Стивр угрюмо смотрел, как колышется колонна троллей, точно огромная змея, ползущая по извилистой дороге. Когда свет луны падал на доспехи, казалось, будто рептилия сбросила кожу, но не всю — несколько чешуек все еще липли к ее телу. У большинства воинов доспехи потемнели от времени, никто их не чистил до зеркального блеска. Только хвост колонны сверкал — там шли остатки разбитых полков троллей. Мрачные и молчаливые, они смотрели на людей с опаской, все еще думая, что те припомнят старые обиды и, воспользовавшись удобным случаем, раз и навсегда избавятся от всего их рода. Сейчас сделать это было бы легко, стоило лишь расставить по краям ущелья лучников.

После нескольких проигранных сражений тролли уже потеряли веру в собственные силы и, пожалуй, вряд ли стали бы сопротивляться, напади на них люди.

Скрипели повозки с нехитрым домашним скарбом. Укутавшись потеплее, в них сидели женщины, дети и старики. Мужчин почти не было, все они остались на тех полях, где тролли пытались остановить неведомого врага, но так и не смогли.

Теперь они уходили в земли людей, полностью доверяя им свои судьбы.

«Сколько их? Сколько? — гадал Стивр. — Когда же они пройдут? Может не хватить времени…» — Но внешне он казался спокойным.

Здесь было самое узкое место Стринагарского ущелья. Из камней пробивался тонкий ручеек. Стивр подошел к нему, подставил под струйку руку, и она тут же онемела от холода. Он все гадал, где он берет начало. Наверное, где-то высоко в горах, откуда слезами стекают многовековые ледники, просачиваясь в трещины, а в Стринагарском ущелье выходят на поверхность. Потом ручеек вновь прятался в трещине, и Стивр не знал, где он вновь выбирается из камней. Он помнил его с детства, когда проходил этой дорогой вместе с отцом, чтобы посмотреть на границу с землями троллей.

Стивр воображал тогда, что здесь должны стоять огромные, чуть ли не до небес, стражники, такие же, которых иногда лепят на фасадах домов, — мускулистые руки у них устремлены вверх, но вместо небосвода они держат всего лишь балконы. Он думал, что у стражников огромные, размером со среднего человека топоры и они стоят с ними на перевалах без сна и отдыха, устремив взор на чужую территорию. А саму границу он представлял в виде крепостной стены, поднимающейся даже на вершины гор. Действительность разочаровала Стивра: никаких стен, никаких сказочных стражников, только уставшие от службы солдаты на пограничном посту.

Сейчас этот ручеек очень был нужен Стивру. Если бы он исчез, пришлось бы тащить сюда дрова и растапливать снег — бестолковое и нудное занятие, — но и в этом случае у них было бы совсем мало воды.

Отряд, который пришел со Стивром, должен был пропустить колонну троллей.

До местных жителей доходили слухи, что соседи ведут войну с невесть откуда пришедшими существами, что они терпят поражение за поражением и откатываются к границе с людьми. Несколько дней назад ее пересек всадник в доспехах, измазанных белой краской, чтобы никто не усомнился в его миссии и дозорные на пограничной заставе не утыкали его стрелами, прежде чем он сможет заговорить. Тролль держал в руках огромное, заметное издалека, древко с прикрепленным к нему куском белой ткани. Иногда ветер подталкивал его в спину, тогда белое полотнище укутывало всадника как саван. Он мчался так быстро, что казалось, и вправду за ним гналась смерть, а он все еще думал, будто может от нее убежать.

— Мне нужно к королю! — крикнул он. — Быстрее! Пропустите!

Дозорные не стали его даже останавливать, когда увидели, как безумно светятся его глаза, а только сообщили о парламентере световыми сигналами на другие заставы. Потом люди узнали, что тролли просят убежища, умоляют принять весь их род и согласны на любые условия.

Кряжистый тролль раскачивающейся походкой направился к Стивру. Он шел так, будто земля под ним была не слишком надежной опорой и он боялся, что она может прогнуться под его огромным весом. Ему мешали слишком большие ляжки. На поясе у него висела секира, которая при каждом шаге хлопала по ноге. Тролль приподнял забрало своего помятого шлема, иначе его глухой, сорванный голос было бы совсем не расслышать.

— Ты тут за главного, у людей-то?

— Да, — кивнул Стивр.

Тролль окинул его с ног до головы изучающим взглядом, потом опять посмотрел в глаза.

— Ты не воин, как же тебе удалось стать здесь главным?

— Я землями ближайшими владею, вот и пришлось возглавить войско.

— И сколько же людей дал король под твое начало?

— Король мне никого не дал, — Стивр развел руками, — никого он не прислал. Я просил, но он сказал, чтобы я сам набрал людей, если хочу. Только вот деньги на это он мне тоже не прислал. Пришлось свои тратить. Еще я слуг своих привел. Я их кое-чему обучил.

— И сколько у тебя людей?

— Сотни четыре наберется.

— Четыре сотни… людей? — удивился тролль. — Сомнут они вас. В несколько минут сомнут. Они нас смяли, хотя каждый мой воин стоил, как минимум, трех твоих.

— Ты моих не видел! — Стивр начинал сердиться из-за такой самоуверенности тролля.

— Я видел достаточно людей, чтобы делать такие выводы. Ты же мне сказал, что это твои слуги, а они наверняка лучше обращаются с ножницами для стрижки кустов да со столовыми ножами, чем с мечом и копьем.

— Воевать не только мечом да копьем можно. Но ты много говоришь. Что ты меня пугаешь раньше времени? — остановил этот бестолковый спор Стивр.

— А что ты мне предлагаешь? Я готов хоть сейчас взять всех, кто у меня остался, и отправиться сражаться. Я знаю, что это будет верная смерть, но я чего-то давно с ней свыкся.

— Не спеши. Еще поживем.

— Не смеши меня! Твой отряд их не остановит. Повторяю тебе, если ты еще не понял. Не остановит… Мы будем биться с вами бок о бок. Ты можешь послать моих воинов вперед, чтобы они приняли первый удар. Мне уже все равно.

Прежде в глазах у тролля хоть какая-то надежда была, а теперь и она исчезла. Удивительно, но, похоже, от этого ему легче стало, терять-то уже было нечего.

— На подходе еще варвары из северных земель. Их тоже человек триста наберется. Трудно воинов сейчас найти. Настоящих. Деньги-то кто угодно взять захочет — выйди на площадь любого города, наберешь тут же не одну сотню. Но не уверен, что они при первой же возможности свои позиции не бросят и не побегут. Получат деньги и оружие и — поминай как звали. Варвары слово свое держат.

— Триста варваров и еще четыреста твоих наемников — это капля в море.

— Черт, сколько же ты хотел?

— Я думал, что король пришлет тысяч десять.

— Десять тысяч?! В своем ли ты уме? У короля нет десяти тысяч. Он сейчас с тремя тысячами в западных регионах с отщепенцами воюет.

— Что за отщепенцы?

— Рыцари мятежные. Не хотят они под короной быть.

— Ясно. И что, серьезная война?

— Да. У короля сил побольше. Но лишнего войска у него сейчас нет.

— Выходит, настал очень удобный момент на вас напасть? — сощурился тролль. — Ладно-ладно, пошутил я, — продолжил он, увидев реакцию Стивра. — Жалко, что про наемников ваших я не подумал. В голову как-то не пришло, что можно людей на службу нанять. Толку-то от ваших не очень много, но все-таки лучше, чем ничего.

— Найти воинов — не просто. Спрос большой.

— А надо бы! Не мне, а вам. Не понимает король всей опасности. Ущелье это надо удержать. Иначе они прорвутся к вам в долину и сделают с вашими землями то же, что и с нашими.

Тролль оглянулся, точно мог увидеть за вершинами гор отблески пламени, поднимавшегося над оставленными поселками. Но горы укрывала темнота, и только снег искрился на пиках самых высоких из них. А еще он боялся, что увидит, как следом за сверкающим хвостом колонны по склонам начнет скатываться темная лавина.

— Мы завалили ущелье Корт Мортег и оставили сотню бойцов. Добровольцами-то вызвались почти все, едва ли не вся армия, но там слишком узко. Всем сражаться не получится, да и мне нужно было увести подальше мирных жителей. В ущелье засели только те, у кого уже есть продолжатель рода, вернее, у кого продолжатель рода остался. Они не отступят ни на шаг. Я знаю. Думаю, они нам дали пару суток.

— Мы успеем.

— Что успеем?

— Подготовиться.

— Готовьтесь. Я останусь здесь. Надо же чем-то отплатить за то, что король позволил нам прийти в ваши земли.

— Он позволил вам в моих остаться, а насчет остальных — не знаю.

— М-да… Выходит, королю я ничем не обязан, только тебе? Так даже проще.

— Мне ты тоже ничем особо не обязан. У меня и еды не найдется на всех. Может, на месяц-другой, да и только.

— Ну, так далеко заглядывать я не стал бы. Надо еще это ущелье удержать. У меня наберется сейчас всего лишь сотни три бойцов, тех, кто может обращаться с оружием. Некоторые вообще на ногах не стоят. Раненые… Но я и их подниму. Сражение одно они выстоят, потом, если останутся, будут, конечно, пару деньков в лежку лежать, но, может, ущелье это для них последним станет, так что и этих пары деньков им не выпадет.

— Северные варвары перед битвой тоже дрянь какую-то едят. Помогает. И я своим кое-что дам.

— Правильно. Злее и сильнее будут.

Тролль опять посмотрел на ущелье, глаза его затуманились.

— Я был здесь много лет назад, когда мы с вами стенка на стенку стояли в этом самом месте. Тебя тогда еще, наверное, на свете не было?

— Да.

— Ну да, наверняка твоему отцу тогда было столько же, сколько тебе сейчас. Он тогда здесь был?

— Был.

— Помнится, ваши здесь чуть ли не все собрались. Наши тоже. Вот и я… Повезло мне в тот раз, что мы с вами договорились и до кровопролития дело не дошло. Я молодой еще был. Первой линией командовал, а из первой никто не выживает. Должок, выходит, у меня. Придется отдавать в этом ущелье.

— Перестань. Какой должок? Мне-то ведь тоже повезло. Отец у меня был хоть и не на первой линии, но тоже в первых рядах. В фаворитах у короля он не ходил.

— Намекаешь на то, что тебя и на свете теперь могло не оказаться? Я тогда в бой рвался. Все никак не мог понять, зачем мы с вами договариваемся. Все равно ведь мир не долгим будет. В мире с вами жить невозможно. Но тогда я знал, с кем воюю. Знал, что могу победить, а теперь вот — не знаю!

— Кстати, а вы не подумали захватить кого-нибудь из них в плен и выведать, откуда они пришли? Кто они такие вообще?

— Я привез тебе одного. Прости, только тело. Они живыми не сдаются. Вернее, мы взяли его живым, чуть оглушили, но не сильно, не так чтобы он от этого удара умер… И все-таки он умер.

— Где он?

— Можем здесь подождать. Телега, на которой он лежит, в конце колонны. Сама к нам приедет.

— Здесь тысяч семь? — Стивр кивнул на колонну.

— Где-то так. Мы-то грешным делом подумали, что если раздать оружие всем — женщинам, детям, старикам, — то сможем победить. У ваших кочевых племен когда-то не было цифр, и они использовали слово «тьма». Так вот я тебе скажу, что это слово очень подходит, чтобы определить число противников. Их тьма. Мы ничего не смогли с ними поделать. Их слишком много. А нас вообще всегда было мало. Гораздо меньше, чем вас, людей, потому что вы плодитесь, как зайцы. Теперь вот перед тобой весь род троллей. Думаю, что за ущельем никого не останется скоро. Там, наверное, уже никого и нет! Ну, может, почти никого. Кто-то по лесам мог попрятаться.

Тролль замолчал, задумался. Стивр не хотел мешать ему расспросами. Где-то в его рассказе проскользнуло слово «нечисть», которым он обозначал врагов. Стивр сразу принял его, посчитав, что оно самое верное. Это слово, скорее, было нужно для наемников Стивра. Он представил, как они будут общаться между собой, называя врага презрительно «нечисть», будто с отвращением таракана давя. Это слово делало врага не таким страшным, каким он был на самом деле, и если бы наемники знали, с чем им вскоре предстоит встретиться, то Стивр лишился бы большей части своего отряда еще до того, как началось бы сражение. Но кто же побежит перед «нечистью»? Перед тараканами?

— Меня Крег зовут, — наконец сказал тролль.

— Я знаю. Я слышал о тебе. Меня — Стивр.

— А я, представь, о тебе ничего не слышал.

— Это поправимо.

Стивр сам догадался, в какой повозке лежит труп. Тролли сторонились ее, шли в отдалении, а возница все время оборачивался, будто враг мог воскреснуть, подняться и ударить его в спину. Лошадь, запряженная в телегу, тоже что-то чувствовала, все время всхрапывала, порывалась пуститься вскачь, точно могла убежать от своей ноши.

Крег приказал возничему остановиться. Он подошел, скинул грязную, со следами высохшего гноя тряпку.

— На, смотри, — кивнул он Стивру.

Тот залез на телегу, склонился над трупом и стал внимательно его рассматривать, низко опустив голову, почти касаясь мертвого тела своим волосами. Было слишком темно, и иначе он не смог бы все хорошенько разглядеть. Возница посмотрел на него в ужасе, как на какого-то сумасшедшего.

— Тебе факелом посветить? — спросил Крег.

— Если не трудно.

— Чего тут трудного-то!

Крег взял факел у одного из своих воинов, хотел сперва вложить его в руки возницы, но, увидев его глаза, передумал. Он, того и гляди, в обморок упадет и выпустит факел — себя самого, человека и труп подпалит, а он достался большой ценой. Не стоило рисковать! Под весом Крега телега заскрипела, колеса чуть ушли в землю. Труп покачнулся, голова дернулась, словно ожила. Возница не удержался и вскрикнул.

Ростом незнакомец был сравним с человеком, но на вид казался более хрупким и легким, словно даже ребенок смог бы его поднять. Темно-зеленая кожа обтягивала лысый, как старый пергамент, череп и казалась высохшей, будто труп успел мумифицироваться. Под сомкнутыми веками выдавались огромные, в треть лица, глаза. Рот был чуть приоткрыт. В его прорези виднелись желтые острые зубы. Два изогнутых клыка располагались по обеим сторонам пасти, причем на каких-то наростах. Ушей не было вовсе. Тело защищал панцирь. Стивр поскреб его ногтями, а когда увидел, что на нем не осталось и следа, вытащил острый нож, надавил, прочертив на панцире едва заметную бороздку.

— Мы пробовали этот панцирь стащить, — сказал Крег, — но он точно врос в его тело.

— Он и есть часть его тела, — пояснил Стивр.

— Ты откуда знаешь?

— Догадался.

У трупа вместо одной руки торчал обрубок, чуть повыше локтя. Именно из этой раны и вытек гной, пропитавший тряпку. Вторая рука сохранилась, она была тонкой и твердой, как камень, будто под ней совсем не было мышц, а только одни кости. На костлявые пальцы были нанизаны пять железных крюков.

— Вы с ним обошлись жестоко, — сказал Стивр.

— Я же тебе говорил, он не давался живым. На второй руке у него такие же крюки были. В ближнем бою они ими виртуозно владеют. На расстоянии, конечно, толку от них не очень много, если только они не начнут их метать, но тогда щитом можно отбиться, только ведь их на расстоянии не удержишь. Стрел не хватит.

Ноги у неведомого существа были тоже тонкими. Человек с такими ногами не смог бы удержать вес своего тела и ползал бы по земле. На пятке была шпора, как у петуха, но острее, гораздо острее — такой и драться можно.

Стивр достал из-за пазухи стеклянный флакончик с прозрачной жидкостью, снял крышку, а потом капнул на панцирь. Жидкость тут же зашипела, вспенилась, прожгла все тело. Потянуло неприятным запахом, похожим на серу, заклубился дым. В панцире теперь зияла сквозная дыра. Тролли смотрели на Стивра, как на какого-то колдуна.

— Кислота? — спросил Крег.

— Нет.

— А что же?

— Неважно.

— А телегу-то не прожгло? — спросил возница.

— Нет.

Он, похоже, справился со страхом, подскочил к трупу, перевернул его, видно, сам решил убедиться, что с телегой и вправду все в порядке. Его бы меньше удивила дыра в днище, чем ее отсутствие. Глаза у него, как говорится, вылезли на лоб. Он посмотрел на Стивра с опаской. Придерживайся тролли какого-нибудь вероисповедания, наверняка он стал бы выполнять ритуал, чтобы отогнать от себя нечистую силу.

Стивр остался доволен осмотром. Он закрыл флакончик, убрал его за пазуху, распрямился и спрыгнул с телеги.

— Ты не боишься держать на теле такую жидкость? — спросил Крег. — Вдруг склянка разобьется. Тебе тогда всю кожу на груди сожжет и все внутренности.

— На меня она не действует, на других людей тоже, да и для тебя не представляет опасности. Только на них.

— Ты, похоже, совсем не удивился, увидев его. Почему? Откуда ты знал, что эта жидкость на него подействует? Ты ведь не мог проводить экспериментов. — Впервые у Крега исчезли из голоса нотки обреченности, появилась заинтересованность и надежда.

Казалось, опыты Стивра подняли настроение и у других его соплеменников. Они тотчас стали перешептываться, рассказывая тем, кто ничего не видел, интересную новость.

— Я хотел проверить. Надо готовиться к обороне. Твои воины помогут мне?

— И ты еще спрашиваешь? Конечно! — заулыбался Крег. — И накройте тряпкой эту падаль! — приказал он своим воинам, указывая на телегу. — Смотреть на нее не могу!

Ночью тролли зарывали в каменистую землю бочки с какой-то мутной маслянистой жидкостью, похожей на ту, что используют в фонарях. Стивр строго-настрого запретил им зажигать факелы, потому что смесь эта могла в любой момент воспламениться. К счастью, облака лишь изредка закрывали луну, и было неплохо видно без какого-либо дополнительного освещения.

— Ты хочешь их поджарить немного? — догадался Крег.

— Да, — ответил Стивр.

Он устал. Переход был долгим и утомительным… Стивру хотелось спать, глаза слипались. Крег, заметив, в каком он состоянии, предложил ему отдохнуть.

— Я выставил дозорных по ту сторону ущелья. Они нас предупредят, если что. Не беспокойся, мы все сделаем без тебя.

— Ты сам не спал, а нам скоро предстоит сражаться. Ты должен быть в форме. Я надеюсь на тебя и на твоих воинов.

— Мне хватит нескольких минут, чтобы выспаться. За меня не беспокойся. Когда они еще появятся! — Он кивнул в ту сторону, откуда ожидали врагов. — Может, у нас и не день в запасе, а целых два. Задень-то я ручаюсь. Голову ставлю.

— Ты недавно о двух днях говорил.

— Так один уже прошел почти. Если все это время не спать, то к битве вы совсем как сонные мухи будете. Куда с такими воинами?

На лбу у Крега выступила испарина. Люди от такой работы выдохлись бы уже через полчаса, но тролли долбили землю до самого утра.

— Разбуди меня на рассвете. У нас мало времени. Надо многое успеть, — сказал Стивр.

— Хорошо.

В маленьком кожаном мешочке у себя на груди Стивр хранил снадобья, которые многократно увеличивали силу человека, помогали долго обходиться без сна, но, когда их действие кончалось, тело и мозг погружались в долгую апатию. Стивр хотел прибегнуть к ним только накануне сражения, никак не раньше.

Он приказал ополченцам построить церковь. Они в состоянии были справиться с заданием и без него, потому что церковь эта напоминала детский конструктор, который они уже однажды собирали — там, за ущельем, а теперь привезли по частям сюда.

Пока он засыпал в своей палатке на жестком матрасе, постеленном прямо на землю, ему казалось, что он слышит, как тролли вгрызаются кирками и лопатами в камень, устилавший дорогу, но, возможно, это гром гремел где-то в горах, а проверить, так ли на самом деле, у него не было ни сил, ни желания. Закутавшись в шерстяное покрывало, он быстро согрелся и, слушая, как завывает ветер за порогом палатки, не заметил, как заснул, потому что сны его почти ничем не отличались от яви. И во сне он возводил укрепления в этом ущелье, представлял, какими они будут.

Стивр проснулся от ощущения, что кто-то на него смотрит. В первые мгновения сон все никак не покидал его и он не мог понять, где находится. Повертел головой, разлепляя веки, и увидел, что рядом с ним на корточках сидит Крег. Глаза у него покраснели. В чуть приоткрытый полог палатки заглядывал серый предрассветный сумрак. Он медленно проникал все дальше и дальше, но пока большая часть пространства была все еще погружена в полумглу.

— Рассвет, — тихо сказал Крег.

Было непонятно, сколько он здесь вот так сидит на корточках.

— Ты давно пришел?

— Только что. Мы уложили твои бочки. Что дальше делать?

— Пойдем! По дороге расскажу. Много работы.

Он сбросил покрывало и, ежась от холодного воздуха, быстро прогоняющего остатки сна, размял затекшие мышцы. С собой он взял свернутые в рулон чертежи укреплений…

Лагерь еще спал. От догоравших костров поднимались чахлые струйки дыма. Люди лежали в обнимку с оружием, прижавшись друг к другу, чтобы было чуточку потеплее.

— Взбодрим это сонное царство? — спросил Крег. — У меня отличные горнисты. Даже мертвеца поднимут на ноги.

— Пожалуй, не стоит всех-то будить. Мне нужны только ополченцы.

— О, так у тебя здесь, оказывается, не все воины, а еще и ополченцы есть. Это ты так слуг своих называешь?

— Ага.

— И сколько же их?

— Почти половина.

— Отличное войско, что я могу еще сказать! — съязвил Крег. — Ладно, показывай, где твои ополченцы.

— Они спят в обозе.

— Осмотрел я ночью твой обоз. Прости уж за любопытство. Ума не приложу, зачем ты приволок сюда столько телег с поклажей. Воевать ведь налегке спокойнее. Я уж в вещах не стал рыться. Но ты что, задумал телегами перегородить ущелье или умилостивить врагов дарами? Золото им не нужно. Поверь мне, это не очень хорошая идея.

— Я и не планировал ничего такого. Есть идея получше.

— Надеюсь. Да, еще один вопрос, если позволишь, конечно… — Стивр кивнул, а тролль продолжил: — У тебя на лице странные шрамы. Я, когда их увидел, стал сразу размышлять, какое оружие могло их оставить, и ты знаешь, так ничего и не придумал. На оспу похоже.

— Нет, это не оспа. Но оружие это ты никогда не видел.

— Тайнами говоришь.

— Нет, вовсе нет. Это новое оружие.

— На себе, что ли, испытывал?

— Не совсем, но оно капризное.

— Колдовство? — насторожился Крег. Тролли не любили колдовства. — Вроде я слышал, ваши к колдовству плохо стали относиться.

— Нет, не колдовство. Мои ополченцы неплохо овладели этим оружием. С ним каждый из них на дальней дистанции будет получше любого из твоих воинов.

— На дальней, значит, а на ближней?

— До ближней может дело и не дойти, — улыбнулся Стивр, скрывая за этим выражением свою тревогу, потому что если задуманное им не удастся, они и вправду смогут не удержаться на этом перевале. — А если и дойдет, то будет твоим воинам, чем заняться.

Крег кивнул.

— А церковь-то зачем вы строите?

— Ты не догадался?

— Нет.

— Ты спрашивал, что у меня было во флакончике? Это святая вода.

— Святая вода разъела его, как кислота? Никогда не верил в ваши религиозные бредни. Но выходит, что эти существа — исчадия ада? Так, кажется, у вас инквизиторы называют тех, кого можно убить святой водой.

— Они не исчадия ада, — сказал задумчиво Стивр, — хотя кто их там знает… Я лично не знаю, откуда они пришли. Но они не из нашего мира, это точно.

— Да будь они отсюда, мы бы тогда о них слышали.

У людей было много религиозных течений: кто-то поклонялся огню, кто-то воде, кто-то небу или земле, кто-то вырезанным из дерева чудищам, которые потрескались и почернели от времени. Одни могли вызвать дождь, другие оживить давно спавший вулкан, но ни то, ни другое Стивру сейчас не годилось. Он подумал, что больше всего ему поможет святая вода инквизиторов.

Землю устилало множество камней, так что постоянно приходилось смотреть себе под ноги, а то, не ровен час, поскользнешься и заработаешь себе растяжение или вовсе голову разобьешь. И это накануне битвы. Вот смешно-то будет, когда после сражения мальчишки на улицах будут восторженно смотреть тебе вслед, думая, что шрам на голове — результат боевого ранения.

Спать на таких камнях наверняка было чертовски неудобно, но, похоже, это нисколько не мешало развалившимся на ночлег людям. Стивр смотрел на них с грустью, потому что через день-другой могло так случиться, что людские тела будут так же устилать эту землю, вот только тогда никто из них уже никогда с нее не поднимется.

Тяжелые колеса телег оставили неглубокие борозды. Крег наклонился, поднял что-то с земли. Это была деревянная игрушка — маленький тролль. Крег повертел ее в руках, лицо его стало грустным. Он запихнул находку за пазуху, как талисман, который будет оберегать его во время сражения. Впрочем, у него наверняка был и другой амулет, ведь он до сих пор оставался жив.

Ополченцы уже проснулись, правда, большинство из них вообще глаз не сомкнули, нервничали накануне битвы, а если и пробовали задремать, все равно сон никак не шел. Зато те из них, кто строил церковь, спали сейчас от усталости, а остальные наверняка им теперь завидовали, потому что сами они измучились от бессонницы.

Крега приятно удивила их одежда. Он ведь ожидал увидеть босяков, одетых кто во что горазд, в старых доспехах с чужого плеча, но на каждом из них была либо кольчуга, либо вполне приличного вида панцири.

Ополченцы перешептывались. Крег понял, что они его боятся. Он попробовал как-то расположить к себе людей, улыбнулся, но результат вышел противоположным тому, на который он рассчитывал.

«Ну да, — подумал Крег, — наверняка бабушки в детстве им на ночь рассказывали жуткие истории о троллях, у которых самым любимым лакомством является человечина».

Видимо, у него вышла не улыбка, а хищный оскал. Ополченцы попятились, инстинктивно выставив перед собой совсем непонятное Крегу оружие. Приклады у него были, как у арбалетов. Тролли этому оружию предпочитали огромные тугие луки, которые все равно метали стрелы чуть дальше, нежели арбалеты. Только мало кто из людей мог такой лук натянуть. К прикладу странного оружия была приделана длинная труба, расширяющаяся на конце.

— Вот эти палки и есть капризное оружие?

— Да, — кивнул Стивр.

— Выглядит не очень впечатляюще. — Он скептически поморщился. — Может, я чего не понимаю, но как им драться-то? А? Даже если за трубу эту держаться и прикладом колотить, быстрее приклад расшибешь, чем голову.

— Узнаешь, узнаешь. Никого колотить не надо. Они стреляют, но не стрелами.

— Хм, опять колдовство какое-то.

— Никакое это не колдовство.

— И это тоже чем-то стреляет? — Крег указал на несколько медных толстых труб, закрепленных на деревянных чурках и с колесами по бокам.

— Да.

— Ясно, ясно… — Впрочем, ничего ему ясно как раз и не было.

Невысокая церковь смотрелась здесь как-то инородно, напоминая хижину отшельника, забравшегося на перевал, чтобы быть подальше от людей и поближе к богу. Доски были свежими. Они еще не почернели, не высохли, не прогнили, а поэтому пахли смолой. Стивр ощущал этот приятный запах, посильнее втягивал его ноздрями.

— Вечно вы, где появитесь, начинаете строить, прежде всего, вот такие сооружения. — Крег указал на церковь. — И зачем, спрашивается? Как будто территорию свою метите, как собаки, которые возле каждого дерева лапу задирают. Ой, прости, если обидел тебя этим сравнением. Вот если из камня построить — тогда за стенами можно хоть укрыться. Камня вокруг много.

— Из камня будет долго.

— Согласен. Но из дерева-то зачем?

— А ты подумай. Подумай! — улыбнулся Стивр.

Из церкви вышел инквизитор в длинном, до пят, балахоне, пальцами рук коснулся своих плеч, потом темени и долго смотрел на возвышавшуюся над крышей трехконечную звезду, а губы его в этот момент трепетали, будто он беззвучно произносил какие-то слова.

— Святая вода! — крикнул Крег, ударив себя по крепкому лбу. — Ну как же я сразу не догадался!

Инквизитор от этих слов вздрогнул, но посмотрел вначале не на Крега, а на небеса, точно именно оттуда должен был раздаваться этот громоподобный голос. Но там были только облака. Когда он наконец-то увидел Крега, то руки его инстинктивно дернулись к плечам, и только присутствие Стивра помешало ему завершить это движение.

— Я видел здесь ручей. Ты в нем воду собираешься брать? — спросил Крег.

— Да.

Инквизитор, скорее всего, этого разговора не расслышал, но, заметив, что тролль и Стивр беседуют, решил к ним подойти. У него было открытое, чуть загорелое лицо с крупными скулами, прямым острым носом и прозрачными большими глазами, цветом напоминавшими небо.

