И конечно же, они ездили на ночные прогулки в лес. Все было как прежде с Юкико: лес молчал, вокруг стояла тишина, тихо плескалась вода у берега, только партнерша у Торбэка была другая.
Сегодня Торбэк решил действовать смелее. Он взял девушку на руки и унес в траву.
После долгого поцелуя Сэцуко, блаженно улыбаясь, спросила:
— А вы меня действительно любите?
Торбэк понял. Японское слово «аи» — любовь — он постоянно повторял во время проповеди. В данном случае это слово относилось не к богу.
— Да, Сэцуко, очень.
— Правда?
— Клянусь!
Клятва в устах священника — это высшее подтверждение правды, и этим восклицанием Торбэк выразил искренность своего чувства к Сэцуко.
— Я рада, — прошептала Сэцуко.
Торбэк прижал девушку к себе.
— Да, да, Сэцуко, это правда.
— Скажите еще раз, что вы меня любите.
— Люблю, — повторил Торбэк.
Вокруг по-прежнему было тихо. Только слышался плеск воды у берега.
— Можно?.. — горячо прошептал Торбэк.
Сэцуко не поняла, о чем спрашивает Торбэк. Он еще плохо изъяснялся по-японски, и некоторые слова она невольно пропускала мимо ушей.
— Можно? — повторил Торбэк.
Сэцуко поняла его намерения лишь тогда, когда они стали слишком ясны.
— Нельзя!
Она мгновенно выскользнула из его объятий, причем сделала это так резко, что Торбэк растерялся.
— Нельзя! — поправляя юбку, повторила девушка. Но во второй раз это слово она произнесла мягче.
Неожиданно Торбэк стал на колени и начал неистово молиться, все время осеняя себя крестным знамением. Сэцуко ничего не могла понять. Она стояла в растерянности, не зная, что делать.
А Торбэк, склонив голову, продолжал молиться, будто хотел у ночного звездного неба выпросить прошение за какие-то тяжкие грехи.
И вдруг он зарыдал. Сэцуко совсем растерялась. Она ласково обняла за плечи плачущего Торбэка и стала гладить его белокурые волосы.
— Только не здесь! Я не хочу здесь. Лучше в доме… — дрожа от стыда и волнения, шептала девушка.
— В доме? — будто не понимая этого слова, переспросил Торбэк.
— Да, в другом месте.
Прошло несколько дней. Однажды поздно вечером, возвращаясь из города с покупками, Ясуко увидела у себя во дворе автомобиль.
Думая, что приехал отец Билье, она поспешила к машине. Но что это? В машине сидела какая-то женщина, по-видимому молодая, узнать ее в темноте было трудно. Ничего не понимая, Ясуко направилась к дому. У дверей она увидела высокого мужчину. Мужчина пошел ей навстречу. И тут Ясуко узнала Торбэка.
Ой! — воскликнула она и остановилась. — Это вы, Торбэк-сан?
— Добрый вечер, Эбара-сан, — тихо поздоровался Торбэк.
— Добрый вечер. Что случилось? Так поздно?
Торбэк замялся.
Только теперь Ясуко вспомнила о девушке, сидящей в машине.
— Скажите, это ваша приятельница? — бесцеремонно спросила она у Торбэка и ухмыльнулась.
Тот снова замялся, но потом тихо ответил:
— Да.
— Зачем же вы оставляете ее одну? Зовите сюда, в дом. Сегодня отец Билье не приедет.
Торбэк и Сэцуко вошли в дом. Ясуко не забыла закрыть дальнюю комнату раздвижной перегородкой — видно, там и сейчас кое-что хранилось.
Сэцуко почти силой затащили в дом, и теперь она стояла растерянная, не зная, о чем говорить.
— А я вас знаю, — нагло рассматривая девушку, сказала Ясуко.
— Да? Я работаю в приюте.
— Нет, я вас видела не в приюте, а в более приятном месте.
— Где же? — удивилась Сэцуко.
На пикнике.
— Неужели? А я вас там не видела. Вы меня извините, пожалуйста.
Молодость и красота девушки вызвали у Ясуко легкую зависть.
— Вы и не могли меня видеть. Знаете почему?
Сэцуко вопросительно посмотрела на хозяйку дома.
— Я поднималась на холм, а вы с Торбэк-саном шли в лес. Ну, а что было дальше, я не знаю… — игриво засмеялась Ясуко.
Щеки Сэцуко покрылись румянцем.
— Ой! Вы видели нас там? Мы гуляли по берегу залива.
— И только? — продолжала с усмешкой допытываться Ясуко.
— Я слушала святые притчи. Это так хорошо! Вокруг такая чудная природа и тут же умиротворяющее божье слово.
— Ну конечно, особенно когда вдвоем. Правда, Торбэк-сан?
Торбэк чувствовал себя неловко, он не знал, как надо себя вести в таких случаях, и только добродушно улыбался.
— А знаете, Торбэк-сан, — продолжала Ясуко, — ведь произносить божье слово можно не только на берегу залива, но и у меня. Вы приходите сюда вместе.
— К вам можно приходить? — радостно спросила Сэцуко.
— Разумеется. У меня вы можете чувствовать себя как дома. Мы. с отцом Билье занимаемся здесь переводом библии. Конечно, когда мы работаем, это неудобно, но в остальное время, милости прошу.
— Благодарю вас, — сказал Торбэк.
— Кстати, — обратилась Ясуко к священнику, — вам сейчас что-нибудь от меня нужно?
— Да я вот насчет одежды… — смущенно проговорил Торбэк, показывая на свою сутану. — Отец Билье всегда здесь переодевается, позвольте и мне это сделать.
— Ну, разумеется! Отец Билье поручает мне даже отдавать свою сутану в чистку. Я понимаю, что в таком облачении не очень-то удобно гулять с девушкой. Пожалуйста, оставляйте сутану всегда у меня.
— Благодарю вас.
— И со своей девушкой можете у меня встречаться, Торбэк-сан. Отца Билье не стесняйтесь, он никому не скажет. Я его об этом попрошу, не беспокойтесь. И вы тоже не стесняйтесь, приходите, — обратилась она к Сэцуко, — я ведь почти все время одна. Правда, соседи у меня слишком любопытны. Так что надо быть осторожными. Обо мне они уже болтают разное, но я на них внимания не обращаю. Раньше я еще общалась с ними, а теперь не хочу и не приглашаю никого к себе в гости. Так что можете здесь встречаться без помех…
Ясуко продолжала болтать, бесцеремонно разглядывая Сэцуко.
— А вы, наверно, из состоятельной семьи, да? И работаете в приюте, чтобы помочь нашему ордену?
— Право, не знаю, насколько моя семья состоятельная, но в приюте действительно я работаю не ради денег.
— Это похвально, — покровительственно заметила Ясуко. — А где живет ваша семья?
— Я из Осака. В Токио приехала полгода назад.
— И вы здесь одна?
— Нет. Живу у тетки.
— Значит, не в приюте?
Нет, я каждый день приезжаю на работу.
О, это очень хорошо, не правда ли, Торбэк-сан? — обратилась Ясуко к священнику. — Если бы Сэцуко-сан жила в приюте, было бы не так удобно встречаться. И сами вы можете возвращаться к себе когда угодно, хоть под утро.
Ясуко, отнюдь не страдавшая отсутствием любопытства, решила узнать о Сэцуко как можно больше и снова стала ее расспрашивать.
— А чем занимаются здесь ваши родственники? Торгуют чем-нибудь?
— Нет, дядя работает в одной фирме.
— А что он там делает?
— Директор этой фирмы.
— Директор фирмы?! Это же большой человек! Значит, вы могли бы и не работать? А вот наши бедные святые отцы не имеют собственных денег даже на карманные расходы, — сокрушенно заметила Ясуко. — Вы уж позаботьтесь, чтобы Торбэк-сан не очень это чувствовал…
Через несколько дней Сэцуко, помня о приглашении Ясуко, пришла к ней, чтобы встретиться здесь с Торбэком. Накануне она с ним условилась об этом. Наступили сумерки. Войдя во двор, Сэцуко сразу заметила укрытую под деревьями машину. Она решила, что Торбэк уже здесь, и постучала в дверь.
— Извините, пожалуйста, есть кто-нибудь дома? — громко позвала она.
Вдруг на нее кинулась овчарка. Длина цепи не позволила собаке дотянуться до Сэцуко, и она, встав на задние лапы, яростно лаяла и скалила страшную пасть. Сэцуко в ужасе прижалась к стене.
Наконец дверь дома открылась, и на пороге показался мужчина. Но это был не Торбэк, а отец Билье.
Сэцуко словно окаменела. Но Билье приветливо улыбнулся и сказал:
— Входите, пожалуйста. Вас зовут Сэцуко?
— Да, — смущенно ответила девушка.
— Я о вас слышал. А Торбэк скоро приедет. Вы не смущайтесь, заходите.
Сэцуко нерешительно переступила порог. Собака опять залаяла.
— Ой, как страшно! — проговорила Сэцуко.
Билье прикрикнул на овчарку, и та замолчала.
— Этот дом наполовину принадлежит собакам, — пошутил Билье.
— А Ясуко-сан тоже нет?
— Она куда-то вышла по делу, скоро придет. Садитесь, пожалуйста.
Приветливость Билье казалась непритворной, и первое смущение у Сэцуко прошло. Она села.
— Хотите кофе?
— Нет, не беспокойтесь.
Но Билье все-таки встал и пошел варить кофе. Было видно, что он хорошо ориентируется в этом доме и знает, что где лежит.
— Пожалуйста, выпейте чашечку. — Билье налил девушке кофе.
— Спасибо.
Отец Билье внимательно разглядывал Сэцуко. Такое бесцеремонное разглядывание было ей неприятно, но она старалась не думать об этом. Однако, почувствовав, что он проявляет к ней отнюдь не духовный интерес, она забеспокоилась. Прошло уже более получаса, а ни Ясуко, ни Торбэк не появлялись.
— Наверно, госпожа Ясуко не скоро придет. Я, пожалуй, пойду, — сказала она, ставя чашку на стол.
Отец Билье сидел, развалившись в кресле. На столе лежала библия, какие-то рукописи и книги. Сэцуко слышала, что этот человек очень образован и воспитан, но все-таки побаивалась его.
Заметив ее волнение, Билье улыбнулся и взял ее за руку.
— Не беспокойтесь, скоро придут и Ясуко и Торбэк. Ведь вы договорились с ним встретиться здесь?
Сэцуко покраснела. Кажется, Ясуко все ему рассказала.
— Отец Торбэк хотел почитать мне библию, — покраснев, ответила девушка.
— Это хорошо. И Торбэку это полезно, он у вас научится говорить по-японски.
Прошло еще минут пятнадцать. Сэцуко все время порывалась уйти, но каждый раз отец Билье находил предлог, чтобы ее удержать. Наконец послышались шаги, дверь открылась, и вошла Ясуко.
— О! Какие у нас гости! — Она остановилась и как-то подозрительно оглядела гостью.
— Извините, что решила побеспокоить вас, — смущенно потупилась Сэцуко.
— Давно ждете меня? Вас, кажется, успели и кофе угостить? — Ясуко перевела взгляд на Билье. — Это вы, Билье-сан, были так любезны?
Отец Билье как-то виновато улыбнулся.
— Да, ваша гостья уже с полчаса как здесь, и мне пришлось взять на себя роль хозяйки.
— О, я знаю, вы мастер ухаживать за гостьями, — громко рассмеялась Ясуко.
Торбэк и Сэцуко медленно шли по тихой ночной улице, тихой и какой-то очень уютной. То и дело им попадались вывески небольших отелей. Это был район гостиниц. Свой «рено» Торбэк оставил в переулке, выключив фары. Улица тонула в темноте. По обеим сторонам тянулись ограды, за ними во дворах прятались крыши, на которых светились неоновые вывески, и только эти вывески видны были с улицы.
Торбэк был одет в светло-серый костюм и белоснежную рубашку, туалет завершал яркий галстук. Со стороны он казался веселым, беспечным американцем. Он шел неторопливо, слегка обняв Сэцуко за плечи, и что-то шептал ей на ухо. А Сэцуко шла как-то настороженно, неспокойно. Каждый раз, когда навстречу им попадались гуляющие пары, она низко опускала голову и отворачивалась.
Так они прошли целый квартал, все время посматривая по сторонам, будто что-то выискивая. Где-то поблизости прошумела электричка. Наконец впереди показалась ярко освещенная платформа. Она казалась кораблем, плывущим по темному морю.
— Я устала. Пойдемте обратно, — прошептала Сэцуко.
Но Торбэк ответил, что ему не хочется возвращаться ни с чем. Они продолжали идти. Торбэк то и дело поднимал голову, стараясь разобраться в неоновых вывесках. Но, к сожалению, он еще плохо знал иероглифы. Наконец он увидел вывеску с изображением хризантемы. Он знал, что этот цветок — эмблема Японии. Когда он учился еще в семинарии, там па стене висел портрет императора с изображением такого же цветка.
— Эго тоже отель? — спросил Торбэк.
— Да, — ответила Сэцуко.
— Наконец, кажется, подходящее место! Как этот отель называется?
Сэцуко назвала гостиницу. Они подошли к воротам. Каменные светильники тускло освещали мощеный двор, в небольшом садике искусственное нагромождение камней напоминало горный уголок.
Сэцуко бил озноб, она все еще не решалась войти в вестибюль. Кто-то вышел из гостиницы, и она торопливо спряталась за камни.
— Милая, что случилось?
— Но ведь кто-то идет!
— Это что, твой знакомый?
— Не в этом дело, вам ведь тоже не хочется, чтобы нас увидели.
Предусмотрительность девушки понравилась Торбэку. Если кто-нибудь из прихожан увидит его здесь, может произойти серьезная неприятность.
Конечно, бог велик и всеведущ, но он искренне верил, что бог так же милостив и простит ему его грех. Теперь уже ничто не могло его остановить. Так молодой олень мчится по лесу, не разбирая дороги, и порой налетает на острый сук. И может быть, разница была лишь в том, что Торбэк сознательно бросался на острие сука, предвкушая сладость от полученной раны.
Сэцуко с первого взгляда полюбила молодого патера. И когда однажды ночью он увлек ее на машине в лес, к реке, унес в траву и стал целовать, она была бесконечно счастлива.
Как он был ласков с ней, с каким восхищением смотрел на нее! И как мило коверкал японские слова!
Он тогда домогался близости. Но она невольно запротестовала: «Нет, только не здесь!»
«Нет, не здесь!» Ей было стыдно и неприятно совершить это там, на траве, где ей казалось, что за ними все время кто-то подглядывает, и пугал малейший шелест листвы.
Нет, домогательства Торбэка не обидели и не оскорбили девушку. Она любила этого молодого красивого священника. Любила его строгие, полные величия жесты во время мессы, любила его, когда он проникновенно объяснял ей суть своей веры, любила его ласковые прикосновения.
Сэцуко уже не раз испытывала волнение любви, но раньше было совсем не то. Как непохож был этот обаятельный чужеземец на ее прежних поклонников! Сэцуко кружили голову его ребяческая нежность, его бескорыстная вера в святое учение, горячие взгляды, которыми он обжигал ее. Она была как в бреду. А тут еще эти красивые золотистые волосы, каких не бывает у ее соотечественников. И глаза, синие и глубокие, как горные озера.
«В другом месте», — сказала она тогда и взять теперь свои слова назад уже не могла. И когда Торбэк привез ее в этот квартал, она должна была быть готова к тому, что произойдет.
Сэцуко знала, какой грех берет на себя Торбэк. И она должна была стать соучастницей этого греха. Но бывают минуты, когда для женщины любой грех становится желанным. Ей льстило, что ради нее Торбэк готов нарушить священный обет. Как и все женщины, она объясняла поведение мужчины по-своему. Ведь женщина, даже когда сама становится жертвой, объясняет это с выгодой для себя.
Наконец они приблизились к парадному подъезду гостиницы, похожей на особняк богатого аристократа. Торбэк открыл дверь, и они вошли в ярко освещенный вестибюль.
Горничная встретила их поклоном.
Сэцуко спряталась за спину Торбэка. Этого он не ожидал. Он рассчитывал, что разговор начнет она, ведь он еще так плохо объяснялся по-японски и совершенно не знал, что и как нужно говорить в подобных случаях.
Но Сэцуко стыдливо съежилась и молчала. Однако служанка все поняла и без слов, она взяла две пары домашних туфель и поставила их на натертый воском пол.
Торбэк чуть не силой потащил Сэцуко за собой.
Горничная повела их по длинному коридору. Она шла быстро и уверенно, будто зная наперед, что нм требуется. Несколько раз они сворачивали в боковые коридоры. Но вот горничная остановилась и открыла одну из дверей.
Маленькая, тесная комната. В глаза им бросилась огромная, занимавшая почти половину комнаты, кровать. Два кресла забились в угол, словно стыдясь своего присутствия.
Все дешево и безвкусно. И вделанный в стену шкаф, и картина на стене, и окраска стен.
Они вошли. Вскоре горничная принесла чай.
— Ночевать будете? — спросила она, бесцеремонно разглядывая Сэцуко.
— Нет, — едва слышно ответила девушка.
Служанка молча кивнула, показала, где ванная комната, туалет, и ушла, захлопнув дверь. От дверного стука Сэцуко вздрогнула.
На вопрос горничной Сэцуко ответила отрицательно, потому что не думала проводить здесь ночь. Мысли у нее путались, ей почему-то казалось, что они здесь лишь поговорят и уйдут. Красное одеяло на кровати нахально лезло в глаза, а тусклый свет настольной лампы у изголовья почему-то ослеплял.
Торбэк беспокойно ерзал в кресле. Зеленый японский чай он не пил. Он поднялся и нервно зашагал по комнате взад-вперед. Но комната была слишком мала.
Прошло еще несколько томительных минут. Сэцу-ко била нервная дрожь. «Когда же он перестанет ходить?» — подумала она. И тут же с ужасом представила себе, что произойдет, когда он остановится. Она вздрогнула и закрыла глаза.
И вот это случилось.
Но ее никто не схватил, просто Торбэк окликнул ее. Она обернулась.
Он снимал пиджак и вешал его на плечики.
Взгляды их встретились. Торбэк улыбнулся своей ласковой улыбкой и подошел к ней.
Он привлек ее к себе.
При малейшем движении кровать противно скрипела. Верхний свет был выключен, горела только тусклая лампа у изголовья.
В ее свете мягкие спутанные волосы Торбэка напоминали льняную пряжу. Его большие голубые глаза с вожделением смотрели на Сэцуко. Тонкими жилками просвечивали в огромных белках кровеносные сосуды.
Сильные руки, широкая грудь, поросшая золотистыми волосами. Вдоль рук тянутся толстые вены. Руки до локтей тоже покрыты золотистым пушком.
Сэцуко вся сжалась. Голова ее покоится на сильной руке Торбэка. Длинными пальцами этой руки он перебирает ее волосы. Другая рука гладит ее грудь.
Лицо Сэцуко влажно, но это не от слез, а от его поцелуев. Сэцуко тяжело дышит. Крылья ее носа все время вздрагивают. Торбэк перебирает ее волосы и что-то шепчет. Иногда он переходит на свой родной язык, но Сэцуко кажется, что она понимает каждое слово.
Ручей не говорит словами, но в журчании его слышится то радость, то печаль, то ласка, то гнев. Так и в шепоте Торбэка. Сэцуко не знает слов, но смысл их глубоко проникает в ее душу.
— Можно?
Он спросил тихо, и она не расслышала. В ушах у нее звенело.
— Можно? — повторил Торбэк.
На этот раз он спросил громко, она поняла и вся задрожала. И вдруг в эту дрожь ворвались руки Торбэка. Они срывали с нее одежду. Она сопротивлялась, но руки делали свое дело. А его губы еще крепче прильнули к ее губам.
— Свет! — почти простонала Сэцуко.
Возможно, ей хотелось больше света. Но рука Торбэка потянулась к лампе, и лампа погасла. Однако в комнате не стало темно. Свет сочился неизвестно откуда, и их тела ясно обозначались на кровати.
— Бэк, милый! — дрожащим голосом сказала Сэцуко, хватая его руки. — Вы меня любите?! Всегда будете любить?!
— Люблю, очень! — приглушенно прошептал Торбэк.
— Это навсегда? — спрашивала она, задыхаясь.
— Я готов поклясться! — воскликнул Торбэк и перекрестился.
Сэцуко уткнулась в его широкую грудь и разрыдалась.
Но чем больше она всхлипывала, тем смелее становился Торбэк. Она все еще сопротивлялась, но уже совсем слабо, как бы нехотя. И он ласково преодолел это сопротивление…
После того, что произошло, Торбэк и Сэцуко уже не могли и дня прожить друг без друга.
Встречи урывками в приюте их не устраивали. Там было много глаз, выбраться в лес ночью не всегда удавалось. А им хотелось видеться каждый день.
И Торбэк стал вставать по утрам раньше обычного, чтобы встретить Сэцуко на своем «рено» недалеко от ее дома.
От церкви святого Гильома к приюту вела прямая дорога через лес и поля. А Сэцуко жила в совершенно противоположной стороне, и, чтобы ее встретить, Торбэк делал огромный крюк. На это уходило более сорока минут.
«Рено» Торбэка быстро проскакивало проселок и мчалось по городским окраинам. Движение в столь ранний час было еще небольшим, но все равно времени уходило на это много.
Миновав окраину, машина снова вылетала к лесу.
Сэцуко уже поджидала его у обочины шоссе на опушке. Завидев ее, Торбэк махал рукой и останавливал машину.
— Доброе утро, Сэцуко!
— Доброе утро! — отвечала девушка, торопливо усаживаясь в машину.
Торбэк сидел за рулем всегда в темных очках, так хотела Сэцуко. Они направлялись в приют. Теперь можно было не спешить, ведь им так хотелось наговориться.
Придвинувшись к Торбэку вплотную, Сэцуко все время что-нибудь мило болтала, а он только поглядывал на нее. Молчать Сэцуко не могла и без конца придумывала темы для разговора.
Торбэк отвечал коротко и все время улыбался. Часто он останавливал машину на какой-нибудь тихой улице, и они, прижавшись друг к другу, продолжали разговор.
Недалеко от приюта Торбэк тормозил и высаживал Сэцуко. Она махала ему рукой и уходила только тогда, когда он в ответ тоже поднимал руку.
В эти минуты девушка вся излучала счастье.
Недалеко от гостиницы, где Торбэк и Сэцуко провели несколько часов, находится ветрозащитная лесная полоса. Здесь на огромном участке простирается великолепная роща. По южной кромке рощи пролегает отличное шоссе. Это магистральная дорога, и поток легковых машин и автобусов в обоих направлениях не прекращается ни на минуту. В одном месте шоссе пересекает прямую как стрела улицу, вдоль которой шпалерами тянутся деревья гинкго. Это очень красивое место. Его часто фотографируют для видовых открыток.
Неподалеку от этого места стоит современный трехэтажный жилой дом. Говорят, что по фешенебельности в Токио второго такого нет. Здесь снимает квартиру знаменитая японская актриса. Если не считать актрисы, в этом доме почти все жильцы иностранцы. Среди них обращает на себя внимание господин Ланкастер. Говорят, что он англичанин, но так ли это на самом деле — неизвестно.
Он называет себя коммерсантом и занимает в этом доме двухкомнатную квартиру, хотя и однокомнатные стоят здесь баснословных денег.
На вид господину Ланкастеру лет тридцать пять — тридцать шесть. Он высок, хорошо сложен, лицо у него строгое, властное, виски уже с сединой. Он всегда безукоризненно одет и аккуратно подстрижен. Видимо, он очень следит за собой, не так это просто — поддерживать репутацию состоятельного англичанина.
В центре города у него своя контора с молоденькой секретаршей, которую тоже считают англичанкой, и двумя клерками. Секретарь-стенографистка изредка приходит к нему на квартиру. Это красивая девушка с золотистыми волосами.
Нго квартиру посещают немногие, и почти все они иностранцы. Наведываются сюда и Билье с Городи. Приходят они, конечно, в мирском платье.
Господин Ланкастер часто покидает Токио. Он много разъезжает по торговым делам, и поездки его длятся довольно долго. Ездит он то в Гонконг, то на Манилу, то в Каир, то в Корею. Видно, его торговая деятельность очень обширна.
Перед каждой поездкой и сразу же по возвращении в квартире господина Ланкастера появляются священники ордена святого Василия. По-видимому, господин Ланкастер горячий приверженец этого ордена.
Но почему господин Ланкастер запирает дверь на ключ, когда у него бывают святые отцы? И разговаривают они в самом укромном уголке квартиры, придвинувшись друг к другу вплотную, да и то шепотом.
И странно, во время этих бесед господин Ланкастер ведет себя со святыми отцами как хозяин, а ведь святые отцы сами привыкли держаться со своей паствой — какое бы высокое положение ни занимала она в миру — как наставники. Но здесь почему-то роли меняются.
Встречаются они чаще всего поздно вечером.
Святые отцы украдкой ставят машину у бокового крыла фешенебельного здания, где живет господин Ланкастер, озираются по сторонам и осторожно толкают толстую стеклянную дверь подъезда. Затем они поднимаются по широкой мраморной лестнице на третий этаж, стараясь пройти незамеченными, и тихо стучат в дверь двадцать шестой квартиры.
В двери сбоку устроен «глазок». Взглянув в него, хозяин квартиры устанавливает личность посетителя и только после этого открывает дверь. Здесь и днем бывает тихо, а уж ночью тут, словно в вакууме, стоит звенящая тишина.
Господин Ланкастер.
Это имя надо запомнить. Вот уже в течение нескольких лет он руководит деятельностью церкви святого Гильома, но, разумеется, не церковной.
После войны американский фонд LARA присылал в Японию много товаров, в том числе и одежду, предназначавшуюся для пострадавших детей. Эту одежду распределяли среди населения различные религиозные организации. Но вряд ли кто догадывался, что ношеная детская одежда, поступавшая в адрес ордена святого Василия, предварительно вспарывалась в специальном помещении церкви святого Гильома и из нее извлекали некий, более выгодный «товар». И только после этого ее отдавали для распределения.
Что же скрывалось в одежде? Что можно было и имело смысл зашивать под подкладку, чтобы не привлечь внимания? Во-первых, конечно, то, что легко укрыть, а во-вторых, то, что стоит дороже одежды.
Господин Ланкастер был опытным коммерсантом, он знал, что больше всего приносит прибыль. И не случайно священнослужители церкви святого Гильома посещали господина Ланкастера в его роскошной квартире тайком и лишь глубокой ночью.
Торбэк тоже часто посещал господина Ланкастера.
Он являлся сюда в мирской одежде, оставляя сутану в доме Ясуко.
Казначейские дела отнимали у Торбэка массу времени, но он продолжал встречаться с Сэцуко.
Иногда это бывало в лесу, ночью, иногда в той самой гостинице, где они провели свой первый вечер.
Прислуга гостиницы принимала Торбэка за американца. Держался он с горничными приветливо, иногда угощая их жевательной резинкой или шоколадом.
Сэцуко же считали здесь женщиной определенной профессии. Еще бы, кто же придет в гостиницу с иностранцем? И все же она была как-то не похожа на тех женщин. Уж очень у нее было нежное и невинное лицо. Да и держалась она не нагло, как те, а удивительно робко и застенчиво. Все это в сочетании с непринужденностью Торбэка производило приятное впечатление на гостиничную прислугу.
Сэцуко просто молилась на Торбэка. она была готова посвятить ему всю жизнь, хотя, разумеется, знала, что на брак со своим возлюбленным рассчитывать не может.
Иногда они устраивали своп встречи в доме Ясуко.
Как-то Сэцуко пришла туда, условившись с Торбэком, что он будет там ее ждать, но, к удивлению, застала там одного отца Билье. Он сидел за столом и что-то писал.
— Здравствуйте, отец Билье! — краснея, поздоровалась Сэцуко. Ей было неприятно, что этот священник является свидетелем их встреч, и она решила тотчас же уйти.
— Добрый вечер, присаживайтесь, пожалуйста. — На лице священника появилась приветливая улыбка. — Ясуко скоро придет.
Сэцуко заколебалась. Если она уйдет, они с Торбэком могут разминуться. Да и неудобно как-то сразу бежать.
Отец Билье говорил по-японски очень хорошо. Он начал рассказывать что-то смешное, и Сэцуко осталась.
Время, назначенное Торбэком для встречи, прошло, а его все не было. Не появлялась и Ясуко.
Сэцуко забеспокоилась.
— Вы кого-нибудь ждете? — спросил отец Билье и, прищурившись, посмотрел на Сэцуко.
— Да, — Сэцуко опустила глаза.
— Торбэка?
Сэцуко покраснела.
— О, Торбэк способный молодой священник. Вы, наверно, его очень уважаете.
— Да, очень!
— Что ж, он прекрасный молодой человек, мы возлагаем на него большие надежды. Церкви нужны такие люди. — И отец Билье стал подробно перечислять достоинства Торбэка.
Сэцуко было приятно, что этот почтенный патер так расхваливает ее возлюбленного. У нее даже увлажнились глаза. А отец Билье, забыв о своей работе, продолжал расхваливать молодого собрата.
— Пить даже захотелось, — вдруг сказал он. — Кажется, я слишком увлекся.
— Я принесу воды, — предложила Сэцуко.
— А вы знаете, где ее здесь найти?
Сэцуко развела руками.
— Я вам покажу, где кухня. — Отец Билье поднялся.
Странный дом. Днем он заперт. Сейчас свет горит только в одной комнате, где они сидят. Все раздвижные двери между комнатами плотно сдвинуты.
Отец Билье показал Сэцуко кухню, но, когда она попыталась туда пройти, на нее зарычала овчарка.
От страха Сэцуко приросла к месту.
— Ой! — невольно вырвалось у нее.
— Не бойтесь, — сказал Билье и прикрикнул на собаку.
Но Сэцуко боялась сдвинуться с места. И вдруг она почувствовала, что Билье обхватил ее сзади. Не успела она охнуть, как он запрокинул ей голову и впился поцелуем в ее губы.
Наступила осень.
В церкви святого Гильома особых перемен не произошло, только вот отца Городи внезапно по указанию главы миссии епископа Мартини перевели в Осака.
Вскоре после этого Мартини вызвал к себе Торбэка.
— Ну как, брат Торбэк, — обратился к нему Мартини, — все ли у тебя в порядке?
— Да, ваше преосвященство, все в порядке, — почтительно ответил Торбэк.
— А как связь с господином коммерсантом?
— В порядке.
— Ты еще молод, — сказал епископ наставительно. — Будь осторожен. И еще раз осторожен! Осторожность никогда не бывает излишней. Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Да, ваше преосвященство.
— Брата Городи нет больше в Токио. Это повышает твою ответственность. Это тебе тоже понятно?
— Да.
— В случае каких-либо затруднений советуйся с отцом Билье.
— Я всегда так поступаю.
Торбэк стоял перед главой миссии в почтительной позе, чуть-чуть склонившись.
— Одну церковь — на Синбаси — полиция уже привлекла к ответу за спекуляцию долларами.
Епископ поднялся из-за стола и заходил по ком, — нате. Он был явно не в духе.
— Это большой промах, — сказал он таким тоном, словно в этом виноват был и Торбэк. — В той церкви старшего священника понизили в сане, а отца казначея освободили от обязанностей и назначили на черные работы. Но разве этим делу поможешь? Попались они из-за пустяков. Еще раз повторяю, брат Торбэк, надо быть очень осторожным.
Мартини подошел к нему, встал рядом и остановил на нем строгий взгляд.
— Твоя ответственность очень велика. Ты не имеешь права делать промахов, иначе повторится то же самое, что в церкви на Синбаси. Малейшая ошибка грозит непоправимой бедой. Надеюсь, ты это понимаешь.
— Да.
— Ну и прекрасно, — заключил епископ. — Все это я говорю тебе с одной лишь целью: чтобы в дальнейшем ты был еще осторожнее и внимательнее. А связь с господином коммерсантом прошу осуществлять по-прежнему.
Когда Торбэк вышел из кабинета епископа, возле него как из-под земли вырос отец Билье.
— О чем беседовал с тобой его преосвященство? — спросил он.
— Велел быть осторожным.
— Да, надо все время быть начеку. При японцах ни о чем ни слова. Как ты разговариваешь по телефону?
— Всегда стараюсь брать трубку сам.
Отец Билье одобрительно кивнул.
— Правильно. Японец, конечно, языка не поймет, но голос может запомнить, а это тоже ни к чему. Всегда бери трубку сам!
Некоторое время они шли рядом молча. Вдруг отец Бнлье с улыбкой спросил:
— Что-то в последнее время не видно Сэцуко? Ты с ней встречаешься?
— Встречаюсь, но очень редко, — ответил Торбэк и слегка покраснел.
— Она почему-то перестала бывать и у Ясуко. Если увидишь ее, передай, пусть заходит.
— Хорошо, передам.
Торбэк догадывался, почему Сэцуко перестала ходить к Ясуко, она сама даже как-то призналась:
— Я боюсь туда ходить.
Так прошла осень. Наступила зима.
Торбэк и Сэцуко продолжали встречаться. И с каждым свиданием их чувство разгоралось с новой силой. Без Сэцуко Торбэк не мыслил прожить и дня.
Теперь он уже не молил господа о прощении и страха он больше не испытывал. Он решил, что всемогущий господь должен простить ему его грешную, но искреннюю любовь.
Однако жизнь, которую он вел, противоречила не одной этой божьей заповеди — он нарушал их теперь почти все.
Торбэк по-прежнему продолжал посещать господина Ланкастера. Эти посещения теперь входили в круг его обязанностей, были его «работой».
Однажды, придя к коммерсанту, Торбэк сразу почувствовал, что тот чем-то раздражен.
— В последнее время опасность возросла — нас могут накрыть в любую минуту, — заявил Ланкастер, — и я ломаю голову над тем, чтобы найти совершенно безопасный путь… — На обычно спокойном лице коммерсанта лежала тень тревоги. — И я, кажется, нашел этот путь… Понимаете, почтовыми пересылками больше пользоваться нельзя. Несколько моих агентов уже попались. Но, думаю, выход у нас есть…
Ланкастер бросил быстрый взгляд на своего собеседника. Торбэк вопросительно поднял брови.
— Простите, что же вы придумали?
Господин Ланкастер зашагал по комнате.
— Если меня разоблачат, это будет означать крах и вашего ордена, во всяком случае, здесь. Надеюсь, вы это понимаете, Торбэк! — Тут Ланкастер остановился и каким-то тяжелым взглядом посмотрел на молодого патера.
— Разумеется, господин Ланкастер. Но вы говорите о таких страшных вещах! Они приводят меня в дрожь. — И действительно, у Торбэка задрожали руки. — Неужели нас уже подстерегает беда?
Ланкастер ответил не сразу. Он опять зашагал по комнате, в которой сейчас стояла мертвая тишина. Слышалось лишь его тяжелое дыхание, да где-то вдали раздавались приглушенные гудки автомобилей.
— Мне нужен голубь! — неожиданно сказал Ланкастер.
— Голубь? — удивленно посмотрел на коммерсанта Торбэк.
— Да, голубь, но только прирученный.
Торбэк все еще не понимал.
— Вы хотите держать здесь голубя?
— Он нужен нам всем.
— Нам?
— Да, Торбэк, нам!
Господин Ланкастер уселся рядом с Торбэком, придвинув к нему кресло.
— Голубь — это самое безопасное… Надо лишь приручить эту миленькую птицу.
— Объясните, пожалуйста, господин Ланкастер, я вас не понимаю. Что вы имеете в виду?
Неторопливо вытащив сигарету, коммерсант щелкнул зажигалкой.
— В ближайшее время открывается регулярное воздушное сообщение между Гонконгом и Токио. Вероятно, сразу же с наступлением весны. И наш голубь должен курсировать на этой линии.
Торбэк восхищенно посмотрел на Ланкастера.
— Понял! Вы хотите по этому маршруту посылать своего человека? Так?
— Я, кажется, говорил о голубе. Впрочем, вы правы, на самолете должен летать человек. Но не от случая к случаю. Мне нужен человек, который бы постоянно летал между Токио и Гонконгом и ни у кого не вызывал бы подозрения.
— Тогда я вас не совсем понял, — сказал Торбэк. — Объясните, пожалуйста, все до конца.
Однако и на этот раз Ланкастер не сразу все разъяснил. Он был всегда осторожен, этот человек. Он долго, испытующе смотрел на Торбэка.
— Самолеты будут отправляться из Токио в Гонконг каждый день. Авиакомпания, открывающая эту трассу, сейчас набирает стюардесс, — сказал он наконец. — Вот какого голубя я имею в виду: иными словами, голубем должна стать стюардесса. Так-то, дорогой Торбэк.
Господин Ланкастер снова пристально посмотрел на собеседника.
— Вы, Торбэк, служитель церкви. Вы знаете многих прихожан. Среди них, должно быть, есть и молодые женщины. Может, кто-нибудь из них подойдет для этой роли? Разумеется, сначала она должна будет поступить в стюардессы. А потом уже работать на нас.
— Это очень удачная мысль, господин Ланкастер, — ответил Торбэк. — Но с прихожанами не обо всем можно говорить. Конечно, в церковь ходит много женщин, среди них есть и молодые. Но, мне кажется, перед ними опасно раскрывать наши тайны.
— Вы правы, тайну надо хранить строго. Если что-нибудь просочится наружу, нас всех ждет катастрофа. Вот поэтому я и прошу вас как следует подумать над кандидатурой.
Торбэк молчал. Что он мог ответить? Он явно растерялся.
— Мне это, пожалуй, будет не под силу, господин Ланкастер, — сказал он наконец. — Думаю, что лучше вам самому подобрать кандидатуру.
— У меня нет подходящей японки, — усмехнулся господин Ланкастер. — Ведь на это не всякая годится, это должна быть молодая женщина с определенными данными. А вот среди ваших прихожанок наверняка такая найдется.
У Торбэка мелькнула мысль о Сэцуко.
Стюардесса прежде всего должна быть молодой и иметь привлекательную внешность. Эти данные у Суцэко есть, но сможет ли она выдержать приемные экзамены по языку?.. А довериться ей можно, она его любит и никому не проболтается. И Торбэк совсем было решился произнести ее имя, но в последнюю минуту почему-то раздумал.
— Трудную задачу вы мне задали, господин Ланкастер. Я постараюсь подумать о кандидатуре.
— Но думать-то, дорогой падре, некогда, дело срочное, мешкать нельзя. Нужно успеть к набору стюардесс. Это для нас единственный шанс. Иначе нашему делу — крах. Так что, Торбэк, прошу вас предложить кандидатуру сейчас.
Торбэк обхватил голову руками.
— Со всех точек зрения стюардесса лучше всего подходит на роль почтового голубя. Во-первых, ее багаж не подвергается таможенному досмотру, во-вторых, она может летать каждый рейс, не вызывая подозрений. Это идеальный «почтовый голубь»! Ну, Торбэк, кто у вас есть на примете?
— Право, не знаю…
Торбэк все еще колебался. Но тут глаза господина Ланкастера недобро сверкнули, и резким голосом он отрубил:
— Бросьте играть в прятки, Торбэк! В каких отношениях вы с Икута Сэцуко?
Торбэк опешил. Откуда этот господин знает о Сэцуко?
А на губах коммерсанта играла чуть заметная усмешка.
При первом же свидании с Сэцуко Торбэк заговорил о предложении Ланкастера. Встретились они в той же гостинице.
Здесь как бы сама обстановка благоприятствовала такой беседе. Да и во время любовных ласк Сэцуко скорее согласится выполнить его просьбу.
— Стюардесса! — Она широко раскрыла глаза. — Да еще на международной авиалинии! — В ее глазах светилась радость. Она уже видела себя в этой роли. Но тут же насторожилась — ведь это значит попасть в тот мир, который всегда казался ей каким-то чужим.
— Ты красивая, — шептал Торбэк, — а в стюардессы берут только красивых. Тебя обязательно примут.
Делая ей это предложение, Торбэк не испытывал особого восторга. Говоря по правде, приказ господина Ланкастера заставил его самого забеспокоиться. Ведь она должна стать не просто стюардессой. План коммерсанта заключался в другом, и это тревожило Торбэка.
— А я вовсе не уверена, что пройду… — Сэцуко спрятала возбужденное лицо в подушку.
— Ты красивая, — не очень охотно повторил Торбэк, — тебе беспокоиться нечего.
Не это меня беспокоит. На международных авиалиниях говорят ведь по-английски? А я в английском не сильна.
Торбэк молчал.
От стюардесс действительно требуется не только красивая внешность, но и хорошее знание иностранных языков. А Сэцуко, видно, английский почти не знает. По крайней мере, за все их знакомство Торбэк не слышал от нее ни одного английского слова.
— Предложение-то заманчивое. — Девушка глубоко вздохнула. — Но я наверняка провалюсь по языку.
— А может, все-таки попробуешь? — продолжал уговаривать ее Торбэк, хотя почувствовал какое-то облегчение, когда Сэцуко стала колебаться. Втягивать Сэцуко в «коммерцию» господина Ланкастера ему не хотелось, он боялся подвергать ее опасности.
Профессия стюардессы на международных авиалиниях была мечтой молодых девушек. Однако Сэцуко не ухватилась с жадностью за предложение Торбэка, и он был рад этому. Нет, она не была скромной сверх меры, Торбэк это уже понял; знал, что от жизни она хотела получить многое и в этом мало чем отличалась от своих сверстниц. Просто она умела, когда надо, трезво смотреть на вещи. И сейчас она отдавала себе отчет в том, что эту работу не сможет получить, так как не знает как следует иностранного языка. И ничего тут не поделаешь.
— Нет, зачем же позориться, я наверняка провалюсь. Милый Бэк, лучше уж оставаться в приюте, — ответила Сэцуко с грустью. Она сожалела, что упускает такой редкий случай.
А ведь, наверно, перед ее глазами на фоне голубого неба уже неслась серебряная стрела. Тонкий, длинный, крылатый корабль взмыл ввысь, нырнул в облака и понесся вперед. Какой упоительный полет! Внизу медленно вертится земной шар, а ее самолет отбрасывает на землю маленькую тень…
— Это, конечно, праведное занятие — служить в приюте. — В голосе Торбэка зазвучали торжественные нотки. — Наш первоочередной долг — служить господу богу. Твои мысли благочестивы.
Торбэк был доволен, он успокоился окончательно. Господину Ланкастеру придется поискать другую кандидатуру. Роль почтового голубя для нее не подходит.
Торбэк привлек Сэцуко к себе.
— Я больше не стану уговаривать тебя. Мне даже ненадолго не хочется расставаться с тобой. Я тебе это посоветовал только потому, что хотел сделать для тебя что-нибудь приятное.
— Я так и поняла. Спасибо! — поблагодарила Сэцуко.
Она горячо отвечала на страстные поцелуи Торбэка, и только глаза ее, слегка приоткрытые, казалось, смотрели вслед улетавшему самолету и были чуть печальны. Однако Торбэк ничего этого не уловил.
На следующий день Торбэк снова посетил Ланкастера.
Коммерсант был вне себя. Таким взбешенным Торбэку еще не приходилось его видеть, а встречались они довольно часто. Ланкастер был неизменно вежлив и приветлив. Говорил он всегда спокойно, мягко, но за этим спокойствием и мягкостью скрывались решительность и непреклонная воля.
И Торбэк знал это. Как-то он вместе с отцом Билье возвращался от коммерсанта домой.
— Это страшный человек, — неожиданно сказал отец Билье.
Тогда Торбэк не придал значения словам каноника. И потребовалось не так уж много времени, чтобы Торбэк понял их истинный смысл. Началось непосредственное общение Торбэка с Ланкастером, и постепенно Торбэк убедился, что этот человек действительно страшен.
Вот и сейчас Торбэк сидит, охваченный страхом.
— Нам нужен почтовый голубь! — тихо, но как-то зловеще процедил Ланкастер и поднялся со стула. — Я ведь, кажется, уже говорил вам об этом.
— Да, говорили. — Торбэк беспокойно заерзал на стуле. — Я ей все сказал, как вы велели.
— Полагаю, что вы не все ей рассказали?
— Нет. Конечно, нет, господин Ланкастер. — Тор-бэк, не отрывая глаз, смотрел на шагавшего по комнате коммерсанта.
— Хорошо. И не нужно пока говорить. Эту тайну знаем только мы с вами, — медленно произнес Ланкастер. — Но для роли почтового голубя у нас никого нет, кроме нее. Во всяком случае, я так считаю.
— Но… — хотел было что-то возразить Торбэк.
Ланкастер остановил его жестом.
— Прошу выслушать меня, не перебивая. Голубь, так или иначе, должен быть посвящен в нашу тайну. Следовательно, мы не можем довериться первому встречному. А Сэцуко будет хранить тайну, потому что любит вас. И если вы этого потребуете, она никому ничего не скажет. Не так ли?
— Думаю, что да.
— Значит, ответ должен быть одним. Ваша Сэцуко должна стать нашим голубем.
— Но, господин Ланкастер, — пытался возразить Торбэк, — она ведь не знает языка. А речь идет не о внутренних рейсах, а о международных. И она права, ей с этим не справиться. Она почти совсем не знает английского языка и, значит, не выдержит приемных испытаний.
Господин Ланкастер продолжал ходить по комнате. Он, казалось, прислушивался к звукам своих шагов. Но вот он остановился, на его губах появилась усмешка.
— А это уже моя забота! — произнес он тоном, не терпящим возражений. — Я постараюсь уладить это дело в приемной комиссии.
— Вы можете это уладить? — Пораженный Торбэк уставился, на Ланкастера.
— Да, могу. Я все могу, дорогой Торбэк, все… — не меняя тона, ответил Ланкастер. — У меня есть свой человек в этой авиакомпании. Он занимает там руководящий пост. Если я его попрошу, он сделает что надо. Ведь я ему постоянно плачу. — Ланкастер остановился перед Торбэком. — Или вы мне не верите?
— Что вы, я нисколько в этом не сомневаюсь.
— Благодарю. Мне, Торбэк, приходилось заниматься всякими делами. И удавалось такое, что другим не удавалось. Ну, а если кто-нибудь становился мне не угоден… — Ланкастер втянул голову в плечи. — Впрочем, не будем вдаваться в детали, ведь вы служитель церкви…
Он опять зашагал по комнате, но вдруг резко повернулся к Торбэку.
— Короче говоря, я всегда добивался поставленной цели. А если я что-нибудь задумал, то сумею заставить и других делать так, как я хочу. Вы говорите, Сэцуко не уверена в своих знаниях языка? Можете не беспокоиться, испытания она выдержит. Там многие провалятся, но Сэцуко не будет среди этих неудачниц. Поверьте мне.
Торбэк сидел молча, возражать было бесполезно.
— Повторяю, нам нужен голубь, чтобы наш бизнес шел без перебоев. Этим голубем должна стать ваша Сэцуко. Ясно? А насчет экзаменов не беспокойтесь, я приму нужные меры.
