Военная история Востока известна гораздо хуже европейской (во всяком случае, массовой аудитории), хотя по своим масштабам, ожесточенности, вкладу в развитие военного искусства и влиянию на мировую историю многие азиатские сражения превосходят самые знаменитые битвы средневековой Европы – Гастингс и Баннокберн, Креси и Азенкур меркнут по сравнению с войнами арабо-мусульманского мира, Золотой Орды, Индии, Китая или Японии.
Новая книга проекта «Войны мечей» посвящена величайшим сражениям Востока за полторы тысячи лет – от грандиозных битв эпохи Троецарствия до завоевания Индии Великими Моголами, от легендарных походов Чингисхана до разгрома японского флота первыми корейскими «броненосцами» (1592 г.), от беспощадной схватки Тамерлана с Тохтамышем до становления сегуната Токугава.
v 1.0
Есть одно любопытное совпадение в истории цивилизаций, создавших облик современного мира. Все они начинались с войн, которые затем обрастали эпическими преданиями. Эпосы, в свою очередь, являлись базовыми для культуры текстами: многие поколения обращались к ним не только как к литературным памятникам, но и как к своеобразным учебникам по политике, религии и военному делу.
Классическая цивилизация Греции и Рима возводит свое основание к Троянской войне. Греки боготворили «Илиаду» и «Одиссею», но и римляне полагали, что их предки – троянцы, бежавшие во главе с Энеем из горящего города. Для Ветхого Завета такого же рода событием является вторжение израильского племени под началом великого воителя Иисуса Навина на территорию Палестины. В Индии до сих пор считают боговдохновенным эпос «Махабхарата», центральным событием которого является 18-дневная битва на поле Куру. Наконец, в Китае одним из самых значительных событий, отраженных в древнейшем поэтическом сборнике «Книга песен» («Ши цзин») была битва при Муе, когда восставший клан Чжоу одержал победу над армией жестоких правителей Инь, что радикально изменило течение китайской истории.
Все эти сражения, судя по всему, имеют исторические прототипы. Историчность битвы при Муе вообще не подвергается сомнению; она датируется 1122 или 1057 годом до н. э. Троянская война, несмотря на все сложности археологического подтверждения этого события, вероятнее всего, тоже являлась реальным эпизодом средиземноморского переселения «народов моря» в XII–XII веках до н.э. Тогда же (рубеж XIII–XII веков до н.э.), скорее всего, совершались походы израильских племен во главе с Иисусом Навином.
Более всего проблем с датировкой битвы при Курукшетре. Согласно индийской эпической традиции, она произошла в начале «кали-юги» – «железного века», последней эры в истории мироздания, после которой наступит эпоха великого обновления. Кали-юга началась примерно за 3000 лет до Рождества Христова. Однако мы знаем, что индо-арии, носители мифологии, легшей в основу «Махабхараты», проникли на территорию Индостана лишь в середине второго тысячелетия до н. э. Поле Куру – одно из достопримечательностей современной Индии – находится в 160 км к северу от Дели. Следовательно, исторический «прототип» битвы при Куру должен был произойти не раньше XII–XI веков до н.э. – именно тогда индо-арии наконец добрались до окрестностей Дели.
Разброс датировок великих войн древности в два столетия (XIII–XI века до н.э.) не должен нас смущать. С точки зрения «больших цифр» истории эти события произошли в одну эпоху. Данное обстоятельство только подчеркивает общую судьбу основных евразийских цивилизаций – христианской и мусульманской, в основе которых лежала история античного мира и древнего Израиля, а также индийской и китайской.
Однако войны в человеческой истории начались не с этих трех эпических событий. Цивилизации Европы, Индии и Китая имели своих предшественников – по большей части полузабытых. Два года назад в Сирии археологи обнаружили остатки города примерно V тыс. до н. э., который был взят штурмом неизвестными врагами. При этом оборонявшиеся уже обладали определенными навыками защиты своего поселения – были найдены каменные и глиняные снаряды, которые использовались для метания из пращей.
Эти доисторические войны укрыты плотной завесой прошлого: никакие археологические методы не смогут восстановить их историю. Но затем на исторической арене появляются цивилизации, обладающие развитой письменностью – прежде всего месопотамская и египетская. Первыми их героями становятся князья-вожди, подвиги которых фиксируются в эпических преданиях. Это был период войн ради славы и добычи, а не широких завоевательных кампаний в духе Тутмоса III или Кира Великого. В европейской традиции данной эпохе соответствует троянский цикл мифов.
В третьем тысячелетии до н. э. ситуация стала резко меняться. Мы не знаем подробностей войн, которые велись за объединение Нильской долины, но когда Верхний (Южный) Египет поглощал Нижний (Северный), армии победителей должны были стать многочисленными, а война – целенаправленной, делом не только правящего аристократического клана, но всего государства. Та же ситуация повторилась в Месопотамии в середине третьего тысячелетия до н. э. Здесь создателем массовых армий, скорее всего, был Саргон Древний, царь Аккадского государства, создавший первую «мировую» империю, простиравшуюся от Персидского залива до Средиземного моря. Его многочисленные войска, главным образом легковооруженные, оказались сильнее профессиональных, но небольших храмовых дружин, которые являлись костяком вооруженных сил шумерских городов-государств.
Возникновение обширных держав, подобных египетской или аккадской, стало причиной того, что война превратилась в продолжение государственной политики, как спустя многие века сформулирует Клаузевиц. Там, где эти державы граничили с племенами, находившимися на более ранней стадии государственного развития, возникали экзотические военные ситуации, когда племенные ополчения пытались подражать профессиональным армиям. С другой стороны, в ряде случаев именно «варварские» племена научали территориальные державы новым военным технологиям. Примером подобных заимствований могут быть гиксосы, в XVII веке до н. э. потрясшие государственные основы Древнего Египта. Их «ноу-хау» стали боевые колесницы, запряженные лошадьми. После гиксосов подвижные боевые подразделения, составленные из колесниц, появляются во всех ближневосточных армиях, и мы знаем об их массовом применении во время знаменитой битве при Кадеше между египетской и хеттской армиями (1284 год до н.э.). Колесницы играли важнейшую роль и в Китае – например, во время упоминавшейся уже нами битвы при Муе и в следующей эпохе Чжоу.
Другим очевидным примером влияния «варварского» окружения на оседлые цивилизации становится распространение кавалерии. На Ближнем Востоке она как массовое явление возникает VIII–VII веках до н. э. Появление конных воинов (отдельные изображения которых встречаются, впрочем, и в более ранний период) связано с приходом в Предкавказье киммерийских и скифских племен. Спустя столетие конницей обладали все – от фессалийских городов в Греции до Лидийского и Персидского царств. Несколько позже Великая Степь, эта уникальная посредница между западной и восточной частями Евразии, принесет моду на конницу на китайские границы.
Первыми конными жителями степей, с которыми сталкивались древние китайцы, стали юэчжи, индоевропейское племя, добравшиеся в середине первого тысячелетия до н.э. до среднего течения Хуанхэ. Скорее всего, они и были настоящими властелинами степи к северу от китайских границ, пока в конце III века до н.э. их не сменили племена хунну. Под влиянием юэчжей государства северной части Поднебесной (Вэй, Чжао, Янь, Цинь) начали создавать конные подразделения. В эпоху Борющихся Царств, закончившуюся в 221 году до н.э. победой государства Цинь, эти подразделения используются все более активно. Однако самая настоящая революция в военном деле началась при династии Хань (правила с 205 года до н.э.), когда Поднебесной пришлось решать колоссальные проблемы на северной границе, вызванные давлением хуннов. Перестройка военного дела Китая привела к тому, что эпоха колесниц ушла в прошлое.
Дольше всего колесничные войска как важная составляющая вооруженных сил сохранялись в Древней Индии. Когда Александр Македонский вторгся в Пенджаб, местные информаторы сообщали ему о могущественном государе, правившем в долине Ганга и обладавшем огромной армией, в том числе двумя тысячами колесниц. Этим правителем являлся Дхана Нанда, последний представитель династии Нандов, объединившей огромные территории на севере и востоке Индостана. Так и не сразившись с североиндийской империей, Александр вернулся в Вавилон. Но победитель Дхана Нанды, Чандрагупта, имел армию, собранную в долине Инда и составленную уже по македонскому и ирано-сакскому образцу.
В итоге запряженные лошадьми колесницы, в середине второго тысячелетия до н. э. изменившие манеру ведения боя всех цивилизаций от Египта до Дальнего Востока, оказались на задворках военной истории. Конечно же, неоднократные попытки реанимации колесничих войск зафиксированы и после «конной» революции VIII–VII веков до н.э. Так, персидский царь Дарий пытался атакой серпоносных колесниц разорвать строй македонской фаланги при Гавгамелах (331 год до н.э.). Однако это сражение стало последней «генеральной» битвой персидской армии; отсюда можно сделать вывод, что использование колесниц Дарием III было не следствием некой длительной восточной военной традиции, а актом отчаяния.
При помощи особым образом устроенных колесниц римляне пытались справиться со слонами Пирра Эпирского (сражение при Аускуле, 278 год до н. э.), однако потерпели неудачу. Серпоносные колесницы пытались использовать против римских легионов эллинистические правители – Антиох Великий при Магнесии (190 год до н.э.) и Митридат Евпатор при Херонее (86 год до н.э.). Оба эти сражения демонстрируют нам, что у «цивилизованных» народов колесницы превратились в экзотический вид вооруженных сил, который в больших войнах применялся лишь как специфическое орудие против определенных подразделений противника – и практически всегда безуспешно.
Там, где конные войска еще не заняли доминирующее положение, колесницы сохраняли свое значение вплоть до встречи с регулярными армиями развитых государств. На западе они имелись у кельтов – в частности, британских, вплоть до завоевания Британии римлянами. На юге Индии колесничные войска встречались еще в первые века нашей эры.
«Варварские» открытия и технологии быстро усваивались развитыми государственными цивилизациями (которые в большинстве случаев были оседлыми). Колесницы, конница, железное оружие и доспехи делали армии оседлых держав все более могучими и опасными. Оружие не хранилось «до лучших времен». Древние правители прекрасно понимали, что меч, остающийся в ножнах, ржавеет быстро.
Первые известные нам масштабные и «правильные» войны велись на территории Месопотамии во времена Аккадской державы, а также после ее распада. К сожалению, у нас имеются крайне скудные сведения о непосредственном тактическом уровне военных действий, о ходе многочисленных битв, характере конкретных осад, стратегическом планировании великих завоевателей II тысячелетия – вавилонского Хаммурапи, хеттского Суппилуилумы и ассирийского Тиглатпаласара I. Успехи военно-политических деятелей описываются в династических хрониках, в более или менее обширных самовосхвалениях, но сугубо военная
С этой точки зрения мы куда лучше информированы о военном деле в Египте второго тысячелетия до н. э. В эпоху Среднего царства Египет выходит из своего – отчасти вызванного географическими условиями – внешнеполитического затворничества и начинает походы в земли, лежащие к югу от Первого порога Нила, а затем и на Синай. Слава такого правителя, как Сенусерт III (1878–1839 годы до н.э.[1]), продвинувшего границы Египта до Третьего Нильского порога, перешагнула границы его родины. Именно он стал прообразом мифического фараона-завоевателя Сесостриса, который, по словам греческих историков, подчинил не только Нубию, но также Азию и Европу.
Благодаря подробным документам, составлявшимся при египетском дворе, мы знаем историю освободительной войны против гиксосов, возглавленной фараоном Яхмосом, а также длительный период завоевательных войн Нового царства в регионе Ханаана и Сирии. Этой темы мы коснемся ниже на примере битвы при Мегиддо (1457 год до н.э.) – едва ли не первого в истории сражения, о котором нам известны и стратегические, и оперативно-тактические подробности.
Армия Нового царства является профессиональной и возглавляется профессиональными специалистами-офицерами. Со времен Яхмоса создаются военные арсеналы, система обучения войск, появляется военная разведка. Доспехи перестают быть достоянием лишь военачальников; отныне и колесничие, и линейная пехота имеют защитное вооружение. Египтяне научаются преодолевать протяженные пустынные пространства между дельтой Нила и плодородной частью Ханаана, используя целую цепь баз. Пехотные и колесничные подразделения формируют отдельные «полки», особенно хорошо известные из описания битвы при Кадеше. Возможно, происходит деление на гарнизонные части и полевую армию.
Новое царство сохраняло гегемонию в Леванте в течение двух с половиной столетий. Крушение великодержавного Египта Рамсесидов произошло в результате совпадения сразу нескольких исторических обстоятельств. Удержание господства в Леванте и Нубии требовало многих усилий и распыляло египетские войска по двум чрезвычайно удаленным друг от друга стратегическим регионам. Еще один внешний враг египтян – ливийцы, жившие в пустыне к западу от дельты Нила, оказывали давление лишь периодически, однако и здесь приходилось держать боеготовые подразделения.
Между тем главная угроза пришла с моря. В конце XIII века до н.э. начинается охватившее значительную часть Европы и Передней Азии великое переселение народов. В Египте оно известно под названием нашествия «народов моря». Преимуществом пришлых племен было не только наличие кораблей (египтяне в то время не знали настоящих мореходных судов). Есть свидетельства, что пришельцы использовали железное оружие. Сохранившиеся изображения воинов «народов моря» показывают тот тип вооружения, который в дальнейшем развивался на западе Малой Азии и в Греции.
Разрушив традиционные государственные культуры Малой Азии, «народы моря» двинулись на юг вдоль сирийского и ханаанского побережий. Некоторые племена остались в завоеванных землях, примером чему являются филистимляне, обосновавшиеся в захваченных ими у египтян Газе и Аскалоне. Другие двигались дальше. Атаки со стороны Средиземноморья, которые активно поддержали ливийцы, разрушили экономическую жизнь Дельты. Хотя фараон Рамсес III в 1173 году одержал над пришельцами убедительную победу, Египет потерял значительную часть внешних владений, а его экономика была ослаблена.
Но находки египтян в организации военного дела оказались подхвачены месопотамскими государствами. Прежде всего нужно выделить новоассирийское царство X–VII веков до н.э. Хотя Ассирия и до этого знала периоды подъема, лишь в поздний период своей истории она превратилась в мировую державу. Ассирийские цари Ашшурнасирапал II, Тиглатпаласар III, Саргон II, Синаххериб, Ассархадон постоянно совершенствовали армию, в организации которой имелись черты, сближающие ее с военными традициями Нового царства.
Ассирийцы использовали профессионально подготовленные войска – прежде всего одетую в доспехи линейную пехоту, которая была обучена сражаться как развернутая по фронту, так и в строе колонн. Эта пехота вооружалась копьями, щитами и луками, что позволяло ей вносить дезорганизацию в ряды соперника еще до начала рукопашной схватки. На смену колесницам в последний период ассирийской истории пришла конница, удивительно быстро вошедшая в военный быт месопотамской империи. Ассирийцы строили военные арсеналы, имели части специального и инженерного назначения, вели разведку на территории противника и непосредственно перед сражением. Внутренняя структура их армии основывалась не на племенном или сословном делении, а на тактических принципах. Ассирийские отряды могли совершать сложные маневры, обходя противника с флангов, а взаимодействие между родами войск было на высоком для того времени уровне. Если говорить, у кого древние эллины учились военному делу, то это именно поздняя Ассирийская империя. В частности, возможно, у ассирийской армии была заимствована идея фаланги – строя тяжеловооруженных пехотинцев, который греки довели до совершенства.
Хотя ассирийские цари свято верили во многие предрассудки – например, военные действия должны были санкционироваться богами, и без получения благоприятных предзнаменований или астрологических прогнозов война не начиналась, – тем не менее ассирийскую военную машину следует назвать самой передовой из существовавших в те века. Именно она позволила ассирийцам подчинить не только Верхнюю, но и Нижнюю Месопотамию, захватив Вавилон. Сирия и Ханаан также оказались под их властью. Ассирийское владычество – пусть на более короткое время – испытали Египет и Элам, запад Ирана и восток Малой Азии.
Существует многочисленная литература по поводу географии и последовательности походов ассирийцев – благо записей, оставленных в архивах царственных завоевателей, найдено предостаточно. Однако, как и «документы» предшествовавших месопотамских империй, ассирийские источники не фиксировали особенностей тактических построений и хода битвы. В результате величайшие победы над вавилонянами и эламитами, сирийцами и владыками Урарту известны нам лишь в «назывном» порядке. Мы знаем о продолжительности сражений, об их кровавом характере, имеем полные реестры потерь противника и добычи ассирийцев. Но описаний, подобных египетскому тексту, посвященному победе при Кадеше, нет. Вся имеющаяся у нас информация разочаровывающее скудна даже в случае такой эпохальной битвы, как та, что случилась в 691 году до н.э. при Халуле, когда ассирийскому царю Синаххерибу противостояло объединенное халдейско-эламское войско.
Лишь греческие писатели приподнимают завесу над сражениями последующих владык Передней Азии – Нововавилонской и Персидской империй, но их войны входят в орбиту истории античного (греко-римского) мира.
История «регулярных» войн на Индийском континенте начинается не раньше VI века до н.э. Именно тогда в долинах Инда и Ганга складываются первые классические государственные образования, через перевалы Афганистана начинаются контакты со среднеазиатским миром, а затем и с Персией. В позднейшие времена было составлено немало преданий о войнах первых индийских государств – Магадхи, Кошалы, Гандхары и других (всего известно о 16 таких «первогосударствах»), однако все они написаны на основе легендарного материала и насыщены реалиями из более поздних периодов. Это связано с особенностями древнеиндийской историографии, достаточно поздно занявшейся записью устной традиции, в результате чего военная история ранней Индии нам известна плохо.
В военной организации древнеиндийских ополчений долгое время центральную роль играли кшатрии («князья» или «воины»). Кшатрии составляли особое военное сословие («варну»), которое обладало полнотой политической власти. В легендарной индийской истории важнейшим элементом сражения являлись поединки между героями-кшатриями, которые порой решали исход битвы. Постепенно в войска привлекаются и другие сословия, появляются наемники, армии становятся массовыми. Однако вплоть до Высокого Средневековья кшатрии составляли ядро вооруженных сил.
До нас дошли лишь отдельные факты об исторически достоверных войнах последних столетий до нашей эры – вроде рассказа о разрушительной борьбе третьего царя династии Маурьев, Ашоки, против государства Калинга в 260 году до н.э., когда, по словам самого Ашоки, было убито более 100 000 человек и взято в плен более 150 000. Для индийских историков эта война является классическим примером тотального подавления противника – кстати, по преданиям, именно ее ужасы привели царя Ашоку к буддийской вере.