«Дать ему в руки меч, махаться будет на славу. Тело крепкое и гибкое, руки приставлены не только для молитв», — тут же оценил его Крег. Он слышал, что инквизиторы — неплохие воины.

— Доброе утро, брат, — приветствовал его Стивр.

— Доброе утро, дети мои.

Крег поначалу было хотел тоже поздороваться, но от такой фамильярности инквизитора закашлялся и проглотил приветствие.

— Церковь готова, — сказал инквизитор Стивру, — можно строить трубопровод.

— Сейчас и начнем. Медлить нельзя. Ты поможешь? — спросил он у Крега.

— Ну что ты спрашиваешь? Конечно!

Стивр давно знал, что в погрузочно-разгрузочных работах тролли незаменимы и они лучше даже, чем хитроумные механические приспособления, которых, впрочем, у него почти не было. И без них караван получился внушительным: несколько десятков телег с досками, бамбуковыми трубами, насосами, мешками пороха. Метательные снаряды он с собой не брал, понадеявшись, что в ущелье камней будет предостаточно. Так и вышло.

Если соорудить из одних телег баррикаду, поставить за ней копейщиков и лучников, то пробраться через нее будет сложно. Но если и делать какое-то примитивное укрепление, то надежнее завалить ущелье каменной стеной, благо тролли натаскают их за пару часов столько, что человек укроется в полный рост. Стивр и от этой затеи не отказывался.

Телеги с порохом стояли в стороне, будто брошенные, да и людей возле них не было — холодной ночью всем хотелось у костра погреться. А кто же станет разводить огонь возле пороха? Полыхнет так, что очнешься на небесах. Когда они уходили на перевал, то провожали их с почестями, но в глазах читалось одно слово «самоубийцы». Глупые. Кому же хочется раньше времени оказаться на небесах?

Крег заметил, как сторонятся этих телег люди, указал на мешки.

— Там твое секретное оружие? — Да.

— Твои его сторонятся, словно в мешках отрава какая-то. Ты решил здесь все отравить?

— Нет. Я тебе попозже все покажу, когда построим трубопровод.

Стивр разъяснил троллям их задачу, указал на плане, каким должно быть новое сооружение, где разветвляться. Бамбуковые трубы были легкими, но слишком длинными, и людям, чтобы перенести их, приходилось хвататься за оба конца. В противном случае они с трудом удерживали равновесие при ходьбе. Зато тролли могли притащить этих труб целую охапку за раз, будто это были сучья для разжигания костра, причем стискивали их так крепко, что Стивр опасался за сохранность стройматериала.

— Осторожнее, осторожнее, — прикрикивал он на троллей, — смотрите, не сломайте. Треснут они — вся затея провалится.

Тролли, быстро опустошая содержимое телег, выкладывали трубы в четыре линии. Все они веером сходились к церкви. Ручеек запрудили, перегородили русло камнями, смазанными на стыках раствором, который используют при строительстве домов, так чтобы и капли не просочилось.

— Напоминает оросительную систему, — заметил Крег.

— Так и есть, — подтвердил Стивр.

Тем временем ополченцы скрепляли стыки труб железными муфтами, прилаживали насосы. Работа им нашлась, а вот солдаты пока бездельничали, посматривая на все эти приготовления и что-то обсуждая.

— Ты бы для них тоже что-нибудь придумал, — сказал Крег, указав на воинов, — плохо это, без дела сидеть накануне битвы. Мысли разные в голову лезут. Нехорошие. А в работе все веселее.

— Здесь и без них не протолкнешься, — отмахивался Стивр.

— Но моих-то ты запряг всех, — не унимался Крег.

— Это и хорошо. Твои мне оборону побыстрее построят. Да и мыслей плохих у троллей побольше, чем у людей. Вот пусть они и развеются. Я чувствую, что настроение у них заметно поднялось.

— Ну да, слухи о том, как ты прожег ту падаль, уже разнеслись по всему лагерю. Мои чуть ли не все пришли смотреть на эту дырку.

Ополченцы перестали опасаться троллей. Стивр чувствовал, что работа сплачивает их, стали раздаваться даже какие-то шутки.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал Стивр.

— Так мы только этим и занимается. — Крег волок огромный камень к началу трубопровода.

— Пойдем в мою палатку, там будет спокойнее. Здесь и без нас справятся.

— Что, такой секретный разговор? Стивр кивнул, ничего не ответив.

— Что ж, пошли, — сказал Крег, с сожалением бросая камень.

Стивр как радушный хозяин пропустил вперед Крега, но тому пришлось согнуться чуть ли не вдвое, чтобы не задеть верхний край палатки. Выглядело это так, будто он милостыню пришел выпрашивать. Перед входом встало двое ополченцев, следя за тем, чтобы никто не потревожил командира без надобности.

— Садись. — Стивр указал на подушку, брошенную на пол.

— Спасибо, но она слишком мала для меня, как и все у вас, людей.

Крег уселся на пол, скрестив ноги, как кочевник, а Стивр сел напротив него на подушку, и все равно ему пришлось смотреть на тролля снизу вверх, но он уже к этому привык.

— Ты что-нибудь хочешь? — спросил Стивр.

— Есть? Пить? — уточнил Крег и потом, когда Стивр кивнул, добавил: — Нет. Зачем звал? Не тяни.

— Расскажи, как они сражаются, как наступают.

— Небольшие отряды разведчиков прикрывают со всех сторон. Если в отряде этом всех убить до единого, основные силы все равно о нападении прознают. Так что неожиданно напасть на них очень трудно. На расстоянии они, что ли, как-то общаются?

— Да, — подтвердил догадку Крега Стивр.

— Ты про них больше меня знаешь. Идут они стенкой, толпой, панцири у них не очень крепкие, только ими и защищаются, но стрела его на приличном расстоянии пробивает. — Крег посмотрел вверх, точно потолок палатки помогал ему освежить память и извлечь из нее наиболее важные моменты. — Мы их выкашивали сотнями, пока сближались. Давят массой. Мобильные отряды могут их сильно потрепать. Тактика ваших кочевников подошла бы. Наскакивают всадники, обстреливают издалека, потом уходят. Вас, людей, такая тактика измотала бы, но не их. Они не обращают на свои потери никакого внимания. Они дерутся молча. Я не слышал приказов командиров. Но действуют очень слаженно, как механизм какой-то. «Каждый знает свой маневр», — у вас какой-то полководец так говорил. Вот к ним это очень подходит. Очень вымуштрованы. Очень хорошие солдаты. У командиров панцири по цвету от простых солдат отличаются. Командиров своих подчиненные берегут. Жизнь за них без раздумья отдают. Подставляются и под стрелы и под удары, только бы командир не пострадал. Это похвально. — Крег задумался на секунду, потом продолжил: — Вот какой странный случай был. Мы плотину на реке Урсал разрушили, чтобы затопить всю округу и смыть их. Потонуло-то их тогда прилично, не все, конечно, но много, а потом мы ударили. Собрали все силы. Тысячи четыре воинов. Мы всегда собирали все, что было. Но тогда нас и вправду много было. Вас бы, людей, смели. Мы и их-то тогда почти что смели. Ряды у них расстроились. Они не то чтобы дрогнули, а опешили как-то. И тогда я впервые увидел паланкин. Огромный, красивый. Там десяток этих существ уместится, его несколько десятков и несли на руках… Или как там то, что у них вместо рук, называть, не знаю. Понятное дело, что там сидел их король. В общем, тот, кто их сюда привел. Метров сто до него было. Я вдруг почувствовал, что если до него доберусь, если убью его, то одержу победу. Не знаю, отчего мне так показалось. Собрал главные силы и повел их в атаку. Мне уже все равно было. Останусь жив или нет. Главное прорваться к этому паланкину. Так они оголили все свои фланги, набросились на меня все разом, только бы не дать мне прорваться, только бы меня остановить. Откуда их столько взялось? Из-под земли, что ли? Ну и остановили. На каждого моего воина их, наверное, по сотне, не меньше, пришлось. Оттеснили нас… — Крег опять замолчал. — Что-то я сумбурно как-то рассказываю. В голове все перемешалось. Извини.

— Все очень понятно, — сказал Стивр, — мне все ясно.

— Да? — удивился Крег, приподнимая брови. — Да.

— Тогда я тебя хочу послушать, как же ты все-таки оборону устроишь?

Их доспехи были серыми и не отражали свет звезд, поэтому он не увидел их приближение, а почувствовал его, когда земля под ногами задрожала, а вода в бассейне стала маленькими волнами накатываться на стенки. Потом он услышал гул, непонятный и страшный, похожий на шум далекого-далекого урагана, который, может, и обойдет стороной, но Стивр прекрасно знал, что этого не случится, ведь другого пути у урагана не было. Только спустя несколько секунд он понял, что этот противный звук возникает от того, что тысячи доспехов трутся друг о друга. Подобный шелест издают тучи саранчи.

Незадолго до этого дозорные, заметившие врага, при помощи факелов сообщили о его появлении. Стивр задрал голову к небесам, точно просил их поддержать его в эту трудную минуту, ведь кроме них молить о победе было некого. Они подмигивали ему звездами, но, возможно, это ему только показалось, потому что его глаза начинали слезиться. Он вдохнул поглубже, напился этого потрясающе чистого горного воздуха, надел на голову шлем, который держал в руках, — простой, без украшений, рогов и плюмажа, так любимого потомственной знатью.

— Отличный шлем, — подбодрил Стивра Крег, — не люблю я все эти ваши причиндалы на макушке. Неудобные они в бою. Руки, когда их повыше поднимешь, за рога зацепиться могут, а страха они не вызывают никакого. — Ночью Крег все-таки исправил молотком вмятины на своем шлеме. — Больше испугаю, если я, к примеру, вообще шлема не надену, а у той нечисти нет никакого страха, так что какой смысл изображать страшилки?

— Никакого, — согласился Стивр.

Крег тогда находился рядом. Обхватив руками огромную секиру, он размахивал ею, разминая мышцы перед боем. Но теперь он был в засаде, хотя это ему совсем не нравилось, потому что он хотел вступить в битву с самого начала, и не было для него ничего хуже, чем наблюдать со стороны, как гибнут люди и его воины на первой линии обороны, ждать, пока не наступит его время. Оно может и вовсе не наступить, если вся эта затея Стивра не удастся. В этом случае у него оставался один шанс — достойно умереть. Ничего другого ему просто не оставалось. И грустно ему становилось от мысли, что об этой смерти никто и никогда не сложит героических песен, потому что если кто и станет ее очевидцем, то все равно рассказать ничего не сможет…

Он размахивал секирой, будто отгоняя от себя мысли, что набрасывались на него как мошкара. Но разве от мошкары секирой отобьешься? Вот и он не смог, но что там творилось на его лице и в его глазах, Стивр так и не увидел — Крег тоже надел свой помятый шлем.

— Обнимемся? — предложил Крег.

— Давай, — ответил Стивр.

— Ты понравился мне, человек. — Крег обхватил Стивра, как медведь, и сожми он сейчас руки чуть покрепче — никакие доспехи не смогли бы уберечь Стивра, его кости треснули бы, а внутренности полезли наружу. — Я не люблю людей. Много они мне вреда причинили. Но ты какой-то другой. Жалко будет, если тебя убьют.

— Я тоже буду переживать, если убьют тебя.

— Удачи тебе.

— Тебе тоже удачи, тролль. От тебя будет многое зависеть.

Стивру показалось, что Крег улыбнулся, а в глазах его появился огонь.

Накануне, в полдень, пришли северные варвары. Стивр постоянно слал им почтовых птиц, поторапливая. Поверх доспехов на варварах были наброшены шкуры, а на головах оскаленные звериные морды, делавшие их самих похожими на зверей. Они были молчаливы, все как на подбор высокие, и Крег, наблюдая за ними, не мог скрыть своего восхищения.

— Отличные воины! Не хотел бы я с ними стоять по разные стороны!

Настроение было хуже некуда. Совсем подавленное. Стивр пытался его хоть чуточку приподнять, но ему это не удавалось. Не помогли ни прогулки по людным улицам города, где в воздухе носился аромат благовоний и пряностей, ни питейное заведение, куда он зашел, чтобы не оставаться наедине со своей печалью.

Липкие от пролитого эля столы сотрясались, когда завсегдатаи ставили на них свои кружки. Посетители горланили песни своих кланов и хвалились друг перед другом кто во что горазд. Частенько здесь вспыхивали потасовки, после которых кто-то отправлялся к лекарю, а кто-то и на кладбище за городом.

Обычно со Стивром ходил телохранитель Габор. Стивр и сам не знал, отчего выделил именно его из сотен других людей, которые, узнав, что ему нужен охранник, пришли испытать судьбу. Они хвалились силой, сноровкой и прочими достоинствами, так что у Стивра спустя какое-то время в глазах зарябило. Он даже стал путаться: при виде очередного претендента никак не мог вспомнить, беседовал с ним сегодня или еще нет. Габор был повыше Стивра на целую голову и в плечах пошире, внешностью своей он немного напоминал увальня Крега. Видимо, подсознательно Стивр тут же сравнил его с троллем, и это был основной аргумент, почему именно Габор получил эту работу, а не кто-то другой.

Телохранитель обычно следовал за ним как тень, правда, на некотором отдалении — чтобы и не слишком на глаза попадаться, и, в случае чего, успеть защитить хозяина. Например, перехватить вражескую руку с кинжалом. Кстати, желающих сделать нечто подобное раз от разу становилось все больше. Стивра пытались и зарезать, и отравить, но ангел-хранитель отводил от него все эти беды. Были курьезные случаи, когда Стивру приходилось гнать Габора прочь, убеждать, что очередная пассия ничего с ним не сделает.

— Ты что же собираешься свечку над нами держать? — не унимался Стивр, выпроваживая телохранителя.

— Ну, не так чтобы свечку, но в шкафу спрятался бы, — после некоторого раздумья сообщил Габор.

— Да знаешь ты кто после таких слов?… — шипел на него Стивр.

— Знаю, знаю. Хороший телохранитель я, вот кто, а не тот, о ком вы подумали, хозяин. Подглядывать за тем, как все это делается, мне охоты нет никакой. Это, знаете ли, тех, кто сам ничего не может, такие зрелища привлекают. А у меня с этим все в порядке. Да и по мне — лучше кулачный бой посмотреть в пивной.

— Что же ты думаешь, что на груди у нее кинжал спрятан?

— Не, не спрятан, — последовал ответ.

— Сволочь, ты что же ее уже прощупал?

— Визуально, — ввернул Габор умное словечко. — Кинжала на груди у нее нет. Но не забывайте, что есть много всяких других способов душу на тот свет отправить. К примеру, заколка отравленная. Очень действенно. Или звездой трехконечной — тоже не трудно человека убить. Края заточить — и получше любого ножа будет.

— Это же вещь священная.

— Ну а им что с того!

— Перестань богохульствовать! Уйди с глаз моих! — обрывал Стивр бестолковый спор и отправлял телохранителя во временную ссылку куда-нибудь на постоялый двор. А чтобы коротать время ему было не так грустно, подкидывал Габору монетку-другую.

На этот раз Стивру хотелось просто походить в одиночестве по улицам города. Занятие, что и говорить, было опасное. Габор для вида подчинился… Стивр догадывался, что телохранитель где-то рядом, растворился в толпе, стал таким же незаметным, как соль в морской воде: вода как вода, но попробуешь ее на вкус и сразу поймешь, чем она отличается от речной и озерной. Стивр был уверен, что Габор отыщется, произнеси он простейший приказ типа «встань передо мной», не придавая ему никакого магического подтекста. Он, к примеру, нужен, чтобы души умерших с того света за советом вызывать.

Стивр молча смотрел на веселящихся в таверне, затем заказал себе эль, но только пригубил его, почти не чувствуя вкуса. Тоска не покидала его. Из головы все не шел нищий, которого он повстречал днем на базарной улице. Мужчина сидел, опершись спиной о стену здания и раскинув перед собой ноги в стоптанных прохудившихся сапогах. Из дыр торчали черные от грязи пальцы. Штанину на левой ноге он закатал чуть повыше колена, чтобы стали видны глубокие шрамы на сухожилиях и венах. Он наверняка не мог ходить без палки. Но куда более страшные следы были у него на лице. Его обезобразили четыре параллельных шрама, тянувшихся с левой стороны лба через пустую глазницу к правой щеке. Стивр знал, кто мог их оставить.

Перед нищим лежал перевернутый крыльями вниз шлем. Точно железная плошка на подставке, в которую насыпают уголь, чтобы греться холодными вечерами.

На его дне тускнело несколько медных монет. Мужчина спал, но, когда Стивр подошел к нему и хотел уж было бросить серебряную монетку, проснулся, приподнял веко, посмотрел на Стивра, а потом рот его прорезала ухмылка, обнажившая гнилые зубы.

— Я был с тобой в Стринагарском ущелье.

Эта фраза звучала как укор. Человек гортанно засмеялся, захлебываясь собственным смехом.

— Ха-ха-ха, — заливался безумным смехом нищий, — я был в той линии, что дралась у церкви. Что ты там обещал нам перед сражением? Вспомнил?! — Ответа он и не ждал. — А я не забыл! Ты всех нас обманул. Все мы дураками были, что тебе поверили.

Думал ли Стивр там перед битвой, что все так скверно обернется? Что сейчас он будет испытывать чувство вины перед этим никому не нужным ветераном, который и по возрасту был моложе его, и ничего не видел в этой жизни, кроме того сражения, да и не увидит.

Что гордиться шрамом на плече, когда там, в ущелье, остались пятьсот человек и еще триста троллей, а из тех, кто выжил, почти все были ранены? Стивр и сам бы не пережил ту битву, не прикрывай его подчиненные кто как мог. Сколько их погибло, отводя от него удары кинжалов? Он не знал. В пылу сражения он только слышал, как где-то совсем рядом лезвия пробивают доспехи и с противным чавканьем погружаются в человеческие тела. Под ногами было липко, очень липко, потому что каменистая земля почти не впитывала кровь, а ее пролилось слишком много, целые реки.

Никто тогда не задумывался, что будет после. Но этому ветерану повезло. Остался жив. Вот только сам он так не считал. Он пришел к выводу, что в бедах его виновата не нечисть, а Стивр.

Стивр прекрасно помнил, что обещал своим людям… Славу! А что вышло-то? Что?…

Ущелье было завалено мертвецами в несколько слоев. И не было времени хоронить их. Да и где?! Земля твердая, не земля, а камни одни. Он спешил уничтожить всю нечисть, пока не появилась новая матка. Стивр послал гонца с вестью о победе и просьбой прислать людей забрать мертвых, но когда они через полтора месяца вновь прошли по этому ущелью, то увидели, что о мертвецах никто не позаботился.

Они убили тридцать тысяч врагов, после того как Крег уничтожил матку, и еще почти столько же их погибло во время битвы.

Трупы нечисти высохли, стали похожи на мумии, а люди гнили, наполняя ущелье зловонным запахом, который чувствовался за много-много километров.

Они ехали через ущелье, укутав лица тряпками и затаив дыхание, но эта гниль все равно проникала через ткань, наполняя легкие. Ручеек, который так помог им во время битвы, наверняка теперь был заражен: попей из него воды — умрешь в страшных мучениях. Какая там святая вода! Они сделали эту воду мертвой.

Они старались не смотреть по сторонам. Стервятники выклевали людям глаза, дикие звери тоже попировали изрядно, содрав свежее мясо с костей, но угощенья было слишком много. Слишком… Нечисть они не тронули.

Потом еще пришлось разбирать завалы из трупов в ущелье Корт Мортег. Это было похоже на то, как прокладывают дорогу горнорабочие. Трупы еще не начали разлагаться, но уже стали холодными и твердыми как камень. Среди них Крег нашел пятерых своих солдат. Полумертвых, окровавленных, но… живых. Живых!

Находке этой он обрадовался, как ребенок, его обветренное лицо залила улыбка, сиявшая даже под измятым шлемом.

— Мы разбили их, разбили! — шептал Крег, точно раненые могли услышать его и эти слова были бы способны вдохнуть в них жизнь быстрее лекарств и заклинаний. Но закричи он погромче, и тонкая нить, что еще привязывала души к этим истерзанным телам, могла оборваться.

Сопротивления людям Стивра никто уже не оказывал. Они поначалу с опаской продвигались по землям троллей. Теперь уже люди недоверчиво поглядывали по сторонам, точно так же, как несколькими днями ранее смотрели на этот мир тролли. Зато сами тролли приободрились, стали даже песни распевать — горланили кто во что горазд. От криков таких даже мертвецы в могилах могли бы проснуться и отправиться искать более тихое место.

В ста километрах к востоку от приграничных гор они нашли переход между мирами. В воздухе, на высоте около метра над землей клубилось серое облако. От него исходил какой-то холод, будто открыли глубокий сырой подвал или склеп. Лошади заволновались: уши торчком, как у собак, копытами переступают на месте и шагу не желают вперед ступить. Как ни кололи их всадники в бока шпорами, как ни уговаривали, обещая накормить и сладкой морковкой, и овсом, — те ни в какую!

Вдруг из облака подул холодный ветер, уносящий прочь слова. Приходилось кричать друг другу на ухо, чтобы хоть что-то расслышать. Переход этот, казалось, душу вытягивал, постепенно, почти незаметно. Задержись здесь подольше — и не заметишь, как тело станет холодным и сморщенным, словно высушенная мумия. Даже трава под переходом почернела, точно сгнила, — так чернеет человеческое тело при гангрене.

— Не хочешь туда нырнуть? — спросил Крег, кивнув на облако.

— Не поверишь, но желание такое есть.

— У меня тоже. Прийти бы туда да натворить чего похлеще, чем они у нас. Одного опасаюсь — наверняка там их куда больше, чем к нам пришло, не справиться с ними ни мне, ни тебе с твоими адовыми громами. А если ворота эти мы не закроем, так они опять когда-нибудь пожалуют.

— Тогда выход один — ворота закрыть!

— Знаешь как?

— Попробую. Часовню надо опять строить, скважину бурить, чтобы до воды добраться.

— Отлично! Лучше всего — изведанный способ. Помогу тебе. А церковь, так и быть, оставлю, когда с делами покончим. Пусть стоит. Толку только от нее не будет никакого. Я-то, знаешь, ваши религиозные пристрастия не разделяю. У меня есть только боги солнца, воды, огня, ветра, а у вас все какое-то искусственное, неправильное. Мы к природе ближе, да и северные варвары тоже. Они таким же богам поклоняются. Своим, родным. А вы им все своих каких-то навязать хотите. Плохо это. Ко мне вот тоже ваши инквизиторы пробирались, в капюшонах. Наподобие того, что святую воду делал в Стринагарском ущелье. По селениям нашим ходили, сказки всякие рассказывали. Я их приказал изловить, к себе привести. Выслушал, ну и сказал, что сам сказки тоже рассказывать могу, выдумаю их хоть десяток за один вечер. «Все это правда, — говорили они, — никакие не сказки». Не хотелось мне с ними спорить, объяснил я им, что лучше бы они подобру-поздорову ушли. Как там у вас говорится: «Со своей ложкой в чужой огород не лезь». Так?

— Примерно.

— Они и ушли.

— У нас тоже разным богам поклоняются. Правда, в последнее время инквизиторы все больше власти имеют. Начали бороться с теми, кто придерживается другой веры.

— Зря, — подытожил тролль. — Ладно, давай строй свою церковь. Надо покончить с нечистью. А в споры теологические с тобой не хочется вступать. Ведь ни я тебя переубедить не смогу, ни ты меня. Так зачем время понапрасну терять? Его и так у нас немного. Помогу я тебе опять. Надеюсь, что боги мои не прогневаются за это.

Стивр рассчитывал, что инквизитор, которого он взял в поход взамен того, что погиб в Стринагарском ущелье, не слышал их разговоров.

Пока солдаты умело возводили часовню, Стивр все поглядывал на облако, ждал, наверное, что из него вновь могут появиться несметные орды нечисти. Ему абсолютно все равно было, кому молиться, лишь бы этого не случилось. Он даже спросил у Крега, как зовут местного бога, и попытался произнести его имя. Вот только он не был уверен, что вышло правильно. Слишком непривычными были эти звуки для человеческого речевого аппарата. Скажи он погромче, Крег бы либо обиделся, либо рассмеялся. Но боги не рассердились, — обошлось, никто из облака не возник.

Солдаты навели на облако раструбы. Насосы с чавканьем стали выкачивать из скважины воду, наполняя бассейн, на дне которого был выложен крест. Потом вода начала распределяться по шлангам… Тугие струи ударили сразу из нескольких раструбов, опутали облако, точно паутиной. Шланги в руках солдат дергались, извивались, как огромные змеи, побольше тех гигантов, что в западных джунглях обитают. Сейчас, выплевывая из пастей воду, они отдавали часть своей души, вот и сопротивлялись, стремясь вырваться из рук.

Облако шипело, проглатывая воду, захлебывалось. Из него летели брызги в разные стороны, совсем как у того несчастного, которому руки связали с ногами, приставили ко рту воронку и стали заливать воду, а она быстро желудок переполнила и пошла через край. Хорошо, что вода, а не смола расплавленная или свинец. Когда водой пытают, как правило, хотят что-нибудь узнать, а когда свинцом или смолой — тут уж очень придется с восстанавливающими заклинаниями постараться, чтобы потом человек смог бы какие-то звуки кроме мычания издавать.

— Поддайте ему, — восторгался Крег, подбадривая людей и троллей. — Как ты думаешь, вода по другую сторону выливается? — спросил он Стивра.

— Не знаю, может, и выливается.

— Хорошо бы! Проела бы там все до дыр, — смеялся Крег.

Его охватила такая радость, когда облако совсем исчезло, что и передать невозможно. Он точно готов был взлететь: руки в стороны раскинуть, взмахнуть ими посильнее и…

Проверять, сможет ли он сделать это, Стивр не стал.

Солдаты кричали что-то, обнимались друг с другом и с троллями, каждый из которых мог своими ручищами заграбастать по три, а то и по четыре человека. Они клялись друг другу в вечной дружбе, но клятвы эти ничего не стоили, потому что военные своей судьбе не хозяева, прикажут — пойдут и с троллями воевать, и с самими порождениями преисподней.

Почерневшую траву солдаты выжгли, развели на ней огромный костер и испепелили все на несколько сантиметров вглубь, чтобы ничего от этой травы не осталось, только пепел. Да и его было бы лучше зашвырнуть в облако, а то не ровен час зараза эта начнет распространяться по свету.

Потом они пировали, пили всякие бодрящие напитки. Он этих возлияний Стивр окончательно потерял чувство реальности: ему казалось, что веселились они не больше дня, а вышло — не меньше недели.

— Знаешь что, — сказал ему тихо Крег на прощание, проводив до приграничных земель, — тебе бы сейчас войти в столицу как победителю, короля свергнуть да самому его трон занять. За тобой сейчас большинство пойдет, а потом такого шанса не будет. — Стивр только головой покачал, будто бы сам хотел от этих мыслей избавиться. А Крег разочарованно вздохнул: — Ну, как знаешь. Вот помяни мое слово, пройдет немного времени, съедят тебя.

Они промчались по темным улицам, как призраки, затормозили где-то на окраине. Очень скоро Стивру стало казаться, что, блуждая лабиринтами ночного города, они потеряли ориентацию и сбились с дороги. Он полностью полагался на Габора, и, когда тот остановил лошадей, натянув поводья, а потом, обернувшись, бросил: «Приехали, хозяин», — Стивр совершенно не представлял, где они очутились. Он озирался по сторонам, разглядывая обступавшие их со всех сторон невысокие домишки, в темноте казавшиеся чуть более уютными, чем они были на самом деле.

Ему здесь не нравилось. Он чувствовал, что сквозь мутные окна, затянутые то бычьим пузырем, то слюдой (наверняка сквозь них сложно рассмотреть, что творится на улице), за ними кто-то наблюдает.

Стивр снова стал видим, как только выбрался из кареты и ступил на грязную мостовую. Нечистоты с нее не убирали, наверное, целую вечность. Он переоделся. Хоть и не по размеру была ему одежда, которую прихватил Габор, и сидела немного мешковато, но выбирать было не из чего. Хорошо еще, что кровью не пропиталась.

Несколькими минутами ранее у Стивра чуть сердце в пятки не ускакало, когда они встретили на улице двух стражников, которые только что выбрались из таверны, где коротали скучную ночь дежурства. Теперь вояки решали очень трудную задачу — куда им двинуться дальше. Карету они не увидят, стук копыт не услышат — заклинание Стивра было надежным, но что, если в головы им взбредет на дорогу ступить? А вдруг тогда карета сшибет их, пусть не убьет, а только покалечит, но потом все равно разнесут по городу, будто их ураган какой-то неведомый снес, опять же инквизиторы об этом прознают.

Отлегло от сердца, только когда стражники позади остались. Однако оставалась еще одна опасность — лоб в лоб с каким-нибудь экипажем столкнуться. Но улицы были пустынны.