Торбэку оставалось только покориться.
Торбэк поехал к Ясуко.
Была глубокая ночь.
Залаяла собака, но Торбэк цыкнул, и собака успокоилась.
Он надеялся застать здесь отца Билье. И действительно, знакомая машина стояла в тени деревьев.
Когда залаяла собака, в доме, должно быть, услышали и лай, но он все же решил постучать.
Как всегда, в маленьком окошке показалось лицо Ясуко.
— Это вы, Торбэк-сан?
— Да.
Послышался звук открываемой двери.
— Отец Билье у вас?
Он знал, что каноник должен быть здесь, но не спросить об этом в такой поздний час было неудобно.
— Да, здесь, проходите.
Ясуко была в пижаме. Все-таки загадочный у нее дом.
Гостей пускают не во все комнаты.
У Торбэка от удивления округлились глаза — отец Билье сидел в халате. Торбэк почувствовал неловкость и отвел глаза.
— Проходите, проходите, — нисколько не смущаясь, проговорил Билье. — Что так поздно?
Он сидел в кресле, непринужденно развалившись и всем своим видом показывая, что находится у себя дома.
— Я только что от господина Ланкастера.
Торбэк присел на краешек стула.
— О чем же вы говорили?
Заложив ногу на ногу, Билье дымил трубкой. Он пускал такие густые клубы дыма, что казалось, маленькая комната вот-вот вся закоптится.
Вообще-то священнослужителям ордена курить не запрещалось. Но они все считали необходимым воздерживаться от этого на людях.
— Он требует, чтобы Сэцуко стала стюардессой па новой авиалинии. — И Торбэк подробно рассказал о планах коммерсанта.
Склонив голову набок, отец Билье терпеливо выслушал все до конца.
— А ты знаешь, это недурно! — высказал он тут же свое мнение. — Я определенно с ним согласен. Сэцуко обязательно должна стать стюардессой. Этому человеку всегда приходят на ум счастливые идеи.
Торбэк почувствовал, что отец Билье уже знает о планах господина Ланкастера.
Ясным утром Торбэк на голубом «рено» подъехал к старинному синтоистскому храму, окруженному столетними соснами.
По шоссе к станции шли люди. Они спешили на работу.
Остановив машину, Торбэк огляделся. Сэцуко еще не было. Торопившиеся прохожие не обращали внимания на молодого священника, ожидающего кого-то в машине, однако из предосторожности Торбэк поставил машину подальше от любопытных глаз.
Ему не надо было спешить на утреннюю мессу в приют, он занимался теперь в церкви только денежными делами. Но по утрам он всегда поджидал Сэцуко здесь и потом подвозил ее к приюту. Сюда она приезжала на машине дяди. Кстати и гостиница, где они обычно встречались, находилась недалеко отсюда.
Торбэк сидел за рулем и читал библию. Вот он услышал, как совсем рядом зашелестели шины автомобиля. Из машины вышла Сэцуко. Сегодня она была в новом ярко-синем костюме.
Торбэк вытянул шею. В зеркальце над ветровым стеклом он увидел, как Сэцуко обернулась и помахала рукой дяде, благообразному господину лет пятидесяти, директору какой-то фирмы.
Машина дяди отъехала. Сэцуко увидела Торбэка и направилась к нему.
Только тут Торбэк обернулся и стал с восхищением ее разглядывать.
— Какая ты сегодня нарядная, — проговорил он вместо приветствия.
— Прости, я, кажется, заставила тебя долго ждать, — улыбнулась Сэцуко.
Торбэк вышел из машины и распахнул дверцу.
Машина, спустившись по широкой и пологой улице, помчалась по аллее гинкго, протягивавших к небу свои короткие оголенные ветки.
— Сегодня я плохо спала, — сказала Сэцуко. — Очень волновалась.
— И совершенно напрасно, я уверен, что ты выдержишь.
Это был день экзамена на должность стюардессы.
Сэцуко сперва отказывалась. Ну зачем ей идти срамиться, ведь она так плохо знает язык! Но потом уступила настояниям Торбэка. Ведь, в сущности, ей очень хотелось стать стюардессой.
Машина шла к центру столицы. Солнце поднялось уже достаточно высоко, поток машин становился гуще. Но Торбэк вел свой «рено» уверенно.
— Спасибо, что провожаешь меня.
— А как же иначе! Я все время молюсь, чтобы ты прошла по конкурсу.
Сэцуко рассмеялась.
— О, если я выдержу экзамен, это будет великолепно! Но уверенности у меня нет. Боюсь я за свой английский язык.
— Ничего, ничего, все будет в порядке!
Машина, наконец, подъехала к оживленному перекрестку в центре столицы. Здание авиакомпании находилось на углу этого перекрестка.
На окнах висели рекламные плакаты с видами разных стран. За широкой витриной виднелась огромная карта мира со всеми авиалиниями компании. Зеленые линии, связывавшие различные страны и континенты, дразнили воображение.
Сэцуко бросила взгляд на витрину. Неужели она тоже будет летать по этим маршрутам?
— Ну, держись! — в последний раз напутствовал ее Торбэк.
— Спасибо! Во всяком случае, буду стараться изо всех сил!
Испуганная и растерянная, она помахала ему рукой и вошла в подъезд.
Торбэк побежал к телефону-автомату. Он быстро набрал номер.
Ему тут же ответил мужской голос.
— Господин Ланкастер? Говорит Торбэк.
— Доброе утро, святой отец, — ответил низкий голос.
— Только что проводил Сэцуко на экзамен. Теперь прошу вас сделать все остальное.
— Хорошо, можете не беспокоиться. А как она?
— Говорила, что не уверена, боится, что не выдержит экзамен.
— А настроение?
— Я постарался ее подбодрить.
— Ну и прекрасно! Дальше буду действовать я.
В тот же день под вечер Торбэк снова подъехал к зданию авиакомпании.
Он поставил машину в переулке, а сам в ожидании Сэцуко встал на противоположной стороне переулка, стараясь не очень привлекать к себе внимание.
Не прошло и получаса, как из подъезда стали выходить молодые девушки. Все они сегодня сдавали экзамен.
Девушки были высокие, хорошо сложенные, красивые. Торбэк заметил, что многие из них были, пожалуй, красивее Сэцуко и ростом выше.
Но вот и Сэцуко. Торбэк поднял руку. Она увидела его и, осторожно перейдя трамвайные пути, направилась прямо к нему.
Ее лицо пылало, она выглядела подавленной.
— Ну как?
Сэцуко грустно покачала головой:
— Куда мне тягаться с ними! По-моему, никаких надежд.
Торбэк нахмурил брови.
— Ты провалилась?
Сэцуко печально опустила голову.
— Вопросы по языку были страшно трудные. По всей видимости, провалилась.
— Ну пойдем, милая! — сказал Торбэк. — Что ж мы тут стоять будем!
Он чувствовал, что надо ее развеселить, утешить. Может быть, все еще не так плохо, просто после экзамена у нее не прошло возбуждение.
— А другие так хорошо отвечали! — сказала Сэцуко на ходу. — Я слушала их, и мне было стыдно. И зачем только я пошла срамиться!
В последних словах слышалась уже некоторая обида на Торбэка: ведь это он настоял, чтобы она пошла сдавать экзамен.
— Просто у тебя плохое настроение, — старался ее утешить Торбэк, — я уверен, что ты преувеличиваешь.
— Нет, — резко перебила его Сэцуко, — конечно, я очень волновалась. Но вопросы были очень трудные. Нет, не стоит зря надеяться. Больше и пытаться не стану. Куда мне в стюардессы с моими знаниями!
— Но ведь результаты еще не известны, — не унимался Торбэк. — Зачем же заранее отчаиваться? Очень может быть, что ты и выдержала. Да что я говорю! Ты, конечно, выдержала, и сомневаться не стоит. Просто наговариваешь на себя.
— Торбэк, — твердо сказала Сэцуко, — спасибо тебе за добрые слова. Но я говорю правду, у меня ничего не вышло, честное слово!
Она остановилась и прямо посмотрела ему в глаза.
— Выпьем кофе?
Они вошли в ближайшее кафе.
— Ты напрасно падаешь духом.
В кафе Торбэк продолжал успокаивать Сэцуко.
— Очень может быть, что другие сдали еще хуже тебя. Ну, улыбнись же наконец! Ведь результаты еще не объявлены, и никто из претенденток не знает своей судьбы.
— Это верно, но надеяться могут лишь те, кто хоть сколько-нибудь уверен в своих знаниях. — Совсем приунывшая Сэцуко сжалась в комочек и не отрываясь смотрела на чашку. — А что до меня… Я отлично понимаю, что провалилась.
— Ты забываешь о боге. — Неожиданно Торбэк перекрестился, и это крестное знамение в многолюдном кафе выглядело особенно строгим и торжественным. — Верю, бог поможет тебе. В таких случаях всевышний всегда протягивает руку помощи. Сейчас я пойду в церковь и буду молиться за тебя…
— Но, Торбэк, — прервала его Сэцуко, — нельзя же просить бога за неуча. Пожалуйста, не будем больше говорить об этом. Я по-прежнему буду работать в приюте, буду нести детям слово божие.
— Это, конечно, тоже важно. Но, Сэцуко… — тут у Торбэка голос дрогнул, — а что, если ты выдержала испытания?
— Это было бы просто чудо!
— Вот именно чудо! — воскликнул Торбэк. — А бог всегда творит чудеса, и я не сомневаюсь, что он явит нам это чудо.
На мгновение лицо Сэцуко посветлело, но тут же снова затуманилось — она вспомнила экзамен.
— Пожалуйста, не будем больше об этом говорить! — сказала она грустно. — Я поступила необдуманно. Меня ни за что не возьмут. Послушал бы ты, как отвечали другие девушки. И притом какие они красивые! Зачем же нужно из груды жемчуга выбирать простой камень.
Поздно вечером Торбэк отправился к Ланкастеру.
Там уже был один гость — японец.
Торбэк от неожиданности застыл на месте и с удивлением посмотрел на хозяина.
— Познакомьтесь, господин Торбэк, — невозмутимо проговорил Ланкастер, — Окамура, мой хороший знакомый, у нас с ним деловая дружба.
Незнакомец поклонился. Его лицо расплылось в улыбке.
— Мы уже давно работаем вместе, — продолжал Ланкастер, — при нем можно говорить откровенно. Так что не стесняйтесь. Что привело вас ко мне в такой поздний час?
Ланкастер говорил не по-японски. Трудно было предположить, что японец его понимает. Окамура как-то неопределенно улыбнулся.
— Сегодня я видел ее после экзамена. Меня беспокоят результаты, — овладев собой, проговорил Торбэк.
— Так.
Ланкастер сел в кресло и набил табаком трубку. Окамура протянул руку и щелкнул зажигалкой.
— Спасибо, — поблагодарил Ланкастер по-японски. — Как же обстоит дело? — обратился он к Торбэку.
— Кажется, провалилась, во всяком случае, она так думает. Плохо отвечала по языку. Она очень расстроена.
— Значит, провалилась, говорите?
Лицо Ланкастера оставалось спокойным. Он с наслаждением выпускал клубы дыма.
— Я пришел, чтобы поскорее вас предупредить. Если вы собираетесь что-либо предпринять, это нужно сделать немедленно.
— Благодарю вас, господин Торбэк. Но я же говорил вам, что я всегда добиваюсь того, чего хочу. В данном случае мне нужен голубь, и он у меня будет, несмотря ни на что. Скажете, каприз? Пусть так, но свои капризы я привык удовлетворять. Запомните это, пожалуйста, господин Торбэк. Нам с вами еще долго придется работать вместе.
Торбэк молча слушал.
— Еще раз благодарю вас, но меры уже приняты. Запомните: если она не ответила даже ни на один вопрос, она все равно будет принята.
Ланкастер встал, подошел к Торбэку и положил ему руку на плечо.
— А вот дальнейшее уже будет зависеть от вас. Голубь очень скоро отправится в Гонконг. И управлять им будете вы. Надеюсь, вы меня понимаете, господин Торбэк?
Торбэк стоял перед Ланкастером, словно школьник перед учителем, и тот невольно рассмеялся.
— Не сердитесь на меня, Торбэк. Ведь надо же иногда немного и пошутить. А за свою голубку не беспокойтесь, все будет в порядке. Кстати, вам следует поближе познакомиться с моим гостем. Мистер Окамура, — обратился Ланкастер по-японски к незнакомцу, — это священник из церкви святого Гильома. Вы, кажется, ее посещали в прошлом?
Торбэк удивленно поднял брови и внимательно посмотрел на японца. Нет, он его не помнит. Правда, в церкви бывает много народу и всех запомнить невозможно.
— Да, бывал, и вас я знаю, — ответил Окамура, глядя на Торбэка. — Хотя в то время, когда я посещал церковь святого Гильома, вас там еще не было. А отец Билье меня знает очень хорошо, да и не только он. Его преосвященство тоже. Во всяком случае, должен знать. Ведь я тот самый Окамура, которого церковь святого Гильома восемь лет назад изгнала из числа своих прихожан.
Окамура беззлобно улыбнулся.
Торбэк впервые слышал, что из церкви святого Гильома кого-то изгнали. Отлучение от церкви вообще явление редкое.
— Серьезно?! — удивился он.
— Конечно. Я доставил вашей церкви небольшую неприятность. Ну, изгнали — это, разумеется, преувеличение. Просто мне самому не совсем удобно стало посещать вашу церковь. А затем перешел в церковь на Сибуя.
— О, к отцу Городи!
— Да, он там служил, — закивал японец. — Отец Городи был ко мне удивительно добр, он многое для меня сделал.
В улыбке Окамура промелькнула ирония. Но Торбэк не уловил ее. Все улыбки у японцев казались ему одинаковыми.
Откуда было знать Торбэку давнишнюю историю с сахаром? Ясно было одно: сейчас Окамура принимает участие в делах господина Ланкастера.
— А я вас частенько вижу, ваше преподобие, — сказал ему этот приверженец ордена святого Василия.
— Значит, вы бываете у нас? — спросил Торбэк.
— Нет, этого я позволить себе не могу. Я вижу вас в другом месте.
— Вот как! — На лице Торбэка появилось сперва удивление, потом испуг. Где же мог его видеть этот японец? Неужели с Сэцуко? Он побледнел.
Окамура неприятно рассмеялся.
— Да это не так важно, ваше преподобие. Надеюсь, мы теперь будем с вами сотрудничать, — сказал он, перестав смеяться.
Нет, кажется, ничего особенного этот Окамура не знает. У японца к нему, по-видимому, чисто деловой интерес. Да и Ланкастер вон как спокойно посасывает трубку, промелькнуло в голове у Торбэка.
— О, мистер Окамура умеет работать, — вмешался в разговор Ланкастер, — и язык за зубами держать умеет. Он мой друг и ближайший помощник. В его присутствии можно говорить обо всем без утайки.
Торбэк собрался уходить.
— А насчет Сэцуко можете не сомневаться, — добавил Ланкастер. — Правда, там на одно место чуть ли не двести человек, как я слышал. Но, несмотря ни на что, Сэцуко будет принята. Можете ее успокоить. Пусть купит карту Гонконга, ей надо хорошо изучить этот город.
Торбэк стал прощаться. Он пожал руку Ланкастеру, а затем и Окамура. Ланкастер проводил Торбэка до двери и бесшумно закрыл ее за ним.
«Воистину страшный человек этот Ланкастер, — думал Торбэк, медленно спускаясь по лестнице. — С какой легкостью он взялся устроить Сэцуко! Будто он член правления этой авиакомпании. Да еще при таком конкурсе. Двести человек на одно место! Он уже не раз подчеркивал, что для него нет ничего невозможного. Видимо, так оно и есть. Но управляет он из-за кулис, и, конечно, не одной церковью святого Гильома. У него на ниточках ходят многие…»
Навстречу кто-то поднимался по лестнице. Ого, сразу четверо! Поднимаются медленно, тихо, гуськом.
Избежать встречи было уже невозможно. Торбэк повернул голову в сторону, чтобы не видели его лица, но сам разглядеть этих четверых все же успел. Азиаты — сразу видно, но не японцы, высокие и худые. Да и держатся как-то по-другому, тоже не как японцы.
Они молчаливо разминулись. Торбэк даже не обернулся, но всем существом почувствовал на себе их взгляды, и почему-то по спине у него пробежали мурашки.
Но вот, слава богу, он уже на улице! Удивительное дело — каждый раз после посещения Ланкастера только на улице он начинает свободно дышать. А в квартире у коммерсанта ему всегда не хватает воздуха. Когда же сидишь с этим Ланкастером липом к лицу, кажется, что к твоему горлу приставили клинок, даже сердце холодеет.
Вздохнув полной грудью, Торбэк направился к своему «рено».
Служебная резиденция господина Ланкастера находится в центре, на четвертом этаже одного из деловых зданий. На матовой стеклянной двери написано по-английски: «Импортная контора». Вот только не сказано, что она импортирует.
В конторе сидят секретарша и два клерка. Есть, конечно, и телефон. Но все здесь как-то запущенно и не чувствуется настоящей деловой атмосферы. Впрочем, господин Ланкастер почти никогда здесь не встречается со своими клиентами. В основном переговоры происходят на известной квартире.
Правда господин Ланкастер каждый день заглядывает в свою контору. И со всеми, кто работает в этом здании — а здесь помещается еще немало и других контор, — он неизменно любезен. В общем здесь его принимают за вполне добропорядочного негоцианта.
Но негоциант никогда не остается у себя в конторе больше часа. Вскоре он садится в свою шикарную машину и исчезает. А куда — никто из его служащих не знает.
Если кто-нибудь звонит в контору в его отсутствие, клерк неизменно отвечает:
— Шефа нет… Нет, не сказал… Когда будет, к сожалению, не знаю.
И это была правда. Служащих господин Ланкастер в свои дела не посвящал. Товары, которые сбывала его фирма официально, раскупались туго и прибыль приносили мизерную.
Еще в церкви Торбэк узнал, что Сэцуко принята. Об этом ему сказала по телефону она сама. У них было два телефона: один аппарат стоял в кабинете епископа на втором этаже, другой — в канцелярии. Когда звонил телефон в канцелярии, Торбэк старался брать трубку сам. Если же невзначай трубку снимал служащий-японец, Торбэк тотчас же отбирал ее.
И дело было не только в том, что он не хотел, чтобы тут знали о Сэцуко. Последнее время сюда часто звонил сам Ланкастер, а уж его голос никто здесь не должен был знать. Особенно следовало остерегаться японцев. Говорил с ним Торбэк всегда тихо и только на английском языке.
— Это я, Сэцуко, — раздался в трубке радостный голос, — я принята! Только что получила открытку!
— Слава богу, поздравляю тебя! — ответил Торбэк, прикрыв ладонью трубку.
— Это похоже на сон! Ведь я совсем не надеялась, совсем! Ты же знаешь, какой был конкурс: на одно место двести человек! И вдруг такое! Я чуть в обморок не упала. Но, понимаешь, открытка: пишут, что принята, просто не могу поверить!
Голос Сэцуко звучал громко и часто срывался.
— Ну, слава богу, слава богу!
Перед глазами Торбэка явственно всплыло лицо Ланкастера с трубкой в зубах. Что за наваждение! Он даже попытался потрясти головой, чтобы отогнать видение.
— Это дело надо отметить.
— Конечно! Я так хочу поскорее увидеть тебя.
— Сегодня вечером, хорошо?
— Обязательно! Сегодня ведь пятница, — напомнила она.
О месте и часе свиданий им не нужно было договариваться.
Вечером в условленный час Торбэк встретился с Сэцуко в гостинице. Здесь Торбэка уже знала вся прислуга.
В тот вечер Сэцуко резвилась, словно ребенок. То она вслух мечтала о своих будущих полетах, то тормошила Торбэка, требуя, чтобы он подробно рассказывал ей о незнакомых далеких городах и особенно о Лондоне и Гонконге.
Торбэк не бывал ни в Гонконге, ни в Лондоне. И вообще он мало куда ездил. Не было у него для путешествий ни времени, ни средств. В детстве, па родине, он попал на воспитание к священникам, стал послушником, а юношей его сразу отправили в Японию, где он поступил в духовную семинарию. Вот и все.
Но Торбэк не мог признаться Сэцуко, что не знает Лондона и никогда там не бывал. Он рассказал ей о Лондоне все, что слышал о нем от других.
Темза, Тауэр, Гайд-парк, Пиккадилли! Но для Сэцуко и этого было достаточно. Остальное добавила ее фантазия.
— Как только меня зачислят, сейчас же отправят учиться в Лондон, — сказала она, покраснев от возбуждения, — на курсы. Целых два месяца будем учиться! А потом еще курсы в Японии.
Перебирая пальцами льняные кудри Торбэка, она с беспокойством спросила:
— А вдруг я оскандалюсь там, в Лондоне? Ведь я до сих пор не уверена в своих знаниях.
— Не беспокойся, все будет в порядке, — словно отводя от нее грустные мысли, Торбэк погладил Сэцуко по голове.
— Не скажи, ведь учиться придется на английском языке. Там будут учить, как ухаживать за детьми, как сервировать стол, как оказать первую помощь больным, и все-все на английском. Мне даже подумать страшно…
— Ничего, справишься и с этим! А я буду молиться за тебя.
— Спасибо тебе, дорогой. Но, боже, какой конкурс… Может, твои молитвы помогли мне. Ведь я уже совсем решила, что все кончено, и вдруг — на тебе, выдержала. Тут поневоле поверишь в чудо.
— Так оно и есть. Все это деяния господа.
— Теперь бы на курсах не провалиться. — Сэцуко тяжело вздохнула и прижала руки к груди. — Как только начну работать, накуплю себе всякой всячины, познакомлюсь с городом…
Ее глаза были мечтательно устремлены вдаль.
— Ты знаешь, мы будем летать только до Гонконга. Там нас будут сменять стюардессы-китаянки. А в обратный рейс — через два дня. Эти два дня мы будем совершенно свободны и предоставлены сами себе…
Сэцуко замолчала: она видела себя уже в Гонконге…
А Торбэк думал о своем. Из головы не выходил приказ Ланкастера о том, что Сэцуко должна стать соучастницей в его махинациях. Ведь он так и сказал: «Как только ваша Сэцуко приступит к своим обязанностям, ее тотчас же нужно использовать в соответствии с нашими планами. Надеюсь, она не будет противиться». Господин Ланкастер всегда подчеркнуто называл ее «ваша Сэцуко».
— Когда ты уедешь в Лондон, — сказал Торбэк, — я денно и нощно буду молиться за тебя и писать тебе. Ведь вдали от дома тебе станет очень тоскливо. А читая мои письма, ты будешь чувствовать меня как бы рядом с собой.
— Спасибо тебе, Бэк! Ведь, по правде говоря, я боюсь этого Лондона, боюсь одиночества. Как бы я хотела получать твои письма каждый день. Хотя я буду там и не одна, но бог знает, найду ли себе подругу, — как бы жаловалась Сэцуко, поверяя ему свои опасения, и все время нежно терлась щекой о его шею.
А он утешал ее, и казалось, его слова снимают тревогу с ее сердца.
Итак, Сэцуко принята!
Торбэк поспешил сообщить об этом Ланкастеру.
— Я же вам говорил, что все обойдется, — с едва заметной усмешкой отвечал коммерсант, — через три месяца паша почтовая голубка уже будет летать.
— Правда, она до сих пор не уверена в своих силах, боится оскандалиться с английским в Лондоне, на курсах.
— Ничего, и там все будет в порядке, — уверенно заявил Ланкастер, — не зря ведь претенденток были сотни, а попала она. Насчет языка пусть не беспокоится. Она быстро освоит лексику стюардессы. Гораздо важнее, — тут Ланкастер приблизил свое лицо к лицу Торбэка, — обучить ее другим обязанностям. Но этим придется заняться уже вам.
Казалось, колючий взгляд коммерсанта пронизывает Торбэка насквозь.
— Я, разумеется, приложу все силы…
— Повторяю, от этого зависит не только ваше личное благополучие, но и процветание всего ордена. И еще: все это делается с ведома и согласия отца Билье и епископа Мартини. Надеюсь, вам это ясно?.. Когда ваша Сэцуко едет в Лондон?
— Через неделю.
— Гм, — господин Ланкастер прошелся по комнате, — знаете, пока она будет в Лондоне, вы обязательно пишите ей.
«Как он предупредителен», — подумал Торбэк.
— Это тоже входит в обучение голубя.
Торбэк удивленно поднял брови.
— Вас это удивляет? Понимаете, она должна постоянно чувствовать, что вы с ней. Что вы как бы наблюдаете за ней. Понятно? Иными словами, голубок должен все время ощущать нитку, привязанную к его лапке. И подарки ей посылайте, это поможет держать ее на привязи. Вы не должны исчезнуть из ее сердца.
Взгляд господина Ланкастера стал жестким.
— Любовь, Торбэк, вещь эфемерная. Женщина, оказавшись в новом окружении, иногда не прочь приобрести нового друга. А ведь у стюардесс особенно много соблазнов.
Ланкастер, словно маятник, ходил по комнате взад-вперед.
— Я сделал вашу Сэцуко стюардессой вовсе не ради ее прекрасных глаз. Я человек дела. И если она начнет финтить, мои планы могут рухнуть.
Ланкастер приблизил свое лицо к лицу Торбэка. Казалось, он вот-вот куснет его за пос.
— Я добивался этого места не из какой-нибудь причуды. Этого требует наше дело. А для этого нужно, чтобы она никогда не забывала вас. Поэтому вы должны постоянно держать ее под своим влиянием. Шлите ей все, что сможете. Письма, ваши церковные газеты, почтовые марки и прочую ерунду. Каждые пять дней — посылка или письмо. Это лучший способ держать ее на привязи. Так-то, господин Торбэк.
И на этот раз Торбэк только слушал. Он не проронил ни слова.
В одно ясное утро с аэродрома Ханэда вылетел в Лондон пассажирский самолет. На его борту находились будущие стюардессы.
Толпы провожающих заполнили аэровокзал. Среди них был и Торбэк. Когда самолет оторвался от земли, Торбэк долго еще не уходил с аэродрома. Он смотрел вдаль до тех пор, пока самолет не растаял в небесной синеве.
Потянулись однообразные дни, скучные, тоскливые.
Торбэку очень не хватало Сэцуко. Ничто его не радовало, ничто не доставляло удовольствия. Он жил лишь ожиданием весточки из Лондона. Переписка с Сэцуко стала теперь его единственной радостью.
На курсах обучение велось на английском языке. И в каждом письме Сэцуко жаловалась на трудности. Видимо, язык давался ей с трудом.
А Торбэк в каждом письме старался приободрить ее, утешить, придать сил.
«Живем мы в Лондоне в общежитии, — писала Сэцуко. — С утра и до вечера говорим на чужом языке. Я никак не могу угнаться за однокурсницами. Что, если я все-таки провалюсь на экзаменах? Все мои однокурсницы значительно лучше знают язык. Они это понимают и сплетничают за моей спиной. Говорят, что меня приняли по знакомству. Смотрят они на меня, презрительно кривя губы, и стараются не поддерживать со мной дружеских отношений.
Ты понимаешь теперь, как мне тяжело: совершенно одна в чужой стране. Единственно, что меня утешает, это мои успехи по уходу за больными и детьми — есть у нас такой предмет. Хоть здесь я чувствую твердую уверенность в своих силах. Ведь я работала воспитательницей, и это сейчас мне пригодилось. Может быть, в этом мне помогает господь? Я каждый день молюсь и каждый день думаю о тебе.
Когда я ложусь спать, я прошу господа не забывать нас».
Получая письмо, Торбэк в ту же ночь писал ответ. Писал он по-японски. Письма были неуклюжие по стилю, но полны любви.
«Я понимаю, тебе очень трудно, но не надо терять надежды. Тебя приняли, и тут ясно виден перст божий. Ты не должна впадать в отчаяние. Ты обязательно будешь стюардессой. Убежден, что господь не оставит тебя. А на сплетни подруг не обращай внимания. Вспомни, каким надругательствам подвергался господь наш, Иисус Христос! Наши страдания — ничто в сравнении с его страстями.
Очень хорошо, что ты каждый вечер возносишь молитвы господу. Когда человек попадает на чужбину и в его сердце закрадывается сомнение, нет ничего лучшего, как припадать к стопам божьим.
Всемогущий господь наш мог бы создать мир без страданий. Тем не менее он создал людей и послал их на землю страдать. И на то были свои причины. Бог даровал людям свободу. Но если человек пользуется своей свободой неосмотрительно, он обязательно впадает в искушение и в грех. Следовательно, подвиг человека в терпении.
Сейчас ты испытываешь страдания. Но ты не должна роптать. Ибо через страдания ты мужаешь и становишься угодной господу. А я, вдали от тебя, буду молиться, чтобы твоим страданиям пришел скорый конец.
Просящий господа да не испытает стыда!»
С огромным терпением ждал Торбэк ответы на свои письма. Он не знал покоя, пока не получал конверта со штампом «Авиа». Тогда он спешил в свою келью и лихорадочно вскрывал конверт.
«Спасибо тебе за доброе письмо. Оно меня очень ободрило. Я, кажется, начинаю одолевать этот английский язык. Твои молитвы услышаны богом. Правда, все мои однокурсницы говорят гораздо лучше меня, но я не огорчаюсь. Ведь и ты и господь на моей стороне.
Сегодня я гуляла по Лондону одна и чуть было не заблудилась. Но, к счастью, все обошлось благополучно. Я не люблю гулять с подругами. Все они ужасные сплетницы. Гораздо приятнее одной блуждать по незнакомым улицам и думать о тебе.
Время летит быстро, уже половина программы пройдена. Кажется, я закончу курсы благополучно. Это мне помогает господь. И ты. Я тебе очень благодарна.
Знаешь, мне кажется, что всевышний откуда-то наблюдает за мной и охраняет меня, мне в последнее время даже стало не так тоскливо. И потом я часто думаю о том, что ты говорил мне там, у нас.
Иногда я сижу в комнате одна, и мне кажется, что в тишине я слышу твой ласковый, нежный шепот. Он всегда со мной. Торбэк, милый, я очень счастлива».
— Ну как поживает ваш голубок? — спросил однажды у Торбэка Ланкастер.
Торбэк пришел к нему по неотложному делу.
После перевода отца Городи в Осака он почти все указания стал получать непосредственно от епископа. Связь с Ланкастером поддерживал лично, прибегая к телефону лишь в крайних случаях. В последнее время связным служил и Окамура, с которым он познакомился у коммерсанта.
Кстати, Торбэк доложил тогда же об этом человеке и отцу Билье и епископу. Глава миссии нахмурился, а отец Билье передернул плечами. Но ни тот, ни другой не стали распространяться на эту тему.
Отец Билье лишь сказал:
— Если господин Ланкастер считает его полезным человеком, это его дело. А у нас действительно, кажется, был такой прихожанин.
Круг знакомых Торбэка расширился. У коммерсанта он знакомился с самыми различными людьми. И среди них были не только японцы.
Ношеная одежда, которая присылалась после войны фондом LARA из Америки в адрес церкви святого Гильома, подвергалась тут тайной обработке. Из-под подкладок извлекались тонкие конвертики с белым порошком.
Этот белый порошок и был основным товаром, сбытом которого занимался коммерсант Ланкастер и который затем доставлялся в Амой, Шанхай, Макао и Гонконг.
Для реализации этого прибыльного товара Ланкастер использовал все миссионерские учреждения ордена святого Василия. Япония была побежденной страной, и ее власти проявляли особое великодушие к иностранным религиозным миссиям. Это было на руку Ланкастеру.
Церковь святого Гильома расширила свою деятельность. Все принадлежащие ордену дома и строения были капитально отремонтированы и стали неузнаваемы. Так было не только в Токио, но и в Осака и на Кюсю.
Это позволило ордену заполучить много неофитов. Другие религиозные общины и церкви завидовали ему: какие богатые покровители помогают этому ордену? Откуда орден берет такие баснословные средства? Но дело было не в покровителях и не в руководителях ордена, а в господине Ланкастере, который и близко не подходил к церкви. Церковники сами к нему ездили, в том числе и Торбэк.
— Мы должны обеспечить полную безопасность нашей деятельности, — постоянно повторял Ланкастер своим партнерам. — Сейчас нам нужно найти наиболее… нет, абсолютно безопасный способ транспортировки нашего товара. И в то же время самый быстрый. А тот, кто будет его перевозить, должен быть вне подозрений.
— А можно ли такого человека вообще найти? — спросил как-то один из его компаньонов.
— Он уже есть, — спокойно ответил господин Ланкастер. — В настоящее время этот человек проходит обучение. Не здесь, конечно, и даже не на наши средства. Скоро он приступит к своим обязанностям, и, если дело пойдет, у нас будет несколько таких курьеров.
— Нужна ли в этом деле наша помощь?
Ланкастер усмехнулся.
— Благодарю вас, но пока не требуется. Мне помогает один монах, это он растит для нас птенца.
— Так как же поживает ваш голубок, Торбэк?
— Спасибо, хорошо, письма приходят регулярно. Только язык ее снова беспокоит. Но я стараюсь ее ободрять.
— И великолепно делаете. Письма шлите почаще. Пишите все, что придет в голову, и, конечно, о любви. Кстати, как у нее с карманными деньгами?
— Право, не знаю, но думаю, что не густо.
Господин Ланкастер свистнул.
— Так надо послать ей денег!
— О, это сейчас так трудно, столько формальностей…
— Это верно. Знаете, Торбэк, у меня есть очень ценная марка. Пошлите-ка ее. Марка очень дорогая, в Лондоне за нее можно получить большие деньги. Вот ей и будет на расходы. Надо постоянно про «являть к нашей голубке внимание. Помните, я говорил вам, она должна все время чувствовать ниточку, связывающую ее с вами.
От Сэцуко из Лондона снова пришло письмо:
«Спасибо тебе за письма, я получаю их так часто! Здесь я уже ко всему привыкла, да и курсы скоро кончатся.
Большое тебе спасибо за церковные газеты. Я была поражена, обнаружив среди них ценную почтовую марку. У меня ее взяли в магазине филателиста.
Теперь я уже ориентируюсь в Лондоне. По-английски тоже уже объясняюсь, хотя свободно говорить, кажется, никогда не научусь.
За марку дали мне много, я даже была в ресторане, где полакомилась всякими вкусными вещами. Как приятно иметь деньги! В магазинах всего много, я купила все, что мне понравилось.
Должно быть, священникам очень трудно, ведь богу служат не за деньги, но все же без денег очень тоскливо. А как ты думаешь? У тебя нет подобных желаний?
Я так и не подружилась тут ни с кем. Причина — мое слабое знание английского языка, из-за этого соученицы меня третируют. К счастью, начались практические занятия по уходу за больными и обслуживанию пассажиров, тут уж я кое-что смыслю.
Итак, моя одинокая жизнь скоро кончится. Боже, как я рвусь домой! Я буквально считаю дни. Приеду — и прямо к тебе в объятья! Но я, наверное, разревусь, как только тебя увижу.
Слова молитв, которыми всегда кончаются твои письма, мне особенно приятны. Я так благодарна тебе, что ты наставил меня на путь истинной веры. Я очень счастлива.
Все уже спят, а я пишу тебе письмо. Скоро и я заберусь под одеяло. Перед сном стоит мне только закрыть глаза, я вижу твое ласковое лицо и слышу твой нежный шепот. Спокойной ночи, дорогой. Да будет над нами благословение божье».
И Торбэк отвечал:
«Я безмерно счастлив, что ты чувствуешь себя хорошо, дорогая! Очень рад, что, продав марку, ты смогла доставить себе немного удовольствия.
С тех пор как ты улетела, прошло уже несколько недель. Я, как и прежде, каждое утро молюсь, а затем занимаюсь, работаю. И постоянно думаю о тебе.
Ты огорчена, что тебе с трудом дается английский язык, но ты же сама пишешь, что уже объясняешься на нем. Это меня утешает. Во всяком случае, будь смелее. Бог всемогущ, его помощь безгранична. Гак что унывать не стоит.
Я тебя очень люблю, один только господь знает, как эта любовь сильна. Она глубока, как горное озеро. Жизнь без тебя — это жизнь в пустыне.
Но, слава богу, твое обучение подходит к концу. Поверь, я тоже жду встречи с тобою с большим нетерпением. Как хорошо, что тебя радует слово божье, которое ты находишь в моих письмах. Я тоже пишу тебе, когда все уже спят. Лишь один я бодрствую и сердцем нахожусь с тобой, хотя ты и далеко от меня. Верю, что бог ниспошлет на нас свою благодать.
Шлю тебе привет, да пребудет всегда с тобой всемогущий наш господь. Благословенна ты в женах!»
И снова Сэцуко пишет Торбэку:
«До окончания курсов осталось ждать совсем уже немного.
Спасибо за все присланные вещи, на каждой из них я чувствую тепло твоих рук. Твою любовь, твои заботы я ощущаю всем сердцем.
Сегодня в день окончания занятий нам показывали Лондон.
Но я не получила особого удовольствия, потому что мы ездили все вместе, а мои соученицы ведь по-прежнему меня сторонятся.
Лондон — старинный город, в нем очень много древних зданий, и все они из красного кирпича. Это очень похоже на старую часть района Маруноути в Токио.
Я так рада, что буду скоро ходить по улицам нашего Токио! И рядом с тобой, милый Торбэк! В то же время мне становится грустно при мысли, что скоро я распрощаюсь с Лондоном. За последнее время я уже привыкла к чужому языку. Запас слов, необходимый для стюардессы, небольшой, и я теперь его уже знаю. Так что меня больше не трогает заносчивость моих подруг.
И душевный покой я обрела только благодаря твоей постоянной заботе, твоим письмам. Ты вселил в меня бодрость и смелость. Большое тебе спасибо!
Когда я прилечу в Японию, встречай меня прямо в аэропорту. А вдруг туда приедут и дядя с тетей? Ведь увидев тебя, я, наверное, не смогу сдержать слез, а мне не хочется, чтобы они их видели.
Здесь я поняла многое и, в частности, что любовь проверяется разлукой.
До скорого свидания, мой милый».
Торбэк тут же ответил на это письмо:
«Любимая моя Сэцуко!
Я знаю, что тебе осталось совсем немного до окончания курсов. Ведь и я считаю дни, когда ты снова будешь со мной.
Как хорошо, что ты поборола свое малодушие! Ты пишешь, что в этом есть и моя заслуга. Я очень рад, что мои слова утешения помогли тебе. Всевышний не обошел нас своим участием. Он услышал мои молитвы и ниспослал тебе успокоение.
Как я мечтаю коснуться твоих рук! Если бы ты была в Токио, я, пожалуй, не испытывал бы такого нетерпения, даже если бы мы не встречались целую неделю. Но когда ты так далеко и с тобой нельзя увидеться, меня охватывает ужасное нетерпение. Кажется, я больше не вынесу ни одного дня без тебя.
Я обязательно встречу тебя в аэропорту. Конечно, твои родные тоже будут тебя встречать. Но если ты даже запретишь мне прийти, я все равно буду там — где-нибудь в толпе встречающих.
Когда увидишь меня, пожалуйста, постарайся не заплакать. Улыбнись мне и помаши рукой. Конечно, никто не должен догадаться о наших отношениях. Считай, что тебя встречает патер Торбэк из церкви святого Гильома, и приветствуй меня как священнослужителя. Я тоже постараюсь держаться как можно спокойнее. По приезде тебе, вероятно, дадут несколько дней отдыха. Мы снова будем вместе. Как жаль, что мы не можем открыто любить друг друга! Этот строгий запрет церкви существует уже века, и, если я его нарушу, меня лишат сана.
Я всем сердцем предан господу нашему, но люблю и тебя. Я не считаю, что моя любовь может осквернить мое служение церкви, но что поделаешь, церковь строго блюдет эту заповедь.
Если меня лишат сана, это будет тяжелый удар для моих близких. Они очень гордятся тем, что я священник и распространяю слово божие здесь, в Японии, и мне не хотелось бы огорчать их. Пожалуйста, помни это, и тогда наша любовь будет вечной.
Наверное, это письмо последнее — ведь ты скоро будешь дома.
Я постоянно думаю о нашей вере, о нашей трудной любви и о терпении господа нашего Иисуса Христа.
Да будет мир и благоволение божье над тобой.
В зале ожидания аэропорта Ханэда было полно народу.
Особенно много было встречающих. Преобладали на сей раз родные и близкие девушек, учившихся на курсах стюардесс в Англии.
В Лондоне училось не более двадцати пяти человек, а встречать их пришло человек двести. Будущие стюардессы были за границей всего два месяца, но встречающие так волновались, словно разлука длилась долгие годы.
Торбэк пришел в черной сутане и постарался смешаться с толпой.
Огромный зал ожидания напоминал по размерам городскую площадь. Тут все говорило о далеких межконтинентальных путешествиях. На стене висела гигантская карта земного шара, испещренная красными линиями воздушных рейсов. Лондон, Гонконг, Нью-Йорк, Осло, Карачи — эти пункты были отмечены мигающими лампочками.
В микрофоне то и дело звучала английская речь: сообщали о лондонском рейсе или о посадке на caмолет, идущий в Вашингтон, и диктор перечислял фамилии пассажиров.
Одна стена в зале стеклянная. Сквозь стекло видно огромное летное поле, усеянное огоньками. В сумерках отчетливо видны ряды этих огоньков. Между ними, словно катера в морском порту, снуют машины с зажженными фарами. Под крыльями у выстроившихся в ряд самолетов тоже горят маленькие огоньки. На небе уже выступили первые звезды, и лишь над горизонтом еще играют последние отблески потухающей зари.
Стрелки часов подползли к шести. Тут же заговорили репродукторы:
— Через десять минут прибывает самолет из Лондона! К сведению встречающих: пассажиры — ученицы курсов стюардесс задержатся в конторе аэропорта минут на сорок для прохождения таможенного досмотра, проверки прививок и оформления документов. Просим встречающих ожидать в зале.
Все зашумели. Большая толпа хлынула по длинному проходу, ведущему на перрон. Торбэк затерялся в ней. Стараясь не привлекать к себе внимания, он смиренно следовал за людьми, но на его лице не гасла светлая улыбка.
Через несколько минут самолет совершит посадку. У Торбэка бешено стучало сердце. Среди встречающих были и близкие Сэцуко, но, по-видимому, никто из них так не волновался, как Торбэк. А Сэцуко, наверное, ни с кем так не хотела встретиться, как с ним.
Чтобы немного успокоиться, Торбэк прошел в небольшой зал ожидания, в котором были установлены стереоскопы с цветными видовыми открытками для детей. Детям они очень нравились. Перед каждым из них всегда был маленький пассажир.
У одного из аппаратов, где показывались виды Лондона, нетерпеливо вздыхая и морща личико, стоял десятилетний мальчуган. Ему очень хотелось посмотреть Лондон, но к окулярам уже давно приник какой-то высокий европеец в синем берете и плаще.
Торбэк решил помочь мальчику.
— Простите, — обратился он к мужчине, — этому мальчику очень хочется посмотреть Лондон. Не уступите ли вы ему аппарат?
Мужчина обернулся, и Торбэк чуть не вскрикнул от удивления.
— Господин Ланкастер!..
— Вы очень добрый человек, Торбэк.
Торбэк остолбенел.
— Ладно, пусть мальчуган смотрит! — Ланкастер шагнул в сторону и подтолкнул Торбэка в спину. — Мне нужно кое-что сказать вам.
Они отошли в сторонку.
— Через минуту прибывает самолет. Так вот, я вашу Сэцуко еще не видел. А мне бы хотелось посмотреть на нашего голубя. И так, чтобы она этого не знала.
Торбэк испуганно посмотрел на коммерсанта.
— Не путайтесь, — рассмеялся Ланкастер, — я не прошу меня представлять. Вы с ней поздороваетесь, она ответит, и этого будет достаточно.
В небе послышался звук моторов. Толпа ветре «чающих зашумела. Вскоре из темноты, мигая огоньками, вынырнул идущий на посадку самолет.
— Ну вот она и прилетела, Торбэк! — Ланкастер хлопнул Торбэка по плечу. — А представите вы ее мне в другой раз. Да, да, обязательно. Думаю, мы найдем для этого подходящий случай. Сегодня я только мельком взгляну на нее.
На трапе показались первые пассажиры. Среди иностранцев замелькали молодые японки. Все они были в новой синей форме и шли почти шеренгой. На лацканах их костюмов блестели новенькие значки авиакомпании ЕАА.
Встречающие бросились к девушкам. Вокруг каждой образовался круг. Сэцуко тоже окружили. Ее тетка что-то ей возбужденно говорила, дядя стоял рядом, на его красном лице сияла улыбка. Тут же были и подруги Сэцуко.
Торбэк не отрывал от нее глаз. Но на своем затылке он явственно ощущал взгляд Ланкастера. Он чувствовал этот взгляд почти физически.
Сэцуко что-то отвечала на вопросы окружающих, а глаза ее блуждали по сторонам. Тогда Торбэк шагнул вперед. Его будто подтолкнул взгляд коммерсанта.
Наконец Сэцуко его заметила. Она вздрогнула, и тотчас же лицо ее осветилось какой-то восторженной улыбкой.
— Отец Торбэк! — Она подошла к нему.
— С благополучным возвращением, Икута-сан.
Торбэк ласково улыбнулся, но ничем не выдал обуревавших его чувств. Здесь был только священник церкви святого Гильома.
— Благодарю вас! Наконец я снова дома.
Широко раскрыв глаза, Сэцуко смотрела на Торбэка. Ее лицо было немного бледным, но сейчас на нем вспыхнул яркий румянец.
— С благополучным возвращением, — улыбаясь, повторил Торбэк, — слава всевышнему, вы живы-здоровы.
— Большое спасибо!
Сэцуко была растрогана, но никто не заметил, как изменилось выражение ее лица. Это увидел только Торбэк.
Все длилось не более минуты — Сэцуко тут же подхватили под руки ее родные. Торбэк скромно отошел в сторону.
Постепенно группы вокруг прибывших растаяли, и люди потекли к выходу.
Вдруг кто-то коснулся плеча Торбэка. Он обернулся — сзади стоял Ланкастер, засунув руки в карманы плаща.
— Ну, Торбэк, дело наше начинается. — Он посмотрел в сторону Сэцуко. — Из нее получится хороший голубь. Поздравляю вас, Торбэк. Она очень мила.
У Торбэка снова по спине поползли мурашки.
Прошел месяц. В Токио почти каждый день шел снег. Торбэк и Сэцуко встречались часто, и все в той же гостинице.
Их любовь стала еще более исступленной. Они будто хотели наверстать время, потраченное Сэцуко на занятия в Лондоне.
Она часто рассказывала Торбэку, как помогли ей его письма на чужбине.
— Я просто умирала от тоски, — шептала она ему на ухо, — сокурсницы сторонились меня. Все считали, что я попала по протекции, и презирали меня. Мне даже было жаль себя. Подумай только: одна в далекой, чужой стране, и рядом никого близкого. Все зверем смотрят. Иногда даже хотелось бросить все и удрать домой.