Об индийских армиях и их тактике той эпохи можно судить также по сражению Александра Македонского с пенджабским царем Пором на реке Гидасп (326 год до н.э.). Ядром армии Пора были боевые слоны и десятки тяжелых колесниц, на которых опирались многочисленные легковооруженные пехотинцы и конница. Александр Македонский последовательно вывел из строя вражеские колесницы (конница тут же бежала под защиту слонов), а затем опрокинул боевой порядок «элефантерии». Несмотря на то, что македоняне уже видели слонов в персидской армии, на поле боя с этими животными им довелось столкнуться впервые. Впечатление оказалось настолько сильным, что,начиная с этого момента слоны становятся обязательным атрибутом эллинистических, а потом – карфагенских армий.
Новации в древнеиндийских армиях возникали в результате контактов с греко-македонскими, а во II веке до н. э. – греко-бактрийскими завоевателями. Особую роль в формировании раннесредневековой индийской армии сыграли пришельцы из Средней Азии – племена шаков (т.е. саков – восточных родичей скифов), одно из которых создало огромную по тогдашним меркам Кушанскую империю (I–III века н.э.). Их потомки, натурализовавшиеся в Индии, впоследствии дали начало средневековой военной касте раджпутов.
Если цивилизации древнего Ближнего Востока и Центральной Азии не оставили нам теоретической военной литературы, то в Индии достаточно рано начинает возникать военная мысль. В первые века нашей эры появляется несколько канонов, в которых обсуждаются государственные и военные вопросы. Самые известные из них – «Законы Ману» и «Артхашастра». И в том, и в другом сочинении подводится опыт войн ранней истории Индии, формулируется настоящий кодекс поведения героя на поле боя – и в то же время даются советы, которым позавидовал бы сам Макиавелли.
История военного дела Древнего Китая, а также ранняя китайская военно-теоретическая мысль достаточно подробно описаны в первой статье настоящего сборника (о битве у Красных скал), поэтому мы ограничимся лишь несколькими моментами. Военные традиции Поднебесной долгое время развивались самостоятельно, вне контактов с другими развитыми цивилизациями. Уже при первой исторической китайской династии Шан/Инь (XVI–XI века до н.э.) был введен территориальный принцип набора в армию, однако основой территориального деления являлась клановая система, и каждый из отрядов представлял какое-либо подвластное племя или клан. Один из таких кланов – Чжоу – и захватывает власть после битвы при Муе.
Войны с варварскими племенами, происходившие в эпоху Чжоу, чаще всего были успешны для китайцев и привели к значительному территориальному расширению государства. Однако раздробленность, которая нарастает в Чжоу с VIII века до н.э. и была вызвана, помимо прочего, сохранившимся клановым характером власти на местах (даже если владыкой над неким округом становился представитель правящей династии, он быстро превращался в представителя местных клановых объединений), приводит к тому, что возникают частые внутричжоуские войны.
Постепенно формируются семь государств, которые будут главными персонажами эпохи «Борющихся царств». При этом некоторые из них, по мнению самих же древних китайцев, имели «полуварварский» характер, унаследовав отдельные стороны военного дела от завоеванных или пограничных племен. С этой точки зрения самое западное, граничившее с Тибетом и Степью, царство Цинь оказалось наиболее подготовленным к тотальным войнам, и именно оно совершило объединение Поднебесной.
Жанр предисловия не предполагает развернутых описаний отдельных битв. Тем не менее хотелось бы сказать несколько слов об одном из наиболее легендарных сражений древности, произошедшем при ханаанском (палестинском) городе Мегиддо и оставшемся не только в памяти победителей-египтян, но и в памяти побежденных – ханаанских племен, от которых ее унаследовали пришедшие сюда спустя два столетия евреи. Не слишком масштабное по количеству участников и по числу жертв, оно тем не менее имело важное военно-стратегическое значение, положив начало более чем двухвековой гегемонии Египта в Леванте. Возможно, именно этот факт, а также реваншистские надежды местных племен привели к возникновению предсказания об Армагеддоне – битвы между силами добра и зла, которая произойдет в конце времен. Ее местом станет долина близ древнего города Мегиддо.
Обычно первый поход Тутмоса III, который и привел к описываемому нами сражению, связывают с возобновлением экспансии Нового царства в северном направлении, приостановившейся в конце правления женщины-фараона Хатшепсут (1479–1458 до н.э.).
Первым египетским фараоном эпохи Нового царства, совершавшим регулярные походы за пределы Синайского полуострова, был дед Тутмоса III, Тутмос I. Эта экспансия вызывалась не только усиление египетского государства и превращением его в «империалистическую» державу, за ней могли стоять и геополитические мотивы. Согласно одной из гипотез о первоначальной родине гиксосов, последние пришли из Ханаана. Следовательно, эта территория была для Египта потенциальным источником опасности. Создавая своеобразное «предполье» перед синайской границей, Тутмос I добрался до Евфрата, где столкнулся с государством Митанни.
Митанни представляет собой одну из загадок ближневосточной истории. Оно возникло на левобережье Среднего Евфрата в XVI веке до н. э. Основным населением его были хурриты, однако среди правящей элиты имелись люди, говорившие на языке, близком древнеиндийскому санскриту. Какими ветрами их занесло в Переднюю Азию, остается только догадываться. Митаннийцы сражались на боевых колесницах; сохранившиеся свидетельства об их военном деле напоминают описания военного дела гиксосов.
Тутмосу I удалось одержать победу над митаннийцами и поставить во главе большинства сирийских и ханаанских городов-государств проегипетских правителей. Однако реальный контроль над северными территориями египетские цари были вынуждены поддерживать при помощи регулярных походов. Как только при Хатшепсут военное присутствие египтян в Ханаане уменьшилось, произошло восстание, поддержанное эмиссарами Митанни.
Тутмос III, который оставался в тени своей матери в течение всего ее правления, едва оказавшись на престоле, оказался вынужден решать сложнейшую задачу. Контроль над Ханааном был утерян. Лишь Газа и город Шарухен на самом юге нынешней Палестины сохраняли верность Египту. К северу от них полыхало пламя восстания, на помощь которому пришел правитель крупнейшего города в Сирии – Кадеша на Оронте. Восставшие собирали ополчение, которое, как мог предполагать Тутмос III, предназначалось не для защиты освобожденных территорий, а для экспансии на египетские земли. Если армия Митанни перейдет Евфрат и соединится с восставшими, ситуация может стать критической.
Тутмос (на самом деле это имя по-египетски звучит как «Джехутимесу»), которому в то время исполнилось около 30 лет, решил немедленно исправить ситуацию. В Нильской дельте была собрана армия, которая в начале апреля 1457 года до н.э. выступила в поход. Спустя десять дней она достигла Газы, миновав Синай – самую засушливую часть своего пути. Именно эта часть похода Тутмоса III заставляет многих современных исследователей полагать, что он привел с собой в Азию едва ли многим более 10 000 человек. Колодцев, которые могли бы напоить такое число людей, практически не имелось, воду приходилось везти с собой, а огромный обоз из повозок с водой и провиантом сделал бы б
Однако восставшие придерживались оборонительной тактики, и это демонстрирует их слабость по сравнению с экспедиционными силами египтян. Скорее всего, армия ханаанеян под Мегиддо была на четверть или на треть меньшей численности, чем войска Тутмоса III.
Мегиддо лежит на восточных склонах хребта Кармель, оседлав важные дороги, ведущие из южной части тогдашнего Ханаана в северную, и из прибрежной области в сторону Трансиордании. К тому же он несколько удален от Газы и Шарухена, что позволяло повстанцам подготовиться к бою при известии о подходе египетской армии.
После краткого отдыха в Газе армия Тутмоса III подошла к городку Йехем, лежавшему у юго-западных склонов Кармельского хребта. Отсюда в сторону Мегиддо вело три дороги. Самый короткий путь через хребет очень быстро превращался в пастушью тропу длиной более 15 км, которая к тому же шла через теснины. Другая дорога огибала Кармельские горы с севера, она была более удобна для движения армии, но заставляла египтян после подхода к Мегиддо сражаться с перевернутым фронтом. Наконец, южный путь огибал горы с юга, со стороны селения Таанах. Именно его готовились защищать повстанцы. Их уверенность зиждилась на близости мощной крепости Мегиддо и на том факте, что позиция к югу от этого города была хорошо подготовлена к обороне. Они не ожидали никаких неожиданностей от неприятеля, настолько очевидным им казался следующий ход египтян. В итоге центральный путь не охранялся: для армии, ударную силу которой составляли колесницы, он казался непроходимым.
Решение Тутмоса пойти вопреки очевидности и направиться именно по пастушьей тропе показывает нам, что молодой еще фараон был не просто мужественным и решительным воином, но и обладал явным стратегическим и оперативно-тактическим чутьем. Ему пришлось сломить сопротивление офицеров своей армии, которые считали путь по теснинам губительным. Подавая пример, фараон шел во главе своих войск, и уже на рассвете следующего дня передовые отряды египтян миновали самые тяжелые места этого пути близ теснины под названием Аруна. Местами колесницы пришлось нести на руках, а лошадям завязывать глаза, чтобы они не видели пропасти.
Двигающаяся подобно североамериканским индейцам – человек за человеком, след в след, – египетская армия должна была потратить на преодоление теснин Аруны и выход к равнине под стенами Мегиддо не один час. Возникает закономерный вопрос: отчего ханаанские князья не воспользовались этим и не напали на передовых воинов Тутмоса, пока остальные египтяне еще шли по горной тропе? Обычно причину видят в том, что появление противника оттуда, откуда его не ждали, ошеломило повстанцев. Но даже в этом случае непонятно, отчего среди них не нашлось хотя бы нескольких решительных князей – ведь достаточно было одного энергичного усилия, чтобы запереть «бутылочное горлышко».
Рискну предположить, что причина была не только в моральном факторе. Скорее всего, главные силы союзников находились достаточно далеко от стен Мегиддо, чтобы быстро вернуться к центральной дороге – и Тутмос III – наверняка знал об этом, когда принимал решение о пути движения своей армии. Возможно, информацию принесли перебежчики, но не менее вероятно, что здесь хорошо сработала разведка египтян.
Как бы то ни было, повстанцам понадобилось почти столько же времени, чтобы построить свои войска к западу от Мегиддо, сколько армии Тутмоса III для преодоления последнего участка пути и развертывания в боевые порядки. Впрочем, в тот день сражения так и не произошло – обе армии просто заночевали друг напротив друга.
Битву, начавшуюся на следующий день, египтяне приняли, занимая превосходные позиции. Их левый фланг охватывал Мегиддо с северо– запада, перерезая дорогу, ведущую на север, и усложняя бегство противника в случае его неудачи. Правый (южный) фланг защищала от охвата река Кин – что может быть косвенным свидетельством правоты нашего предположения об основной позиции ханаанеяен к югу от города. Сам фараон возглавил центральные подразделения.
Обход, совершенный Тутмосом III, сделал победу египтян делом техники. По описанию египетского летописца, повстанцы так и не смогли развернуть свои отряды правильным строем. Они попытались отбросить левый фланг противника, но потерпели неудачу. Вслед за этим последовала атака отрядов самого Тутмоса III, которая привела к быстрому крушению повстанческой армии. Бросая колесницы и оружие, бежали и ханаанские князья, и простые воины. Ворота крепости Мегиддо захлопнулись преждевременно, поэтому беглецов вручную затаскивали на городские стены.
Разгром был сокрушительным, однако борьба на этом не закончилась. Сразу после победы египетские войска бросились грабить лагерь противника, находившийся в отдалении от Мегиддо, и благоприятная возможность воспользоваться паникой среди защитников крепости оказалась упущена. Лишь после семимесячной осады повстанцы капитулировали.
Первый поход Тутмоса III только открыл длительную серию войн за гегемонию на Ближнем Востоке. Всего египетский фараон провел 17 походов, во время которых переправлялся через Евфрат и, возможно, захватил столицу Митанни – таинственный город Вашшукани. Лишь 20 лет спустя после сражения при Мегиддо последние корни сопротивления египетской власти были вырваны, и территория от Синая до Евфрата оказалась под владычеством Тутмоса III и его наследников.
В завершение предисловия хотелось бы остановиться еще на одном обстоятельстве, требующем дальнейшего изучения. Исследователи военного дела давно отметили процессы передачи навыков ведения войны между евразийскими государствами, даже не знавшими о существовании друг друга. Раннесредневековый конный стрелок, снабженный крепким панцирем, гуннским луком, копьем и мечом, которым так восхищался византийский историк Прокопий Кесарийский, ведет свое происхождение из восточных окраин Великой Степи и впервые появился, по-видимому, на гуннско-китайском пограничье. Использование слонов в боевых действия также было восточным, индийским открытием, которое оказалось востребовано в средиземноморском мире.
Нас восхищают военные достижения македонской фаланги, римских легионов, рыцарских ополчений, героев средневековой реконкисты, но нужно помнить, сколь многому греки научились у ассирийцев и вавилонян, римляне – у пунов, византийцы – у гуннов и персов, средневековые воинства – у арабов, половцев и татаро-монголов. Победы западных государств на полях сражений сменялись периодами поражений и неудач, и не столь существенно, кто в течение истории Древнего и Средневекового мира получил «преимущество по очкам». Важно, что война – это еще и диалог, во время которого противники обменивались самыми разнообразными навыками, от собственно военных до культурных и даже религиозных.
В основном нам известно то, как западные государства ассимилировали восточные военные традиции. Обратные процессы исследованы значительно меньше. Кочевые цивилизации (от скифско-сарматской до печенежской и половецкой), с которыми сталкивались европейские государства, не оставили письменной традиции. Монголы в XIII веке достаточно серьезно превосходили своих европейских противников, чтобы рефлексировать над особенностями их военного дела. Что касается «оседлых» соперников западных государств, то здесь ситуация осложняется тем, что вплоть до периода развитого Средневековья историческая традиция восточных культур дает нам слишком мало информации на эту тему. Удивительно, но даже иранские государства Ахеменидов (древняя Персия), Аршакидов (Парфия) и Сасанидов (раннесредневековая Персия), прямо граничившие с Грецией, Римом и Византией, не сохранили истории эволюции своих вооруженных сил в связи с западной угрозой. Мы можем отметить лишь некоторые сюжеты. Так, во время войны против Александра Македонского Дарий III вооружил часть своих пехотинцев на греко-македонский манер. Об этих подразделениях совершенно определенно идет речь во время описания сражения при Иссе (333 год до н.э.). Впрочем, последнему персидскому царю они ничем не помогли, бежав при первом же столкновении с противником.
От эпохи Сасанидов до нас дошла информация о латных пеших воинах-дайламитах (см. о них в описании битвы при Кадисии), которые составляли костяк иранской армии во время многочисленных войн с Византией и, возможно, появились не без римско-византийского влияния. Несомненную роль в эволюции военного дела Средней Азии и Индии сыграли завоевательные походы греко-бактрийцев во II веке до н. э. Следы этого влияния видны в военном деле Индии раннего Средневековья. Но обнаружить других явных примеров западного воздействия мы не можем.
Остается лишь сожалеть, что наши знания о военной истории восточных государств столь неполны. Поэтому книга, предлагаемая вниманию читателя, имеет своей задачей не только передать «аромат» восточных войн, но и показать, насколько многообразна и сложна судьба восточных цивилизаций.
Русский читатель привык судить о военном искусстве по многочисленным примерам войн, так или иначе касающихся государств Европы. Сочинения греческих и римских историков и полководцев, рассказывающие о великих сражениях и походах; исследования о всевозможных турецких и монгольских нашествиях; книги о Ганнибале и Александре Македонском, Чингисхане и Тамерлане, Наполеоне и Суворове – все они обычно ничего или очень мало говорят о военной истории такой великой и древней цивилизации, как Китай. А ведь это государство точно так же расположено на Евразийском континенте. И мало того, что его военная историография чрезвычайно богата, она имеет свою замечательную особенность. В отличие от истории «европейской» – работ античных историков Ксенофонта, Фукидида, Геродота и других, – ориентированной на подробное изложение наиболее выдающихся битв, «китайская» историография предпочитает хранить лишь «резюме» великих сражений, в первую очередь уделяя внимание теоретическим разработкам военных мыслителей.
Трактаты по военному искусству начали создаваться в Китае задолго до нашей эры. Самыми известными из них являются сочинения Сунь-цзы и У-цзы.[2] Немалое число подобных произведений было составлено также в начале эпохи «Борющихся царств» (403–221 годы до н.э.), но большинство из них не дошло до нашего времени. Вероятно, наиболее бережно, от поколения к поколению, передавались лишь особо достойные сочинения, и к началу нашей эры на их основе в Китае появился уникальный военный канон У-Цзин. Любопытно отметить, что вся военная деятельность наших замечательных полководцев Суворова и Кутузова во многом подтверждает действительную эффективность китайского военного канона. А о Чингисхане, Тамерлане и Наполеоне достоверно известно, что они знали китайские трактаты о военном искусстве. Но и это еще не все.
В Китае на базе Военного канона сложился образ идеального полководца, олицетворением которого стал легендарный мудрец-даос Чжугэ Лян, ныне популярнейший, всенародно любимый в Китае персонаж знаменитой эпопеи «Троецарствие», экранизацию ключевого момента которой – битвы у Красных скал – отечественные кинозрители имели возможность посмотреть в августе 2009 года. Китайское выражение «Мудрость Чтугэ Лэна» соответствует европейскому «Соломонову решению». Есть в Китае и храм Чжугэ Ляна, и его каменная статуя, а недавно там установлена бронзовая статуя высотой 20 метров и весом 35 тонн – это самое крупное в стране изображением человека в бронзе... Однако этот великий полководец заслуживает известности не только в своей стране – и мы надеемся, что эта статья явится убедительным тому подтверждением.
Период «Борющихся царств», когда китайское государство пребывало в состоянии раздробленности, сменился властью империи Цинь, продержавшейся, впрочем, недолго – с 221 по 207 год до н.э. После короткой гражданской войны в Китае утвердилась династия Хань, просуществовавшая до начала III в. н.э. Ханьская империя являлась одним из крупнейших государств, существовавших на рубеже древнего мира и средневековья. По территории, количеству населения и уровню цивилизации рядом с ней в то время можно было поставить только Римскую империю и центральноазиасткую империю Кушанов.