Стивру захотелось в последний раз увидеть коней. Он провел перед собой ладонью — как раз в тот момент, когда становилась видимой нога Габора, слезавшего с козел, — но кони остались чуть размытыми, точно между ними и Стивром был не воздух, а мутная вода. Шкура лошадей была теплой и слегка влажной. Стивр погладил их, потрепал за морды, посмотрел в глаза. Тем, кто наблюдал эту сцену сквозь мутные окна, все происходившее казалось каким-то размытым и нереальным. И когда стражники на следующий день или попозже начнут расспрашивать местных жителей о незнакомцах, заехавших в их район, они не смогут их правильно описать.

— Ну все, давайте, бегите! — Стивр развернул их вместе с каретой, хлопнул по спинам. Будь у него хлыст, угостил бы их посильнее, чтобы быстрее ускакали, распугивая тишину спящего города цокотом копыт.

Они наверняка достанутся инквизиторам, но, чтобы их перепродать, придется снимать заклятие.

Кони вновь исчезли. Казалось, кто-то стер их очертания. Спустя секунду Стивр слышал только звук, похожий на тот, что издают упавшие на брусчатку золотые монеты. Однажды он видел дождь из подобных монет: протягивал к небесам руки, а в них падали золотые. Как потом оказалось, ураган вырвал с корнем огромное старое дерево, под которым много-много лет назад разбойники закопали свою добычу, да так и не забрали. То ли забыли место, то ли всех их перебили.

Габор уверенной походкой подошел к одному из покосившихся домиков, пошарил рукой по верху косяка, нашел там ключ, вставил в замок. Он чувствовал себя здесь как рыба в воде. Может, с той поры как он перестал заниматься контрабандой, район этот не сильно изменился? Или же он не думал бросать старое занятие и имел небольшой приработок сверх тех денег, что платил ему Стивр. Наблюдая за ним, Стивр склонялся ко второй версии.

Дверь отворилась без всякого скрипа, похоже, ее петли периодически смазывали, чтобы они не заржавели.

— Пошли, — поманил за собой Габор.

— Ох, и завел ты меня черт знает куда.

Пол устилала гнилая солома. Но идти по ней почему-то было приятно. Может, оттого что она была мягкой и, если глаза закрыть, чтобы не видеть ни ее, ни стен, сложенных из грубо обожженных, плохо подогнанных друг к другу кирпичей, стыки между которыми замазаны крупнозернистым раствором, да еще заткнуть нос, дабы не ощущать гнилостный запах, легко было вообразить, будто под ногами ворсистый ковер, такой же, как и тот, что лизал в эти минуты огонь, выбравшийся из камина в доме Стивра.

Стивр оглянулся на дверной проем, хотел увидеть, как горит его дом, но, похоже, пожар еще не разгорелся в полную силу.

Габор сделал несколько шагов, остановился и, не нагибаясь, слегка разгреб солому ногой.

— Здесь, — сказал он и, присев на колено, стал сбрасывать остатки соломы уже руками. Вскоре он нащупал массивное медное, покрытое бледно-зеленой патиной кольцо, которое крепилось к доскам пола.

Габор ухватился за него и потянул на себя. Часть пола отошла, обнажая черную пасть колодца (достаточно широкого, чтобы в него мог пролезть человек вместе с поклажей), в стены которого были вбиты ржавые скобы. Когда Габор осветил его факелом, то Стивр увидел, что лаз уходит вниз метров на пять. — Я первым полезу. Посмотрю что к чему, а когда крикну — за мной давай.

— Скобы-то крепко в стене сидят? — спросил Стивр.

— Надежно, надежно, не сомневайся, хозяин, — ответил Габор.

— А впрочем, чего я беспокоюсь? Я тебя легче. Если они тебя выдержат, то меня и подавно, а если не выдержат — значит, ты разобьешься.

— С такой высоты не разобьюсь, даже не покалечусь.

— Время не тяни. Полезай.

Габор перед собой держал зажженный факел. Поднять руку вверх он не мог, поскольку даже его голова упиралась в потолок, зато на фоне темных стен он, освещенный огнем, был превосходной мишенью, поджидай кто-нибудь впереди. Первая стрела точно ему достанется, да и множество из тех, что потом прилетят, тоже завязнут в его мощном теле, прежде чем он упадет в грязь под ногами.

Казалось, пламя каплями стекает с факела и с шипением гаснет в воде.

«Молодец», — мысленно похвалил предусмотрительность Габора Стивр.

Воздух был пропитан запахом плесени, казался каким-то липким. Стивр невольно задерживал дыхание. Скобы покрывала слизь. Наконец Стивр почувствовал под ногами некое подобие твердой поверхности. В полный рост выпрямиться он не мог — этому мешали низкие своды туннеля — их выложили кирпичом и камнями. На стыках проросли крючковатые корни, которые цеплялись за волосы, а из пола, залитого грязью и водой, торчали какие-то подобия кустов, и они тоже цеплялись за полы одежды и всячески мешали идти, точно хотели хоть на миг задержать беглецов. Стивр шел осторожно, но все равно несколько раз поскользнулся и даже упал. Правда, запачкался он не сильно, успевал каждый раз выставить руки.

— Ты прям как свинья какая-то, хозяин, — сказал Габор.

— Свинья — очень чистоплотное животное, и оно очень похоже на человека.

— Гы-гы, да уж ты сейчас на свинью очень похож.

— На себя посмотри, — огрызнулся Стивр, — я еще раз тебе говорю — свинья очень чистоплотное животное. В древних религиях оно считалось божественным, поэтому его нередко приносили в жертву. Кстати, именно это стало одной из причин, почему сейчас инквизиторы называют свинью грязным животным. Хотят показать, будто в прежних религиях все было наоборот.

— Ты что же, решил мне сейчас лекцию читать?

— Нет.

— Вот и хорошо.

Габор утверждал, что о туннеле этом мало кто знает. Стань о нем известно властям, то они непременно бы его замуровали. Построили его много лет назад, для каких целей — теперь уж не выяснишь. Если только в библиотеке городской порыться в старых книжках, хотя вряд ли и в них что-то отыщешь. Его прорыли то ли чтобы от врагов спасаться, если они город возьмут штурмом и ворота заблокируют, то ли над ним прежде тюрьма возвышалась, и осужденные на вечное заточение прокопали его с целью выбраться на свободу. А может, и вправду здесь поработали контрабандисты, которым надоело платить мзду стражникам на воротах.

Кочка, на которую Стивр хотел было наступить, вдруг бросилась от него наутек, помахивая тонким длинным хвостиком, потом плюхнулась в лужу и исчезла.

Хорошо, что в ногу еще не вцепилась. У крыс зубы острые и грязные, потому что жрут они всякую падаль, и от такого укуса можно получить заражение. Гангрена начнется, лихорадка… Чего-чего, а сейчас Стивру меньше всего хотелось тратить время, заговаривая болезненную рану. Хоть и не трудное это заклинание, во много раз проще того, что накладывал он на троллей Крега, ждавших своего часа в засаде в Стринагарском ущелье, но и на него могла уйти не минута и не две. Шагни он на эту кочку — точно бы оступился…

— Мы не закрыли дверь в дом, — сказал Стивр, — и люк соломой не прикрыли.

— Как ты его прикроешь?

— Я и не думал, что мы его закроем. Я просто говорю, что стражники его найдут.

— Не беспокойся, хозяин, — сказал Габор, — никто не узнает, что мы прошли по этому туннелю.

— Откуда такая уверенность?

— Так всегда бывало. — Он запнулся, поняв, что выдал свой секрет, и посмотрел на Стивра.

— Ну и что ты на меня уставился? — удивился Стивр. — Думаешь, узнав, что ты был контрабандистом, пойду докладывать о тебе властям?

— Хи-хи, — тихо засмеялся Габор, — не, конечно, не подумал я об этом. Но раньше мысли были — вот узнает кто-то о моей прошлой жизни — и все. Бежать придется, потому что инквизиция контрабандистов не любит.

— И я даже знаю почему, — сказал Стивр.

— Почему же?

— Да видишь ли, часть налогов, которые уплачивают торговцы, идет как раз на финансирование деятельности инквизиторов. Контрабандисты никаких налогов не платят. Вот и выходит, что они одни из главных врагов инквизиторов.

— Во значит как, а я и не задумывался!

— А ты и знать этого не мог. Инквизиторы не разглашают источники своего финансирования. Но я тебя прервал. Давай-ка про туннель этот продолжай рассказывать. Говоришь, что никто о нас не узнает? Кто-то ведь за нами прибрать должен, дверь закрыть на замок, солому эту гнилую раскидать опять над люком. И кто это? Ты его знаешь?

— Нет, никогда не видел, — сказал Габор, — я выяснял у ребят знакомых, которые тоже этим туннелем пользуются, видел ли кто-нибудь тех, кто туннель этот содержит? Так вышло, что никто не видел.

— Само собой, что ли, все происходит?

— Похоже на то. Вернее, не так. Вот что я надумал, когда размышлял над этим: хозяин всего этого какой-то дух. Главное — ему оставить несколько монет за то, что его услугами пользуемся, и тогда все будет хорошо. Бывали случаи, когда некоторые жадничали, так вот их очень скоро ловили стражники на базаре или на улицах, они даже товар не успевали припрятать или перепродать. Во как!

— Интересно, интересно, — закивал Стивр и стал осматриваться по сторонам повнимательнее, точно хотел наткнуться глазами на этого призрака, что здесь хозяйничает. — Ты-то оставил положенную плату?

— А как же, конечно, оставил. И даже чуть побольше.

— Если в город войти надо, то, положим, люк и самим открыть можно, а вот из дома как выбраться, если дверь на замок заперта?

— Вот какая странная штука: не было еще случая, чтобы дверь входная была заперта. Точно кто знает, когда товар приволокут или в город незаметно пробраться захотят.

— Хорошо, что твой дух стражникам не служит. Под корень вывел бы он всех контрабандистов.

— Не, не вывел бы. Другой туннель бы прорыли. Ребята знакомые как-то хотели выяснить, кто деньги забирает, кто закрывает здесь все и открывает. Проторчали всю ночь, спрятавшись, глаз не смыкали. Все за дверью открытой следили, кто к ней подойдет. Чуть было нищего какого-то не приняли за хозяина. И вот надо же — отвлеклись всего-то на секунду на нищего этого, глянь — а дверь опять закрыта. Не слышали они, чтобы ее кто-то запирал. Звук-то этот громкий. Металл о металл. Вот тогда-то все и поняли, что и вправду дух какой-то верховодит здесь.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Стивр.

Он чувствовал где-то рядом заблудшую душу, которая все никак не может добраться в загробный мир, оставшись среди людей. Скорее всего, это была душа контрабандиста, а поэтому она всячески помогала тем, кто с властями был не в ладах и бежал от них или занимался тем же ремеслом, что и прежде она.

— Спасибо тебе, — прошептал Стивр.

Ему показалось, будто после его слов, темнота туннеля впереди стала чуть светлее, но… это всего лишь небеса заглядывали по другую его сторону. Они словно решили успокоить Стивра, который начал уже беспокоиться — отчего проход этот такой длинный. Ведь по его расчетам они уже давным-давно миновали городскую стену, а конца и края этому туннелю все не было. Заплутать они не могли, поскольку никаких ответвлений не было и оставалось лишь предположить, что он либо ведет до самых Антильских гор, либо они миновали невидимую для них дверь. Типа той, что люди Стивра уничтожали святой водой, чтобы нечисть больше не могла пробраться в этот мир. По идее, их до мозга костей должен был страх пробрать, когда туннель закончился. Ведь впереди их ждало неведомое. Габор затушил факел, но выбрасывать его в туннеле не стал, сделал это, когда они уже выбрались на поверхность.

Под ногами разверзся крутой каменистый склон. С такого упадешь — костей не соберешь. Но удивительное дело: стоило Стивру отойти от входа лишь на несколько метров, как он не смог найти его среди скал и камней, точно его здесь и вовсе нет. Маскировка была наложена так искусно, что он не чувствовал никакого заклинания, иначе любой колдун, оказавшись здесь, ощутил бы что-то неладное, стал бы искать причину своей тревоги и, в конце концов, наткнулся бы на этот вход.

Звезды на чистом небе поражали своей красотой. Свежий ветер пьянил и кружил голову лучше всякого вина. От спиртного она тяжелеет, а от кислорода становится легкой. Да и все тело обретает какую-то воздушность, появляются мысли, что стоит только руки раскинуть в стороны, взмахнуть ими — и не только от земли оторвешься, а словно птица, сможешь взлететь в небеса. Может, до самых звезд и не достанешь, не потрогаешь их — слишком высок хрустальный купол, к которому они прикреплены, но если подлетишь поближе, обожжешься их огнем.

Очертания гор были еще более темными, чем ночное небо, выделяясь на его фоне, и лишь на их вершинах искрился снег, точно там были густым слоем насыпаны осколки звезд — звездное крошево. Кто ж его там разбросал?

Позади Стивра таким же черным силуэтом, как и горы, высились стены города. По ним бродили часовые с факелами в руках. Огонек то появлялся, когда солдат проходил мимо бойницы, то вновь исчезал, когда свет его не мог вырваться за глухие стены.

— Пойдем, хозяин, — позвал Габор.

— Здесь сам черт ногу сломит, — сказал Стивр.

— Это только кажется так, — успокоил Габор. И если бы Стивр мог видеть в темноте, то разглядел бы на лице его улыбку. — Охранные заклинания туннеля и на склон еще действуют. Захочешь упасть да разбиться — не получится.

— Пробовал, что ли?

— Нет, на такую проверку никто из контрабандистов не шел, но ни один здесь за все время даже ноги не подвернул. На другом бы склоне не раз вниз скатились, а тут — точно кто поддерживает под руки. Никто еще не упал.

— Это хорошо, — сказал Стивр.

Он присел на камень, тут же почувствовав, как его холод передается телу. Стивр невольно поежился еще и оттого, что промочил ноги — не сильно, но все-таки было неприятно. Поговаривали, что в камни могли мертвецы превращаться, те, которые при жизни определенной магией владели, страшной и забытой почти. Когда на камни эти кто живой садился, они по капле жизнь у человека и вытягивали — сами оживали, а человек умирал. Порой ждать им приходилось не один десяток лет. Года три назад Стивр видел долину, всю усыпанную камнями, точно здесь сошлись в страшной битве две огромные армии. Он даже чувствовал, что души мертвых воинов, которые так и не покинули окаменевшие тела, продолжают сражаться друг с другом в небесах. Он видел, как их мечи высекают молнии и как падает с небес кровь, которая по пути успевает превратиться в воду. Там всегда шел дождь. Не верил он тому, что камни эти много-много лет назад ледник принес. Слишком простое это было объяснение.

— Устал я чего-то, — сказал Стивр.

— Ну да — столько испытал. Понимаю, — посочувствовал Габор. — Выходит, ты все-таки продал душу дьяволу.

— Отчего же ты такой вывод делаешь?

— А разве простой смертный может властвовать над громом и молнией?

— Может. Может. Я тебе как-нибудь объясню, как это делать, и даже научу. — После этих слов Габор поежился, в глазах у него появился страх. А Стивр продолжил, прыснув от смеха: — Ха, не возьму я у тебя душу взамен! Не бойся. Ты же про мое ополчение слышал. Все — обычные люди.

— И где они сейчас?

— Тут ты прав. Надо бы мне тогда с ними пожестче быть. Думал — победили нечисть, и люди изменятся. Не изменятся они никогда. Но ничего, время учит.

— Куда пойдем-то? Теперь у меня нет плана.

— Думаю, что инквизиторы будут искать меня на дороге к троллям. Они нас догонят. Но все равно к троллям пробираться надо. Окольным путем. Может, повезет. Ты еще каких-нибудь тайных троп не знаешь? Ну, скрытых от инквизиторов?

— Нет.

— Жаль. Пошли… Чувствую, скоро в городе тревогу поднимут. Заклинание маскировочное уже почти испариться должно, коней с каретой найдут, да и дом должен уже запылать вовсю.

— Вот потеха для жителей будет. Почище, чем казнь колдуна на городской площади.

— Конечно, никто тушить не бросится.

— Может, и будут, чтобы чего себе в хозяйство утащить. У тебя-то много чем поживиться можно.

— Ничего не получат. Все сгорит. Я заклинание наложил.

— Жадный ты. Нет чтобы с народом добром поделиться.

— Бог подаст.

— Вот я и говорю, что жадный. Ладно. Отдохнул?

Скоро уж светать начнет, а мы здесь как на ладони. Глянет кто со стен — обязательно увидят. С такого расстояния даже косой и однорукий в нас стрелой попадет.

Габор с опаской посмотрел на крепостные стены. Но часовых меж зубцов чего-то уже не наблюдалось. Видимо, они решили, что городу никакая опасность не грозит, начальство само носа из теплых домов не кажет, так что можно остаток дежурства проспать.

Очертания стен выделялись на фоне темно-серого неба, щерясь, точно это были зубы — прореженные через один, чуть подпиленные, как любят делать дикари, обитающие на юго-западе. От них веяло каким-то могильным холодом. Казалось, не спасут от него теплые одежды, как в них ни закутывайся. Будто жили за стеной одни мертвецы. А те, кому посчастливилось оттуда выбраться, — оживали.

В воздухе появилась какая-то влажная взвесь. Не то чтобы дождик стал накрапывать, нет… Что-то другое это было. Незаметное совсем. Когда одежды к телу прилипать начнут, только и поймешь, что вымок до нитки, и станешь думать: отчего же такое случилось, никак недоброжелатель проклятьем каким одарил?

— Вот что я подумал, описание твоей внешности наверняка разошлют с гонцами по всем окрестностям, а то и с какого-нибудь портрета копий быстренько понаделают, чтобы тебя любой опознать мог. Ты бы чуть лицо свое подправил каким заклинанием.

— Сильное заклинание все равно не наложить. Любой через защиту настоящее лицо, если захочет, увидит.

— А чего ему хотеть-то?

— Любое заклинание обычно чувствуется, оно создает искажение в пространстве.

— Ну, подправь и мое заодно! — Габор попробовал придать своему лицу умоляющее выражение, но оно стало напоминать те гримасы, которыми в сражении воины пытаются напугать противника, прежде чем сойтись с ним врукопашную.

— Ха-ха-ха, — засмеялся Стивр, распознав уловку Габора, — вот ты, значит, к чему повел-то! Захотел под шумок в прекрасного принца превратиться, чтобы девушки на улицах косились на тебя да прелестями своими давали попользоваться, денег взамен не требуя.

— Эх, хозяин, ну чего ты так все опошляешь?! Тебе что, трудно, что ли? Да девушки меня и без твоего заклинания любят… иногда и… не все. Ну и черт с ними! Я ж о нашей безопасности забочусь. Только о ней.

— Верю, верю. Не причитай.

Стивр закрыл глаза, зашептал что-то. На лбу у него то ли бисеринки пота выступили, то ли влага от дождя собралась, стала на бровях скапливаться. Габор внимательно следил за ним — за тем, как его лицо преображается, точно кто-то невидимый сейчас лепит его заново — да так увлекся этим, даже забыл, что и его собственное лицо в эти секунды меняется.

— Готово, — наконец сказал Стивр, открывая глаза.

— Ой! — воскликнул Габор, ощупал свое лицо, но так ничего и не разобрал. Умей он читать пальцами, как слепые — чего-нибудь эти прикосновения и рассказали бы ему. — Лужу бы где отыскать! — Он завертел головой, но ничего подходящего не нашел.

— Попадется лужа — посмотришь еще. Не сомневайся, хуже, чем у тебя было, получиться просто не могло.

— Что?!! Что?!!

— Отлично, говорю, вышло! Просто красавец! Да и все равно ты сейчас, даже если лужу найдешь, ничего не разглядишь. Темно еще.

— Спасибо, хозяин, поверю тебе на слово. Пошли, что ли…

На дорогу они ступать не стали, напротив, в стороне от нее держались, чтобы те, кто по ней поедет или пойдет, не заметили их. Стражники собак по их следу пустить должны. Но этот след еще отыскать нужно. Оборвется он там, где они в карету забрались. Вот если они из застенков своих мага какого-нибудь выпустили и попросили беглецов поискать, то он-то их нашел бы, но не станет маг помогать инквизиторам. Что-что, а предателей среди них не было. Пусть они и терпеть не могли друг друга, проклятия разные насылали, но с инквизиторами, чтобы с конкурентами разделаться, никто из чародеев не сотрудничал. Знали ведь, что добром это никогда не кончится. Сегодня твоего недруга забрали, завтра дойдет очередь и до тебя. Не простят, отсидеться не удастся! Когда все это поняли, то объединяться стали, чтобы инквизиторов хоть как-то остановить. Но куда там! У них поддержка короля. Околдовали они его, что ли?

Габор все по сторонам осматривался, в особенности когда их окружил лес. Не лес, а подлесок. Деревья-то не густо стояли, не сплошной стеной, но все же — кто там разберет, что за ними прячется? Может, зверь какой, совсем оголодавший, готовый и на людей напасть, только бы желудок свой успокоить.

Несколько раз Стивру даже почудилось, будто он видит в темноте серебристые огоньки, похожие на те, что в небесах сверкают. Оборотни так близко к городу подходить побоялись бы. Ждали, наверное, когда люди подальше от населенного пункта отойдут, да и не знал Стивр, остались ли где-то оборотни вообще. Может, в самых отдаленных местах, куда нога человека и не ступала никогда, они еще обитают, спрятавшись от дневного света в пещерах или в берлогах. Вероятно, они еще сохранились среди северных варваров…

Как-то раз Стивр узнал, что крестьяне одной из дальних деревень оборотня поймали, и приехал поглазеть на него. Селяне уверяли, будто все серебро, которое в деревне было, на наконечники для стрел извели. Им-то привычнее было косу в руках держать, а с луком управляться никто из них не умел. Вот и растеряли они большинство стрел по полям да лесам, когда за оборотнем гонялись. Потом обложили его, подстрелили, приволокли тушу в деревню, кол осиновый на всякий случай в сердце воткнули. После такой операции оборотень должен был в человека превратиться, а зверь, которого они убили, так и остался волком. Большим, с теленка размером, и не серым, а чуть коричневатым, но все-таки волком. Цвет его шкуры получился таким, наверное, оттого, что в предках у него бродячая собака была. Крестьяне своей добычей гордились, рады были любому гостю ее показать. И как только не додумались еще за это деньги брать, чтоб свои расходы окупить! Не стал им Стивр говорить, что напрасно они серебро свое по лесу разбрасывали. Железом смогли бы убить зверя побыстрее, оно ведь прочнее, чем серебро, да и дешевле.

— Костер бы разжечь, — сказал Габор, — здесь-то нас никто и не увидит, ветки вот только вымокли все. Эх, жалко.

Оборотней огонь привлек бы, а обычных зверей — отпугнул. Сколько ни прислушивайся — все равно не узнаешь, есть ли они где-то поблизости или нет, потому что и те и другие ходят бесшумно, сучья под ними не хрустят. Это только человек их ломает. В старых сказках оборотни подходили прямо к городским стенам.

Вот только ошибались они, если думали, что никого поблизости нет.

Неожиданно они вышли на поляну, не сразу Стивр понял, что на дальнем ее конце — люди. Он стал тереть глаза, щуриться, влага мешала разглядеть, сколько же там человек и что они делают.

Самой заметной среди них была девушка. Она куталась в серый плащ, такой же серый, как и все, что окру жало их сейчас, одной рукой придерживая ворот, а другой — полу. Но ткань плаща была такой плотной и грубой, что и не разобрать — держит она что-то в руке или же просто сжимает кулак. Да и будь у нее меч или кинжал, что она сделает против трех взрослых мужчин, обступивших ее?

Инквизиторы прятали лица под капюшонами, а на глаза у них, наверное, были надвинуты очки с черными стеклами. «Не видишь глаз — не можешь управлять человеком» — это были азы обучения инквизиторов.

Плащ скрадывал фигуру девушки, делал ее бесформенной, не совсем человеческой и уж тем более не женской. Поначалу Стивр подумал, что ей лет двадцать, но потом понял, что она гораздо моложе. Может, ей нет еще и пятнадцати — ребенок совсем, хрупкий, как хрустальный бокал на тонкой ножке. Однако возрастных ограничений у инквизиторов нет, и они с удовольствием сжигают и стариков, которые и так уже одной ногой в могиле, и детей, которые ничего еще не видели в этом мире.

Стивр бросился вперед, зашлепал по скользкой грязи, чуть расставляя руки, чтобы удерживать равновесие, пока он еще не вытащил меч. А надо бы!.. Скользни по нему свет, может, инквизиторы отвлеклись бы на какой-то миг от своей жертвы, а она получила бы шанс вытащить то, что прятала за полой плаща. Может, там не только сжатые в кулак пальцы, а что-нибудь посущественнее.

За пеленой дождя он не мог хорошенько разглядеть ее, что уж говорить о том, чтобы услышать слова. Инквизиторы держались напряженно, скрывали свой страх, но тот все равно прорывался наружу, чувствовался.

Стивр знал, что не успеет, что ей не устоять против троих врагов, и в лучшем случае он сможет только убить их, но уж никак не сможет спасти эту девушку.

Что-то в ней было притягивающее. Точно под плащом ее тело должно светиться, как солнце, или, скорее, как луна, — таким же серебром.

— Что ты хочешь сделать? услышал он голос Табора, топающего рядышком.

— Догадайся.

— Она разберется без тебя.

— Не уверен.

— Увидишь.

— Да с чего ты взял?

— Ты разве не понял, кто она?

— Ведьма.

— Не только.

Они обменивались короткими репликами, на более длинные не хватало дыхания.

Стивр и не понял, что произошло. Он лишь увидел, как инквизиторы, наконец-то преодолев свой страх и вытащив мечи, двинулись к девушке, а она тут же распахнула свой плащ. Ощущение напоминало то, что возникает, когда раздвигается в разные стороны занавес, а за ним… Незнакомка точно взорвалась серебром, осветив все вокруг. Из нее будто бы полился расплавленный металл, накатил на инквизиторов волной. Они побросали свои мечи, закрыв глаза руками. У Стивра заложило уши от их истошного крика. Они орали, терли глаза, как будто их выжигало огнем, потом стали валиться на колени, словно увидели перед собой бога или его посланника. Девушка и вправду очень походила на те изображения, что инквизиторы рисовали на стенах своих храмов. Ангел?

Молились ли инквизиторы в эти минуты? Они стояли так не больше секунды, потом упали головами вперед, прямо к ногам девушки. Она к тому времени уже запахнула свой плащ и возвышалась над поверженными врагами, дрожа, скорее от холода, чем от страха и напряжения.

Стивр остановился.

— Ого, так она истребитель инквизиторов? Мне бы ее, да в Стринагарское ущелье!

— Все ты об одном и том же думаешь. Сам ведь знаешь, что некоторые, кто магическими способностями обладает, с тобой тогда там были.

— Знаю, знаю.

Стивр был ошеломлен, он подходил к девушке медленно, шажок за шажком, и в глаза ей смотрел, словно она была каким-то зверем. Знаешь ведь, что отвернешься хоть на миг, тут-то он на тебя и бросится.

Девушка молчала. Стивр заметил, что у нее стучат зубы и чуть дергаются веки.

— Мы не враги тебе, — сказал Стивр, вытягивая вперед ладони и показывая, что у него нет никакого оружия, — мы сами с инквизиторами не в ладах. Я Стивр Галлесский. Может, слышала? — Он запнулся, вспомнив о своем измененном лице.

— Да, — тихо, едва слышно прошептала девушка. — Я тебя узнала. Двое из наших были с тобой в ущелье, прикрывали тебе спину, но ты этого так и не заметил.

«Ну да, она ведь видит меня настоящего. Что ей мое заклинание?»

Стивр вспомнил наемника, который спас его в ущелье, он пришел с ним потом в столицу, а там их дороги разошлись. Как там его звали? Дориан Хо, кажется. Может, это он и был?

— Я заметил.

Девушка покачнулась, глаза ее стали закатываться, остались только белки, а потом она начала оседать, колени ее подкосились, точно ее подрубили… Но Стивр не дал ей упасть, подхватил под руки. Она оказалась легкой, невесомой почти.

— Только смотри, ее плащ не распахивай, — посоветовал Габор.

— Как ты мог подумать? — попробовал пошутить Стивр.

Габор шутки либо не оценил, либо не понял вовсе.

— Кто знает, что тогда произойдет? Может, нас тоже, как и инквизиторов, это прикончит.

— Не буду.

— Одно могу сказать — наш-то след инквизиторы не возьмут, а вот за ней наверняка и другие погонятся. Мы ведь ее не бросим? — с надеждой в голосе спросил Габор.

— Нет, — ответил Стивр.

— Я так и знал. С собой потащим?

— Ага.

— Ну что же, поздравляю! Вляпались мы теперь по самое не балуй.

Не любил король спускаться в мрачные и сырые подземелья, где инквизиторы выбивали признания у тех, кто попал к ним в руки. Методы у них были такие, что любой признается в чем угодно. Ступеньки, что вели в казематы, были скользкими не только из-за плесени, что густо разрослась на них, но еще и от крови. Чтобы не упасть, приходилось держаться за стены рукой, но они были такими холодными, что быстро высасывали из тела все тепло. Казалось, что на камни этих стен наложили какое-то заклятие, забирающее из тела помимо тепла еще и саму жизнь. Король отдернул руку.

— Осторожнее, — подхватил его под локоть главный инквизитор.