Рассказывая это, Сэцуко чуть не плакала.
— Но ты в письмах ободрял меня, и твои слова придавали мне силы. Я очень тебе благодарна! Если бы не ты, я в минуту отчаяния могла бы покончить с собой.
— Я очень рад, что помог тебе, — в волнении отвечал Торбэк, перебирая ее волосы своими длинными красивыми пальцами.
От этих прикосновений Сэцуко передавалось его волнение. Оно проникало сквозь кожу, будоражило кровь. И их любовь не знала усталости.
— Твои притчи из евангелия тоже мне помогали. Только в несчастье до человека доходит истинный смысл священного писания. Это не то, как когда в церкви слушаешь…
— Ты права. Силу божьего слова особенно остро чувствуешь, когда оказываешься в беде. Тебе помогла не только моя любовь, но и могущество божьего слова.
И, словно жалея Сэцуко, Торбэк нежно целовал ее в лоб, щеки, шею, грудь…
Но вот наступило время, когда Торбэк должен был сказать ей о ее будущей работе. Тут уж его любовь не могла ничем помочь, ему было трудно говорить об этом.
Мало того, что это могло ее огорчить, надо было сказать обо всем очень осторожно, но в то же время ясно, чтобы слова сразу достигли цели.
А иначе — катастрофа. Вся затея может лопнуть, и тогда… Нет, он боялся не за себя, он должен выполнить поручение Ланкастера, ибо от этого зависит благополучие церкви.
И это было даже не поручение. Это был приказ, а Торбэк, как простой солдат, должен был его выполнить. В противном случае не только его, но и Сэцуко ждут ужасные последствия.
Торбэк не находил себе места. Сэцуко не могла не заметить, что он чем-то взволнован.
— Бэк, милый, что с тобой? — как-то спросила она. — Ты ведешь себя очень странно. Ты со мной, но кажется, что думаешь не обо мне, а о чем-то другом.
Он слегка улыбнулся.
— Ты что-нибудь заметила?
— Конечно, заметила. Когда любишь, все замечаешь. Ты, даже когда ласкаешь меня, думаешь о чем-то своем. Тебя что-то мучает?
Торбэк любил Сэцуко. Не будь он священником, он, не задумываясь, женился бы на ней. Вот почему он не хотел говорить ей о поручении, которое могло привести к несчастью.
Однако дело зашло уже слишком далеко, и теперь от его желания ничего не зависело. Да, пожалуй, если б он и захотел, то ничего не смог бы предотвратить. Ему теперь не помогли бы все святые отцы церкви, ибо и они тоже не могли свободно распоряжаться собой.
Зазвонил телефон.
Как всегда, Торбэк первый подошел к аппарату.
— Торбэк?
Он мог не спрашивать, кто говорит. Он сразу узнал хрипловатый голос Ланкастера.
— Слушаю вас…
— Здравствуйте, — прохрипело в трубке.
Торбэк сразу понял, по какому поводу он звонит.
Торбэк ждал этого звонка и боялся его.
— Вы с ней говорили?
Обычный вопрос, но это было как удар бичом.
— Нет еще… — выдавил Торбэк.
Трубка молчала.
— Алло, алло!
Но трубка продолжала молчать, и Торбэку стало страшно. Чтобы услышать голос коммерсанта, Торбэк заговорил сам:
— Алло, я еще не говорил, не представился случай. Боюсь напугать.
— Послушайте, Торбэк! — В тоне Ланкастера почувствовалась угроза. — Мы не можем больше ждать. Подходящий случай дело, конечно, хорошее, но вам придется поспешить. Ведь с этим никто, кроме вас, не сможет справиться. Только у вас есть право приказывать ей. Но ваша медлительность начинает внушать тревогу.
Голос Ланкастера был спокойным, но за этим спокойствием чувствовалось раздражение. Более того, Торбэку казалось, что господин Ланкастер едва сдерживает ярость.
— Потерпите, пожалуйста, еще немного. Ну, пару дней… Я все сделаю.
— Надеюсь. Откровенно говоря, у меня назревают большие неприятности. Если вы не справитесь со своим поручением в самый кратчайший срок, нам всем придется туго. От вашего ответа зависит мое последнее решение.
— Можете не беспокоиться, — машинально выпалил Торбэк, — меня послушают, можете быть уверены. До сих пор мне ни в чем не отказывали.
— Это приятно слышать. — Голос Ланкастера стал мягче.
— Да, я уверен.
— Ладно. Запомните только одно — больше ждать нельзя.
— Понимаю, я постараюсь.
— Даю вам три дня. Я уже говорил, появились непредвиденные обстоятельства. О них я не могу говорить по телефону. Скажу только, что положение очень серьезное, необходимо, чтобы девушка начала работать немедленно.
Все. Голос умолк. Торбэк тоже положил трубку. Ему стало холодно, но на лбу выступила испарина.
Сэцуко беззаветно любила Торбэка. В этом чувстве немалое место занимало ее уважение к его искренности и благочестию. Не последнюю роль играл тут, разумеется, и его сан. Правда, Торбэк нарушал одну из самых строгих заповедей, но ведь нарушал он ее во имя любви к ней, и это ее не очень огорчало. Напротив, это как бы подтверждало силу его любви. На первый взгляд тут было явное противоречие, но, возможно, в этом и проявлялся женский эгоизм.
Женщина считает любовь самым святым чувством. Сэцуко не осуждала Торбэка за нарушение одного из церковных запретов. Она верила в благочестие Торбэка как священнослужителя и поэтому не могла порицать его за нарушение обета, вызванное любовью к ней.
Торбэк вытер платком лоб.
Что ему ответит Сэцуко? О, медлить больше нельзя! Он видел перед собой холодный взгляд коммерсанта.
И, будто откликаясь на его мысли, позвонила Сэцуко. Словно она знала, что Торбэк только что разговаривал с Ланкастером.
— Бэк, это я. Как ты себя чувствуешь? Тм сегодня очень занят?
После возвращения в Японию Сэцуко часто звонила Торбэку. Она уже приступила к своей работе и летала теперь между Токио и Гонконгом.
В Гонконге ей полагалось два дня отдыха, в Токио — тоже два. И как только она возвращалась из Гонконга, сразу звонила Торбэку.
— Я только что вернулась.
— С благополучным возвращением.
Встретимся вечером?
— Конечно.
Ну вот и прекрасно. Сегодня он обязательно передаст ей просьбу Ланкастера. Да, сегодня ночью он скажет ей все. Он должен это сделать. Несколько раз он повторил эту просьбу-приказ про себя, словно заклинание. Ему сперва надо было убедить самого себя.
Проходивший мимо служащий-японец, услышав его бормотание, удивленно посмотрел на него. Торбэк сердито нахмурил брови.
И вот они снова встретились.
Как всегда, в тот же час, в том же месте. Те же ласки и объятия. И все-таки в поведении Торбэка было что-то необычное.
— Послушай, Бэк, — сказала Сэцуко, подняв голову с груди Торбэка и заглядывая ему в глаза. — Мне все время кажется, что тебя что-то беспокоит. Я давно это заметила, а сегодня ты сам не свой. Поделись со мной, что бы с тобой ни было. Скажи, и у тебя станет легче на душе.
Ему повезло: Сэцуко заговорила сама. Ну что ж, надо, наконец, решиться. Все равно от этого Ланкастера не отделаешься, он незримо присутствует и сейчас, попыхивая своей трубкой.
— Хорошо, я скажу, — решился Торбэк. — У меня к тебе есть одна просьба.
— Какая? — Сэцуко подняла встревоженные глаза. — Надеюсь, в церкви никто не узнал о наших отношениях?
— Нет, совсем не то, — ответил Торбэк и наморщил лоб. — Как бы это тебе сказать… Понимаешь, один человек, он очень поддерживает меня…
— И что же? Надо быть ему только благодарным.
— Вот, вот. Он и просил обратиться к тебе с одной просьбой.
— Я с удовольствием ее исполню, если смогу, тем более что он твой покровитель.
— Погоди, — Торбэк встал и осмотрелся, потом приоткрыл окно и выглянул наружу.
— Что с тобой? К чему такие предосторожности?
Торбэк снова лег. Лицо его было очень серьезным, и Сэцуко еще больше забеспокоилась.
— Ты и в самом деле согласишься?
Он смотрел на нее каким-то строгим, чужим взглядом.
— Скажи же, наконец, что случилось? Если это нужно для тебя, я сделаю.
— В любом случае?
— Конечно, если только это в моих силах.
— Да, в твоих силах, и только в твоих! Никто, кроме тебя, этого больше не сможет…
— Ну, говори, в чем дело?
Торбэк обнял ее за плечи и привлек к себе, но лишь для того, чтобы прошептать ей на ухо приготовленные слова.
Он шептал, а Сэцуко постепенно менялась в лице. Ее глаза испуганно расширились, рот приоткрылся.
Но вот он умолк. Она посмотрела на него и вздрогнула. На его лице она впервые увидела выражение тревоги и надежды. Оно напоминало лицо игрока, пошедшего ва-банк. Некоторое время она молчала, а потом спросила громко, почти крикнув:
— Бэк! Кто он, этот человек?
Торбэк невольно закрыл глаза: он не мог выдержать ее взгляда. А этот взгляд осуждал его. Осуждал за то, что он, служитель церкви, продал свою душу дьяволу. Что он мог сказать ей? Не мог же он назвать Ланкастера, это было ему запрещено. И как назло, в голову не приходило ни одного удачного ответа.
Торбэк молчал. Он весь покрылся холодным потом.
— Это мой двоюродный брат, — наконец невнятно пролепетал он. — Он просил меня, и я согласился.
— Двоюродный брат?!
— Да, он и для тебя старался.
— И для меня?! — У Сэцуко глаза полезли на лоб.
— Да, — твердо ответил Торбэк. — Это он помог тебе стать стюардессой.
Торбэк медленно поднимался по лестнице. Здесь, как всегда, царила торжественная тишина. Он нехотя постучал в дверь квартиры коммерсанта.
Дверь открылась лишь после того, как хозяин посмотрел в «глазок» — такой был здесь порядок.
Господин Ланкастер встретил Торбэка приветливо, он первый протянул руку гостю.
— Я вас ждал, господин Торбэк, и именно сегодня. Присаживайтесь.
В квартире они были одни. Торбэк казался подавленным. Он даже весь ссутулился.
— Итак, Торбэк, ближе к делу. Что она ответила? — Ланкастер сел в кресло, скрестил пальцы и, положив руки на колени, взглянул на него. — Полагаю, что она согласилась?
Ланкастер обычно бывал суров, но сейчас в его улыбке светилось добродушие.
Торбэк опустил голову. Он хотел ответить и не мог.
— Почему вы молчите? Что с вами?
Торбэк с усилием поднял голову. В ярком свете лампы его лицо казалось измученным.
— Вы с ней говорили? — Господин Ланкастер прищурил глаза.
— Говорил, — наконец выдавил из себя Торбэк.
— И что же?
Торбэк сжал руки так, что хрустнули пальцы, и покачал головой.
— Она отказалась, — простонал он.
— Что-о, отказалась?! — Улыбка мгновенно сбежала с лица Ланкастера. — Мне хотелось бы знать подробности, патер. Вы действительно говорили с ней?
Торбэк утвердительно кивнул головой.
— Она вам отказала?!
— Да, господин Ланкастер. Она ни за что не хочет этим заниматься.
— Что же она говорит? — Ланкастер вытащил трубку и стал методично набивать ее табаком. Но его взгляд не отрывался от молодого священника.
— Она сказала, что это ей не под силу, и просила меня не уговаривать ее.
— Гм… — неопределенно хмыкнул Ланкастер, но выражение лица его мгновенно изменилось. Приветливость как рукой сняло. Он долго и пристально смотрел на Торбэка. — Вы в своем уме, господин Торбэк? — наконец вырвалось у него. — Ведете себя, как ребенок! Ведь вы открыли ей нашу тайну, она теперь обо всем знает, а вы так спокойно заявляете об ее отказе и смирились с ним.
— Нет, господин Ланкастер, я долго ее уговаривал, просил, умолял. Я действовал не только лаской — даже угрожал. Но все оказалось напрасным. Она ни за что на свете не соглашается.
— Но ведь Сэцуко ваша любовница, почему же она вас не слушается?
— Она заявила, что моя просьба противна богу.
— Богу? — Ланкастер усмехнулся. — А что же возразили вы?
Торбэк молчал.
— Господин Торбэк, что вы ей ответили? Думаете, наверно, что это вам так просто сойдет? Вы же выдали ей нашу тайну. Вы понимаете, что это значит?
— Господин Ланкастер, я хотел…
— Я не знаю, что вы хотели, а теперь будьте добры отвечать мне, — перебил Торбэка Ланкастер. — Вы рассказали ей о моих связях с церковью святого Гильома, вы открыли ей, чем я занимаюсь. Что же теперь прикажете делать? Отвечайте, господин Торбэк! Мне это очень важно!
— Что же теперь делать? Прошу меня простить…
— Нет, вы просто неподражаемы. — Ланкастер широко развел руками. — Вы, очевидно, надеетесь, что вашего извинения будет достаточно? А если она откроет кому-нибудь нашу тайну?
— Что вы, господин Ланкастер, — Торбэк впервые робко взглянул на коммерсанта, — она никому ничего не скажет.
— А меня, знаете ли, жизнь приучила никому не доверять. Нет, дорогой друг, вы должны еще раз поговорить с ней и любыми средствами заставить ее согласиться. Я, конечно, очень сожалею, но вы можете невзначай и сана лишиться. Ведь вы же грешный монах. А у меня, как вы это уже знаете, везде есть связи. Мне достаточно сказать одно только слово, и не только вы, вся ваша церковь полетит к чертям.
В глазах господина Ланкастера блеснул жесткий огонек.
Прошло еще три дня. Торбэк даже осунулся. Он никому ничего не мог рассказать. Ему не с кем было посоветоваться, не у кого попросить помощи. Он должен был один решать этот вопрос.
Если бы речь шла только о его «работе», он попросил бы совета у епископа. Возможно, обратился бы к отцу Билье. Но в данном случае была замешана женщина, и, пока эта женщина существует, он должен держать язык за зубами.
Господин Ланкастер хорошо знал и епископа Мартини, и отца Билье, и отца Городи. Однако это дело он поручил Торбэку — ведь Сэцуко была возлюбленной молодого викария. И Торбэку теперь не к кому было обратиться за помощью.
Очевидно, господин Ланкастер на это и рассчитывал. Он обещал Торбэку, что никому не расскажет о его отношениях с Сэцуко. И теперь за это обещание Торбэку приходилось платить дорогой ценой.
Торбэк уже достаточно узнал господина Ланкастера, власть которого над церковью святого Гильома была безграничной. И не только над этой церковью, но и над всем орденом в Японии. Даже судьба епископа Мартини была в его руках. И Торбэк сознавал, что ему никуда не уйти от щупалец коммерсанта. Выход был только один: любым способом заставить Сэцуко пойти на уступки. Иной возможности он не видел.
На третий день Сэцуко вновь вернулась из Гонконга, и они вновь встретились. На этот раз встреча состоялась у административного здания авиакомпании, к которому Торбэк подъехал на своем «рено» в восемь часов вечера. Сэцуко его уже ждала.
— Ты очень устала? — ласково спросил Торбэк. — Не привыкла, наверное, еще.
Однако Сэцуко казалась оживленной. Правда, оживление тут же сменилось какой-то вялостью, но это было естественно, ведь она только что освободилась от работы. О предложении Торбэка она уже забыла и, конечно, была уверена, что он больше не вернется к этому разговору.
— Нет, Бэк, я не очень устала. Ты знаешь, я переезжаю от тети.
— Почему? — удивился Торбэк.
— Не хочу доставлять ей лишних хлопот. Раньше было все хорошо, но теперь, мне кажется, лучше жить одной. Я уже сняла комнату.
— Далеко?
— Нет, почти возле вашей церкви. Адрес дам тебе завтра. А ты не догадываешься, почему еще я ушла от тети?
— Нет.
— Мне хочется свободно встречаться с тобой. Неудобно все время отлучаться из дому, теперь я буду жить одна и смогу делать все, что хочу.
Освещенные улицы остались позади. Им казалось, что они проехали не так долго, но на самом деле машина покрыла уже большое расстояние.
Торбэк затормозил. Вокруг было тихо. Неподалеку от шоссе лежал густой лес. Вдали приветливо светились окна домов.
По шоссе изредка проносились машины. Их фары отбрасывали снопы слепящего света. А у обочины с погашенными огнями стоял небольшой «рено».
Торбэк обнял Сэцуко и принялся ее целовать.
— Ой, Бэк, мне трудно дышать!
Но он был нетерпелив.
Свет проезжающих машин на мгновение слепил глаза, выхватывая «рено» из темноты, но тотчас же исчезал, и снова наступал мрак.
Сэцуко пыталась сопротивляться.
— Бэк, что ты, нельзя тут! — шептали ее губы, но Торбэк легко преодолел ее сопротивление…
— Фу, какой противный, — сказала Сэцуко, приводя себя в порядок. Она подняла упавшую с головы шляпу. — Но я прощаю тебя. Ведь я сама захотела встретиться с тобой, не дожидаясь удобного времени.
Торбэк снова привлек ее к себе.
— Милая…
— А вдруг нас кто-нибудь заметил? — Сэцуко торопливо огляделась.
Но вокруг была прежняя тишина. Изредка проносились машины, освещая мгновенными вспышками света глухую дорогу. По одну сторону шоссе — молчаливый лес, по другую — далекие огоньки в освещенных окнах.
— Бэк, мне хотелось бы всегда быть с тобой вместе, — горячо говорила Сэцуко. — Можно что-нибудь придумать, чтобы нам жить вместе?
Торбэк поцеловал ее.
— Мне тоже, милая. Но пока я священник, это невозможно, — печально ответил он.
— Да, я знаю. Но все равно. Пусть мы будем незаконные супруги, я хочу жить возле тебя, ухаживать за тобой. Пусть это будет не завтра, но я прошу тебя, подумай об этом.
— Хорошо, Сэцуко. Я подумаю. Ты же знаешь отлично, что и я этого очень хочу. Ведь у меня во всем мире нет никого дороже тебя! — Торбэк перешел на шепот. — Но ты должна исполнить мою единственную просьбу.
— Какую?
— Только не сердись. Я уже тебе говорил.
— О чем?
— Ну, о том, что предлагает двоюродный брат. Пожалуйста, Сэцуко, ты должна согласиться. Если только гы уступишь, я исполню все твои желания. Прошу тебя!
Сэцуко выпрямилась и нахмурилась. Это было видно даже в темноте.
— Бэк! — Ее голос прозвучал резко. — Чем ты обязан своему двоюродному брату?
— Не надо сердиться, Сэцуко… А обязан я ему очень многим.
— Прошлый раз ты говорил то же самое и еще говорил, что я благодаря ему поступила на работу в авиакомпанию. Да? Так вот, я в любую минуту готова уйти оттуда.
Торбэк закрыл лицо руками, но Сэцуко спокойно восприняла этот жест отчаяния.
— Послушай, Бэк, — голос ее прозвучал мягче, — я не знаю, чем ты ему обязан, но помни, ты ведь священник! Нельзя за деньги продавать свою душу. Бэк, милый, соберись с силами, прояви смелость. Ведь ты сам говорил, что Иисус шел дорогой страданий, но всегда был мужественным.
— Сэцуко!
— Бэк, неужели ты думаешь, что я способна на преступление? Возить из Гонконга наркотики — мне даже подумать об этом страшно! Ты должен порвать со своим братом. И я помогу тебе найти в себе смелость.
— Сэцуко! Если ты не согласишься, я погибну.
Последние слова Торбэка она приняла за ничего не значащую фразу. Зловещий смысл этих слов до нее не дошел.
— Послушай, Бэк, не говори таких слов. Просто так человек не погибает. Пойдешь по правильному пути, никогда не погибнешь. Ты же сам всегда говорил, что бог всемогущ. Сколько раз я от тебя слышала эти слова! Ты должен решительно порвать со своим братом. Если ты ему обязан тем, что он меня устроил на работу, я уволюсь. Теперь я понимаю, почему меня взяли в эту авиакомпанию. Конечно, твой брат большой человек, если везде у него своп люди. Мне даже страшно! Скажи, чем он занимается?
Торбэк молчал. Обхватив голову руками, он уткнулся лицом в колени девушки. Сэцуко нежно гладила его волосы.
— Не хочешь говорить, не надо. Мне нет до него никакого дела. Но ты должен послушаться меня! Откажи ему. Я никогда не соглашусь. Вот все, что я могу тебе сказать.
Торбэк тихо застонал.
— Вы с ума спятили!
Ланкастер, брызгая слюной от раздражения, стремительно расхаживал перед съежившимся в кресле Торбэком.
В окна откуда-то с улицы падал свет. В комнате стояла такая тишина, что был слышен шум от проезжающих машин.
Торбэк сидел в кресле, обхватив голову руками. Руки у него дрожали.
— Капризная бабенка не послушалась, а вы сразу в кусты? — Ланкастер зло уставился на Торбэка. — Или вы изволите шутки шутить, господин Торбэк? А я ведь вас предупреждал. Поймите одно: ваша Сэцуко теперь уже знает нашу тайну, а это значит.
что мы не можем примириться с ее отказом. Что же теперь прикажете делать?!
Ланкастер остановился перед Торбэком.
— Когда я предложил сделать ее голубем, вы были убеждены, что сумеете ее уговорить. Ведь так? Я не требовал от вас невозможного, ведь вы ручались за успех.
Торбэк поднял голову, желая что-то сказать.
— Лучше послушайте, что я вам говорю. А вы уже все, что могли, высказали. Самое страшное, что ей стала известна наша тайна. Не сомневаюсь, что она и обо мне теперь слишком много знает.
— Нет, господин Ланкастер, она ничего о вас не знает, не догадывается даже! — горячо возразил Торбэк, делая протестующий жест.
Но Ланкастер только усмехнулся.
— Вот не ожидал: ко всему вы, оказывается, еще и наивны! Да п'осле такого разговора любой догадается обо всем: и о наркотиках, и о часах, и о валюте, и о золоте. И о том, что вы на этом деле…
— Господин Ланкастер, умоляю вас, не надо продолжать! — Торбэк в отчаянии чуть не рвал на себе волосы.
— Хорошо, об этом не буду. Вы и сами все прекрасно знаете. — Губы коммерсанта насмешливо искривились. — Так вот, нам был необходим курьер для быстрой и безопасной доставки этих товаров. Ваша Сэцуко, работая на линии Гонконг — Токио, должна была обеспечить такую доставку. Ради этого я и приложил столько усилий, чтобы она могла стать стюардессой. Не так-то легко это было сделать, хотя у меня и имеются связи в посольстве. Тем более что ваша Сэцуко, уж извините за откровенность, отнюдь звезд с неба не хватает. А сейчас решение может быть только одно, как бы тяжело оно для вас ни было. И оно уже принято. А дисциплина у нас, сами знаете, строжайшая, не менее строгая, чем заповеди нашей церкви.
— Господин Ланкастер, — Торбэк в испуге опустился на колени, — что вы хотите предпринять?
— Что? — Лицо коммерсанта скривилось в жесткой усмешке. — Теперь остается одно, другого решения не может быть. Ведь опасность грозит всей организации. Придется попросить вашу Сэцуко исчезнуть. Иначе нам всем крышка.
На мгновение Торбэк онемел. Глаза его расширились, он машинально принял молитвенную позу.
— Только не это, господин Ланкастер! Только не это! Это же преступление!
— Хотите сказать, что вы на это не способны? — совершенно спокойно спросил коммерсант. — Ну что ж, может, вам это действительно не под силу и я требую невозможного? Конечно, она вам дороже…
— Господин Ланкастер!..
— Я вынужден предупредить, что в противном случае мне придется раскрыть все ваши тайны, Торбэк.
— Господин Ланкастер!!
— Вас лишат сана и отлучат от церкви за то, что вы вступили в греховную связь с Сэцуко. Но это еще не самое страшное. Подумаешь, сан! Мне помнится, что вы скрываете еще кое-что. Мне припоминается, например, что вы прибыли в Японию нелегально.
— О боже! — вырвалось у Торбэка.
— Сейчас у вас все документы оформлены тысяча девятьсот пятьдесят шестым годом, и это сделано при моем содействии. Но ведь на самом деле вы прибыли в Японию в 1950 году. Другими словами, пять лет вы проживали в стране нелегально, а это уже пахнет тюрьмой.
— Господин Ланкастер!
— Вам, возможно, неизвестно, — спокойно продолжал Ланкастер, — что ваш приезд в Японию устроил я по просьбе отца Городи. Тогда же было решено, что вы, окончив семинарию, будете назначены казначеем церкви.
Торбэк опустил голову.
— Наша работа требует абсолютной тайны. Ни одна живая душа не должна знать о нашей деятельности. Но вы нарушили тайну.
Торбэк сделал протестующий жест.
— Молчите, не перебивайте! Стоит вашей Сэцуко сказать одно слово — и нашему делу конец. На орден святого Василия падет несмываемый позор. Я-то как-нибудь проживу, мне не страшно. Но вас всех ждет гибель.
— Господин Ланкастер! — В голосе Торбэка звучала мольба, а взгляд выражал страдание. — Сэцуко не такая женщина. Я строго-настрого запретил ей говорить об этом с кем бы то ни было.
— Не смешите меня, Торбэк. Мы не можем доверять посторонним, и исключений быть не может. Допустим, что вы поссоритесь с вашей Сэцуко… Вы скажете, что этого не может быть? Глупости! Нет ничего более ненадежного, чем любовь. А если Сэцуко изменит вам? Да она тотчас же разболтает нашу тайну. И тогда нам останется одно — задрать лапки кверху.
И господин Ланкастер поднял руки вверх, показывая, как это будет выглядеть. Потом он вплотную подошел к Торбэку.
— В последний раз спрашиваю, ваша Сэцуко ни за что не хочет работать с нами?
Последние слова Ланкастер неожиданно проговорил мягко, но глаза его блестели холодным блеском.
— Да, и я ничего не могу сделать.
— Хорошо, в таком случае мне придется просить вас ее ликвидировать.
— Ликвидировать?!
Торбэк смотрел на Ланкастера, как смертельно раненное животное. В одно мгновение лицо его покрыла мертвенная бледность.
— Да, она стала опасна. А у нас закон: убирать всех, кто становится нам опасен.
— Что же я должен сделать?
— Способ выбирайте сами!
Господин Ланкастер с презрением смотрел на жалкую, согнувшуюся фигуру Торбэка.
— Хотя погодите…
Он вдруг склонил голову набок, будто к чему-то прислушиваясь. Но нет, просто он решил закурить. Чиркнув спичкой, он зажал трубку в зубах и опять зашагал по комнате. Казалось, он что-то вспоминает.
Торбэк неподвижно сидел в кресле и с тревогой в глазах следил за этим страшным человеком. Иногда с улицы доносились гудки автомобилей, ведь недалеко находился один из оживленных перекрестков столицы, где беспрестанно двигался поток машин.
— Слушайте, Торбэк!
Господин Ланкастер остановился. Торбэк поднял па него глаза и вздрогнул: выражение лица коммерсанта не оставляло сомнений.
— Я вам помогу, — продолжал коммерсант, — вам ведь одному это будет не под силу. Так вот, я ее устроил в авиакомпанию, и я помогу ей исчезнуть. Видно, это судьба.
Он сделал несколько шагов и снова остановился перед Торбэком. Потом, словно диктуя письмо секретарше, заговорил на одной ноте:
— На днях вы должны с ней встретиться. Место встречи можете выбрать сами. Потом вы отведете ее туда, куда я прикажу. Я укажу и место, и время, и… все остальное. Будете поддерживать со мной связь по телефону. Помните, что это нужно сделать как можно быстрее, в ближайшие два-три дня.
— Господин Ланкастер, это невозможно, как раз в эти дни в нашей церкви состоится церемония посвящения в сан нового священника. У меня не будет свободного времени.
Коммерсант несколько раз кивнул головой. Его губы тронула тонкая усмешка.
— Конечно, вы должны присутствовать на этой церемонии. Там, вероятно, будет много народу. Что ж, это только кстати. Мне пришла в голову блестящая мысль!
Ланкастер, потирая руки, стал опять расхаживать по комнате. Торбэк не спускал с него глаз.
— Опыт подсказывает, — тут Ланкастер немного замялся, — не лично мой, конечно. Я всегда прибегал к услугам других людей, и они мне рассказывали… Так вот, безопаснее всего такого рода операции проходят при стечении большого числа людей, когда внимание толпы чем-нибудь поглощено и она ничего другого не замечает. Я вам подскажу, как все провернуть. Во-первых, насчет орудия. Холодное оружие не годится — нельзя оставлять улики. Револьвер — тем более. Лучше всего собственные руки.
Господин Ланкастер вытянул правую руку перед глазами Торбэка.
— Вот таким манером, Торбэк… Она ведь женщина, и у вас хватит сил с ней справиться. Но смотрите, не пускайте в ход пальцы. На шее остаются следы. Значит, кисть должна бездействовать. Надо обвить шею рукой, как мягкой веревкой, и душить постепенно. Так змея душит свою жертву. У вас руки длинные, так что справитесь.
И господин Ланкастер показал Торбэку, как это делается. Торбэк внимал ему затаив дыхание.
Домой он мчался как одержимый. Он вел свой «рено» почти бессознательно. Едва не налетел на встречную машину, но водитель вовремя увернулся.
Мыслей не было — в голове абсолютная пустота. Он потерял всякую способность соображать. На лбу выступил холодный пот.
Оживленные улицы остались позади.
Впереди запестрел шлагбаум. Он остановился. С грохотом промелькнула электричка. Шум поезда показался ему необычайно громким, он оглушил его.
Рядом с ним остановилось такси. Шофер, как ему показалось, слишком пристально на него посмотрел. Он опустил голову, будто боялся, что его узнают.
Он первым ринулся через переезд и помчался вперед, проскакивая перекрестки без сигнала и пугая прохожих.
Но вот показался знакомый проселок. Фонари поредели. Слева потянулись лес и бесконечные огороды. Они казались черными. В низине стлался легкий туман.
Наконец он затормозил. Поселок спал. Отворив ворота и поставив машину под деревьями, он вылез из нее и нетвердой походкой подошел к дому. Собаки почему-то не лаяли.
Он постучал. В доме зажгли свет, потом открыли окно. В проеме окна показалась Ясуко. Она узнала его и пошла открывать дверь. Он молча вошел.
— Добро пожаловать, — приветствовала его Ясуко.
— Добрый вечер.
— Проходите. Отец Билье как раз у меня.
Он прошел в комнату.
Его встретил отец Билье. Он сразу понял, что святой отец слишком поспешно оделся — даже воротничок не успел нацепить.
— Что с вами, Торбэк-сан? — спросила Ясуко. — На вас лица нет.
Он молча стоял и глотал воздух. Казалось, что он хотел что-то сказать, но слова не шли с языка.
— Да, вид у тебя неважный! — рассмеялся отец Билье. — Что с тобой, садись, рассказывай!
Но он продолжал стоять, устремив глаза в одну точку. Руки у него дрожали, он походил на сумасшедшего.
— Да что с тобой? — Отец Билье с беспокойством посмотрел на него. — Садись! Выпьем кофе! Может, оно тебя успокоит. У тебя такой вид, будто ты привидение встретил.
Ясуко принялась готовить кофе.
Он пытался разжать губы, он хотел что-то сказать, но не смог, лишь уголки губ судорожно искривились. Так он стоял посреди комнаты, растерянный и подавленный.
Ясуко подала кофе. Он стоя залпом выпил горячий напиток, будто это был прохладный лимонад, потом стал поспешно переодеваться.
— Спасибо.
Это все, что он сказал. Исчез он так же внезапно, как и появился. Просто повернулся и вышел, даже не попрощавшись.
— Что это с ним? — Отец Билье удивленно поглядел на Ясуко.
— Да, он сегодня очень странный.
Через несколько минут он был у церкви. Он поднялся на второй этаж и, неслышно ступая, пошел по коридору. По обоим сторонам тянулись кельи. Видно, еще не спали. Из кельи старика священника раздался кашель.
Он прошел к себе и запер дверь на ключ.
Оставшись один, он сразу как-то обмяк. Он долго сидел на стуле, обхватив голову руками. Наконец с трудом поднялся. Шатаясь, дошел до стола и схватил ручку.
«В шесть вечера второго апреля приходи, пожалуйста, в известное тебе место у семинарии. Нам нужно серьезно поговорить.
А от того предложения я отказался, можешь быть спокойна. Брат все понял. Он заинтересовался тобой и хочет с тобой познакомиться. Постарайся выглядеть получите.
Адрес на конверте он писал очень долго. Буквы не слушались, ложились неровно. На углу конверта он сделал пометку красным карандашом. Утром письмо пойдет срочной почтой.
С окраин Токио во все концы страны разбегаются бесчисленные ветки частных железных дорог, напоминая щупальца гигантского паука.
От станции С. в сторону Мусасино тоже тянется такая ветка. За городом, по обеим сторонам полотна, тут вырос район жилых домов. Конечная станция и при ней маленький дачный поселок — знаменитое па всю столицу «место для спокойного отдыха». В последние годы частная железнодорожная компания, руководствуясь своей выгодой, широко разрекламировала это пригородное местечко, и оно пользовалось успехом.
Параллельно железнодорожной линии до конечной станции проложено широкое шоссе. Между железной дорогой и шоссе тоже повсюду разбросаны домики дачного типа. Вот тут и сняла себе комнату Сэцуко.
Дачи перемешались с огородами. Огороды подступали к жилому массиву со всех сторон, но все же не вытеснили еще характерных для Мусасино рощ и садов. Все домики утопали в зелени. Церковь святого Гильома находилась отсюда сравнительно недалеко, километрах в четырех. Правда, отсюда добраться до церкви напрямик было невозможно — дорога делала петли чуть ли не каждые пятьдесят метров.
Кстати, уже между центром Токио и этим районом существует некоторая разница в температуре. Когда выпадает снег, в столице он почти сразу тает, а здесь еще долго лежит и на крышах и на деревьях.
В начале апреля обычно устанавливается теплая погода. Но на этот раз с утра было холодно. Весеннее равноденствие давно уже прошло, а в квартирах все еще не могли обойтись без хибати[6].
Сэцуко снимала комнату на втором этаже. Хозяева — приветливая молодая пара — жили внизу: муж служил в какой-то фирме, каждое утро в одно и то же время он садился в переполненную электричку и ехал в центр столицы. Жена его не работала, сидела дома с маленьким ребенком, иногда что-то шила на машинке. Словом, обыкновенная семья служащего, каких в Токио десятки тысяч.
Было около одиннадцати часов утра. Хозяйка занималась стиркой на заднем дворе, когда в калитку позвонили. Женщина оставила стирку и с ребенком за спиной прошла к калитке. За оградой стоял почтальон.
— Икута Сэцуко у вас проживает? — спросил он, взглянув на конверт.
— Да.
— Ей срочное письмо! — Почтальон вручил хозяйке конверт.
— Благодарю. — Она двумя пальцами взяла конверт за краешек.
— Икута-сан, вам срочное письмо! — крикнула она. Никто не ответил. Она крикнула еще раз, но безрезультатно. Тогда она положила конверт на лестницу, ведущую в комнату Сэцуко.
Случайно повернув конверт лицевой стороной, она увидела адрес отправителя: «Церковь святого Гильома».
«Какой неуклюжий почерк», — подумала хозяйка.
Но мысли ее были заняты другим, и она поспешила к своей стирке.
Как выяснилось впоследствии, она, к сожалению, забыла название церкви, написанное катаканой[7].
Пробило двенадцать часов. Покончив со стиркой, женщина занялась ребенком. Ежедневный нудный труд домашней хозяйки! Но время за ним идет незаметно. Но вот все дела переделаны. «Почитать, что ли?» — подумала женщина и взялась за журнал. Тут она услышала, как раздвинулась дверь парадного входа. Это было в два часа.
Из гостиной хозяйка увидела Сэцуко, уже снявшую дзори[8] и собиравшуюся подняться к себе.
— Икута-сан, — окликнула она, — вас не было дома?
— Да, я выходила ненадолго.
Сэцуко вызывала у молодой хозяйки острое любопытство — еще бы, ведь девушка работает стюардессой на международной авиалинии! «Ну что ж, — думала хозяйка, — это ей подходит, у нее и фигура стройная и лицо красивое…» Она даже втайне гордилась, что у нее такая квартирантка, и, естественно, относилась к Сэцуко очень доброжелательно.
— А вам срочное письмо пришло.
— Да-а?
Шаги на лестнице замерли.
— Я его положила на ступеньку.
— Большое спасибо, — поблагодарила Сэцуко.
Все эго хозяйка прекрасно запомнила.
— Нашли его?
— Да, благодарю вас.
Хозяйка услышала легкие, быстрые шаги квартирантки, поднимавшейся наверх.
Затем все затихло. Потянулись скучные и зябкие послеполуденные часы. Журнал, который хозяйка начала читать, показался ей неинтересным, и она отложила его. Потом она покормила ребенка, он уснул. Ей самой захотелось спать, и она прилегла рядом, накрыв малыша одеялом.
Ее разбудили шаги. Это Сэцуко уходила из дому.
Конверт Сэцуко распечатала у себя в комнате.
Взглянув на адрес отправителя, она догадалась, что письмо от Торбэка.
Сэцуко редко получала срочные письма, особенно от Торбэка. Почему-то беспокойно забилось сердце.
В последний раз, расставаясь, они немного поссорились, и это все время тревожило девушку.
Торбэк навязывал ей грязное дело. Он несколько раз приставал к ней с этим, и она разозлилась. Она сказала ему прямо, что она думает об этом. Но, самое главное, ему тоже грозит опасность, он стоит буквально на краю пропасти. И она должна пожертвовать всем, даже своей любовью, ради его спасения.
Сэцуко видела, как Торбэк мучается. Ведь он по натуре честный, хороший человек. А двоюродный брат у него, видимо, неприятная личность. Но Торбэк такой слабохарактерный, он стесняется отказать своему родственнику. Бедный Торбэк, конечно, страдает. Ведь он находится как бы между двух огней — между Сэцуко и двоюродным братом. А все из-за своей мягкотелости.
И вот после ссоры первое письмо, да еще срочное! Недоброе предчувствие закралось ей в душу.
В конверте один только листочек. Она прочитала его и облегченно вздохнула. Сердце успокоилось. Как все хорошо получилось! Нет, не зря она так твердо стояла на своем. Он отказал двоюродному брату, И для него и для нее опасность миновала.
Сэцуко чуть не заплакала, снова и снова перечитывая письмо, написанное с большим старанием японской азбукой.
Слава богу! Слава богу! Торбэк нашел в себе мужество отказать брату. Значит, ее доводы возымели свое действие, значит, не зря она старалась.
«Милый Бэк! — мысленно обратилась она к любимому. — Спасибо тебе! Спасибо за то, что нашел в себе силы внять голосу разума. Мой мужественный, смелый человек! Это бог направляет нас, чтобы мы не свернули с истинного пути!»
Она оживилась. Все представлялось ей теперь в розовом свете. День был сумрачный, холодный, но ей казалось, что небо голубое и солнце шлет на землю яркие лучи.
«Надо будет обязательно отблагодарить как-то этого двоюродного брата, — подумала она, — хорошо, что он перестал настаивать». Раньше такое желание даже не могло прийти ей в голову. Но сейчас это стало просто необходимостью. Надо обязательно встретиться с этим человеком!
Да и Торбэк об этом пишет. Брат все прекрасно понял и сам хочет с ней познакомиться. И дело тут не в одном Торбэке. Ведь этот человек устроил ее в авиакомпанию, а это было, по-видимому, нелегко.
«Он заинтересовался тобой». Сэцуко невольно улыбнулась.
Наверно, Торбэк расписал ее, как мог. И какая она красивая, и какая добрая, и какая хорошая! Ну, ничего, она постарается предстать перед его братом в своем самом лучшем виде.
Сэцуко взглянула на часы. Шел четвертый час.
Она занялась туалетом. Нужно, конечно, подкраситься, но в меру, чуть-чуть. И ресницы, и брови, и губы… И она со всей тщательностью принялась за дело.
Осмотрев себя в зеркале, Сэцуко осталась довольна.
Потом она надела свой синий костюм. Этот костюм ей больше всего идет. Итак, все в порядке. Выглядит она недурно.
Удивительно, как приятно становится на душе, когда проходит тревога. Сегодня даже приводить себя в порядок было как-то особенно легко и радостно.
И Бэк, должно быть, тоже спокоен. Он так мучился в последние дни. Она с трудом выносила его страдания. Ведь он иностранец и совсем не умеет скрывать своих чувств.
Но, слава богу, сейчас все позади.
К ее Торбэку опять, наверно, вернулась безмятежная ласковая улыбка. Как она любит его улыбку! Когда он улыбается, обнажая красивые, ровные зубы, на щеках у него образуются милые ямочки, а голубые глаза ласково щурятся…
Сэцуко попыталась представить себе его двоюродного брата, с которым ей предстояло познакомиться. Наверное, она ему понравится, и Торбэк будет рад.
Однако ей, кажется, пора! Она заглянула в сумку — все необходимое лежало на месте. Она уже со-биралась выйти из комнаты, когда ее взгляд упал на письмо Торбэка, лежавшее на столе. Она положила письмо в сумку. Теперь, кажется, все.
Сэцуко спустилась по лестнице.
В это время, услышав ее шаги, проснулась хозяйка. Ребенок еще спал, и молодая мать встала почти бесшумно. Она вышла в переднюю и там столкнулась с Сэцуко.
— Уходите?
Как и любая молодая женщина, она с интересом разглядывала нарядно одетую квартирантку.
— Да, хочу немного пройтись.
— Какая вы красивая! — невольно вырвалось у хозяйки, но в ее голосе прозвучали ревнивые нотки. Она немного завидовала Сэцуко.
— Спасибо за добрые слова, — просто поблагодарила Сэцуко и опять улыбнулась.
— Далеко собрались?
Сэцуко на мгновение замялась.
— К… двоюродному брату. Иду на свидание с двоюродным братом.
Сэцуко переехала сюда совсем недавно, и хозяй-ка еще не знала ничего о ее жизни и о родных. Поэтому свидание с двоюродным братом не вызвало у нее недоумения.
— Ну и хорошо! Отдохните, повеселитесь, — сказала хозяйка и вышла в коридор, чтобы проводить девушку.
Сэцуко казалась сегодня веселее обычного. А много ли надо молодой девушке для хорошего настроения! Одеться получше, навести красоту да погулять…
Хозяйка провожала Сэцуко глазами, пока за девушкой не захлопнулась дверь.
В последнюю минуту она, словно вспомнив что-то, спросила:
— А ночевать придете?
— Право, не знаю. — Сэцуко задумалась, склонив голову набок. Потом добавила: — Наверно, приду. Правда, может быть, очень поздно, но приду. Ну уж, если очень задержусь, тогда, пожалуй, останусь у тети.
— Ну и хорошо, — одобрила хозяйка. — А то знаете, в нашем районе поздно ходить страшновато, лучше уж подальше от греха, оставайтесь у тети.
— Наверно, так и сделаю, — весело ответила Сэцуко. — До свидания.
Ее изящная фигурка скрылась за дверью.
— Всего хорошего.
Больше хозяйка свою квартирантку живой не видела.
Сэцуко шла по улице, провожаемая восхищенными взглядами соседей. Тем, кто ее уже знал в лицо, было известно лишь одно — эта девушка работает стюардессой.
Вот и старушка, что сидит в табачной лавке на углу, тоже знает, что Сэцуко работает стюардессой.
В табачной лавке было пусто. Старушка, как всегда, сидела на своем обычном месте у входа и не отрываясь смотрела на Сэцуко. Вдруг Сэцуко, словно о чем-то вспомнив, подошла к лавке.
У входа в лавку находился телефон-автомат. Старушка видела, как девушка опустила в аппарат монету. К счастью, в лавке покупателей не было, и старушка слышала весь разговор.
— Тетя, — сказала Сэцуко в трубку. — Сегодня ведь юбилей дяди, а я совсем забыла. Когда начнется банкет?
Потом она помолчала, слушая ответ.
— Да-а? — По ее лицу пробежала легкая тень. — В таком случае я, может, немного опоздаю. Но к восьми обязательно буду… Да, у меня срочное дело, и я, видно, опоздаю. Очень прошу меня извинить. Ну, всего хорошего!
Сэцуко повесила трубку.
Старушка посмотрела на девушку. Их взгляды встретились. Сэцуко поздоровалась. Старушка совсем растерялась и низко поклонилась.
Ветер был холодный, небо хмурое, но вот из-за туч выглянуло солнце. Старушка с восхищением смотрела на удаляющуюся девушку. В солнечных лучах ее стройная фигурка казалась воплощением красоты и молодости.
В электричке народу было немного — состав шел не к центру. Сэцуко села в середине вагона. Вскоре за окном потянулись поля, вдали медленно проплывали богатые особняки. Деревья под теплым весенним солнцем уже раскрывали почки. Скоро зацветет сакура. Вот из-за ограды дома, стоявшего у железнодорожного полотна, вынырнуло персиковое дерево, осыпанное розоватыми цветами.
Сэцуко раскрыла книгу, но читать не хотелось. Она положила книгу на колени и посмотрела в окно. За окном мелькали уже зазеленевшие поля. Все чаще, наплывали перелески и рощи. Между ними то тут, то там пестрели крестьянские домики и новые жилые дома.
Вот среди полей сверкнула вода.
Рядом с Сэцуко сидела девочка. Она прижалась лбом к стеклу и не отрываясь смотрела в окно. Увидев реку, девочка крикнула:
— Мама, речка!
Молодая женщина, занятая вязанием, бросила быстрый взгляд в окно.
— Да, — сказала она и опять занялась вязанием.
— А как называется эта речка?
— Генпакудзи, — равнодушно ответила мать.
Сэцуко взглянула на часы. Было чуть больше четырех.
Через двадцать минут Сэцуко сошла на маленькой станции.
У станции начиналось широкое шоссе. Дорога эта существует со времен Эдо[9]. Сейчас по ней сплошным потоком двигались машины. Сэцуко быстро перешла на другую сторону и свернула на боковую дорогу.
Вот наконец и семинария ордена святого Василия. Над деревьями возвышалась остроконечная башня, на ней в лучах заходящего солнца сиял крест.
У семинарии толпились люди. Торбэк говорил ей, что сегодня тут состоится церемония посвящения в сан нового священника. Очевидно, ради этого торжества и собрался народ. Ведь это тоже своего рода праздник.
Сэцуко прошла мимо семинарии. Торбэк назначил встречу в полукилометре от нее.
У развилки Сэцуко вошла в рощу и стала поджидать Торбэка в условленном месте. Вдруг ударил колокол, за ним другой, третий… Благовест! Мелодичные звуки полились по округе. Сэцуко перекрестилась.