Хань раскинулась на огромном пространстве от Тихого океана до Средней Азии и от Манчжурии до Индокитая. По переписи 2 года до н.э. в стране насчитывалось около 60 млн человек. Это был народ древней цивилизации, имевшей полуторатысячелетнюю историю. Тотальная централизация власти, столь благотворно сказавшаяся на благосостоянии государства в первые два века империи, в начале нашего тысячелетия начала давать отрицательные результаты. Поскольку правительство нуждалось не столько в толковых, сколько в покорных чиновниках, оно нашло их в лице евнухов.
Практика использования евнухов была в Китае не нова, но во II веке н.э. она превратилась в систему. Постепенно евнухи, набиравшиеся из низших слоев населения, заняли все ведущие должности, образовали своего рода касту и сосредоточили в своих руках власть. Им, осуществлявшим контроль над правительством, подчинялась даже армия. Их не стесняли никакие традиции. Они выполняли любую волю деспота – и при этом при помощи взяточничества составляли огромные состояния, вызывая ненависть народа. Попытка чиновничьих родов, ориентировавшихся на конфуцианские идеалы ранней Хань (т. н. «партии ученых»), свергнуть власть евнухов в 169 году закончилась полным провалом. Ситуацию обостряла череда неурожаев и вызванный ими голод, охвативший в середине II века практически весь Китай.
В 184 году некий Чжан Цзяо, связанный с даосскими сектами, объявил себя воплощением «Желтого неба» – то есть «Неба справедливости», в противоположность «Синему небу» (так восставшие называли династию Хань), небу государственного произвола, и поднял восстание «желтых повязок», в котором приняло участие до полумиллиона человек. Хотя восстание было подавлено, оно сыграло решающую роль в распаде Ханьской империи. Отметим, что движение «желтых повязок» было не только крестьянским бунтом или политическим восстанием. Оно ознаменовалось также мощным идеологическим сдвигом: в противовес официальному и чаще всего поверхностному конфуцианству все большую силу стала набирать философская система Лао-цзы – даосизм.
Несмотря на то, что против династии выступила практически вся страна, перевес сил был все-таки на стороне центральной власти, так как армия осталась верна своему долгу. С регулярными войсками – латными конниками и арбалетчиками – восставшие крестьяне тягаться не могли. Но тем не менее дни империи стремительно катились к закату. Летом 189 года скончался император Лин-ди, оставивший двух малолетних сыновей, которых звали Бань и Се. В результате страна сразу же раскололась на два лагеря, поддерживавших сыновей покойного правителя. Находящиеся в Лояне войска взяли приступом дворец и перебили всех евнухов, а фактически – все правительство. На другой день в столицу явились регулярные войска из Шэньси, и власть захватил полководец Дун Чжо. Чтобы упрочить свое положение, он сместил с трона Баня и заточил его в тюрьму. Вскоре после этого мальчика убили, и на престол был возведен Се под именем Сянь-ди.
Если управление евнухов породило в стране народное недовольство, то солдатский произвол вызвал взрыв возмущения уже у имущих классов. На борьбу с Дун Чжо и армией поднялись крупные землевладельцы и провинциальная знать – класс, успевший сформироваться в политическую силу во время подавлении восстания «желтых повязок». Теперь он начал борьбу с правительством под лозунгом защиты императора и восстановления порядка. «Земское» ополчение разбило войска диктатора, заняло развалины столицы и... распалось на враждующие друг с другом группировки. Между его полководцами не оказалось и тени единства – каждый думал только о себе и поспешил в свой округ, страшась недавних друзей. Преследовать Дун Чжо бросился лишь один-единственный военачальник по имени Цао Цао. Но не его ополченцам было равняться с регулярной армией: Дун Чжо заманил Цао Цао в засаду у Жунъяна и разбил его наголову. После этого ополчение развалилось окончательно, Дун Чжо укрепился в Чанане и, имея в своем распоряжении императора, рассылал указы от его имени.
Но Цао Цао не сдался. Он бежал в родную провинцию и начал серьезно готовиться к войне – объявил рекрутские наборы и обратился к князьям с предложением объединить силы. В 192 году, усмирив очередную вспышку активности «желтых повязок» в своей провинции, Цао Цао включил в свои войска сдавшихся мятежников и в результате оказался во главе сильнейшей армии. Это побудило его устремиться к дальнейшим завоеваниям.
Тем временем Дун Джо, отличавшийся чрезвычайной жестокостью и самодурством, был убит своими генералами, и Цао Цао, дабы спасти беззащитного императора, вывез его в свою провинцию, где император Сянь-ди фактически превратился в его пленника. Этот шаг Цао Цао отнюдь не способствовал объединению страны, наоборот – он стал идеологическим основанием для борьбы с зарвавшимся военачальником. Лю Бэй (162–223), дядя юного императора, поднял свои войска и захватил Сюйчжоу.
Осенью 199 года разгорелась настоящая война за трон. Цао Цао разгромил высланную против него армию, но развить успех не смог: зима приостановила военные действия. Весной 200 года Цао Цао в битве при Байма вновь разбил авангард своих противников. Но в это время у него в тылу, в Жунани, вспыхнуло новое восстание «желтых повязок», и, усмиряя мятежников, Цао Цао потерял темп наступления. Осенью того же года он все-таки возобновил наступление и снова разгромил войска своих противников при Гуаньду, а летом следующего года – при Цантине.
Тем временем неугомонный Лю Бэй перебрался в Жунань и, по примеру Цао Цао, включил в свои войска разбитых «желтых», намереваясь ударить в тыл Цао Цао и взять беззащитный Сюйчан. Однако Цао Цао с легкими войсками форсированным маршем успел вернуться к Жунаню и победил Лю Бэя.
Вскоре войско Цао Цао за счет включения в его ряды сдавшихся отрядов северных губернаторов и «желтых повязок» возросло до 1 миллиона человек. Главной силой армии были латники и конные лучники, которых Цао Цао привлекал щедростью и возможностью быстрой карьеры. Равной армии на тот момент в Китае не было, как не осталось и полководцев, равных Цао Цао по опыту и хитрости. Казалось, власть Цао Цао над всей империей – дело ближайшего будущего. Так думал и он сам, а потому объявил своей целью объединение всего Китая под властью императора, и, усмирив север, направил гигантскую армию на юг, чтобы, во-первых, окончательно покончить с Лю Бэем, а, во-вторых, привести к покорности Сунь Цюаня (182–252), владевшего фактически независимым княжеством У, контролировавшим долину Янцзы.
Но в этот момент произошло весьма знаменательное событие: в 207 году Лю Бэй пригласил к себе на службу Чжугэ Ляна, известного под именем «Дремлющий дракон». Согласно легенде, пятидесятилетний член императорского дома Лю Бэй ходил на поклон к простому 26-летнему юноше-даосу трижды; видимо, дела его действительно были плохи, и в конце концов Чжугэ Лян согласился служить ему. В результате события приняли совершенно неожиданный оборот.
Цао Цао – личность весьма неординарная. Для китайцев он является одной из наиболее ярких и узнаваемых фигур национальной истории. В его распоряжении находились самые многочисленные армии древности – числом до миллиона воинов (не менее 2 процентов населения тогдашнего Китая и зависимых от Поднебесной государств: это было рекордом вплоть до эпохи тотальных войн XX века). Он был очень умен, расчетлив, холоден и жесток, обладал военным талантом и имел врожденное политическое чутье. Все эти качества помогли Цао Цао взять вверх над многочисленными противниками.
Однако все его успехи обеспечивались суровым отношением к подвластному населению и репрессиями в отношении побежденных. Цао Цао имел репутацию чрезвычайно жестокого человека. От подданных он требовал абсолютной и полной покорности и обращался с ними на редкость бессердечно. Палочные наказания даже для высших армейских чинов были у него в порядке вещей. Но, являясь неограниченным диктатором, Цао Цао до самой смерти сохранял внешний пиетет по отношению к императору и предпочитал получать чины и звания от него, нежели присваивать их себе самостоятельно.
Цао Цао не раз терпел поражения, однако благодаря железной выдержке умел извлекать из них пользу, словно из побед: он проигрывал битвы, но выигрывал войны. Он легко мог пожертвовать жизнью друга или брата, если это было нужно для дела, но не любил убивать понапрасну. Он широко практиковал ложь, предательство, жестокость, но отдавал дань уважения благородству и верности, даже среди его врагов, и старался подбирать себе умных и талантливых слуг. Он отлично разбирался в людях и находил своим подчиненным наиболее подходящие должности. Отличные организаторские качества Цао Цао позволили ему собрать боеспособную и слаженную армию.
Цао Цао был представлен ко двору в двадцать лет. Для начала ему доверили командование небольшим пятитысячным отрядом воинов, и вскоре он стал известен как человек, добившийся самой строгой дисциплины среди солдат и офицеров. Окончательно высокую репутацию Цао Цао принесло подавление восстания «желтых повязок», а переломным в его судьбе стал 196 год, когда он явился в разоренный и полностью сожженный город Лоян на аудиенцию к бессильному, всеми забытому ханьскому императору Сянь-ди.
Цао Цао хорошо понимал, что, залучив на свою сторону императора, он сможет претендовать на первые роли в стране, и поэтому уговорил Сянь-ди перебраться в свою столицу Сюй в Инчуани. Переезд ханьского двора на восток и восстановление блеска дворцовой жизни открыли в карьере Цао Цао новую страницу – из малоизвестного и заурядного регионального лидера он превратился в представителя центральной власти, защитника и опору трона. Политический вес его заметно возрос.
В 207 году Цао Цао стоял на пороге объединения Китая под своим скипетром, но в 208 году уступил инициативу Сунь Цюаню и Лю Бэю после сокрушительного поражения в битве у Чи-би (Красные скалы). После поражения в этой битве Цао Цао практически прекратил дальнейшие попытки объединения Китая и в конце концов основал царство Вэй (220–265), занимавшее территорию Северного и Центрального Китая. Лю Бэй в будущем станет основателем возрожденной династии Хань (т.н. Шу-Хань 221–263), занимавшей территорию Западного Китая. А Сунь Цюань сохранит власть У над всем югом Поднебесной и в 229 году также объявит себя императором (династия У прекратила свое существование в 280 году).
В 208 году Цао Цао было пожаловано высшее чиновничье звание чэн-сяна (премьер-министра), в 213 – официальный титул гуна Вэй и большой земельный надел, а в 216 – высший для знати титул вана. В эти годы Цао Цао находился на вершине своего могущества.
Цао Цао был талантливым полководцем и обладал быстрой реакцией, но, увы, именно про него было сказано: «Настолько умен, что мог бы править всем миром, но настолько жесток, что весь мир на него ополчится». Говорят, эти слова крайне льстили Цао Цао.
Чжугэ Лян родился в провинции Шаньдун; он был вторым из трех братьев. Его детские и отроческие годы пришлись на внезапный крах еще недавно процветавшей династии Хань и разграбление столицы полуварварскими пограничными войсками империи. Отец его, Чжугэ Гуй, был правителем округа, но умер, когда мальчику едва исполнилось двенадцать лет (мать скончалась за два года до этого), и Чжугэ Лян с братьями переехал к дяде Чжугэ Сюаню. В 195 году, когда войска Цао Цао вторглись в Шаньдун, семья Чжугэ вынуждена была бежать на юг. После смерти дяди в 197 году Чжугэ Ляну и его братьям, несмотря на то, что их сестра вышла замуж за очень богатого чиновника, пришлось самим обеспечивать себя и вести крестьянское хозяйство.
Несмотря на все жизненные трудности, мальчик, обладавший великолепными способностями и феноменальной памятью, получил прекрасное по тем временам образование (согласно преданию, его воспитал отшельник-даос) и в начале III века женился на дочери известного ученого, которая приходилась племянницей правителю округа Лю Бяо. В 207 году Лю Бэй, близкий родственник правителя Лю Бяо, после многочасовой беседы с Чжугэ Ляном был настолько поражен оригинальностью его суждений и великолепным пониманием военно-политической ситуации, что предложил ему стать своим первым советником.
Чжугэ Лян стал верным соратником Лю Бэя и в 221 году был назначен премьер-министром в созданном последним царстве Шу-Хань. Когда в 223 году Лю Бэй умер, Чжугэ Лян фактически стал править царством от имени его малолетнего наследника и в 224 году провел судебную реформу. Он ни разу не изведал горечи поражения и умер, как подобает воину, в походе, выполняя свой долг.
В завещании сыну он писал:
Не все трактаты Чжугэ Ляна сохранились, но оставшиеся поражают своим своеобразием среди прочих, включенных в Военный канон Китая. Один из них называется весьма красноречиво – «Книга сердца или искусство полководца». В нем Чжугэ Лян называет мудрым такого военачальника, который
В народной памяти он остался полководцем, умеющим одерживать победу без боя, что считалось высшим достижением в китайской стратегии. Пожалуй, самым блестящим примером этого является созданная им стратегема «пустого города». История ее такова.
Чжугэ Лян был послан с 5 тысячами солдат в Сичан, чтобы перевезти находившиеся там припасы в Ханьчжун. Едва он отправил половину солдат с припасами, как ему сообщили, что военачальник царства Вэй Сыма И[3] приближается к Сичану с войском в 150 тысяч человек. Чжугэ Лян поднялся на городскую стену и увидел, что у горизонта небо закрыто клубами пыли. Что делать? У него осталось всего 2,5 тысячи солдат, значит, сопротивляться бессмысленно. Тогда он отдал приказ:
– Снимите и спрячьте флаги и знамена с городской стены! Сохраняйте тишину; ослушник, подавший голос, будет обезглавлен. Все четверо городских ворот распахнуть настежь! Пусть у каждых ворот подметают улицу двадцать солдат, переодетых горожанами. Когда подойдет войско Сыма И, пусть никто не действует самовольно.
Затем Чжугэ Лян устроился на одной из наблюдательных башен и, возжегши благовония, начал играть на цитре.
В это время авангард Сыма И достиг городской стены. Увидев столь странную картину, никто из разведчиков не решился приблизиться к городу. Спешно вернувшись к главнокомандующему, они сообщили ему об увиденном. Сыма И сначала рассмеялся, но затем приказал войскам остановиться, а сам отправился вперед, чтобы издали посмотреть на город.
Приблизившись, Сыма И увидел Чжугэ Ляна, который сидел на башне и невозмутимо играл на цитре среди дымков от курящихся благовоний. Слева от него стоял оруженосец, который обеими руками держал драгоценный меч, справа – оруженосец с волосяным опахалом. Через распахнутые городские ворота виднелись простолюдины, спокойно подметавшие улицы и даже не поднявшие головы при появлении вражеского военачальника. Сыма И пришел в сильное смущение. Он вернулся к своему войску и... приказал отступить.
Европейскому читателю эта история, скорее всего, покажется сказкой. Так сражения не выигрывают. Во всяком случае, скажет он, Чжугэ Лян сильно рисковал. Однако при здравом размышлении каждый будет вынужден согласиться, что любое другое действие Чжугэ Ляна в этой ситуации привело бы к поражению.
Драться? Пытаться спастись бегством? Прятаться? Что еще? Поднять руки и сдаться?..
Но тогда... не глупо ли поступил Сыма И? Однако, тот, кто так подумает, скорее всего, никогда сам не стоял лицом к лицу с опасным врагом. И дело даже не в том, что нанести удар спокойно стоящему человеку не так-то просто. Здесь главным является нечто другое – некий психологический момент, которой для большей ясности можно проиллюстрировать историей из русского военного прошлого.
Когда Скобелев перед штурмом туркменской крепости Геок-Тепе в 1881 году лично проводил рекогносцировку местности, возглавляемый им отряд, состоящий из 800 человек, оказался посреди нескольких десятков тысяч текинцев. Гордо сидя на своем белом коне, знаменитый «белый генерал» с невозмутимым лицом спокойно, как на параде, следовал своей дорогой и также
Неоднозначным покажется европейцу и другой эпизод из жизни Чжугэ Ляна. У него было принято регулярно давать отдых воинам, сменяя их на боевых позициях другими подразделениями. Однажды такой момент совпал с приближением войск Цао Цао. Все генералы ввиду чрезвычайных обстоятельств советовали Чжугэ Ляну отступить от своего правила и задержать воинов, которым предстояло вернуться домой, но он ответил: «Моя власть в войсках основывается на преданности и доверии. Потерять доверие в погоне за преимуществом – большая ошибка. Воины, которым предстоит смениться, уже собирают вещи, а их жены и дети стоят у ворот, считая дни, оставшиеся до их возвращения. Хотя нам и угрожает опасность, это еще не повод для того, чтобы отворачиваться от должного и справедливого». И Чжугэ Лян разрешил всем воинам, срок дежурства которых истек, возвратиться домой.
Это известие так тронуло готовящихся к отъезду воинов, что все до единого решили остаться и принять участие в битве...
Всех примеров проявления необычайных талантов Чжугэ Ляна здесь, конечно, не пересказать, поэтому приведем лишь еще один. Известен весьма распространенный вопрос: интересно, кто одержал бы верх, доведись встретиться двум непобедимым полководцам, например – Наполеону и Суворову? Рассуждают по этому поводу обычно много и долго, но к результату так и не приходят. Чжугэ Лян же дает на такой вопрос вполне четкий и однозначный ответ: «одолеть ум другим умом – это дело благоприятного момента». В качестве иллюстрации этой мысли приведу китайское «резюме» одной подобной войны. Имея намного превосходящие силы, правитель княжества Ци напал на княжество Лу. Но правитель княжества Лу вступил с нападавшими в бой лишь после того, как ему удалось изнурить войска княжества Ци. Контратаковав измученного противника, правитель княжества Лу разгромил его окончательно в ходе преследования.
Не так ли поступил Кутузов, столкнувшись с Наполеоном?
Но, быть может, наилучшей иллюстрацией этого положения из трактата Чжугэ Ляна является битва у Красных скал.
В период «Борющихся царств», считающийся расцветом воинского искусства Китая, правители стали принимать активные меры для защиты своих владений. На границах и по всей территории сооружались «великие стены», валы, форты и сторожевые башни. Именно в это время начали играть огромную роль укрепленные города; их население процветало, а, значит, процветали производство и торговля. В результате на территории Китая постепенно изменился характер ведения боевых действий. Если раньше войска обходили города и предпочитали сражаться на открытой местности, то с III века до н.э. агрессия все чаще начинала проявляться в отношении городов и укрепленных мест. Появились технические приспособления для штурма и защиты городов: осадные орудия, подвижные щиты, тараны, катапульты и «шагающие башни». Возникла потребность в специалистах по взятию и обороне крепостей, стали разрабатываться каноны этих видов военного искусства.