— Ох, Ортега, — вздохнул монарх. При посторонних он никогда не называл главного инквизитора по имени, но сейчас никто их услышать не мог, разве что стены подземелья, а они тайны хранить умели, как и те, кто эти тайны выбивал у грешников. — Ты явно смерти моей преждевременной хочешь. Завел сюда, чтобы я поскользнулся, грохнулся… потом костей не соберешь.

— Как вы можете так говорить! — театрально смутился Ортега.

Кожа на его одутловатом лице была бледной, возможно оттого, что он редко появлялся на улице, когда там светило солнце. А если он и выходил из подвала, то все равно лицо свое под капюшоном скрывал, точно вампир какой-то, что боится дневного света. Главный инквизитор действительно любил кровь, но не как вампиры, те-то ее хоть пьют, — он же получал удовольствие только от ее вида. Ему бы лучше на сражение какое со стороны посмотреть — там кровь рекой льется! Да только он предпочитал удовольствия иного рода: любил распоряжаться чужими жизнями. А на поле брани люди убивали друг друга помимо его воли, и это его не возбуждало.

Ортега опирался на мощный деревянный посох, усиленный полосками металла. По слухам, главный инквизитор применял его во время пыток, охаживая спины грешников. Да и на вид посох этот больше походил на холодное оружие.

Лестницу освещали свечи, державшиеся на вбитых в стены канделябрах, а подземелье — огонь в жаровне, где обычно палачи-инквизиторы раскаляли до красноты щипцы, стержни и прочий пыточный инвентарь. Огонь этот хоть как-то боролся с сыростью. Но помимо нее подземелье было пронизано страхом и королю казалось, что стоит ему закрыть глаза, как он услышит крики тех, кто сюда попадал.

— Мрачновато у тебя, — сказал он главному инквизитору, чтобы хоть как-то разогнать страх, который стал в его тело пробираться.

— Психологическое давление, — пояснил Ортега, — некоторые раскалываются только от одного вида этого места и начинают складно все рассказывать: как ворожили да колдовали, как порчу на людей насылали. Других, правда, на такой разговор приходится немного настраивать.

— И что есть те, которые молчат? У тебя любой, похоже, заговорит, если язык есть, хотя твои подручные, бывает, и языки выдирают.

— Не без этого. Но только после того как мы уже все нужное узнаем. Нам ведь признание греха нужно и раскаяние. Тогда душа грешника на тот свет очищенной попасть может.

Главный инквизитор не стал рассказывать о том, что колдуны и маги — настоящие, а не те, кого за них выдают, чтобы поквитаться, умеют накладывать на себя заклинания, и тогда их тела перестают чувствовать боль. Их хоть жги, хоть кости дроби, все до одной, начиная с фаланг пальцев, а затем остальные, растягивая это удовольствие на долгие часы; хоть руби их на части — они только посмеиваться будут. Ох, сильно они инквизиторов раздражают, злят до белого каления, потому что все эти чудодейственные пыточные приспособления бесполезными становятся. Таких, настоящих, лучше сразу отправить на костер, а пепел развеять, именно развеять, а то, ежели в горшок все собрать, чего доброго, воскреснет маг.

Подземелье походило на мастерскую какого-нибудь изобретателя, который мастерит разные сложные механизмы.

Пленник сидел на полу, прикованный к стене. Кандалы глубоко врезались в его запястья и разодрали кожу до крови. Волосы у него слиплись, одежда превратилась в грязные лохмотья, сквозь дыры виднелись кровавые рубцы, которые, похоже, покрывали все его тело. Король скосился на посох главного инквизитора, подумав: не это ли орудие оставило кровавые отметины на теле пленника? Скорее всего, нет. Таким посохом кости ломать хорошо, а рубцы оставляет обычно кнут или железка какая, раскаленная. Невдалеке, рядом со стеной, стояли два инквизитора, вытянув руки по швам и смиренно опустив головы, на которые были надвинуты капюшоны, так что лиц их было не разглядеть.

— Взбодрите его, — приказал главный подручным. Те зачерпнули из большого чана по ведру воды и по очереди выплеснули ее на голову пленника. Мужчина очнулся, стал отплевываться, точно его из воды вытащили и он уже ее вдоволь наглотался. Он приподнял голову, посмотрел на мучителей… Хотя «посмотрел» не совсем точно сказано, потому что один глаз у него заплыл и между веками осталась лишь тонкая щелочка, как у степняка, а второго, похоже, он вовсе лишился. Король видел многое в своей жизни и не такие раны встречал — он не отвернулся от этого взгляда.

Пленник что-то зашамкал, замычал — зубов у него совсем не осталось.

— Это не Стивр Галлесский, — сказал король, несколько секунд внимательно изучая лицо пленника.

— Он утверждает, что его зовут Стивр Галлесский. Внешне похож, сверяли с портретами.

— М-да, давно, видать, это было, — позволил себе шутку король, — сейчас он похож на отбивную. Да после таких пыток ты и сам скажешь, что тебя зовут Стивр Галлесский. У этого нет шрамов, маленьких старых шрамов. Новых у него после твоих мясников много будет.

— Хе, — хитро подмигнул главный инквизитор, — а я так не думаю.

— Выпустишь ты его или нет из подземелья — мне все равно, — догадался король о мыслях инквизитора.

Стражники на воротах утверждали, что Стивр города не покидал. Они, конечно, могли его за взятку пропустить, а потом скрыть это. Но дома их инквизиторы обыскали. Ничего ценного не нашли. Так быстро они ведь не смогли бы полученные деньги спустить. Да и спрятать не успели бы. На всякий случай стражников допросили с пристрастием. Но не очень усердствовали. Даже легких пыток не применяли.

В городе нашли карету Стивра, на лавке в ней была брошена его одежда. Выходило, что он переоделся в простолюдина и спрятался где-то в городе. Как только это выяснилось, инквизиторы прямо с цепи сорвались, хватали на улицах всех, кто хоть отдаленно Стивра напоминал, а таких в течение нескольких часов с десятка три набралось. Большинство отпустили почти сразу же, но пленник, что был к стене прикован, и вправду слишком на Стивра походил. Тут главный инквизитор правду говорил. Поначалу-то он, конечно, все отрицал. Пока зубы были целы, он все другое имя твердил, но ему быстро разъяснили, что к чему. Наконец он сознался. После заданного раз в пятнадцатый вопроса: «Ты — Стивр Галлесский?», он закивал головой, замычал, стараясь произнести внятно: «Стивр Галлесский — это я». Но без зубов, с распухшим языком — это плохо у него получалось.

— Ты ошибся. Ищи дальше, — сказал король.

— Постараюсь. — Главный инквизитор чуть склонил голову.

Он не стал напоминать правителю, что давно настаивал на том, чтобы Стивра схватили и выбили из него признание, как он огонь и молнии извлекает из медных труб. Он был уверен, что вовсе это не колдовство. Обладание таким оружием сделало бы короля непобедимым, а инквизиторы могли бы с его помощью тогда продвигать свою веру в другие земли, где пока еще обитали приверженцы язычества. Их на планете было еще слишком много. Ересь с трудом искоренялась боевыми отрядами инквизиторов.

Подчиненные Ортеги дело провалили. Не убей их Стивр, останься кто из этой троицы в живых, так молил бы бога, чтобы смерть побыстрее забрала.

Инквизиторов король использовал как свою тайную полицию. Они помогли без предъявления каких-либо обвинений арестовывать кого угодно, будь то даже дворянин, возомнивший себя равным монарху. Ведь он в перспективе мог, например, заговор какой организовать с целью свержения короля и возведения на трон либо самого себя, либо своего ставленника, которым он стал бы управлять, как кукловод своей марионеткой.

Дворяне заметно присмирели сразу после того, как король пять лет назад разбил отщепенцев, а в последнее время и совсем притихли. Хватило того, что инквизиторы парочку-другую из них схватили, привезли в ближайший город, к столбу позорному на центральной площади привязали да запалили под ними костер. Вот потеха горожанам была! Интересно же посмотреть, как грешники в огне корчатся да прощение выпрашивают. Вот только на этой земле никто их уже не простит. Может, только на небесах… Радоваться ведь должны, что на костер попали! Куда как хуже, если камень к ногам привяжут и в воду бросят. Ведь с такой тяжестью вознестись на небеса посложнее будет, чем когда в пепел превратишься.

Среди огромных каменных мегалитов, стоявших полукругом, танцевали люди. Их силуэты выхватывал из темноты свет костра, горевшего в самом центре этого языческого сооружения. Луна тонула в облаках.

Дориан Хо чуть нагнулся, раздвинул руками кусты, затаил дыхание, присматриваясь и прислушиваясь, но никто не заметил бы его, даже сломайся под его ногами ветка. А ведь этот сухой противный звук в лесу слышно на много метров.

«Один, два, три», — беззвучно подсчитывал инквизитор тех, кто танцевал возле костра.

Если верить преданию, этим каменным сооружениям была не одна сотня, а может, и тысяча лет. Каждый камень был вдвое выше человека, да и вширь руками его не обхватить, как дуб, которому тоже не одна сотня лет. Но дуб-то сам рос, а вот эти камни сюда кто-то притащил. Непонятно откуда. До ближайших каменоломен, откуда породу для строительства крепостных стен брали, было не меньше трех десятков километров. Людям из такой дали волочь сюда эти валуны было не под силу. Не иначе тут потрудилась армия троллей. Но они никогда не соглашались работать на людей. Из чего следовало, что когда-то эти земли принадлежали им, а потом люди их вытеснили за Стринагарское ущелье. Если так, то, значит, люди раньше были выше и сильнее, чем сейчас. Выходит, они потихоньку вырождались и лет этак через тысячу станут такими же маленькими, как крысы, и, как они же, многочисленными и прожорливыми.

Лес подбирался к мегалитам со всех сторон, словно неприятельская армия, которая загнала их на холм, окружила и теперь готовится к решительному штурму. Но эти последние несколько десятков метров, что отделяли лес от каменных строений, деревья все никак не могли преодолеть. За века, что минули с той поры, как здесь появились эти мегалиты, с лица земли стерлось множество поселений.

На людях не было ничего, кроме кожаных ремешков с амулетами на шеях. Одеждой им служила краска. У одних тело полностью было выкрашено в красное, точно они искупались в крови, у других — в оранжевое с белыми полосками вдоль боков. Дориан Хо любовался женскими фигурами, стройными и гибкими.

Старик, одетый в бесформенную хламиду, сидел на отполированном, блестящем камне и бил колотушкой в огромный барабан. От этих ударов содрогался воздух, но ритм был очень медленным, так должно биться сердце человека, впавшего в летаргический сон. Паузы между ударами все увеличивались. Движения людей замедлялись. Зрелище завораживало.

Дориан Хо не заметил, как нога его стала отбивать тот же ритм, что и колотушка старика. Перед глазами поплыли огненные круги. И мегалиты, и костер, и люди стали терять четкость очертаний, точно были миражем и теперь растворялись в воздухе. Они и вправду могли как-то ускользнуть из ловушки. Обернувшись, Дориан Хо жестами показал, чтобы к нему подошли остальные инквизиторы. Они заранее договорились о том, что окружат сектантов и никого не выпустят из ловушки, так что теперь слова были не нужны, достаточно было лишь махнуть рукой, дабы послать на язычников смерть.

О том, что здесь собираются адепты древних культов, он выведал у информатора. Их по стране было великое множество. За приличное вознаграждение, что платил орден, желающих появилось хоть отбавляй.

Нельзя сказать, что место это было уж совсем затерянное, но добраться до него оказалось нелегко — все ноги собьешь, пока дойдешь. Среди деревьев проглядывала узкая тропинка. Когда инквизиторы шли по ней, то за одежду цеплялись ветки, точно пытались остановить. Именно к ней наверняка бросятся язычники. Если они побегут сломя голову через лесные заросли, у них не много будет шансов уцелеть, но если они выберут эту тропку — верная смерть.

Дориан Хо посмотрел на небеса. Говорят, что эти люди собрались здесь, чтобы встретить луну. Она должна быть полной. Но ее по-прежнему прятали серые густые облака. Дориан Хо справлялся по книжкам. Инквизиторам пока еще не запрещалось изучать верования язычников. «Если знаешь врага, то его легче победить».

Этой ночью действительно было полнолуние. Но еще должна была пролететь комета. Ох, плохое это предзнаменование! Не начнут ли эти люди, увидев полную луну и комету, превращаться в зверей, с которыми обычным оружием и не совладать? Но у инквизиторов были освященные посохи, а их прикосновение для оборотней еще хуже, чем для людей раскаленное железо. И все-таки стоило поспешить.

Дориан Хо вступил в орден всего пять лет назад, почти сразу после битвы в Стринагарском ущелье. Он посчитал, что в ордене инквизиторов для него откроется множество перспектив, и не просчитался. Тем более что нагрузка у него была не больше, чем у простого наемника. Большинство из тех, кто был сейчас с ним рядом, стали инквизиторами гораздо раньше. Но он быстро поднимался по иерархической лестнице, и теперь под его началом было полсотни братьев. Они уничтожали языческие течения по всей стране. Дориану Хо нужно было придумать какое-то оправдание, в которое он сам бы поверил, иначе те десятки людей, которых он убил, вернее их неупокоенные души, будут приходить к нему по ночам, мешая сомкнуть глаза. А если ему удастся заснуть — вторгнутся в его сны. Он сравнивал языческие течения с болезнью, с эпидемией, которая расползлась по всему свету, и считал себя призванным избавить от нее человечество. Подчиненные таким объяснением были вполне удовлетворены. Совесть Дориана Хо тоже.

Работа инквизиторов была трудной и очень опасной. Но не на этот раз.

Прокричать кукушкой у Дориана Хо не получилось. Опытный охотник тут же распознал бы подвох. Крик его едва замер, как листву деревьев пробили арбалетные болты. Они прошивали листья насквозь, и почему-то это было очень страшно. А потом только отблески костра, тусклые, почти не заметные, играли на их наконечниках, но глаз не успевал проследить за траекторией полета.

Дориан Хо увидел, как после очередного удара по барабану воздух содрогнулся. Он именно увидел это, как можно увидеть разбегающиеся по воде круги, после того как бросишь в нее камешек. Но воздух разбегался не кругами, а сферами. Они мгновенно закрыли всех танцующих серой стеной. В первую уткнулись стрелы, чуть пробили, не больше чем на сантиметр, а потом безжизненно поникли, увязли в ней, как мухи в меде. Ветер чуть трепал оперение. Сферы напомнили Дориану Хо игрушку — куколку деревянную, в которой пряталась еще одна, поменьше, а в ней — другая и так без конца. Сразу и не поймешь, сколько их.

Сферы меняли свои очертания, они раздувались, как воздушные шары, увеличиваясь в размерах. А поскольку они были утыканы стрелами, то Дориан Хо невольно попятился и выставил перед собой посох, когда увидел, как все это оперение несется на него. Наконечники были направлены в другую сторону, о них даже не оцарапаешься, но все в целом вызывало шок. Сфера натекла на кусты, деревья, затем остановилась и, теряя застрявшие в ней стрелы, стала с трудом просачиваться между ветками, как зверек, забравшийся в слишком узкий для него туннель. Это была даже уже и не сфера, а непонятная форма со щупальцами, пробиравшимися сквозь листву.

Дориан Хо успел подумать, что она должна быть холодной и мокрой. Может, она растворит его кожу, окутает его, точно коконом, и он не сможет вырваться. Потом от него ничего не останется, потому что мерзкий пузырь переварит его, как паук свои жертвы. А он-то думал, что эта ночь будет легкой. Но отступить он не мог ни на шаг. Более того, закрыв глаза, он сделал один шаг вперед. Это оказалось совсем не трудно. И тогда он сделал еще один…

— Вперед! — закричал он чуть охрипшим голосом.

Кончик посоха уткнулся в сферу. Она лопнула, как мыльный пузырь, на щеку Дориана Хо попало что-то липкое, будто слюна. Он почувствовал жжение, инстинктивно потер лицо рукой, но после этого стало печь и руку, и щеку. Не разъест ли кожу на лице до самых костей? Ожоги — самые противные раны, они плохо заживают и всегда оставляют после себя ужасные следы. Дориан Хо нащупал на поясе флажку со святой водой, отвинтил крышку, капнул себе на ладонь. Вода зашипела, пошла пузырями, жжение стало утихать. Дориан Хо промыл рану на щеке.

…На него накатывалась вторая сфера. Их было много, но теперь он знал, как с ними бороться.

— Все надели капюшоны! Поплотнее на лица! У кого есть какие тряпки — физиономии лучше прикрыть! Глаза берегите! — Дориан Хо выкрикнул приказы. — Вещество, из чего состоит эта гадость, жжет, как кислота. Но наконечник посоха все разрывает… Вперед!

Вряд ли его услышали все. Но приказы обычно передавали из уст в уста. Для язычников сферы наверняка не представляли опасности. Скорее всего, они могли безболезненно через них проходить. Но они не уйдут.

Дориан Хо, бросившись вперед, что-то кричал, как тогда, в Стринагарском ущелье больше пяти лет назад — не для того, чтобы врага испугать, а чтобы подбодрить себя. Вторая сфера натянулась и тоже порвалась, но не так быстро, как первая, вероятно, закаленный в святой воде наконечник стал утрачивать свою силу.

Одежда Дориана Хо задымилась. Инквизитор боялся, что вещество, из которого состоит пузырь, просочится сквозь балахон. Однако саму ткань оно не разъедало.

Что там творилось возле мегалитов, было и не разобрать. Казалось, все происходило в мутной, колеблющейся воде. Сферы становилось рвать все труднее. Они походили уже не на мыльные пузыри, а на воздушные шары из каучука. Между ними было не более метра. Старик стал быстрее колотить в свой барабан, чем во время танца. Но инквизиторы Дориана Хо уже вышли из леса, прошли с десятка полтора метров, постепенно сжимая кольцо окружения.

Кисти рук горели, будто Дориан Хо сунул их в огонь, кожа на них наверняка пошла волдырями, стала отслаиваться, и скоро он не сможет посох удержать, ведь от рук у него одни кости только и останутся.

Дориан Хо все-таки решился посмотреть, что там творится у него с руками.

«Ух, — перевел он дух, когда увидел, что с кожей ничего не случилось, — поболит, поболит и перестанет».

Язычники стояли возле старика, окружив со всех сторон так, что его стало совсем не видно. Они чуть вздрагивали, когда через них проходили сферы, будто их сзади подталкивал ветер.

Чего они ждут? Надеются, что старик сможет их уберечь?

Они были похожи на стадо животных, которых привезли на бойню. Им надо было взять все, что сможет послужить оружием, и попробовать пробиться через строй инквизиторов. Настоящего оружия они с собой не взяли. Огромные камни от времени стали разрушаться. Рядом с ними валялись камни поменьше. Никто их не трогал. Они уже вросли в землю. Их опутала трава, как рыбу, попавшую в сеть. Умелым пращникам этих камней хватило бы, чтобы уложить не меньше половины инквизиторов.

Дориан Хо остановился, вылил на руку еще немного святой воды. Его так и подмывало промыть руки, но он только окунул в святую воду наконечник посоха. Он злился на себя, что не додумался сделать это раньше. Наконечник вновь стал разрушать сферы, будто это были мыльные пузыри.

За последний месяц инквизиторы Дориана Хо убили двух колдунов и сожгли на костре с десяток человек, которые никак не хотели расставаться с язычеством. Дориан Хо видел, что жестокостью он только настраивает против себя других местных жителей, замечал их косые взгляды и то, как они отводили глаза, когда он смотрел на них.

Дориан Хо только сейчас обратил внимание, что среди сектантов большинство — молодые стройные девушки. Старик неплохо устроился. Инквизитор встречал колдунов, которые черпают энергию из тел девушек. Он усмехнулся. Старика надо будет убить.

Они уже убили бы его, но его прикрывали другие адепты. Надо смазать наконечники стрел святой водой. Тогда они пробьют сферы. Увидев, что делает со своим посохом Дориан Хо, другие тоже догадались, какие свойства приобретут стрелы, если их смочить святой водой. Дориан Хо не стал останавливать подчиненных.

Когда армии выстраиваются друг против друга и в первые ряды выбегают арбалетчики, лучники и пращники, стреляя в неприятеля всем, чем попало, то с противоположной стороны солдаты падают целыми рядами, точно к ним подлетела смерть и косит их косой, делая широкие взмахи, как крестьянин, который убирает урожай пшеницы на поле.

Точно так же падали и язычники. Стрелы чуть теряли силу и скорость, пробиваясь через сферы, поэтому не пробивали тела насквозь, а застревали в них.

Дориан Хо увидел, что сперва стрела порвала барабан, старик ударил в него в последний раз, но никаких защитных пузырей уже не появилось. Тогда он встал, подняв руку с колотушкой, и задрал голову к небесам, как будто хотел, чтобы там появилась молния и поразила инквизиторов. Ветер развевал его седую броду, губы что-то шептали, какое-то заклинание, но оно было слишком длинным, и старик не договорил его до конца. Стрела пробила ему грудь, толкнула, он покачнулся… Но чтобы сбить его с ног, понадобилась еще одна стрела. Старик выпустил колотушку, упал на барабан, раскинув руки. Девушки закричали, стали разбегаться, бросились к дороге. Магия, которая держала их здесь, рассеялась. Мужчины спустя мгновение последовали за ними, как будто все они спали, а теперь проснулись и увидели, что реальность куда как кошмарнее, чем те ужасы, которые они видели во сне. Инквизиторы могли показаться им демонами.

— Не убивать, — закричал Дориан Хо, — только ловите! Отмоем, мозги прочистим и к жизни нормальной вернем.

Один из инквизиторов стал посреди мегалитов рисовать на земле посохом огромную трехконечную звезду. Концы ее упирались в каменные основания. Посох глубоко зарывался в землю, как плуг. Трава рядом с этими бороздами тотчас желтела, увядала. Другие братья ловили язычников, сбивали их с ног посохами, связывали.

Дориан Хо подошел к старику. Тот еще дышал. Кровь толчками выплескивалась у него изо рта и груди, пробитой стрелами. Хламида вся намокла. Увидев Дориана Хо, старик стал приподнимать дрожащую руку, она была тонкая и сухая, как коряга. Инквизитор попятился, обхватил покрепче посох, выставил его вперед на тот случай, если колдун все-таки поднимет руку. Кто его знает, а вдруг у него хватит сил, чтобы дочитать то заклинание, которое оборвали стрелы? Тогда все проклятие обрушится на Дориана Хо и испепелит его в одно мгновение. Кожа на лице старика была желтой с коричневыми пятнами, как старый, чуть испорченный временем ссохшийся пергамент. Кожа плотно обтягивала череп. Лицо чародея исказилось от напряжения, стали видны вены на лбу… Но Дориан Хо волновался напрасно. Рука безжизненно упала. Старик закрыл глаза.

Дориану Хо показалось, что его губы складываются в слово «добей». Главный инквизитор был бы рад, если этого старика удастся выходить, вылечить, привезти в столицу и сжечь там на центральной площади. Но Дориан Хо устал от таких развлечений, они не идут на благо ордену. Он занес посох над колдуном, решив, что ударит его в грудь.

Вдруг глаза старика открылись. Они были удивительно чистыми, прозрачными, точно боль ушла из них, и они видели уже потусторонний мир, который им понравился, — теперь в них не осталось никакого страха, а только умиротворение. Умирающий посмотрел на инквизитора. От этого взгляда у того мурашки по коже пробежали. Он чувствовал, что старик что-то видит, будущее, наверное, и сейчас начнет, собрав остатки сил, рассказывать о нем Дориану Хо. Но инквизитор совсем не хотел этого знать. Однако умирающий ничего не сказал, а только хрипло засмеялся, рука его указала в небеса, а потом на Дориана Хо. Инквизитор поднял голову, огляделся.

Комета летела медленно, рассекая серебро луны своим огненным хвостом, точно остро наточенным мечом.

«Странно. Что он хотел жестом этим сказать? Он меня с кометой сравнивал? Кометы приносят несчастья».

Расспросить колдуна уже не получилось. Кровь полилась у него изо рта водопадом. Он стал захлебываться, захрипел, по телу пробежала судорога, потом он окончательно затих.

— Закапывать будем или сжигать? — услышал Дориан Хо, обернулся. Рядом с ним стоял один из братьев.

— Ты давно здесь?

— Только что подошел.

— Хорошо. Сжигать. Но не здесь. В лес его оттащите. Не хватало мне еще, чтобы язычники сюда стали приходить колени преклонить перед могилой колдуна этого.

— Разрешите исполнять? — Да.

Дориан Хо отошел в сторону, стал смотреть, как люди в черных балахонах подхватили тело колдуна, потащили его в лес. Если кто из них комету и увидел, то в страхе накладывать на себя звездное знамение, отгоняя злые силы, не стал. Они не боялись комет.

В руки инквизиторов попадала в основном мелочь всякая — те, кого и магами по большому счету назвать нельзя. Знахарки да ворожейки, которые занимались легкой ворожбой, неверных мужей или жен на путь истинный направляли методом приворота-отворота, лечили болезни, заживляли раны, порчу наводили. Хворей всяких у людей было множество, а неверных жен и мужей — и того больше.

Но все это было сродни тем фокусам, что показывают циркачи, которые колесят по всем городам и весям в крытых повозках. Приедут, раскинут свой шатер-шапито, похожий на те, что таскают с собой кочевники, и пытаются кого-то удивить своими чудесами. И фокусники, и знахари получали за свои услуги гроши, если не удавалось кому голову затуманить и выманить суммы поприличнее. Это, пожалуй, их роднило. Заработок у тех и других был небольшим, но стабильным.

Но в отличие от циркачей доморощенные знахари и чародеи колдовали, как правило, в одиночку, людей простых сторонились, отгораживаясь от них либо железными решетками, либо высокими заборами, будто и вправду знали что-то важное. Они еще стены своих домов увешивали сушеными крыльями летучих мышей, крысиными хвостами и прочей ерундой, от которой пользы также много, как он обещаний ростовщика. Люди им верили, а настоящие волшебники даже не обращали внимания. Они-то знали, что знахари — не более чем ремесленники, из которых никогда не получится мастеров.

На костер к инквизиторам знахари попадали, потому что постоять за себя не могли. Оружием они совсем не владели, а все их чародейство, в худшем случае, способно было или ячмень на глазу, или чирей на неприличном месте удалить. Но и на это им требовалась минута-другая, которых инквизиторы им обычно не предоставляли. Они врывались в дома, без расспросов вышибая двери, если кто им не открывал. Хозяевам стягивали руки веревками, чтобы какие пакости не успевали эти доморощенные чародеи сотворить, а после в кандалы заковывали. Так их и держали до самого конца, даже на костре, опасались, наверное, что грешник, на смерть обреченный, взмахнет руками и полетит к небесам, причем быстрее, чем его душа отделится от бренного тела. Случилось ведь такое однажды. Улетел от них приговоренный к смерти, а инквизиторы так опешили, что никто из них не догадался сбегать за арбалетом да всадить в него стрелу-другую. По религиозным писаниям, которым следовали инквизиторы, мессия к небесам вознесся, так что люди, что собрались поглазеть на казнь, могли легко принять грешника за святого. Пришлось тогда инквизиторам заточить в свои застенки всех присутствовавших на аутодафе, чтобы не распространяли они порочащие их слухи, а то будут болтать, будто инквизиторы попытались святого казнить.

Однако рассказы об этом чудесном вознесении все равно как-то просочились. Пришлось даже расследование проводить — не проговорился ли кто из служителей инквизиции. Но они-то знали, чем такой проступок грозит. Никому из них на костре вместо грешника оказаться не хотелось, и язык свой за зубами держать они могли, даже под пыткой. Проговорись любой из них — пыток не миновать.

После случая вознесения получили они инструкцию всех в кандалах держать. Зато настоящие чародеи потешались над ними тогда вдоволь. Во многих домах во время застолий вспоминали о том волшебнике, что это сотворил.

Стивр нюансов таких не знал и слушал девушку с большим интересом: и то, что она говорила, и то, как она это делала.

Габор это заметил, хотел хозяина под локоть толкнуть да шепнуть ему на ухо: «Лицо попроще сделай!» — но раздумывал он слишком долго, потому и не успел. Зато девушка мысли его прочитала.

— Лицо попроще сделай! — оборвала она свой монолог.

Стивр не сразу понял, что она к нему обращается, и на лице его еще с секунду была задумчивость. Потом он резко встрепенулся, точно водой в него брызнули, чтобы прогнать утренний сон.

— А? — переспросил он.

— Нет, ничего.

Леонель взяла ветку, присела и стала чертить на земле карту: речку, холмы, лес, дорогу, города, подписывая их. Масштаб у карты был приличный, так что на небольшом участке хватило места и горам, через которые лежит путь к троллям и приграничью с северными варварами.

— Дойдем до Картенгона, — ее палочка медленно ползла по карте, — переправимся через Айну…

— Да знаю, знаю я эту дорогу, — заговорил Стивр, а то он чувствовал себя учеником на уроке географии, — окольными путями будем в мои земли пробираться.

— Не уверена, что они твои. Вернее, даже уверена, что они уже не твои.

— Ой, ну не бей по больному месту.