Ждать ей пришлось довольно долго. Торбэк просил ее прийти к шести часам. До шести оставалось еще больше получаса. Сэцуко побродила по лесу. Она все время думала о двоюродном брате Торбэка, с которым ей предстояло сегодня встретиться. Интересно, что это за человек? Она пыталась представить его себе. Ведь он из той же страны, откуда и Торбэк. Наверно, похож на него, кровь-то одна, значит что-то общее должно быть. Только в противоположность добродетельному Торбэку его двоюродный брат, очевидно, прожженный делец. И занимается он опасным делом. Шутка ли, переправлять наркотики из Гонконга! Даже страшно становится при одной мысли об этом.
Предстоящая встреча с братом Торбэка почему-то заставляла сердце Сэцуко биться сильнее. Странное чувство испытывала она. Все ее существо осуждало этого человека, но, с другой стороны, ей очень хотелось познакомиться с этим загадочным мужчиной.
Сэцуко мысленно оправдывала это желание. При встрече она обязательно скажет ему, чтобы он не втягивал Торбэка в свои махинации. Ради нее и ради Торбэка. Зачем разрушать их любовь, мешать их счастью?
И, прогуливаясь по роще в ожидании возлюбленного, Сэцуко обдумывала, как она ему это скажет.
Торбэк с утра был на церемонии в церкви святого Гильома. Торжественная служба затянулась, а после нее должно было еще состояться чествование нового священника. В семинарии все уже было готово к празднеству. Актовый зал украсили флажками, цветами, серпантином.
На чествование собрались все священники из токийских церквей ордена. Было очень много прихожан, среди которых находились весьма важные персоны.
Во время торжественной мессы священникам полагалось принять святое причастие. С вечера они постились. И вот теперь они могли насладиться пиршеством вволю — стол ломился от всевозможных яств.
После обильного обеда начался самодеятельный концерт. Он прошел оживленно. Святые отцы сбросили с себя обычную суровую торжественность. Развлекались как могли. Прихожане от удивления только разводили руками. Куда девалась строгая монашеская сдержанность.!
В концерте выступил и Торбэк. Он спел популярную японскую песенку.
И дальше:
У Торбэка был хороший голос. Немного мешал акцент, по и голосом и мелодией он владел великолепно. Торбэку хлопали больше всех, вызывая на «бис».
Он держался спокойно, непринужденно, ни тени беспокойства па лице. С губ не сходила веселая улыбка. Он несколько раз поклонился. Аплодисменты не смолкали. Он спел еще одну песенку.
Отец Городи и отец Билье тоже продемонстрировали свои таланты. Зрители были в восторге от непринужденного поведения обычно сдержанных и строгих священнослужителей. Выступали не только священники, но и прихожане. Ясуко станцевала старинный японский танец. В общем вечер удался на славу.
— Бэк-сан, — подойдя к Торбэку, сказала Ясуко, — вы пели великолепно!
— Благодарю вас!
Торбэк казался очень довольным. Глядя на него, никто и догадаться не мог, что творится у него в душе.
— Вы обязательно должны спеть у меня дома, хорошо?
— Хорошо!
Сегодня Ясуко была очень нарядна, хотя кимоно и не очень шло к ее полной фигуре.
— Господа, сейчас будем фотографироваться, — объявил один из распорядителей торжества.
Гости стали собираться вокруг фотографа, и он начал всех рассаживать. В первом ряду в центре уселись епископ Мартини и новый священник, по бокам от них — другие священники.
— А где же отец Торбэк? — спросил кто-то.
Действительно, Торбэка нигде не было.
— Куда он девался?
— Поищите отца Торбэка! — послышались голоса.
Кто-то заглянул в зал, кто-то побежал на второй этаж. Но Торбэка нигде не было.
— Не стоит его ждать! — сказал епископ Мартини. — Давайте сниматься без него.
Торбэк, озираясь, вошел в будку телефона-автомата. Не успел он набрать номер, как услышал знакомый голос:
— А я уже давно жду вашего звонка. Специально никуда не уходил. Что-то вы запоздали.
— Мне только что удалось вырваться!
— Ну и как?
— Сэцуко должна ждать меня поблизости в шесть часов. Я сейчас пойду к ней. Что делать дальше, господин Ланкастер?
— Вы знаете квартиру Окамура?
— Да.
— Окамура в курсе дела. Сегодня оставьте ее ночевать у него.
— Оставить ночевать у него?.. — Торбэк осекся.
— Да. Ее нельзя выпускать сегодня оттуда, — равнодушно ответил Ланкастер. — Комната для нее уже приготовлена. Конечно, и для вас!
— Но, господин Ланкастер…
— Прошу исполнить то, что я говорю. Это делается для того, чтобы полиция не могла получить никаких улик. Все будет в порядке, если сделаете, как я говорю. Надеюсь, место вашей встречи с Сэцуко немноголюдно?
— Кроме нее, там никого не должно быть.
— Ну и прекрасно. Вас тоже никто не должен видеть. Отправьте Сэцуко вперед одну. Вместе не идите. Только следом за ней. Как только приедете к Окамура, позвоните мне. Поняли?
Торбэк молчал.
— Вы слышите меня?
Торбэк ответил, что слышит, что все понял, и повесил трубку. Теперь его было не узнать. Куда девались веселость и оживление! Это был совсем другой человек. Ему пришлось немного задержаться в будке, чтобы прийти в себя.
Он зашагал по проселку, все время оглядываясь. Изредка мимо проносились машины. Он поворачивался к фарам спиной.
Торбэк дошел до развилки дороги и свернул вправо. Здесь было уже совсем темно. Вдали высился буддийский храм, окруженный лесом. После захода солнца никто уже не посещал храма.
Впереди, метрах в десяти, он заметил во мраке женскую фигуру.
— Бэк! Наконец-то! — вскрикнула Сэцуко.
Он опоздал, и она немножко обиделась. Но обида мгновенно прошла.
— Мне едва удалось сбежать.
— Что с тобой? Почему ты так тяжело дышишь?
— Спешил очень. Все никак не мог вырваться. А мне так хотелось увидеть тебя!
— А я, как только получила твое письмо, тут же вышла из дому. О чем ты хотел со мной поговорить?
— Это серьезный разговор. Но здесь не место для него. Тебе придется еще немного подождать меня. Не здесь, конечно. Сейчас мы заедем на квартиру моего знакомого. Ты не беспокойся, его можно не стесняться. Ты иди вперед, а я пойду сзади.
— А это далеко? Мне что-то никуда не хочется идти.
Она прижалась к Торбэку, но тут же тревожно подняла голову.
— Что с тобой, Бэк? У тебя так сильно бьется сердце!
Железнодорожная ветка, связывающая столицу с ее южными окрестностями, ведет к тихому району особняков. Здесь живут состоятельные люди. Виллы стоят в глубине дворов за длинными оградами. Кое-где между домами вклиниваются рощи. Каждый дом окружен садом.
Тут начинается лесопарковая зона, в этом же районе находятся и водохранилища, снабжающие столицу водой. Вода подается по широким трубам, проложенным иод шоссе.
Здесь немноголюдно даже днем. Ночью же все поглощает мрак.
Соседи в здешних виллах почти не общаются. Никому нет дела до того, что творится в соседнем доме, словно живут тут люди с разных планет.
Сюда-то и привез Торбэк па своем «рено» Сэцуко. Они вошли во двор. Особняк стоял в глубине двора, окруженный деревьями.
— Это здесь?
Сэцуко недоверчиво оглядела дом. Таблички с фамилией хозяина дома на воротах не было.
— Ты не беспокойся. Этот дом принадлежит одному нашему прихожанину. Очень хороший человек. Я с ним дружу, — объяснил Торбэк.
— Но, Бэк… — Сэцуко в нерешительности остановилась перед подъездом, — мне не хочется оставаться здесь одной.
— Да ведь я быстро вернусь. Как только кончится праздник, я тотчас же приеду вместе с братом. А ты располагайся здесь как дома. Если что-нибудь понадобится, тебе ни в чем не откажут.
Торбэк нажал кнопку звонка. В вестибюле загорелся свет. Открылась дверь. Их встретила женщина средних лет.
— Добрый вечер, мое имя — Торбэк.
Женщина молча поклонилась.
Сэцуко показался странным такой прием, ведь Торбэк говорил, что здесь живет его друг.
Женщина исчезла, и сейчас же появился мужчина. Лица его в полумраке вестибюля Сэцуко не рассмотрела.
— Добро пожаловать! — сказал мужчина.
— Добрый вечер! Мы не помешали?
— Нет, что вы, проходите, пожалуйста.
Наконец-то хоть приветливо поздоровались. Мужчина бесцеремонно разглядывал Сэцуко. Она поклонилась.
— Очень рад познакомиться, — сказал мужчина. — Пожалуйста, прошу вас, проходите.
Торбэк легонько подтолкнул Сэцуко вперед.
Дом был просторный. От входной двери тянулся широкий коридор. Мужчина шел впереди. За ним шла Сэцуко, потом Торбэк. Ничего странного в этом как будто не было, но Сэцуко казалось, что она идет как бы под конвоем.
Они поднялись на второй этаж и вошли в довольно большую комнату.
— Здесь тесновато, но уж не взыщите, пожалуйста, — сказал с улыбкой мужчина и вышел.
Торбэк обнял Сэцуко и поцеловал.
— Ну вот, здесь ты меня подожди, а я скоро вернусь, — сказал он, — и не беспокойся. Окамура-сан позаботится о тебе.
— А ты правда скоро вернешься? Тебя не задержат? Мне так не хочется, чтобы ты уходил.
— Но, милая, пойми, что мне необходимо быть па празднике.
— Я понимаю, но мне страшно оставаться одной в этом незнакомом доме.
— Ну что ты, глупенькая! Зато мы здесь с тобой проведем несколько дней.
— Это правда? — Глаза у Сэцуко радостно засняли. — Мы в самом деле останемся здесь на несколько дней?
— Конечно, дорогая. Ты же об этом сама мечтала. И я тоже. Господин Окамура любезно предоставил в наше распоряжение второй этаж своего дома.
— Так что ж ты сразу не сказал? — У Сэцуко будто камень с сердца свалился. — А то я испугалась…
— Ну вот видишь! Ты рада? Чего ж тут бояться, все будет хорошо…
— Но неужели нельзя было поселиться в другом месте?
— А тебе здесь не нравится?
— Какой-то дом странный. А жилище всегда нужно выбирать по вкусу.
— Сэцуко! — с укоризной сказал Торбэк. — Ну подумай сама, разве мы можем выбирать? Мало ли на каких людей нарвешься. А Окамура умеет держать язык за зубами. Он никому не разболтает о наших отношениях…
И все-таки Сэцуко было не по себе, ее страх не прошел. Чем-то этот дом пугал ее. И Окамура, который провел ее в эту комнату, и женщина, которая их встретила, были ей антипатичны.
— Однако если тебе здесь не нравится, — сказал Торбэк, прочитав ее мысли, — мы поживем здесь совсем недолго, а потом переедем, я подыщу что-нибудь получше.
— Хорошо, милый.
— Ну вот и отлично. А теперь мне надо идти!
— Уже? — В глазах Сэцуко снова мелькнула тревога.
— Что поделаешь! Надо! Но я скоро вернусь и брата прихвачу.
— Ладно, иди, я подожду!
— Вот и умница, дай я тебя расцелую. Тебе недолго придется скучать.
Торбэк обнял ее за плечи и поцеловал в губы.
Сэцуко смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом лестницы. Потом она закрыла дверь, и какая-то непривычная пустота заполнила все ее существо.
В вестибюле Торбэка поджидал Окамура.
— Ничего бабенка, — сказал он, ухмыляясь. — Теперь понятно, почему вы так расстроены. Жаль, конечно, но…
Торбэк вздрогнул.
— Только прошу вас…
— Сам знаю. Мне господин Ланкастер все сказал. Буду все время начеку. Она у меня не убежит.
Торбэк распахнул дверь, слова Окамура будто кнутом хлестнули его по лицу. Он вышел, низко опустив голову. «Рено» с погашенными фарами стоял возле ограды. Он сел в машину и посмотрел на окно во втором этаже. Оно светилось неярким светом. Он нажал на акселератор.
До семинарии ехать было около двадцати минут. Возле телефонной будки Торбэк затормозил.
— Я долго жду вашего звонка. Ну как там?
— Только что доставил ее к Окамура.
— Ну и прекрасно! — В голосе Ланкастера по «слышались ласковые нотки. — А Окамура дома?
— Да.
— Я ему все объяснил. Он будет строго выполнять мои указания. Так что на него можно положиться. Он вполне заслуживает доверия. А что делает она?
— Осталась в комнате на втором этаже.
— Вы, конечно, придете к ней?
— Да. Я сбежал с середины вечера, и мне снова надо вернуться в семинарию. А когда все кончится, я поеду к ней. Но это будет поздно.
— В котором часу?
— Не раньше одиннадцати-двенадцати.
— Ну что ж, хорошо. Но запомните, все должно быть сделано сегодня ночью.
У Торбэка задрожали руки.
— Торбэк, вы меня слышите?
— Да, слышу! — простонал Торбэк.
— Итак, действуйте, как я говорил. Но вы, кажется, трусите?
Торбэк не мог выговорить ни слова.
— Не бойтесь! Все будет шито-крыто. Это самый безопасный способ, только все нужно сделать сегодня же. Ясно?
— Да… — еле слышно проговорил Торбэк.
Он еще долго держал в руках телефонную трубку. Потом машинально повесил ее, вышел из будки и сел в машину. Ему показалось, что все кругом стало каким-то совсем другим. Казалось даже, что в машине сейчас сидит не он, а какой-то другой, не похожий на него человек. И до семинарии ои ехал в каком-то несвойственном ему забытьи. Удивительно, как это он еще ни на кого не наехал.
В семинарии было тихо. Праздник уже кончился, и все разошлись. Торбэк прошел в зал, где еще недавно царило веселье.
Послушники расставляли мебель, подметали пол.
— Господин епископ еще здесь? — спросил Торбэк.
— Что вы, его преосвященство давно изволили уехать.
Завтра в этом зале новый священник будет служить свою первую мессу. Он тоже должен присутствовать на богослужении. Сумеет ли он?
— Торбэк-сан, где это вы пропадали! — Перед ним неожиданно появилась Ясуко. — Вас здесь искали.
Торбэк от неожиданности вздрогнул, но ответил как-то безучастно:
— Я уходил по делу.
— Что же вы никого не предупредили? А мы тут фотографировались.
Торбэк молчал.
Вслед за Ясуко в зал вошел каноник Билье. Каноник тоже упрекнул его за долгое отсутствие.
— Извините, я уходил по делу.
— Епископ был очень недоволен. Надо было все-таки предупредить.
Торбэк ничего не ответил. Он смотрел растерянно по сторонам, будучи не в силах собраться с мыслями.
Ясуко и отец Билье переглянулись, словно они знали, чем озабочен Торбэк.
А он стоял бледный, подавленный и какой-то отрешенный…
Торбэк заехал к себе, в церковь святого Гильома. Было около десяти часов вечера. Украдкой пробрался он в свою комнату. Все святые отцы уже заперлись в своих кельях, готовясь ко сну. Он впервые за весь вечер попробовал собраться с мыслями.
Итак, через час он должен отправиться к Сэцуко, чтобы исполнить приказ господина Ланкастера. Глаза его блуждали по сторонам. Вот взгляд задержался на библии.
Он взял книгу и стал читать. Господи, что он собирается совершить! Огненные слова библии жгли его насквозь.
А время бежало с невероятной быстротой. Через полчаса — одиннадцать.
Перед его глазами вдруг встала Сэцуко. Он хотел отогнать видение, по оно неотступно преследовало его.
Он опустился на колени и стал молиться. Но молитва не принесла успокоения. Ему стало трудно дышать. Он вскочил и, схватившись за голову, начал метаться по комнате.
Прошло еще десять минут.
— Святый боже, впери очи своя в этот дом и отведи от него злые помыслы… Свягый боже, ниспошли в этот дом слугу своего и усмири души наши! Да будет вечно благословение твое над нами, господи!..
Покоя, покоя просила его душа, а покой не приходил.
Только сейчас он понял, каким чудным временем были дни, когда он учился в семинарии. Никаких забот, никаких страданий! А сейчас? Боже, какой он жалкий, несчастный и преступный! Но как теперь убежать от своей беспощадной судьбы? Ведь он служил еще одному владыке — Ланкастеру.
И Торбэк взмолился:
— Огче наш! Ты велик и всемогущ! Ты даже врагам своим не желаешь смерти. Внемли моей мольбе, протяни длань свою погибающей душе! Окажи свое покровительство, охрани раба твоего, прибегающего к твоему милосердию. Огради его от соблазна и наставь на путь истинный! И да будет он служить тебе вечно! Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный…
Торбэк молил небесного владыку, чтобы он освободил его от дурных помыслов и ниспослал на него свою благодать. Однако молитва не могла аннулировать приказ земного владыки Торбэка — Ланкастера. Это мог сделать не всевышний, а только сам Ланкастер. Но он этого не сделает.
Прошло еще десять минут.
Что, если убежать? Но куда? Все его родные далеко. Чем они могут помочь?
Торбэк посмотрел в окно. За окном по-прежнему стеной стоял черный лес. Вокруг ни души. И в церкви мертвая тишина, будто все вымерло.
Он снова зашагал по комнате. Где-то раздался кашель. Он остановился. Казалось, сейчас сам воздух раздавит его. Он слышал стук собственного сердца. Все труднее становилось дышать. Он хотел было распахнуть окно, но передумал.
Он опустился на стул. Сидел неподвижно, будто в обмороке.
Еще три минуты…
Он открыл глаза. В его ушах звучал голос Ланкастера. Он вскочил и вышел в коридор. По коридору крался, словно вор; вот и наружная дверь. Перед ним простиралась черная ночь.
Он выскользнул из дома и вывел из гаража «рено».
Он выехал через задние ворота. Фары окрасили в белый цвет выхваченную у обочины траву. Одиннадцать часов.
До Окамура двадцать минут езды.
Он осторожно нажал кнопку звонка. Он не знал, что за ним уже наблюдают.
Загорелся свет, дверь открыл сам Окамура.
— Добрый вечер.
— Добрый вечер, — ответил Окамура и, пропустив Торбэка вперед, запер дверь и погасил свет.
Окамура, как показалось Торбэку, на этот раз вел себя сдержанно. Неужели что-нибудь произошло?
— Она не волновалась? — шепотом спросил Торбэк.
— Нет, — коротко ответил Окамура.
Торбэк двигался, словно во сне. Окамура это заметил.
— Господин Торбэк, вот по этой лестнице. И не забудьте — дверь направо.
Казалось, Окамура беспокоится, что Торбэк перепутает комнаты. Но он не пошел вместе с ним, а остался на первом этаже. Раздвинулись боковые сёдзи[10], и, зябко поеживаясь, из комнаты вышла содержанка хозяина. Она тоже не стала провожать его, только как-то странно на него посмотрела.
Он поднялся на второй этаж. В коридоре было темно. Не успел он войти в комнату, как Сэцуко испуганно вскрикнула. Он застыл на месте. Сердце сильно забилось. Неужели она разгадала его намерения? Он стоял как вкопанный, не смея двинуться дальше.
Но Сэцуко молчала. Наступила гнетущая тишина. Потом послышался едва слышный шорох, очевидно, она отступила в глубь комнаты.
И опять молчание.
— Сэцуко! — выдавил из себя, наконец, Торбэк. — Ты тут?
Кажется, она что-то прошептала в ответ.
— Сэцуко!
— Бэк, это ты? — В голосе Сэцуко прозвучал страх.
— Я Сэцуко. Можно зажечь свет?
Он протянул руку, ища выключатель.
— Нет, нет, не зажигай!
Ответ прозвучал так резко, что Торбэк испугался.
— Что с тобой, Сэцуко?
В ответ она разрыдалась.
Неужели она знает, что ее ждет?..
У него подкосились ноги. Он стоял не шевелясь, не зная, что сказать. И вдруг она бросилась ему на грудь. Тело ее содрогалось от рыданий, от неожиданного толчка он потерял равновесие и упал на татами, увлекая ее за собой. Но она не разжала своих объятий, а вцепилась в него еще крепче, как бы боясь, что он уйдет.
— Что с тобой, милая? Тебе нехорошо?
Она не отвечала, продолжая рыдать. Рука Тор-бэка машинально обвилась вокруг шеи Сэцуко. Вот он, прием господина Ланкастера. Стоит ему применить силу, и беззащитная Сэцуко задохнется.
Но руки у Торбэка дрожали, и сил не было.
— Сэцуко!
Она забилась в рыданиях еще сильнее.
— Да что же случилось, Сэцуко?
Торбэк погладил ее волосы. Что это? Ее всегда уложенные в аккуратную прическу волосы сейчас были растрепаны.
— Бэк, — сквозь рыдания сказала девушка, — твой двоюродный брат… двою… брат…
Да, ведь он обещал привести «двоюродного брата», подумал Торбэк. Он еще писал ей в письме, чтобы она принарядилась и постаралась быть привлекательной. И, наверно, сейчас, ей обидно, что он не привел своего «брата».
— Очень жаль, но он занят и не смог прийти. Но не сердись, ведь я не виноват.
Тут Сэцуко заплакала еще сильнее, и он совсем растерялся. Снова попытался зажечь свет, но она резко крикнула:
— Не смей! — Она схватила его за руку. — Оставь, не надо света!
Торбэк решил, что от томительного ожидания у нее сдали нервы и нервное напряжение перешло в истерику. Он нежно обнял Сэцуко и только теперь с изумлением отметил про себя, что у нее оголены плечи.
Второй раз Торбэк вернулся в церковь святого Гильома в час ночи. Ему удалось тихо, никем не замеченным пробраться к себе. Всю ночь снились ему кошмарные сны, и он так и не смог как следует отдохнуть.
Он вернулся к себе, так ни на что и не решившись. А ведь именно этой ночью он должен был выполнить приказ Ланкастера. Рыдания Сэцуко окончательно сломили его волю.
Что с ним сделает коммерсант? Какому наказанию он его подвергнет?
Эта мысль терзала его всю ночь. Каждый нерв был натянут как струна, голова раскалывалась на части. И все же по привычке он встал в пять часов и, как всегда, совершил утреннюю молитву.
В этот день в семинарии должен был служить новый священник, и Торбэк уже в половине седьмого со всеми отправился туда.
Служба началась в десять.
Совершалась она торжественно. Но Торбэка все время мучил страх. Он еще не звонил Ланкастеру и с ужасом думал о предстоящем разговоре.
В час дня все отправились в трапезную. Торбэк почти ничего не ел, пища застревала в горле. Сидевший рядом священник удивленно посмотрел на него.
Трапеза затянулась. Когда обед кончился, было уже половина третьего. Больше оттягивать телефонный звонок было невозможно. Ведь Ланкастер ждет с самого утра. Из семинарии, конечно, нельзя было звонить, и Торбэк, вспомнив, что поблизости есть телеграф, сослался на то, что хочет послать новому священнику поздравительную телеграмму, и вышел на улицу. Отправив телеграмму, он бросился к телефону-автомату.
— Господин Ланкастер?
Торбэк ясно представил себе роскошную квартиру коммерсанта. Сейчас раздастся его голос. Вот он.
— Говорит Торбэк. Простите, что звоню с запозданием.
— Здравствуйте, Торбэк! — приветствовал его Ланкастер. — Что вы так тихо говорите? Я ничего не слышу.
— Говорит Торбэк.
— Это я знаю. Ну как, все в порядке?
— Не представилось… — Торбэк запнулся, — случая.
— Что-о? Не представилось случая? Вы что же, хотите сказать, что ничего не сделали? — Голос коммерсанта стал жестким.
— Удобной минуты не представилось, господин Ланкастер, — тяжело дыша, ответил Торбэк.
— Что за чушь! — В ухо Торбэку клинком вонзился голос Ланкастера. — Сколько раз я должен вам говорить, что мои приказания должны выполняться в срок!
— Так ведь, господин Ланкастер… — Торбэк весь съежился, будто Ланкастер стоял перед ним. — Я хотел, но…
В трубке послышались проклятия.
— Дерьмо вы, а не мужчина! А что она?
— Она осталась там. Однако она может уйти…
— Можете не беспокоиться. Это уж не ваша забота. Окамура не такой олух, как вы.
Разъяренный Ланкастер орал на Торбэка, как на мальчишку.
— Почему, я спрашиваю, вы канителитесь? О чем вы думаете? Вы меня слышите?..
— Слышу, но…
— Смотрите, случится непоправимое. От вас тоже нетрудно избавиться. Запомните это и бросьте валять дурака!
— Что вы, господин Ланкастер…
— Вы меня, как видно, недооцениваете. Меня вам не провести. Лучше подумайте о себе.
— О господин Ланкастер…
— Сегодня ночью все должно быть сделано! Понятно, господин Торбэк? Сегодня ночью! В противном случае пеняйте на себя. Я не из слабонервных.
Торбэк чуть не рухнул наземь.
Поблизости от станции О. городской электрички Центральной линии расположен рынок.
Пристанционную улицу пересекает переулок, где сосредоточены рыбные, мясные, овощные лавки и магазины. Торговать здесь начали случайно, в первый послевоенный год, но постепенно рынок разросся, да так и остался на этом месте.
Под вечер третьего апреля на этом базаре, перед продуктовым магазином «Идзумия» остановилась средних лет дама.
В «Идзумия» продавались главным образом импортные продукты. Перед магазином на лотках громоздились горы консервов с иностранными этикетками. Дама протянула руку к одной из них. Приказчик тотчас же заметил это и поклонился.
— Сколько стоят эти консервы?
Дама держала в руке банку свежеконсервированных грибов.
— Пожалуйста, четыреста восемьдесят иен.
Это были дорогие консервы, и их покупали очень редко.
— Что же, я, пожалуй, возьму две банки.
Дама взяла консервы и протянула приказчику тысячеиеновую бумажку.
— Благодарю! Не забывайте нас, заходите, пожалуйста!
Дама затерялась в толпе.
Самое обычное явление: человек приходит, выбирает товар и покупает его.
Затем дама зашла в мясную лавку, потом в овощную.
Покинув рынок, она перешла линию железной дороги и на остановке села в автобус. Автобус довез ее до улицы особняков, где она и сошла. Там, дойдя до перекрестка, женщина огляделась, потом повернула за угол и вошла в калитку.
— Уже вернулись! — Даме навстречу вышел молодой мужчина. — Ого, сегодня будет угощение! — улыбнулся он, увидев покупки.
— Будет, но не для вас, — ответила дама.
— Уж так и быть, мы подождем, — ответил мужчина.
— Это для нашей гостьи, — сказала дама, поднимая глаза кверху. — Кстати, все спокойно?
— Все время порывается уйти, но я не даю ей даже спуститься вниз.
— Ни в коем случае! Убежит, так потом хлопот не оберешься.
— А когда придет этот патер? Она только о нем и спрашивает.
— Наверно, только вечером.
— А придет он? Она его так ждет. Если он не явится, будет скандал. Еще кричать начнет, чего доброго.
— Не беспокойтесь, придет обязательно. Вы только следите, чтобы она не убежала до его прихода.
Когда дама прошла в кухню и принялась готовить, туда, тяжело ступая, вошел Окамура.
— Что это? — Он взял банку консервов. — А, грибы… Вот не знал, что бывают консервы из свежих грибов!
— Это деликатес. На ужин приготовлю ей китайское блюдо.
— Это ты хорошо придумала. А то она совсем скисла. — С этими словами Окамура вышел.
— Эй, — обратился он к человеку в вестибюле, — посмотри, не следит ли кто-нибудь за домом.
Сэцуко с нетерпением ждала Торбэка. Куда он пропал? Ее мучило это тоскливое одиночество. Да и весь этот дом был каким-то подозрительным. Он внушал ей страх.
Правда, к ней относились здесь очень внимательно. Таинственная дама часто поднималась к ней, приносила ей сладости, фрукты, журналы, чтобы она не скучала, и все спрашивала, что ей нужно.
Кормили ее прекрасно, самыми изысканными блюдами. Но почему ее так упорно удерживают в комнате?
— Если вы выйдете на улицу, могут быть большие неприятности, об этом и отец Торбэк предупреждал. А он ведь, кажется, собирается тут побыть с вами несколько дней, — говорила ей женщина.
Сэцуко хотела позвонить Торбэку, но этого ей тоже не разрешили.
— Нет, не нужно. Это ни к чему. Отец Торбэк все равно сегодня очень занят, — сказала дама. — В семинарии идет служба, которую совершает новый священник, и отец Торбэк должен присутствовать там, а после будет торжественная трапеза. Вы его все равно не застанете на месте.
Сэцуко хотела позвонить родным. Ведь сегодня день рождения дяди, а она вчера так и не зашла к ним. Да и на работу надо позвонить. Этой ночью она должна лететь в Гонконг, и надо предупредить, что она не сможет.
Но ей и в этом отказали.
— Знаете лн, это не совсем удобно… Торбэк-сан просил, чтобы до его прихода вы никому не звонили.
Дама говорила извиняющимся тоном, но за внешней мягкостью чувствовалось твердое намерение не уступать никаким просьбам Сэцуко.
Сэцуко опротивела ее комната, ей очень хотелось выйти на улицу, но ей не разрешали.
Интересно, кто живет в этом доме? Торбэк сказал, что дом принадлежит одному прихожанину. Может, это и так. Но все равно подозрительный какой-то дом.
В комнату к Сэцуко заходила все время только женщина. Правда, здесь, в доме, кажется, живет еще какой-то молодой человек. Сэцуко его однажды видела, когда спустилась вниз и пыталась выйти на улицу. Он выглянул в коридор и остановил ее. Тут же сразу появилась женщина, которая попросила ее подняться наверх.
Сэцуко не понимала, почему Торбэк просил не выпускать ее из дому. Все это очень странно.
Какой-то тайной окутан этот дом.
Она с нетерпением ждала Торбэка. Пусть только он поскорее придет, и они тут же покинут этот дом. Здесь она оставаться не может. Однако даже ему она не скажет, почему она здесь не останется. Ни за что! Эту тайну она сохранит до самой могилы.
Это случилось прошлой ночью, до прихода Торбэка, и до сих пор казалось дьявольским сном.
Она услышала, как скрипнула лестница. Чьи-то шаги нарушили безмолвие коридора. Она подумала, что это Торбэк, но в комнату вошел совершенно незнакомый человек. Она его никогда не видела. Это был европеец, высокий, широкоплечий.
Сэцуко смотрела на него затаив дыхание. Он назвал себя двоюродным братом Торбэка. Тогда она успокоилась. Незнакомец держался, как подобает джентльмену. Он великолепно говорил по-английски. Она коротко отвечала ему, испуг ее прошел — ведь Торбэк говорил ей о своем брате.
Правда, этот иностранец нарушил приличия, войдя в комнату без стука, но раз он браг Торбэка, его можно извинить. Однако странно, почему никто из хозяев его не проводил к ней.
А потом… Потом случилось такое, что до сих пор приводит Сэцуко в дрожь. Это было как ураган. Все произошло мгновенно, и вот она уже лежала нагая и растерзанная. А он, усмехаясь, так же внезапно ушел, как и появился…
Торбэк пришел через полчаса после случившегося. И Сэцуко, пылая от стыда, в страхе не позволила ему даже зажечь свет. И не поговорила с ним толком. Да и что она могла ему сказать? Она только плакала.
Настало время ужина. Его принесла все та же женщина.
— Просто не знаю, чем вас и угостить, — сказала она. — Вот приготовила китайское блюдо, но боюсь, что оно вам не понравится.
— Благодарю.
Сэцуко взяла палочки и принялась за еду. Женщина сидела рядом, словно хотела хоть немного скрасить ее одиночество.
— Ну как, нравится?
— Очень. Вы прекрасно готовите! — похвалила Сэцуко.
Действительно, ужин был великолепный! Конечно, если бы Торбэк был с ней, все показалось бы еще вкуснее. Впрочем, дело было даже не в Торбэке, а в том, что произошло с ней вчера.
— Что-то отец Торбэк задерживается, — сказала женщина, словно читая ее мысли.
Сэцуко потупила взор.
— Ну ничего, теперь скоро придет. Служба уже, наверное, кончилась. Осталось потерпеть самую малость. Я понимаю, очень скучно просидеть весь день одной.
— Спасибо, — поблагодарила Сэцуко.
— Больше не хотите?! Как жаль!
Сэцуко снова осталась одна.
А Торбэка все не было. Ей казалось, что она в пустыне. Никогда она еще так не тосковала по нему.
И какой противный, унылый дом! И страшный. Так и кажется, что тебя все время подстерегает опасность.
Тишина, с нижнего этажа — никаких звуков. Что там делается? Сэцуко сидит не шевелясь, и ей кажется, что эта ночь будет длиться вечно.
Снаружи иногда доносится шум проезжающей машины. Сэцуко напрягает слух в надежде, что это едет Торбэк, но всякий раз шум удаляется, и снова наступает тишина.
Стрелки часов уже показывают девять.
Неужели и сегодня ей придется ждать до одиннадцати? Ей сразу вспомнился вчерашний кошмар.
Все-таки как этот человек попал сюда? Неужели его никто здесь не знает? Не может быть. Наверно, и женщина эта его знает. Однако она это скрывает, по ее лицу нельзя догадаться, известно ей что-нибудь или нет.
Сэцуко казнит себя за вчерашнее. Как все нелепо и страшно получилось. Вошел, словно хозяин, и, словно хозяин, овладел ею.
Прошло еще полчаса. Опять послышался шум мотора. На этот раз машина остановилась у дома. Это Торбэк, Сэцуко не могла ошибиться. Наконец-то послышался его голос.
Сэцуко не выдержала и распахнула дверь. Перед ней стоял Торбэк. Она со слезами бросилась ему на грудь.
Сэцуко дрожала, как в лихорадке.
И опять неудержимо по ее щекам катились слезы. Торбэк недоумевал — ее будто подменили. Она стала совсем другой. У него даже закралось подозрение. Неужели она почувствовала, что против нее что-то замышляют?
— Сэцуко! — Голос Торбэка звучал очень нежно. — Что с тобой?
Но она ничего ему не объяснила и только пожаловалась, что ей было очень тоскливо.
— Ну, а сейчас? Ведь я же с тобой.
Однако она все еще не могла прийти в себя. Грудь Торбэка была мокрой от ее слез.
— Тебя кто-нибудь обидел здесь?
— Нет, нет… Ко мне были очень внимательны…
— Ну и слава богу! В этом доме все христиане, так что ничего дурного тебе сделать здесь не могли.
— Бэк, — сказала Сэцуко, — ты хочешь, чтобы мы тут пожили с тобой? Мне сказала об этом хозяйка. Это правда?
Она испытующе посмотрела на Торбэка.
— Правда, ведь я сам тебе об этом говорил.
Сэцуко на минуту задумалась.
— Конечно, побыть с тобой несколько дней было бы замечательно… По скажи, ты по-прежнему должен общаться со своим… этим братом?
Она подняла голову и посмотрела Торбэку в глаза.
И тут она увидела, что Торбэк изменился в лице. Да и глаза его, всегда ласковые, нежные и чистые, сейчас были совсем другими.
— Если ты этого не хочешь, я совсем перестану с ним встречаться…
— Это правда?
Торбэк отвел глаза в сторону.
— Конечно, правда, если ты настаиваешь. Это нетрудно.
Сэцуко крепко обвила его шею руками.
— Ты обещаешь?
— Обещаю.
— Слава богу!
Она еще крепче прижалась к нему и поцеловала его в губы.
— Только не обманывай меня. Умоляю тебя, не встречайся с ним больше! Никогда! И сюда не позволяй ему приходить!
— Хорошо, Сэцуко, я не буду с ним встречаться.
— Спасибо тебе!
Сегодня Сэцуко дарила ему свою любовь особенно горячо. Она все время тянулась к нему, целовала его лицо, шею, плечи…
— Сэцуко! Ты любишь меня?
— Да, очень!
— Правда?
— Конечно. Ради тебя я не пожалею жизни!
— О-о-о!
— Сегодня ты был очень занят в церкви? А сейчас уже совсем освободился?
— Да, да, теперь я свободен.
— Слава богу! Мне ведь не хотелось бы, чтобы наши отношения вредили твоему делу.
Торбэк посмотрел на часы: двадцать минут одиннадцатого.
— Боже, а ведь я действительно забыл заехать в одно место!
— Ну вот видишь! Ты должен уехать? Опять!
— Да, но, впрочем, мы можем поехать вместе, если ты хочешь.
— А что я буду там делать?
— Да ничего. Я быстро освобожусь. Подождешь меня в машине. Мне ведь не в церковь нужно. А потом приедем сюда.
— Бэк, это просто замечательно! А то у меня снова будет ужасное настроение… Только можно мне позвонить тете? Они, наверно, страшно беспокоятся. Ведь я им так и не позвонила в тот день.
— Конечно, можно. Но я очень спешу. Позвоним на обратном пути.
— Хорошо. А что сказать тете, если она спросит, где я?
— Ну, это чепуха. Скажешь, что звонишь из дому.
— Ох, как это неудобно!..
Торбэк встал. И только сейчас Сэцуко включила свет. Она села перед зеркалом и стала приводить себя в порядок. Через несколько минут она была готова.
— Ну вот и все. — Сэцуко взяла сумку.
— Да, кстати, скажи, то письмо, что я тебе послал, оно с тобой?
— Да, в сумке.
— Дай его, пожалуйста, мне.
— Но зачем, Бэк? Я его здесь от скуки все время перечитывала.
— Оно мне нужно, дай, пожалуйста, — и Торбэк протянул руку.
— Ты иногда бываешь такой странный!
Она раскрыла сумку и достала письмо.
— Вот, возьми!
Торбэк взял письмо так стремительно, что Сэцуко насторожилась.
Он улыбнулся и положил письмо к себе в карман.
— Я оставлю его у себя.
— Зачем?
— Да просто мне не хочется, чтобы ты вспоминала о моем брате, раз он тебе так неприятен, ведь в этом письме я упоминаю о нем.
Сэцуко тронуло такое внимание. Все было, как она хотела.
— Ну пошли.
— Небо какое-то черное. Может, дождь пойдет? Возьму с собой зонтик.
Они тихо спустились по лестнице. Сэцуко шла впереди.
Внизу в вестибюле стояла женщина, та самая, что прислуживала Сэцуко.
— Далеко отправляетесь? — улыбаясь, спросила она.
— Немного покатаемся на машине.
— Вот и прекрасно!
Они вышли на улицу. Знакомый голубой «рено» стоял у ограды. Торбэк открыл дверцу.
— Я так давно не была на свежем воздухе! — проговорила Сэцуко.
Торбэк уселся за руль и нажал на акселератор. Мотор зашумел. Он включил фары. Перед тем как тронуться, Торбэк огляделся по сторонам.
Сзади зажглись красные огоньки, и машина тронулась. Огоньки постепенно делались все меньше и меньше и, наконец, совсем исчезли из виду.
У ворот дома стоял Окамура. Убедившись, что «рено» скрылся за поворотом, он поспешил в дом и бросился к телефону…
Был первый час ночи.
Торбэк вел машину по уснувшим улицам. Он мчался на бешеной скорости. Сэцуко в машине уже не было. Не снижая скорости, он въехал в лес. Тишина, кругом ни души. Деревья снизу закрывала пелена тумана.
Недалеко от дома Ясуко Торбэк сбавил скорость и повел машину осторожно, словно крадучись. Как всегда, он поставил «рено» среди деревьев и огляделся. Разумеется, в доме уже спали. Он постучал в дверь. Залаяла собака, но Торбэк прикрикнул на нее, и она замолчала. Он стучал очень тихо и с тревогой ждал, пока в доме загорится свет. Наконец дверь открылась.
— Боже мой, Бэк-сан! — Ясуко ß удивлением посмотрела на гостя. — Так поздно?
Торбэк попытался улыбнуться. Но улыбки не получилось, лицо исказила гримаса. Вдруг его качнуло в сторону.
— Что с вами?!
Ясуко с тревогой смотрела на Торбэка. Ее поразил его вид.
Когда он вошел в комнату, на нем лица не было: какая-то зеленая бледность заливала лоб, щеки, и под глазами чернели круги, волосы были растрепаны, костюм измят и испачкан в грязи.
Ясуко решила, что он попал в автомобильную катастрофу.
— Что случилось, Торбэк-сан? Вы похожи на привидение.
Она пристально смотрела на Торбэка, который в странном возбуждении кусал ногти, устремив взгляд в одну точку.
— Скорее переодевайтесь в сутану, а то у вас страшный вид.
Торбэк не ответил. Его затрясло как в лихорадке.
— Да что же, наконец, случилось?! Сшибли кого-нибудь?
Это единственное, что она могла предположить. Всегда такой веселый, а сейчас выглядит сумасшедшим.
— Бэк-сан!
Ясуко подошла к нему и взяла за руку. Но Торбэк с силой оттолкнул ее. Ясуко опешила. А он вдруг повалился на колени. И трудно было понять, то ли это был юродивый в молитвенном экстазе, то ли смертельно раненный зверь.
Он тяжело застонал. Сначала стоны были глухие, сдержанные, но постепенно они становились все громче, переходя в судорожные рыдания.
Потом он что-то забормотал на своем языке. Ясуко ничего не могла понять, она лишь догадывалась, что он шепчет молитву.
— Господи, прими погибшую душу в руки своя…
Молился он долго. Руки у него были неподвижно, точно у мертвеца, сложены на груди. Голову он то склонял на грудь, то поднимал высоко, как бы обращаясь к небу.
А вокруг ни звука, полная тишина. И в этой тишине Торбэк похож был на дикаря, возносившего языческую молитву своему божеству.
Ясуко не осмеливалась даже подойти к нему. Она поняла, что случилось что-то страшное. Нет, это была не автомобильная катастрофа! Торбэк совершил что-то ужасное! Но что?
Она пристально посмотрела на него, и ее расширенные глаза застыли в испуге.
Это случилось четвертого апреля, около восьми часов утра, у мостика через Генпакудзи.
Вдоль речки проходила местная крестьянка.
Местность здесь на протяжении веков почти не изменилась — те же красноземы, рощи, огороды и опять рощи. Примерно в двух километрах к северу находится станция городской железной дороги О., и почти на таком же расстоянии к югу лежит городок Така-кура. Когда-то тут пролегал старинный тракт, и на месте теперешнего городка стоял большой заезжий двор. Все, кто держал путь из Эдо в Кюсю или Синею, обязательно останавливались в нем на ночлег. За послевоенные годы волна нового строительства докатилась из Токио и сюда, и теперь в Такакура были и своя клиника, и промышленные предприятия, и торговые фирмы. Новостройки постепенно теснили старые обжитые районы.
Крестьянка медленно брела вдоль речки от станции к городу. Сюда еще новые дома не дошли. Здесь сохранились и рощи, и поля, и разбросанные то тут, то там крестьянские хижины, крытые соломой.
Дорога, соединяющая станцию с городом, в середине пути пересекала речку. У самого мостика стоял небольшой синтоистский храм. Движение тут было не очень оживленным, лишь изредка по мосту проходили автобусы или легковые машины.
Крестьянка шла по межевой тропинке, идущей вдоль речки, по крутому берегу. Река здесь неширокая, всего метров пять в ширину, не больше, и вода в ней грязная, почти черная. Берега реки захламлены, везде валяется мусор, старая обувь, гнилые бревна, осколки битой посуды, обрывки газет.
В апреле по утрам еще довольно свежо, и крестьянка на ходу зябко поеживалась. Тропинка, наконец, вывела ее к деревянному пешеходному мостику, ведущему к ее дому. Вот она ступила на мостик и, невольно посмотрев на воду, испуганно вскрикнула.
В воде, метрах в двух от берега, не шевелясь, лежала женщина.
В первое мгновение крестьянке и в голову не пришло, что это труп. Женщина была в одежде: темносиний костюм, белая кофточка. Юбка чуть задралась, и из-под нее виднелась белая комбинация. Одна рука женщины лежала на лбу, как бы прикрывая глаза от света, другая покоилась на груди.
В этом месте речка была очень мелкой, и тело женщины выступало из воды. Журча и пенясь, вода обтекала тело, словно лежавший на ее пути камень. Губы молодой женщины были чуть приоткрыты, она как будто улыбалась.
Присмотревшись, крестьянка поняла, что женщина мертва. Громко закричав, она бегом пустилась по мостику к дому. Ей не хотелось одной идти в полицию — заявлять о случившемся.
Тут же из дому на мостик выскочил мужчина. С мостика лежавшее в реке тело было хорошо видно.
— Ясное дело, мертвая, — сказал мужчина, испуганно косясь на труп.
Вдвоем они побежали в полицейский участок, находившийся неподалеку в поселке.
Дежурный полицейский, выслушав их сбивчивое сообщение, тотчас же отправился к месту происшествия.
— Самоубийца. А ведь такая еще молодая, — сказал он, разглядывая труп.
— Самоубийство?
— Поеду доложу в управление. А вы тут посторожите, чтобы никто к трупу не подходил. Надо все оставить в неприкосновенности.
— Хорошо, мы покараулим.
Полицейский на велосипеде покатил в городок.
В уголовный розыск полицейского управления города Такакура это сообщение поступило в девять часов утра. Вместе с участковым инспектором на место происшествия выехали на велосипедах начальник уголовного розыска Итэ и старший инспектор Кобаяси.
— Да, пожалуй, это самоубийство, — сказал Итэ.
— А почему вы так думаете? — спросил Кобаяси. Он хотел узнать, по каким признакам его начальник, да еще так быстро, пришел к этому выводу.
— А вот смотри, — ответил Итэ, указывая на труп. — Прежде всего убитые, как правило, падают лицом вниз, а самоубийцы почти всегда на спину. Кроме того, при убийстве жертва сопротивляется, следовательно, одежда в этом случае бывает измята, изорвана. А тут, видишь, одежда в порядке. И лицо спокойное, не искажено гримасой, правда, наполовину оно закрыто рукой. Скорее всего она сразу бросилась в воду, как только подошла к речке.
Выслушав эти объяснения, Кобаяси кивнул, по-видимому согласившись с мнением начальника.
Заключение начальника уголовного розыска на месте происшествия и стало официальной версией полицейского управления города Такакура.
Труп извлекли из воды и вызвали полицейского врача. Внешний осмотр ничего не дал, следов насилия обнаружено не было. Лишь нейлоновые чулки на покойнице были порваны на ступнях. Только это и могло привлечь внимание полицейских. Осмотрев труп, врач заявил:
— После наступления смерти прошло десять-одиннадцать часов. Типичное самоубийство. Женщина утопилась.
Начальник уголовного розыска с самого начала придерживался такого же мнения, и труп решили перевезти в полицейский морг.