В развитии военного искусства древнего Китая большое значение имеет период первых централизованных империй (династия Цинь и династия Хань), который включает целых шесть веков: с III века до н.э. по III век н.э. Большинство войн в это время китайцы вели с хунну – кочевниками, населявшими Монголию. У хунну имелась массовая высокоподвижная конница, ее набеги опустошали северные провинции Китая. Борьба с северными соседями представляла для китайской армии значительные трудности: во-первых, китайцы не располагали такими мобильными конными соединениями, а во-вторых, долгое время основу китайской армии составляли боевые колесницы и пехота.
В 214 году до н.э. для защиты от постоянных набегов кочевников китайцы начали объединять в одну систему укрепления, построенные в прошлые столетия на степной границе Поднебесной. Это привело к созданию так называемой Великой стены. Стена эта, представляющая собой земляной вал, облицованный камнем, берет начало от Ляодунского залива и тянется на запад по горным хребтам и берегам рек на расстояние 25 000 км. Высота ее доходит до 16 м, толщина внизу до 8 м, вверху – до 5. Через каждые 100 м имеются выступы для фланкирующего огня. Стену охраняли солдаты, наделявшиеся участками земли недалеко от нее и заводившие там свое хозяйство и семьи.
Сигналы опасности передавались с башен зажженными вязанками хвороста. О численности приближающихся войск сообщали ракетами. Воины, охранявшие стену, обычно были вооружены мечами, арбалетами, щитами и луками трех видов (по силе натяжения). Каждый лучник имел 150 стрел с бронзовыми наконечниками.
Вообще военная техника и военно-теоретическая мысль древнего Китая были передовыми для своего времени. В развитии вооружения китайцы во многом опережали Европу. Здесь уже в 618 году до н.э. существовало некое подобие пушек – китайские рукописи описывают зажигательные ядра, которые выбрасывались из бамбуковых труб. А около 450 года до н.э. в Китае появился арбалет. Особенно массовое распространение арбалетов в Китае относится к династии Хань и несколько более позднему периоду.
Болты – арбалетные стрелы – в Китае и сопредельных странах изготавливались из бамбука или сандалового дерева, имевших необходимую прямизну. Бамбук обычно расщеплялся вдоль, отдельные его полоски склеивались вместе и для предохранения от сырости тщательно пропитывались лаком, а иногда обматывались шелком. Наконечники стрел были различной формы, чаще бронзовые, иногда костяные с прекрасно вырезанными украшениями. Многие из болтов снабжались оперением, выполненным из перьев хищных птиц либо из пластинок тонкой кожи. Некоторые с тыльного конца оснащались бронзовыми наконечниками, которые имели небольшие выступы для захода тетивы. Такие болты считались наиболее дорогими и престижными.
Массовый рост численности пехоты сопровождался повсеместным использованием арбалета, который очень скоро сделал практически бесполезными боевые колесницы. Поэтому в описываемых междоусобных войнах колесницы практически не использовались, их место заняла конница, распространившаяся в Китае под влиянием кочевников.
Многозарядные арбалеты существовали в двух вариантах – как оружие залповой стрельбы и магазинные. Сведения об оружии первого рода появляются в трактате, относящемся ко II веку до н.э. Оно представляло собой станковый арбалет с широкой ложей. В ней вырезалось несколько желобов, в которые помещалось нужное количество болтов. При спуске тетивы все они разом вылетали из оружия.
Принцип залповой стрельбы применялся и в многолучевых арбалетах. В ложе такого арбалета не было отдельных желобов, а существовал один глубокий канал, куда укладывался пучок стрел. Тетива снабжалась специальной накладкой из толстой кожи или железной полосы, название которой переводится с китайского как «ковш». Возможность производить залповую стрельбу из стрелометного оружия значительно повышала боеспособность китайского войска.
К не менее оригинальным китайским изобретениям относится магазинный арбалет. Точные сведения о времени его возникновения отсутствуют, но известно описание многозарядного арбалета конструкции Чжугэ Ляна, составленное в III веке н.э. В принципе, созданное им оружие могло предназначаться и для залповой стрельбы, но размеры болтов, указанные в первоисточнике (длина всего 26 см), скорее предполагают именно магазинное оружие. Тем более что современники проявили к этому изобретению такой огромный интерес, какой вряд ли вызвало бы уже известное оружие.
Наиболее распространенным оружием ближнего боя китайских войск являлось копье. В трактате «Отборные жемчужины вещей и событий» есть такое место: «Копье – деревянное древко и металлический наконечник, идет от Хуан-ди, распространено Кун-мином (прозвище Чжугэ Ляна)». Доспехи пехоты включали пластинчатые нагрудники, кожаные латы и большие щиты. Мечи были длинными, в основном прямыми, однолезвийными, со скошенным острием, предвосхищавшим сабельные клинки. Вместе с тем, согласно китайской традиции, каждый из полководцев выбирал для себя какой-то из особенных видов вооружения – мечи, топоры, алебарды, боевые молоты и плети. Китайские исторические сочинения пестрят рассказами о подобном оружии героев-полководцев – реальном или выдуманном.
Конница в Китае появилась довольно поздно и то лишь благодаря постоянному давлению степных всадников, и к III веку н.э. принципиально не отличалась от известной нам сарматской или позднеримской; так, китайские «катафракты» имели похожие панцири и конскую броню из металлических пластинок, а лучники вооружались «длинными» луками. Нет сомнений, что причиной подобной близости было влияние Великой Степи – уникального посредника в деле трансляции военной моды. Значительная часть китайского вооружения и экипировки, испытав влияние со стороны кочевников, попадала к тем же кочевникам, а затем распространялась по самым дальним уголкам Европы.
Военные успехи Цао Цао были во многом обеспечены его продуманными реформами в экономической сфере и тем, что он умел наладить бесперебойное снабжение армии продовольствием. Добиться этого ему удалось благодаря организации государственных военных поселений (впервые они были созданы еще в 196 году вокруг новой императорской столицы, а затем и в других, главным образом пограничных районах). Цао Цао принимал на поселение безземельных крестьян, искавших убежища от постоянных войн и голода, беглых рабов, бродяг, и при этом обеспечивал всех земельными наделами. За пользование ими новые поселенцы выплачивали администрации Цао Цао налог в размере 50 или 60 % урожая. Своим солдатам Цао Цао также приказал в свободное время осваивать незанятые земли, совмещая строевую службу с обработкой полей.
В китайской армии была хорошо поставлена служба охранения, как на походе, так и на бивуаках. Но войсковая разведка совершенно отсутствовала, и сведения о противниках получали только через шпионов, что, кстати говоря, и способствовало успеху многих стратегем.
Управление войсками осуществлялось голосом, с помощью барабанов, гонгов, знамен и значков.
При рассмотрении военной истории Китая важно учитывать и то, что в стратегическом смысле большое значение там всегда уделялось дипломатии; идеальным успехом считалась победа без вступления в военный конфликт. В связи с этим существенную роль играли всевозможные интриги, хитрости, обманы и ловушки. Прибегать же к непосредственным боевым действиям рекомендовалось только в крайнем случае. При этом военные операции предлагалось не слишком затягивать. Сунь-цзы говорил:
Немалое значение в военных трактатах Китая уделялось и, казалось бы, не имеющей отношения к воинскому искусству
Впрочем, здесь следует учесть одно обстоятельство: под добродетелью китайцы подразумевают не совсем то, что видит в ней европеец. Для китайца добродетелью является точное «соответствие пути» – «никто не должен выходить за рамки предписанной ему роли». И в связи с этим главный вопрос китайской «науки побеждать» заключается не только в том, как достичь победы, но и в том, кто ее достоин.
Все люди знают ту форму, посредством которой я победил, но не знают той формы, посредством которой я организовал победу.
Когда в 207 году Чжугэ Лян принял на себя обязанности главного советника Лю Бэя, времени для подготовки к неизбежной войне с миллионной армией Цао Цао оставалось крайне мало.
Прежде всего Чжугэ Лян предложил Лю Бэю отказаться от борьбы за гегемонию в Китае как от непосильной задачи и уступить север Цао Цао, юго-восток – Сунь Цюаню, а самому овладеть западом, в особенности богатой Сычуанью, представляющей плодородную долину среди гор. Принципиально новым в его предложении было то, что расчленение Китая из печальной реальности, с которой боролся Лю Бэй, превращалось в ближайшую стратегическую цель.
Затем Чжугэ Лян организовал удачную идеологическую работу по превращению Лю Бэя в глазах народа в истинного героя, подлинного борца за справедливость, что значительно облегчило набор воинов – и уже весной 208 года Лю Бэй разбил выставленный Цао Цао заслон и захватил город Фаньчэн. Цао Цао был этим озабочен и предпринял наступление большими силами, но Чжугэ Лян, искусно заманив высланные Цао Цао войска в ловушку, разбил его авангард у горы Бован.
Цао Цао озаботился еще больше и двинул на Лю Бэя главные силы своей армии. Лю Бэй и Чжугэ Лян начали отступление, и – беспримерный случай! – за ними, не желая оказаться под властью Цао Цао, стало уходить все население. В результате отступление войск, прикрывавших огромный обоз беженцев, происходило очень медленно, и Чжугэ Ляну приходилось проводить множество искусных маневров, чередуя истинные и ложные ловушки, изрядно задерживающие продвижение грозного противника. Чжан Фэй и Гуань Юй, названные братья Лю Бэя, являвшиеся талантливыми боевыми «генералами»[4], прекрасно справлялись с поставленными им задачами.
В конце концов войска Лю Бэя все же были разбиты при Чанфане, но большая часть беженцев сумела переправиться на южный берег Янцзы. Теперь только естественная преграда – река Янцзы – отделяла Лю Бэя и его верных генералов с остатками войска от мощной армии Цао Цао.
Янцзы – широкая река, местами она разливается до 5 км, и форсировать ее без должной подготовки Цао Цао не решился. Правда, при капитуляции Цзинчжоу он завладел огромным флотом, но только что покоренные южане были ненадежны, а северяне сражаться на воде не умели. И Цао Цао разбил лагерь у Вороньего леса, на северном берегу Янцзы, чтобы дать передышку измотанным последними маршами и боями войскам.
Чжугэ Лян тем временем отправился в богатое княжество У к Сунь Цюаню с целью склонить его выступить против Цао Цао. Однако при дворе Сунь Цюаня, располагавшего более чем двухсоттысячным войском, его ждал неприятный сюрприз: Цао Цао опередил Чжугэ Ляна, предложив Сунь Цуаню союз против Лю Бэя. Советники княжества У сразу же отнеслись к просьбе Чжугэ Ляна резко отрицательно, заявив, что у Цао Цао 870 тысяч войска, а у них всего 200. К тому же у северян более двух тысяч судов, и теперь даже Янцзы не является для него преградой. Лю Бэя он уже практически разбил, и та же участь постигнет их, если они осмелятся ему перечить. Сам правитель княжества колебался в принятии решения.
Чжугэ Лян отправился в резиденцию Чжоу Юя (175–210), главнокомандующего княжества У, и постарался убедить его в целесообразности военного выступления против Цао Цао. Да, у северян войск в несколько раз больше, но нельзя не учитывать, что большая часть отрядов Цао Цао составлена из ополченцев только что завоеванных округов. Ударная сила его собственной армии равна примерно 220 тыс. воинов; это действительно грозная сила, но она пришла с севера и очень измотана за последние полгода, а «на излете и самая мощная стрела не способна пробить даже шелковую ткань». Флот Цао Цао значительно превосходит южный – но матросы в него набраны из северян, никогда на воде не воевавших. Главный аргумент Чжугэ Ляна состоял в очевидной вещи: союз с Цао Цао становился первым шагом к подчинению его власти.
Заручившись поддержкой Чжоу Юя, Чжугэ Лян смог склонить Сунь Цуаня к отказу от поддержки Цао Цао. Узнав о том, что княжество У фактически объявило ему войну, Цао Цао рассмеялся: по его мнению, это только облегчало задачу по объединению Китая. Он послал одного из своих генералов во главе большого конного соединения произвести своеобразную разведку боем. Однако Чжоу Юй и Чжугэ Лян предвидели возможность подобной атаки и, заманив отряд северян в ловушку, практически уничтожили его.
После этого успеха главнокомандующий княжества У, окончательно уверившись в правильности своего выбора, разбил лагерь на южном, обрывистом берегу реки Янцзы, неподалеку от места, которое носит название Красные скалы, прямо напротив лагеря Цао Цао.
Тем временем в расположении Цао Цао ситуация становилась сложной. Не привыкшие к южному климату северяне болели тропической лихорадкой, а вынужденные к службе на флоте пехотинцы страдали от морской болезни. В довершение бед умер верный военный советник Цао Цао. В результате диктатор, оставшись без своей «правой руки», совершил стратегическую ошибку. Полагаясь на подавляющее численное превосходство своего войска, он стал готовиться только к нападению, даже не предполагая, что столь малочисленные противники решатся на контратаку. Он полгал, что его армия расположена прекрасно; с одной стороны ее прикрывал лес, с другой – горы, со стороны реки – огромный флот, а с тыла – мощная конница.
Стратегическая ошибка повлекла за собой ряд тактических. Во-первых, наиболее сильных своих пехотинцев Цао Цао посадил на корабли, предполагая с их помощью сначала одолеть флот союзников, а затем, высадив десант на южный берег Янцзы, разгромить и сухопутные силы противника. А во-вторых, чтобы его «матросы» во время обучения не страдали от морской болезни, он приказал плотно пришвартовать все корабли к пристаням, скрепить их цепями по 30–50 штук и снабдить настилами. Не имея опыта в битвах на воде, он полагал, что такая «армада» не только сможет без проблем победить флот княжества У, но с ее помощью будет намного проще перебросить войска на другой берег.
Чжугэ Лян и Чжоу Юй, через шпионов внимательно следившие за всем, что происходило в лагере противника, решили воспользоваться просчетами Цао Цао и положили в основу своего плана неожиданное огневое нападение. Главной проблемой в осуществлении этого плана являлось наличие сильного юго-западного ветра, который позволил бы их судам наиболее быстро подойти к флоту Цао Цао, а флоту последнего, наоборот, еще более мешал бы действовать.
Расспросив местных рыбаков, Чжугэ Лян выяснил, что резкая смена ветра с северного на южный в этих местах обычно происходит во второй половине ноября – и союзники решили воспользоваться этим. Командующий флотом южан Хуан Гай послал Цао Цао письмо с просьбой взять его к себе адмиралом, а сам тем временем подготовил двадцать судов, нагруженных горючим. На носу этих судов были густо укреплены длинные шипы, чтобы при столкновении с кораблями врага брандеры крепко сцеплялись с ними. Трюмы забили сухой соломой и хворостом, обильно полив все это рыбьим жиром. Поверх была насыпана селитра, сера и прочие легко воспламеняющиеся вещества. Тем временем Чжоу Юй подготовил отборный корпус в 30 тысяч «речных пехотинцев» для высадки первого десанта.
20 ноября, заметив, что погода начинает меняться, Чжугэ Лян покинул лагерь у Красных скал и присоединился к своему господину Лю Бэю, к этому времени подготовившему на северном берегу Янцзы небольшую, но крепкую армию в 20 тысяч человек, и устроил штаб на горах, откуда можно было хорошо наблюдать за разворачивающимся сражением.
С рассветом 21 ноября ветер и в самом деле начал смещаться к северу, и легкий бриз вскоре сменился настоящим штормом. Подготовленные брандеры княжества У на всех парусах направились к лагерю северян, следом вышел и весь остальной флот. Цао Цао поначалу спокойно наблюдал за приближением судов противника, полагая, что флот южан, возможно, и в самом деле идет сдаваться. Когда же на передовом корабле вспыхнул огонь, он забеспокоился и отдал приказ остановить корабли Хуан Гая. Однако его скованные цепями и скрепленные помостами суда оказались не в состоянии действовать быстро, а время на рассоединение армады было уже упущено. Заградительный огонь из луков и стрелометов не мог причинить вреда легким брандерам противника, которые ветер гнал прямо на огромное скопление судов северян.
Когда брандеры союзников ворвались в неповоротливую гущу флота Цао Цао, сидящие на привязанных сзади них лодках люди бросили на палубы горящие факелы. Вдобавок моряки Хуан Гая забросали брандеры горящими стрелами. Мгновенно вспыхнувший огонь, раздуваемый сильным ветром, стал быстро распространяться по кораблям северян, наводя ужас на неопытных моряков и вызвав панику, из-за которой многие сгорели, но еще большее количество солдат утонуло, спасаясь от огня.
Воспользовавшись суматохой, возникшей в результате грандиозного пожара, вскоре перекинувшегося с флота Цао Цао на наземные укрепления, десант Чжоу Юя высадился на берег и нанес удар по сухопутным силам северян. Эта неожиданная атака застала армию Цао Цао врасплох, и ударный корпус стал быстро теснить ее, нанося обескураженному противнику значительный урон. Бушующий на ветру огонь и хаос, воцарившийся в лагере, едва не вызвали паническое бегство северян. Однако Цао Цао был опытным и хладнокровным полководцем, он быстро оценил ситуацию и ввел в дело стоявшую за Вороньим лесом конницу.
Наблюдавший с высоты Чжугэ Лян прекрасно видел, что ударный корпус Чжоу Юя не выдержит атаки сильной конницы Цао Цао. Остальная же армия княжества У, возглавляемая самим правителем Сунь Цуанем, начала переправу через Янцзы непосредственно к месту сражения. Однако недостаток паромов превратил ее в такой хаос, что южане явно не успевали поддержать свой десант. Быстро оценив обстановку, Чжугэ Лян отдал приказ корпусу Лю Бэя ударить в тыл коннице Цао Цао.
Поначалу мощная кавалерия северян и в самом деле резко изменила ситуацию на поле боя, оттеснив десантный корпус южан назад к реке и грозя ему полным уничтожением. Но тут подоспел кавалерийский корпус, посланный Чжугэ Ляном, и напор конницы Цао Цао сразу ослаб. Видя, что его конница атакована с тыла, а также что к Чжоу Юю присоединяются уже переправляющиеся войска Сунь Цуаня, Цао Цао отдал приказ затопить оставшиеся корабли и отойти, намереваясь перестроиться и готовить новую битву. Чжоу Юй вновь перешел в наступление, а вскоре к нему присоединился и Сунь Цуань.
Выведя свои войска из тисков, в которые их взяли противники, Цао Цао понял, что надежд на контрнаступление у него нет. Потери были слишком велики, и большая часть войска оказалась деморализована. Поэтому, прикрыв остатки армии сильным арьергардом, Цао Цао решил отойти еще дальше на север. Войска Сунь Цуаня и Чжоу Юя преследовали его, но так и не смогли преодолеть сопротивления вражеского арьергарда.