— Не воспринимай все так близко к сердцу. Еще наживешь. У тебя ведь тролли в друзьях.

— Хм, похоже, тебе многое известно, — сказал Стивр, а сам подумал: «Что же ты тогда бегаешь как заяц! Если такая умная, от тебя должны все бегать».

В такую пору по дорогам никто не ходил. А если и появлялся путник, направлялся он обычно к городу или к какому-то поселению, чтобы укрыться от холода, а никак не в противоположную сторону. Любой, кто увидел бы эту троицу, сразу же недоброе заподозрил. Решил бы, что не в ладах они с законом.

— Леонель, ты есть не хочешь? — спросил Стивр, прежде чем они тронулись в путь.

— Нет. А ты?

— И я нет… — Он вспомнил, что едой они почти не запаслись и ответь Леонель, что голодна, угостить ее было практически нечем.

Инквизиторы не украшали казненными каждый дорожный столб, отмечавший расстояние, только потому, что предостережение это могло бы провисеть недолго и мало кто его бы увидел. Звери, дождавшись темноты, подберутся к столбу, и, каким бы высоким он ни был, сдерут мертвеца и утащат в лес, а еще раньше — птицы глаза выклюют. Останавливала их еще и боязнь, что мертвецы могут воскреснуть. Полетает душа по свету — зачем ей боль испытывать, пока тело пытают? — а потом вернется в него. Вот покойники и начнут со столбов да виселиц слезать, совсем как на страшном суде, о котором священные писания инквизиторов сообщают. Ладно, если такое событие на пустой дороге произойдет, где увидят это только путники, караванщики и разбойники, а вдруг случится в городе, на площади, заполненной людьми. Вот страху-то и разговоров ненужных будет! Хватит на несколько поколений. Потом рассказы эти в легенды превратятся.

Значит, как ни была хороша эта наглядная агитация, инквизиторам приходилось от нее отказываться. Иногда они все же выставляли на всеобщее обозрение отрубленные головы, нанизанные на заостренные колья. На тот случай, если эта голова оживет, губы ей сшивали нитками, чтобы ничего сказать не могла. Нитки эти, правда, недолго держались. Вороны успевали расковырять губы, нитки вытащить, а кожу ободрать до костей. Но еще никто не слыхал, чтобы черепа разговаривали. Главный инквизитор умом бы повредился, заговори у него в руках кружка, сделанная из человеческого па. Но если представить, что такое все-таки произойдет, то речи эти будут наверняка бессвязные — столько в этот череп вина наливали!..

Шли они быстро, но все равно гонцы, которых король по дорогам разошлет (или уже разослал) с описанием внешности Стивра, передвигаются куда как быстрее. Но пока у беглецов была фора. Она начнет таять вместе с ночью. Как только растворится сумрак, стечет сажей куда-то за горизонт, будто небеса — это закопченная кастрюля, которую хозяйка наконец-то решится очистить от копоти.

Стивр и не надеялся, что они по этой дороге смогут ускользнуть от погони, которую следом пустит король. Куда им с всадниками тягаться! Он не понимал, на что рассчитывала Леонель. Но расспрашивать ее он не стал. На ходу разговаривать не очень удобно, дыхание собьешь. Он был уверен, что стоит ему заговорить на эту тему, Леонель огрызнется и ничего внятного не ответит. Сейчас главное для них — как можно больше пройти до рассвета. Потом придется с дороги сходить, чтобы на глаза никому не попадаться.

Стивр увидел впереди огоньки, похожие на те, что испускают светлячки. Вот только они покоя не знают, летают, а эти что-то на одном месте сидели.

— Черт возьми, что это такое?!! — прошипел Габор. Он тоже заподозрил, что никакие это не светлячки. Стивр было приостановился, замедлил шаг.

— Ерунда, — успокоила Леонель, — пошли.

— Что это? — спросил Стивр.

— Сам увидишь. Пошли! Не бойся!

— А кто боится-то?

Когда подошли поближе, то разглядели, что кто-то воткнул в придорожный столб человеческий череп, а под него запихнул свечу. Инквизиторы так бы не поступили. Череп был слегка желтоватым, старым, уже отполированным ветром. Свет пробивался сквозь пустые глазницы и приоткрытый рот. Вокруг этого жуткого светильника вилась мошкара. Стивр подумал, что он похож на маяк, вот только он больше пугает путников, чем помогает им. Мошки залетали внутрь через пустые глазницы. Известное дело — свет их постоянно влечет: стоит в доме зажечь лампу, как набивается видимо-невидимо мошкары. Но если насекомое подлетит слишком близко, огонь вмиг опалит крылья.

Но не в этом случае. Тот, что горел в черепе, был мошкаре не опасен. Это был какой-то холодный огонь.

— Прям мороз по коже от такого! Наверняка этот шутник где-то поблизости, — прошипел Габор. — Вот бы я ему задницу надрал! — Он стал оглядываться, но что-то рассмотреть можно было только на небесах. Мир вокруг тонул в темноте. Даже обладай Габор кошачьими глазами, все равно толку — ноль.

— Это ты так думаешь, потому что свеча горит? — спросила Леонель.

— Ага, — ответил Габор.

— Не, далеко он. Свеча зажигается, когда кто-нибудь к черепу поближе подходит. Недавно огонь появился. Это кто-то из наших балуется. Над инквизиторами издевается. Но глупо это и бестолково. По-детски как-то так путников пугать.

— А хитро придумано, — сказал Габор, когда к черепу поближе подошел, — может, потушим, чтобы другие не испугались?

— Само погаснет, когда мы отойдем, — сказала Леонель.

Габор все оборачивался, смотрел на огонь, стараясь вычислить, насколько же надо отойти от него, чтобы он погас, но идти, постоянно поворачивая голову назад, было неудобно. Даже если вперед смотреть, все равно была вероятность споткнуться о какую-нибудь кочку и расквасить себе в лучшем случае нос. Дорогу здесь не мостили, вероятно, из соображений экономии. Так что большую часть времени он все же под ноги смотрел, считал шаги, изредка оборачивался, и, когда он сделал это на сотом шаге, огонька уже не было.

Габор правильно оценил обстановку: всем кроме него было абсолютно безразлично, сколько они прошли, прежде чем погас огонь, — вот он и не стал ничего говорить.

Давно Стивр не ходил так много пешком. В городе-то расстояний таких нет. Если захочешь перебраться из одного кабака в другой, или в гостиницу, или проведать кого из знакомых, то минут пять на это уйдет. А за черту города, где поместья находятся, он выбирался только в карете или верхом. Физическую форму он поддерживал упражнениями, а к яствам всяким был равнодушен и понять не мог, как можно испытывать наслаждение, набивая себе живот сверх всякой меры. За время спокойной жизни он не расплылся, не превратился в надутый жиром пузырь или ходячую колбасу с тонкой оболочкой, удерживающей внутренности, но все же эта пешая прогулка вскоре лишила его всяких сил.

Он декламировал в такт шагам слова какого-то марша, выдуманного как раз для того, чтобы солдатам легче давались пешие переходы. Слова эти были непростые, а с каким-то магическим подтекстом, который давал дополнительные силы, если постоянно их произносить, а звуки марша усиливали этот эффект. Инквизиторы его запретили, потому что марш этот никак не походил на молитву, а только она, по их мнению, должна давать людям силы. Но Стивр на всякие запреты инквизиторов смотрел сквозь пальцы.

«Где бы коней раздобыть?» — думал он. Похоже, мысль эта мучила и Габора и даже Леонель. Но где же вправду на пустынной ночной дороге раздобудешь коней? Разве что на караван, остановившийся на ночлег, напасть.

Днем они отдыхали, прятались в зарослях, в небольших пещерах, спали, по очереди дежуря, или уничтожали съестные запасы, которые позаботился захватить с собой Габор. А когда они закончились, Леонель собрала листья, вырвала несколько пучков травы, затем обмазала все это грязью, произнесла что-то, что Стивр не расслышал, и в результате получился у нее кусок мяса, хорошо прожаренный и вкусно пахнущий. С него капал расплавленный жир, наверное, на самом деле это была влага.

— Я не буду это есть, — сказал Габор.

— Если бы ты не видел, из чего я это сделала, то съел бы с удовольствием. Дело твое. Можешь голодать. А ты? — спросила она у Стивра.

— Э-э-э…

Стивр тоже не хотел это есть, но и не хотел обижать Леонель, так что пришлось ему взять кусок так называемого мяса. Он поднес его ко рту, перестал дышать, боясь, что запах у блюда будет отвратительный, а вкус — еще хуже. Но оказалось, что он ошибался. Габор смотрел, как Стивр с Леонель едят, потом не выдержал, махнул рукой на свои опасения и брезгливость… Победил голод — он все-таки очень хотел есть.

— А чего ты раньше это не делала? — спросил Стивр.

— Ждала, когда мы ваши запасы съедим.

— Но мы напрасно их с собой тащили.

— Ты что. выбросил бы их?

— Вряд ли.

На третий день пути, вернее, на третью ночь они наткнулись на разграбленный разбойниками караван. Над дорогой нависал скалистый карниз, и вот на нем-то душегубы и устроили засаду. Лежали там, пока под ними не появится караван, а после расстреляли всех из луков.

Сверху делать это было очень удобно. Нельзя сказать, что это было совсем безопасно. На карнизе остались бурые высохшие пятна, а это значит, что и в кого-то из нападавших угодили стрелы. Убили они их или только ранили — кто теперь разберет? В любом случае разбойники своих мертвецов забрали с собой. Зато тех, что лежали под карнизом, оставили, предварительно обобрав до нитки. Даже кое-что из одежды, запачканной кровью и стрелами пробитой, прихватили. Торговцы краденым да старьевщики все брали. Много на таких товарах не заработаешь, но отказываться не стоило ни от какой прибыли.

Вероятно, в этом караване не было ни одного инквизитора. Разбойники, что на дорогах промышляли, никогда не нападали на караван, если в нем был хотя бы один из братьев в черных балахонах. Ведь бандиты убивали всех без разбора, а те, что поближе к землям степняков бесчинствовали, еще и в рабство людей забирали, зная, что их можно будет перепродать кочевникам. Так что окажись в отряде инквизитор — пришлось бы убивать и его. А это чревато последствиями: товарищи его сна и покоя знать не будут, пока не отомстят. Это называлось клановой этикой. Купцы под любым предлогом заманивали в караван инквизиторов. Те соглашались сопровождать их, потому что сами в чужие земли шли и отступников карать, и неверных в свою веру обращать.

Вытоптанная земля была липкой и скользкой. Все остались на тех местах, где их настигла смерть. Кто-то валялся придавленный лошадью, в которую угодило сразу несколько стрел, кто-то лежал на земле, кто-то был в повозках, вот только повозки эти подожгли и теперь вместо них остались только тлеющие головешки, кучи пепла да обгоревшие тела. Дым над ними уже не поднимался. Если они умерли прежде, чем их сожгли, то можно сказать, что смерть их была легкой, гораздо легче, чем смерть человека, которого посадили на кол.

Одежду с него сорвали всю. Видимо, она была самой богатой. А это значило, что на кол разбойники посадили владельца каравана. Для этого они срубили ближайшее дерево, заострили обрубок да и нанизали на него купца. Обрубок был густо облеплен кровью. Пока она не засохла, дерево легко входило в тело. Что уж они хотели у него выведать? Кто знает! Или позабавиться решили? Разбойники, видимо, ничего не боялись, видать, знали, что в округе людей нет. Человек-то перед смертью должен был кричать. Причем так, что уши бы закладывало… Если, конечно, у него язык до этого не вырвали. Тело еще не успело окоченеть, стало лишь холодным.

Стивр подошел к мертвецу. Лицо несчастного исказило страдание, но Стивр его узнал.

— Доминик Истор, — сказал он, глядя на мертвеца, — торговец из столицы.

— Ты знал его? — спросила Леонель.

— Скажем так — я был с ним знаком.

— Судя по твоему голосу, ты не очень-то и переживаешь об этой утрате.

— Для меня это совсем не утрата. Напротив даже. Я остался ему немного должен. Он был тот еще скряга. Про таких говорят, что они мать родную продадут, если за нее хорошо заплатят. Думаю, разбойники хотели у него выведать, где он хранит свои богатства. Он наверняка им ничего не сказал.

— Просто разбойники не умеют пытать, — подытожила Леонель.

— У них не так много практики, как у инквизиторов, — подхватил эту идею Стивр.

— Может, это… поищем чего полезного? — предложил Габор.

— Без толку время потеряем, — сказал Стивр. — Что касается обыскивания трупов — то разбойники в этом деле профессионалы. Уверен, что они все ценное и… не очень ценное забрали. После них ничего не найдешь.

— Эх, жалко, лошадки у них хорошие были. Нам бы они очень пригодились, — причитал Габор, смотря на мертвых лошадей.

— Да нам всем хватило бы и еще осталось, если бы мы чуть порасторопнее были и оказались здесь пораньше. Разбойники уж точно свидетелей живых оставить бы не захотели. Ты устал идти, что ли? — спросил Стивр.

— А ты нет? — рассердился Габор.

— Пора нам ноги отсюда уносить, — сказала Леонель, — следов-то мы здесь немало оставили. Чего доброго, когда до разбирательства дело дойдет, на нас этот караван спишут.

— Ты льстишь нам всем. В караване добрых два десятка людей было. Всех бы мы не положили.

— Кто знает, кто знает, — сказал задумчиво Леонель. Отвратительно пахло горелым мясом. Запах этот щекотал ноздри.

Вдруг тело Леонель задрожало. На лбу проступила испарина, а кожа стала бледнеть. Стивру показалось, что действие заклинания кончилось и под розовой кожей начинает проступать серебро.

— Что с тобой? — испуганно спросил он.

Все, что здесь произошло, не могло так на нее повлиять. Она повидала за свою жизнь немало жестокостей и привыкла к ним. Это что-то другое.

У Леонель дрожала рука, когда она стала ее поднимать, указывая на юг.

— Там что-то страшное произошло, — тихо и устало сказала она, — я не знаю, что именно, но что-то ужасное.

Стивр и Габор посмотрели на юг, но увидели только далекие-далекие холмы.

— Одновременно практически вся магическая энергия, что там была, что растекалась на много-много километров, вдруг исчезла, а потом преобразилась. Стала другой. Я не знаю, что это. Там, на юге, уже нельзя колдовать. Долго будет нельзя колдовать. Может, никогда.

Стивру сделалось тоскливо. Он все смотрел на юг, пытаясь понять, что же там случилось, что его ждет? Хоть они шли совсем в другую сторону. Но разве можно оставаться в стороне, когда мир начинает дрожать и разрушаться.

И, точно подтверждая эту догадку, Леонель опустилась на колени, приложила ладонь к земле и сказала:

— Земля дрожит.

Он тоже сел, также приложил ладонь к земле, но ничего не почувствовал.

Что же это? Может, мир опять прорвался, и там, на юге, вновь появились муравьеподобные существа, с которыми он уже дрался в Стринагарском ущелье. А может, что-то и пострашнее. Он не мог ответить. Он ведь сжег ту книжку с пророчествами, прежде чем на ее страницах появились новые слова.

Стивр посмотрел в глаза Леонель, думая, что сможет в них что-то прочитать или увидеть. Но они были такими пустыми, какими он никогда их не видел, как будто из них выпили всю жизнь.

— Не бойся, — сказал он и обнял Леонель, прижав ее голову к своей груди, — не бойся, — повторил он и погладил ее по волосам.

Рука была грязной, он испачкал ей волосы. Но она этого не заметила. Тело Леонель продолжало легко содрогаться, но дрожь эта постепенно уходила.

Глаза инквизитора закатились, остались одни белки, он потрясал посохом, точно грозил кому-то, голос его был хриплым, надтреснутым, напоминал те звуки, что издает несмазанная колесная ось. Его одежда порвалась и испачкалась, а сам он похудел, превратившись в скелет, так что хламида висела на нем мешком. Никто не помнил, откуда он пришел, зато всех поразил его вид, непривычный для инквизитора. Обычно представители этой касты не выставляли напоказ роскошь (да и у рядовых членов ордена за душой ничего не было), но зато они всегда ревностно следили за тем, чтобы их одежда была чистой и опрятной.

— Они придут за всеми вами! Пощады никому не будет! — вещал он, похожий больше не на инквизитора, а на сумасшедшего пророка. Словами этими он нарушал множество законов собственного ордена, провозгласившего: все сверхъестественное — ересь, несмотря на то, что и вознесение, и прочие чудеса, о которых они проповедовали, тоже относились к разряду сверхъестественных явлений. А вот это предсказание будущего, звучавшее из уст инквизитора, точно было ересью. За такие слова можно было угодить в пыточную камеру, во спасение души, чтобы отступник покаялся в грехах, а после — очищение огнем.

Вокруг оратора стала собираться толпа. Люди его внимательно слушали. С юга доходили слухи, будто там творится что-то непонятное. Но сведения были обрывочными, как мозаика рассыпанная. Общая картина не составлялась.

Одни говорили, что там вот уже несколько дней небо заволокли тучи, серые, непроглядные, и идет дождь, не сильный, но бесконечный, противный, как зубная боль, от которой никуда ты не спрячешься. Дороги размыло, залило поля, вода стоит везде по колено, потому что обычно мелкие неказистые речки вышли из берегов, затопили округу, и теперь там ходить нет никакой возможности, только плавать на лодках. Этого средства передвижения почти ни у кого не было. Люди в домах сидели, на чердаках, точно куры на насестах, и смотрели, как прибывает вода. Но это было не все. Стихийное бедствие — вещь неприятная, но природа, побушевав да позабавившись, все равно, как правило, успокаивается. Люди отстраивают разрушенные дома, начинают жить прежней жизнью, а чтобы впредь ничего такого не повторилось, заковывают в камень русла рек, строят вдоль берегов валы.

Прежде такого на юге никогда не случалось. Порой земля там совсем высыхала от жары, трескалась, как глиняные черепки, и проходила не одна неделя, прежде чем дождь вновь ее склеивал. Серое мрачное небо давило на всех, рождало тревогу, закрадывались мысли о том, что мир на самом деле плавает в огромном океане, то есть со всех сторон он окружен водой и от нее его отделяет только тонкая прозрачная стенка. Но теперь и она дала трещину.

Люди смотрели вверх, утирали влагу с лиц, она накапливалась на бровях, заливала глаза, мешала рассмотреть, что же творится там, в небесах. Вода тоже была странной. Дождь ведь по сути чистый, чище воды не найти, разве что в родниках, когда она смешивается с целебными травами. Но от этого дождя кожа начинала чесаться, как от укусов насекомых. Говорили, что какой-то колдун наслал на весь мир проклятие и дождь будет идти вечно, пока этот мир не утонет и не отчистится от ордена инквизиторов, а потом те немногие из людей, что выживут, начнут строить его заново.

Чтобы такие слухи пресечь, инквизиторы отправили на юг несколько отрядов, но все они исчезли, и вот этот сумасшедший пророк был единственным, кто, похоже, сумел уцелеть. Он увидел такое, отчего с ума сошли бы многие. Ему же все-таки удалось сохранить немного разума.

Когда его отряд проходил мимо кладбища, могильные плиты вдруг зашевелились, стали приподниматься, падать, противно чавкая в мокрой грязи. А потом зашевелилась и сама грязь, стала вздуваться, как болезненный волдырь на коже, из которого, когда он рвется, вытекает гной. Но это был не гной. Инквизиторы уже поняли, что полезет из могил. Сердца их закалились в борьбе с грешниками. Они видели чужие раны, так что страх покинул их души, ведь они верили, что заслужили себе место на небесах и жизнь после жизни будет у них гораздо лучше, чем сейчас.

От каких-то мертвецов, тех, что в земле пролежали несколько десятилетий, только скелеты остались, у других на костях еще было много сгнившей, почерневшей плоти, третьи, кого в могилы совсем недавно положили, почти не отличались от людей. Крючковатыми, как у куриц, руками они пробивались на свет. Эти жуткие кисти появлялись вначале, потом — головы с пучками полусгнивших волос.

— Постоим за нашу веру! — закричал командир отряда.

Мертвецы были похоронены без обряда инквизиторов, они являлись еретиками, неверными, ведь иначе они не смогли бы встать из могил. Отчего вообще это произошло в ту минуту, мало кто задумывался. Инквизиторы знали о том, что какой-то очень сильный маг совершил обряд, забрав в округе почти всю магическую энергию. Говорили, что он превратился в камень и стоит где-то в лесу. Инквизиторы хотели найти этот камень и уничтожить. Думали, что это он наколдовал дождь и потоп, но оказалось, что он наколдовал совсем другое, но тоже связанное с религией ордена инквизиторов. Это был не потоп, а воскрешение и страшный суд.

В посохи инквизиторов были вмонтированы выдвигающиеся металлические штыри, делавшие их чем-то похожими на копья. Наконечники их были смазаны ядом и святой водой. Они отлично подходили для драки с людьми и магами.

Какое-то время инквизиторы сдерживали мертвецов, не давали им выбраться из могил — разбивали черепа своими посохами, кололи штырями. В этот момент казалось, что в неупокоенных молния попадала: по телу огонь проходил и оно начинало рассыпаться, превращаясь в пепел. Вот только святой воды, что была на кончиках штырей, хватало на один-два удара, а дальше она теряла свою силу.

Оружия у большинства мертвецов не было, за исключением тех, кого положили в землю в незапамятные времена, когда люди еще верили, будто умершему пригодятся в загробном мире и его лук, с которым он охотился, и его меч, которым он от набегов соседей оборонялся или сам на этих соседей ходил. Они были в шлемах и доспехах. Металл с той поры почти полностью разъела ржавчина. А на открытых участках тел совсем не осталось мяса. Кости с трудом удерживали рукояти мечей, и скелеты неумело взмахивали ими, словно впервые вообще взяли это оружие. Пустые глазницы упирались в руку с мечом, не понимая, что происходит, почему привычное оружие не подчиняется. Но они были когда-то хорошими воинами и быстро вспоминали навыки ведения боя.

Лезвия их мечей, некогда острых как бритва, теперь, как плесень, покрывали рыжие наросты. После одного удара они отваливались, а после двух-трех — ломалось само оружие. Эти мечи оставляли на посохах глубокие рваные раны, как от пилы. После таких ударов любой порез на коже будет долго заживать, если вообще когда-нибудь заживет. На мечах усопших воинов скопилось полным-полно всякой гадости. А это отрава не хуже, а может, и лучше той, что была на кончиках штырей инквизиторов. Правда, инквизиторы просто падали, получив удар в голову или в грудь, а не рассыпались, будто в них угодила молния.

Кладбище было старым. Здесь хоронили не одну сотню лет. Еще с тех времен, когда люди ничего не знали про загробный мир и думали, что если умершего человека положить в землю, то он прорастет вновь, как пшеница. Мертвецы лежали в несколько слоев. Самые старые и опасные из них — те, что были с оружием, — полезли из земли, когда посохи инквизиторов практически потеряли свою силу и стали обычными палками.

Поначалу инквизиторы поодиночке бегали от могилы к могиле, потом, когда мертвецов стало слишком много, не меньше чем по три на каждого члена ордена, и число их все увеличивалось, тактику пришлось изменить.

Инквизиторы сгрудились, стали в круг, выставили вперед свои палки, ощетинились ими, точно еж, который выпустил свои иголки. Кто-то из них затянул песню, жуткую, с какими-то еще языческими мотивами, вспоминая, видимо, то время, когда он, напевая ее, шел в атаку на троллей. Удивительно, но многие ее подхватили и продолжали петь, когда перед ними уже возвышался вал мертвецов. Инквизиторы ломали их тела, точно это были хрупкие игрушки, а когда расстояние стало уже таким, что и посохом не ударишь, они перешли врукопашную. Бились кулаками да кинжалами, отрывая от врагов куски плоти, выламывая им руки, сбивая черепа, как будто они были кувшины, висящие не на позвоночнике, а на заборе. Но мертвецов оказалось больше. Они завалили инквизиторов своими телами.

Это была хорошая битва, жаль, что о ней некому было рассказать. За исключением одного сумасшедшего, которому никто не верил.

Когда ветер развевал его хламиду, обнажая грязное тело, становилось видно, что оно покрыто множеством ссадин. Кровь запеклась и местами присохла к одежде. Во время сражения его завалило мертвыми телами товарищей. Он сам был ранен и на какое-то время потерял сознание, а когда очнулся, то все уже закончилось. Он остался один посреди мертвецов. Вода, все еще льющаяся с небес, поднять их уже не могла, она только растворяла кучки пепла, и казалось, будто никакого сражения и не было, а инквизиторы погибли, переругавшись друг с другом. Из-за дождя у них помутился рассудок. Это очень сложная магия. Лишь однажды она удалась, когда к границам королевства три века назад подошла неисчислимая орда кочевников под предводительством хана Бренкая. Но его орда состояла из представителей множества покоренных народов, и заставить их обратить оружие друг против друга было все-таки полегче, чем ввергнуть в междоусобицу соплеменников.

Очнувшись, он не мог прийти в себя, осматривался, вглядывался в небеса, пытался вспомнить, что же здесь произошло. Ему удалось одно — обогнать мертвецов и добраться до города гораздо быстрее их, позаимствовав в одной из деревень лошадь.

Возле инквизитора собралась уже приличная толпа. Она колыхалась, как волны прибоя, потому что сзади накатывались все новые слушатели, которым не хватило места в первых рядах, но они очень хотели узнать то, что говорил инквизитор, и пытались пробиться к нему поближе. Из-за этого толпа будто цементировалась, становилась крепкой, как стена крепости, так что двум инквизиторам пришлось сильно потрудиться, чтобы сквозь нее пройти. Обычно, завидев их хламиды с надвинутыми на головы капюшонами, люди сами дорогу уступали, глаза свои опускали в землю, чтобы их не заметили. Но не в этот раз. Им бы подумать об этом, но пока они были слишком сосредоточены на своем безумном брате, которого слушали вот уже несколько минут. Он не замечал их, и если голос его и стал чуть тише, то только из-за того, что он уже устал, а не испугался.

— И сказал бог, что мир обратится в пыль, когда из могил поднимутся мертвые! Это произошло. Я и мои братья по вере видели их и пытались остановить. Мои братья все остались там, и я тоже думал, что останусь.

Инквизиторы подошли к нему, похлопали по плечу, приказывая замолчать.

— Пойдем с нами, брат наш, — тихо сказал один из них.

— Разойдитесь, — обратился к толпе другой.

Люди зашевелились, но мало кто из них ушел. Просто тяжело это было сделать, когда позади тебя десятки и сотни других. Не пройдешь же сквозь них.

Безумный инквизитор на миг замолчал, точно словами поперхнулся, но он и не думал выполнять приказы своих братьев по вере.

— Они должны знать. Вы не утаите это от них! — сказал он громко, чтобы его слышали не только инквизиторы, но и как можно больше людей, собравшихся на площади.

— Пойдем!..

Незачем им было что-то объяснять ему на виду у простых горожан. Это, как говорится, сор из избы выносить. Собрата надо было допросить с пристрастием, выяснить, что он видел, а после, если он не образумится, не станет прежним, а продолжит свои проповеди — то пусть он уж лучше к небесам побыстрее вознесется. Братья по вере окажут ему такую услугу.

— Эй, пошто человеку сказать слово не даете, — послышалось из толпы.

Это уже был опасный симптом. Прежде инквизиторам никто не перечил, любые их приказы выполнялись безоговорочно, будто это и вправду были веления небес.

Инквизиторы уставились на толпу, выискивая того, кто мог сказать эту дерзость.

— Дайте ему сказать, — теперь уже осмелев, кричали несколько глоток.

— Да, да… — эхом прокатывалось по всей толпе.

В глазах у инквизиторов появился не то чтобы страх, но… какая-то нерешительность, растерянность. Хорошо еще, что капюшоны скрывали их лица, а то толпа бы уж больше не раздумывала о том, что там будет впереди, и набросилась бы на них.

Нужно было быстро найти зачинщиков и забрать их, пока еще не поздно.

Глаза инквизиторов выловили в этой монолитной массе того, кто больше всего возмущался. Лицо и одежда человека были испачканы угольной пылью. Пот стекал по лицу струйками, смешиваясь с бурым налетом, изображая на лице какую-то боевую раскраску, которой часто украшали себя перед боем дикари, да и не только они. Даже регулярные королевские войска, по крайней мере, те солдаты, кому не хватило шлемов с забралами, грешили боевой раскраской, думая, что если они нарисуют у себя на щеках тигриные полоски, то и души их тоже станут тигриными и это поможет им выжить в бою или хотя бы испугает врагов. Но те тоже разрисовывали свои лица.

На горожанине был кожаный передник, надетый поверх пропотевшей суконной рубахи. Под ней бугрились огромные мышцы. Человек этот, похоже, прямо от горна отошел или, скорее, от наковальни, даже молот, которым он придавал нужную форму раскаленной заготовке, с собой прихватил.

— Ты тоже пойдешь с нами, — сказал инквизитор, ткнув в кузнеца крючковатым пальцем.

— А попробуй меня забрать!