Слух о том, что в реке нашли утопленницу, распространился очень быстро, и на месте происшествия уже собралась целая толпа. Один берег у реки полого спускался к воде, другой был крут. Любопытные переходили с берега на берег, то влезая на кручу, то спускаясь к воде по другому склону. Разумеется, все следы, если они и оставались, были затоптаны.
Метрах в двадцати от трупа в реке нашли зеленый плащ. Его прибило водой к дорожному мосту. А еще дальше обнаружили зонтик. Однако эти находки, казалось, не противоречили версии о самоубийстве. Очевидно, женщина спустилась к реке, сняла мешавший ей плащ, швырнула в сторону зонтик, немного прошла вверх по течению, где было глубже, и бросилась в воду.
— Такая молодая — и наложила на себя руки! Жалко все-таки!
— Видать, были причины. Ведь никому неохота умирать в такие годы…
Нашли и дамскую сумку. В ней обнаружили удостоверение личности с заграничной визой, выданное члену экипажа ЕАА Икута Сэцуко. По документу установили дату рождения покойницы и ее адрес.' Предсмертной записки в сумке не оказалось. Обратили внимание только на пустой конверт срочного письма, адресованного «Госпоже Икута Сэцуко» с обратным адресом: «Церковь святого Гильома». Почерк был неуклюжий — как у первоклассника.
— По-видимому, была христианкой, — сказал Кобаяси.
— Да, но церковь святого Гильома — католическая, а у католиков самоубийство считается страшным грехом, — ответил Итэ, обладавший некоторыми познаниями в христианской религии.
Однако и это не опровергало версию о самоубийстве. И в полицейском управлении единодушно решили передать тело родственникам, поскольку личность покойной была установлена.
Но самоубийство тоже насильственная смерть, и полицейское управление отправило донесение в прокуратуру.
На место прибыл сам прокурор. Поверхностно осмотрев труп, он сказал:
— А хорошенькая девчонка. И одета неплохо.
— Она работала стюардессой па международной авиалинии, — пояснил Итэ.
— Конечно, какие-то причины все-таки должны быть для самоубийства. А записки не нашли?
— Нет! Только вот это, — и Итэ показал прокурору квадратную коробочку с таблетками. Надпись на коробочке гласила, что это радикальное средство от морской болезни, от укачивания и от тошноты при беременности.
— От тошноты при беременности… — протянул прокурор.
— Да. Возможно, она была беременна и из-за этого покончила с собой?
— Вполне вероятно. Ведь на этих международных линиях много всяких соблазнов.
— Мы думаем передать тело родственникам.
Прокурор возразил.
— Знаете что, давайте, на всякий случай, произведем вскрытие во избежание возможных неприятностей.
Прокурор оказался человеком осторожным. Итэ согласился. В конце концов можно произвести и вскрытие.
Вскрытие трупов самоубийц производилось в тех случаях, когда причины смерти были недостаточно ясны. Прокурор считал, что в данном случае полной ясности нет.
Но в этот день вскрытия не произвели, и труп пролежал в морге всю ночь. На следующий день только в полдень тело отправили в анатомическое отделение городской больницы. Таким образом, эта процедура началась с опозданием на целые сутки.
Покойница была уж очень молода, и патологоанатом с неохотой взялся за скальпель. Сперва он тщательно осмотрел труп и при осмотре обнаружил на шее небольшие кровоподтеки. Это его удивило, и он стал обследовать их более внимательно. Кровоподтеки были еле видны: какие-то небольшие темные пятнышки. Не удивительно, что раньше их никто не заметил. Да и кровоподтеками их трудно было назвать.
— Странные пятна, посмотрите, — обратился врач к инспектору Кобаяси, присутствующему при вскрытии.
— А что это может быть, доктор? — спросил Кобаяси.
— Трудно пока сказать. Если в данном случае имело место удушение, то пятна чересчур уж бледные. Сейчас вот вскрою, и тогда посмотрим.
Врач взял скальпель и сделал первый надрез на шее.
Он без труда обнаружил физиологические изменения в дыхательных путях. Смерть наступила не вследствие отравления, а в результате удушения. Но как задушили женщину, оставалось неясным. И все-таки врач констатировал смерть «от удушения путем сдавливания дыхательных путей». Но почему же на трупе нет почти никаких следов? Обычно в таких случаях на кожном покрове остаются явно выраженные синяки и ссадины. А тут лишь едва заметные пятна, и больше ничего.
Одно можно было определенно утверждать: женщина не утонула. В дыхательных путях не было тех характерных изменений, какие бывают у утопленников. Тогда что же это — отравление? Врач был убежден, что версия о самоубийстве не оправданна, и продолжал самым тщательным образом исследовать труп.
В результате вскрытия было установлено, что ни в пищеводе, ни в желудке нет никаких следов отравления; что покойница не была беременна; что незадолго до смерти она была близка с мужчиной и что смерть наступила между десятью часами вечера третьего апреля «часом ночи четвертого апреля. В акте вскрытия было также записано, что вечером третьего апреля покойница ела консервированные грибы — китайский деликатес.
— Имеются веские основания подозревать, что в данном случае мы имеем дело с насильственной смертью. Думаю, что ее убили, — сказал врач полицейскому инспектору.
Кобаяси изменился в лице.
— А вы не ошиблись, доктор? Каким же образом наступила смерть? — спросил он.
— Я думаю, ее задушили, — ответил врач.
— Задушили?! Но ведь на шее нет никаких следов!
— Почти нет. Но вскрытие показывает, что она все-таки задушена.
— Тогда как же это произошло?
— По правде говоря, с таким случаем я сам сталкиваюсь впервые. Поэтому сначала и я сомневался. И все же смерть наступила от удушения, иного заключения дать невозможно, — твердо заявил врач.
— Но как это было сделано? — не унимался Кобаяси.
— Если я не ошибаюсь, задушена она особым способом. Ну, скажем, очень сильный мужчина обнял ее за шею, а затем с силой согнул руку в локте и сдавил горло. Вы, возможно, знаете, есть в дзюдо такой прием — «отосу». Данный случай очень походит… Но это, конечно, мог сделать только очень сильный человек. Вот первая примета, по которой, как мне кажется, надо искать преступника.
Кобаяси со всех ног помчался в полицейское управление.
Итак, версия о самоубийстве после врачебной экспертизы отпадала. Оставалось, значит, одно — убийство.
В полиции растерялись, и к месту преступления немедленно были высланы детективы.
Однако восстановить картину преступления через два дня после того, как оно было совершено, оказалось делом нелегким, тем более что на месте происшествия, где побывала масса людей, обнаружить какие-либо следы уже, как правило, невозможно.
Начальник уголовного розыска Итэ вынужден был доложить об этом случае в департамент полиции. В Такакура прибыл старший инспектор первого сыскного отдела Сайто. При такакурском полицейском управлении была создана оперативная группа.
На совещании группы сперва попытались установить возможные причины убийства. Версия, что убитая стала жертвой насильника, отпала сразу. Никаких следов борьбы ни па месте происшествия, ни на трупе обнаружено не было. Отпадала версия и об убийстве с целью ограбления. Было решено, что убийство скорее всего совершено на почве ревности, что его совершили не там, где был обнаружен труп, а в другом месте, и что женщину привезли сюда на машине уже мертвой.
И оперативная группа приступила к розыску.
Вскоре было установлено, что убитая только в прошлом году поступила в авиакомпанию, где работала стюардессой на линии Токио — Гонконг, а до этого была воспитательницей в приюте ордена святого Василия.
Квартира убитой находилась в трех километрах от места происшествия. Там она снимала комнату, а до этого жила у тетки, муж которой был членом правления одной крупной фирмы. Далее удалось установить, что она вышла из дому часа в три дня второго апреля, сказав при этом хозяйке, что должна встретиться с двоюродным братом и что, если встреча затянется, ей придется заночевать у тетки. Больше она на свою квартиру не возвращалась, но и к родственникам не заходила. Следовательно, выйдя из своей квартиры второго апреля в три часа дня, она куда-то исчезла и была обнаружена уже убитой утром четвертого апреля.
Но где она была и что делала почти два дня, установить пока не удалось.
Газеты сперва вскользь упомянули о самоубийстве, по теперь о загадочной смерти хорошенькой стюардессы стали помещать пространные статьи.
Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы розыскная группа в эти дни не узнала одну интересную деталь. Человек, случайно проходивший недалеко от места происшествия в одиннадцать часов вечера третьего апреля, заявил, что видел у злополучного моста малолитражную машину марки «рено», как ему показалось, голубого цвета.
Руководителем оперативной группы был назначен старший инспектор первого сыскного отдела департамента полиции Сайто. Группа делилась на восемь звеньев по два человека: каждое звено состояло из одного представителя департамента полиции и одного сыщика такакурского полицейского управления. Таким образом, всего в группе было семнадцать человек.
Местопребывание Икута Сэцуко в течение двух последних дней перед смертью, со второго апреля до четвертого, установить не удалось. В эти дни никто с ней не встречался, и тетка ее тоже не видела.
Итак, либо она случайно встретилась с человеком, с которым была в близких отношениях, и отменила свое предполагаемое посещение тетки; либо она нарочно сказала о двоюродном брате и о тетке квартирной хозяйке, а сама отправилась на любовное свидание; либо, наконец, ее увезли насильно.
Родители убитой жили в Нагоя. Там в эти дни она тоже не появлялась.
С кем же провела она эти два дня? Очевидно, с близким ей человеком.
Таким образом, версия о том, что все началось с любовного свидания, казалась в достаточной мере обоснованной, а двоюродный брат, по всей видимости, являлся лицом вымышленным.
Основным доказательством этой версии служило предполагаемое время смерти Сэцуко — между десятью часами вечера третьего и часом ночи четвертого апреля. Разумеется, в такой поздний час она была не одна, где-то с кем-то встретилась, была убита, а уж потом убийца на машине привез ее тело к реке.
Это подтверждали и данные вскрытия. Убитая за несколько часов до смерти была близка с мужчиной. Вывод напрашивался сам собой: причина убийства — какая-то любовная интрига.
Перед полицейским управлением в Такакура теперь с утра до вечера стояла вереница машин — это репортеры различных газет жаждали получить новые данные. Однако руководитель розыска инспектор Сайто постарался, чтобы газетчиков пока ни о чем не информировали. Он запретил членам группы рассказывать что-либо о своей работе.
Вскоре был установлен еще один факт, доказывающий правильность любовной версии.
При дополнительном исследовании убитой обнаружили, что женщиной в эти дни владел не один мужчина, а двое.
Когда эксперт сообщил об этом Сайто, тот даже побледнел.
— А вы уверены в этом? Тут не может быть ошибки?
— Совершенно точно, ошибка исключена!
— Прошу проверить еще раз. Здесь ошибка недопустима. Она может опозорить убитую. Но если этот факт подтвердится, мы на верном пути.
Повторный химический анализ подтвердил заключение эксперта.
— Ну, теперь газетчикам тем более ни слова! В рот воды набрать! — потребовал Сайто, когда ему доложили о результатах повторного анализа.
Однако газеты не унимались. Назойливые репортеры буквально осаждали оперативных работников полиции. Некоторые наиболее дотошные проникали даже в их квартиры.
Человек, видевший третьего апреля у моста голубой «рено», вспомнил и номер машины. Он заявил, что это была серия РИ-5, а номер 1734.
В автоинспекции выяснили, что серия РИ-5 присваивается машинам, принадлежащим иностранцам. Но последний номер, зарегистрированный в этой серии, был 1300. Машины под номером 1734 не существовало.
Таким образом, это показание ничего не дало.
Сайто ставил перед собой цель — прежде всего выяснить, где была убитая в последние два дня, и розыск шел в этом направлении.
Квартирная хозяйка дала следующие показания:
— В тот день, второго апреля, Икута-сан принарядилась и вышла из дому в хорошем настроении. Было это примерно в три часа дня. Я спросила, да-леко ли она собралась. Она ответила, что идет повидаться с двоюродным братом…
Да, вот еще что В тот день она получила срочное письмо. Я как раз стирала, когда пришел почтальон. Руки у меня были мокрые, я взяла письмо кончиками пальцев, чтобы не замочить, и положила его на лестницу. Случайно увидела обратный адрес, там катаканой было написано какое-то слово, вроде «гиль», что-то в этом духе. Я полностью не запомнила. Только подумала, какое странное имя. И почерк был какой-то неуклюжий.
Далее выяснили, что девушка по пути из дому заходила в табачную лавку, находившуюся недалеко от ее квартиры.
Хозяйка табачной лавки показала следующее:
— Икута-сан всегда проходила мимо лавки, когда шла на работу. У нас тут все интересовались этой девушкой. Она у нас недавно, и мы лишь знали, что ома стюардесса на заграничной линии. Я всегда любовалась ею, ведь такая хорошенькая. Вот и сейчас она так и стоит перед глазами… Второго числа — шел уже четвертый час — я сидела возле лавки. Смотрю, идет Икута-сан. Она позвонила по телефону из автомата, что стоит рядом с лавкой. Я не прислушивалась, конечно, но случайно услышала, что она говорила о каком-то дне рождения у тетки. Говорила, что опоздает, потому что у нее срочное дело.
Это показание подтверждало предположение, что к тетке убитая не собиралась. Особое внимание детективов привлекал таинственный двоюродный брат.
Один из оперативных работников группы отправился к тетке убитой, чтобы установить ее личность. Тетка сообщила следующее:
— У Сэцуко был один только двоюродный брат. Это мой сын. Ему двенадцать лет, он только в нынешнем году окончил начальную и поступил в среднюю школу.
Однако представитель полиции все же поинтересовался, где был мальчик в этот день. Мальчик был весь день дома, с родителями, что подтвердили и свидетели.
Разумеется, этот двенадцатилетний мальчуган не имел никакого отношения к делу, а других братьев у убитой не было.
Несколько человек из оперативной группы были командированы в Осака, где убитая жила до переезда в Токио. Установили, что в Осака у девушки было много поклонников, но после того, как она переехала в Токио, ни один из них не поддерживал с ней связь. Все эти молодые люди без труда доказали свое алиби. Так что к Осака ни одной ниточки не тянулось.
Оставалось предположить, что эти два дня она провела в полном уединении с любовником и никуда не выходила. Казалось только странным, почему она в течение двух дней не звонила ни к тетке, ни на работу. Ведь еще третьего апреля она должна была лететь в Гонконг… Или, может быть, ее похитили и держали взаперти?
И Сайто решил теперь вести розыск в двух направлениях.
Итак, где со своим любовником могла скрываться убитая в течение двух дней?
Если бы удалось это узнать, многое бы прояснилось. Возможно, что они были на частной квартире, а может быть, и в гостинице. Веем гостиницам и домам свиданий были розданы фотографии убитой с описанием ее одежды.
Одно обстоятельство Сайто особенно скрывал от пронырливых репортеров — срочное письмо, полученное убитой из церкви святого Гильома.
Икута Сэцуко некоторое время работала воспитательницей в приюте ордена святого Василия. Что это может дать следствию? Однако репортеры об этом пронюхали и стали часто наведываться в приют. Но не это беспокоило Сайто: он хотел сохранить в тайне негласную проверку церкви.
Стало известно, что приют ежедневно посещают священники из этой церкви. Таких священников было семь. Начали выяснять, кто из этих семерых был в близких отношениях с убитой, когда она работала здесь воспитательницей. В первую очередь допросили всех воспитательниц-японок, работавших в приюте, но они отвечали одно и то же.
— Мы все верующие, что ж тут удивительного, если мы находимся в дружеских отношениях со священниками. Однако это не значит, что мы отдаем предпочтение кому-нибудь одному из них. Отношения у нас со всеми хорошие, и близость наша особая, духовная…
Однако в самой церкви святого Гильома удалось установить кое-что поважнее.
Детективы Хисагаки и Сумиеси, производившие проверку церкви, однажды принесли обнадеживающую весть:
— В этой церкви есть две машины марки «рено». Одна — темно-вишневая, другая — голубая. И номер голубого «рено» — РИ-5 1184.
Особенно обрадовал Сайто номер. Правда, он не сходился с тем, который назвал свидетель, но ведь единицу так легко спутать с семеркой, а тройку с восьмеркой, да еще в темноте! Не этот ли голубой «рено» стоял в ту ночь неподалеку от места происшествия?..
Проверили, кто пользуется этой машиной. Выяснилось, что, как правило, на ней ездит отец Торбэк, а на темно-вишневой — отец Билье.
Кто же эти святые отцы? Их личности были немедленно установлены.
Рене Билье, пятидесяти девяти лет, двадцать пять лет проживает в Японии. Каноник церкви святого Гильома. Одновременно занимается переводом библии.
Отец Торбэк, тридцати лет, в Японии живет всего три года. Казначей церкви.
Упор был сделан на проверку отца Торбэка. И вот почему. Отец Торбэк до того, как был назначен казначеем, год назад ежедневно совершал утренние мессы в детском приюте, а по воскресеньям читал там и проповеди. Как раз в ту пору Сэцуко Икута работала там воспитательницей. Этот факт особенно привлек внимание Сайто. Да и возраст Торбэка играл не последнюю роль.
И снова были допрошены все воспитательницы. Сайто пытался установить, в каких отношениях были Торбэк и убитая. Не замечалось ли между ними взаимной симпатии? Но ответы разочаровали его.
— Мы все были в дружеских отношениях не только с отцом Торбэком, à со всеми священниками. Икута-сан со всеми была в хороших отношениях.
Можно ли было полностью верить этим показаниям? Очевидно, верующие говорят правду. И все же что-то оставалось недосказанным.
Сайто подумал: а не покрывают ли эти люди своих пастырей? Ведь какой позор ляжет на церковь, если священник вдруг окажется преступником!
Нет, ни церковь святого Гильома, ни отца Торбэка нельзя упускать из поля зрения. Оснований для этого вполне достаточно.
Первое. Икута Сэцуко была задушена не обычным способом. Убийца должен был обладать большой физической силой. Торбэк производил впечатление сильного человека.
Второе. К месту происшествия убитая была доставлена на машине. В распоряжении Торбэка машина имелась.
Третье. Когда пострадавшая работала воспитательницей в приюте, отец Торбэк ежедневно бывал там. Вполне возможно, что именно тогда между ними возникли близкие отношения.
Четвертое. «Рено», стоявший с погашенными фарами недалеко от места преступления, очень похож на «рено», которым пользуется отец Торбэк.
Пятое. На конверте письма, найденного в сумке убитой, стоял адрес отправителя — церковь святого Гильома, и, хотя самого письма не было, вероятно, именно им Икута Сэцуко была вызвана из дому.
Дальнейшей проверкой было установлено, что отец Торбэк человек открытого нрава и привлекательной внешности, что он пользуется любовью прихожан. Все говорили о его приветливости и доброте. Прибыв в Японию, он поступил в духовную семинарию ордена святого Василия, по окончании которой был посвящен в сан и сразу же принят на службу в церковь святого Гильома. После этого он почти год совершал утренние мессы в приюте и читал там проповеди, но когда был назначен на должность казначея, то прекратил посещать приют.
Один из результатов вскрытия натолкнул Сайто на мысль проверить все рестораны. Свежие грибы — это деликатес китайской кухни. Значит, незадолго до смерти убитая была в ресторане с китайской кухней.
В гостинице «Кикицуру», находившейся в квартале увеселительных заведений, представителям полиции заявили, что убитая часто посещала их гостиницу в компании с одним высоким плечистым иностранцем.
— Когда в последний раз эта женщина была у вас? — спросил агент.
— В последний раз они были около месяца назад и провели в номере около трех часов, — ответила горничная.
— А вы твердо уверены, что ваша клиентка и эта женщина на фотографии — одно и то же лицо?
— Конечно, они похожи как две капли воды.
— А под какой фамилией она записывалась?
— Под фамилией Накамура. Она себя так называла. А американец только все время улыбался, наверно, по-японски не очень-то понимал.
— Вы сказали, американец?
— А может, и не американец… Разве их узнаешь с виду? Но почему-то нам показалось, что он американец. Приходил всегда в коричневом костюме, такой элегантный…
Агент предупредил служащих гостиницы, чтобы они держали язык за зубами.
С начала расследования этого дела полиция водила прессу за нос. Газетчикам ничего не удавалось узнать.
Всем было известно, что убитая работала в авиакомпании ЕАА, а до этого — воспитательницей в детском приюте церкви святого Гильома. Поэтому газеты старались получить материал в этих учреждениях.
В авиакомпании на все вопросы отвечали стереотипно: Икута Сэцуко поступила к нам сравнительно недавно, и компании о ее личной жизни ничего не известно.
Безусловно, репортеры не упустили случая подробно расспросить сослуживцев убитой.
Те отвечали примерно следующее:
— Сэцуко обладала очень привлекательной внешностью. Но она почему-то была очень замкнутой и мало общалась с нами. Не про покойницу будет сказано, но, кажется, она не совсем хорошо владела английским. По-видимому, она очень тяжело это переживала.
Слов нет, для стюардессы, работающей на международной линии, слабое знание иностранного языка настоящее несчастье. И если учесть, что отношения среди женского персонала экипажей очень сложны, можно себе представить, как она из-за этого мучилась. Некоторые репортеры даже высказывали мнение, что именно это послужило причиной душевной депрессии, приведшей ее к самоубийству. Так говорили, пока думали, что Сэцуко покончила с собой. Некоторые газеты даже писали об этом. Но когда установили, что Сэцуко Икута была убита, дело приняло другой оборот.
Репортеры побывали и в детском приюте.
— Икута была человеком открытого и веселого нрава, добра к детям и усердна в работе, — отзывались о ней сотрудники приюта. — Никаких связей с мужчинами у нее не было, во всяком случае, никто этого не замечал. Она глубоко верила в бога. Вряд ли причина постигшего ее несчастья кроется в любовной трагедии. Разве можно подумать такое про добрую христианку?
Репортеры посетили и тетку Сэцуко, в доме которой она жила раньше.
— Совершенно не представляю, за что Сэцуко могли убить. Просто ума не приложу! Она всегда была скромной девушкой. Я буквально теряюсь в догадках. Никогда я не замечала, чтобы она была в близких отношениях с кем бы то ни было. А переехала она на другую квартиру потому, что, как говорила, ей оттуда удобнее ходить на работу. Но и после этого она часто приходила к нам и очень часто звонила нам по телефону.
Репортеры отправились к квартирохозяйке.
— Икута-сан переехала к нам совсем недавно, так что мне трудно судить о ней. Одно только скажу, милая она была девушка, открытая такая, приятная, веселая. Вот и в тот день она казалась такой радостной. И оделась нарядно, даже наряднее обычного. А мужчины к ней ни разу не приходили. Случалось, конечно, что она не ночевала дома, но в таких случаях она всегда звонила от тетки, где оставалась ночевать. Всегда предупреждала об этом.
Репортеры не оставили без внимания и церковь святого Гильома.
Здесь, как правило, на все вопросы журналистам с неизменной улыбкой отвечал каноник Билье.
— Да, я хорошо знал Икута Сэцуко, ведь она служила воспитательницей в нашем приюте. Она иногда и сюда приходила на мессу. Это была очень скромная женщина и хорошая христианка. Больше мне ничего не известно.
— Ходят разные слухи о причинах этой трагедии, — сказал один из репортеров. — Некоторые считают, что у нее были любовные связи до переезда в Токио; здесь, говорят, и нужно искать причину. Не исповедовалась ли она у кого-нибудь из ваших священников? Не говорила ли о своих горестях?
— Это мне не известно, да и не может быть известно, — ответил отец Билье. — Священнослужитель обязан хранить тайну исповеди, поэтому никто из нас ничего сказать не может.
— Значит, и предположить вы ничего не можете?
— Какие же мы можем строить предположения?
Репортерам оставалось лишь поблагодарить учтивого и внимательного старшего священника.
Так прошло десять дней. Репортеры ежедневно толпились в такакурском полицейском управлении. Каждая газета образовала бригаду по сбору материалов, в которую входили наиболее опытные сотрудники отделов происшествий, специалисты по уголовным делам и репортеры, зарекомендовавшие себя особенно пронырливыми.
С точки зрения газет розыск шел слишком медленно и как бы самотеком. Казалось, что дело зашло в тупик.
Разумеется, репортерам и в голову не могло прийти, что смерть Сэцуко как-то связана с делами церкви. Все священнослужители произвели на них самое благоприятное впечатление. Особенно старший священник, отец Билье, с лица которого не сходило выражение доброты и благочестия. Такое же приятное впечатление оставили и служащие детского приюта.
Мнения репортеров разделились: одни считали, что любовная трагедия девушки возникла еще до поступления на работу в приют, другие — что это произошло, когда она уже стала стюардессой. Газеты самостоятельно проверили знакомства Сэцуко с мужчинами до ее приезда в Токио и установили, что за ней в Осака ухаживали несколько человек, но ни один из них не встречался с ней в последнее время. Ни одна ниточка из ее прошлого не тянулась к преступлению.
Второе предположение казалось более вероятным.
Стюардесс международных рейсов часто толкают на скользкий путь иностранцы. Особенно в пунктах назначения, когда они там отдыхают до обратного рейса. Естественно, что газеты приложили все усилия, чтобы выяснить подробности на месте, но и там никаких следов обнаружено не было.
Казалось, что преступление не будет раскрыто.
К несчастью, в это время в Токио произошло еще несколько убийств, и первый отдел департамента полиции почти всегда пустовал. Все детективы были в разгоне, так что получать информацию было не у кого. Да и сами газеты не могли бесконечно заниматься убийством стюардессы, появились другие, не менее важные дела.
Все это помогло оперативной группе сохранить свои действия в строгой тайне.
Настало время, когда ряды машин с флажками различных газет, в первые дни загромождавшие улицу перед полицейским управлением, поредели.
Так прошел месяц. Конечно, пресса могла предполагать все, что угодно, но на самом деле оперативная группа не теряла времени даром. Просто полицейские перехитрили газетчиков.
На пресс-конференциях начальник первого отдела департамента полиции неизменно сидел с унылым лицом.
— До сих пор, — заявил он, — мы не располагаем никакими новыми данными по этому делу. Правда, кое-что нам удалось выяснить, но пока ничего определенного сказать нельзя, преступник не найден.
— Похоже, что это убийство так и останется нераскрытым, — заметил один из корреспондентов.
— Нет, мы этого не допустим. Полиция приложит все силы, чтобы найти убийцу. Конечно, расследование несколько затянулось, но наберемся терпения, господа! Кстати, вы ведь, насколько мне известно, тоже не сидите сложа руки, может быть, у вас есть какие-нибудь интересные данные? Так вы уж помогите нам! Давайте работать сообща.
Видно, начальник первого отдела был не лишен чувства юмора. Но репортерам казалось, что за шутками он пытается скрыть свое недовольство.
На самом же деле оперативная группа один конец ниточки уже держала в руках. Она тянулась от Икута Сэцуко к «веселому американцу», а от него к церкви святого Гильома.
Начальник группы Сайто попытался поставить на место «американца» одного за другим патеров церкви святого Гильома. Молодых священников в церкви было всего трое. Все они были тайно сфотографированы, а снимки доставлены в гостиницу, где их показали горничным. Две горничные узнали одного из святых отцов.
— Вот этот очень похож на того американца, — в один голос заявили они.
Однако японцы довольно часто не могут отличить одного европейца от другого. Поэтому свидетельства горничных было недостаточно, чтобы утверждать о полном сходстве патера с американцем.
Но как бы то ни было, обе горничные указали на Торбэка.
Церковью святого Гильома занимались два сыщика — старый опытный детектив Фудзисава и его молодой коллега Итимура. Задача у них была сложная. Во-первых, им не следовало попадаться на глаза репортерам. Те не должны были даже догадываться, что за церковью установлен негласный надзор. По главное заключалось в самом наблюдении за церковью. Тут самая незначительная оплошность могла привести к скандалу. И все же Фудзисава и Итимура решили посетить церковь.
Их принял отец Билье.
Фудзисава задал отцу Билье прямой вопрос:
— В сумке убитой был обнаружен конверт срочного письма с обратным адресом вашей церкви. По штампу на марке было установлено, что это письмо отправлено второго апреля, то есть за день до убийства. Вы ничего не можете сказать по этому поводу?
На лице отца Билье отразился испуг. Однако сыщики пока не догадывались об истинной причине его испуга.
— И в конверте было письмо? — спросил отец Билье на отличном японском языке.
— Нет, письма не было. Нашли только конверт.
Тут лицо отца Билье прояснилось.
— Ну, конечно… это письмо отправила наша церковь, — ответил он спокойно.
— Нам хотелось бы знать его содержание. Понимаете, для ясности…
— Разумеется! Там ничего особенного не было, — ответил отец Билье и улыбнулся. — Недавно в нашей церкви состоялось посвящение в сан нового священника. По этому случаю в семинарии был устроен вечер. На такие торжества обычно приглашаются почти все наши прихожане. Думаю, кто-нибудь из патеров отправил приглашение на этот вечер и этой женщине.
— Вот оно что! А, простите, когда был этот вечер?
— Второго апреля. Посвящение в сан — это весьма торжественная церемония, и все священнослужители присутствуют на ней. Приходят, как правило, и все верующие, чтобы поздравить посвященного.
Второе апреля… День исчезновения убитой! Даты совпадают.
— Простите, если не ошибаюсь, убитая одно время служила в вашем детском приюте? Не была ли она дружна с кем-либо из ваших священников?
— Меня уже об этом несколько раз спрашивали, — ответил отец Билье. — Но я могу сказать только одно: отношения между священниками и верующими носят чисто религиозный характер, один дарует слово божье, другой трепетно внимает ему. Все остальное наша вера запрещает.
— Да, но ведь у верующего могут быть различные сомнения, вопросы или какое-нибудь горе… В этом случае верующий обращается к определенному священнику и делится с ним своими переживаниями. Не так ли?
— Да, конечно, такие случаи бывают. Однако личные отношения тут ни при чем. Если, например, верующий хочет поделиться тем, что его мучает, он делает это наедине со священником, в исповедальне. А пастырь никому об этом не рассказывает, словно этого и не было, ибо тайна исповеди нерушима.
— Мы полные невежды в делах вашей религии, так что, если наш вопрос покажется грубым, заранее прошу извинить, — продолжал Фудзисава. — Скажите, пожалуйста, священники и в городе носят рясу?
— Да, всегда. В любом месте патер обязан носить сутану, — твердо ответил отец Билье. Но тут от внимательного взгляда не ускользнуло бы, что по его лицу промелькнула едва заметная тень.
— Так, значит, священники никогда не ходят в обычном мужском платье?
Отец Билье отрицательно покачал головой.
— Служителю нашей церкви не дозволяется иметь личное имущество. Церковь снабжает его всем. Вот и это одеяние дала мне церковь, — отец Билье указал на свою сутану. — Все наши вещи принадлежат ей, а что принадлежит церкви, принадлежит богу. Мы не имеем карманных денег, которые были бы нашей собственностью. В тех случаях, когда мы пользуемся городским транспортом, то необходимую сумму получаем от церкви. Наша утварь, носильные вещи и даже обувь. Одним словом, все. Ни в чем у нас нет нужды.
Сыщики сочувственно закивали.
— Наши перышки, как у воробушка, все при нас, в них родились, в них и умрем… — сострил в заключение отец Билье.
Фудзисава очень хотелось заговорить о гостинице «Кикицуру», но он не решался. Что-нибудь не так скажешь и, чего доброго, рассердишь этим святого отца. Впрочем, упомянуть об этом никогда не будет поздно. Только бы собрать побольше улик.
— Извините, еще один, может быть, нелепый вопрос. Есть ли у вас в церкви машина марки «рено», голубая, номер РИ-5 1184?
— О, вы прекрасно осведомлены! — засмеялся Билье. — Да, есть… старенькая. Все думаем купить что-нибудь поновее, да никак не соберемся, вот и обходимся пока этой.
— Простите, а кто ею пользуется?
— Я. Ну и другие священники тоже. Ведь у нас в церкви все общее. Так что определенного владельца нет…
Отец Билье посмотрел на сыщиков. На дне его ласковых глаз на мгновение вспыхнул беспокойный огонек.
Старший сыщик Фудзисава числился в первом отделе уголовного розыска, то есть занимался расследованием убийств. За его плечами был немалый стаж работы — более двадцати лет.
Фудзисава раскрыл уже не одно преступление, и как только возникало трудное дело, оно почти всегда поручалось ему. Говорят, что современный сыск основан на научных методах, однако не всегда и не обязательно это так. Люди способные, имеющие «нюх», часто действуют по-своему.
В данном деле Фудзисава уцепился за ниточку, ведущую от «рено», и никак не мог от нее отказаться.
Еще в самом начале было высказано предположение, что убитая была доставлена к реке на машине, и Фудзисава начал с этого предположения. Он проверил машины, которые, по свидетельству очевидцев, проезжали здесь в ту ночь. Это были, например, машины, отвозившие домой кельнерш из баров Синдзюку и Гинза и служащих фирм, засидевшихся на банкетах. Все эти такси и частные машины подверглись тщательной проверке. Оставался лишь «рено», стоявший неподалеку от места происшествия с погашенными фарами.
Конечно, церковью нужно было заняться поосновательнее, но… с максимальной осторожностью. Что ни говори, все-таки иностранцы да еще служители культа. Мог возникнуть международный скандал, если превысить свои полномочия.
И Фудзисава для начала решил оставить церковь в стороне, а заняться прилегающими к ней участками.
Если убитая была доставлена на место преступления на машине, принадлежавшей церкви, то, естественно, ее могли возить на этой машине и раньше.
Фудзисава решил проверить маршруты церковного «рено».
Церковь святого Гильома стояла среди рисовых полей. Несмотря на то, что в последнее время по соседству с церковью появилось много новостроек, основную окрестную территорию все же составляли поля. Поблизости почти совсем не было магазинов. За широким полем, к западу от возвышающегося над местностью острого шпиля церкви находились частные дома. Между ними проходила узкая дорога, тянувшаяся на север.
Ворота церкви на расстоянии лучше всего просматривались из домика, стоявшего на краю поля. Фудзисава посетил этот дом. К нему вышла женщина.
— Голубой «рено»? — улыбаясь, сказала она. — Да он, наверно, раз двадцать в день выезжает из ворот.
— А в какую сторону, вы не обратили внимания?
— Да в разные. Ну конечно, сначала всегда проезжает по этой дороге, чтобы попасть на шоссе, а там уж то на восток, то на запад… Точно-то я не знаю, не каждый раз ведь это замечаешь.
Всегда выезжает на шоссе… Фудзисава отправился на шоссе и зашел в первый же дом.
— Да когда как, — ответил на его вопрос вышедший к нему хозяин дома.
— А все же в какую сторону чаще всего направляется машина?
— Пожалуй, туда! — Он ткнул пальцем на восток.
— А ночью машина тоже ездит?
— Мы, знаете, рано ложимся!
— Да, но шум машины ведь можно услышать. А поворот на шоссе как раз у вашего дома. Не обращали ли вы внимания, в какую сторону удаляется шум?
— Хм… — призадумался хозяин дома. — Пожалуй, в ту сторону, — и он опять указал на восток.
Фудзисава пошел в восточном направлении.
По северной стороне шоссе шли сплошные поля. За ними стоял лес. На полях зрел ячмень и желтела сурепица. А по южной стороне шоссе на большом расстоянии друг от друга стояли домики. Между ними снова ячмень и огороды.
Фудзисава вошел в маленькую овощную лавку.
— Как же, как же, голубой «рено» очень часто проезжает мимо. Очень заметная машина, а за рулем всегда один и тот же священник, — ответила хозяйка лавки.
— Интересно, куда же это он ездит? — спросил Фудзисава, с притворным интересом разглядывая молодые побеги бамбука, только недавно поступившие в продажу, как будто хотел их купить.
— Откуда мне знать! Право, не знаю… А вот что мимо нас ездит, это точно.
Фудзисава поблагодарил и ушел.
На шоссе почти не встречалось прохожих. Спокойствие и тишина, свойственные местности, в которой только-только начинают селиться люди, казалось, действовали расслабляюще. Над полями стояло марево.
У бензоколонки Фудзисава остановился. Это удача: ведь бензоколонка имеет прямое отношение к автомобилям.
— Не знаю, — пожал плечами молодой заправщик. — Видеть-то я эту машину часто вижу, по мне ни разу не приходилось ее заправлять. — Он был явно недоволен тем, что церковники не дают ему заработать.
— Вы поздно закрываете колонку? — поинтересовался Фудзисава.
— Примерно в одиннадцатом часу. Раньше-то здесь небольшое движение было, а в последнее время стало много машин.
— А скажите, этот церковный «рено» и но ночам проезжает?
— Бывает. За рулем всегда священник. На большой скорости мчится. И куда он только торопится, не понимаю.
— Так… значит, но этой дороге? А куда она ведет?
— Если прямо, то к станции М. Только дальше она разветвляется и ведет на станцию О.
Станция О.?! Фудзисава насторожился. Стюардесса была убита в двух километрах от станции О.
— Спасибо вам! — поблагодарил детектив парня.
Всю дорогу младший партнер сыщика Итимура молчал.
Только сейчас, когда Фудзисава остановился у начальной школы, он спросил:
— У вас дети большие, Фудзисава-сан?
— Да как вам сказать… Дочь уже в колледже, один сын в средней школе, другой — в начальной.
При этом лицо Фудзисава впервые смягчилось, и он улыбнулся.
Рядом с начальной школой находилась маленькая писчебумажная лавка. Фудзисава заглянул и туда.
— A-а, маленькая такая машина? Часто ее вижу, — ответила сидевшая в лавке старуха. — Все мимо нас шмыгает, и все в ту сторону, — она пальцем показала на восток.
— И часто она тут проезжает?
— Я, правда, не считала, но раз десять, верно, за день.
— Десять! И куда же ездит этот священник?
— Чего не знаю, того не знаю. Тут неподалеку детский приют. Может, туда.
— По десять раз в день, — бормотал на ходу Фудзисава, — многовато. Ведь говорили, что священники ездят в приют два раза в день.
— Выходит, что он ездит еще куда-то, — невольно заметил Итимура, услышав бормотание Фудзисава.
Фудзисава не ответил, его лицо стало сосредоточенным.
За школой опять шло поле, на краю которого стояло несколько частных домиков. От шоссе то и дело отходили дороги, образуя небольшие улочки. Фудзисава свернул в одну из таких улочек. По обеим сторонам ее стояли типичные загородные домики, окруженные живыми изгородями из криптомерий. Тихое, спокойное место.
— Стой! — Фудзисава блеснул глазами в сторону шоссе и потянул Итимура за рукав. — Бегом за дом!
Не понимая, в чем дело, удивленный Итимура бросился в сторону.
В этот момент по шоссе промчалась машина с флажком.
— Пронесло! Еще секунда, и они бы нас засекли, — смотря вслед машине, процедил Фудзисава. Они снова вышли на шоссе.
— Кажется, машина «Новостей»?
— Да. Зазевайся мы, они бы нас приметили в этих местах, а вечером обязательно прилипли бы, как мухи…
В один прекрасный день, пока велось расследование, к начальнику первого отдела департамента полиции зашел начальник одного из полицейских участков Токио, в прошлом начальник группы уголовного розыска полицейского участка М.
— Я хотел сообщить вам об одном случае, который касается интересующего вас дела. Я слышал, вы фильтруете церковь святого Гильома?
— Не то чтобы фильтруем… Так, кое-чем интересуемся. Что же вы хотели мне сообщить?
— Вспомнил я про эту церковь и подумал, может быть, вам пригодится кое-что из тех сведений, которыми я располагаю, — начал он свой рассказ. — Эта церковь в первые послевоенные годы занималась спекуляцией на «черном рынке», и я тогда хотел упрятать за решетку тамошних попов. Спекулировали они сахаром, который им присылал орден из-за границы. Количество сахара по тем временам было огромным. Вот этот сахар священники и продавали спекулянтам.
— Об этом я слышу впервые! И что же, те священники и сейчас служат в этой церкви?
— Думаю, что да. Хотя… сами они как будто не принимали непосредственного участия в продаже сахара. Оправдались тогда тем, что это, мол, некоторые наши беспутные прихожане самовольно спекулируют сахаром, без ведома церкви. Но я считал и считаю, что они в этом деле принимали самое прямое участие.
— Чем же кончилось дело?
— Все как-то получилось тогда нелепо. Арестовали мы некоего Тасима, на которого нам донес его приятель Окамура. По-видимому, эти двое как раз и сбывали сахар для европейцев. Разумеется, были у них и другие сообщники.
Начальник первого отдела взял на заметку названные фамилии.
— Поскольку количество сахара, выброшенного на «черный рынок», было довольно внушительным, мы хотели завести дело. Но, как ни горько мне это говорить, получаем вдруг странное указание от вашего департамента. Так эту историю и замяли.
— Что вы хотите этим сказать?
— Да, понимаете… Церковь тогда обратилась к одному высокопоставленному лицу. Это я уже после узнал. Конечно, ручаться не могу, может быть, это только слухи, ведь прямых доказательств нет. Но факт остается фактом — дело замяли.
— А что стало с японцами?
— Помнится, Тасима судили. Первое время он скрывался, но потом сам явился к нам и во всем признался, всю вину взял на себя. Подробности я уже забыл, дело-то давнее.
— Спасибо, ваше сообщение нам пригодится, — поблагодарил начальник первого отдела.
Так оперативная группа узнала о махинациях церкви святого Гильома с сахаром. Проверку этих материалов поручили детективу Хисагаки.
Конечно, Сайто был далек от мысли, что убийство стюардессы может иметь какое-либо отношение к стародавним сахарным спекуляциям, но для выяснения деятельности церкви святого Гильома стоило детально ознакомиться и с этим старым делом.
Вечером через два дня машина «Новостей» случайно проезжала мимо полицейского участка М. В машине были репортеры из отдела происшествий Само и Ямагути. Вдруг Сано толкнул под локоть товарища.
— Смотри, никак Хисагаки? Чего он здесь околачивается?
Ямагути оглянулся.
— Конечно, он. Наверно, только что побывал в управлении.
— Ведь он занимается китайскими консервированными грибами. Что ему тут надо? Может, стоит спросить?
— Не надо, — остановил коллегу Сано. — Здесь он ничего не скажет. Сейчас не будем его трогать. Я сегодня вечером попытаюсь попасть к нему домой.
После убийства прошел месяц. Все уже решили, что розыски убийцы зашли в тупик. Однако наиболее пронырливые репортеры продолжали неустанно следить за ходом дела — загадочная смерть стюардессы продолжала привлекать внимание общественности. И газетчики не теряли надежды: а вдруг запутанный клубок начнет разматываться?
Сано заявился в такакурское управление полиции к вечеру. Тут ему встретился коллега из отдела происшествий.
— Послушай, Сано, — зашептал он, — понимаешь, Фудзи ведет себя очень странно…
Фудзи — так репортеры называли между собой старшего сыщика Фудзисава. Они прекрасно знали: если хочешь что-либо узнать, надо следить именно за ним.
Совещания оперативной группы, как правило, происходили ежедневно в пять часов, когда все сыщики отчитывались о проделанной за день работе. Однако для Фудзисава делалось исключение. Он редко являлся к этому времени.
— Так что же Фудзи опять выкинул? — спросил Сано.
— Он что-то затевает. В последнее время ни разу не пришел к пяти часам.
— А что он может затевать?
— В том-то и дело, что никто ничего не знает. Вчера репортеры из «Нового слова» устроили за ним слежку. Фудзи был на «джипе», заметил, что за ним следят, и вмиг скрылся. А у тех была большая машина, и, пока они развернулись, его и след простыл. Но ясно одно: если Фудзи убегает, значит дело нечисто.
— Ну, знаешь, он за нос водить умеет, — сказал Сано. — Может быть, ничем особенным и не был занят, а взял да и подшутил над нашим братом. И вообще, если даже он и убежал, это еще ничего не значит… Хотя эта старая лиса, может, что-нибудь и знает…
— Что будем делать?
— Ты-то можешь ничего не делать. Я все равно сегодня вечером собирался нагрянуть к нему домой. Правда, я на это свидание особенных надежд не возлагаю.
Когда Сано подкатил к дому Фудзисава, в переулке уже стояли две машины из других газет. Сано даже не остановился — там, где уже есть двое, третьему делать нечего.
— Теперь куда? — спросил шофер.
— Пожалуй, на Дзосикая.
На Фудзи он, честно говоря, и не надеялся. Ему казалось, что у Хисагаки ему повезет больше. Днем Сано видел, как этот Хисагаки вертелся возле полицейского участка в М.
Дом Хисагаки находился в лабиринте улочек района Дзосикая. Где-то тут должен был находиться храм богини Кисибодзин, покровительницы детей. Это был единственный ориентир. От него надо было идти пешком по кривым переулкам.
Сано глянул на часы — одиннадцатый час! Дома сыщик или нет? — думал он, осматриваясь по сторонам. Кажется, репортеров из других газет тут не было.
— Добрый вечер! — крикнул Сано сквозь деревянное плетение узкой раздвижной двери.
В маленькую переднюю вышел сам Хисагаки. Он был в домашнем кимоно.
— Ах, это ты! — Он сделал кислую мину.
— Да вот проходил мимо и решил заглянуть. Можно войти?
— Что ж с тобой поделаешь? Хоть и незваный, все равно гость.
Сано снял в передней туфли и поставил их рядом с обувью хозяина.
— Добро пожаловать, — приветствовала Сано жена Хисагаки.
— Простите, пожалуйста, я вам не помешал?
В комнате на столе стояли две бутылочки сакэ и закуска.
— Вот выпей-ка, — сказал Хисагаки, протягивая Сано рюмку.
— Как видно, сегодня рано вернулись?
— Да. Когда быстро управишься, что же еще остается? Тогда можно и выпить. — Хисагаки потер ладонями покрасневшие щеки. — Да и тебе бы лучше идти домой, чем шататься по ночам.
— Настроение паршивое, пока никакой ясности.
— На следствие намекаешь? — усмехнулся Хисагаки. — Согласен. У меня тоже настроение неважное.
— Однако сегодня вы в довольно-таки странных местах разгуливали.
— В странных?.. Да ведь, знаешь, нам везде приходится бывать… А где же это я сегодня был? — притворился удивленным Хисагаки.
— Везде-то везде, а если конкретнее? — ответил Сано вопросом на вопрос.
— Да так, нигде особенно. С вами, репортерами, держи ухо востро. Ведь иной раз вы первые нападаете на след. А мы уже за вами…
— И так, конечно, бывает. Но в данном случае мы поднимаем руки вверх.
— Неужели? А я слышал, вы взялись за китайские грибы?
— Видимо, кто-нибудь из наших и этим занимается.
— Ты мне очки не втирай — ведь тоже этими грибами интересуешься?
— А я не говорю «нет». Только пустой это номер, хотя кое-кто еще идет по этому следу.
— Что же вы выяснили? — спросил Хисагаки и улыбнулся.
— Абсолютно ничего. Был и на базаре и в магазинах. Хотел узнать, кто покупает такие дорогие продукты. Да так ничего и не узнал. — Объясняя свою неудачу, Сано все время следил за выражением лица Хисагаки.