Тем не менее поражение при Красных скалах привело к катастрофе армии Цао Цао. Во время отступления его войска продолжали нести большие потери из-за начавшейся непогоды. Больные и измученные солдаты северян вынуждены были таскать хворост, чтобы мостить раскисшие дороги для прохода кавалерии; тысячи трупов людей и лошадей устилали путь отступления. К ставке императора премьер-министр привел лишь жалкие остатки изнуренной армии. Лю Бэй тем временем захватил Цзинчжоу и Наньцзян (область к югу от Янцзы), где вскоре основал самостоятельное княжество.
После сокрушительного поражения в битве у Красных скал, основные драматические события которой на самом деле развернулись у Вороньего леса, Цао Цао оправился не сразу. Он считал, что его поражение – это всего лишь стечение неблагоприятных обстоятельств. Однако ситуация в стране после этой битвы изменилась настолько радикально, что ни о какой гегемонии ни одной из трех сложившихся сил в ближайшее время не могло быть и речи. В результате в 220 году Ханьская империя окончательно распалась на три царства: северное, получившее наименование Вэй, где императором стал сын Цао Цао; юго-восточное – У, оставшееся за Сунь Цуанем и его потомками, и юго-западное – Шу-Хань, в котором фактическим правителем вскоре стал Чжугэ Лян. Наступила эпоха Троецарствия (220–280 годы).
Битва при Кадисии стала важнейшим событием в войнах арабов-мусульман с зороастрийским Ираном. Она открыла для арабов путь во внутренние районы Месопотамии и Персии. После этого сражения все попытки иранцев остановить вражеские вторжения заканчивались провалом. У Сасанидского Ирана не осталось сил для того, чтобы противостоять мусульманскому завоеванию, а затем и исламизации страны.
Арабские вторжения в два крупнейших государства Ближнего Востока начала VII века н.э. – Византию и Иран – начались практически одновременно. В 633 году арабо-мусульмане пересекают границы северных соседей и достаточно быстро достигают выдающихся успехов.
Исламская экспансия началась в удивительно благоприятное для последователей Мухаммеда время. В 628 году закончилась длившаяся более четверти века персидско-византийская война, которая истощила обе стороны. В течение первых десятилетий VII века персидские войска побывали на Азиатском берегу Босфора, в Иерусалиме и Египте. Византийская «реконкиста», возглавленная императором Ираклием, позволила византийцам не только вернуть потерянные провинции, но и продвинуться в глубины Месопотамии и Мидии. Победа в Персидской войне даровала Ираклию титул «Нового Александра Великого».
Однако цена, которой она была одержана, оказалась слишком высока. Балканские земли Византийской империи были разорены нашествиями славян и аваров, азиатские провинции – рейдами персов. Чтобы пополнить имперскую армию, Ираклий был вынужден пойти на церковную унию с христианами-монофизитами, составлявшими значительную часть населения восточных провинций. Эта уния привела его к ссоре с Западной церковью и не дала настоящего религиозного мира в стране.
В свою очередь, и Персия понесла значительный – не только моральный – урон в этой войне. Лучшие ее солдаты полегли на многочисленных полях сражений, а западные провинции были разорены Ираклием.
В другой ситуации вторжения арабских племен – при всей «пассионарности» людей, исповедовавших новую, политически активную религию – так и остались бы непростой, но славной для «старых» империй Ближнего Востока страницей. Но в 633 году они оказались слишком слабы перед лицом нового врага.
В сентябре 635 года арабы заняли Дамаск, который отныне станет их опорным пунктом на Ближнем Востоке. Летом 636 года арабо-мусульманская армия во главе с Халидом ибн аль-Валидом одержала при Ярмуке решающую победу над византийской армией Феодора Сакеллария[5], после чего византийское сопротивление приобрело исключительно пассивный характер: разочаровавшийся и больной Ираклий наблюдал из Константинополя, как в руки арабов переходят Иерусалим, Кесарея, Антиохия, как они начинают вторжения в Египет.
Одновременно арабы вели боевые действия и на «персидском» фронте. Мы увидим, что победа при Ярмуке позволила им свободно перебрасывать подкрепления с западного театра военных действий на восточный. Между тем вплоть до осени 636 года арабские успехи в Месопотамии были значительно более скромными, чем в Сирии.
В 633 году один из арабских отрядов занял пограничный персидский город Хира на правом берегу Евфрата. После этого главные силы мусульман оказались связаны военными действиями в Сирии и Палестине, и на Евфрате их относительно малочисленные отряды стали терпеть поражения от иранцев. Лишь в 636 году новая мусульманская армия продвинулась до среднего течения Евфрата, добившись нескольких побед в стычках с пограничными иранскими подразделениями.
Появление многотысячного арабского войска в пределах иранской Месопотамии вызвало тревогу в Ктесифоне, столице Сасанидской державы. Фактический правитель Ирана военачальник Рустам начал собирать в Сабате (7–8 км к югу от Селевкии) большие силы, которые должны были положить конец арабским набегам. Он повелел составить реестр всех способных носить оружие в Месопотамии, и в то же время отправил навстречу арабам два авангардных корпуса. Один из них, под предводительством Джабана, переправился через Евфрат по направлению к Хире. Другой, под предводительством Нарсэ, расположился в местности Каскар (Южная Вавилония).
Арабский военачальник Мусанна, еще недавно разгромивший иранцев у развалин Вавилона (по арабской легенде, он при этом собственноручно заколол огромного боевого слона), теперь осторожно стягивал свои разбросанные части и отступал навстречу продвигавшемуся к нему из Аравии с подкреплениями Абу Убайду. Когда новое ополчение достигло границ Ирака, Мусанна уже очистил, во избежание полнейшего истребления его сил, всю линию Евфрата.
Оба войска арабов соединились на границе пустыни и, по особому распоряжению халифа Омара, Абу Убайд принял верховное начальство над соединенными силами. Мусанна не слыл за твердого в исламе человека, поэтому халиф не решился накануне решающих событий навязать своим правоверным воинам военачальника, принявшего ислам лишь после смерти Мухаммеда. Что же касается Абу Убайда, то он считался человеком испытанной храбрости и верности.
Последний сразу же начал активные действия. Сначала он разгромил Джабана в столкновении около Хиры и долго преследовал беглецов, спешивших соединиться с войском Нарсэ, а затем наголову разбил и самого Нарсэ, невзирая на поражение Джабана, продолжавшего стоять у Каскара. Однако авангарды иранцев выиграли необходимое время, позволив Рустаму стянуть силы из нескольких областей Сасанидского государства, и вскоре из Ктесифона выступило огромное войско, направившееся прямо на Хиру. Мусульмане вынуждены были спешно оставить свои выдвинутые вперед позиции, чтобы успеть переправиться через Евфрат. Они расположились лагерем на правом берегу у местечка Кус ан-Натиф (около развалин Вавилона) – там, где большая царская дорога из Ктесифона в Хиру пересекала реку по наплавному мосту.
Вскоре на другой стороне Евфрата показался иранский полководец Бахман, командовавший передовым отрядом персов. Он ловко использовал общеизвестную отчаянную храбрость своих противников и предложил Абу Убайду на выбор, где тому будет угодно сражаться – на правом или на левом берегу реки. Горячая кровь потянула араба в ловушку, и, вопреки советам наиболее благоразумных людей из своего окружения, он двинулся через мост, чтобы принять бой, имея в тылу реку.
На другой стороне иранцы уже поджидали арабов. У последних не было места для того, чтобы развернуть свои, в целом превосходящие противника, силы. Когда Абу Убайд бросился в атаку, чтобы прорваться к ставке Бахмана, один из боевых слонов, преграждавших ему путь, подхватил арабского военачальника бивнями, бросил его на землю и растоптал. Ужасная смерть предводителя произвела на войско удручающее впечатление; к тому же кто-то из заместителей Абу Убайда, желая помешать иранцам прорваться на левый берег реки, приказал перерубить крепления плашкоутного моста, так что вскоре его стало сносить течением. Ужас окончательно объял мусульман, и они начали целыми толпами бросаться в реку.
Все войско казалось обреченным на гибель в водах Евфрата, однако положение выправил Мусанна со своими бедуинами-бекритами (племенами, обитавшие на правом берегу Евфрата). Неустрашимо бросившись на персов, тот продержался до тех пор, пока мост не был соединен снова и закреплен, а затем, невзирая на тяжелую рану, полученную от персидского копья, продолжал прикрывать отступление. Войско было спасено от полного истребления, но потеряло 4000 человек в битве и в водах Евфрата. Существует легенда, что 2000 человек из числа беглецов окончательно потеряли голову и бежали до самой Медины. Так была одержана последняя победа некогда великой армии Сасанидов.
Мусанна отвел остатки армии в лагерь. Однако и в этот раз он недолго исполнял функции командующего. В Медине испытывали сомнения в его благонадежности: вождь бекритов принял ислам и присоединился к халифату лишь при Абу-Бекре. До этого он вел собственную «малую войну» против персов и после принятия новой религии сумел уговорить халифа начать завоевание Ирана, военные силы которого ценил невысоко. Вместо Мусанны во главе армии поставили Са’д ибн Абу-Ваккаса.
Мусанна воспринял это известие спокойно. Многочисленные раны, полученные им в походах, а также ранение в битве возле моста подточили его здоровье. Известно, что он посоветовал новому главнокомандующему спокойно отсиживаться в лагере и умер незадолго до битвы при Кадисии. Са’д в знак уважения к памяти Мусанны торжественно объявил, что, по прошествии положенного срока траура, женится на его вдове Сельме – тем самым желая унаследовать влияние, которым умерший пользовался среди бедуинов.
Са’д, следуя благому совету Мусанны, cпокойно пребывал в лагере. Халиф Омар постоянно отправлял подкрепления, а после битвы при Ярмуке все свободные войска из Сирии были направлены для борьбы с иранцами. К Са’ду присоединился гарнизон Басры[6], предводительствуемый Мугирой.
Между тем иранский военачальник Рустам имел прекрасную возможность использовать успех Бахмана, чтобы добить арабов. Однако вместо этого он задержал движение главных сил, ожидая прибытия ополчений из отдаленных областей. Нерешительность, ставшую прямым следствием вмешательства двора в образ ведения войны, Рустам усугубил еще и собственной пассивностью в качестве военачальника. Бездействие врага придавало еще больше уверенности ежедневно возраставшему числу арабов.
Покинув лагерь в Сабате, Рустам остановился в Куса и выслал оттуда в сторону Хиры сильные передовые части под командованием Джалинуса, затем отправился в Бурсу и, наконец, прикрывшись передовыми отрядами на линии ан-Наджаф – Хаварнак, расположился с главными силами в Хире (переправившись, таким образом, через Евфрат).
В течение двух или четырех месяцев обе стороны, не решаясь начать сражение, ограничивались стычками передовых отрядов. При этом и мусульмане, и иранцы вели себя по отношению к мирному населению как в завоеванной стране. Тот же Рустам, призвавший к себе знать Хиры и обвинивший ее в том, что она радуется приходу арабов, получил в ответ от одного их хирийцев, Абдал-Масиха ибн Букайлы, горький упрек в том, что иранские воины бежали, бросив селения Хиры на милость завоевателя, и теперь местные жители (арабы-христиане) вынуждены откупаться от мусульман, хотя иранцы им милее, ибо лучше поступают со своими иноверными подданными.
Рустам вынужден был признать правоту ибн Букайлы, совершенно точно описавшего всю незавидность положения арабов-христиан в этой неоднократно переходившей из рук в руки области. Он еще рассчитывал решить конфликт с мусульманами при помощи переговоров и, полагая, что арабы всего лишь предприняли очередной грабительский поход, хотел откупиться от них предложением торговых льгот и денежных выплат. И только решительный отказ Са’да заставил его начать сражение.
В конце концов к сражению оказались готовы обе стороны. В декабре близ Кадисии (местечко около Хиры) стояли друг против друга лучшие силы обоих государств. Вокруг старинного и знаменитого сасанидского знамени из леопардовой шкуры сосредоточилось большинство ветеранов-«саваран» (тяжеловооруженных всадников, из сасанидской аристократии). Впереди выстроились 30 боевых слонов, за которыми стояло войско, казавшееся арабам бесконечным. В самой его середине на драгоценном престоле восседал эранспахпат (государственный полководец) Рустам.
Но «бесконечность» войска была лишь видимостью силы. Подавляющее число солдат были новобранцами, не имевшими боевого опыта. Серьезную силу представляли лишь отряды саваран, по большей части являвшиеся ветеранами войны с византийцами, пешие подразделения «дайламитов», набиравшиеся на севере Ирана и отлично зарекомендовавшие себя во время войн с византийцами (но среди них ветеранов было немного), а также конные стрелки, выставленные месопотамскими арабами, еще сохранявшими лояльность двору Сасанидов. В сасанидской армии существовало противоречие между зороастрийскими и незороастрийскими подразделениями. За месяцы, проведенные армиями друг напротив друга, незороастрийская масса армии Рустама была распропагандирована арабами, старавшимися при каждой встрече сообщать противнику, что в мусульманском войске все равны, и нет никакой религиозной дискриминации. Отметим, что в тот момент многие жители семитских регионов Ближнего Востока видели в мусульманском монотеизме великолепное средство разрешения надоевших всем религиозных противоречий.
С противоположной стороны поля битвы располагались старейшие и ближайшие сподвижники Мухаммеда. Са’д организовал свое войско соответственно подразделению арабов по племенам. Соревнование между ними в славе обычно составляло главный стимул для проявления чудес храбрости. Чтобы лучше руководить армией на тактическом уровне, каждый десяток воинов получил командира. Сам Са’д в это мгновение оказался в не лучшем положении: его одолело воспаление седалищного нерва (ишиас), что мешало предводителю арабов сесть на коня и возглавить войско. Болезнь приковала главнокомандующего к валам Кудейсы – маленькой крепости, воздвигнутой на берегу одного из каналов Евфрата. Отсюда он прекрасно видел все поле боя и отдавал распоряжения через адъютантов. Арабам это не нравилось, ибо они привыкли видеть своего полководца в самом эпицентре сражения и особенно ждали этого от Са’да, известного как «неустрашимый под свистом стрел». Однако в целом его болезнь оказалась на руку мусульманам, ибо теперь военачальник мог обратить все свое внимание на общий ход сражения – а при столь многочисленных войсках было нелегко разобраться в происходившем.
Точную численность воинов противоборствующих армий установить довольно трудно. Древнейшие источники указывают совсем невероятные цифры: 120 тысяч иранцев против 9–10 тысяч арабов, более достоверные известия называют 38 000 арабов против 60 000 иранцев, а армянские авторы близкого к этому сражению времени определяют число иранцев в 80 000 человек.
Зная примерную численность иранских войск, сражавшихся в недавно закончившейся грандиозной войне с Византией, можно сделать вполне корректное предположение, что у Рустама, получившего воинские контингенты со всего Ирана, от Сестана до Дербента, – собралось около 40 тысяч воинов. Арабы же вполне могли выставить 25–30 тысяч человек.
Среди южноаравийских подразделений, набиравшихся на территории нынешнего Йемена, уже несколько столетий знавшего формы государственной жизни, наиболее существенную силу представляла собой пехота, а также рейдовые соединения, передвигавшиеся на верблюдах.
Отметим также, что против персов в составе арабо-мусульманской армии сражались, подразделения арабов-христиан, до того момента находившихся под контролем Византии, но вынужденно объединившиеся со своими братьями по крови. В некоторых источниках утверждается, что уже в начале мусульманских завоеваний в рядах арабов сражались темнокожие выходцы с Африканского континента.
В целом боевой порядок арабского войска складывался под византийско-иранским влиянием и состоял, как правило, из пяти частей: авангарда, центра, именуемого «сердцем», правого и левого крыльев и арьергарда. Фланги обоих крыльев прикрывались конницей. Такой, расчлененный по фронту и в глубину боевой порядок арабского войска обеспечивал высокую тактическую маневренность и питание боя из глубины. Впервые в истории арабских завоеваний он был применен в битве с византийцами при Аджнадайне (лето 634 года).
На своих отличных степных конях арабы быстро и стремительно продвигались вдоль больших дорог, неожиданно проникая в центральные провинции чужих стран и, если встречали неприятеля, немедленно нападали на него, вступая в отчаянную схватку. Перед началом сражения они совершали молитву и воодушевлялись речью своего вождя или духовного лица (имама). Затем войско вступало в бой, стремясь охватить неприятеля с флангов и таким образом сломить его сопротивление. В случае победы неприятеля преследовали столько, сколько могли, истребляя всех, кто не сдавался в плен. В случае же первоначальной неудачи бой возобновлялся по несколько раз в день или даже несколько дней подряд с необыкновенной настойчивостью и упорством. При этом арабы всякий раз старались продлить сражение до вечера, чтобы таким образом ослабить и утомить противника, а после заката солнца, в излюбленное Мухаммедом время побед, они производили общее упорное и решительное нападение с целью окончательно сломить сопротивление неприятеля и обычно преуспевали в этом.
Авангард, главные силы и резерв (арьергард) получили – возможно, уже в ранний период завоевательных войн – образные наименования: первая линия – «утро псового лая», вторая – «день помощи», третья – «вечер потрясения».
Главной силой арабского войска этого времени являлась отличная конница, легкая и тяжелая – поэтому и сражались арабы преимущественно на равнинах. Но имелась у них и пехота, строившаяся глубокими и сомкнутыми рядами. Отборные дружины «аль-мухаджиров» («спутников») и «аль-ансаров» («помощников») составляли резерв и охраняли главное знамя посланника. За ними располагались семейства, обозы и cтада. Что касается женщин, то они нередко участвовали в бою и даже иногда решали исход сражения.
Что до арабской конницы, то она в это время подразделялась на тяжеловооруженных всадников («аль-мухадтар») и легковооруженных («аль-ансар») – названия, близкие к названиям основных частей мусульманской общины, то есть совершивших «хиджру» (бегство вместе с Мухаммедом из Мекки в Медину) и присоединившихся к мусульманам жителей Медины. Оба подразделения использовали тактику византийского или иранского типа. Согласно более поздним источникам, строй этого войска состоял из пяти рядов. В первом находились аль-мухадтары в панцирях и в шлемах с плотно прилегающими подшлемными шапками, в наручах, двух поножах и набедренниках. Вооружен каждый из них был двумя крепкими и мощными луками с 30 стрелами, копьем средних размеров, прямым метательным диском и обоюдоострым мечом или же двухлезвийным топором. Лошадь также была защищена броней. Второй ряд составляли воины с длинными копьями, напоминавшими сариссы, третий – всадники с дротиками, четвертый – лучники, пятый же – вновь тяжеловооруженные всадники. Следует признать, что подобная картина носит несколько «кабинетный» характер, и если описанный строй и использовался арабами со всеми перечисленными деталями, то лишь в исключительных случаях.