Он сам лез в петлю. Ведь его запомнят, найдутся и те, кто наговорит на него с три короба, что он, мол, в мастерской своей поклонялся дьяволу, чтобы тот научил его с огнем обращаться, приносил ему жертвы. Если он не пойдет сейчас, то спустя непродолжительное время за ним явятся другие инквизиторы и все равно заберут, а пустись он в бега, бросив свою мастерскую, его опять-таки найдут, добьются, чтобы он признал свои прегрешения, и… сожгут.

— Образумься, сын мой, — сказал инквизитор. Он двинулся к кузнецу, приготавливая штырь для удара. Но здоровяк увидел это и, когда инквизитор хотел вогнать свое оружие в его тело, опередил его. Быстрым движением он занес свой тяжелый молот и опустил его на голову инквизитора. Вложил он в этот удар всю свою силу, будто бил по наковальне, куда подмастерье положил совсем не обработанную заготовку. Когда еще далеко до конца работы. В конце-то как раз по ней надо бить аккуратно.

Будь у инквизитора под капюшоном железный шлем — и тот не уберег бы его. Череп треснул, как упавший с дерева перезревший плод, а тело наверняка вошло бы в землю, точно гвоздь в доску, не стой инквизитор на мощеной площади. Ноги его подогнулись, казалось, они сломались… Во все стороны брызнули капли крови и куски мозга, испачкав тех, кто стоял поблизости. Тело осело в один миг, будто под накидкой вовсе ничего не было.

— Во как с ними надо! — сказал кузнец, озираясь и ища одобрения. Тыльной стороной ладони он размазывал чужую кровь по своему лицу. — Хватит над нами измываться! Надоело! — Глаза его горели безумием. С молота капала кровь.

— Так с ними надо! — подхватила толпа.

Второй инквизитор попытался было защититься, выставил перед собой посох, пару раз ткнул в кого-то, не разбирая. Но людская масса словно перелилась через упавших… Штырь застрял в чьем-то теле, и инквизитору теперь просто нечем стало защищаться. Толпа его разорвала на куски, растоптала, так что, соберись братья его хоронить, ничего бы не вышло. От него ничего не осталось.

Обезумевшей массе было этого уже недостаточно. Плотину прорвало. Страх, который так долго копился в людях, выплеснулся наружу, преобразился, им теперь нечего был терять, они еще не понимали этого, лишь где-то глубоко пульсировала мысль, что, если они остановятся, по домам разойдутся, будто ничего и не случилось, это их уже не спасет. Всех их найдут поодиночке и казнят, а пока они держатся вместе, всего этого удастся избежать.

Что бояться инквизиторов, когда нечто пострашнее надвигается?

Люди спешно вооружались чем придется. В ход шли даже тесаки — те, которыми мясники кости в тушах перерубают.

— Убивай их! Убивай инквизиторов! — пронеслось по толпе.

Пророка подняли на руки, понесли впереди, будто знамя. Он что-то говорил, уже очень тихо, потому что перекричать народ уже не мог. Да его никто уже не слушал.

Толпа стала растекаться по узким улицам города. Искали инквизиторов. Их убивали на месте, вздергивали на деревьях. Если бы было побольше времени, то и костры бы для них развели. По всему городу и без того запылали пожары. Городские стражники не могли утихомирить толпу. Мародеры принялись грабить дома и лавки торговцев. Те стали срочно заколачивать досками витрины, но это не помогало, а лишь еще больше распаляло грабителей.

Город погрузился в хаос.

В последнее время все только о том и говорили, что Стивр Галлесский сбежал. Любой завсегдатай таверны, пропустив пару-тройку кружек, обычно заводил разговор об этом побеге. О нем перешептывались на площадях, в лавках — тихо, чтобы никто не подслушал, хотя история эта стала известна абсолютно всем и обросла подробностями, которых наверняка на самом деле и не было.

— Он улетел на драконе, — говорил один.

— Да откуда им взяться-то? — поднимал его на смех другой. — Ты слышал, чтобы где-то еще сохранились драконы? Они все давно вымерли.

Впрочем, откуда вообще стало известно, что на самом деле стряслось в том злополучном подземелье? Свидетелей-то не осталось. На полу обнаружили только изуродованные тела двух инквизиторов, а в затхлом воздухе стоял непривычный для подобного места запах — точно туда угодила молния. Вот и все улики.

Инквизиторы провели расследование, но смогли только установить, что братьев по вере убили огромной палицей и, скорее всего, это мог сделать либо великан, либо тролль.

— Тролль? — переспросил король, когда главный инквизитор доложил о результатах расследования.

— Да, очень сильные удары. Их буквально в кашу превратили. — Главный инквизитор выдержал паузу, а потом высказал свою мысль вслух: — Может, это и вправду был Стивр Галлесский?

— Нет.

— Тогда смысл какой спасать самозванца?

— Тот, кто его спасал, тоже ошибся.

— Вам виднее, — поклонился главный инквизитор.

— Могли попробовать пустить нас по ложному следу. Но слишком это мудрено вышло. Тролль, — повторил король, — что ж, такое вполне могло быть. У Стивра были друзья среди троллей после битвы, про которую он рассказывал. На торговле с троллями и благодаря благосклонности их правителя он и капитал нажил. Что там, кстати, с его имуществом?

— Все арестовано, — заверил короля главный инквизитор, — дом описан, замок и прилегающие поля — тоже.

— Хорошо. Получается, я могу кому-нибудь из своих вассалов Галлесский замок пожаловать. — Король задумался, в уме перебирая имена рыцарей. — Нет, — наконец сказал он, — никто не достоин. Служат усердно, жаль только, давно не возникало поводов подвиги во имя короны совершать. Вот война с троллями — отличная возможность. Можно сказать, что похищение самозванца из ваших подвалов — отличнейший повод для объявления войны. Но не думаю, чтобы они пошли на обострение отношений с нами ради человека. Хм… Итак, Стивр все еще на нашей территории. Ищите его, пока он не ушел в неподвластные мне земли. Я не буду затевать с соседями войны из-за него. Если он уйдет, то можно подослать к нему убийцу. Тогда тайна молний будет утеряна, зато она хотя бы соседям не достанется. Имей в виду, если он уйдет, я очень рассержусь на твой орден!

— Мы постараемся найти Стивра Галлесского, — вновь поклонился главный инквизитор, — и доставить тебе его живым… или мертвым.

— Иди, — махнул ему король.

Инквизиторы разослали во все концы государства гонцов с подробным описанием внешности Стивра Галлесского, пообещав тому, кто найдет его и доставит во дворец живым или мертвым, приличное вознаграждение. Разбойники, что промышляли на дорогах, должны были бы свое ремесло на время приостановить и пуститься на поиски беглеца. Его поимка сулила им куда большие дивиденды, чем основной вид их деятельности.

Король ждал, что Стивра поймают со дня на день. Однако время шло, но о задержании беглеца ему никто не докладывал, будто тот растворился. А потом и не до него стало! На юге страны взбунтовалось несколько областей.

Если бы это было единственной напастью, с ней регулярные войска легко бы справились. В бою профессиональный солдат с хорошим вооружением стоит доброго десятка горожан да крестьян, которые хоть и умели обращаться с косами да топорами, но применяли это страшное оружие совсем не для того, чтобы отнимать у людей жизнь.

Затем поползли слухи, будто бы на юге прошел дождь, из-за которого стали воскресать мертвецы. Они вроде бы собирались в колонны и шли на столицу. Мертвые наступали медленно, гораздо медленнее живых, но им не нужно было устраивать привалы и отдыхать по ночам. Они уже достаточно отдохнули — кто в течение долгих-долгих лет, а кто и веков.

От такого зрелища волосы дыбом вставали, голос пропадал, сердце замирало в страхе. Поначалу люди бросались бежать из своих домов, хватали, что только под руку попадется, грузили на телеги и… кто куда. Одни направлялись к столице, а другие подальше на север, решив, что мертвецы в первую очередь как раз осадят столицу.

Беженцы заполонили все дороги. Слухи обгоняли их, искажали то, что на самом деле происходило. И не сразу, далеко не сразу стало понятно, что мертвецы ни на кого из мирного населения не нападают.

Мертвецы шли молча через деревни и города, уже покинутые живыми, где только ветер гулял — стучался в двери и окна, играл с брошенными на дороге вещами.

Они наступали, точно лемминги, которых направляет лишь слышимый только ими зов смерти.

Сообщение с южными провинциями оказалось практически парализовано.

И все-таки находились такие, кто остался. Любопытство пересиливало страх. Спрятавшись в придорожных зарослях, они наблюдали за колоннами воинов, восставших из преисподней. И они уже не казались такими страшными, как поначалу. Шли они нетвердой походкой, натыкались друг на друга, точно слепые, и походили, скорее, на израненных в бою солдат, беззащитных и уставших, а не на армию захватчиков. Но такое впечатление они производили только на тех, кто наблюдал за ними издалека и не видел, что творилось, когда дорогу им преграждали отряды инквизиторов.

Короткие схватки были такими ожесточенными, точно и вправду сражение шло не за жизнь, которую одни давно уже потеряли, а другие практически не ценили, а за что-то более ценное. Мертвецы сгорали, обращались в пепел, и ветер разносил его по окрестным полям, щедро удобряя почву. Того, кто решился бы засеять эту землю, ждал хороший урожай. А в небесах, над кучками пепла и мертвыми инквизиторами, стояли грозовые тучи, точно души погибших все еще продолжали сражаться, а боги никак не могли решить, чья возьмет и кому отправляться на небеса, а кому вечно гореть в огне.

Инквизиторы ко всему прочему получили удар в спину, когда начались погромы в нескольких городах, а они не могли отрядить сколько-нибудь значительные силы, чтобы установить там прежний порядок. Но и на этом беды не кончились. Возможно, те, кто предпочел остаться дома, а не бежать с насиженных мест, испугавшись восставших из могил, смогли бы пережить эти времена, если бы…

Лет триста назад вдоль границы с кочевниками возвели сплошной вал. Нагнали туда обитателей всех окрестных деревень и заставили их таскать мешки с землей. Походили они на муравьев, которые жилище себе возводят — так их много было. Крестьяне роптали поначалу, говорили, что землю надо пахать, а не в мешки складывать, но когда им за работу заплатили, да еще так хорошо, что они урожай в том году могли и вовсе не выращивать, а купить все необходимое на базаре, то недовольные разговоры прекратились.

Подумывали еще построить над валом каменную стену. Но средств в королевской казне хватило только на несколько башен и еще на укрепленные форты, стены которых были не каменными, а деревянными. Там разместили немногочисленные гарнизоны. Свести эти укрепления в единую защитную цепь уже не получилось.

За прошедшие столетия вал почти не ремонтировали. Подсыпали немного земли, там где непогода уж совсем его на нет свела. Однако теперь укрепление это стало слабой защитой от кочевников, которые в последние годы активизировались. Появился среди них вождь, решивший объединить все племена. Так сообщали разведчики, которые отправлялись в степь под видом путешественников или торговцев. Большинство из них разоблачали, и ждала их тогда смерть, причем долгая.

Жизнь кочевников была скучна. И они развлекались, придумывая разные способы казни. С кого-то могли содрать кожу. При этом человек жил еще весьма продолжительное время… От рассказов таких мурашки по коже пробегали.

Дозорный на сторожевой башне прогонял сон, вспоминая как раз такие страшные случаи. Метод был старый. Дети тоже рассказывают друг другу на ночь леденящие кровь истории. А поскольку веки у стражника слипались, он решил взбодриться. Дозорный завербовался на приграничный сторожевой пост всего пять месяцев назад. Хотел немного заработать.

Все, что творилось в нескольких десятках метров от него, погрузилось в непроглядный мрак. Будь он хоть оборотнем, который может в кошку превращаться, и тогда бы ничего не разглядел. Все пространство перед башней тонуло в темноте, точно откуда-то из глубины степи накатилась черная волна, похожая на те, что насылает океан на побережье, разрушая волноломы, причалы и дома. Такая волна, когда отступает, обычно оставляет на берегу тела утопленников.

Дозорного раздирало любопытство: вот бы посмотреть, что оставит волна мрака, когда и она уйдет; хорошо бы найти после нее мертвых кочевников и отполированные песком золотые монеты, которые они насобирали во время своих набегов.

Позади него тоже было неспокойно. Какие-то беспорядки начались. Но его дело — границу охранять, и он тешил себя надеждой, что в спину вряд ли кто ударит.

Слух постового обострился. Он слышал, как завывает ветер. Он даже уловил звук: металлический наконечник стрелы рассекает воздух, а ветер расчесывает ее оперение. Он было дернулся в сторону, чтобы спрятаться за камнями, но не успел. Стрела вошла ему не точно в горло, а чуть сбоку и вышла по другую сторону шеи. Часовой захрипел, изо рта у него полилась пузырящаяся кровь. Он обхватил стрелу двумя руками и стоял, хрипя и раскачиваясь, пока угасающее сознание решало, что же делать дальше: то ли стрелу вырвать, то ли закричать в полный голос и предупредить товарищей. Но ни того ни другого сделать он не смог.

Шлем, свалившись с головы, гулко ударился о камень, по нему зашуршали чешуйки кольчуги, оставляя неглубокие бороздки. Под упавшим телом растеклась лужа крови.

Лучник провожал стрелу взглядом, а потом, когда он ее потерял из виду, когда ее слизнула темнота, он все равно слышал, как свистит ее наконечник, разрезая воздух. Мысленно он был с ней, направлял ее, чтобы она не заблудилась и попала в горло дозорному.

Раскосые глаза кочевников в темноте видели куда лучше, чем глаза тех, кто обитал в пограничном укреплении. Чтобы сравниться с жителями степей, надо было пить на ночь специальный отвар, обостряющий зрительные и слуховые рецепторы, однако инквизиторы посчитали его тоже дьявольским изобретением и запретили. Запрет этот мало кто соблюдал, вот только отвар делать стало не из чего.

Рот стрелка прорезала улыбка, он обернулся. Из темноты стали возникать человеческие силуэты на маленьких, похожих на осликов, лошадях. Своим неказистым видом эти животные кого угодно могли ввести в заблуждение. Но на самом деле они были очень выносливыми. Несколько часов скачки их почти не изматывали. Преследовать кочевника в степи было делом бесполезным. Чего доброго еще в засаду угодишь.

Степняков было немного. Может, пятьдесят. Может, чуть побольше. Сколько их скрывалось в темноте — неизвестно. Вдруг сама эта тьма тоже состоит из человеческих тел на маленьких конях, просто их так много, что они сливаются в единое целое?

Кочевники городов не строили. Свои поселения стенами не обносили. Все равно их круглые хижины из войлока и дерева на одном месте стояли недолго. К городам они относились с каким-то страхом, как к чему-то чужеродному, что немедленно надо уничтожить, потому что городские стены мешают ветру разносить по свету слухи. Когда-то земляной вал для них был чем-то сродни шерстяной веревочки, которую путешественник кладет на землю вокруг себя, чтобы через нее не переползли всякие ядовитые гады — скорпионы или змеи. В большинстве случаев веревочка от ядовитых насекомых не спасает. Прошло более сотни лет, прежде чем степняки наконец-то решились переступить через этот вал. Они боялись гнева чужих богов, ведь на этой земле — свои боги. Пока кочевники не возвели на чужой земле храмы и капища своим богам — они бессильны: им неоткуда силу свою черпать.

Прежде чем они научились штурмовать города, им не раз приходилось заваливать защитные рвы возле стен своими телами. Вместо того чтобы использовать бревна, степняки громоздили горы из трупов и карабкались по ним. А когда на стены лезли, то даже не пользовались лестницами с крюками на концах, чтобы защитники подольше не могли их сбросить. Ну а что касается таких вещей, как штурмовые башни с раздвижными мостиками, они даже не слышали о них никогда. Правда, у них в арсенале имелись самые обычные лестницы.

Кочевник карабкался неумело, хорошо еще, что вниз не поглядывал, а то испугался бы высоты, пальцы его, что перекладины сжимали, разжались, и тогда он наверняка грохнулся бы на землю. Чем выше ты над ней оказываешься, тем тоньше твоя связь с богами. Боязнь, что связь эта вовсе порвется, долгое время заставляла их обходить стороной города или при штурме пытаться пробиться сквозь городские ворота, а не лезть на стены. Как могут жить люди в этих башнях? Как они могут жить на деревьях?

Воин-степняк перемахнул через бойницу, мягко опустился на камень, огляделся, задержав взгляд на башне, но там никого из живых, похоже, не осталось. Во дворе было тихо и пусто. Стражники спали в казарме. Рядом зашуршали одежды — второй кочевник забрался на стену, следом третий… Одни, едва коснувшись земли, побежали к воротам, другие заняли позиции на стенах, чтобы было удобнее стрелять из луков, когда стражники проснутся и начнут из казармы выбегать.

На ворота было наложено заклятие, не очень сильное, но действенное. Кочевники, схватившиеся за засов, вдруг взвыли от боли, точно руки огнем обожгло. И вправду кожа у них на ладонях волдырями пошла, а местами почернела. Вспыхнул огонь, но тут же погас, пошел дым, потянулся струйками по земле. По преданиям так появляются заточенные в кувшинах джины. Возможно, один из них был пленником этих ворот. Тех, кто его освободит, он либо убьет, либо выполнит три их желания.

Одно желание у кочевников было. Одно на всех. Ни золото, ни женщины — их ничего не интересовало, они хотели, чтобы эти чертовы ворота открылись.

Степняки стали готовиться к худшему, достали из ножен мечи — с обожженными ладонями это трудно и больно — и встали в боевую стойку, стеной, плечом к плечу. Хотя как им казалось, безнадежное это дело — человеку против джина не устоять. Но никакого волшебника так и не появилось. Дым рассеялся. По укреплению прошел гул, от которого легкой дрожью затряслись стены, а посуда — ложки да вилки с ножами, что на столах или в шкафах оставили, — зазвенела, точно трущиеся друг о друга доспехи.

Потом-то работы на всех хватило… Стражники из своих нор полезли, как суслики. Почти такие же глупые они были, что эти зверьки, которые обычно выберутся на свет да стоят возле норок столбиками, ждут, когда же в них кто стрелу пустит. На них хорошо новичков обучать, но кочевники зверьков этих любили, иногда ловили и оставляли в своих хижинах, а убивали редко, только, когда есть становилось совсем нечего.

Доски, из которых была построена казарма, давно высохли. Они загорелись, когда в них попало с десяток зажженных стрел, разбрызгивавших во все стороны темную густую жидкость, что хранилась в прикрепленных к наконечникам полых контейнерах. В казарме к тому времени людей немного осталось, большинство, когда тревогу услышали, наружу выскочили. Однако убежать им удалось недалеко, шагов пять-шесть, потом их скосили стрелы. Солдаты так и не поняли, откуда в них стреляют. Может, кому даже в голову пришло, что стрелы эти заколдованные. Такие надо только выпустить в небеса, а они себе жертву сами найдут, как стая заколдованных шершней, у которых на кончиках жал — яд. Укрыться от них невозможно, забирайся хоть в подвал, и там они тебя отыщут. У стражей границы мало было сведений о кочевниках, и уж тем более о том, какой магией они владеют.

Те, кто ворота с первой попытки открыть не смогли, опять в засов впряглись. Кожу на пальцах жгло, но уже не так сильно. Заклинание ослабло. Старое оно было, никто его не подновлял. Если они ворота не откроют, хан рассердиться может, сварит всех в котле или кожу живьем сдерет, причем не только с них, но и с их ближайших родственников. Что по сравнению с этим сожженные до костей руки?

У двух кочевников застряли в спинах арбалетные болты. Они почти полностью погружались в тело. В темноте и не поймешь — отчего вдруг человека всего передергивало, будто душу вмиг из тела извлекали, и оно, становясь безмолвной куклой, падало на землю. Трое других степняков из последних сил вцепились в засов, понимая, что другой попытки у них и не будет, если арбалетчик, засевший в горящей казарме, выбьет еще кого-нибудь из них. Одежда начала трещать, хотя она и без того была вся в дырах. Засов поддался, приподнялся, потом слетел с металлических держателей, и ворота распахнулись, отбрасывая изможденных воинов в стороны. В образовавшийся проход в туче пыли ринулся весь отряд.

Укрепление пало быстро. Кочевники, а это была еще не орда, а лишь маленький разведывательный отряд, собрали небогатую добычу. У мертвых стражников отрезали по левому уху и сложили в небольшой мешок. В сторожевом укреплении поживиться было почти нечем — доспехи не очень дорогие, ничем не лучше тех, что были на степняках, а то и похуже. На базаре за такие много не дадут, побольше бы стоили рабы-мужчины, но весь гарнизон крепости они перебили.

Младший хан, командовавший отрядом, посмотрел на мешок, на мгновение задумался, прикинув в уме небогатую добычу. Он отправился в этот поход на свой страх и риск. Что-то подсказало ему, что время пришло. Он верил в такие подсказки.

Удача — это белая кобылица, которую надо ухватить за хвост и мчаться вместе с ней. Вот только когда она заметит тебя, то так лягнет, что пожалеешь обо всем. Надо вовремя отпустить ее хвост и довольствоваться тем, что она уже дала. А требовать слишком много — шанс потерять все. Включая жизнь.

Но младший хан считал, что удача его еще не заметила. Он не желал останавливаться на взятии сторожевой крепости. Ему хотелось большего от этого набега. Когда придет орда, у него не будет шанса себя проявить так, как он мог бы сделать это сейчас. Он чувствовал, что ему не окажут сопротивления. Он смотрел куда-то в ночь, точно хотел увидеть, как выбивают искры копыта белой кобылы. Она могла мчаться по небесам, а звезды мерцали, как будто и вправду были искрами.

Казарма прогорела, крыша ее обвалилась, погребая под собой останки стражников. Трудно будет их душам вернуться в свои прежние тела.

Степняки даже не стали хоронить своих мертвых. Они привыкли, что в степи еды мало и надо заботиться обо всех ее обитателях.

— Приказываю всем по коням! Идем дальше! — скомандовал младший хан, когда его воины немного отдохнули.

Он понятия не имел, что находится дальше. Может, там мир кончается? Он не знал, когда повстречает вражеский отряд и насколько многочисленным он будет, ведь зарево над сторожевой башней было видно издалека, и кто-то должен прийти узнать, что с ней стряслось. Но он верил, что время отпустить хвост белой кобылы еще не пришло.

Чем дальше они уходили прочь от степи, тем больше было тревоги в их сердцах. Это состояние легко объяснимо: здесь властвовали чужие боги, а их собственные, те, кому они приносили в жертву домашний скот и пленных, не могли их защитить, сколько бы они им ни молились. И все же тревога рождалась не только из-за этого.

Чужаки, когда приходили в степь, брали с собой горсть своей земли, которая служила им своеобразным талисманом. Иногда он помогал. Когда поднималась буря и им удавалось выскользнуть из окружения степняков. В других случаях, если эти глупцы бросали горсть земли перед собой, думая, что из нее, точно из зерен, вырастут новые воины, ничего ожидаемого не происходило. Кости тех, кому этот талисман не помог, белели по всей степи.

Степняки были птицами вольными. Их ничего не привязывало к одному месту. А ветер взять с собой они не могли.

Земля была влажной. Копыта оставляли на ней глубокие следы, которые тут же заполняла вода, точно кровь, сочащаяся из раны. Хан думал, когда же наконец местные боги разгневаются на него и нашлют беду. За мыслями своими он не сразу услышал, что один из воинов подъехал к нему, наклонил голову в приветствии, но, поскольку хан не отдал ему приказа заговорить, молчал, не смея поднять глаз.

— Я тебя слушаю, — сказал господин.

— Повелитель, посмотри налево! Здесь странные вещи произошли. Они вырыли своих мертвых! — В глазах воина была тревога.

Слева от дороги начиналось кладбище. На нем в беспорядке лежали поваленные могильные плиты, будто по кладбищу прошелся сильный ураган, который и вырвал их из земли, а заодно разрушил и могильные холмики, но самое удивительное — потревожил самих мертвецов. Могилы зияли пустотой.

— Они, наверное, поняли, что хоронить мертвецов — это неправильно. У нас учатся, — успокоил воина хан.

Повелитель кочевников не знал, что здесь произошло. Ему трудно было предположить, что это местные жители выкопали своих мертвецов. Вряд ли они возомнили, будто души мертвых способны вернуться обратно в тела, и если эти тела не уничтожить, то они встанут из могил. Так, кажется, было написано в одном из их верований? Он расспрашивал людей, называвших себя инквизиторами. Они приходили в степь, чтобы и среди степняков свою веру распространить.

— Как ты хочешь умереть? — обычно спрашивал он очередного миссионера, выслушав его рассказ.

Ответы были всевозможные, но ни разу эти люди не угадали, какой на самом деле будет их смерть. Кто просил голову ему отрубить, кто — на дерево вздернуть… Но в степи деревьев мало. Единственное, в чем совпадали их просьбы, — чтобы во время казни в руках у них была книга священного писания. Будто без нее их на небеса не возьмут! Этим они напоминали варваров, которым умереть надо непременно с оружием в руках. У инквизиторов книга была этим оружием. Хан приказывал сжигать эти книги, а пепел в землю закапывать, чтобы ветер не разносил его по степи, вдруг он прорастет чем-то опасным. Ну а что касается самих инквизиторов, то их убивали одним и тем же старым способом — привязывали ноги и руки к четырем лошадям, а голову — к пятой. Они разбегались в стороны, а тело разрывалось на части, причем та лошадь, к которой была привязана голова, начинала бег последней.

Похоже, разъяснение это воина удовлетворило. Он вновь склонил голову, ожидая, когда хан разрешит ему отъехать. Тот небрежно махнул рукой, отвернулся, вновь посмотрев на кладбище. Лучше уж такое объяснение, чем настраивать человека на то, что он может повстречать мертвецов, разгуливающих по дорогам. Хан не стал останавливаться, осматривать могилы, словно знал, что не найдет там никого. Он надеялся расспросить обо всем в ближайшем поселении.

Отряд ворвался в деревню, не встретив никакого сопротивления. На стук копыт из дома выбежал старик, пробуя поднять над собой тяжелый двуручный меч. Это удавалось ему лет двадцать назад, а сейчас он даже кончик лезвия все никак не мог оторвать от земли, и тот оставлял на ней извилистый, похожий на змею след. Чтобы не мучился больше, ему снесли голову. Она легко отделилась от плеч, потому что кости позвоночника у старика были хрупкими и их перерубил бы даже затупленный топор мясника. Голова покатилась по земле, точно дыня, в которой ради шутки кто-то проделал дырки и вставил глаза. В них даже теплилась какая-то жизнь, и они с удивлением взирали на все еще стоящее на ногах тело, из которого, как из фонтана, хлестала кровь. Ноги его окаменели. Тело шлепнулось на землю, как столб.

Кто из дома высунуться решался, того стрелами обратно загоняли. Кто-то взвыл в одном из жилищ, видимо, стрелу не напрасно выпустили. Потом степняки сами стали врываться в дома. Двери, разбежавшись хорошенько, плечом вышибали. Там-то их, конечно, не хлебом-солью встречали: кого с вилами, кого с ножами, которыми хлеб резали. Металл царапал доспехи, кожу царапал, щекотал ребра, но не более того. Некоторые дома пустовали. Двери в них были открыты, а внутри уже кто-то похозяйничал — все самое ценное было вынесено.

Степняки выгоняли людей из их жилищ, тыкая под ребра кончиками кинжалов, а девок, смеясь, тащили за длинные волосы. У кого-то из них платья уже были разорваны. Но только у тех, на кого хан наверняка не позарится. Вкус-то его воины знали, особенно по части женского пола. Длинные светлые волосы, стройная фигура, пышная грудь, — женщин с такой внешностью не трогали, сгоняли в кучу и ждали, когда хан выберет для себя понравившихся.

— Почему так мало людей в деревне? — спросил хан у одного из плененных. Он плохо знал местный язык, на всякий случай позвал толмача. Однако пленный смог ему ответить.

— …Убегли они.

— Из-за чего? Нас ждали?

— Нет. О вас-то мы и не знали. От мертвяков они ушли.

— Мертвяков?

— Ага. У нас тут дожди шли прям целыми днями напролет, а как они закончились, мы-то думали — вот благодать. Но рано радовались. Мертвяки из земли полезли. Все, что на кладбищах лежали, да и не только на кладбищах. Даже те, чьи тела на поле боя остались или еще бог знает где. Видать, дождь этот не по вкусу им пришелся. Вот они из могил своих повставали и пошли искать себе новое место. Во как!

На этот раз хану потребовался переводчик. Когда ему все пересказали, он кивнул, но все равно мало что понял. Рассказ ему не понравился. Над этой землей витала смерть. Он не хотел, чтобы она и его коснулась.

Стариков быстро убили. Проку от них нет никакого, работать они не смогут, поэтому и на базаре за такого раба совсем не выручишь денег, если, конечно, кто из них грамоте не обучен. Но времени-то, чтобы разобраться в этом, совсем не было. Не тащить же с собой такую обузу, как эти старики! Двигаются они слишком медленно, и с ними того и гляди преследователи смогут догнать — этот аргумент решил судьбу немощных.

Других, кто к работе был пригоден, построили в колонну, руки за спиной веревками скрутили, затем всех привязали другу к другу, чтобы не разбежались в дороге, и погнали в степь. Поселение сожгли. Вот только деревянные стены и соломенные крыши, пропитавшиеся влагой, все не хотели загораться.