— Да ты не разглядывай мою рожу, она тебе ничего не скажет. Кстати, тебе, пожалуй, лучше дать чашку, а не эту рюмочку.
— Что вы, зачем! — замахал руками Сано. — Я и так вам, наверное, мешаю, а тут еще сакэ распивать. Не надо, я просто посижу и уйду.
— Стесняться нечего, а просто сидеть — и вовсе бесполезно. Из меня ничего не вытянешь, ведь я тоже пустой! — И Хисагаки развел руками, как бы показывая, что у него действительно ничего нет.
— Не совсем. Я уверен, что вы ухватились за какую-то ниточку.
— Я?
— Конечно, вы. Скажите, зачем вы сегодня наведывались в полицейский участок М.? — выпалил вдруг Сано.
— А ты все-таки подглядел? — усмехнулся Хисагаки, решив, что этого посещения скрыть не удастся.
— Разумеется, ведь я тоже на службе, мне ваш каждый шаг известен.
— Ну, ну, не преувеличивай. В участке я был совсем по другому делу.
— Как же это так? Специально занимаетесь убийством стюардессы и вдруг — другое дело? Ай-ай, нехорошо обманывать! Уж лучше скажите, выяснили что-нибудь?
— Да нет же… Понимаешь, получилась тут одна история… Мой знакомый попал в автомобильную аварию. У него отобрали права. Вот он и попросил меня замолвить словечко. Ясно?
Сано некоторое время не отрываясь смотрел в лицо Хисагаки, потом рассмеялся.
— Ловко придумано! Ну уж ладно, сегодня я сдаюсь.
— Что, уходишь?
— Да вот вспомнил, что мой знакомый тоже по пал в аварию. Друг он мой, понимаете? Случайно дело его попало в тот же участок. Завтра схожу туда и похлопочу за него. Спасибо, что надоумили, как поступить.
Три дня шел дождь.
После дождя вокруг церкви святого Гильома непролазная грязь.
Асфальтированная дорога здесь всего одна. Но водой грязь с поля наносит и на эту дорогу.
Фудзисава, осторожно шагавший, чтобы не забрызгать брюки, вдруг остановился, скрестил на груди руки и поднял глаза на острый шпиль церкви.
— Странно, — пробормотал он про себя.
Странным ему казалось то, что последние четыре-пять дней отца Торбэка нигде не было видно.
Каждый день в церковь на утреннюю мессу при ходило много верующих. С одним из них Фудзисава установил контакт.
— Отца Торбэка в последнее время что-то не видно, — подтвердил ему тот.
Фудзисава сейчас занимался только церковью Правда, в храм он не входил. И не только потому, что боялся, как бы священники не догадались о слежке, но и потому, что дело было связано с иностранцами.
Священников церкви святого Гильома можно было увидеть и на улице. Они ходили, к примеру, в детский приют, который был поблизости. Иногда кто-нибудь из них на машине отправлялся в город.
Раньше Фудзисава видел и Торбэка. Но вот в последние дни молодой священник исчез, словно сквозь землю провалился.
Здесь могли быть две причины. Либо Торбэк заболел и не выходит на улицу, либо догадался о слежке и скрывается.
В общем что-то тут не то. Вряд ли такой цветущий молодой человек мог внезапно заболеть. Значит, он начал остерегаться, заметив за собой слежку? Причем настолько испугался, что даже на мессу не ходит?!
До сих пор Фудзисава ни разу не позволил себе допросить кого-нибудь из служителей церкви. Был он там всего один раз, когда наводил справки о срочном письме. И то предупредил тогда, что лишь уточняет кое-какие данные; следовательно, это не должно было вызвать подозрения у принимавшего его старшего священника.
Перед детективом стояло две задачи: скрытно наблюдать за церковью и уточнить маршруты голубого «рено». Последнее ему никак не удавалось: по шоссе машина, как правило, шла на восток, а дальнейший путь ее оставался неизвестным.
И все же он решил продолжать наблюдение за «рено», руководствуясь главным образом своим профессиональным чутьем. Однако сошлись он на это чутье, над ним бы только посмеялись. И действительно, ведь отец Торбэк как будто был вне подозрений. Трудно представить, чтобы священнослужитель, которому даже вне храма не разрешалось снимать сутану, мог надеть элегантный костюм и отправиться с женщиной в дом свиданий. И все же Фудзисава подал докладную записку своему начальнику, в которой изложил свое мнение по этому вопросу, и тот разрешил ему продолжать наблюдение за Торбэком.
Возможно, в церкви догадались о слежке. Если это так, то исчезновение отца Торбэка говорит о многом. Сыщика охватило возбуждение, какое бывает у него, когда он нападал на след.
А что, если Торбэк сбежал?
Фудзисава сообщил свое предположение начальнику группы Сайто. Лицо полицейского инспектора вытянулось. Неужели прошляпили? И он тут же отправился в департамент полиции к начальнику первого сыскного отдела Ниита.
Начальник управления уголовного розыска Аояма, полный степенный мужчина в больших роговых очках, беседовал с посетителем. Заметив вошедшего Ниита, он чуть повернулся к нему, но продолжал начатый разговор.
Ниита, вооружившись терпением, отошел в сторону и ждал. Ему не хотелось, чтобы посетитель заметил его волнение. И когда Аояма спросил, не спешит ли он, Ниита ответил, что нет и что может зайти и позже.
Однако Аояма сказал, чтобы он не уходил. Ниита стал рассеянно листать подшивку газет, лежавшую на столе для совещаний.
Посетитель, видно, почувствовал, что Аояма сейчас не до него, быстро выяснил все вопросы, попрощался и ушел.
— Простите, что заставил вас ждать, — извинился Аояма.
Ннита положил на место подшивку и подсел к Аояма ближе.
Но тут, как назло, зазвонил телефон. Аояма взял трубку. Телефонный разговор затянулся, и Ниита начал нервничать.
Когда же разговор, наконец, окончился, вошел секретарь Аояма. Он положил перед начальником две визитные карточки и что-то зашептал ему.
И бывает же так — помеха за помехой! Ниита заерзал на стуле от нетерпения.
— Давайте отложим сейчас этот вопрос, — сказал Аояма секретарю и, сощурив близорукие глаза, стал доставать из кармана сигареты.
Секретарь ушел.
— Итак, слушаю вас, — обратился Аояма к Ниита.
— Я по делу об убийстве стюардессы, — начал Ниита. — Видите ли, священник Торбэк из церкви святого Гильома, которого подозревают в убийстве, по всем признакам скрылся.
— Быть не может!
У Аояма даже вытянулось лицо.
— И все-таки это так. Мы давно установили наблюдение за церковью. И вот в последние дни этого Торбэка нигде не видно — ни в церкви, ни на улице.
Аояма молча чиркнул спичкой.
— Так, — протянул он, затянувшись сигаретой, — а ваши данные точные?
— Следуя вашим указаниям, мы не ведем наблюдения внутри церкви. Но вокруг нее постоянно дежурят наши люди. Священник Торбэк даже не присутствует на мессах. Мне кажется, он удрал.
— Может быть, там заметили, что за ним ведется слежка?
— Мы старались, чтобы они об этом не догадались. Однако все может быть.
— А косвенные улики против этого священника достаточно веские?
— Да. Если бы это был японец, мы бы его уже арестовали. Тем не менее надо принять срочные меры.
— Что вы имеете в виду?
— Ведь он может скрыться за границу! Предполагаю, что надо обратиться в отдел виз и регистраций.
— Давайте подумаем. Вы твердо уверены, что этот человек исчез? Ведь это трудно установить на основании одного лишь наблюдения. А вдруг он болен и лежит в постели или по каким-нибудь другим причинам сидит взаперти? Ведь мы имеем дело с католическим орденом, у них там свои порядки.
— Думаю, это исключено, — спокойно возразил Ниита. — Мы уже имели беседу с их врачом. У них есть свой доктор. Он содержит больницу «Сэйай». Эта больница обслуживает и церковь святого Гильома. Так вот установлено, что сейчас никто из священников не болен.
— Ну, а дальше?
— Вряд ли он сидит взаперти. Мессу они очень чтут. На этой церемонии священник, если он не болен, должен присутствовать в обязательном порядке.
— А каковы косвенные улики против этого священника?
— Прежде всего наиболее вероятны близкие отношения с ним убитой. Затем можно считать доказанным, что иностранец, посещавший вместе с ней гостиницу, был все тот же священник. К тому же проверка показала, что Торбэк прибыл в Японию за пять лет до того, как его въезд был официально зарегистрирован. Иными словами, налицо явное нарушение закона о въезде в страну. Помимо всего прочего, церковь святого Гильома несколько лет назад…
Ниита еще долго говорил, доказывая необходимость принять срочные меры к задержанию беглеца.
— И последнее, японцы редко применяют подобный метод убийства. Об этом я вам уже докладывал, — заключил он.
— Да, помню, — кивнул Аояма.
— Должен также сообщить, что срочное письмо, каким была вызвана из своей квартиры Икута Сэцуко, по словам старшего священника, действительно посылалось из церкви святого Гильома. Этот факт не отрицается, однако они утверждают, что в письме было приглашение на церемонию в честь посвящения в сан нового священника. Однако мы считаем, что содержание письма было иным, потому что никто другой из прихожан не получал подобного приглашения. Значит, церковь пытается скрыть содержание письма. Думаю, что письмо отправил священник Торбэк, очевидно, он и назначил девушке свидание.
— Выходит, заманили письмом?
— Да, по-моему, именно так. Обратите внимание еще на одно обстоятельство. Место убийства находится примерно на полпути между церковью и семинарией, где происходил торжественный вечер. Так что косвенных улик вполне достаточно.
— А как насчет алиби?
— Этим мы тоже занимались! Правда, самого подозреваемого не допрашивали, действовали через прихожан, присутствовавших в тот вечер на торжестве. Разумеется, мы соблюдали все предосторожности и сохранили наш опрос в тайне. Трудно с этими верующими… Они фанатично преданы своей религии и ни за что не скажут того, что может бросить тень на церковь. Так что выяснить истинное положение вещей очень трудно. Дело осложняется еще и тем, что мы стараемся скрыть наш особый интерес к церкви. И все же я считаю, что у него нет полного алиби.
— Есть еще что-нибудь?
— Кроме того, удалось установить, что сразу после войны эта церковь спекулировала на «черном рынке» сахаром и занималась этим в больших масштабах. Ее даже привлекали к ответственности. Однако священники выкрутились, всю вину на себя взял один наш соотечественник. Он добровольно отдался в руки полиции. Я полагаю, что церковь святого Гильома и сейчас не прекратила связи с «черным рынком». Кстати, другая католическая церковь, та, что на Синбаси, два года назад попалась на спекуляции долларами. По этой линии мы сейчас и ведем расследование. Так вот я подозреваю, что стюардесса регулярного рейса Токио — Гонконг могла быть тоже замешана в этих грязных делах.
— Вы имеете в виду контрабанду?
— Да. Гонконг — Кантон… Путь известный — наркотики. Разумеется, все это пока лишь гипотеза, точными данными мы не располагаем. Однако, учитывая дело о спекуляции долларами церковью на Синбаси, вполне вероятно, что и церковь святого Гильома не осталась в стороне от подобных махинаций. После войны она не только спекулировала сахаром, но пускала налево и товары из фондов LARA. Очевидно, старые связи с «черным рынком» у нее сохранились.
— Что же, предположим…
— В настоящее время мы еще только ведем расследование, но если подозреваемое лицо сейчас скроется, все лопнет как мыльный пузырь. Так что было бы целесообразно дать соответствующее распоряжение относительно Торбэка отделу виз и регистраций.
— Что ж, действуйте! — согласился Аояма. — До сих пор мы относились к этому человеку снисходительно, учитывая его церковный сан. Но если он скрылся, это только облегчает дело.
— Вот именно, теперь нам проще будет работать. А то у нас были связаны руки. В оперативной группе обрадуются.
— А какую мотивировку вы предложите отделу виз?
— Думаю, что надо нажимать на то, что он незаконно въехал в страну…
— Нет, нет! — возразил Аояма. — Сейчас уж придется действовать без околичностей: ему вменяется в вину незаконный въезд в Японию — раз и подозрение в убийстве стюардессы — два!
— Правильно! — обрадовался Ниита. — Разрешите действовать?
— Да. — Аояма скрестил на груди руки. — В старину, когда ходили одни пароходы, все было проще. А когда появились самолеты, такая началась канитель! Ведь ваш Торбэк может улететь в самом буквальном смысле, и тогда пиши пропало.
— Мы только что сделали запрос, но ни наш аэро-флот, ни иностранные авиакомпании заказа на билет на фамилию Торбэка не получали. Конечно, можно заказать билет и под чужой фамилией. Я немедленно свяжусь с отделом виз и регистраций.
Щелкнув каблуками, Ниита поспешно вышел.
Прошло пять дней.
Репортер из отдела происшествий «Новостей» Сано в этот день вернулся домой рано, сумерки только начинались. Жена очень удивилась.
— Что это ты так рано сегодня? Что-нибудь случилось? — забеспокоилась она.
— Да нет, все в порядке. Просто в последнее время нет никаких происшествий, кажется, удастся немного отдохнуть.
Сано снял костюм, облачился в кимоно и улегся на тахту.
— Ну слава богу, — лицо жены просветлело. — Я сейчас устрою тебе пир. А пока, может быть, сходишь в баню?
— Что ж, тоже недурно.
И Сано отправился в баню.
Через час он был уже дома. На столе поджидал ужин: великолепное сасими[11] и бутылочка сакэ.
— Ого, сегодня и выпивка на столе! — воскликнул Сано при виде бутылочки.
— Ты ведь так давно не ужинал дома! Право же, так никуда не годится.
Они с женой принялись за ужин. Сано ел не спеша, наслаждаясь домашним уютом. Ужинать закончили часов в девять и решили перед сном посмотреть вечернюю передачу по телевизору.
Сано включил телевизор. По первой программе показывали детективную пьесу, и он тут же повернул рукоятку на вторую. Здесь шла какая-то драма с драками, погонями, дуэлями.
— Неужели тебе интересна эта чепуха? — спросила жена, собирая со стола. — Ты как ребенок!
Действительно, Сано любил такие передачи, но сейчас после плотного ужина и выпитого сакэ задремал.
Жена разбудила его через полчаса. По телевизору показывали музыкальную программу. Сано протер глаза.
— Ты такой усталый, ложись-ка лучше спать, — сказала жена и стала стелить постель.
— Посмотрю еще немного… — зевая, ответил Сано.
Но тут концерт кончился, и он хотел было выключить телевизор, как вдруг на экране появился титр: «Гримасы дня».
Сано опустил руку, протянутую к выключателю.
«Гримасы дня» — телевизионное обозрение из удачно схваченных жанровых сценок из жизни различных слоев общества — пользовались успехом, потому что зачастую затрагивали общественные проблемы.
Сано с интересом ждал, что же покажут сегодня.
Появился титр: «Испорченные иностранцы».
Факты оказались интересными. Кинообъектив удачно поймал в различных ракурсах некоторые сценки из быта иностранцев. Хорошо смонтированные кадры из жизни ночных клубов, баров, подозрительных домов и мелькающие в них фигуры иностранцев. Кадры сопровождались дикторским комментарием. Казалось, что Япония полностью превратилась в чей-то сеттльмент.
Программа завершалась сообщением отдела виз и регистраций. Был оглашен список иностранцев, взятых полицией под подозрение, и показаны их фотографии.
«Мы вам показываем фотографии иностранцев, — пояснил диктор, — которые разыскиваются по подозрению в различных нарушениях закона и могут скрыться за границу. К сожалению, некоторые из них хорошо устроились в Японии. Отдел виз строго следит за перемещениями этих лиц…»
На экране одна за другой появлялись фотографии иностранцев. Из пояснений диктора невольно напрашивался вывод, что Япония стала страной третьесортной и походила на довоенный Китай. Самым распространенным преступлением среди иностранцев в Японии была контрабанда. Затем следовали аферы, насилия, хулиганство.
Обычно списки правонарушителей-иностранцев не становятся достоянием широкой публики. С японскими же преступниками дело обстоит по-другому — полицейские власти стремятся, чтобы как можно большее число людей могло опознать их. Однако в данном случае телерепортеру удалось заснять список иностранцев, висевший над столом одного из чиновников отдела виз. Таким образом, этот список попал в обозрение.
На экране появилось улыбающееся красивое лицо молодого мужчины.
«Этого иностранца зовут Торбэк, — звучал голос диктора, — он священник церкви святого Гильома. Пять лет назад он незаконно въехал в Японию. В настоящий момент разыскивается по подозрению в убийстве…»
Сано сорвался в места и стал лихорадочно переодеваться. Жена хотела ему что-то сказать, но он уже стрелой мчался к выходу.
Сано буквально влетел в будку автомата.
Он торопливо вытащил записную книжку и набрал домашний номер Аояма. Послышались частые гудки. Сано позвонил на квартиру Ниита. Здесь тоже номер был занят. Все ясно, теперь до этих людей не дозвонишься. Ведь все газеты захотят получить дополнительные разъяснения.
Он позвонил снова и к Аояма и к Ниита, и снова ухо сверлили противные короткие гудки.
Сано выругался. Кажется, зря он только время тут теряет. По телефону ничего не добьешся. А может быть, просто Аояма и Ниита выключили свои телефоны.
Сано выскочил из будки и остановил такси.
— Вам куда? — спросил шофер.
— На Мегуро.
— Не могу.
— Почему?
— Я кончил смену, еду в гараж. А гараж в Асакуса.
Сано склонился к окошку.
— Может, все-таки подвезешь? Я к больному тороплюсь, — соврал он.
— Прошу извинить. Но не могу.
Несколько минут Сано простоял в ожидании свободной машины. Наконец ему удалось поймать такси.
— Быстрее, пожалуйста, на Мегуро!
Когда Сано подъехал к знакомой квартире сыщика Фудзисава, ему сразу бросилось в глаза несколько машин с флажками различных газет.
Сано вошел в прихожую, снял туфли, а затем молча раздвинул дверь в комнаты. Тут ему все были знакомы. Он тихо уселся сзади.
Видно, «пресс-конференция» только что началась. Фудзисава сидел у стены напротив репортеров. Его лысый лоб отражал свет лампы. Лицо было спокойным и даже каким-то беззаботным.
— Но позвольте, Фудзи-сан, быть этого не может, как это вы ничего не знаете? — загудел басом репортер из «Прибоя», сидевший впереди.
— Уверяю вас, что я ничего не знаю. Ничего! — спокойно отвечал Фудзисава, дымя сигаретой.
— Но ведь по телевизору передавали! Это же официальное сообщение. Уж если для всех показывали, то вы-то должны знать.
— Очень сожалею, но у меня нет телевизора, и что там передавали — не знаю.
— Но это же возмутительно! Скажите хоть что-нибудь! Против этого священника есть веские улики?
— Да поверьте же, что я не знаю, веские они или не веские…
— Хитрите, Фудзи-сан. Ведь это лично вы расставили ему западню — кроме вас, ведь некому! — а теперь увиливаете.
— Лестью меня не возьмешь. Говорю, мне ничего не известно. Спрашивайте у начальства.
— Аояма и Ниита прячутся.
— Вот как? Но я за их действия не отвечаю.
— Отдел виз и регистраций не мог по собственной инициативе передать на телевидение такое сообщение! Ясно, что это сделано по просьбе департамента полиции. А вы виляете!
— Можете говорить что угодно, но мне ничего не известно. И вообще не пора ли вам, господа, по домам? Ведь и мне отдохнуть надо.
На следующий день в департаменте полиции началось настоящее столпотворение.
Репортеры толпой ввалились в кабинет начальника управления уголовного розыска. Неслыханное дело — с прессой совсем не считаются! Все думали, что расследование зашло в тупик. Сам начальник первого отдела в своих интервью для печати в свое время подтверждал это. И вдруг, нате вам! По подозрению в убийстве стюардессы собираются арестовать священника церкви святого Гильома! И об этом даже передали по телевидению. Ну как тут не возмущаться?! Единственным утешением было то, что в глупом положении оказались все газеты.
В кабинете Аояма присутствовал и Ниита.
Репортеры сразу взяли резкий тон.
Однако Аояма спокойно заявил:
— Господа, мы пока что не можем сказать ничего. определенного.
— Как так ничего? Никто, кроме вас, не мог бы дать такого распоряжения отделу виз и регистраций.
Разумеется, в ходе расследования дел, да еще об убийстве, бывает много моментов, не подлежащих оглашению. Об этом репортеры прекрасно знали. Но когда от них вот так, как сейчас, полностью все скрыли, это уже переходило всякие границы. Никогда еще с прессой не поступали так бесцеремонно.
— Тут, видимо, произошло недоразумение, — объяснял Аояма возмущенным репортерам. — Действительно, мы просили отдел виз и регистраций взять на заметку упомянутое лицо. Однако это вовсе не означает, что мы подозреваем его в убийстве. Телевизионная компания в данном случае по своему почину передала в эфир внутреннее распоряжение для работников отдела и истолковала распоряжение по-своему. Этим все, в том числе и вы, господа, были введены в заблуждение. Мы здесь ни при чем.
— Но позвольте, разве вы стали бы просить отдел виз и регистраций не выпускать человека за границу, если он не подозревается в каком-либо преступлении? — продолжали настаивать репортеры.
— Это ошибка отдела, это они решили, что мы его в чем-то подозреваем. Полиция не собиралась арестовывать этого человека. Нам просто надо было кое о чем расспросить священника как свидетеля по делу об убийстве стюардессы. Поэтому, естественно, его внезапный отъезд за границу затруднил бы следствие. Вот почему мы распорядились, на всякий случай…
— Вы говорите: свидетель? Но свидетели бывают разные, важные и второстепенные. К каким свидетелям относится священник Торбэк?
— Убитая бывала в церкви святого Гильома. Она также работала воспитательницей в их детском приюте. Об этом, господа, вам известно. Полиция хотела снять допрос со священника Торбэка, который, по-видимому, хорошо знал убитую. Но это не означает, что полиция подозревает в убийстве самого священника. Нас интересовала личная жизнь убитой. Это помогло бы расследованию.
— А священник Торбэк был допрошен?
— Нет, мы еще не успели это сделать.
— Почему?
— Необходимость получить свидетельские показания у этого священника возникла лишь в самые последние дни.
— Можно ли считать, что розыски пошли по новому пути?
— Пожалуй…
— Что же в этом деле нового?
— Пока я не могу этого сказать.
— Но можно считать, что дело сдвинулось с мертвой точки?
— Мы начали тщательное расследование этого преступления сразу же после того, как оно было совершено. Вы, господа, видимо, решили, что наши усилия ни к чему не привели. Однако наши оперативные органы вели все время розыск, и только сейчас мы можем прийти к каким-то выводам. Поэтому ни о какой мертвой точке не может быть и речи. Просто иногда развязка наступает быстро и эффективно, а иногда, как в данном случае, расследование идет медленно. Но, поверьте, мы прилагаем все усилия, чтобы распутать это дело.
— Следовательно, этот священник понадобился вам как свидетель только сейчас, когда вы установили новые факты?
— Это очень деликатный вопрос, и я не могу на него ответить.
— Значит, священник Торбэк не является подследственным лицом, а просто свидетелем?
— Да, именно так. Отдел виз и регистраций, не имея точных сведений, поступил очень опрометчиво, поэтому и получился такой казус.
В то время как Аояма отбивал атаки журналистов, Сано вместе с Ямагути уже мчались в церковь святого Гильома. Сано сообразил, что сообщение Аояма будет официозным, и решил не терять времени даром.
Сано один раз уже виделся со старшим священником церкви святого Гильома и уже считал себя его хорошим знакомым.
Когда они подъезжали к церкви, Ямагути толкнул Сано под локоть.
— Смотри, Фудзи-сан здесь.
— Что-о?!
Сано обернулся в ту сторону, куда указал Ямагути, но успел лишь заметить, что кто-то быстро скрыл-ся за углом церковной ограды. Однако он успел разглядеть знакомую фигуру сыщика.
— Вот гусь! — усмехнулся Сано. — Увидел машину с флажком газеты и спрятался.
— Теперь ясно, что главный узел тут! — решительно заявил Ямагути. — Если уж Фудзи шныряет поблизости, значит все нити дела сходятся сюда. Вчера он прикидывался невинной овечкой, а сейчас собственной персоной сидит тут в засаде.
Репортеры прошли за ограду и попросили встретившего их японца доложить о себе старшему священнику. Их сразу провели в приемную. Против ожидания все получилось очень просто.
Отец Билье вышел к ним с приветливой улыбкой.
— Садитесь, пожалуйста, — сказал он по-японски и сам уселся за стол напротив репортеров. Одет он был в черную поношенную сутану. — Чем могу служить? — обратился он к репортерам. Такая деловитость, свойственная иностранцам, была как нельзя более кстати.
— Мы хотели бы повидать священника вашей церкви отца Торбэка. Нам нужно с ним поговорить.
— Отца Торбэка? — Старший священник удивленно посмотрел на Сано. — Такого священника в нашей церкви нет.
— Как так нет?
Тут уж журналисты с изумлением уставились па отца Билье.
— Разве Торбэк служит не в вашей церкви?
— Человека, носящего названную вами фамилию, в нашей церкви нет.
— Что за ерунда! — невольно вырвалось у Сано. — Отец Торбэк — это же ваш священник, а вы говорите — нет. Ведь все ваши прихожане это подтверждают.
— К сожалению, к тому, что я сказал, добавить ничего не имею.
Вот это здорово! Кажется, этот отец Билье просто издевается над ними. Сано опешил. Когда ложь произносится так бесстыдно, так откровенно, она подавляет. И лжет не кто-нибудь, а старший священник, который должен внушать своей пастве, что обман — это грех. Как же так?!
На лице отца Билье не было и тени растерянности. Растерялись репортеры. Но отступать они не хотели.
— Мы же знаем, что отец Торбэк — священник вашей церкви, это проверенный факт. Так что убедительно просим вас разрешить нам поговорить с ним.
— Повторяю, священника с такой фамилией в нашей церкви нет, — твердо заявил отец Билье и медленно поднялся из-за стола.
Что это, конец аудиенции? Но нет, отец Билье принес с другого стола какую-то книгу.
Он полистал ее и, отыскав нужную страницу, ткнул в нее пальцем.
— Это церковные ведомости за 1953 год. Вы, видимо, образованный человек и поймете смысл того, что здесь напечатано, — наставительным тоном сказал отец Билье. — Одна английская газета оскорбила священника нашего ордена. О нем был напечатан чистейший вымысел. Как вы думаете, что стало с редактором, который пропустил эту статью? Его вызвали в конгрегацию нашего ордена и предали церковному суду.
О, это была уже прямая угроза!
— А теперь простимся, — шумно вставая, сказал отец Билье, и в его глазах блеснул злобный огонек. Он крупными шагами подошел к двери и широко распахнул ее.
«Go out!»[12]
Нет, отец Билье не произнес этих слов, но они встали в памяти Сано, видевшего подобные сцены только в кинофильмах.
Сано и Ямагути выскочили из церкви как ошпаренные.
Перед их глазами все еще стояло рассерженное лицо отца Билье. Ведь это был европеец и к тому же человек сильный, раза в два крупнее их. И этот здоровенный детина с искаженным от злобы лицом просто-напросто выгнал их. Тут уж и Сано ничего не мог поделать, хотя вообще-то нахальства ему было не занимать. Но, пожалуй, главную роль сыграл здесь не страх, а какой-то своеобразный шок.
Сано приказал шоферу ехать в редакцию. По пути он завез Ямагути в полицейский участок М.
Вот тебе и святой отец! Надо же так нагло врать! Только диву даешься! И хотя Сано своими ушами слышал заявление священника, он уже готов был подумать, что все это ему привиделось.
В редакции Сано зашел к заместителю заведующего отделом Есиока.
, — Ну как? Успешно? — спросил его тот.
— Черт знает что, черт знает что!
И Сано рассказал, как их принял отец Билье.
— Ну и дела! — улыбнулся Есиока, однако улыбка у него была какой-то рассеянной. У него тоже не укладывалось в голове, чтоб священник мог так нагло врать. — Если уж старший священник способен на такое, значит дело тут нечисто, — сказал он.
— В том-то и дело! Ведь Фудзи-сан даже в засаде сидел, да и мы сами видели раньше этого патера. Мне кажется, следовало бы копнуть их поглубже, — предложил Сано.
— Ты прав, в этой церкви, кажется, творятся странные вещи. Кстати, только что из полицейского участка звонил Ямагути. Довольно интересные новости.
— Какие?
— Оказывается, церковь святого Гильома уже привлекалась к ответственности за спекуляцию сахаром, а кроме того, продавала на «черном рынке» и другие товары, которые присылались ей из зарубежных фондов помощи.
— Вот это да! — Сано вытаращил глаза.
— Как выяснил Ямагути, тогда святые отцы вышли сухими из воды, всю вину взял на себя один японец. Недаром Хисагаки просиживал дни в местном полицейском участке — он изучал там материалы этого дела.
— А имеет ли это какое-нибудь отношение к убийству стюардессы? Как вы думаете?
— Послушайте, Сано, — Есиока вытащил из ящика стола сигареты, — кажется, все газеты уже взяли эту церковь на прицел.
— Неужели?
— Да, имеются такие сведения. Надо быть начеку. Правда, департамент полиции обскакал нас, но теперь мы все почти на равных условиях выходим на старт. Поэтому, думаю, уже всем известно то, что узнала наша газета.
— Вероятно.
— Но, видно, все церемонятся, проявляют нерешительность, ведь приходится иметь дело с иностранцами, да еще с религиозной организацией. Даже «Утро», которое вечно успевает всех обойти, на этот раз присмирело. Но мне кажется, что нужен только подходящий повод и тогда вокруг этой церкви все сразу заклокочет. И чтобы мы не остались с носом, прошу заранее все предусмотреть.
— Ясно, — Сано просиял. В нем вновь проснулось чувство охотника. Да разве он даст обогнать свою газету другим репортерам?! Нет, этого нельзя допустить.
И Сано решил выследить пресловутый «рено» церкви святого Гильома. Так он занялся тем же делом, что и сыщик Фудзисава. Более того, он пошел по тому же пути, что и опытный детектив. Первым делом он стал расспрашивать соседей, по какой дороге обычно отправляется церковный «рено».
— Полицейские уже спрашивали об этом, — говорили жители и снова показывали на восток.
Сано почувствовал одновременно и разочарование и прилив новых сил. Ходить по стопам полиции и брать все на заметку — дело несложное, тут особого искусства не требуется. Надо опередить полицию. С другой стороны, поскольку эту свою работу полицейские держат в секрете, получается, что Сано в известном смысле ведет себя нетактично.
Сано наводил справки в мясной лавке, гастрономическом магазине, табачной лавке, на бензоколонке. Оказалось, что он шел по следам Фудзисава.
Сано приуныл. Все опрошенные подтверждали, что церковный «рено» по шоссе направляется на восток. А шоссе в этом направлении вело к шумным улицам центра. Но как же проверить дальнейший маршрут машины?.. И, подобно Фудзисава, Сано оказался в тупике.
Вполне возможно, что «рено» сворачивал в сторону от шоссе, от которого ответвлялось несколько узких дорог, ведущих в небольшие поселки.
Сано решил пойти в обратном направлении.
Весна уступала свои права лету. По-летнему припекало солнце. Он сворачивал в каждый боковой съезд с шоссе и повсюду натыкался на частные дома дачного типа. Спрашивать было не совсем удобно. Каждый раз приходилось звонить или вызывать хозяев криком. Канительно и долго. Но что же делать? Другого ничего не оставалось.
Однако Сано ждала неожиданная удача.
Среди полей он набрел на школу. На спортплощадке резвились дети. От школы начинался узкий переулок. На его углу стоял молодой парень, рассеянно глядевший на спортплощадку. Сано стал его расспрашивать.
— Вы говорите, «рено»?
— Да, «рено». Машина, я слышал, все время ездит по этому шоссе. Вы случайно не замечали, куда она заворачивает?
— Если вы говорите о церковном «рено», то эта машина здесь часто бывает, — ответил парень.
— Что? Она проезжает в этот переулок?
Сано невольно окинул взглядом по обеим сторонам узенького переулка живые изгороди из криптомерий: типичный загородный поселок.
— А куда этот переулок ведет?
— Прямо в поле. Но «рено» туда не ездит, — сказал парень.
— Куда же он сворачивает?
— Да вот сюда, вон к тому дому, — указал парень на дом в глубине переулка, — там живет Эбара Ясуко, и священники уже много лет посещают ее.
— Какого цвета их машина?
— Вообще-то сюда приезжают две машины — темно-вишневая и голубая, — не задумываясь, ответил парень.
— А номера этих машин вы не вспомните?
— Вот этого я не помню… — И парень почесал затылок.
— Не РИ-5 1184? — поглядев в записную книжку, подсказал Сано.
— Кажется, этот…
«Наконец-то мне повезло, — подумал Сано. — По-видимому, это тот самый «рено».
— Однако вы хорошо обо всем осведомлены, — сказал Сано нарочно, чтобы выяснить, можно ли верить этому парню.
— Еще бы, — улыбнулся парень. — Ведь Ясуко Эбара моя соседка.
Сано не мог подавить своей радости, у него сильно забилось сердце.
— А что за человек эта Ясуко?
— Странная она какая-то. Говорят, переводит что-то для церкви. Но и теперь толком никто из соседей ничего не знает.
— Она верующая?
— Да, и в церковь часто ходит.
Парень, как видно, не очень симпатизировал этой Ясуко. Но если она верующая, в посещении ее дома священниками ничего предосудительного нет. Сано немного приуныл.
— А какие священники заходят к ней?
— Разные. Но чаще всего — самый старший, отец Билье. Этот каждый день хоть раз обязательно бывает, иногда даже ночью приезжает.
При упоминании имени отца Билье Сано улыбнулся. В памяти отчетливо всплыло искаженное злобой лицо каноника.
— А патер Торбэк бывал здесь? — нетерпеливо спросил Сано.
— Я их по именам всех не знаю. А отец Билье запомнился потому, что уже много лет пропадает у этой Ясуко.
— А что они делают?
— Не знаю. Сама Ясуко говорит, что переводят библию. А там кто его знает! Соседи на ее счет много судачат.
— Что же именно?
— Да говорят, что она любовница этого святого отца. Но, может, возводят напраслину. Хотя Ясуко так держится, что поверишь чему угодно. Вообще она очень странная, никого к себе не пускает, всегда сидит взаперти, держит четырех овчарок…
— Она живет одна?
— Да. Раньше она заходила к соседям, а теперь все предпочитает держаться от людей подальше. Когда-то она спекулировала заграничными продуктами.
Эти слова насторожили Сано.
— Не сахаром ли? — спросил он.
— Не только сахаром, но и одеждой и консервами. В общем разными товарами.
— Она и теперь этим занимается?
— Не знаю. Ходят слухи, что у нее на Гинзе есть свой ювелирный магазин, но вряд ли это так. В общем ее дом окутан тайной. Да это скорее и не дом, а продовольственный склад.
— Зачем же все-таки ходят туда священники? — невольно произнес вслух Сано.
— И к тому же каждый день! Я даже однажды видел, как они выходили от нее в штатских костюмах.
Сано чуть не подпрыгнул от радости.
— А из полиции тут последнее время никто не был?
— Нет. Об этой Эбара спрашиваете вы первый. Может, я сболтнул чего лишнего? Вы уж меня не выдавайте.
— Не беспокойтесь! Большое вам спасибо. И вы больше никому ничего не говорите, особенно репортерам из газет.
Сведения, полученные от этого парня, должно быть, достоверны, решил Сано, ведь он сосед Ясуко. Это не просто слухи. Однако узнать самое важное он не смог: бывал ли в доме Ясуко Торбэк? Если сюда ходили разные священники, да еще переодевались в штатское, вероятно, и Торбэк не составлял исключения. А ведь священнослужителям этого ордена не разрешается переодеваться в штатское, когда они выходят в город. Более того, они обязаны всегда ходить вдвоем. Так вот, если допустить существование определенных отношений между убитой и священником, то само собой разумеется, сутана была ему помехой. В департаменте полиции еще не уточнили личности иностранца, бывавшего в гостинице с Икута Сэцуко, но горничные показали, что он носил элегантный костюм и смахивал на американца.
Сано воспрянул духом и тут же направился к дому Ясуко.
Подойдя ближе, он оглядел дом со всех сторон. Дом как дом, обычная загородная вилла, каких в Японии тысячи, и все же в постройке чувствовалось что-то отличное от японского. Ворота оказались на запоре, таблички с именем владельца на воротах не было.
Сано крикнул хозяйку, однако ему никто не ответил. Лишь где-то на заднем дворе залаяли собаки.
Сано обогнул дом и пошел вдоль изгороди. Сбоку оказались еще ворота. Он снова крикнул хозяйку, а потом с бесцеремонностью газетчика забарабанил рукой по воротам.
Из дома донеслось рычание собаки, тут же перешедшее в яростный лай. Собаки не было видно, но лаяла она так, что казалось, вот-вот выскочит из дому и набросится на незваного гостя. На этот раз Сано не удалось увидеть хозяйку.
Вечером Сано снова был у дома Ясуко. Нет, он во что бы то ни стало должен повидать эту женщину. Она, вероятно, знает больше о церкви святого Гильома, чем ее молодой сосед.
На этот раз Сано захватил с собой Ямагути. Машину они нарочно оставили на шоссе и по переулку пошли пешком.
— Вот здесь, — сказал Сано и постучал в ворота.
— Эбара-сан, откройте, пожалуйста…
Не успел он закончить фразу, как яростно залаяли собаки.
— Знаешь, у нее злющие псы — четыре овчарки.
— Овчарки?
— Вот именно.
— Ишь ты, как рычат, проклятые! Терпеть не могу собак, особенно овчарок. Они кусаются?
— Откуда я знаю! Но если одинокая женщина держит четырех собак, значит неспроста! Верно, есть у нее что охранять, не себя же она так бережет.
— Эбара-сан! — На этот раз друзья крикнули в два голоса.
Кто-то цыкнул на собак, и лай прекратился. Застучали гета[13], потом показалась женская фигура.
— Кто там?
По-видимому, женщина стояла во дворе и пыталась рассмотреть посетителей сквозь изгородь.
— Мы репортеры из «Новостей». Простите, что побеспокоили вас так поздно.
— В чем дело? — На этот раз голос звучал резче.
— Нам хотелось бы поговорить с вами, — сказал Сано.
— Не знаю, что вас интересует, но прошу так громко не кричать.
Сано опешил, нечего сказать, приветливая встреча!
— Простите! — невольно вырвалось у него.
Стук гета приблизился. Наконец они рассмотрели хозяйку. Нет, не красавица, конечно, но довольно привлекательная женщина, полнотелая.
— Вы Эбара-сан?
— Да. А в чем дело?
— Видите ли… — Сано огляделся, ему не хотелось, чтобы их разговор подслушали соседи. — Мы хотели узнать у вас кое-что о Икута Сэцуко. Не могли бы вы уделить нам несколько минут? — понизив голос, сказал Сано.
— Нет, — последовал уверенный отказ, — время позднее, и я не могу впустить вас в дом.
— Ну как хотите, можно и здесь. — Сано растерялся, ведь вот повернется и уйдет проклятая баба, ничего тогда не поделаешь.
— Ну что у вас там? Говорите, да побыстрее!
— В таком случае разрешите задать вам несколько вопросов. Вы были знакомы с убитой стюардессой?
— Никаких стюардесс я не знаю.
— Но ведь она была прихожанкой церкви святого Гильома, как и вы.
— Прихожан много, разве со всеми перезнакомишься?
— Ну хорошо… Кажется, вы больше других общаетесь со священниками этой церкви, так вот хотелось бы узнать, какую работу выполняете вы для нее?
— Перевожу на японский язык библию. И сейчас этим занята.
— Вот как?.. Да, труд это тяжелый… Простите, но мы слышали, у вас часто бывает отец Билье?
— Да, бывает. Мы с ним вместе работаем над переводом.
— Конечно, конечно, но, простите, пожалуйста, если у вас бывает отец Билье, верно, заходят в гости и другие священники?
— Заходят и другие, ведь приходится о многом договариваться, уточнять, — не меняя резкого тона, ответила Ясуко.
— И отец Торбэк бывал? — спросил Сано, пытаясь в темноте рассмотреть выражение лица Ясуко.
— Торбэк-сан?..
На мгновение она задумалась. Репортеры внимательно наблюдали за ней.
— Редко, но приходил, — ответила она, словно на что-то решившись. Сано облегченно вздохнул.
— Приходил, значит? А скажите, пожалуйста, что за человек отец Торбэк?
— Вы, собственно, зачем ко мне пришли? — ответила Ясуко вопросом на вопрос.
— Да просто хотелось узнать кое-что о нем.
— Что именно?
Сано замялся, но решил, что скрывать причину от такой женщины бесполезно.
— Да вот, говорят, что убитая стюардесса и отец Торбэк были в довольно близких отношениях. Разумеется, это только слухи. Но нам кажется, что отец Торбэк, который был в хороших отношениях с убитой, должен знать подробности ее личной жизни. Поймите нас, репортеров: интерес читателей к этому делу очень велик.
— В таком случае идите в церковь и спросите самого отца Торбэка. Это самое лучшее, что вы можете сделать.
— Понимаете… — Сано замялся, — мы уже были в церкви, но не встретились с ним. Вернее, нам не разрешили с ним встретиться. Вот мы и пришли к вам, как наиболее осведомленной прихожанке.
— А я-то чем могу помочь? Во-первых, я никогда и словом не обмолвилась с этой девушкой, откуда же мне знать, что она была за человек?
— Конечно, если вы не знали убитую, тут делу не поможешь… Но расскажите нам, пожалуйста, об отце Торбэке. Понимаете, хотелось бы иметь о нем более полное представление. Тем более что увидеться с ним очень трудно. Ведь если он бывал здесь, у вас, вероятно, сложилось о нем определенное мнение.
— Не знаю, что вам и сказать… Человек он скромный…
— Так. А еще?
— Ну и все. Серьезный священник, благочестивый…
— Так-с… А правда, что отец Торбэк и Икута Сэцуко были в дружеских отношениях?
Теперь Ясуко говорила уже спокойнее.
— Видите ли, все прихожане дружат со священниками. Только вы не думайте ничего плохого. Эта дружба целомудренная. Вот и у меня часто бывает отец Билье. Мы вместе работаем над переводом, то есть вместе служим богу. Но соседи на это смотрят, наверное, косо. Ужасно противно все это!
— Да, люди чего только не наговорят! — поддержал разговор Сано. — Вот именно поэтому мы и стараемся узнать правду, и только правду. Не могли бы вы все-таки подробнее рассказать об отношениях между Икута Сэцуко и отцом Торбэком?
— Очень жаль, но мне ничего не известно, — ответила Ясуко.
— Простите, может быть, вы знаете, не встречался ли отец Торбэк с убитой вне церкви?
— Боже упаси, никогда! — решительно ответила Ясуко.
— Но госпожа Икута часто получала от него письма в Лондоне, когда училась на курсах стюардесс.
— Ну, очевидно, отец Торбэк переписывался с ней по вопросам веры. Ведь священник обязан опекать верующего и в отъезде.
— И только?
— А что еще? У вас, кажется, у самих какие-то странные мысли на этот счет.
— Нет, что вы, просто ходят разные слухи, и мы только хотели их проверить.
— Слухам верить нельзя. У людей злые языки. Мало ли что люди могут наговорить. Я это знаю по своему горькому опыту, но мне наплевать. Пусть болтают, что с них возьмешь? Если все принимать близко к сердцу, и дня спокойно не проживешь. Болтать языком все мастера, а вот помочь, если тебе трудно, на это не всякий способен. Попробуйте одолжить у соседа сто иен — сразу получишь от ворот поворот…
Вдруг она изменила тон, голос ее зазвучал проникновенно:
— Конечно, всякое может случиться с человеком, иногда и такое, что и во сне не приснится. Как говорится, от судьбы не уйдешь…
Смысл этих слов репортеры в ту минуту не поняли — только значительно позднее они пришли на память Сано.
— А теперь уходите! — вдруг с раздражением сказала Ясуко. — Хватит! Больше я ничего не знаю, а будете приставать с расспросами — собак спущу!
— Ну и баба! — выдохнул Сано, садясь в машину. — А еще христианка!
— Ведьма, а не баба! И все же подозрительная, да и дом у нее какой-то таинственный.
— Святые отцы тут бывают неспроста.
— А чем черт не шутит! Такая ведьма — прекрасный помощник. И злая, и замкнутая, и решительная, да и под рукой всегда. Знаешь, мне кажется, что она этого Торбэка хорошо знает. Вот бы вызвать ее на откровенность?!
— Да, было бы неплохо. А все-таки у нас здорово получилось!
— Ты о чем?
— О нашем маршруте. Ведь Фудзи-сан, как и мы, шел по следам «рено». Но следы эти потерял на полпути. А нам повезло — мы встретили сперва парня, а потом нашли и эту Ясуко. А Фудзисава о ней еще ничего не знает.
— Ничего, пусть локти покусает, а то все скрытничает.
— Выходит, мы напали на более верный след. Только надо сделать так, чтобы никто об этом не пронюхал и не побывал бы у Эбара Ясуко. За домом придется понаблюдать. Слушай, а вдруг этот Торбэк у нее как раз и скрывается?
— Все может быть!
В тот вечер друзья еще не добились полного успеха, но Ясуко для них была неплохой находкой.
Машина газетчиков выехала на шоссе. Сано и Ямагути решили заехать в редакцию. Поэтому они и не заметили, как из церкви святого Гильома выехал темно-вишневый «рено». Задержись репортеры еще на несколько минут, они увидели бы, как к дому Ясуко подъехал «рено» и остановился под густыми кронами деревьев.
Из машины вышел отец Билье, одетый в черную сутану. Заворчавшая было собака, услышав знакомый голос, тотчас же смолкла. Отец Билье тихонько постучал в дверь.
Дом молчал, но вот приоткрылась дверь черного хода. Из проема полоска света озарила лицо гостя.
— Входи быстрей, — нетерпеливо сказала Ясуко.
— Что случилось? — недоуменно посмотрел на нее отец Билье.
— Только что были репортеры. Ты с ними не встретился?
— Репортеры? — Билье всплеснул руками. — И к тебе уже приходили! Вот пройдохи!
Злоба, вспыхнувшая в его глазах, испугала Ясуко.
— Уж не сболтнула ли ты про меня им? — спросил он.
— Боже сохрани! Это они сами пронюхали. И сюда уж добрались, ищейки проклятые! А Бэк-сан что поделывает? — спросила Ясуко.
— Вчера вечером вернулся из Осака!
К себе в церковь отец Билье вернулся поздней ночью. Въезжая в ворота, он внимательно огляделся по сторонам. Ему показалось, что впереди мелькнула чья-то тень. Он осторожно ввел машину во двор и поставил в гараж.