Обычно они обращались к «африканской» тактике: легковооруженные бойцы нападали на противника с обоих флангов, используя при этом свое метательное оружие. Затем всадники передовых отрядов возвращались в тыл, и нападение продолжал уже второй корпус, а когда и у него заканчивались стрелы или копья, он менялся местами с первым, ожидавшим уже своей очереди. Бывало также, что оба отряда образовывали «хоровод» на полосе между своим и неприятельским строем. В таком случае они становились «в хвост» друг другу и скакали по кругу, на ходу поражая противника своими метательными снарядами. Подобная тактика оказывалась наиболее действенной против малоподвижной пехотной фаланги.
Лишь после этого в бой вступала тяжеловооруженная конница, чьи атаки опирались на плотный пехотный строй.
Организовано арабское войско было на основе десятичной системы. Самым крупным войсковым соединением считался отряд численностью в 10 000 человек, возглавляемых эмиром. Он состоял из 10 частей по тысяче воинов в каждой, подразделяющихся на сотни, во главе которых стояли отдельные начальники. Каждая сотня делилась на две полусотни, а те, в свою очередь, на самые мелкие подразделения – десятки.
Походный порядок этого войска состоял из авангарда, главных сил и арьергарда. Авангард из легкой конницы обычно выдвигался на несколько километров вперед и высылал разведывательные отряды с целью изучения местности и наблюдения за противником. В голове основных сил двигалась тяжелая конница, прикрытая с флангов отрядами пеших лучников, которые даже при быстром движении не отставали от всадников. За тяжелой конницей шла пехота. В центре походной колонны находились верблюды, нагруженные продовольствием, боевым снаряжением и палатками. За пехотой следовал караван верблюдов, которые везли осадные и штурмовые машины. Тыл походной колонны охранялся арьергардом.
Такого рода построение войска, образ ведения войны, умеренность в пище, воинственность, неустрашимость и фанатизм стали причинами необыкновенных успехов арабского оружия, продолжавшихся более столетия.
Главной ударной силой персов являлась тяжеловооруженная конница, составленная из иранской аристократии (савараны). Она была вооружена по типу катафрактариев, причем кольчуга покрывала и спину лошади. Наступательным оружием кавалерии были метательные копья и длинные мечи. Помимо этого, арабские племена Месопотамии (еще не принявшие ислам), а также жители Закавказья и восточных областей Ирана поставляли большое количество легкой конницы – стрелков из лука.
Пехота к VII веку еще играла важную роль на поле боя. В иранской армии имелись значительные пешие контингенты, в частности, из уже упоминавшихся выше дайламитов. Их вооружение напоминало вооружение античных гипаспистов или римских ауксилиев: пехота стала достаточно мобильна, но при этом явно уступала коннице по своей выучке и навыкам. В результате иранские армии перед началом боя часто возводили полевые укрепления, за которыми укрывали свои пешие части.
Использовались в персидской армии и слоны, которых начали укрывать тяжелыми попонами или даже специальными латами, а наверху устанавливали специальные платформы для стрелков.
Сведения о битве при Кадисии довольно скудны и переполнены полуфантастическими преданиями о подвигах арабских витязей. Мы даже не знаем, сколько дней на самом деле продолжалось сражение – три или четыре. Тем не менее можно представить более или менее понятную последовательность событий.
Иранские войска продвинулись в сторону Кадисии и, переправившись через канал Атик, орошавший эту местность водой из Евфрата, расположились южнее его. Из дальнейшего хода сражения мы знаем, что они держали под своим контролем переправы через эту водную преграду, которая защищала их тыл. Арабские войска расположились фронтом на север, между Кадисией и Узайбом, имея за спиной оборонительную стену и ров, созданные в свое время Сасанидами для защиты Хиры от набегов бедуинов.
О распределении сил по отдельным подразделениям, как и о командирах этих частей, арабские источники не сообщают ничего определенного. Хотя, несомненно, существовали крупные подразделения (центр, фланги), основной боевой единицей оставался племенной отряд во главе со своим вождем, выступающий под собственным знаменем. В сражении принимало участие более 1000 ветеранов-сподвижников Мухаммеда, но об их месте и значении в разыгравшейся битве сведений нет.
После обычных поединков, предваряющих первый день сражения (получивший имя «Дня потрясения»), иранцы ввели в бой слонов. Согласно одному из сообщений, 18 этих животных находилось в центре, 7 на одном фланге и 8 – на другом. Основной их удар пришелся на участок, где находилось племя баджила, но пехота устояла до подхода арабов-асадитов во главе с Тулайхой, которые восстановили положение, но сами понесли большие потери. Жестокое сражение, выразившееся в повторных атаках слонов, поддержанных персидской конницей, продолжалось до наступления ночи.
Тем не менее арабы, уже встречавшиеся со слонами во время битвы у моста, выработали тактику борьбы с боевыми животными. Они отбрасывали сопровождавшую слонов пехоту и окружали тех со всех сторон, стараясь поразить стрелков в башенках. К концу дня мусульманам удалось повредить большинство башен на спинах животных. Против саваранов также нашлось средство – тяжелые метательные дротики, которые пробивали персидские доспехи. Ближе к вечеру Рустам понял бесперспективность атак и отвел войска в лагерь.
На следующее утро (утро второго дня сражения, получившего название «День поддержки»), когда обе стороны хоронили убитых, к мусульманам прибыли передовые части отряда, посланного на подмогу из Сирии, что весьма приободрило арабов, ибо до сих пор, несмотря на чудеса храбрости, удача не склонялась ни к одной из сторон. Этот отряд, численностью от 300 до 700 человек, сразу же вступил в сражение, которое возобновилось к полудню. Теперь слоны в нем уже не участвовали, а мусульмане отправили вперед часть верблюжьей кавалерии, чтобы пугать вражеских коней. Сражение в целом шло довольно вяло – только к вечеру мусульманам удалось обратить в центре в бегство иранскую конницу, и лишь стойкость пехоты спасла Рустама от плена: центр иранской армии почти распался, однако прорыв арабов не был поддержан их фланговыми отрядами и персы восстановили положение. Столкновения продолжались еще некоторое время и после захода солнца; как выяснилось следующим утром, за день и вечер мусульмане потеряли 2500 человек.
Третий день получил у участников сражения название «Дня ожесточения». Иранцы вновь ввели в бой слонов. Однако к мусульманам подошли новые подкрепления из Сирии. В их числе были отряды конных копьеносцев, когда-то служивших византийцам, которые знали, как бороться с персидскими слонами. Вооруженные длинными пиками, они без страха выходили против боевых животных, выкалывая тем глаза или же отрубая мечами хоботы. Неизвестно, сколько слонов было выведено из строя, но к вечеру они в бою уже не участвовали. Для вечернего наступления большинство арабских всадников спешилось, чтобы усилить пехоту, без которой коннице не удавалось опрокинуть ряды иранцев.
Вечером Рустам приказал своей армии переправляться на северный берег канала Атик. Арабы не смогли воспрепятствовать этому, но Са’д не дал противнику устроиться на новом месте. Его лучшие войска безостановочно беспокоили иранскую армию всю ночь и утро: эту ночь потом стали называть «Ночью грохота», и именно в эту ночь упорство мусульман сломило волю части иранского войска. Произошло несколько схваток отдельных отрядов, причем ни один из военачальников не мог представить себе общей картины боя. Быть может, именно этот факт стал причиной того, что утром Рустам отдал приказ на общее наступление.
Персы вновь переправились на южный берег канала и стали теснить противника. В какой-то момент их руководство могло решить, что они наконец-то близки к победе. Однако в этот момент произошло событие, на которое проигравшие списывают свою неудачу, победители же видят в нем особое покровительство со стороны небес. Неожиданно поднялся сильный ветер, и целые облака песка понеслись в лицо персам. Один из военачальников Рустама, Ормузд, оказался поколеблен природным явлением. Его отряд начал отступление, а Са’д бросил в образовавшуюся брешь свои лучшие силы. Некоторые из отрядов армии Рустама, не исповедовавшие зороастризм, подняли оружие против своих соратников.
После отчаянной борьбы Рустам, лично участвовавший в рукопашном бою, был вынужден отступить и искать спасения за Атиком. Однако в пылу сражения иранского военачальника убили, даже не опознав его, в результате чего потом эту честь приписывали себе многие мусульманские воины.
В середине дня мусульмане захватили Кадисию и, очистив от противника южный берег Атика выше и ниже места битвы, вернулись в Кудайс. Лишь небольшой отряд конницы гнался за отступавшим Джалинусом (принявшим после смерти Рустама командование над армией) по главной дороге, лежавшей за северным берегом Атика. Иранцы, впрочем, успели разрушить плотину, чтобы затруднить преследование. Действительно, арабский отряд добрался только до Сайлахина и к вечеру тоже вернулся в лагерь. В тот же день подошли новые отряды, посланные из Сирии, и начали требовать свою долю добычи, победители же при Кадисии не захотели делиться тем, что досталось им такой кровью. Спор решило вмешательство халифа, постановившего, что если сирийский отряд подошел до погребения павших, то им полагается доля добычи, как и участникам боя.
Сражение при Кадисии было жестоким, и победа досталась арабам дорогой ценой, так что Са’д оказался не в состоянии преследовать бегущего неприятеля. Только в последние сутки погибло 6000 человек. Если прибавить к ним более 2500 воинов, погибших в предшествующие дни, то можно прийти к выводу, что арабы потеряли почти треть всего войска.
Однако жертвы были принесены не напрасно: крупнейшая иранская армия перестала существовать, а Иран лишился своего лучшего полководца. По арабским источникам (Масуди), иранцы потеряли более 40 000 человек – что, конечно является преувеличением. Важно другое: вместе с Рустамом, а также ветеранами византийских войн, персы окончательно потеряли волю к сопротивлению.
Са’д, правда, понял это не сразу: иранцы отступали, сохраняя полный порядок, и мусульмане опасались их возвращения. Только на следующий день, когда оказалось, что противник совсем ушел из этой местности, Са’д убедился в своей победе и сообщил о ней халифу.
Лишь спустя полтора года арабские армии продолжили вторжение в Сасанидский Иран. Отсрочка, полученная персами, не пошла им впрок. В 637 году арабы заняли Ктесифон, а в 642 году около Нехавенда (северный Иран) нанесли еще одно поражение шахским войскам. После этого Йездигерд III превратился в беглеца и был убит в 651 году. К тому моменту завоевание арабами Ирана в целом было уже завершено.
Эта битва, произошедшая между войсками арабского халифата Аббасидов и китайской империей Тан, интересна прежде всего в двух отношениях.
В историческом плане она любопытна тем, что была совершенно проигнорирована современниками, посчитавшими ее вполне рядовым событием в бесконечном ряду военных столкновений той эпохи. Со временем же за ней стало признаваться все более и более значительное влияние не только на судьбы Китая и Средней Азии, но и на развитие всего остального мира.
В военном – она дает богатую пищу для размышлений над практикой использования наемников.
В Китае в 618 году, с приходом к власти династии Тан, начался один из самых блистательных периодов в истории государства. К владениям Китая были присоединены так называемые Западные регионы. Кроме того, были расширены границы на северо-востоке страны: захвачена Корея, восстановлена власть Китая над Аннамом. Таким образом, территория страны по своим размерам вновь стала почти равной территории Китая периода расцвета Ханьской династии.
Китай стал не только самой мощной, но и самой гостеприимной державой в мире. К императорскому двору направляли свои посольства Персия, Аравия и другие западноазиатские государства. Поддерживались отношения со странами Юго-Восточной Азии. Многие религиозные деятели и философы, вынужденные покинуть свои родные страны, находили в Китае убежище и покровительство императора. Не только религии, распространенные в Персии, но и одна из христианских сект, а именно несторианская церковь, приобрели в Китае немало последователей. Буддисты из Кореи и Японии регулярно совершали паломничество к святым местам в Китае, а китайские буддисты поддерживали связи с буддийскими центрами в Индии.
Танская эпоха была свидетельницей расцвета китайского искусства и литературы. Императоры активно покровительствовали поэзии, театральному искусству и музыкальному творчеству, а многие из них сами проявляли незаурядные творческие способности.
Немалые достижения были сделаны и в области государственного управления. Был введен в действие новый порядок долговременного владения землей, в соответствии с которым ограничивалось образование крупных земельных владений, и крестьяне получили возможность поддерживать стабильный уровень жизни. Также огромным достижением стала созданная в Танскую эпоху правовая система, ориентированная на конфуцианский свод социальных традиций и правил поведения.
Вместе с тем танским императорам не удалось установить полный контроль над армией. Сильные императоры еще пользовались лояльностью военачальников, однако ослабление трона позволило приграничным наместникам, должности которых все больше доставались выдающимся воинам некитайского происхождения, постепенно подчинить своей власти местную гражданскую администрацию.
Тем временем окружение страны далеко не являлось стабильным и спокойным.
С северо-запада серьезную угрозу для пограничных областей Китайской империи создавала Тюркская держава, контролировавшая давние торговые пути, ведущие в страны Средней Азии, а через них в Переднюю Азию и Северо-Западную Индию. Танским императорам прямыми военными ударами, натравливанием соседей, а также путем использования постоянных внутренних племенных распрей удалось к 657 году полностью развалить каганат, и его основная территория (район к северу от Тянь-Шаня) перешла под власть Китая. А вскоре к империи отошли и земли к югу от Тянь-Шаня. После ликвидации тюркской угрозы укрепилась власть империи и в районе нынешнего Циньхая – к северу от Тибета, где обитали тогонцы, а к югу от них – тангуты. Тем самым граница империи достигла Тибета.
Однако в этом регионе в первой половине VIII века борьба за территории вспыхнула с новой силой, и в 742 году политическая гегемония в степях Монголии перешла к союзу трех других тюркских племен – карлуков, уйгуров и басмылов. Басмылы на короткое время возвысились, и их вождь стал каганом, но в 744 году уйгуры и карлуки разбили басмылов. В результате этих событий в Центральной Азии возникло новое государство – Уйгурский каганат (744–840 годы). Глава уйгурских племен стал верховным каганом, а вождь карлуков получил титул правого (западного) ябгу. Тем не менее такое положение карлуков явно не устраивало. Стремление к самостоятельности привело их к тому, что в 746 году («в год собаки») они откололись от Уйгурского каганата. В результате в середине VIII века в Семиречье[7] развернулся новый виток борьбы за тюркское наследство. Ябгу – вождь карлуков – простер свою номинальную власть на весь Тянь-Шань до Кашгара и Ферганы.
Китайские императоры стремились использовать эту нестабильность степи в своих интересах и приняли неугомонных карлуков под свое покровительство. С помощью Китая карлуки подчинили своей власти Семиречье, а имперская армия продвинулась на рубеж Сырдарьи. В 747 году Гао Сяньчжи совершил поход на Болюй (Тибет), а на следующий год помог карлукам в их конфликте с правителем Чача (Ташкента). В 748 году китайский экспедиционный корпус захватил и разрушил столицу западнотюркских каганов Суяб, а в 749-м захватил Чач и отослал его правителя в Китай, где тот был казнен.
Казалось, ничто уже не может помешать китайской империи утвердить свое полное влияние в этом регионе, но тут на арене борьбы проявилась новая сила – мощная волна экспансии арабов.
Арабские племена, еще с третьего тысячелетия до нашей эры обитавшие на Аравийском полуострове, в VII веке были объединены пророком Мухаммедом в единое государство, идеологической основой объединения которого стала новая религия – ислам. Поначалу сам Мухаммед был в нем духовным, военным предводителем и судьей. Затем ближайшие родственники и сподвижники Мухаммеда постепенно консолидировались в привилегированную группу, получившую исключительное право на власть. Из ее рядов после смерти пророка стали выбирать новых единоличных вождей мусульман – халифов (заместителей пророка). Первые четыре из них, так называемые праведные халифы, искоренили всякое недовольство исламом в стране и завершили политическое объединение Аравии.
Наибольшего могущества арабское государство достигло в период правления Омейядов (661–750 годы) Сломив к этому времени сопротивление берберов, они завоевали Северную Африку, затем в VII – первой половине VIII века арабами были завоеваны огромные территории из бывших византийских и персидских владений, включая Ближний Восток, Среднюю Азию, Закавказье, Северную Африку и Испанию. Арабское войско вступило и на территорию Франции, но было разбито рыцарями Карла Мартелла в битве при Пуатье в 732 году. На востоке же арабский полководец Кутейба к 715 году подчинил халифату крупнейшие среднеазиатские города Хорезм, Бухару и Самарканд, а в 720-е годы овладел долиной Инда.
И вот сын казненного правителя Чача обратился за помощью к арабам. К этому времени всеми действиями арабов в Средней Азии распоряжался Абу Муслим, возглавлявший антиомейядское движение и, собственно, приведший к власти в халифате новую династию – Аббасидов. Как раз незадолго до этого арабский отряд Салиха ибн Хумейда взял Тараз, но был осажден в нем китайской армией и тоже обратился за помощью к наместнику Аббасидов в Хорасане Абу Муслиму. Просьбы о помощи сына казненного владетеля Чача и опасения за судьбу своего отряда в Таразе заставили Абу Муслима отправить на выручку осажденным отряд под командованием Зияда ибн Салиха.
Решающее столкновение между двумя мощными цивилизациями – арабов и китайцев – произошло в июле 751 года на реке Талас.
В 747 году Гао Сяньчжи с армией в десять тысяч всадников и пехотинцев совершил поход на Болюй (Тибет) против тибетцев, которые в то время захватили всю Центральную Азию и даже вторглись в Китай. Из Кашгара он поднялся на Памир, разбил противника в Ваханском коридоре, провел войско через Гиндукуш по ледниковому перевалу Даркот (4572 м), занял до того неприступный Дардистан, перевалил Ладак и вернулся с боями в Кашгарию. Такой переход очень труден даже для современной хорошо подготовленной экспедиции. Каким образом в таких условиях Гао обеспечивал снабжение войск, осталось неизвестным.