Хан думал, что следом за ним отряд солдат пустят. Он оборачивался, рассчитывая увидеть столб пыли от приближающихся всадников, но напрасно. Как только растворился дым пожарища, окрестности можно было разглядеть, и они вроде бы не вызывали подозрений. Погонись кто за отрядом степняков, сам бы в засаду попал.

Через день хан почувствовал, как сотрясается земля. Он соскочил с коня, приложил ухо к дороге, улыбнулся. Спустя час в дымке раскаленного воздуха, точно вставая из воды, появлялись всадники на маленьких, похожих на осликов конях. Они сами были водой, волной, огромным приливом, который, накатившись на берег, сметет все постройки, а заодно и людей, что их возвели. Орда… Тысячи и тысячи всадников — тьма.

— Что там? — спросил Повелитель степи у младшего хана.

Его кожа была сухой и морщинистой, она напоминала опавшие листья и, казалось, должна была быть по прочности такой же, как и они. Этак дотронешься до лица, а кожа рассыплется трухой.

— Отличное время ты выбрал для набега, Повелитель степи! Нас ждет удача!

— Я не забуду, что ты проверил это первым!

Они сжигали все на своем пути. Убивали всех без разбора, точно хотели сделать эту землю похожей на ту, к которой они привыкли, — на степь, где на многие километры вокруг нет ни одной живой души, только суслики в норах. А эти зверьки так любят, почувствовав, как сотрясается земля под копытами коней, выбраться на поверхность, встать на задние лапки и смотреть на тех, кто их потревожил.

Защитное заклинание главный инквизитор наложил на себя заранее, лет пятьдесят назад, когда еще не стоял во главе ордена. Тогда ордена вообще не существовало. Представлял он собой обычную секту, члены которой обитали в пещерах, где прежде много-много тысячелетий назад жили существа, недалеко ушедшие в своем развитии от обезьян. Члены этой организации порой находили сделанные из камня наконечники для копий, старые кости, черепа, украшения. Они закапывали все это еще дальше, чтобы никому они больше на глаза не попались, разламывали, а еще — стирали со стен пещеры рисунки, написанные то ли разведенной в каком-то соке золой, то ли кровью. На этих рисунках люди, вооруженные копьями и луками, охотились на сказочных животных.

Секта существовала уже более сотни лет. Ее члены, облаченные в балахоны, скрывавшие и лицо и фигуру, читали проповеди о том, что люди должны жить в мире, не убивать не то что ближнего своего, но даже и беззащитное животное, если нет в том надобности. Символом их была трехконечная звезда — единение в человеке воды, небес и земли. Они были хорошими рассказчиками, проповеди их воспринимались, скорее, как сказка, поэтому инквизиторов не гнали, а слушали с интересом и давали поесть, а потом даже пересказывали соседям то, что запомнилось из их историй.

Ортега, встретив одного из руководителей секты, понял, что именно эта организация поможет осуществить его планы. К этому времени он уже знал: как бы долго и упорно он ни изучал волшебство, все равно на вершину ему никогда не подняться. Это его озлобило, заставило больше общаться с людьми. Обычно-то маги простых смертных сторонились. Не из-за того, что те могли их секреты выведать. Это ведь не фокусы. Даже если в точности воспроизвести все слова заклинания и все сопутствующие ему жесты повторить, ничего не получится. Для волшебства энергия нужна. Она есть в человеческом теле. Маг может пить ее, как пьет кровь вампир, превращая человека в живую мумию. Но люди могут на волшебника и ополчиться, поднять его на вилы, подпалить дом, узнай они, что он высасывает их жизненные силы.

Несколько лет Ортега перебивался скромными заработками, убирая прыщи на лицах подростков, привораживая мужчин и женщин. Он кочевал из города в город, пока в голове его созревал план — он должен уничтожить всех волшебников и остаться один, только тогда он будет самым сильным.

Он легко встал во главе секты, убедил ее членов выбраться из пещер. Они пока еще не были агрессивными, терпели чужие религиозные воззрения. Но постепенно под умелым руководством своего лидера секта перерождалась, набирала силу, богатела, ширилась благодаря появлению новых приверженцев их учения.

Потом инквизиторы помогли королю расправиться с отщепенцами. И правитель уже не в силах был помешать им прибрать к рукам власть в стране. Да и не хотел он этого делать, полагая, что теперь инквизиторы станут его цепными псами, наводящими ужас на любого, кто покусится на его корону. Он считал, что владеет ситуацией, но на самом деле только Ортега знал, кто кукловод, а кто кукла…

Вокруг главного инквизитора все пылало, как в аду. От такого сравнения он ужаснулся, съежился, почувствовал, как по спине пробежал холодок, хотя вокруг было так жарко, что жидкости в колбах, расставленных на полках вдоль стен, мгновенно вскипали, испарялись, а сами колбы, сделанные из стекла, взрывались. Осколки в полете расплавлялись и на пол падали огненными каплями.

Вокруг главного инквизитора возник защитный кокон, чуть пульсирующий, похожий на медузу, которая обволокла его тело со всех сторон. Защитное заклинание активизировалось каждый раз, как только инквизитору грозила опасность: стрела, нож, меч или, как теперь, огонь. Если бы Ортега заранее не позаботился о своей безопасности, то сейчас не успел бы и трети нужных слов произнести. Заклинание уже трижды спасало его, а он удачно выдавал это за божественное провидение, которое его оберегает.

По стенам огонь, как ядовитый плющ, взобрался на потолок, а затем спустился в подвал, проникнув сквозь щели между досками. Подручные главного инквизитора и понять-то ничего не смогли. Огненная вспышка выжгла им глаза. Боль не успела домчаться по нервным волокнам до мозга, потому что в следующее мгновение огонь точно языком слизнул человеческие фигуры. Они превратились в пепел.

Железные балки скручивались от жара в дугу, камень, что простоял не одну сотню лет, крошился. В раствор, который скреплял его, добавили человеческую кровь — здесь ведь когда-то чернокнижники практиковали, — и этот замес на крови должен был удержать злых демонов в том случае, если они на мир за этими стенами посмотреть захотят. Может, для демонов это и было препятствием, но против огня заклинания оказались бессильны. Пламя расцветало над крышей, как цветок, притягивая взгляд. Отчего-то хотелось потрогать его. Казалось, что оно могло быть не горячим, а холодным, как родниковая вода.

Пламя отпрянуло от руки главного инквизитора. Деревянная балка упала на кокон. Его поверхность затрещала, запузырилась, как обожженная кожа. Невольно инквизитор пригнул голову, присел, как будто балка упала на него и ему стало трудно ее тащить. Он замотал головой, как делает это собака, которая хочет побыстрее высохнуть, только что выбравшись из воды. Балка скатилась с поверхности кокона. Пол под ногами начал расползаться, как старая ткань, доски стали совсем тонкими и хрупкими. Из подвала дохнуло огнем. Будто дом построили как раз над адом. Когда пол прогорит, упадешь прямо в чан, где поджаривают грешников.

Главный инквизитор помчался к выходу. На его счастье, тяжелый засов не закрывали, иначе он сейчас потратил бы очень много времени, чтобы его открыть. Он толкнул массивную дверь, сложенную из тяжелых дубовых досок и обитую по краям железными полосками, но она не поддалась. Стены от жара уже чуть перекосились и заклинили дверь в проеме. Вышибить ее можно было разве что тараном.

Защитный кокон высасывал энергию из окружающей среды, а если вокруг никакой флоры и фауны не было, то из крови, плоти, — из чего угодно. После этого, правда, тело хозяина могло превратиться в некое подобие мумии. Но сейчас главному инквизитору это не грозило. Вокруг было слишком много энергии. Ничего здесь не представляло для него угрозу. Кокон защитит его. Но Ортеге не хотелось, чтобы люди видели, как он выходит из руин, живой, без единой раны. Ненужные разговоры пойдут, что у него, мол, душа нечиста, если его даже огонь не берет, — неспроста это.

На окнах были железные решетки, глубоко вбитые в стены. Главный инквизитор даже не стал пытаться выломать их.

Возле горящего здания стали собираться люди. Со всего города сюда неслись пожарные команды, вооруженные баграми и топорами, как будто на битву какую собрались, а лошади тащили бочки с водой. С обычной водой. Пламя было слишком ярким. Оно, наверное, и солнце могло затмить, случись все днем, ну а ночью-то звезды с луной — само собой…

Над крышей появилось синее облако, чуть поднялось над зданием, точно это душа кого-то из тех, кто в нем погиб, устремилась в небеса. Однако тот, кто там сидит, вдруг будто бы передумал принимать эту душу, нашел какие-то новые грехи, перевесившие чашу весов. Синее облако стало бледнеть, опускаться. Но никто этого не заметил…

Защитный кокон исчез, когда ноги главного инквизитора коснулись мостовой. Он чуть не упал, пришлось ему на одно колено присесть. В воздухе ощущался запах гари. Рядом промчались две лошади, запряженные в повозку, на которой крепилась огромная бочка. Возница одной рукой правил конями, другой неустанно звонил в колокол, похожий на корабельную рынду. В туман вахтенный постоянно ударяет в него, чтобы, окажись кто поблизости, стороной обошел.

Все встречные должны уступать дорогу этой повозке. Пусть даже дворянин окажется перед ней, все равно он в сторону должен отойти.

Главный инквизитор едва успел отскочить, иначе его задело бы крупом лошади, а потом еще и телегой. Взглядом он проводил повозку, потом приподнялся, осмотрел свою одежду. Она совсем не обгорела, даже гарью не пропиталась.

Опыты впредь надо вести за городом, где-нибудь в малолюдном месте, чтобы лишних вопросов у жителей не возникало, а то после этой ночи опять по городу слухи поползут о том, что кто-то хотел демонов вызвать.

Обычно Ортегу сопровождали два телохранителя, но он не боялся и в одиночку ходить ночью по городу. Профессиональные грабители на инквизиторов не нападали. Знали, что проку от этого мало. Пожива будет небольшой, а вот проблем потом не оберешься, потому что после каждого такого налета инквизиторы превращались в голодных собак, спущенных с цепи. Они рыскали по ночному городу целыми отрядами, врывались в злачные места, обыскивали всех без разбору, подозрительных забирали с собой в застенки, а там-то язык развязывался у всех. Плохо приходилось тому, у кого находили хоть что-то прежде принадлежавшее инквизиторам. Пусть этот бедолага вещь попросту купил, он все равно попадал под подозрение, и его не отпускали из застенков, пока буквально наизнанку не выворачивали.

Если у грабителя не хватало ума быстро бежать из города, то его находили и прилюдно казнили. Но и тем, кому удавалось скрыться, радоваться жизни оставалось недолго: их задерживали в дороге, в другом городе, где угодно. Поэтому воры сами избегали инквизиторов. Так что вступить с ними в конфликт мог разве что подвыпивший горожанин, разум которого так помутился от спиртного, что он не понимал, чем такая ссора ему грозит. Когда в застенках холодный сырой воздух да пыточных дел мастера мозг прочистят, поздно уж будет, никакими клятвами и посулами прощение себе не выпросишь. Кстати, те, кто работал в застенках, в основном были глухими.

По всем признакам Стивр Галлесский загнал в свои медные трубы силы ада, демонов каких-нибудь. Что уж он пообещал им — свою ли бессмертную душу (хотя кому она нужна), золото, которым его одарят после победы (правда, ценности в нем еще меньше, чем в душе Стивра), или что-то другое, — главный инквизитор не знал.

Само по себе заклинание было не очень сложным. Ортега мог его воспроизвести. Но он хотел добиться без магии того же результата, что и Стивр, иначе любая ищейка просто взвоет, когда инквизитор будет мимо нее проходить.

А что, если Галлесский врал? Врал, что обходился без магии. Как без нее обойтись, когда один из компонентов взрывчатого вещества — сера? Сера! Ему понадобилась сера!

Она всегда нужна, чтобы злых демонов вызывать. Инквизитор перебирал в памяти другие составные части, размышляя над тем, в каких пропорциях соединял их Стивр. Но опыты все не удавались. Он не мог повелевать взрывчатым веществом. Оно воспламенялось само по себе.

— Ты когда-нибудь сожжешь весь город, — сказал король.

Он не обернулся, заслышав шаги главного инквизитора, не посмотрел в его сторону, но узнал его безошибочно. Король стоял возле сводчатого окна и смотрел на отблески далекого огня сквозь разноцветные стекла. Из-за этого казалось, что лицо его раскрашено. То ли как у варвара перед сражением, то ли как у бродячего актера перед представлением.

— Туда съехались все пожарные команды города. Мне докладывали, что им едва удается сдерживать огонь, чтобы он не перекинулся на другие строения. Ты что, демонов там прятал и теперь они хотят в этот мир ворваться? Что там горит?

— Нет, не демонов. Твоим пожарным их было бы не сдержать.

— Твои инквизиторы смогут?

— Да. Но там нет демонов.

— Я знаю. Горит красиво, — протянул король задумчиво. Огонь притягивал его взгляд.

На покои короля было наложено заклинание, давным-давно, когда он еще не родился, а правил в этих землях один из его предков. Маг, что работал над заклинанием, постарался на славу. Сила заклинания с годами ничуть не ослабела. Если кто хотел скрытно пронести оружие, спрятав его в одежде, а стражники, которые стояли при входе и обыскивали всех, не находили его, — в королевских покоях оно нагревалось докрасна.

Лет пять назад король с интересом наблюдал, как корчится на полу один из его потенциальных убийц. Тот проник к правителю под видом гонца с пограничных укреплений. Он спрятал кинжал во рту. Глубоко, глубоко, почти в глотке. Как уж он собирался его доставать — уму непостижимо. Может, он долго тренировался? Уроки у факиров в цирках брал? Те такие длинные кинжалы и даже мечи глотать умеют. Еще они могут огнем дышать, совсем как драконы. Вот только для этого факирам приходится выпить воспламеняющейся гадости. Вряд ли драконы ее пьют.

Кинжал, раскалившись, стал буквально выжигать бедолагу изнутри, спалил ему гортань, так что тот и кричать даже не мог в полный голос, а только хрипел и плевался кровью. Король на всякий случай отошел на безопасное расстояние. Он не боялся, что кровь окажется отравленной. Его часто пытались отравить, но в покоях любой яд нейтрализовался. Просто он боялся испачкать свою одежду кровью.

На пороге королевских апартаментов с людей спадали любые маски, никому еще ни разу не удалось пробраться туда под видом кого-то другого. Обмануть стражников — полбеды, а вот нейтрализовать заклинание за прошедшие годы еще никому не удавалось. Жаль, что имени мага, сотворившего это заклинание, не сохранилось. Впрочем, две-три сотни лет для чародея не такой уж большой срок. Он мог еще жить, причем не сильно состарившись внешне. Он мог специально сделать так, чтобы имя его забыли, времена-то неспокойные наступили.

— Каков результат? — спросил король главного инквизитора. — Хотя что спрашивать! Достаточно на этот огонь посмотреть.

— Я не могу управлять этим огнем, — ответил Ортега.

— Жаль. Мне доложили, что твои люди остановили мертвецов, но кочевники прорвались. Мне придется сделать рокировку. Отправить войска против кочевников на юг, а твоих инквизиторов — на подавление восстания в северные районы. Популярности это твоим людям и твоей религии не добавит, но что поделаешь, другого выхода нет. Зато ты можешь хоть сейчас объявить всех восставших еретиками, отлучить их от вашего бога. Однако я не уверен, что они твоего бога принимали, а значит, для них проклятие это — пустые слова.

«Твоего бога», — заметил про себя инквизитор, точно и сам король в него никогда не верил, а где-то под подушкой прятал вырезанную из дерева или камня фигурку языческого идола, которому и поклонялся, когда его никто не видел, и приносил ему жертвы.

— Войска подавлять восстание будут с меньшим вдохновением, чем инквизиторы, — продолжал король, — боюсь, что часть солдат вообще на сторону мятежников может перебежать. Средств на то, чтобы заплатить наемникам, в казне не хватит.

Главный инквизитор склонил голову.

— Показательный карательный поход пойдет всем на пользу, — сказал он.

— Не очень усердствуйте, а то выжжете все живое вокруг, так что ни одного человека не останется. Там ведь все-таки и урожай выращивать надо, и другие работы выполнять. Кто делать это будет, если вы всех перебьете?

— Я буду действовать избирательно.

— Я надеюсь на это и на вашу храбрость тоже.

Стивр и Леонель проехали мимо кладбища. Пять лет назад никто не разделял погибших на своих и чужих. Всех вместе сваливали в ямы и хоронили побыстрее в братских могилах. Здесь вместе с людьми должны были лежать даже тролли. Странно, что у инквизиторов еще руки не дошли до этого погоста. Ведь это в их правилах — делить всех на чистых и нечистых. Над первыми ставят трехконечные звезды, а о вторых забывают.

В Стринагарском ущелье от нечисти не осталось и следа, рассыпалась она прахом за пять лет. Лишь только под копытами коней что-то хрустело, как морская галька, отполированная волнами, хотя на самом деле там лежал снег. Ущелье должны были охранять духи. По преданию, это души тех, кого боги оставили здесь, не забрали на небеса. Так что живые должны дорогой этой ходить с опаской. Ведь души мертвых обычно пристают к путникам с глупыми вопросами… И если те дадут им неправильный ответ, то одной своей жизнью они от мертвецов не отделаются, придется отдавать что-то более существенное. Вопрос только — что? Об этом легенды умалчивают.

И без того торговые пути с троллями никогда оживленными не были, а сейчас они и вовсе в запустение пришли. Однако Стивр дорогой этой ходил много-много раз, водил к троллям караваны, нагруженные непонятными для него товарами. Он-то знал, что нужно сделать, чтобы души мертвых его пропустили и не леденили кровь своими завываниями.

Каждый раз ему казалось, что он видит, как вдоль дороги на склонах холмов выстроились люди — лица их темные, то ли сгнившие, то ли загорелые, одежды развевает ветер, а под ними видны ребра. Они стоят, опираясь на копья, и смотрят пустыми глазницами, как мимо них едет тот, кто ими командовал пять лет назад. Пока они здесь, он может чувствовать себя в безопасности. Если бы вдруг в этом месте появились инквизиторы, вряд ли они пережили бы эту встречу.

Стивр, когда в первый раз заметил эти тени, попросил у них прощения. Теперь же он только кивал им. Они кивали ему в ответ и чуть ударяли оружием по щитам. Звук получался такой же, как от срывающихся со склона мелких камешков.

Леонель их не видела. Она лишь чувствовала, что в этом ущелье кто-то прячется, и оглядывалась настороженно.

— Не бойся, — успокоил Стивр, — здесь остались души моих солдат. Они нам не причинят вреда.

— Где они? — спросила Леонель.

— Ты их не увидишь. Ведь ими не ты, а я командовал.

Леонель оглядывала горы, землю, присыпанную снегом, водила вокруг себя рукой с раскрытой ладонью, точно воздух щупала или могла осязать тела тех, что стояли здесь всего-то пять лет назад. Иногда глаза Леонель закрывались, вернее, закатывались, она чуть вздрагивала, покачиваясь в седле. Стивр, увидев это в первый раз, подъехал к ней, поддержал рукой ее спину, чтобы волшебница не упала, но та, открыв глаз, замотала головой.

— Я не упаду. Не бойся.

В ее глазах Стивр прочитал восторг, страх, боль, удивление и множество других чувств. Их было там так много, что это не с чем даже сравнить. Ну разве что с тем, когда хозяин таверны захочет смешать в большом чане все напитки, что у него имеются в подвалах и на полках в зале. Вот только на вкус это будет полнейшая гадость, которую сразу захочется выплюнуть. Но взгляд Леонель в эти секунды был завораживающим. Она, глядя на Стивра, что-то другое видела — прошлое или будущее, или то, что могло произойти, но так и не произошло.

— Ты и сам не представляешь, что ты сделал, — Леонель сказала это как-то очень тягуче, как будто читала заклинание.

— Наверное, — удивился Стивр, — ты хочешь здесь задержаться?

— Я уже все получила. Ты не представляешь, сколько здесь энергии. Ею можно отравиться.

— Вот и я говорю — поедем быстрее.

— Ты как преступник. Его тянет на место совершенного злодеяния, но этого же места он боится.

— Вот, вот. Ты все правильно понимаешь.

Там, впереди, где мир казался зыбким, будто нарисованным на холсте, который развевается на ветру, несколько огромных валунов сдвинулись с места и покатились навстречу Стивру и Леонель.

Доспехи троллей, как и все, что они делали, никогда красотой не отличались — были грубыми, но зато прочными. Сталь специально покрывали патиной, чтобы она не сверкала на солнце, на тот случай, если обладателю доспехов, к примеру, придется сидеть в засаде. Луч, скользнувший по гладкому металлу, может его выдать.

Лошади испугались, остановились, стали пробовать подняться на дыбы или развернуться, но всадники их успокоили, стали похлопывать по шеям, что-то нашептывая в уши.

— Наконец-то, — услышал Стивр голос Крега.

Выпрямившись в полный рост, он был почти вровень с головой Стивра, который сидел на коне. Тролль протянул к человеку огромные ручищи, хотел его обнять, сгрести с седла, прижать к себе, но лошадь чуть дернулась назад, и Стивр ускользнул от объятий.

— Ты мне все кости переломаешь, — стал отмахиваться он от тролля, — представляю, как не сладко приходится вашим женщинам, когда вы их обнимаете.

— Пошляк, — сказал Крег, усмехаясь, отчего обнажились огромные желтоватые зубы, и его лицо стало совсем безобразным. — Но ты меня не представил своей спутнице. Я-то своих представлять пока не буду. Мы для вас все на одно лицо! — Крег махнул назад, где непроходимой стеной высились на дороге с десяток троллей.

— Отчего же, тебя я узнаю! — подмигнул ему Стивр.

— Спасибо. Я тебя тоже. Даже в твоей маске. Можешь ее снять. Если тебя еще кто узнает, то бояться-то уже нечего.

Стивр представил Леонель.

— Рад приветствовать вас, — улыбнулся Крег, чуть кивнув головой.

Склоняться в поклоне он не стал. Не пристало делать это королю. Леонель кивнула ему в ответ. Крег слишком долго смотрел на ее лицо. Он знал, что у людей кожа бывает белой, серой, коричневой, красной, желтой. Так почему же тогда ей не быть и серебряной или еще какой-нибудь расцветки? Но прежде он людей с такой кожей не встречал. Посчитав, что расспрашивать девушку о том, откуда она родом, бестактно, Крег внимание свое опять переключил на Стивра.

— Я уже замерз тебя здесь ждать, — сказал тролль, — думал, что не дождусь, придется вторгаться в ваши земли и отбивать тебя у инквизиторов.

— Вот уж не поверю, что ты на это решился бы. Сколько ждешь-то? День, два, три, а может, месяц? Смотрю, ты почти в камень превратился!

— Ну, не так много. Часа три, но и этого достаточно, чтобы околеть.

— Ты же на самом деле можешь в камень превратиться! Тогда время для тебя ничего значить не будет.

— Слишком сложно.

— Я слышал какие-то разговоры о том, что тролли похитили узника инквизиторских застенков. Это ты сделал? Ты туда пробрался?

Крег кивнул.

— Но как? — недоумевал Стивр. — На эти казематы наложены защитные заклинания. Никто из чужих проникнуть туда не может.

— Значит, может. Вот только ошибся я. Как же сильно я удивился, когда приволок к себе этого человека, стал с ним разговаривать, а он двух слов от страха связать не может, заикается. Ну, думаю, поработали над тобой инквизиторы, а сам себя успокаиваю. Мол, отдохнуть тебе надо, забыть обо всем. Не сразу я понял, что не ты это вовсе. Поначалу эта новость была для меня неприятной. Вот, думаю, незадача какая — столько трудов, а все без толку! Не того утащил! Но пораскинул я мозгами, и новость эта стала для меня очень даже хорошей. Ведь выходило, что инквизиторы тебя не поймали, раз я так и не смог тебя найти.

— Ты из-за меня рисковал сильно…

— Не очень. Свидетелей твоего похищения, вернее, того, кого я вместо тебя приволок, не осталось.

— Отчего же тогда я слышал рассказы, что Стивра Галлесского утащил из подземелья тролль?

— Неужели кто-то остался в живых? Я вроде палицей хорошо поработал. Не-е-е, — протянул Крег, — не могут люди после таких ударов выжить. Я тем инквизиторам кости переломал. Или их товарищи мертвецов расспросили. Черное колдовство?

— Нет. Не думаю. Но стены тоже могут о многом сказать. На них ведь заклятия разные наложены.

— Я об этом не подумал. Стены я не разрушил бы, на это ушло бы слишком много времени, да и шума было бы очень много.

— Вот видишь, король мог против тебя за это ополчиться, вторгнуться в твои земли.

— Не до этого ему сейчас. Лишних солдат нет. Я знаю. Собирает хоть кого-нибудь, чтобы с кочевниками совладать. А пришел бы он сюда, я бы ему объяснил, что не стоило этого делать. Риск оправдан. Я за тебя многим могу рискнуть.

— Не стану утверждать, что это слова мудрого правителя.

— Не учи меня! Это слова честного правителя, который помнит тех, кто ему добро сделал! Вот если бы я забыл об этом, тогда бы грош была мне цена.

— Спасибо, — искренне поблагодарил его Стивр. — Вообще-то версии моего похищения разнятся. Все в основном говорят, что будто бы меня демон уволок, который пришел в подземелье в огне и дыму. Эта версия более выгодна инквизиторам, потому что очерняет меня в глазах людей. Вот она и считается официальной.

Представление было хуже некуда. После такого зрелища начнешь впадать в депрессию, думая, что мир катится под уклон, в пропасть. Расцвет его давно уже миновал, а значит, вряд ли в нем появится что-то новое. Даже те, кто только придут в него, наверняка станут жалкими подражателями своим предшественникам.

Король прервал выступление, хлопнув в ладоши. Этот тихий звук был сравним с раскатами грома — циркачей точно заклинание какое поразило, связанное с мгновенным окаменением. Они застыли в нелепых позах. Вот только девушка, которую подбросили акробаты, зависнуть в небесах не могла. Она грохнулась о каменный пол, ведь партнеры ее ловить и не думали, да так и осталась лежать, лишившись чувств. Королю почудилось, что он услышал треск, с каким ломаются кости. Он поморщился, отвернулся.

Из-за колонн вышли стражники.

— Прогоните их прочь, — бросил им правитель, указывая на циркачей.

— Господин, — заголосили артисты хором, бросившись было к трону, но остановились перед частоколом пик, что выставили перед собой охранники, загораживая своего хозяина.

— Прочь! Побыстрее, — отмахнулся король.

Волосатая женщина оказалась искусственным созданием. Кто-то вживил в ее тело волосы, даже не волосы, а шерсть, мягкую, бархатистую, как у кошки, но таких уродов не трудно создавать. Король слышал о магах, которые поставили на поток производство подобных существ, благо спрос на них был большой. Бродячие артисты частенько хотели иметь в своих труппах уродца с огромным лягушачьим ртом или заостренными ушками. Иногда и магии никакой не требовалось. Подобного мог сделать буквально любой. Рецепт не сложный: надо лишь раздобыть ребенка, а потом из него, как из глины, слепить практически все, что захочешь. В общем, если в селении пропадал ребенок, то не стоило сразу винить волков или вампиров.

«Кто ее сделал?» — хотел спросить король, но он знал, какая после его вопроса последует реакция. Маги, которые выполняют подобную работу, преступают черту закона. Никому из смертных не позволено исправлять то, что сотворил создатель, и расплата за это — костер. В подобных случаях чародеи накладывают защитные заклинания, стирающие память, так что циркачи вряд ли смогли бы дать вразумительный ответ на этот вопрос.

Акробаты быстро подняли распростертую на полу девушку, схватили ее за руки и за ноги без каких-то усилий. Она была легкой. Иначе ее трудно было бы подбрасывать.

«А кто ее сделал?» — Теперь король хотел ткнуть пальцем в сторону акробатки.

Она и вправду походила на фарфоровую статуэтку цветом кожи и хрупкостью. Но ее кожа была белой только оттого, что девушка потеряла сознание. От удара о каменный пол она вообще должна была рассыпаться.

Король так и не задал этот вопрос. Стражники подталкивали циркачей кончиками копий. Циркачи поспешно отступали. Им повезло, что живы остались.

Монарх встал с трона, прошелся по залу, разминая ноги, подошел к окну, за которым лежал начинающий засыпать город. Вдоль крепостных стен шагали стражники. Король различал их даже в сгущающейся темноте. Много лет назад он влил в свои глаза раствор, из-за которого мог видеть ночью так же, как кошки. Помимо зрения раствор обострял еще и слух. Вот только кошка, откуда бы она ни упала, всегда на лапы приземляется, и, говорят, у нее не одна жизнь, а девять, но чудодейственный раствор такими способностями не наделял. Любой удар кинжалом в жизненно важные органы мог бы стать для короля последним. Он уловил движение позади себя, резко обернулся. — Что тебе?

Главный инквизитор согнулся в поклоне. Он сжимал в руке пергаментный свиток, обвязанный веревочкой с сургучной печатью.