Был второй час ночи. Все священники уже давно спали. На верхнем этаже отец Билье тихо постучал в одну из дверей. На стук тут же откликнулись. Хозяин кельи, по-видимому, не спал.
— Это я, открой!
В замке повернули ключ, и дверь приоткрылась.
Отец Билье молча вошел в комнату и запер дверь на замок. Потом уселся на стул. Торбэк с тревогой наблюдал за ним.
Торбэк был бледен. По его воспаленным глазам было видно, что он не спал уже много ночей. Черты его лица заострились. В нем трудно было узнать прежнего молодого и жизнерадостного патера.
— Ты знаешь, к Ясуко сегодня вечером приходили репортеры.
У Торбэка из груди вырвался тихий стон.
— Не понимаю, как только они докопались. Теперь надо быть настороже, — продолжал Билье. — Она, правда, быстро их спровадила, на это она мастак, но все же, если газетчики пронюхали даже про Ясуко, должно быть, им уже известно кое-что и еще…
— А-а… — Торбэк с хрустом сплел пальцы. — Отец Билье, как мне быть? Как быть? Я погиб!
— Успокойся, они и у меня были, но я их припугнул. Газеты что! Главная опасность — полиция.
— А что известно полиции? — испуганно спросил Торбэк.
— Они разыскивают тебя по подозрению в убийстве Сэцуко.
— О-о! — Лоб Торбэка покрылся холодной испариной.
— Твою поездку в Осака, к отцу Городи, полиция приняла за побег. Она забеспокоилась, не сбежал ли ты за границу. Кажется, отдано соответствующее распоряжение администрации аэропорта. Но это еще не все. Хуже всего, что об этом распоряжении говорилось по телевидению и была показана твоя фотография.
Торбэк опять застонал и вдруг, соскользнув со стула на пол, рухнул на колени. Прерывистым голосом он забормотал слова молитвы.
— Отец Билье! — выкрикнул он затем. — Что мне делать? Я погиб! Мне страшно.
Билье смотрел на него холодными глазами.
— Тебе прежде всего надо успокоиться. Нельзя так распускать себя.
— Но…
— Возьми себя в руки. Дело касается не только тебя. Случись с тобой что-нибудь, это ляжет позором на нашу церковь, на весь орден. Долгие годы мы в поте лица трудились, чтобы расширить влияние нашего ордена, и, наконец, семена, брошенные здесь, начали давать всходы. Нелегко нам было в этой дикой стране. Так неужели же все должно пойти прахом? Вот что самое страшное. Значит, речь идет не столько о тебе, сколько о том, быть или не быть нашему ордену здесь…
— Отец Билье, мне страшно!
— Ты виделся с отцом Мартини? — спросил Билье.
— Да. Как только вернулся из Осака, тут же побывал у него.
— Все ему передал от отца Городи?
— Все. Его преосвященство страшно обеспокоен.
— Мы все обеспокоены. Но теперь дело налажи-вается. У меня есть знакомые в самых высших сферах. Приверженцы нашего ордена. Это большая сила. Как бы полиция ни пыжилась, в конце концов эти люди помогут. Л ты пока не выходи из кельи, даже на мессу. Твой вид может вызвать подозрение. Понял? Будешь находиться здесь. Ты болен…
— Хорошо. — Торбэк торопливо перекрестился, но унять своего волнения никак не мог. — А что мне делать, если полиция начнет меня допрашивать с пристрастием?
— О чем? — Отец Билье с раздражением посмотрел на Торбэка.
— О моих отношениях с Сэцуко.
— Скажешь, что это были обыкновенные отношения между пастырем и прихожанкой.
А мое алиби в этот вечер… Полиция наведет справки и узнает, что я уходил посреди торжества, а потом и совсем исчез. Что я им отвечу на это? Отец Билье, заложив руки за спину, стал ходить по комнате. Лицо его стало хмурым.
— Найдем Свидетелей, — заявил он наконец.
— ?
— Да, свидетелей. Полиция должна будет допросить незаинтересованных лиц, чтобы проверить алиби. Вот таких незаинтересованных свидетелей мы и найдем.
Торбэк непонимающе смотрел на отца Билье.
— У нас есть друзья, имя которым — верующие. Они надежнее, чем родственники. Во имя веры они выступят на нашей стороне, — сказал Билье. — И твое алиби засвидетельствуют, можешь быть спокойным. И это будет не один и не два человека, а весь приход. Десятки, сотни человек! Полиция останется с носом. Кстати, придется нам расписать твое местопребывание в тот вечер по часам.
— Отец Билье, разве я могу быть спокойным, когда дело принимает такой оборот?
— У тебя просто нервы не в порядке. Все кончится в нашу пользу, если только ты будешь держать себя в руках. Говорю тебе, у меня много друзей даже в правительственных кругах, и все это наши единоверцы. Не сомневаюсь, что они помогут нам. Как бы полиция ии старалась, она ничего не сможет сделать, если получит приказ свыше. Понял?
— Да.
И все-таки беспокойство не покидало Торбэка. Веки у него дрожали.
— Вот вы сказали, репортеры были у Ясуко. А что, если газеты поднимут шум?
— Не думаю. Ясуко ничего особенного им не сказала, хотя вообще этот визит мне не нравится. — Отец Билье досадливо поморщился. — Разумеется, японские репортеры — народ дотошный. Не случайно они околачиваются у наших ворот. И все-таки с нами они держатся осторожно. Будь ты японец, они давно бы раскричались. А тут они, по-видимому, боятся осложнений, ведь мы на особом положении — как-никак религиозная организация, да и иностранцы к тому же.
— А что, если они все-таки поднимут шум? Как тогда быть? Ведь газеты не подчиняются полиции!
— А какой они могут поднять шум, раз нет доказательств? Пусть только попробуют напечатать что-нибудь на основании одних домыслов, мы тотчас же пустим в ход все наши когти. Орден не раз это делал.
Отец Билье был в воинственном настроении. Его лицо покраснело. Он будто уже вцепился когтями в свою жертву.
— Успокойся. В обиду мы себя не дадим! Весь орден поднимается на твою защиту. Да и наше правительство не будет сидеть сложа руки в случае чего. А с ним японцам лучше не связываться.
Торбэк воспрянул духом. Слова Билье, кажется, немного успокоили его.
— Ложись спать! — Билье встал.
— Благодарю вас, отец Билье.
Старший священник ответил Торбэку ободряющей улыбкой.
— Не терзай себя, ибо ты ничего не сделал. Понял?
Он хотел было уйти, но тут Торбэк тихо окликнул его:
— Отец Билье!
Билье обернулся. На его лице появилось раздражение. Ну что еще надо этому трусу?
— А что там думают? — спросил Торбэк.
— Там тоже думают о нас, постоянно поддерживают с нами связь. Тот человек из любого положения найдет выход.
— А не побывать ли мне у него?
Рене Билье передернул плечами.
— Ты что! Ведь я только что говорил, что сейчас тебе нельзя нигде показываться. Иначе может случиться непоправимое. — Голос отца Билье стал резким. — Неужели ты не понимаешь положения? Японская полиция рыщет вокруг церкви. Стоит тебе перешагнуть за порог, и у тебя на хвосте сейчас же повиснет сыщик и как тень всюду потащится за тобой.
Торбэк тяжело вздохнул.
— А что он говорит про меня?
— Пусть это тебя не волнует. Ни о чем не беспокойся. Знай себе посиживай здесь. В окно не выглядывай, а то еще увидят с улицы. Единственно, что от тебя требуется, не нарушать моих указаний. Ясно?
— Хорошо… Но… разрешите задать еще один вопрос? — робко спросил Торбэк.
— Что еще?
— А… Окамура… Он что-нибудь предпринял?
— Окамура все уже уладил.
Торбэк вопросительно посмотрел на Билье.
— Он больше не живет в этом доме.
— ?!
— Дом передан другому хозяину. Окамура человек решительный, работает быстро.
Отец Билье протянул руку. Торбэк схватил ее так, словно в этом рукопожатии было все его спасение.
По утрам Сано просматривал утренние выпуски. Он выписывал три газеты: ту, в которой работал сам, и две с ней конкурирующие. Обычно в семь утра он просыпался и, если не было срочных дел, не мог заснуть снова, пока не просмотрит эти газеты.
Работая в отделе происшествий, он, естественно, в первую очередь обращал внимание на эти разделы. Его беспокоила одна мысль: не опередили ли конкуренты его газету, не напечатали ли они что-либо сенсационное. Кроме того, он смотрел, не было ли в его разделе каких-нибудь ляпсусов.
Если причин для беспокойства не оказывалось, Сано бегло просматривал политические и экономические новости. Они его интересовали меньше, и обычно, не дочитав их до конца, он снова засыпал.
Сано всегда сам выходил в переднюю за утренней почтой. Предчувствие никогда его не обманывало — он всегда будто чувствовал, что конкуренты подложили его газете свинью.
Это своеобразное шестое чувство выработалось у него давно, когда он был еще спецкором в провинции, где работать надо было еще оперативнее. Правда, в последнее время почти все газеты работают согласованно, между ними даже заключен негласный договор о согласованной подаче информации, но если речь идет о крупном событии, то все без зазрения совести стараются опередить конкурентов. Вот почему его ни при каких обстоятельствах не покидало профессиональное беспокойство. И ранним утром, когда в передней раздавался звук падающих на пол газет, он мгновенно просыпался.
В то утро Сано открыл глаза со странным чувством. Наверняка что-то случилось, подумал он. Развернув «Утро», он ахнул. Во всю полосу шел заголовок: «Дело об убийстве стюардессы. Подозрение падает на иностранного священника».
Все-таки опередили! Его бросило в жар. Он перевернулся на живот и потянулся за сигаретами, лежавшими у изголовья.
Неужели они разузнали что-нибудь новое? А впрочем, после того, как по телевидению передали о том, что священник церкви святого Гильома подозревается в убийстве, репортеры всех газет не спускали глаз с этой церкви.
Но чтобы дать официальную статью, для этого одних предположений было маловато. Касайся дело японца, все было бы проще, а тут — иностранец, да еще служитель культа. Так думали везде, в том числе и в газете, где работал Сано.
И вот пожалуйста.
Содержание статьи не представляло особого интереса. Автор на нескольких колонках нудно описывал расследование дела об убийстве стюардессы. Внимание полиции привлек священник одной церкви, иностранец, находившийся в близких отношениях с пострадавшей. Власти считают его важным свидетелем по этому делу. Вот, собственно, и все содержание статьи.
И все же это сообщение было очень важным. Сано зло уставился в газетный лист. Ясное дело — «Утро» пустило пробный шар, чтобы позондировать почву. Понятно, чего они добиваются — выяснить реакцию следственных органов и, конечно, обставить другие газеты, взяв инициативу в свои руки. Об этом красноречиво говорили крупные заголовки статей.
Сано поморщился. Ведь в своей газете информацию об убийстве собирал он. И вот — на тебе! Конечно, эта статья не могла вызвать на него нареканий со стороны начальника, тем более что он не раз предупреждал о возможности появления подобного материала, но все-таки досадно, что его обскакали.
Сон как рукой сняло. Он вскочил с постели и торопливо оделся.
Готовившая завтрак жена испуганно выглянула из кухни.
— Что с тобой?
Сано, не отвечая, выскочил на улицу.
Двери домов повсюду были еще закрыты. Он добежал до ближайшего телефона-автомата. Влетев в будку, он набрал номер квартирного телефона начальника своего отдела.
— «Утро» видели? — закричал Сано в трубку. — До каких же пор мы будем сидеть и ждать у моря погоды?! Я еду к Фудзисава.
Когда Сано подходил к дому сыщика, тот, стоя у крыльца, чистил зубы.
— Доброе утро! — поздоровался Сано.
В ответ сыщик только улыбнулся.
— Был тут поблизости, вот и решил заглянуть, хотя, наверно, рановато еще?
Держа в зубах щетку, Фудзисава жестом пригласил его войти в дом.
Сано прошел в комнату. Жена хозяина тут же подала чай, вскоре вошел и он сам.
— Что-то ты рановато пожаловал! — Фудзисава, поджав под себя ноги, уселся напротив Сано.
— Да вот зашел узнать, какое у вас сегодня настроение.
— Настроение плохое, — ответил сыщик и сунул в рот сигарету.
— Видели «Утро»? — без обиняков спросил Сано.
— Видел.
— Как-то некрасиво получается. Почему департамент полиции отдает предпочтение только этой газете?
— Чепуха! — ответил Фудзисава. — Никто к ней не проявляет особых симпатий.
— Почему же они тиснули такую статью?
— Мы тут пи при чем. Это они по своей инициативе.
— Этот патер действительно служит в церкви святого Гильома?
Об этом надо «Утро» спросить, — пробурчал Фудзисава.
— Ох, и вы не с той ноги сегодня встали, Фудзисан! Ну что вы морочите мне голову?! Ведь всем газетам известно, что вы решили профильтровать эту церковь. Я не писал об этом лишь потому, что надеялся на официальное сообщение. А тут пожалуйста! Хорошенькую головомойку устроят мне теперь в редакции!
— Ты что, ссориться с утра пришел? — усмехнулся Фудзисава, выпуская большую струю дыма. — Чего ты кипятишься? Ведь это же утка!
— Не думаю. Тут все логично. Да и вы сами неспроста так долго кружили вокруг этой церкви, пытаясь выяснить маршрут их «рено».
Выражение лица сыщика изменилось. Но не такой он был человек, чтобы сразу раскрыть свои карты.
— Ты о чем?
— Так вот, я тоже ходил по следам этого «рено», и получилось так, что я шел по вашим следам.
— Ну и как, тяжеловато пришлось?
— Не говорите, совсем замучился. Ведь каждую пядь проверял. Но все-таки я напал на настоящий след!
В глазах у сыщика мелькнул огонек, хотя он и старался сделать вид, что это его мало интересует.
— Нашел я один загадочный дом. Не дом, а крепость! Собак одних целая свора, даже толком с хозяйкой поговорить не удалось. Но церковные машины в этом доме бывают, и часто.
Сано посмотрел в упор на сыщика. Фудзисава заерзал на месте. Он еще держал в зубах сигарету, но с трудом сдерживал желание порасспросить репортера.
— Я узнал, — продолжал Сано, — что священники из церкви святого Гильома каждый вечер бывают в этом доме. Иногда они снимают с себя мрачные балахоны, облачаются в штатские костюмы и куда-то уходят. Как вам это нравится?
Фудзисава больше уже не мог сдерживаться.
— A-а, ты… — он уставился на Сано таким взглядом, словно собирался его растерзать. — А… г-где же это?
Сано готов был запрыгать от радости. Так, значит, полиция ничего не знает про этот дом! Хорошо же, он их поводит за нос.
— А разве вы не знаете?
— Ну ладно, хватит в прятки играть! Где этот дом?
Сано быстро взвесил все «за» и «против». Обменяться с сыщиком сведениями и получить у него такую информацию, какую бы ни один репортер у него не вытянул, дело стоящее.
— Удивительно! А я-то думал, что вы все знаете, — с невинным видом продолжал Сано.
— Ладно, Сано! Не будем больше препираться. Скажи, где этот дом? Прошу тебя! — чуть ли не заискивающим тоном проговорил сыщик.
— Ну конечно, если полиция на самом деле не знает про этот дом, я с радостью скажу, ведь это поможет следствию, но…
— Но что?
— Но с одним условием. Сами понимаете, каких трудов мне стоило разыскать этот дом.
— Г-гм… — хмыкнул Фудзисава, понимая, что это за условие. Он, казалось, обдумывал, соглашаться на сделку или нет, и прикидывал, что можно сообщить репортеру в обмен на его сведения…
От Фудзисава Сано на машине помчался к станции О. — в обмен на его сведения Фудзисава назвал адрес лавки, где были куплены китайские грибы.
В самом начале следствия внимание прессы привлекали эти пресловутые грибы, обнаруженные при вскрытии трупа. Почти все репортеры сходились на том, что за эту ниточку и надо держаться. В течение двух дней девушку где-то скрывали. Если установить, где она ела эти грибы, клубочек стал бы распутываться.
Трудно было понять, известно ли полиции что-нибудь по этому вопросу или нет. Молчали и сыщики.
Консервированные свежие грибы были очень дорогим деликатесом. По сведениям, полученным у оптовиков, они поставлялись почти всем магазинам розничной торговли столицы. Репортеры, поделив между собой районы старались узнать, где были проданы эти грибы в тот день, но ничего наводящего на след не нашли. Одно только стало известно: блюда, в состав которых входили грибы, тоже относились к разряду деликатесов.
Сначала предполагали, что это китайские блюда, и поэтому проверили рестораны с китайской кухней высшего класса. Особое внимание репортеров привлекали рестораны, посещаемые иностранцами.
Однако позднее выяснилось, что грибы были нарезаны не тонкими ломтиками, а кусками. Иными словами, они были нарезаны не так, как это делают повара, а по-домашнему, то есть не в ресторане.
Когда Сано добрался до рынка, расположенного неподалеку от станции, продавцы лишь раскладывали свои товары, покупателей было еще мало.
Сано пошел прямо в «Идзумия». Он понял, что адрес сыщик дал ему правильный — здесь в основном торговали заграничными консервами.
У прилавка мужчина и женщина сортировали продукты.
— Доброе утро! — подчеркнуто громко поздоровался Сано, чтобы его не приняли за покупателя.
Женщина обернулась. Она оглядела его с ног до головы, очевидно приняв за страхового агента.
— Я из газеты.
Сано протянул свою визитную карточку. Теперь и мужчина отвлекся от своей работы. Он подошел к Сано, чтобы взглянуть на визитную карточку.
— Я к вам по поводу свежеконсервированных грибов… Вы, наверно, уже знаете, в чем дело. К вам приходили из департамента полиции?
— Да… приходили.
Хозяева многозначительно переглянулись.
— Мне сказали, что в вашей лавке третьего апреля были проданы две банки грибов. Это верно? — спросил Сано.
— Да… но нас просили об этом никому не говорить, — ответил мужчина.
— Это мне известно. Но и мы, работники прессы, со своей стороны прилагаем все усилия, чтобы найти убийцу. Вы, конечно, слышали об этом деле. И вот эти самые грибы могут оказаться очень важной уликой, так что прошу вас мне помочь.
— Не знаю, право, как быть…
Хозяину, по-видимому, и самому хотелось поговорить с Сано, он буквально сгорал от любопытства, и сдерживало его лишь данное полиции слово.
— Раз уж вы специально за этим пришли, придется все, что знаю, сказать, — проговорил он наконец.
— Благодарю, — учтиво поклонился Сано. — Вы точно помните, что продали эти консервы во втором половине дня третьего апреля?
— Да, совершенно точно. Эти консервы очень дорогие, их ведь не так часто берут. А в тот день сразу взяли две банки.
— А как выглядел покупатель?
— Это была дама лет тридцати. Такие покупатели не частые гости в нашей лавке.
— Она не постоянный ваш клиент?
— Нет, по-моему, она была у нас впервые. Своих постоянных покупателей мы знаем. Эту даму мы никогда раньше не видели.
— А как она была одета?
— Очень элегантно. Наверно, из богатой семьи, раз ходит на базар в дорогом кимоно.
Кимоно! Значит, дама вышла ненадолго и должна жить где-то неподалеку от станции. А отсюда можно сделать вывод, что убитая последние два дня перед смертью провела не в гостинице, а у кого-то в доме, поблизости от этой станции.
В то утро в церкви святого Гильома происходили бурные события.
С утра к церкви стали подъезжать машины различных газет.
Въехав в ворота, они останавливались на церковном дворе, образуя беспорядочную стоянку. Журналисты, покинув машины, шли прямо в церковь. За каждым из них следовал фоторепортер с большой камерой.
— Мы хотим проинтервьюировать священника Торбэка, — в один голос заявили они.
У входа в церковь стояли двое: церковный староста — японец и европейский священник. У обоих лица выражали непреклонную решимость.
— Такого священника в нашей церкви нет, — отвечали они всем репортерам.
— Этого быть не может! Мы располагаем точными сведениями: отец Торбэк служит в вашей церкви.
— Вам говорят, что такого священника у нас нет.
Однако репортеры не унимались, от этих людей не так-то просто было отделаться. Но и стражи у церковного храма оказались стойкими.
— Ну вот что, хватит! — в конце концов заявил священник. — Я требую, чтобы вы покинули божий храм!
Но тут коса нашла на камень.
Репортеры не уходили — не возвращаться же в редакции с пустыми руками, после того как «Утро» опубликовало такую сенсационную статью.
Репортеры не поверили заявлению священника. Однако сколько они ни настаивали на своем, тот оставался непреклонным.
После долгих препирательств священник и староста, наконец, перед самым носом репортеров захлопнули дверь и заперли ее на ключ, да еще пригрозили: если журналисты не уйдут, они будут вынуждены вызвать полицию.
И все-таки репортеры остались, выжидательно поглядывая на церковные окна.
Полтора десятка сгрудившихся у церкви машин и человек двадцать репортеров, не снимавших с церкви осады, представляли довольно внушительное зрелище. Редко увидишь такое на церковном дворе. Окрестные жители выходили из своих домов и с изумлением смотрели на происходящее.
Но тут произошло такое, что журналистам запомнилось на всю жизнь.
Одно из окон на втором этаже распахнулось, и в нем показались черные сутаны двух священников. Нет, они не стали благословлять паству, как обычно это делали, когда во дворе церкви собиралось много народу. Один из них нацелил на толпу репортеров кинокамеру и включил ее.
— Это же «аймо»[14]! — крикнул кто-то.
Репортеры всполошились. Зачем их снимают?!
Вскоре священники исчезли, и не успели журналисты опомниться, как из главного входа величаво выплыли еще два священника. Увидев их, репортеры решили, что эти святые отцы собираются с ними побеседовать.
Один — самый нетерпеливый — даже подбежал к ним.
— Скажите, пожалуйста, — обратился он к святым отцам, — где сейчас находится священник Торбэк?
И вдруг высокий рыжеволосый священник — это был отец Билье, — улыбаясь, протянул руку и сказал:
— Прошу вашу визитную карточку.
Обрадованный репортер, порывшись в карманах, протянул свою карточку. Он облегченно вздохнул — наконец-то он получит долгожданное интервью.
Тут подошли и другие репортеры. Получалось нечто вроде импровизированной пресс-конференции.
— Вашу визитную карточку, пожалуйста.
Священник, поглядывая на окружающих его журналистов, у каждого просил визитную карточку, все время приветливо улыбаясь.
— Скажите, а где же отец Торбэк?
Все задавали один и тот же вопрос, но священник только улыбался и продолжал собирать визитные карточки.
А в это время другой священник фотографировал каждого, кто вручал свою карточку.
— Прошу вашу визитную карточку…
Один священник берет визитную карточку, другой — щелкает аппаратом.
Пока происходило это своеобразное знакомство, церковный староста обходил все машины и записывал номера.
Репортеры опешили. Вот здорово! Вместо их корреспонденций в газетах, кажется, появятся статейки этих попов. Даже самые бойкие из репортеров от удивления поразинули рты. С подобным номером они в своей практике столкнулись впервые.
Кто-то, обозлившись, крикнул:
— Вы что затеяли?
На эту реплику отец Билье, став у входа в церковь и оглядев журналистов, гаркнул на отличном японском языке:
— Мы вас всех предадим церковному суду! — Он поднял сжатые кулаки и потряс ими в воздухе. — Убирайтесь отсюда — и будьте прокляты! Нам теперь известны ваши имена, ваши лица у нас на пленке. Доказательства вашего вторжения в святую обитель у нас налицо. Каждый из вас будет держать ответ перед нашей страной. — Его рыжие волосы растрепались, багровое лицо еще больше покраснело от злобы. — Убирайтесь! Если вы останетесь здесь еще хоть на минуту, мы вызовем полицию и потребуем вашего ареста. Наш дипломатический представитель добьется, чтобы вас бросили в узилище.
Журналистам стало не по себе. Чем черт не шутит, а вдруг действительно возникнет политический скандал, начнутся осложнения. Ведь все-таки это иностранцы, да еще религиозный орден.
И репортеры отступили. Рассевшись по машинам, они покинули злополучную церковь.
Когда во дворе не осталось ни одной машины, отец Билье поднялся на второй этаж и постучался к епископу.
Его преосвященство стоял у окна, заложив руки за спину. Казалось, он просто любуется наружным ландшафтом.
— Уехали? — спросил он, обернувшись к вошедшему.
— Да.
— Если опять пожалуют, сразу гоните их вон. На наглость отвечайте наглостью. А в случае чего обратимся к тем, у кого в руках власть.
Тем временем Сано тщательно изучал карту северо-западного района столицы. Сперва он отметил красным карандашом станцию О., затем церковь святого Гильома, потом обвел кружочками дом Ясуко Эбара и то место у реки, где был обнаружен труп стюардессы.
Сано заметил, что и церковь святого Гильома, и дом Эбара, и станция О., и семинария, и место происшествия на реке расположены примерно на одной линии.
Станция заинтересовала Сано потому, что поблизости находилась лавка, в которой были куплены неизвестной дамой консервированные грибы.
Сано сначала подумал, что грибы покупала Эбара Ясуко. Однако ни внешность, ни возраст покупательницы, описанные лавочником, не совпадали с ее приметами.
Теперь Сано предстояло выяснить, где же была убитая с трех часов второго апреля, когда она ушла из дому, и до предполагаемого времени убийства — между десятью часами вечера третьего апреля и часом ночи четвертого. За это время она никому не звонила, никто ее не видел, следовательно, вполне вероятно, что Торбэк держал ее где-то взаперти.
И снова ниточка тянулась к грибным консервам. Раз эти грибы не из ресторана, значит она ела их в том доме, где ее держали до третьего апреля.
Но где мог находиться этот дом? Вглядываясь в карту, Сано пытался определить это место.
Если слова свидетеля о том, что «рено» стоял у моста Хатиманбаси с фарами, обращенными в сторону станции О., верны, значит машина пришла не со стороны станции О., а с противоположной стороны.
А хорошо ли знал эту дорогу преступник? Ведь это даже не дорога, а скорее широкая тропа, проложенная среди полей. По ней автобусы не ходят, да и такси очень редко здесь можно увидеть.
Однако Торбэк часто ездил в семинарию, и эта местность, очевидно, ему знакома. И если это был он, то выбрана эта глушь не случайно.
Итак, на месте происшествия «рено» стоял с фарами в сторону станции О. Сано решил, что стюардессу прятали в районе между мостом Хатиманбаси и семинарией, то есть в одном из самых глухих пригородов. Действительно, лучшего места, чтобы укрыть человека, не придумаешь.
Но с другой стороны… Грибы куплены в лавке неподалеку от станции О. Конечно, еще не установлено, те ли это грибы. Но пока Сано за основу взял эту гипотезу. Получалось, что станция О. слишком отдалена от района между речкой и семинарией. По свидетельству лавочника, покупательница была одета в кимоно и, очевидно, жила недалеко от станции О. Если он прав, значит стюардессу прятали где-то поблизости от станции О., а не в том глухом пригороде.
А что, если это все-таки была Эбара Ясуко? Правда, вблизи ее дома есть продовольственная лавка, но там не продают таких дорогих продуктов. Может быть, она тоже ходит на базар к станции О.?
Далее. Нельзя ли предположить, что этот таинственный дом находится к югу от станции О., иными словами, между станцией и рекой? Здесь тоже есть продовольственные магазины, но в них опять-таки продают лишь продукты первой необходимости.
Сано знал, что недалеко от станции С., к югу, есть район загородных особняков. Тут, кстати, находилась дача бывшего принца Коноэ. Здесь каждый дом прячется за высокой оградой и густыми деревьями.
Разглядывая карту, Сано решил обследовать этот район.
Скорее всего это ничего не даст, но попытаться следует. Игра стоила свеч.
Прежде всего Сано тщательно изучил жилой массив между станцией О. и шоссе.
Место, где нашли убитую, лежало к северу от шоссе примерно метрах в пятистах, где дома уже кончались и начиналась долина речки Генпакудзи. А загородный дом бывшего принца находился в другом конце этого района.
Дача принца служила Сано ориентиром. Эти места не пострадали во время войны, тут сохранились старые дома, большинство которых пряталось в глубине парков. И если убийца прятал стюардессу здесь, надо отдать ему справедливость — место он выбрал для этого идеальное.
Сунув карту за пазуху, Сано начал свой поход.
Прибыв на место, он убедился, что расспрашивать хозяев ему здесь не придется; дома были похожи на замки за крепостными стенами.
Большинство магазинов находилось у станции, в самом районе особняков их почти не было. Сано пытался завязать разговор с прохожими, но каждый раз оказывалось, что они здесь люди случайные. Впрочем, тут и соседи почти ничего не знали друг о друге.
Он набросал в уме примерный план поисков. Дом, в котором прятали девушку, должен был принадлежать не старожилу. Скорее всего хозяин дома жил здесь недолго и был человеком без определенных занятий.
Итак, надо было прежде всего обойти по возможности все окрестные магазины.
Он заходил в каждый магазин, где очень осторожно расспрашивал владельцев о домохозяевах этого района. Однако ни в одной лавке не удалось получить нужных сведений.
Убитая находилась в заточении два дня. Естественно, что расход продуктов в этом доме за те два дня увеличился, тем более что за ней, видимо, хорошо ухаживали, раз покупали деликатесы.
Сано ухватился за эту мысль. Начались новые поиски. Но и они не дали никаких результатов.
Постепенно он стал терять надежду, как вдруг ему повезло.
Оранжереи цветочного магазина, поблескивая стеклами под ярким солнцем, занимали довольно большую площадь. Сано зашел в магазин и протянул хозяину свою визитную карточку.
— Вы давно здесь торгуете?
— Да, давненько. Когда начинал, здесь еще мало было домов. Пожалуй, лет пятнадцать назад, — ответил хозяин.
— У вас, очевидно, теперь много постоянных клиентов?
— Конечно. Тут ведь живет богатая публика. Интересуются не только цветами — я ведь и саженцы продаю и семена. Да и сам время от времени обхожу сады, присматриваю за цветами и деревьями.
— Понимаю, ведь здесь, наверно, народ живет постоянно, часто жилье не меняет.
— Что вы, какое там… Тут все живут давно, новые почти не приезжают.
— Вы случайно не знаете, нет ли здесь какого-нибудь такого странного дома? Конечно, я не имею в виду те особняки, в которых вы бываете. Но, может, слышали что-нибудь…
— Что значит «странного»?
— Да как вам сказать… ну, например, неизвестно чем хозяин дома занимается… С виду,' может быть, все выглядит прилично, а на самом деле он какой-нибудь темный делец.
— Нет, таких домов нет. Тут живут порядочные люди, — не задумываясь, ответил садовод.
Опять неудача! Однако Сано не уходил и рассеянно смотрел, как хозяин магазина орудует ножницами. Снова тупик. Есть отчего приуныть.
— А что, собственно, вас интересует? — спросил садовод, не отрываясь от работы.
— Да ищу одного человека. Мне казалось, что он живет в этом районе, — ответил Сано.
— И вы подозреваете, что этот человек живет на легкий заработок, так я вас понял?
— Да.
Сано очень хотелось рассказать садоводу про стюардессу, но он сдержался.
— Видите ли… в общем здесь живут люди порядочные, с положением, — повторил садовод. — Правда, некоторых я не знаю — тех, кто поселился здесь после войны.
— А кто они такие, эти люди?
— Трудно сказать. Но они здесь долго не задерживаются. Некоторые дома без конца переходят из рук в руки.
И тут у Сано мелькнула мысль, что, конечно же, хозяин дома, в котором прятали стюардессу, наверняка поспешил отсюда убраться.
Сам того не подозревая, Сано напал на верный след.
— Кто же тут недавно продал свой дом? — поспешил спросить он.
— Право, не знаю… Разве за всеми уследишь, — замявшись, ответил садовод.
— Да вы не беспокойтесь, вам не грозят никакие неприятности, — подбодрил садовода Сано. — Может, вы все же знаете?
Некоторое время хозяин магазина молчал, видно колеблясь.
— Я ведь никому не проговорюсь. Мы даже полиции не сообщаем свои сведения. Так что вам абсолютно не о чем беспокоиться.
— Не знаю только, тот ли это, кого вы ищете, — начал с опаской садовод. — Да и не постоянный он мой клиент, подробностей о нем не знаю, так что и за достоверность сказанного не ручаюсь…
— Меня не интересуют подробности! Конечно, может оказаться, что это и не тот человек, но все же расскажите, пожалуйста, о нем.
— Недавно тут уехал один такой, как бы вам сказать… Его дом недалеко отсюда, идти надо прямо по этой дороге и потом завернуть за угол, налево. Двухэтажный, вы его сразу заметите.
— Большое вам спасибо, — поблагодарил Сано и распрощался. Он сразу направился к этому дому.
Дом был обнесен бетонной оградой и находился в глубине двора. Из-за ограды, сквозь густые деревья виднелся лишь второй этаж, все окна были плотно занавешены.
Сано взглянул на табличку с фамилией, прибитую на воротах: Есида. Ясное дело: фамилия нового владельца. А какую носил старый?
Сано прошелся вдоль ограды: ничего подозрительного не заметно.
Потом он пошел в ближайшую овощную лавку, решив там что-нибудь узнать о прежнем хозяине дома.
— Мы в тот дом овощи не поставляли, так что я ничем не могу вам помочь, — ответил хозяин лавки.
— А есть тут поблизости другие магазины, которые могли поставлять туда продукты?
— Не знаю. Навряд ли… Мы как-то раз предлагали там свои услуги, но нам отказали. Им носили продукты откуда-то издалека. Да, говорят, они все время меняли поставщиков.
Сано насторожился.
— А сколько лет они здесь жили?
— Точно не знаю, кажется, лет пять.
В калитку громко постучали.
— Опять пожаловали! — сказала Ясуко отцу Билье.
Было уже поздно. Отец Билье лежал в кровати.
— Эбара-сан! — раздался громкий голос.
— Вот надоели, проклятые! — Ясуко прищелкнула языком от досады. — Третий раз! Все из газет. И откуда они обо мне узнали?
Продолжая ворчать, Ясуко вышла во двор. Разговор ее с репортером доносился до отца Билье, и он прислушался.
— Вы Эбара-сан?
— Да, а вы кто такие?
— Мы журналисты…
— Я не имею никаких дел с журналистами. Сейчас уже поздно, и я прошу вас не тревожить меня по ночам.
— Мы всего на одну минутку.
— Что за безобразие! Поднимать людей с постели в такой поздний час!
— Простите, пожалуйста, но…
— К себе я вас все равно не пущу.
— Ради бога, мы и тут постоим. Нам хотелось бы узнать у вас об одном священнике из церкви святого Гильома.
— Идите в церковь, там и спрашивайте.
— Простите, но мы слышали, что Торбэк был у вас частым гостем. Эго правда?
— Кто вам рассказывал такие небылицы?
— Нам передавали…
— Глупости! С чего это все священники будут ко мне ходить? Соседи, наверное, наплели.
— Вам известно об убийстве стюардессы?
— Об этом писали в газетах. Но при чем тут я?
— Видите ли, она тоже была прихожанкой церкви святого Гильома. Вот мы и подумали, что, может быть, вы хорошо знали убитую. Она у вас бывала?
— Да нет же, нет! И из-за такой ерунды вы среди ночи поднимаете людей с постели? Безобразие!
— Но мы хотим…
— А мне наплевать на то, что вы хотите. Убирайтесь-ка подобру-поздорову, а то я на вас собак спущу!
И Ясуко спустила собак. Раздалось страшное рычание. Журналистов как ветром сдуло.
Она вернулась в дом. Отец Билье уже был в сутане.
— Ты что, уходишь?
— Да, — с раздражением ответил Билье. — И кажется, долго сюда не приду.
— Почему?
— Сама должна понимать. Эти пройдохи повадились неспроста. Ты знаешь, что Торбэка вызвали в департамент полиции?
— Боже мой!
— Все же решились на этот шаг. А эти нюхом все чуют… — Отец Билье возбужденно зашагал по комнате. — Но ничего, война так война! У нас есть крупные козыри.
Над городом повис дождь.
Изредка рассекая ночную темноту светом фар, проносились автомобили. С третьего этажа был хорошо виден черный мокрый асфальт и низкие крыши ближайших домов.
Ланкастер с сигаретой в зубах смотрел на улицу, приподняв край шторы. В комнате свет не горел — пусть думают, что его нет дома.
Он довольно долго стоял у окна. Улицу покрывал мрак, лишь один ресторан у перекрестка был освещен.
Перед входом в ресторан висели красные китайские фонарики, внутри помещения все ослепительно сияло. Видно было, как по залу движутся фигуры посетителей. У подъезда стояли четыре комфортабельные машины.
Однако внимание Ланкастера привлекал не ресторан. Внизу, на противоположной стороне, торчал на одном месте какой-то человек. Низенький крепыш, японец. Он был без зонтика и стоял под карнизом крыши, будто пережидая дождь. Проезжавшие мимо свободные такси не останавливал. Не похоже, что он кого-то ждал. Просто стоял на месте и время от времени посматривал вверх.
Ланкастер отошел от окна и сел в кресло. В квартире была полная тишина. Сюда не проникали никакие звуки. Ланкастер прислушался. Нет, па лестнице тоже тихо. Сигарета погасла, он положил ее в пепельницу и поднялся.
Он снова подошел к окну в угловой комнате и посмотрел вниз. На противоположной стороне находился антикварный магазин. В глубине витрины виднелась позолоченная ширма, а перед ней — старинные японские доспехи, кувшины, чучело сокола, китайские фарфоровые блюда.
Дождь не прекращался.
Перед этой витриной тоже торчал какой-то тип в поношенном дождевике. Он был худощав и на редкость высок для японца.
Глаза Ланкастера так и впились в него. По переулку машины проезжали чаще, и в быстро мелькавшем свете фар неподвижная фигура сыщика была хорошо видна. Он стоял здесь уже больше часа.
Ланкастер презрительно усмехнулся.
Отойдя от окна, он снова закурил, потом поднял телефонную трубку и набрал номер. Все это он проделал, не включая света.
В телефоне послышался чей-то голос. Ланкастер прикрыл трубку ладонью.
— Говорит Ланкастер, — сказал он приглушенным голосом. — Отец Билье у себя?
— Отца Билье сейчас нет.
— Когда он будет?
— Точно не знаю, но…
Когда прозвучало это «но», голос в трубке вдруг ослаб, провалился куда-то далеко-далеко.
Ланкастер настороженно замолчал.
— Алло, алло! Точно не знаю, но думаю, что часов в десять-одиннадцать он будет уже дома. Ему передать, что вы звонили?
Голос продолжал звучать откуда-то издалека, Ланкастер не отвечал. Он уставился в одну точку и, казалось, проверял свой слух.
— Алло, алло! — взывала трубка.
Ланкастер, ничего не сказав, повесил трубку. Некоторое время он не снимал руки с телефона.
Во время разговора голос куда-то пропадал.
Ланкастер смекнул, что это значит. До сих пор его, кажется, никогда не подслушивали. Он стал припоминать свои телефонные разговоры, которые вел в последнее время с отцом Мартини и отцом Билье. Да, припоминалось, раза два или три такое уже было. Значит, подслушивают уже давно.
Ланкастер поднялся со стула и снова подошел к окну. Тот, у антикварного, все еще не уходил. Засунув руки в карманы, он внимательно разглядывал витрину.
Вдруг па лестнице послышались голоса. Ланкастер, стиснув зубы, посмотрел на дверь. Раздались смех и женский голос. Говорили по-японски. Потом все стихло.
Он хрустнул пальцами. Чертовщина какая-то! Это же соседка-актриса вернулась со своими друзьями.
Ланкастер подошел к первому окну. Человека, стоявшего под карнизом, уже не было. Тогда он слегка приоткрыл дверь и прислушался. На площадке, кажется, никого нет. Он широко распахнул дверь, вышел из квартиры и стал спускаться по лестнице вниз. На первом этаже находился небольшой уютный бар.
В баре сидели несколько японцев и одна европейская чета.
Ланкастер, оглядев бар, уселся перед стойкой.
— Добрый вечер, господин Ланкастер, — поклонился ему бармен. Коммерсант, живший на третьем этаже, считался здесь хорошим клиентом.
— Виски с содовой! — сказал Ланкастер.
— Сию минуту. Погода-то какая отвратительная! — сказал бармен, поглядев на улицу. По стеклянным дверям стекали струйки дождя.
Ланкастер пил виски не спеша, укрывшись от посторонних взглядов газетой.
— В такой дождь куда пойдешь? — продолжал бармен, очевидно желая занять клиента беседой.
Но Ланкастер не отвечал. Он медленно тянул свой напиток.
— Еще одно! — отрывисто бросил он бармену.
Получая второй бокал, Ланкастер чуть склонился к стойке и прошептал:
— Человек, который сидит там, в углу, ваш постоянный клиент?
Бармен обернулся, посмотрел и отрицательно покачал головой:
— Нет. Я его не знаю.
— Что, в первый раз появился?
— Да нет, уже третий день заходит, но почти ничего не заказывает, одним кофе пробавляется.
Ланкастер посидел еще несколько минут, допил виски и расплатился.
— Спасибо, — улыбнулся он бармену и направился к выходу.
Лестницу, ведущую наверх, к квартирам, от бара отделяла стеклянная перегородка, так что с первого лестничного марша бар был виден как на ладони.
Поднимаясь, Ланкастер оглянулся. От него не укрылось, что японец, сидевший в углу за чашкой кофе, поспешно отвел глаза в сторону. Вон оно что!
Он усмехнулся краешком рта.
Его комнаты по-прежнему утопали в темноте. Он подошел к окну. Человек, стоявший перед антикварным магазином, еще был там, но ему, очевидно, надоело разглядывать витрину, и теперь он «дежурил» на углу перекрестка.
Вдруг неожиданно зазвонил телефон.
Ланкастер подошел к аппарату и несколько секунд молча смотрел на него.
Наконец он протянул руку и поднял трубку. Однако говорить стал не сразу.
Его спрашивал знакомый голос на родном языке.
— Да, Ланкастер слушает, — наконец ответил он.
— О господин Ланкастер! Это я, вы меня узнаете?..
— Да. Но себя не называйте.
— Что-нибудь случилось?
Хриплый густой бас, конечно же, принадлежал отцу Городи, который жил в Осака. Ланкастер не мог ошибиться, ведь они вместе «работали» еще с тех пор, когда отец Городи служил на Сибуя.
— После объясню, — ответил Ланкастер. — Вы давно в Токио?
— Только что приехал и очень хотел бы повидать вас.
— Я тоже.
— Где мы встретимся?
— На старом месте.
— Море, земля?
— Море. Через тридцать минут буду там.
— Ясно.
Ланкастер запер шкаф и ящики стола на ключ, надел плащ и низко надвинул на лоб шляпу.
Подойдя к двери, он прислушался, потом рывком открыл ее. На площадке никого не было. На лестнице он тоже ни с кем не встретился. Перед тем как зайти в гараж, заглянул в бар. Любителя кофе уже не было.
Ланкастер вывел машину из гаража. Японец, стоявший у антикварного магазина, исчез. Наверно, спрятался, заметив его.
Ланкастер сразу дал полный газ, направив машину вдоль трамвайной линии на север. Потом резко свернул в переулок, остановил машину и осмотрелся. Кажется, его не преследовали. Он подождал немного, затем не торопясь выехал на параллельную улицу, развернулся и взял направление на юг. Дождь перестал.
Позади оставались яркие неоновые рекламы, встречные машины, пустынные перекрестки. Машина шла к побережью. Вскоре запахло морем, вдали показались огоньки стоящих на рейде кораблей.
По обеим сторонам тянулись громады пакгаузов. Свет фар выхватил фигуру человека, стоявшего у одного из складов.
Человек был в черной шляпе и сутане. Он поднял руку.
Ланкастер остановился, и отец Городи, согнувшись, нырнул в машину.
Беседа началась, когда машина проехала километра два в обратном направлении.
— С моим телефоном творится что-то неладное, — сказал Ланкастер. — Меня подслушивают.
— Кто же это может? — Отец Городи невольно перекрестился.
— Кто же, кроме полиции!
— Вы уверены в этом? — В голосе отца Городи сквозила тревога.
— Да, за нами следят… Возможно, мне придется даже покинуть Японию.
Машина шла по тихим, безлюдным переулкам. Вскоре по обеим сторонам дороги потянулись огороды. Ни встречных машин, ни прохожих, только черные силуэты деревьев вдали.
Машина стала петлять по проселку.
— Торбэк нервничает? — спросил Ланкастер.
— Да, да! — сдавленным голосом ответил отец Городи. — Я потому и приехал, все беспокоюсь. Он был у меня, просил совета, как ему быть. Надо же, так неумело сработать. — Отец Городи выругался.
— По сведениям, которые я получил, — сказал Ланкастер, — полиция собирается в ближайшее время вызвать его на допрос. Видно, у них есть кое-какой материал.
— Быть не может!
— Я зря говорить не стану. Вот что, святой отец, я с ним больше не увижусь, так что поговорите с ним сами. Надо научить его уму-разуму, не то дело может обернуться плохо. Тогда он ушел на свидание как раз в тот момент, когда в семинарии делали этот дурацкий снимок. На этом его хотят поймать. Пусть скажет, что эту группу он сфотографировал сам и, естественно, не мог оказаться на снимке.
— Конечно, конечно, я так и передам. Ваш совет, как всегда, прост и гениален.
Департамент полиции потребовал, чтобы священ ник церкви святого Гильома отец Торбэк явился в первый отдел департамента для дачи показаний.
С этого момента и началась борьба между следственными органами и орденом в Японии.
Сначала руководители миссии отказались прислать Торбэка в полицию, заявив, что если японским властям необходимо снять с него показания, то пусть делают это в церкви.
Конечно, полиция могла арестовать Торбэка — косвенные улики против него были достаточно веские. Однако арест иностранца, да еще служителя культа, мог вызвать дипломатические осложнения. Поэтому департамент привлекал Торбэка по делу как «важного свидетеля».
После продолжительных препирательств церковь уступила, она дала согласие на явку Торбэка в полицию. И только после допроса в департаменте поняли, почему церковь так тянула с этим. Она в эти дни не теряла времени даром.
Следствие не располагало никакими вещественными доказательствами, поэтому надо было добиться от Торбэка чистосердечного признания в совершенном преступлении, причем главным своим козырем полиция считала отсутствие у Торбэка точного алиби. Но подозреваемый перехитрил своих обвинителен. Пока тянулся спор между церковью и полицией, где будут снимать показания, святые отцы приняли все необходимые меры.
Торбэк предстал перед следователем в сопровождении адвоката-японца, исповедовавшего ту же веру, что и священник.
Протоколы допроса сохранялись в тайне. Даже газетчикам не удалось узнать в эти дни ничего конкретного.
Торбэка вызывали в департамент полиции три дня подряд.
Сначала его попросили рассказать свою биографию со дня рождения и до прибытия в Японию. Это была обычная процедура при допросе, но Торбэк сразу занял оборонительную позицию.