В 748 году Гао Сяньчжи взял Ташкент, а в следующем году, пригласив правителя этой области будто бы для переговоров, отослал его в Китай, где тот был обезглавлен «за нарушение долга вассала». Если бы Гао был китайцем, он, скорее всего, так не поступил бы. Вероятно, этим недостойным поступком он очень навредил себе в глазах степняков. Молва также обвинила его в резне слабых и беззащитных пленных и в захвате огромных богатств в личную собственность.
В 750 году Гао прибыл в западную столицу Китая Чаньань, где за огромную контрибуцию, собранную им с трех присоединенных к империи областей Азии, был пожалован титулом князя.
В 751 году император отправил его на освобождение захваченной арабами Таласской долины. Гао со своим экспедиционным корпусом быстро очистил долину и осадил лежащий на ее западной окраине город Тараз, но здесь был разбит арабами. Тем не менее, несмотря на свое поражение, Гао не лишился милостей при дворе и в 755 году уже был назначен командующим императорской гвардией.
Когда мятежные войска во главе с согдийцем Ань Лушанем двинулись на столицу, Гао возглавил 30-тысячную армию для защиты империи. Искусно выбрав позицию в горловине узкого перевала, Гао разработал целую систему оборонительных сооружений, в результате чего успешно противостоял атакам превосходящих сил мятежников до тех пор, пока не поссорился с совавшим везде свой нос могущественным дворцовым евнухом.[8] Последний обвинил Гао Сяньчжи в коррупции и трусости (!) – и добился от императора приказа о казни полководца.
Вскоре после этого восставшие заняли столицу империи, и император вынужден был бежать вглубь страны, в восточную столицу Китая Лоян.
Сведений о его рождении и ранних годах жизни не сохранилось, известно только, что он происходил из округа Ченьду. Говорят, что он был двухметрового роста, очень тощим и очень отважным. Начал военную службу при правлении императора Сюань-Цзуна (712–756) в отдаленной приграничной провинции (ныне Аксу). В это время как раз вошел в оборот тяжелый меч, так называемый меч Мо, которым Ли Ши овладел особенно искусно. В битвах он всегда был в первых рядах сражающихся. Военный наместник округа, прекрасно зная его боевые способности, всегда ставил его во главе особо опасных экспедиций.
В 756 году, когда войска мятежника Ань Лушаня заняли западную столицу Китая, сын Сюань-Цзуна, объявивший себя новым императором Су-Цзуном (756–762), обратился к наместнику отдаленной западной провинции за военной помощью. Ли Ши, бывший в это время его заместителем, предложил дождаться более определенной информации о происходящем в стране. Однако присутствовавший при этом Дуан Сиуши упрекнул его, сказав, что император страны находится в отчаянном положении. Ли Ши изменил свое мнение, и наместник отправил его с войсками на помощь императору, сделав Дуана своим заместителем.
Ли Ши так быстро прибыл ко двору, что обрадованный Су-Цзун сразу же сделал его командующим императорской гвардией, и в 757 году Ли Ши возглавил экспедицию по освобождению от мятежников западной столицы Китая, где в это время объявил себя императором сын убитого Ань Лушаня. В критический момент сражения, когда силы империи, неся большие потери, готовы были удариться в паническое бегство, Ли Ши, скинув свой роскошный халат, поскакал в самую гущу боя и, искусно орудуя своим боевым посохом, не только предотвратил панику, но и добился полной победы над восставшими. После освобождения войсками империи столицы император Су-Цзун даровал Ли Ши титул владетеля Гао и назначил его верховным главнокомандующим.
В 759 году, во время очередного столкновения с восставшими, Ли Ши был ранен стрелой в грудь. Стрела была извлечена, и его богатырское здоровье начало брать верх. Однако через несколько дней, услышав клич атаки, Ли Ши резко вскочил со своего ложа, рана вскрылась, и через несколько мгновений полководец скончался.
Военную службу начинал под командованием наместника Фуменга, в отдаленной китайской провинции (ныне Аксу), и впервые отличился в 745 году в походе на Файзабад. С 748 года, после отставки Фуменга, служил под командованием Гао Сяньчжи. Участвовал в Таласской битве, после которой Ли Ши рекомендовал главнокомандующему Гао приблизить его к себе. Впоследствии Дуан служил заместителем у преемника Гао и за свою долгую службу сменил нескольких начальников, всегда оставаясь верным и надежным помощником. Его настолько уважали в войсках, что даже во время мятежа, когда солдаты перебили всех офицеров, Дуана никто не рискнул тронуть.
Дуан Сиуши был приверженцем строгой дисциплины и верности долгу. Впоследствии, будучи уже заместителем главнокомандующего имперской армии и поняв во время военного совета, что его очередной начальник собирается предательски свергнуть императора и занять его место, набросился на командующего и стал бить его грифельной доской. Все присутствующие настолько опешили от неожиданности, что поначалу никто даже не двинулся с места. Однако через некоторое время телохранители главнокомандующего все же вышли из оцепенения и обезглавили Дуана. Главнокомандующий искренне сожалел о случившемся и велел похоронить доблестного офицера со всеми воинскими почестями.
Практически сразу же после победы над Омейядами Абу Муслиму пришлось вести борьбу с многочисленными противниками, как среди арабов, так и среди персов-зороастрийцев. Наибольшую опасность представляло восстание, поднятое в Бухаре, в котором участвовало более 30 тысяч городского населения. Абу Муслим послал против него своего верного сподвижника Зияда ибн Салиха, который успешно справился с задачей. Затем Абу Муслим направил Зияда к Таразу на помощь осажденному там китайцами арабскому гарнизону. Понимая, что действовать против регулярных китайских войск не то же самое, что против повстанцев, Абу Муслим собрал в Мерве подкрепление для помощи Зияду.
Будучи ловким политиком и харизматичной личностью, Абу Муслим смог одержать победу над всеми внутренними и внешними врагами. Однако его огромная популярность среди населения Хорасана, для которого он являлся не только главным представителем государственной власти, но и вероучителем, возбудила опасения у Аббасидов. В результате Абу Муслим вынужден был вступить в борьбу с теми, кто был обязан ему троном. В конце концов его удалось обманом завлечь ко двору, где он был убит по приказу аббасидского халифа аль-Мансура, опасавшегося его влияния.
Однако партия Абу Муслима продолжала существовать; руководители целого ряда шиитских движений в Персии и Мавераннархе еще долго выступали под его именем, символом которого стали белые одежды и белое знамя.
Абу Муслим известен также тем, что по его приказу в 752–53 годах были выстроены городские стены и башни Самарканда.
Ислам не религия, подобно христианству, а военно-политическая организация народа…
Роль армии в халифате во многом определяла доктрина ислама. Основной стратегической задачей халифов считалось завоевание территории, населенной неверными (немусульманами), путем «священной войны». Принимать в ней участие обязаны были все совершеннолетние и свободные мусульмане, лишь в крайнем случае разрешалось нанимать для участия в священной войне неверных.
На первом этапе завоеваний арабская армия представляла собой племенное ополчение. Однако необходимость укрепления и централизации армии вызвала ряд военных реформ конца VII – середины VIII века. Арабская армия стала состоять из двух основных частей – постоянного войска и добровольцев, и каждая находилась под командованием своего полководца. В постоянном войске особое место занимали привилегированные воины-мусульмане.
Основным родом войск была конница. Но поскольку арабы были воинственным племенем, в котором каждый взрослый араб был воином, а приобрести и содержать коня мог далеко не каждый, в составе войска арабского халифата имелась и многочисленная пехота. Для ускорения марша пехоты арабы использовали верблюдов, что значительно повышало мобильность армии. Для ведения боя воины на верблюдах вооружались длинными копьями.
Полное вооружение арабского всадника было весьма богатым и разнообразным; два крепких и толстых лука с тридцатью стрелами, длинное бамбуковое копье с железным наконечником, метательный диск с острыми краями, колющий и рубящий меч, способный рассечь лошадь противника, боевая палица или обоюдоострый топор, 30 камней в двух переметных сумах. Также арабы широко применяли осадные орудия – баллисты, катапульты и тараны. Их изобретением стали горшки с горящей нефтью, которые с помощью катапульт забрасывались за стены осажденных крепостей, вызывая пожары. Защитное вооружение араба состояло из панциря, шлема, надевавшегося на шапку, поручей, поножей и набедренников.
Сила арабского войска была в мобильности – способности быстро передвигаться и появляться в самых неожиданных для противника местах, а также в хорошо организованном взаимодействии пехоты и конницы. Останавливаясь на ночь или делая длительный привал, арабское войско, как правило, сооружало укрепленный лагерь, защищая его со всех сторон валом и рвом. Дельбрюк приводит следующую цитату из арабского сочинения:
Арабы широко применяли засады, набеги и внезапные нападения – преимущественно на рассвете, когда сон особенно крепок. Многие победы обеспечивались активным использованием шпионов, причем не только для разведки, но и для ведения подрывной работы среди противника. Командование не гнушалось для этого ничем; применялись подкупы, устрашения, задабривания, откровенное вероломство. Подобная практика, скорее всего, и помогла им одержать верх в описываемой битве.
Варвары сильны лошадьми. Лошади – выгода в быстрой схватке. Ханьские войска сильны арбалетами…
Время династии Тан – эпоха своеобразного китайского Возрождения – ознаменовалось и новым взлетом военного искусства Китая. Вообще само возникновение и утверждение династии Тан стало возможным прежде всего благодаря талантливым полководцам. Особо в это время проявили себя два военачальника, один из которых – великолепный стратег Ли Цзин[9] (571–649), а другой – сын первого императора династии Ли Ши-минь (599–649), известный как танский Тайцзун. Оба увековечены в последнем из семи военных канонов – «Вопросы танского Тай-цзуна и ответы Ли Вэй-гуна {князя Ли})».
Обсуждаемые в «Вопросах и ответах» стратегии – это не просто теоретические концепции, но проверенные в важнейших битвах тактические принципы. Тайцзун, согласно историческим трудам, лично возглавлял войска во всех решающих сражениях. Командовать войсками Тай-цзун начал уже с пятнадцати лет, и в 627 году стал вторым императором династии.
Основатель династии Тан, сам наполовину тюрк по происхождению, Лю Юань, будучи еще офицером пограничных войск, последовательно и терпеливо приучал своих солдат к новому типу ведения боя, заимствованному у кочевников. Солдаты должны были жить в юртах, питаться мясом и молоком, ездить верхом и участвовать в облавных охотах. Он сумел добиться того, чтобы его вновь сформированная конница по боевым качествам перестала уступать тюркской. В Китае возникла настоящая мода на все тюркское – одежду, жилище, пищу и т.д. Многие китайские вельможи ставили юрту у себя во дворе и переселялись в нее на зимнее время. О достоинствах жилища кочевников ими слагались стихи. Столь близкое соприкосновение с образом жизни тюрков очень быстро принесло свои плоды.
Теперь китайские полководцы в борьбе с окружающими их воинственными племенами демонстрировали прямо-таки чудеса изобретательности. Один из них во время сражения с кочевниками применил совершенно оригинальный прием: на пригорок, недалеко от поля битвы, вышли музыканты, танцовщицы и начали представление. Степняки заинтересовались и стали смотреть на прекрасных китаянок, а в это время китайские войска зашли им в тыл и атаковали, наголову разбив ошеломленных дикарей.
В отношении организации армии к VII веку в Китае глубоко укоренилась введенная еще Цао Цао практика, позднее получившая наименование «системы военных округов» (фу-бин). Она заключалась в том, что в стране, помимо административных, учреждались своеобразные военные округа. Они могли быть трех разрядов: высшие, поставлявшие до 1200 солдат, средние – до 1000 и низшие – до 800 солдат. Количество военных округов в империи Тан колебалось от 600 до 800, что означало практически постоянную готовность армии в 600–800 тысяч человек.
В «Истории династии Тан» сказано:
Продолжительность службы в столице составляла один лунный месяц. Специальные «военные инструкторы» обучали молодежь. Обучение молодежных групп велось как в столицах, так и в военных поселениях, на специально оборудованных площадках. Одни обучали «приемам с пикой цзи», другие – караульному делу, приемам использования в бою флажков и т.д. Часто солдаты читали «Теорию боя на мечах дао и стрельбы из лука гун». В конце каждого месяца устраивался небольшой строевой смотр. Обучение финансировалось из казенных средств.
Преимущества такой организации заключались в том, что она не требовала от государства заметных расходов на содержание армии, ибо в мирное время рекруты занимались земледелием, а во время походов должны были обеспечивать себя сами. Мало того, что такая система не позволяла усиливаться военной верхушке, которая в мирное время не имела в своем распоряжении войск, она еще и делала армию удобным средством подавления беспорядков на местах. И наконец, эта военная организация хорошо вписалась в надельную систему землепользования.
Однако у этой системы была и оборотная сторона. Для решения военных проблем текущего дня государство использовало небольшие профессиональные воинские соединения численностью от 10 до 45 тысяч человек. Многие же военные акции китайские императоры и вообще предпочитали осуществлять не силами регулярных ханьских войск, а с помощью племен, изъявивших покорность империи. Также активно использовалась конница, состоявшая из отрядов иноплеменников, перешедших под покровительство Тан.
С усилением военной активности танского государства система наемников получила еще более широкое распространение: в армии Тай-цзуна их насчитывалось около ста тысяч. Военачальниками важнейших походов назначались хорошо проявившие себя воины некитайского происхождения. Не раз во время танских завоеваний применялась практика малых войн, когда «заслуживающим доверие племенам» вменялось в обязанность «беспокоить набегами» своих соседей, в ослаблении которых был заинтересован Китай.
Наиболее дальновидные генералы понимали опасность такой практики. В «Вопросах и ответах» Ли Цзин говорит:
Возможно, подобные рекомендации замечательного полководца не были проигнорированы. Однако они являлись спасительными лишь в некоторых определенных случаях.
По поводу построения армии в «Вопросах и ответах» говорится следующее:
И далее:
Огромное значение придавалось моральной составляющей. Военные идеалы заключались в стремлении поддержания добра и изгнания страха по отношению к злу. Император Тай-цзун даже построил павильон Линьянь для поощрения военных идеалов верности и храбрости. Идеалы воина утрачиваются, когда кто-либо не может отличить добро от зла, выступает против добра, использует силу для того, чтобы взять верх над слабым или помогает порочным людям в совершении злых дел. Утративший идеалы теряет не только их – он также полностью утрачивает в дальнейшем свое боевое мастерство. Без страха разум спокоен и дух сосредоточен. Непреклонная сила может предотвратить насилие и покончить с конфликтами. Если полководец ведет себя в соответствие с традиционными китайскими ценностями преданности, терпения, сострадания, сыновней почтительности и скромности, он сможет достичь выдающегося боевого мастерства.
Все это напрямую связано с развитием традиционных китайских боевых искусств, основанных на совершенствовании идеалов, улучшении физической формы, самозащите, а также в стремлении обладать глубокой теорией техники и мастерства. Поэтому боевые искусства являются очень важной частью воинской культуры Китая. Особенно распространилась специализация отрядов в каком-либо одном виде оружия; в войсках широко использовались меч, копье, посох, топор-юй (топор с длинной ручкой) и даже серп и вилы. В эпоху Тан особенного расцвета достигли многочисленные техники владения мечом, возникшие еще в эпоху Сражающихся царств. Известен афоризм: тремя сокровищами династии Тан являются стихи Ли Бо, техника владения мечом Пэй Миня и каллиграфия Чжан Сюя. Получили развитие и тяжелые арбалеты, установленные на лафетах, и противоконные «железные шипы». Стрелы изготовлялись из высушенного бамбука.
Тактика основывалась преимущественно на скорости и мобильности, на фланговых и охватывающих маневрах. Китайские полководцы выстраивали войска по «диаграмме восьми рядов Чжугэ Ляна» в «строй шести цветов». Следовало обладать большой искусностью, чтобы посредством гонгов, флажков и барабанов в полной мере управлять в бою такой армией. Поэтому китайские полководцы, имевшие возможность собрать миллионную армию, предпочитали управлять небольшими соединениями в 10, 30 или 45 тысяч воинов.
Армия состояла из арбалетчиков, пехоты и конницы. Поскольку в эпоху Тан был изобретен способ выплавки стали из железа, благодаря которому значительно усовершенствовалась технология металлургического производства, оружие и защитное вооружение китайской армии было наилучшим в регионе.
Лошадей у них много, и копыта у них тонкие и изящные. Численность войска он определил приблизительно в двадцать тысяч всадников.
Карлуки, впервые упомянутые в китайском ежегоднике Танг-шу (VII век) как
Все кочевники, которые последовали за небольшой группой тюрок во главе с их легендарным предводителем Ашиной – телесцы, кыргызы, уйгуры, тогонцы и многие другие – говорили на одном языке, понятном каждому кочевнику, и имели практически одинаковое военное искусство. Карлуки не являлись исключением.
Китайские источники свидетельствуют, что у тюрок была хорошо организованная и дисциплинированная армия, ядро которой составляла тяжеловооруженная кавалерия – копейщики. Стратегия и тактика у кочевников зачастую были далеки от совершенства, но благодаря умению использовать все преимущества своего образа жизни им удавалось достигать на полях сражений самых невероятных результатов. Дистанционный бой, доведенный до совершенства хуннами, перешел в разряд одного из тактических приемов ведения сражения, а маневренная конница, призванная изматывать противника, научилась атаковать боевым строем. Стремительно напав на врага бронированной лавой, они сеяли смятение в ряды обороняющихся, планомерно разбивали их на части и, обратив в бегство, уничтожали.
Для достижения этой цели кочевникам понадобилось возродить латную конницу (катафрактов), которая когда-то была уже у их далеких предков – скифов. Но в описываемое время латы изготавливались уже не из тяжелых бронзовых пластин, а из железных, которые были тоньше, легче, а главное, намного прочнее. Это стало возможным благодаря сказочным богатствам Алтая, где в изобилии имелись залежи железной руды. Железо кочевники получали сыродутным способом, благодаря которому получается губчатая металлическая масса – крица. Качество кричного железа даже сегодня считается гораздо выше доменного. Китайцы латную кавалерию кочевников называли
Еще одной отличительной особенностью кочевников являлось умение выносить тяготы длительных походов и совершать внезапные, молниеносные набеги. При этом тюркские латники оказались достойным противником и для китайских пеших копейщиков, и для иранских конных стрелков. В рукопашной схватке с легковооруженным противником тяжелая конница кочевников имела все преимущества, однако при осаде крепостных стен оказывалась несостоятельной. Спешившийся латник-кочевник был, как и прежде, мало боеспособен.