— Донесения тайных агентов. Они докладывают, что у кочевников в городе разветвленная шпионская сеть.

— Все сведения получены во время пыток? — Да.

— А сам-то ты разве не признался бы, что являешься агентом кочевников, начни тебя пытать?

— Не признался бы.

— Да? Не уверен я в этом. Хотя ты ведь можешь усмирять боль. Каленое железо и огонь тебе боли не причинят. Хватит пыток! — Голос короля стал резким. — Мы настроим против себя население города, и люди сами откроют ворота, когда сюда кочевники подойдут, вас всех поднимут на пики, а с меня снимут голову.

— Но как же с этим быть? — спросил инквизитор, чуть склонив голову и протягивая свиток.

— С этим?! — Король взял послание, сломал печать, развязал шелковые веревочки.

Далеко на востоке люди тратят всю свою жизнь, чтобы научиться писать таким вот каллиграфическим почерком. Завитушки и картинки, что появлялись по краям пергамента, приобретали какой-то подтекст. Они сами по себе были ценными, более ценными, нежели сообщения. Жаль, что они не могли сохраняться, а исчезали каждый раз, когда приходило новое донесение, иначе король смог бы собрать их все без исключения, все, что появлялись на этом пергаменте. За три сотни лет, что он существовал, набралась бы целая библиотека. Но, к сожалению, удавалось лишь переписать, в лучшем случае сам текст. Не так красиво, конечно, потому что даже у самых искусных переписчиков, сколько бы они ни бились, это не получалось.

Писать послание мог человек, находившийся в этот момент на другом конце света. Его почерк мог быть таким отвратительным, что, кроме него, слова никто бы и не разобрал. Но это не важно. Важно другое: чтобы он указал на своем послании секретное слово, и тогда его текст мгновенно проявлялся на волшебном пергаменте, с той лишь разницей, что написан он был каллиграфическим почерком. Пергамент совсем не истрепался и был таким же прочным, как если бы его сделали только что. Этот способ был гораздо надежнее и быстрее, чем пересылать донесения с гонцом или почтовым голубем.

— Нам нужен герой из народа, — сказал король, — красивый, сильный, благородный, наподобие тех, кого в сказаниях описывают.

— Это только мифы, — развел руками инквизитор.

— Все имеет под собой основу. Вот только герои, которые вошли в легенды, на самом-то деле были совершенно иными. Просто их приукрасили, наделили чертами, которых у них и в помине не было.

У короля изо рта шел пар. Зал был слишком большим и слишком холодным. Каменные стены впитывали тепло, как губка воду, и сколько бы ни сгорало дров и угля в каминах, все равно эти стены не прогревались. Они походили на окоченевшего мертвеца, которому можно вернуть способность двигаться, но он так и останется навсегда холодным. Здесь было зябко, до мурашек на коже, даже когда за окном народ мучился от жары и истекал потом. Король завернулся в полы плаща, подбитого серебристым мехом.

— Я читал некоторые хроники, — продолжил он, — знаю, о чем говорю. Лейбор, к примеру, тот Лейбор, о котором старики рассказывают детишкам в каждой деревне по вечерам, а те слушают, затаив дыхание, был трусом. Он бежал без оглядки вместе со стражниками, что стояли на приграничном перевале, от варваров. Ему повезло. Лавина с гор сошла и погребла всех его врагов.

а Лейбор потом рассказывал, что это он их перебил голыми руками. У него мозгов было не больше, чем у дракона. И все они помещались не в голове, а чуть пониже пояса. В те времена любой волшебник мог считывать мысли, и выяснить, что там, на перевале, произошло на самом деле, не составляло труда. Вот только тогда, как и сейчас, нужен был народный герой. Простой парень из низов, который служит на благо государству, себя не жалея. Лейбор на эту роль подошел. Ну а когда в нем перестали нуждаться, от него избавились. Он слишком много возомнил о себе и захотел обладать всем самым-самым: титулами, наградами, поместьями, женщинами… Не буду говорить, как от него избавились. Ты ведь и сам сотню способов придумаешь, не сходя с этого места, как нам расстаться с тем героем, когда надобность в нем отпадет. Но сейчас он нам нужен. Ты не знаешь такого?

— Стивр Галлесский? — спросил главный инквизитор. Он знал, что рискует, что может вызвать гнев короля, ведь Стивра инквизиторы упустили, но его имя первым приходило на ум.

— Я тоже о нем подумал. Мы могли бы чуть подправить его память. Но он ведь перешел границу с троллями.

— Инквизиторы границу не охраняли. Мои люди Стивра не пропустили бы.

— Знаю.

— Казнить начальника поста?

— Не стоит. Я же тебе сказал, что хватит казней. Нам нужен герой. Мы должны сделать так, чтобы все хотели быть на него похожими, чтобы без страха шли против кочевников, против мертвяков, против кого угодно. Но главное — чтобы они видели цель своей жизни в защите короля и королевства. И не важно, кто окажется в роли врага. Не исключаю такой возможности, что со временем им может стать и сам Стивр Галлесский.

— Начальник поста, что выпустил Стивра — его зовут Гром, — хороший солдат.

— Быстро соображаешь. Но если я запретил его казнить, это не значит, будто я хочу его возвысить. Из грязи-в князи? Нет! К тому же он слишком стар. Его не исправить. Он так и умрет, не поднявшись выше начальника приграничного поста. Нам нужен молодой герой.

Король посмотрел на пергамент. Само сообщение, начертанное на нем, ничего не стоило, — он не успел его даже прочитать до конца, когда неожиданно слова вверху пергамента стали бледнеть, исчезать, а на их месте появляться совершенно другие.

Первые же буквы заставили короля впиться взглядом в текст.

— Кто такой Дориан Хо? — спросил король, дочитав сообщение.

— Инквизитор, перспективный, молодой. Мертвецов он остановил. Кочевников не смог. Сил не хватило. Я думал, что он погиб. Но он выжил.

— Вот-вот! — обрадовался король. — Срочно отзовите его и поставьте во главе своих вновь формируемых отрядов. Он будет нашим героем.

Крегу в замке жить не нравилось. Построили его с далеко идущими целями: для того, чтобы в трудную пору в нем могли укрыться обитатели окрестных поселений, а еще если послы от людей приедут, то произвести на них соответствующее впечатление. Все-таки не землянка и не пещера, а какой-никакой королевский дворец.

Замки поменьше были раскинуты по всей стране. По утрам, когда еще солнце едва поднималось над горизонтом, такое же сонное, как и Стивр в эти минуты, Крег уже покидал свое жилище. Дел у него хватало. Он помогал убирать урожай, обучал боевым навыкам своих молодых воинов. А те старательно молотили друг друга тупыми мечами.

— Не устоять нам, коли война начнется, — говорил Стивру Крег, — слишком мало нас осталось.

— Запретесь у себя в замке. В нем осаду многолетнюю выдержать можно, — размышлял Стивр. — Ты боишься, что нечисть вернется?

— Боюсь. Но вот вас, людей, не боюсь. Но когда я говорил насчет войны, то имел в виду не нечисть, а именно вас. Ты мне еще в Стринагарском ущелье одну мысль хорошую подал. Я о наемниках. Людей ведь подкупить можно, и они начнут друг с другом сражаться.

— Ты что, повстанцев или кочевников подкупил? Или и тех и других?

— Ни тех, ни других, — отмахнулся Крег, — это я так… э-э-э… мысли вслух говорю.

Стивр ему не поверил.

Прошла неделя с того дня, как Стивр появился на земле троллей. Крег решил, что он уже достаточно отдохнул и можно приступить к серьезному разговору.

— Хочу тебе кое-что показать, — заявил Крег, — внимательно смотри.

— Хорошо, — кивнул Стивр.

Тролль порылся в комоде, достал покрытый нагаром котелок, в котором кашу или похлебку какую варили, и водрузил его на стол донышком вверх, потом из кармана он извлек две глиняные фигурки и поставил их на перевернутый котелок.

Они были сделаны грубо, точно их дети лепили, которым главное, чтобы у игрушки было две руки, две ноги и одна голова. Но руки получились неодинаковыми, ни по длине, ни по толщине, да и опирались куклы на какие-то корявые ноги, согнутые не совсем в тех местах, где они обычно сгибаются у людей. Как будто их кости не разломались, а потом плохо срастались. Фигурки были раскрашены. Стивр сперва подумал, что Крег хочет похвастаться успехами своего сынишки, и уж собрался было сказать что-то ободряющее, как вдруг понял, что одна из поделок изображает короля. Ни глаз, ни носа, ни рта — лицо ровное, как шар, лишь различимы отпечатки пальцев на глине, похожие на ритуальные шрамы. На глиняной кукле была красная мантия с золотым пятном на спине, которое, видимо, символизировало королевский герб (тролль не смог изобразить его в деталях), а на голове — золотой блин, скорее, походивший на помятый от страшного удара шишак, чем на королевскую корону.

Внимательно присмотревшись ко второй фигурке, полностью, за исключением лица, выкрашенной в темно-коричневый цвет, Стивр понял, что она изображает инквизитора.

— Узнаешь, кто это? — спросил Крег.

— Король и какой-то инквизитор?

— Правильно, — одобрительно кивнул тролль, — король и главный инквизитор.

Стивр ждал, что Крег достанет сейчас иголки и начнет колоть фигурки или бросит их в огонь, оторвет головы… Это очень старая магия: если что-то подобное делать с куклами, изображающими конкретных людей, то действие перекинется с копий на оригиналы. Стивр подумал, что останавливать Крега не будет, пусть творит с этими фигурками все, что ему захочется, но тролль медлил.

— Что же ты ждешь? — спросил Стивр.

Крег щелкнул пальцами сперва по главному инквизитору, сбивая его на пол, следом то же самое проделал и с фигуркой короля. Тот упал на правый бок, рука его разлетелась на несколько кусков, отвалилась ступня и рассыпалось полголовы. С прототипом главного инквизитора беда приключилась и того хуже — он упал и раскололся пополам.

После таких ран ни один человек не выжил бы.

— Ух, — только и сказал Стивр, — они…

Крег жестом остановил его, вытащил из кармана еще одну фигурку и поставил ее на то место, которое прежде занимали король и главный инквизитор. Кого она изображала, Стивр все никак не мог понять.

— Это кто? — наконец спросил он.

— Это ты, — ответил Крег.

— Я? — удивился Стивр, хотя чему уж тут было удивляться.

Кукла была сделана так же грубо, как и другие, и у Стивра, когда он попытался получше ее рассмотреть, заныли суставы, точно к перемене погоды или от старости, а еще ему показалось, что лицо его начинает растекаться, как тесто для блинов по сковородке. Ощущение было таким реальным, что он обхватил лицо ладонями и успокоился, только когда проверил, что нос, рот и все остальное не стало растекаться, подобно снеговику, подтопленному лучами весеннего солнца.

От таких мыслей Стивра пробил холодный пот, он заструился по спине противным ручейком. Мужчина стал трогать свое лицо, как слепой, который ориентируется лишь на свое осязание. Дикие народы верили в то, что любое изображение отнимает у человека часть души. От этого он изменяется, черты его сглаживаются, совсем как у каменной статуи, которую много-много лет подряд гладит ветер. Но, кажется, ничего не изменилось. От сердца отлегло, когда Стивр в этом убедился.

Фигурка шаталась на поверхности котелка, точно у нее подкашивались ноги. Невольно руки Стивра потянулись к ней, чтобы удержать, поймать, если она начнет падать. Ему совсем не хотелось, чтобы она разбилась на мелкие куски. Пусть Крег и говорит, что ничего от этого не будет.

— И что это значит? — спросил Стивр.

— По-моему, я все очень понятно объяснил.

— Общий смысл твоей затеи мне ясен. Ты предлагаешь свергнуть короля и убить главного инквизитора. Но сделать это потруднее, чем скинуть пару глиняных фигурок на пол. Они, кстати, заколдованные?

— Нет, ни королю, ни главному инквизитору ничего не будет от того, что их копии разбились, а жаль. То, что убить их обоих труднее, чем эти фигурки разбить, я знаю, но все-таки нет ничего невозможного. Кстати, мне очень нравится твоя реакция. Пять лет назад, когда я намекал тебе на то же самое, что ты мне ответил? Не помнишь?

— Нет.

— Ну так я тебе напомню. Ты идею эту отверг, сказал, что так не годится. Мол, нельзя любыми путями власти добиваться, всех на своем пути уничтожая. Дескать, король — законный властитель и тот, кто захочет его с трона свергнуть, — преступник. Я рад, что ты наконец свою точку зрения поменял. Что, так невмоготу стало при нынешнем монархе жить, да при инквизиторах?

— Трудновато, — кивнул Стивр.

— Вот теперь ты превосходно понимаешь, что совершил очень серьезную ошибку пять лет назад, потому что тогда все сделать было проще.

— А ты-то что так за нас переживаешь? — не выдержал Стивр. — Тебе какое дело до того, кто у нас правит?! Не все ли равно?

— Нет, конечно. Мне совсем не все равно. Я, уговаривая тебя королевский трон захватить, прежде всего о себе да о своих землях думал. Мне нужна спокойная и надежная граница с вашими землями. При инквизиторах я такой границы иметь не буду. Я знаю, что они помышляли на мои территории пробраться под видом купцов, чтобы разведать обстановку, закрепиться, наладить связи, а потом начать экспансию. Мне это не нужно. Вот я тебе и предлагаю убить короля и главного инквизитора. Я тебе в этом помогу.

— Ты представляешь, сколько во дворце охраны? Прежде чем туда ворвешься, придется буквально через горы трупов пробиваться, по колено в крови, да и то если удастся собрать приличную армию и взять штурмом стены или ворота города.

— Есть способ попроще. Я ведь пробрался в подземелье, где твоего двойника пытали, — хитро сощурился Крег.

Эти слова так поразили Стивра, что он застыл с открытым ртом.

— Как же я мог про это забыть! — Стивр чуть было не ударил себя ладонью по лбу. — Рассказывай!

Неподалеку от замка из отполированного до блеска камня было сложено странное полукруглое строение. Высотой оно было не более метра, но Стивр полагал, что основная его часть располагается под землей. Вход в него закрывала обитая железными полосами деревянная дверь — такая массивная, что, будь она и не заперта, человек все равно не сдвинул бы ее ни на сантиметр.

— Это похоже на усыпальницу, — он поделился своими мыслями с Леонель. — Неужели Крег решил построить себе усыпальницу при жизни?

— Ха, слово „усыпальница“ от слова „спать“ происходит. Думаешь, Крег по ночам туда забирается, ложится на пол и проверяет, удобно ли ему там будет спать? Ведь спать-то придется сотни и сотни лет.

— Никогда в это не поверю. Тролли на такую бестолковщину, как усыпальница, тратить время свое не будут, хоть и живут они подольше, чем мы.

Стивр посмотрел на Леонель и понял, что его утверждение не совсем верно. Он ведь не знал, сколько могла прожить сама Леонель.

— Это только люди могут тратить время на то, чтобы усыпальницы возводить, — продолжил он свою мысль.

— Не нравится мне оно, — кивнула на странный объект волшебница.

— Почему? — удивился Стивр.

Его как раз что-то тянуло к этому сооружению, как магнитную стрелку на компасе притягивает север. Но на Леонель оно, похоже, действовало прямо противоположно.

— Оно магию поглощает. Чем я ближе к нему подхожу, тем хуже себя чувствую, будто кто силы из меня высасывает. Ближе чем на пару десятков метров боюсь приближаться. Голова начинает кружиться. Боюсь, в обморок упаду. А если я одна там окажусь и никто меня вовремя не вытащит, то, думаю, и не очнусь.

— Ой, — испугался Стивр, — ты тогда поосторожнее. Надо выведать у Крега, что он там хранит. Не заточил ли он там мага какого-нибудь? — Стивр вопросительно посмотрел на Леонель.

— Выведай, как возможность представится. Но там точно не маг.

Стивр начал расспрашивать Крега за обедом. На массивном столе, как обычно, высились горы всевозможной снеди. Стивр боялся, что при таком рационе скоро он станет таким же, как тролли, и, к сожалению, не в плечах, а в области живота.

— Что там у тебя такое выстроено, — начал Стивр, — похожее на погреб.

— Ты почти угадал.

— Хранишь там запасы провианта? Моченые яблоки и соленые огурцы?

— Ага, — сгримасничал Крег, — еще мясо копченое.

— Почему не в замке? Если кто придет сюда и замок осадит, то от этого склада толку никакого не будет. Разве что противнику радость.

— Там нет ничего съестного. — Лицо тролля стало серьезным.

— Загадками говоришь. Выходит, это погреб, — стал рассуждать Стивр, — но хранишь ты там вовсе не провиант. А коли разместил его вдали от замка, там хранится что-то опасное, наподобие зарядов к моим адовым трубам. — Выстроив эту логическую цепочку, Стивр посмотрел на Крега с удивлением: — Ох, неужели тебе это удалось?

— Нет, — сказал Крег, — но ты почти угадал. Хочешь посмотреть?

— И ты еще спрашиваешь? — встрепенулся Стивр. Ему больше не хотелось есть.

Они обвязали сапоги тряпками, чтобы совсем не было слышно, как цокают подбитые гвоздями подошвы по каменному полу, иначе они напоминали бы кавалерийский отряд, который может даже мертвецов поднять из могил.

Стивру показалось, что здесь и вправду пахнет мертвецами. Воздух был каким-то спертым, тяжелым, густым, точно окна в доме не открывались уже несколько лет. Ветер из воронки толкал Стивра в спину. Зрачки его сейчас были расширены, занимая чуть ли не все глазное яблоко. Крег капнул в них какой-то жидкости, которая позволяла видеть в темноте не хуже, чем днем.

Леонель было как обычно плохо, кожа ее побледнела, от лица совсем кровь отхлынула. Выбравшись из воронки, волшебница тут же упала на пол без сил, стала отползать от нее подальше, потому что она продолжала высасывать из нее жизненные силы. Руки девушки тряслись, она прерывисто дышала и все никак не могла схватить флакончик, висевший у нее на шее. Стивр подошел к ней, взял флакончик, отвинтил крышку, поднес горлышко к ее губам. Она сперва отпрянула, в глазах ее прямо-таки читалось раздражение „что ты возишься со мной, как с маленькой“, но потом она приникла губами к сосуду. Когда она пила, зубы ее выстукивали такую дробь по краю горлышка, будто она замерзла и дрожит от холода. После нескольких экспериментов с перемещением через воронку эту настойку изготовили тролли. Она помогала вернуть Леонель силы. Ее кожа стала розоветь, дрожь уходила.

— Дверь! — приказал Стивр.

На двери закрыли тяжелый засов, теперь, чтобы проникнуть в эту комнату, нужен был таран.

Люди окружили Стивра и Леонель стеной, в случае нападения они закрыли бы их своими телами, а еще так легче было держать круговую оборону. Построение называлось „еж“, но выполнено оно было не совсем точно, потому что у них не было щитов. Против людей они выстоят, но против магии — нет.

Леонель осмотрелась, нашла входную дверь, вскинула в ее направлении руку и зашептала что-то непонятное, закрыв глаза. Это продолжалось секунд десять, потом она замолчала, прислушалась — по ту сторону было тихо.

— Собаки, — тихо сказал она, — ищейки, почти почувствовали нас. Сейчас они не опасны.

Стивр видел страх в глазах людей. Но его было совсем не много — так, где-то притаился на краешке сознания. Эти воины ведь никогда не сталкивались с главным инквизитором. Только с его подчиненными. Чего от них ожидать, они хорошо знали, а о главном только слухи ходили, что он пьет кровь девственниц и таким вот способом пытается стать бессмертным. Или еще: мол, дня не проходит, чтобы он не вырвал сердце у грешника. Но над такими байками только посмеяться оставалось, ведь они рисовали главного инквизитора каким-то чудовищем, а он был всего лишь человеком.

— Вставай, вставай! — Стивр, озираясь, подталкивал Леонель. Он знал, что у них совсем нет времени: главный инквизитор нежиться в постели не будет и проснется от любого шороха, если уже не проснулся.

Откуда-то из края комнаты к ним метнулся синий луч, холодный, он почти долетел до людей, но Леонель, извернувшись, успела вскочить на ноги, заслоняя собой и Стивра, и остальных. Она выставила перед собой руки и чуть закрыла глаза, будто думая, что если не видеть опасность, то и она тебя не увидит и пройдет стороной. Воздух перед ней замерцал, так бывает, когда он раскаляется где-нибудь в пустыне, создавая иллюзии, которые быстро исчезают. Воздух сгустился, стал похож на огромный щит, не меньше трех метров в диаметре, Стивр даже разглядел клепки и железные полосы, скреплявшие доски, из которых якобы он был сделан. Удержать его не смог бы ни один силач. Даже тролль согнулся бы от такого веса и поставил бы край щита на землю. Лицо Леонель лишь чуть дрожало от напряжения.

Все произошло меньше чем за секунду. В отблесках луча Стивр увидел в дальнем конце комнаты человеческую фигуру в инквизиторском балахоне. Синий луч растекся по щиту, как волна, распался, сорвался с его краев, ударился позади людей в стены и пол, раскрошив камень, разбив витражи на окнах.

Запахло горелым. Грохот стоял страшный. В дверь колотили. Стена в тех местах, где к ней крепилась дверь, осыпалась каменной пылью.

— Не-э-э-эт!!! — закричал Стивр.

Он только сейчас увидел самое главное. Самое ужасное. Синий луч, оказывается, задел воронку, через которую они прошли. Она замерцала и стала распадаться, а потом исчезать. Стивр не был уверен, что его не размажет в пространстве на все эти сотни километров, которые разделяют покои главного инквизитора и механизмы, установленные в землях троллей, если он сейчас войдет в воронку. Эта смерть была куда как страшнее, чем от посохов инквизиторов, да и им не так-то легко будет выломать дверь. Стивр поблагодарил безвестного мастера, сделавшего ее. Возможно, благодаря ему им пока что удалось сохранить себе жизнь.

Стивр инстинктивно присел, услышав, как что-то рассекает воздух — огромная секира пронеслась над его головой, срезав верхушку шлема, и вонзилась в стену позади него, застряв в камне. Секира вздрагивала, будто кто-то невидимый пытался ее вытащить, но она слишком глубоко увязла. Древко ее обломилось, упало на пол.

Стивр завертелся волчком, упал на пол, откатился… То же самое делали его люди, потому что в них летели ножи, топоры, копья, мечи, а щит, что все еще удерживала Леонель, уже не спасал от них, и все эти орудия смерти проходили сквозь него, будто никакого щита и не было. На них нападали со всех сторон. Стивр озирался, но врагов не видел. Оружие срывалось со стен само, появлялось из пустоты. Один из мечей рассек Леонель руку, но не глубоко, из раны засочилась кровь. Девушка опустила щит. Он тут же исчез. Леонель поднесла к травме ладонь, останавливая кровь.

Разбрызгивая кровь, перед Стивром прокатилась отрубленная голова. Кто-то позади него упал на пол — тот стал липким от крови. Стивр боялся, что, оглянувшись, увидит мертвыми всех своих спутников. Вот он и не оборачивался.

Лицо Леонель исказилось, постарело сразу на несколько десятилетий. Оно стало таким же, каким и должно было быть у человека, прожившего восемь-девять десятков лет. Впрочем, так долго не живут. Лицо ее избороздили глубокие морщины. Леонель сжала пальцы в кулаки, потом закрутилась на месте, что-то завывая бессвязное, чуть согнувшись. Вокруг нее завертелись все эти мечи, копья, топоры, будто она смогла подчинить их своей воле. Она стала центром урагана. Сделав три оборота, Леонель остановилась, выбросила перед собой теперь уже разжатую кисть, указывая оружию, куда ему надо лететь.

— Ха-а-а-а-а-а!!! — Голос Леонель был страшным. От него мурашки побежали по спине Стивра.

Леонель отбросило чуть назад, как будто она натолкнулась на невидимую стену, но она устояла на ногах, провела ладонью по лбу, стирая пот.

Оружие впивалось в стены, вспарывало обивку на креслах, рвало гобелены, потом падало на пол. Оно походило на пчел, которые, сделав один укус и оставив жало в ране, умирают. Главный инквизитор двигался куда как быстрее обычных людей, за ним и глаз уследить не мог. Стивр увидел, как на стене метнулась тень. Один из кинжалов задел полу его балахона, пригвоздил к обоям, но ткань порвалась. С лезвия кинжала закапала кровь.

„Кто ты?“ — взорвалось в голове у Стивра, но этот вопрос главный инквизитор задавал вовсе не ему.

„А разве ты меня не узнал?“ — услышал он ответ волшебницы.

Но ведь и Леонель и главный инквизитор молчали.

„Они читают мысли друг друга, — догадался Стивр, — они и его мысли должны были читать, да и всех, кто был в этой комнате“.

„Узнал. Тебя нужно было убить раньше“. — В его мыслях чувствовалась ярость.

„Как ты убил своего учителя? Со мной ты опоздал“.

„Не думаю“.

„Ты же боролся с магией, а сейчас используешь ее. Твои последователи объявят тебя отступником и сожгут“.

Главный инквизитор ничего не ответил, но, может, Стивр просто перестал улавливать обрывки их мыслей. Он все никак не мог определить, где же находится главный инквизитор. Стивр улавливал его мысли как будто со всех сторон. Вот если бы тот шелохнулся, если бы зашуршал камень под его ногами, заскрипела задетая им мебель.

Внезапно всю залу залил огонь, ослепительный, как солнце, вернее, как луна, потому что он был серебряным. Глаза жгло, будто в них плеснули кислотой. Стивр уткнулся головой в ладони. Он чувствовал, как пламя прокатывается по его спине, подпаливая одежду.

Они как дети, с которыми играют взрослые, они как мышки, попавшие в лапы кошки, а он-то воображал, что сможет победить в одиночку главного инквизитора. Надо уходить. Ничего не получится. Противник убьет их всех. Хорошо бы Крег побыстрее восстановил переход. Он надеялся, что Леонель прочитает его мысли.

Стивр не стал бы точно утверждать, слышал ли он, как кричит Леонель, или этот крик только почудился ему. Уши заложило. На спине тлела одежда, руки и ноги ломило, как у старых людей к перемене погоды. Мужчина приподнялся, стал протирать глаза, но от этого становилось еще больнее, и он мало что видел сквозь слезы, которые ручьями стекали по его щекам.

Люди лежали вповалку, как сбитые мячом кегли. У стены, прислонившись к ней спиной, сидела Леонель. На ней совсем не осталось одежды. Глаза ее были закрыты, волосы — обожжены, лицо и губы — все в каменной крошке. У нее лишь чуть вздрагивала левая рука, будто только в ней и остались последние капли жизни. Кожа на подушечках пальцев почернела и местами потрескалась.

Стивр бросился к девушке, чтобы хотя бы защитить ее своим телом. Он опустился перед ней на колени, расставил широко руки, будто обнять хотел. За спиной потянуло холодом. Ощущение было очень приятным. Стивр оглянулся. В центре зала появлялась воронка.

— Наконец-то! Пойдем… — зашептал Стивр на ухо Леонель, но он не был уверен, что она его слышит. Да и не двигалась она. Тогда Стивр взял ее на руки. Девушка оказалась очень легкой и хрупкой, точно кости у нее были из соломы — кожа туго обтягивала их, как шпангоуты обтягивают борта лодки.

„Она сожгла часть своего тела, — догадался Стивр. — Она и раньше была совсем худенькой, а теперь в ней мало чего осталось“.

— Куда ты меня тащишь? — Стивр скорее догадался по губам, что сказала Леонель, чем услышал ее.

— Проход открылся. Надо спасаться.

— От кого?

— Главный инквизитор… — начал Стивр.

— Его нет, — прервала его Леонель.

— Нет? — удивился Стивр. — Так этот огонь… — Догадка его так поразила, что он замолчал и остановился. — Этот огонь ты сделала?

— Я была этим огнем, — уточнила Леонель.

Ее губы исказила улыбка. Но они все спеклись и от слабого движения начали трескаться. Стивр испугался, что Леонель сейчас рассыплется, как разбитая ваза на мелкие кусочки, и обнял ее покрепче.

— Ты меня сломаешь, — прошептала Леонель.

В дверь все продолжали колотить тараном, но обитые железом края оплавились, срослись с косяком, да и саму дверь так перекосило, что она стала со стеной практически единым целым.

Стивр сорвал чуть тлеющую портьеру, обмотал в нее Леонель. Она уже не протестовала.

Он услышал стоны и шорохи, несколько человек поднялись. Сперва на коленки, потом на ноги, как дети малые, которые только учатся ходить. Их пошатывало, на ногах удержаться могли не все, человека три всего, остальные остались сидеть, осматривать свои раны. Четверо так и не подавали признаков жизни. У противоположной стены Стивр различил обгоревшую тряпку, измазанную чем-то бурым. Она лежала прямо на отпечатавшемся на полу, чуть смазанном по краям человеческом силуэте.

— Инквизиторы подумают, что сюда дьявол явился, — он кивнул на тряпку, но Леонель туда и не посмотрела, — а главный инквизитор дал ему бой и проиграл. Его сделают святым.

— Не успеют…