Когда, наконец, разговор зашел о его местопребывании в ночь убийства, Торбэк перетрусил. На большинство вопросов он отвечал, что не понимает их, и каждое слово смотрел в словаре, потом совещался с адвокатом и только тогда отвечал.
Допрос вели два представителя полиции: начальник первого отдела Ниита и руководитель оперативной группы Сайто. Вопросы задавал в основном Сайто.
Когда упомянули об алиби, Торбэк насторожился. Сайто особенно детально хотел знать, где был Торбэк с трех часов второго апреля и до утра четвертого апреля.
Против ожидания на эти вопросы Торбэк отвечал без колебаний. Он без запинки называл людей, которые в определенное время были вместе с ним. Однако Сайто смущало, что все названные им свидетели были членами ордена святого Василия, или священники, или прихожане. Казалось, что это вполне естественно, поскольку сам Торбэк был священником. Да, но ни одного свидетеля, который не был бы связан с церковью!
Когда же следователь начал спрашивать о взаимоотношениях Торбэка с убитой, бойкость у Торбэка пропала. Он стал сбивчиво объяснять, что эти отношения не выходили за рамки того, что положено между верующей и священником.
Ему задали вопрос, бывал ли он с убитой в гостинице «Кикуцуру». И тут Торбэк после долгих проволочек, наконец, сказал, что действительно он бывал там с убитой, но все это были религиозные свидания и ничего порочащего девушку он сказать не может.
Допрос затянулся.
Торбэку несколько раз предлагали кофе, но он не выпил пи глотка, хотя у него явно пересохло в горле.
Следствию необходимо было получить слюну этого «важного свидетеля», чтобы установить его группу крови. В лаборатории все было наготове. Только бы он пригубил кофе. Результаты анализа могли стать решающими для следствия, так как оно уже располагало данными, устанавливающими, какую группу крови имел преступник, владевший женщиной незадолго до убийства. В лаборатории с нетерпением ждали слюну Торбэка, чтобы сравнить данные анализов.
Однако Торбэк не притрагивался к чашке, хотя было видно, что его мучает жажда. И напрасно его уговаривали выпить кофе, он решительно отказывался.
Вскоре выяснилось, что Торбэк воздерживается и от хождения в туалет. За все время допросов — а они длились долго — ом ни разу не вышел в уборную.
Сайто удивлялся. Неужели этот молодой патер знает, что и по моче можно определить группу крови?
Каждое показание Торбэка тщательно проверялось. Все названные им свидетели подтверждали сказанное им.
Следователь попробовал поймать его, спросив, почему его пет на фотографии, снятой во время торжества в семинарии.
— Ничего удивительного, — спокойно ответил Торбэк, — ведь группу фотографировал я сам.
В пользу Торбэка показывали все, кто присутствовал на торжестве в семинарии. Все заявляли, что Торбэк ни на минуту не отлучался с того вечера. Итак, этот козырь полиции тоже был бит.
На последнем допросе, когда Ниита объявил Торбэку, что он свободен, вмешался адвокат. Он спросил, означает ли это, что у полиции больше никаких претензий к священнику Торбэку пет.
Ниита ответил утвердительно.
Торбэка больше в полицию не вызывали, однако и Ниита и Сайто были убеждены, что убийца стюардессы Торбэк. Все косвенные улики подтверждали это. На допросах тянул с ответами, часто менялся в лице. А когда вопросы были особенно каверзными, он буквально дрожал от страха и машинально крестился. А посещение гостиницы вместе с убитой? Странное место для душеспасительных бесед! Более того, полиции были уже известны связи святых отцов с загадочным коммерсантом Ланкастером, судя по всему, занимавшимся контрабандой наркотиками. Таким образом, по-видимому, тут дело не в любовной трагедии. Пути церковнослужителей, Ланкастера и убитой скорее всего перекрещивались в сфере контрабандной торговли. Возможно, тут будет вскрыта целая организация, втянувшая в это дело служащих авиакомпании, группу агентов и все миссионерские учреждения ордена святого Василия, а не только церковь святого Гильома.
Не внушали доверия и свидетельские показания, которые давали священнослужители и прихожане церкви святого Гильома. Эти люди были связаны между собой одной веревочкой, именуемой уставом ордена святого Василия.
Однако тут ничего нельзя было поделать. По японским законам только родственники обвиняемого не могут выступать в качестве свидетелей. Свидетели же Торбэка не приходились ему родственниками, и их показания имели юридическую силу.
Как только кончились допросы, Торбэк сразу же лег в больницу, принадлежавшую тоже ордену. Обслуживающий персонал больницы сплошь был из иностранцев.
Этот ход Торбэка только укрепил полицию в убеждении, что убийца стюардессы не кто иной, как молодой патер.
Журналисты моментально пронюхали, что Торбэк лег в больницу. Однако врачи строго-настрого запретили всякие свидания с ним, ссылаясь на тяжелое состояние больного. На вопрос, чем же болен молодой священник, им ответили, что у него нервное истощение и ему необходим полный покой.
Тем временем руководители церкви святого Гильома не сидели сложа руки. Отец Билье неоднократно посещал свою старую знакомую, которая в свое время приняла такое горячее участие в истории с сахаром и муж которой пользовался большим влиянием в правительственных кругах. Эта супружеская чета имела много высокопоставленных друзей. Отец Билье очень рассчитывал на их помощь, и его расчеты оправдались. Церковь получила мощную поддержку. Да и как могло быть иначе. Ведь речь шла о спасении не одного какого-то беспутного патера, а всего ордена. Окажись патер на скамье подсудимых и попади он в тюрьму, ордену святого Василия грозил бы полный крах. А этого она допустить не могла. Ведь они тоже были приверженцами этого ордена.
Старания отца Билье не пропали даром. Дело было доложено премьер-министру.
— И среди хороших плодов, ваше превосходительство, попадаются дурные, по нельзя же из-за этого выбрасывать весь урожай. Да и дело-то выеденного яйца не стоит. Подумаешь, свернули шею какой-то беспутной девчонке! А дело может подорвать паши международные связи. Более того, успех вашей поездки в Европу тоже в какой-то мере будет зависеть от того, как окончится это дело. Подумайте, что будет, если полиция арестует этого иностранца и посадит его на скамью подсудимых? Наши торговые переговоры могут сорваться. Не следует забывать, что этот орден пользуется в Европе огромным влиянием. В конце концов речь идет и о вашей карьере!
Премьер-министр молча выслушал эти соображения. На его лице не дрогнул ни один мускул.
Действительно, он много надежд возлагал на свою поездку в Европу. Его предшественник по позапрошлому кабинету посетил Соединенные Штаты и успешно завершил там важные переговоры. Непосредственный же его предшественник побывал в Советском Союзе и заключил там тоже важное соглашение. Премьера мучило тщеславие. А этот случай с орденом действительно может испортить ему карьеру. И он внял совету своего друга.
Через несколько дней начальнику департамента полиции позвонил по телефону один видный деятель правительственной партии. Разговор был очень короткий.
— Послушай, дружище, кто там у тебя так усердствует в деле об убийстве стюардессы!.. Не пора ли с этим кончать?
А в это время сыщик Фудзисава в поте лица своего старался доказать, что алиби отца Торбэка фальшивое.
С этой целью он направился к старосте церкви японцу Сумиеси.
Сыщика поразил богатый дом старосты.
Церковь святого Гильома своим служащим-японцам платила очень низкое жалованье, а у Сумиеси была даже собственная машина. Квартиру он занимал небольшую, но обставлена она была с исключительным комфортом. Сразу чувствовалось, что тут живет состоятельный человек.
Фудзисава недоумевал, каким образом Сумиеси ухитряется так роскошно жить? На свое жалованье? Ведь Сумиеси получает примерно столько же, сколько и он, Фудзисава.
Сыщик попросил Сумиеси помочь следствию. Кто-кто, а староста ведь должен хорошо знать отца Торбэка, поэтому было бы хорошо, если бы он собрал и представил точные сведения о местонахождении отца Торбэка второго, третьего и четвертого апреля. Полиция была бы ему очень благодарна.
— А срочно ли вам это нужно? — спросил Сумиеси.
— Хотелось бы к завтрашнему дню, — ответил Фудзисава.
— Право, не знаю. Дело-то хлопотное. Пожалуй, не успею.
— А сколько вам нужно времени?
— Дня три, не меньше.
Однако уже на следующий день Сумиеси подготовил нужные сведения.
Странно, недоумевал Фудзисава, вчера говорил, что ему потребуется не меньше трех дней, а сегодня уже готово.
Сумиеси встретил детектива приветливо, провел его в комнаты и, вытащив из портфеля вчетверо сложенную бумагу, развернул ее перед сыщиком. В ней по часам было расписано местонахождение отца Торбэка первого, второго и третьего апреля.
Но и в этом документе алиби отца Торбэка подтверждалось людьми, так или иначе связанными с церковью, в основном либо прихожанами, либо священниками.
Фудзисава обратил внимание Сумиеси на это обстоятельство и спросил, не может ли он в качестве свидетеля назвать какое-нибудь постороннее лицо.
— Чего вы в конце концов хотите? Это все уважаемые люди. Каких еще свидетелей вам нужно?
— Не сердитесь, пожалуйста, — попытался успокоить его Фудзисава. — Вы очень быстро подготовили сведения, вот я и подумал, что вы опросили только тех, кто находился под боком.
— Это верно. Но повторяю, все эти люди заслуживают полного доверия. А священнику подобает все время находиться с верующими. Как же иначе? Я думаю, пора оставить нашу церковь в покое, да и отца Торбэка тоже, невиновность его уже доказана. Ищите настоящего убийцу, а к нам больше не ходите.
После встречи сыщика с Сумиеси отец Билье принял новые меры предосторожности.
Почувствовав, что полиция будет проверять свидетельские показания, которые по его указанию Сумиеси представил Фудзисава, он размножил их на ротаторе и роздал влиятельным прихожанам, которых собрали в церкви. Билье обратился к ним с такой речью:
— Полиция подозревает отца Торбэка в убийстве стюардессы. Только люди с сатанинскими душами могут допустить мысль, что слуга господа нашего способен на такое злодейство. Они, очевидно, обратятся к вам, чтобы опровергнуть алиби отца Торбэка, которое подтверждено свидетельскими показаниями. Ознакомьтесь с ними. Здесь указано местонахождение отца Торбэка в трагические дни, указано с абсолютной точностью. Да и среди вас есть люди, бывшие в эти дни с отцом Торбэком. Некоторых он ведь даже отвозил на машине домой.
Отец Билье строго посмотрел в дальний угол, где сидели двое прихожан, которых, как было ука-заио в записке, переданной Фудзисава, отец Торбэк отвез в тот день домой на машине Встретившись со взглядом отца Билье, те согласно закивали головами.
Предположение отца Билье оправдалось. Полиция стала проверять свидетельские показания.
И тут власти встретились с единым «свидетельским фронтом».
Правда, кое-что в показаниях свидетелей оставалось неясным. Взять хотя бы день второго апреля. В десять часов, как они подтверждали, отец Торбэк лег спать. Ну, а после десяти? Разве он не мог потихоньку покинуть свою келью и уехать на пресловутом «рено»?
Далее. Третьего апреля, как показали свидетели, Торбэк присутствовал в шесть часов вечера на богослужении в семинарии. Но его присутствие на этом молебне вовсе не требовалось. А самое главное, в этот день, то есть в день убийства, он якобы лег спать в десять часов. Но разве и в этот вечер он не мог уехать снова на машине?
В общем алиби отца Торбэка вызывало сомнения, но формально полиция ничего не могла сделать.
А тут еще эти верующие! Они открыто выражали свое возмущение действиями полиции. Слыханное ли это дело — подозревать священника в убийстве?! Департамент полиции буквально осаждали приверженцы ордена святого Василия.
Японцу Сумиеси отец Билье дал особое задание — он повсюду, где только мог, заявлял, что это дело «состряпано» департаментом полиции, чтобы ослабить влияние ордена в Японии.
— Департамент полиции, — говорил Сумиеси, — явно преследует наш орден! Несмотря па полное отсутствие улик, они решили добиться ареста отца Торбэка! А с каким изуверством его допрашивали! От такой пытки всякий бы попал в больницу! Нарушаются элементарные человеческие законы!
Особенно полицию поразила, как выяснилось в дальнейшем, связь ордена с коммерсантом Ланкастером, этим международным контрабандистом, который разыскивался полицией многих стран. У Ланкастера было вымышленное имя, но тот факт, что этот тип считался своим человеком даже в посольстве одной крупной державы, огорошил полицию.
Само стоял неподалеку от департамента полиции, поджидал Фудзисава. Ему не терпелось поделиться с ним тем, что он узнал.
Наконец из боковой двери, выходящей в переулок, вышел сыщик.
Фудзисава подождал, когда загорится зеленый свет, и перешел на другую сторону улицы, где стоял Сано. Сано видел, что Фудзисава идет один, никто из газетчиков его не сопровождает.
Поравняшись с Сапо, Фудзисава удивленно вскинул брови. Сано приветливо улыбнулся.
— Здравствуйте! Домой собрались? Что так рано?
— Ах, это ты! Все еще шныряешь тут?
Сапо не смутило это замечание.
— Нет, вы в самом деле домой? — повторил он свой вопрос.
— А куда же еще? Дел-то особых никаких нет.
— Знаете что? Давайте зайдем в парк.
— В парк? Зачем?
— Да так, соку выпьем. Духотища-то страшная.
— А ну тебя! С тобой только свяжись, потом не отцепишься. Лучше пойду домой.
— Не упирайтесь, я вам такую вещь сообщу, просто ахнете.
— Врешь небось.
— Честное слово, я кое-что выяснил.
— Ну, ладно, пойдем.
Они зашагали к парку Хибия.
— Ты хоть рядом не иди. Увидят меня с газетной ищейкой, хлопот не оберешься.
У небольшого кафе они остановились.
— Может, сюда зайдем? — предложил Сано.
— Давай.
Они заняли свободный столик, и Сано заказал две порции мороженого.
— Что-то ты сегодня расщедрился! — улыбнулся Фудзисава. — Но должен тебя предупредить, что я за себя плачу сам. Терпеть не могу угощаться на ваши деньги.
— Как хотите… Так вот, я действительно кое-что узнал интересное.
— А мы по-прежнему топчемся на одном месте.
— Ну тогда слушайте. Консервированные свежие грибы были куплены на базаре у станции О. Это вы мне сообщили. Однако слушайте дальше. Убитую нашли в речке Генпакудзи, но никто не знал, где ее прятали два дня. Так? Показания Торбэка ничего нового не дали. Так?
— Так.
— Значит, оставалось одно: самим установить это место. Вот я и решил, что это должно быть где-нибудь между станцией и местом происшествия.
— Ну, допустим.
— Так вот, в этом районе есть тихий квартал фешенебельных особняков. Там я обыскивал каждый куст…
Сано хотел уловить выражение лица сыщика, но тот низко склонился над мороженым и лица его почти не было видно.
— И там, — продолжал Сано, — нашелся один весьма подозрительный дом. Об этом я и хотел вам рассказать.
Фудзисава ничего не сказал, и Сано добавил:
— Из этого дома хозяин выехал сразу после убийства, а там не часто меняют квартиры. Конечно, может, это случайность, но дело в том, что в этом доме жил человек, о котором никто ничего определенного сказать не может.
Фудзисава молча продолжал есть мороженое. Казалось, сообщение Сано его ничуть не интересует.
— У одного мясника, поставлявшего в этот дом продукты, я узнал, что фамилия бывшего хозяина Окамура.
Сано внимательно посмотрел на Фудзисава. У сыщика на лице не дрогнул ни один мускул.
— Мясник, — продолжал Сано, — всего только неделю поставлял продукты в этот дом, потом ему отказали. Другому мяснику через неделю отказали тоже, и так всем лавочникам. В общем у всех поставщиков продукты брали только в течение недели. Правда, странно? Это уже не похоже на простую случайность. Тут есть над чем задуматься. А вы как считаете?
Сыщик вытер губы бумажной салфеткой.
— Что ж, пожалуй, любопытно, — равнодушно произнес он.
— Значит, вас это не очень заинтересовало?
— Не особенно, — вяло ответил сыщик.
— Но ведь полиция еще не знает, куда упрятали девушку за два дня до убийства?
— Нет.
— Тогда мое сообщение должно вас заинтересовать. Может, следует бывшего хозяина дома проверить?
— Вообще-то, конечно, можно.
— Вот будет сенсация, если мои предположения оправдаются.
Сано из кожи лез вон, стараясь расположить к себе сыщика.
— Что ж, пожалуй, и домой пора, — сказал Фудзисава, поднимаясь из-за стола. Он достал деньги и за свою порцию мороженого уплатил сам.
Поднялся и Сано, он выглядел разочарованным.
На город спускались сумерки. Сано и Фудзисава направились к выходу. Неоновые рекламы уже начали свою борьбу с темнотой. И вдруг Фудзисава наклонился к уху Сано.
— Так и быть, тебе я скажу.
— ?
— Про Окамура. Ты ведь не знаешь, что это за гусь?
Сано удивленно поднял брови.
— Окамура — бывший прихожанин церкви святого Гильома. Церковь эта когда-то занималась спекуляцией сахаром. Полицейский участок М. возбудил против нее тогда дело. Вот в этих махинациях с сахаром был замешан и Окамура…
Сано внимательно слушал сыщика.
— Правда, тогда он вышел сухим из воды, по заниматься темными делишками не бросил. Потом ои стал птицей покрупнее. Официально считается мелким предпринимателем, владеет небольшим заводиком, а фактически занимается торговлей наркотиками заодно со святыми отцами.
Сано в изумлении остановился.
— Вот так-то! Смотри только, никому ни слова. Ну, а теперь — пока! — И Фудзисава направился к трамвайной остановке.
Сано решил еще раз побывать у Эбара Ясуко.
Он знал, что проникнуть к ней в дом невозможно, и решил сначала наведаться к ее соседу-студенту. Этот парень, наверно, поможет узнать, что поделывает сейчас госпожа Эбара.
Сано поехал на редакционной машине, но в переулок не стал въезжать и оставил ее на шоссе.
Дверь Сано открыла уже немолодая женщина. Вероятно, мать студента. За ней вышел и сам студент.
— Здравствуйте. Вы меня не узнаете? Мне тогда ваша информация очень пригодилась, — сказал Сано.
— Ну как же, конечно, узнал, — ответил студент, — значит, говорите, пригодилась?
— Да, вы мне очень помогли, — поблагодарил Сано. — Но не произошло ли с тех пор каких-нибудь изменений?
— Как вам сказать… Во всяком случае, Эбара-сан, видно, соблюдает осторожность, она очень редко выходит из дому. Ведь после вашего посещения газеты подняли большой шум, — ответил студент.
— Сейчас, кажется, ее нет дома?
— Знаете, никогда точно не знаешь, дома она или нет. У нее все двери на запоре, если она даже и дома.
— Она по-прежнему продолжает работать над переводом библии?
— Не знаю. В последнее время отец Билье что-то перестал у нее бывать. А раньше ездил чуть ли не каждый день, даже ночью. Но как только газеты стали писать о церкви, больше он здесь не показывается. Так что она теперь сидит одна.
— Чем же она занимается?
— Кажется, распродает вещи. Раньше жила на широкую ногу, а теперь совсем притихла.
— Любопытно, что же, она обеднела, что ли?
— Не знаю, но наверняка не разбогатела. Вероятно, попик перестал снабжать ее деньгами. Может, поэтому и продает вещи.
Что же, это вполне естественно, ведь она нигде не работает, подумал Сано. Но он ошибался, Ясуко продавала вещи совсем по другой причине.
Ланкастер зашел в ночной клуб.
Здесь коммерсант пользовался большим почетом — он умел красиво тратить деньги. На первом этаже клуба был танцевальный зал. Оттуда доносилась музыка. А на втором этаже, в ресторане, было тихо. Кроме Ланкастера, здесь было еще пять-шесть посетителей. Всё иностранцы.
Они в основном и посещали этот клуб.
Зазвонил телефон, стоявший в углу зала. Бой поднял трубку, выслушал, затем подошел к коммерсанту.
— Господин Ланкастер, вас к телефону.
Ланкастер сразу поднялся. Он явно ждал этого звонка.
— У телефона, — сказал коммерсант, взяв трубку. Он сразу узнал голос отца Билье. — Я ждал твоего звонка.
— Я немного опоздал.
— Как там Торбэк? — понизив голос, спросил Ланкастер.
— Это уже мертвая лошадка, — ответил Билье. — Ты что там, развлекаешься?
— Нет, просто и твой и мой телефон стали опасными, — ответил Ланкастер. — Поэтому я и попросил тебя позвонить сюда.
— Какое-нибудь срочное дело?
— Ты мое письмо получил? — не отвечая на вопрос, спросил Ланкастер.
— Получил. Ты когда уезжаешь?
— Через час.
— Через час? Вот это здорово! Что так поспешно?
— Так надо. А то того и гляди огонь на меня перекинется.
— Куда же теперь?
— По всей вероятности, в Каир. Во всяком случае, в визе указан Каир.
Билье не ответил.
— Как только прибуду на место, вышлю указания. Понял?
— Да, да.
— Кстати, как у вас там?
— Операция проходит гладко. Департамент полиции еще придет к нам на поклон и попросит, чтобы мы отправили Торбэка на родину! Один видный человек взялся все уладить. Думаю, через два-три дня Торбэк уедет. Мы уже запросили для него визу в министерстве иностранных дел.
— Кто там этим занимается?
— Наш прихожанин, да благословит его господь.
— Что вы собираетесь делать с Торбэком, когда он вернется на родину?
— Вероятно, он предстанет перед церковным судом.
— Хм…
— А как же? Раз дал маху, отвечай по всей строгости.
— А что решит суд, как по-твоему?
— Что? Во всяком случае, веселенькая жизнь для него кончится, и он еще пожалеет о Японии. Ведь вот болван, чуть-чуть не провалил все дело. Думаю, что его лишат сана, а может, отправят куда-нибудь в глушь, на край света.
— Кстати, а ты как разделаешься со своей красоткой?
— С ней все улажено. Ее тоже нельзя тут оставлять. Язык у нее, как помело, черт знает что может наболтать. Тем более что и репортеры ей теперь прохода не дают.
— Куда же ее?
— Ко мне на родину. Она уже получила визу. Здешние законы не позволяют женщинам навсегда покидать страну, так что она выезжает, чтобы, как говорится, выйти замуж.
— Ну ладно. Итак, ждите указаний через Окамура. Я еще не знаю, откуда их направлю, из Шанхая, Манилы или из Каира. Ну, Билье, будь здоров, мы с тобой все-таки хорошо вместе поработали. А я вскоре сюда вернусь. Так что расстаемся ненадолго. В Японии просто рай. Хотел на прощание распить с тобой бутылочку, да, видно, не придется. Но имей в виду, твоя церковь и в дальнейшем будет участвовать в моих предприятиях.
Билье повесил трубку. Итак, Ланкастер заметает следы. Он вышел из автомата, сел в машину и поспешил в церковь.
Вернувшись, он торопливо поднялся на второй этаж и постучался в дверь главы миссии.
Епископ Мартини встретил Билье не очень приветливо. Он был встревожен. Да и как не тревожиться, когда орден переживает такие беспокойные дни.
Билье подошел к столу и заговорил приглушенным голосом:
— Только что говорил с Ланкастером. Он через час покидает Японию.
— Как, уже? — Мартини привстал от изумления.
— Говорит, что боится провала. Но, я думаю, это даже к лучшему. По-видимому, полиция напала на его след.
— Да… Но все-таки уж очень скоро…
— Он скор на решения, однако никогда не допускает оплошности. Куда полиции с ним тягаться!
— Сказал, куда едет?
— Говорит, что в Каир.
— Что еще говорил?
— Сказал, что связь будет держать через Окамура и, несмотря ни на что, мы по-прежнему будем работать с ним. Слов нет, он нам очень помог. Но не собирается же он вечно держать нас в своих руках?
— Что поделаешь… Ведь мы были так бедны. Благодаря ему мы блестяще поправили свое положение. Только работать надо чище.
— Торбэком интересовался.
— Ну, это естественно. Представляю, как он его клянет.
— Ваше преосвященство, Торбэка, пожалуй, надо поскорее отправить отсюда.
— А как с документами?
— Все улажено. Департаменту полиции не позволят и пальцем пошевелить.
— Он готов к отъезду?
— Да. Может выехать в любую минуту.
— Ну и отлично! Кстати, и кардинал считает необходимым отослать его на родину. Там эта история тоже вызвала большое беспокойство. Так что действуй без промедлений, а то еще и мне достанется.
Билье тут же отправился в больницу к Торбэку.
— Как здоровье? — спросил Билье, входя в палату. — Что-то ты немного похудел.
Торбэка нельзя было узнать. От прежнего цветущего молодого патера осталась одна тень. Лицо почернело, щеки ввалились, веки нервно подергивались.
— Что-нибудь случилось? — беспокойно спросил Торбэк.
— Да, ты должен немедленно выехать за границу.
— О-о! — Торбэк задрожал и стал креститься. — Уже, значит… — простонал он.
— Да. Это приказ епископа. Завтра ты вылетаешь. Билет па самолет уже заказан.
— Завтра?!
— Да, но это же к лучшему. По крайней мере хоть проклятые репортеры не будут тебя больше тревожить… Сегодня к вечеру соберись, поедешь прямо из больницы. В церкви тебе показываться не нужно. А вещи твои доставят сюда, я позабочусь об этом.
Торбэк упал на колени.
— Отец Билье! Что со мной будет? — Его руки, сложенные на груди, лихорадочно затряслись.
— Во-первых, ты там все должен рассказать начистоту…
— Меня накажут?
— Об этом одному богу известно…
— Меня не лишат сана? Куда я тогда денусь?! Ведь я из бедной семьи, мы всегда жили в нищете. И, только став священником, я поправил свои дела. Отец и мать гордятся мной. Мне нельзя возвращаться домой ни с чем. Все меня возненавидят. Отец Билье, молю вас, попросите его преосвященство замолвить за меня хоть слово перед кардиналом!
— Хорошо, я выполню твою просьбу, — ответил Билье. — Итак, готовься! Самолет отправляется в семь тридцать вечера.
На первом этаже аэровокзала Ханэда помещаются таможня и другие службы. Тут же производится обмен валюты. В одной из комнат сидят чиновники отдела виз и регистраций.
Несмотря на вечерний час, было еще светло. После короткого весеннего ливня небо совсем очистилось. По коридору длинной вереницей тянулись пассажиры. Напряженные хлопотливые минуты — таможенный досмотр, обмен валюты, проверка виз. Провожающих в этот зал не пускали.
Таможенники привычным жестом протягивая руку, брали паспорта, просматривали фамилии, фотографии.
Вдруг один из молодых служащих удивленно вытаращил глаза.
«Торбэк — священник церкви святого Гильома», — прочитал он в паспорте.
Торбэк! Это лицо он недавно видел в газете! Молодой чиновник подозрительно покосился на предъявителя. Ну конечно, тот самый!
Из газет чиновник знал, что священник Торбэк замешан в убийстве стюардессы. Ему известно было также, что в настоящее время этот человек привлекается полицией в качестве особо важного свидетеля.
Чиновник заколебался. Он не знал, можно ли беспрепятственно вернуть паспорт владельцу.
— Простите, одну минуточку, — сказал он стоявшему перед ним Торбэку.
Как гут быть? Надо бы заявить начальству, подумал чиновник и подошел к начальнику таможни.
Тот покрутил паспорт в руках, потом перевел взгляд на священника, потом снова взглянул на паспорт. Он растерялся и решил подумать. Он не хотел брать на себя ответственность в подобных обстоятельствах.
Виза была оформлена по всем правилам. Из департамента полиции не поступало распоряжения о задержке священника Торбэка.
Между тем основной поток пассажиров схлынул, у контроля стояло всего несколько человек. До отправки самолета оставалось двадцать минут. Священник нетерпеливо постукивал ногою об пол.
И все же чиновники отделения проявили осторожность. Один из них по указанию начальника позвонил для проверки в полицию.
Он сказал, что виза не вызывает сомнений, и спросил, можно ли выпустить из страны человека, который считается свидетелем по делу об известном убийстве.
Ответ же полиции был прост: поскольку никаких распоряжений относительно ареста или задержки упомянутого лица нет, следовательно, и задерживать его нечего.
Получив, наконец, свой паспорт и визу, священник приветливо кивнул чиновнику и зашагал к выходу, который вел в зал ожидания. Работники отделения следили за ним с любопытством. Еще бы, этого человека сейчас знала вся Япония.
В зал ожидания Торбэк вошел почти последним. Некоторые пассажиры, увидев священника, встали, чтобы уступить ему место. Утонув в мягком кресле, Торбэк раскрыл книгу. Держался он совершенно спокойно.
Кто-то вежливо осведомился, куда он летит. Подняв свои ясные глаза, Торбэк улыбнулся и ответил. Спрашивающий обрадовался: значит, они летят до конца вместе. Кто-то начал рассказывать, какое колоссальное впечатление произвела на него Япония. Торбэк согласился: о да, удивительная страна…
Но вот раздался голос диктора, приглашающий пассажиров на посадку. Все поднялись со своих мест и вышли на летное поле, направляясь к самолету.
Отсюда был виден балкон, где собрались провожающие. Пассажиры, оглядываясь, махали на прощание своим близким.
Аэропорт был залит электричеством, но на небосклоне еще сохранялся островок солнечного света. Распластав над землей огромные крылья, самолет компании «Эр Франс» ждал своих пассажиров. Дверца самолета была гостеприимно открыта. По дороге к самолету Торбэк дважды обернулся и помахал рукой.
Однако трудно было разглядеть, провожал ли его кто-нибудь. На балконе стояла огромная толпа, и все махали руками.
На верхней ступеньке трапа Торбэк, на несколько секунд остановившись, обернулся. Его увлажненные глаза были устремлены вдаль.
Следовавший за Торбэком пассажир невольно натолкнулся на него.
— Прошу прощения, — сказал Торбэк и, слегка пригнувшись, вошел в самолет.
Это были его последние слова, произнесенные на японской земле.
Смешавшись с толпой провожающих, отец Билье внимательно смотрел, как самолет медленно выруливает на взлетную дорожку. Казалось, что самолету жаль покидать Японию. Но вот его корпус сотрясла сильная дрожь. До провожающих долетел пронзительный рокот, и вот огромная серебристая птица разбежалась и взмыла в воздух. Сделав прощальный круг над аэропортом, самолет развернулся и взял курс в сторону моря. На фоне уже темного неба весело сверкнул красный огонек на хвостовом оперении.
Толпа несла Билье к выходу. В сутолоке его черная сутана нет-нет и привлекала любопытные взгляды. Сейчас эта одежда особенно интересовала японцев. Но он не побоялся надеть ее для проводов Торбэка. На его лице змеилась тонкая презрительная улыбка. Наконец он почувствовал полное удовлетворение — Торбэку удалось бежать.
Билье направился к стоянке машин и сел в «рено» голубого цвета.
Из аэропорта он поехал в центр города. Он остановил машину у высокого, залитого электрическим светом здания. Здесь помещалась редакция одной из газет.
Билье размашистым шагом вошел в вестибюль, подошел к окошку бюро пропусков и протянул конверт дежурившей здесь девушке.
— Пожалуйста, передайте это в отдел светской хроники. Письмо очень важное, так что прошу передать лично заведующему, — сказал он на безупречном японском языке.
Затем Билье отправился в редакцию другой газеты. Там он оставил точно такой же конверт.
С той же целью он поехал и в редакцию «Новостей».
В конвертах лежали одинаковые тексты на английском и японском языках. Билье оказался настолько любезным, что приложил к письму японский перевод. Письмо гласило следующее:
«Священник церкви святого Гильома отец Торбэк сказал японской полиции все, что мог. Однако японская полиция слишком долго подвергала его допросам, в результате чего он почувствовал резкое ухудшение состояния здоровья.
Отец Торбэк страдает хроническим заболеванием печени и крайним нервным переутомлением. Посему церковь приняла решение предоставить ему отпуск для отдыха на его родине, куда он сегодня и вылетел.
Сообщение об отъезде Торбэка из Японии начальник сыскного управления Аояма получил во время совещания, которое он созвал для того, чтобы наметить дальнейшие пути розыска убийцы стюардессы.
На совещании присутствовали Ниита, сотрудники оперативной группы и все детективы первого отдела.
Сообщение это было для него как гром среди ясного дня. Он не хотел поверить.
— Я немедленно доложу об этом начальнику департамента! — выкрикнул Аояма и выскочил из кабинета.
К начальнику департамента Аояма вошел без стука. Секретарь только изумленно вскинул брови.
— Шеф, — без всякого вступления выпалил Аояма, — священник Торбэк сбежал. Я только что получил это сообщение из аэропорта. Он вылетел в семь тридцать вечера на самолете компании «Эр Франс».
Аояма ожидал, что начальник департамента будет ошеломлен, однако вопреки ожиданию лицо шефа оставалось спокойным.
— Так. Значит, улетел? — произнес он.
Аояма сразу почувствовал, что от него что-то скрывают, чего он, Аояма, не знал.
— Ну ничего теперь не поделаешь, — добавил шеф. — У нас ведь были одни лишь подозрения, а не прямые улики… Так что арестовать его нам все равно бы не позволили. Следовательно, мы и протеста не сможем заявить по поводу его бегства.
Аояма остолбенел. Чего-чего, а этого он не ожидал. Он мрачно взглянул на своего начальника. Губы у него нервно задрожали, он не мог выговорить ни слова.
Пожалуй, впервые в жизни с такой силой почувствовал он, что такое служебная иерархия. Скажи ему эти слова подчиненный, он бы его, чего доброго, избил, а тут…
Увидев, в каком состоянии находится Аояма, начальник департамента решил успокоить его.
— Аояма-кун…[15] — начал он, отводя глаза в сторону. — Трудное это было дело. В известном смысле побег Торбэка даже облегчил наше положение. Пойми меня правильно, я говорю это, думая и о твоей судьбе. Если бы дело получило нежелательный оборот, твоей карьере был бы конец…
Аояма совсем растерялся, перед глазами его поплыло улыбающееся лицо шефа. Да, орден святого Василия оказался сильнее японской полиции.
Итак, дело об убийстве стюардессы было замято.
Правда, полиция для проформы заявила, что расследование продолжается, но всем было ясно, что для продолжения дела необходим новый обвиняемый. Однако нового обвиняемого не было, да и не могло быть.
Отъезд Торбэка вызвал огромное волнение. Да, такой фокус японцу бы не удался. И газеты и журналы подняли было шум, но какое значение имело это сейчас — преступник был за пределами Японии. Вся работа полиции пошла насмарку.
Оставалось лишь выяснить, кто же предоставил Торбэку возможность удрать?
Согласно официальному заявлению департамента полиции следственные органы не располагали достаточно вескими уликами, чтобы арестовать Торбэка. Таким образом, отказать ему в визе на выезд нельзя было. В то же время Торбэк являлся единственным важным свидетелем по этому делу, и с него еще не успели снять всех показаний. Естественно, встал вопрос, имел ли он право выехать на родину, никого не предупредив.
И тут снова выступила церковь. Она заявила, что о выезде Торбэка на родину было сообщено в министерство иностранных дел.
Проверка показала, что действительно в адрес начальника одного из управлений МИДа поступило такое письмо из церкви святого Гильома. Однако начальник управления не читал этого письма. Оно так и пролежало на столе в папке с надписью «К докладу».
Начальник управления заявил, что письмо затерялось и поэтому он не смог его прочитать своевременно. Кстати, начальник этот был ярым приверженцем ордена святого Василия.
После этого прошел слух, будто департамент полиции знал о предполагаемом выезде Торбэка, но умышленно делал вид, что ему ничего не известно. Одни утверждали, что японская полиция заключила тайную сделку с церковью и санкционировала отъезд Торбэка. Другие говорили — и это уже было ближе к истине, — что полиция якобы под давлением высших инстанций сама обратилась к церкви с просьбой выслать Торбэка. За это церкви было будто бы обещано не преследовать ее за контрабандную торговлю, которой она занималась с послевоенного времени до сегодняшнего дня.
Однако в департаменте полиции упорно отрицали эти слухи. Уж очень в неприглядном свете была в них представлена полиция.
А слухи росли как снежный ком. Говорили даже, что сам премьер-министр решил прекратить это дело по дипломатическим соображениям.
Однако слухи оставались слухами. Дело об убийстве стюардессы было приостановлено, но полиция все-таки чувствовала себя обойденной.
Узнав о побеге Торбэка, Сано тут же помчался к Эбара Ясуко.
Вот и знакомый переулок. По обеим сторонам тянутся зеленые изгороди. Дом Ясуко пятый от угла.
Сано не поверил своим глазам: дома Эбара Ясуко не было. На его месте виднелся лишь невысокий фундамент. А дом исчез.
Лишь густые деревья, под которыми Торбэк прятал свой «рено», остались такими же, как и раньше.
Сано зашел в соседний дом. Ему открыла мать студента.
— А-а, — сказала она, — вас все еще интересует наша соседка? Она уехала за границу. Кажется, собирается выйти там замуж. Мы и глазом моргнуть не успели, как она исчезла. Даже не попрощалась ни с кем… А как только она уехала, пришли рабочие и по распоряжению епископа перенесли куда-то ее дом. Дом-то, как оказалось, принадлежал церкви.
Так единственного оставшегося свидетеля церковь поспешила тоже переправить за границу. Сомнений не оставалось: Эбара Ясуко знала тайну Торбэка, и святые отцы побоялись оставить ее в Японии.
Сано поехал в город.
Да, жаль, что упустили Торбэка. Но каковы святые отцы! Сумели обвести вокруг пальца не только полицию и прессу, но и всю страну.
За рощей мелькнула церковная башня с золотым крестом. Крест ослепительно сверкал в лучах летнего солнца. Сельский пейзаж, похожий на картины старых европейских мастеров. Казалось, из храма вот-вот польется торжественное песнопение и раздастся праздничный колокольный звон.
Сано не хотелось возвращаться в свою редакцию.
Речка Генпакудзи, где нашли убитую, была не так далеко. Что-то потянуло его к этому месту, и он попросил шофера поехать туда.
Сано вышел из машины у моста. Отсюда были видны красные ворота синтоистского храма. А кругом простирался лес.
Под мостом все так же текла мутная, грязно-серая вода. Как раз в этом месте нашли плащ и зонтик убитой.
Сано огляделся. Неподалеку, где речка делала легкий изгиб, он увидел мужчину. Тот стоял у самой воды.
Сутулый, ничем не примечательный человек. Сано торопливо зашагал к нему и вдруг с удивлением воскликнул:
— Фудзи-сан!
Сыщик не обернулся, он стоял неподвижно, устремив взгляд в мутную воду.
Сапо был тронут до слез.
— Фудзи-сан! — снова окликнул Сано сыщика, подойдя к нему вплотную.
Только тут Фудзисава оглянулся.
— A-а, это ты…
Сано прекрасно понимал душевное состояние сыщика. Фудзисава тоже, видно, потянуло сюда…
Минут десять они стояли молча… Мутная вода текла медленно, изредка пузырясь и образуя небольшие водовороты.
— Фудзи-сан, — сказал Сано, не отрывая взгляда от речки, — значит, все?
— Все, — коротко ответил сыщик.
— Но теперь-то вы бы уже могли сказать мне… — заговорил снова Сано.
— Нет, не могу! — буркнул Фудзисава.
— Так ведь он же убежал, и даже вы не в силах его догнать. Какой же смысл теперь скрывать? Расскажите…
— Не могу, — повторил Фудзисава.
Они не смотрели друг на друга. Сыщик все так же не отрывал взгляда от воды.
— Где убили Сэцуко?
— Не знаю.
— Ну что ж, в таком случае я вам расскажу. Ее держали в заточении в доме Окамура, спекулянта и контрабандиста, который был в сговоре с церковью. Дом этот находится между станцией О. и этой речкой. Там ее держали два дня…
Сано говорил, как бы самому себе, не обращая внимания на сыщика. Просто он не мог сейчас молчать.
— Девушка стала стюардессой на международной линии Токио — Гонконг и тем самым подписала себе смертный приговор. А Торбэк был казначеем в церкви. В его обязанности входило, между прочим, поддерживать связь с дельцами «черного рынка». Вот и получается, что, став казначеем, он тоже предрешил свою судьбу.
Вдали по дороге медленно проехал автобус.
— Затем появился делец «черного рынка», иностранец, — продолжал Сано. — Он приказал Торбэку привлечь к делу Сэцуко, чтобы она перевозила наркотики в самолете. Этот человек крепко, видно, держал в своих руках святых отцов. От него зависело благополучие церкви. И Торбэк стал уговаривать свою возлюбленную Сэцуко согласиться на такую роль. Но против ожидания девушка отказалась. Она не подозревала о темных делишках своего милого. Наверно, ей было очень тяжело, по простоте душевной она подумала, что ее патер продал душу дьяволу. Торбэк сообщил обо всем тому дельцу, и тот все решил очень просто — упрямую девчонку убрать. Не оставлять же ее в живых, если она знает их тайну. Торбэку пришлось подчиниться, и он дал слово ликвидировать Сэцуко.
По мосту прошла крестьянка с мотыгой на плечах.
— И он завлекает девушку в дом Окамура. Очевидно, Торбэк вызвал Сэцуко тем срочным письмом. Бедняжка, ничего не подозревая, отправляется в дом Окамура, как ее просил Торбэк.
Фудзисава устало присел на корточки. А Сано продолжал:
— Потом он выбирает удобный момент и пытается ее задушить. Перепуганная Сэцуко выскакивает из машины. Священник бежит за ней. Но крикнуть она не может. Она ведь любит его. Видно, до последней минуты она не могла поверить в происходящее, потому и не позвала на помощь. Наверно, поэтому в ту ночь никто не слышал ее криков.
Ей некуда деваться. Впереди — река. Она прыгает в нее с насыпи. Но тут мелко. Торбэк бросается следом за пей. Девушка пытается бежать. Он хватает ее за рукав и срывает с нее плащ. Поэтому один рукав у плаща и был вывернут. Она вырывается и снова бежит. Бежит вниз по течению всего еще каких-нибудь двадцать метров. Бежит именно туда, куда вы сейчас смотрите. В этот момент Торбэк настигает ее. Она в его руках. О, у него длинные руки, не такие, как у японцев. И он душит ее. Потом Торбэк возвращается к машине. На сиденье валяется зонтик. Он выбрасывает его в речку. И вот «рено» уже мчится к дому Эбара Ясуко. Там он переодевается… Эту Ясуко тоже отправляют из Японии, чтобы здесь не оставалось свидетелей. Ну как, похоже на правду?
Фудзисава встал и растер затекшие колени.
— Что ж, довольно гладко, — ответил он. — Но как бы это ни выглядело убедительно, прямых улик все равно нет. Понимаешь ты, нету их, прямых улик… Улики, улики… Дали бы мне этого святого отца денька на два, он бы у меня заговорил!.. А так, улик нет, и преступник скрылся. И ничего, понимаешь, ничего нельзя поделать… — Он помолчал, а потом добавил: — Ну и жарища сегодня! Смотри, берега будто колышутся…
Сано, прищурившись, посмотрел по сторонам. Солнце пекло нещадно. Над рекой повисло знойное марево. И в этом мареве казалось, что берега дрожат.
— Что же получается, — сказал Сано, — выходит, полиция потерпела поражение по всем статьям?
— Как тебе сказать… Пожалуй, все-таки не по всем. Кое-кто на этом деле заработал. А мы действительно остались с носом…
Слова детектива Сано вспомнил через месяц.
Более ста служащих международной авиакомпании ЕАА были уволены по подозрению в контрабандной торговле. В газетах снова поднялась шумиха. Тут вспомнили, что убитая работала в этой же авиакомпании, и многие решили, что здесь не все чисто…
Из доклада Интерпола, предназначенного для определенного круга, лишь через месяц стало известно следующие:
«В ходе расследования дела об убийстве стюардессы Икута Сэцуко выяснилось, что более ста двадцати служащих международной авиакомпании ЕАА занимались контрабандной торговлей. Расследовать это дело начал департамент полиции, который позже обратился в Интерпол. Представитель японской полиции принимал участие в заседаниях Интерпола в Париже. Кроме того, японские официальные органы послали соответствующую информацию в министерство иностранных дел и в министерство внутренних дел одной заинтересованной державы.
Власти этой страны и предприняли проверку служащих авиакомпании ЕАА. Проверка проводилась секретно и как бы по инициативе самой компании. Таким образом, честь этой компании была сохранена. В результате удалось раскрыть существование небывалой по своим масштабам организации, занимавшейся контрабандной торговлей. Предметом контрабанды являлись наркотики, переправляемые из Гонконга и Макао, а также нефрит, драгоценные камни, золото и платина.
Дирекция ЕАА по предписанию прокуратуры и полицейских органов уволила нескольких пилотов и около ста служащих. Более многочисленные увольнения привели бы к нежелательным последствиям.
В связи с этим мы высоко оцепили работу японской полиции…»
Однако эти заслуги японской полиции и лестные отзывы в ее адрес касались только небольшого круга лиц. А вот позор, который покрыл ее деятельность в связи с расследованием убийства стюардессы, стал достоянием широкой общественности. И пятно это еще долго не будет смыто.
Maцумото Сэйтё (настоящее имя писателя Киёхару) родился в 1909 году в Японии, в префектуре Фукуока. После окончания школы Мацумото становится типографским рабочим, а в 1943 году его мобилизуют в армию, где он служит солдатом санитарного батальона Писать он начал поздно, в возрасте сорока лет. Первым его литературным произведением был исторический рассказ с детективным сюжетом — «Денежные знаки Саго». Этот рассказ сразу принес автору широкую известность. А в 1952 году за книгу «Дневник, найденный в Кокуре» ему присуждают высшую литературную награду — премию имени Акутагавы, классика японской литературы XX века.
С тех пор Мацумото Сэйтё написал свыше сорока книг, две из которых переведены и изданы в Советском Союзе — «Подводное течение» (М., «Прогресс», 1965) и «Точки и линии» (в сборнике зарубежных детективов под названием «95–16», М., «Молодая гвардия», 1967).
И(Яп.)
М36
Перевод
Художник
ЧЕРНОЕ ЕВАНГЕЛИЕ. Пер. с япон. П. Петрова.
Художник И. Бишофс. М., «Молодая гвардия», 1967.
288 с., с илл. И(Яп.)
Редактор Г.
Худож. редактор
Техн. редактор
Сдано в набор 30/III 1967 г. Подписано к печати 25/VIII 1967 г. Формат 84×1081/32. Бумага типографская № 3. Печ. л. 9(15,12). Уч. — изд. л. 14,3. Тираж 65 000 экз. Цена 86 коп. Т. П. 1966 г., № 378. Заказ 627.
Типография изд-ва ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Москва, А-30, Сущевская, 21.
«Вон отсюда!»