В рассматриваемый период кочевники сообразили, что тактика китайцев переменилась, и быстро внесли существенные изменения в свою стратегию, сделав ставку исключительно на внезапность нападения. При этом они стали придавать большое значение разведке и сбору информации через шпионов. Кроме того, в ходе военных операций кочевники стремились всячески дезинформировать противника.
Любопытны описания кочевников у мусульманских авторов того времени. Так, аль-Джахиза пишет:
Другой историк, говоря об изготовлении меча у арабов, сначала перечисляет восемь-девять операций, каждую из которых выполняет особый мастер, а затем отмечает:
И, наконец, еще одна любопытная запись, оставленная арабами:
Битва состоялась юго-восточнее небольшого городка Тараз[11] в Таласской долине, которая протянулась на 250 км вдоль левого берега текущей у подножия гор реки Талас между Киргизским хребтом на севере и Таласским Алатау на юге, на территории современной Киргизии недалеко от границы с Казахстаном.
В Китае сохранились очень скудные сведения об этом событии. С арабской стороны об этой битве впервые упоминает историк Ибн аль-Асир (1160–1232). Ни Табари (838–923), ни другие дошедшие до нас ранние исторические труды арабов ничего не упоминают о ней. Арабы говорят о сотнях тысяч воинов с каждой стороны. Однако при детальном исследовании наиболее вероятной представляется следующая картина.
Зияд ибн-Салих пришел к Таразу с 20-тысячным корпусом и не рискнул напасть на хорошо организованное профессиональное китайское войско, послав к Абу Муслиму за подкреплением. Последний набрал из согдийцев и союзных им других тюркских племен еще около 20 тысяч ополченцев.
У китайского полководца Гао Сяньчжи, согласно всем источникам, было 30 тысяч солдат. Однако, судя по логике разворачивавшихся событий, к моменту подхода Зияда ибн Салиха Гао имел в своем распоряжении лишь экспедиционный корпус численностью в 10 тысяч воиновДесять тысяч – условное число; по штату «цзюнь» насчитывал 12,5 тысяч воинов.[12]. Вассалы Китая, карлуки под предводительством своего ябгу Тон-Бильге, общей численностью в 20 тысяч человек, находились в этот момент в Ферганской долине, расположенной примерно в двух сотнях километров южнее Таласской долины, за Таласским Алатау. При подходе арабов Гао тотчас послал за ними, и следующие четыре дня 10-тысячный китайский корпус и 20-тысячный корпус Зияда ибн Салиха стояли друг против друга, выжидая подхода подкреплений.
Китайский главнокомандующий полагал, что конница карлуков последует ему на выручку, поскольку он только что помог карлукам в борьбе с их противниками в Ташкенте. Арабы же полагали иначе – по всей видимости, не без оснований, иначе они не стали бы дожидаться их подхода. На пятый день карлуки прибыли. Однако, позабыв о ссорах с прочими тюркскими племенами, они вступили в бой не против арабов, а против давнего врага степняков, ударив во фланг танской армии. Далее события разворачивались примерно следующим образом.
Гао был опытным полководцем и прекрасно знал нравы степняков, поэтому наверняка очень внимательно наблюдал за тем, как именно приближается конница карлуков. Латная конница не может вступить в бой, подойдя на рысях; для сокрушительного удара ей нужно набрать ход. Таким образом, у китайского полководца было вполне достаточно времени для того, чтобы выдвинуть несколько рядов пехотинцев с большими щитами и длинными копьями для заслона, и дать команду арбалетчикам открыть огонь.
Удар набравшей ход латной конницы сокрушителен – но вряд ли карлуки смогли пройти сходу более двух линий ощетинившихся пехотинцев. В результате на фланге танской армии завязалась сеча, в которой обе стороны стали нести значительные потери.
Едва только карлуки вступили в бой, Зияд ибн Салих также бросил в атаку свою конницу. Однако здесь первая волна арабской атаки захлебнулась, скорее всего, понеся значительные потери от огня арбалетчиков. После этого Зияд затеял «хоровод». Это давало арабам двойную выгоду: скачущие вдоль фронта легкие лучники не позволяли танским арбалетчикам вести прицельный огонь, в то время как сами вполне успешно поражали скученных китайских воинов, да еще и оставляли «без работы» ощетинившуюся пехоту. В результате танцы начали нести большие и ничем не оправданные потери с фронта.
Тем временем вдвое превосходящая танский корпус конница карлуков, наткнувшаяся на отчаянное сопротивление, стала растекаться по долине, грозя охватить противника с флангов. Гао вынужден был дать сигнал к отходу. Однако отход флангов вызвал панику несущего бессмысленные потери фронта.
Китайский генерал Ли Ши, бывший заместителем Гао Сяньчжи, оценив обстановку и поняв, что поражение неизбежно, предложил оставить поле боя. Дуан Сиуши, услышав это, сказал: «Бежать от страха перед врагом – не доблесть, спасать себя, бросая на погибель других – не доброта». После этих слов Ли Ши принялся вместе с Дуаном собирать рассеянные войска и сам возглавил арьергард. Когда остатки китайского войска прошли узкую горловину ущелья, Ли Ши, орудуя своим боевым посохом, лично положил огромное количество арабских воинов, в результате чего преследование захлебнулось. Арабы не рискнули сунуться вслед за ушедшими китайцами в ущелье – вероятно, еще и потому, что уже надвигалась ночь.
В Китай вернулось около двух тысяч солдат.
Судя по тому, что арабы вообще оставили Таласскую долину, которой завладели карлуки, Абу Муслим предложил степнякам за помощь против китайцев именно такую цену.
Сведения о потерях в арабских источниках, по всей видимости, также значительно завышены; в них указывается, что китайцев погибло 50 тысяч – что явно невозможно, даже если считать китайцев вместе с карлуками. Наиболее вероятными представляются следующие цифры: потери карлуков и Аббасидов составили около десяти тысяч убитых и раненых, потери китайцев – около 7 тысяч убитых и раненых, еще около 2 тысяч попало в плен. Подтверждением этому служит и отсутствие особого внимания к этой битве у современников; для тех времен, особенно в Китае, такие потери считались совершенно незначительными.
В 751 году войска империи Тан потерпели еще два крупных поражения: тибетцы помогли разбить китайскую армию новорожденному княжеству южнокитайских племен Наньчжао, а на севере восстали подчинившиеся было кидани. В Китае начались нехорошие брожения, которые отвлекли императора от внешних проблем. В 755 году согдиец Ань Лушань (703–757), сделавшийся к этому времени наместником трех военных округов, поднял мятеж. В империи разразилась страшная гражданская война, в которой приняли участие тюрки, тибетцы, южные горцы мань, уйгуры, арабы из пограничных войск халифата, оставшиеся без работы при новом режиме Аббасидов.
Гражданская война, свирепствовавшая в Китае с 16 декабря 755 года по 17 февраля 763 года, унесла более 30 млн жизней (на тот момент это равнялось одной шестой населения всего земного шара). Это был наиболее мощный военный конфликт в истории до Второй мировой войны. После смерти Ань Лушаня восстание постепенно утихло, и танский император вернулся в столицу своих предков – но вся последующая история Китая вплоть до 960 года представляет собой непрерывную цепь мятежей и междоусобиц.
Огромную роль эта битва сыграла и в последующей истории народов Средней Азии. С одной стороны, фактически навсегда был положен конец посягательствам Китая на восточную и центральную части Средней Азии, которые он стремился поставить под свой контроль в течение почти тысячелетия, а с другой – она означала окончательный политический и административный контроль в этом регионе арабских халифов и торжество мусульманской религии. Тюркские народы приобщились к арабской культуре, а через нее и к мировой, став ее составной частью. ерез исламскую (арабскую) культуру тюрки смогли выйти на более широкие горизонты.
Карлуки создали свое независимое государство. К 766 году они закончили покорение Семиречья, Таласа, долины реки Чу и дошли до Западного Тянь-Шаня. К X веку карлукские племена расселились на обширной территории Казахстана – от Джунгарского Алатау до среднего течения Сырдарьи, между озерами Балхаш и Иссык-Куль, в долинах рек Или, Чу, Талас, в отрогах Тянь-Шаня, в Исфиджабской области вплоть до средневекового города Отрар. Однако из-за постоянных войн с арабами и другими кочевыми племенами карлукское государство в 940 году пало под натиском Кашгара, а в 960 году карлуки приняли мусульманскую веру.
Имеет эта битва и еще одно немаловажное влияние на судьбы мира. Среди китайских военнопленных оказались специалисты по производству бумаги и шелка. До середины VIII это были два наиболее бережно хранимых китайцами секрета, теперь же они раскрылись и постепенно через арабов стали известны и в Европе. Значение открытия технологии изготовления бумаги для мировой культуры, пожалуй, трудно переоценить.
История взятия Пекина Чингисханом – еще одно свидетельство того, как военное искусство и талант полководца позволяет побеждать во много раз превосходящего и хорошо защищенного противника даже на его собственной территории. По-русски это древнее правило наиболее удачно сформулировал Суворов – «побеждают не числом, а умением».
После эпохи Троецарствия и многочисленных войн с северными и восточными соседями Китай вновь объединился; сначала при династии Суй (589–618), затем Тан (618–907), при которой культура в стране достигла высочайшего расцвета. Однако затем междоусобные войны разгорелись вновь.
После гибели государства Тан с 907 по 960 год в стране сменилось пять династий. Однако к середине Х века. после хаоса междоусобных войн в Китае вновь намечается тенденция к стабилизации. Первой династией-объединителем становится Поздняя Чжоу (951–960). Были проведены реформы, укрепившие хозяйственное положение и военную мощь, что позволило успешно начать воссоединение китайских земель, завершенное командующим чжоуской гвардией Чжао Куань-инем, захватившим в 960 году престол и основавшим династию Сун (960–1126). Однако 16 северных округов остались в руках кочевников-киданей, создавших государство Ляо, охватывавшее огромные территории – от Восточного Туркестана до современного Приморья.
Войны с киданями не привели к возвращению утраченных округов, и в 1004 году был заключен договор, подтверждавший границы и закреплявший «братские» отношения сторон. Но затем ситуация в Китае осложнилась. В 1040 году империя Сун вступила в войну с тангутским государством, образовавшимся на ее северо-западных рубежах и превратившимся в 1038 году в империю Си Ся. В 1044 году война закончилась заключением договора, который закреплял существовавшие границы и определял вассальный статус тангутского властителя по отношению к сунскому двору.
С середины XI века, несмотря на столкновения и отдельные территориальные уступки со стороны Китая, между Сун, Ляо и Си Ся сохранялось примерное равенство сил. Оно было нарушено в начале XII века появлением нового, быстро усилившегося государства чжурчжэней (одна из ветвей манчжурских племен), сформировавшегося в районе среднего течения реки Сунгари в Манчжурии. В 1115 году чжурчжэни создали империю Цзинь. Китай вступил с нею в союз для совместных действий против Ляо, рассчитывая вернуть 16 северных округов. К 1123 году китайцам удалось возвратить часть этих земель – но лишь при условии регулярных выплат чжурчжэням дани, которая доселе была предназначена киданям.
В 1125 году империя Ляо окончательно пала, и натиск чжурчжэней обратился на Китай. Вскоре враг дошел до Кайфына (столицы Сун) и в начале 1127 года взял ее. Император был пленен и увезен на север; династия практически перестала существовать. Однако один из братьев бывшего императора – Чжао Гоу, находившийся вне Кайфына, бежал на юг и был провозглашен там императором. Возродившаяся династия получила название Южная Сун (1127–1279). Столицей империи стал Линьань (Ханчжоу), и ее власть распространялась лишь на южные районы страны.
В течение последующих 15 лет империя Цзинь пыталась уничтожить Южную Сун, а та – отвоевать утраченные северные районы. В 1134–1140 годах китайским войскам под командованием национального героя генерала Юэ Фэя удалось добиться значительных успехов. Однако при южносунском дворе возобладала придворная группировка во главе с канцлером Цзинь Гуем, считавшая невозможным одержать победу над чжурчжэнями и стремившаяся к переговорам. Сунские полководцы были отозваны, Юэ Фэй казнен, а с Цзинь в 1141 году было заключено кабальное соглашение, по которому сунский император признавал себя вассалом северного властелина.
Таким образом, к началу монгольского вторжения страна вновь раскололась на три царства: Южный Китай находился под властью династии Сун; на севере управляли манчжурские завоеватели – чжурчжэни, в 1125 году обосновавшиеся в Пекине и известные как Золотая династия (Цзинь), а на северо-западе продолжало существовать государство тангутов – Си Ся.
Империя Цзинь, продолжая традиции киданьского правительства, внимательно отслеживала события в Монголии с тем, чтобы предотвратить создание там единого государства. Агенты Цзинь старались сохранять баланс власти между отдельными монгольскими племенами. Как только одно племя становилось сильнее, Цзинь поставляла оружие соседнему племени или же пыталась организовать против него коалицию. Именно с помощью китайцев татары в середине XII столетия получили возможность разгромить монголов. В 1161 году для поддержки татар в Монголию была послана сильная китайская армия.
Обманным путем татары захватили монгольского хана Амбагая и отправили его в столицу государства Цзинь – Янцзин[13]. Здесь Амбагая казнили – прибили гвоздями к деревянному ослу, что считалось особо унизительным способом расправы с преступником. Правительство Цзинь надеялось, что таким образом монгольская опасность будет устранена. Но монголы затаили жажду мести...
Исследователи не пришли к единому выводу о дате рождения
Повзрослев, Темучжин отличался от всех как физически – высоким ростом, крепким телосложением, достаточно длинной бородой (особенно среди гололицых монголов) и, наконец, зелеными «кошачьими» глазами, – так и психологически. Существует немало свидетельств о магическом очаровании его личности, не раз спасавшем Чингисхана от верной смерти.
В 1171 году умер отец Темучжина Есугей, по преданию, отравленный людьми из соседнего татарского племени. Следующие десять лет (1172–1182 годы) прошли под знаком лишений вдовы Есугея – Оэлун и ее детей. Однако дальше дела у Темучжина пошли на лад. К 1189 году он уже имел такой авторитет, что на курултае (межплеменном совете) его избрали ханом с титулом Чингисхан («хан-океан», всеобщий хан).
В 1202 году, после серии войн с монголами-тайджиудами, которых возглавлял Джамуха, бывший побратим Тэмучжина, Чингисхан решил наконец отомстить за убийство отца и полностью истребить племена татар. Решающее сражение произошло весной этого года близ впадения реки Халхи в озеро Буир. В результате все четыре татарских племени, противостоявших монголам, были разгромлены.
1206 год можно считать годом возникновения Монгольской империи; в этом году происходит великий курултай на Ононе, на котором Чингисхан объявляется всемонгольским ханом. Этим успехом он был обязан как своим личным качествам, так и доблести своих соратников. В прошлом вождь рода, а затем монгольский хан, Темучжин был теперь фактически провозглашен степным императором.
Его энергия нашла себе выход в набегах на оседлые государства за пределами степей. Вероятно, именно тогда же Чингисхан начал серьезную и детальную разработку планов нападения на Цзинь. Возможно, он не планировал завоевания северного Китая, но совершенно точно собирался добиться регулярных выплат со стороны цзиньского правительства, которые позволили бы ему поддерживать собственную гегемонию в степи. Отказываться от своего вассалитета, он, впрочем, не торопился, ожидая удобного момента. И этот момент наступил.
В 1209 году на императорский престол Цзинь взошел Мадаху Чунхэй (кит. Юнь-цзы, тронное имя – Вэй Шао-ван). По тысячелетней традиции, манифесты о смене правителей рассылались по всем окрестным государствам. Одной из обязанностей посланцев было подтверждение новым императором всех обязательств и притязаний империи. Не обошли посольства стороной и монгольские степи.
В 1210 году Чингисхан, принимая посла Юнь-цзы, должен был встать на колени и поклониться подателю манифеста. «Кто новый государь?» – спросил он. Посол ответил: «Вэй-ван Юнь-цзы». Чингисхан повернулся в сторону китайской границы, плюнул и сказал: «Признаю императором Поднебесной лишь того, кто отмечен Небом. А этот – заурядный и робкий, разве можно такому поклониться!»
По существу это означало объявление войны.
Главнокомандующим армии цзиньцев, согласно действующим в это время законам империи, являлся сам император
Завоевание Китая монголами еще раз подтвердило постулат о том, что никакие теоретические знания не заменят таланта, ума и воли отдельной личности.
Основой организации
Особой частью монгольского войска являлся гвардия – кешиг, состоявшая из наиболее достойных и выдающихся воинов. В отличие от армий своих предшественников – степных империй, подобных государствам хунну или тюрок, Чингисхан включал в гвардию людей из различных племен. Главными критериями, по которым отбирались гвардейцы, были воинская доблесть и личная преданность государю.
В монгольских войсках имелись и части специального назначения. Китайские источники отмечают, что
Основу монгольской армии составляла мобильная конница, вооруженная луками. Даже в эпоху Высокого Средневековья в степях были наиболее распространены луки двух старинных типов: «скифский» и «гуннский». Классический скифский лук имел специфичную форму и ряд постоянных признаков: достаточно гибкую центральную часть (рукоять), резко отогнутые назад и почти прямые плечи, приблизительно вдвое превышающие длиной рукоять, а изгиб, переходящий от рукояти к плечу, не столько округл, сколько угловат. Такой лук являлся сложносоставным, усиленным пучками сухожилий, с костяными и бронзовыми, часто художественно оформленными накладками. Наибольший размер подобного оружия составлял 1 м. От «скифского» лука несколько отличался «гуннский» (иногда называемый «парфянским»), имевший выгнутые с обеих сторон, широкие и глубокие внутрь плечи, разделенные посередине прямым бруском круглого сечения.
Наконечники стрел предпочитались крупные, на круглых или граненых черешках с трапециевидными лопастями, дававшие огромные рваные раны. Иногда такие наконечники дополнялись отверстиями-свистунками, благодаря чему монгольские стрелы издавали в полете характерный звук.
Весь комплекс предметов (лук, стрелы и футляры для них) назывался
В качестве оружия средней дистанции боя широко применялись копья и дротики. Наконечники копий были ромбической, листовидной и даже пламевидной формы. Часто на копьях укреплялись вымпелы и знамена, из которых главным военно-ритуальным символом считалась волчья голова, часто выполнявшаяся из драгоценных металлов. В конструкцию знамени с волчьей головой входило и «туловище» из ткани в виде открытого и отороченного фестонами длинного и узкого мешка, иногда расписанного чешуйками. В результате знамя представляло собой волкоголового дракона, который, развеваясь, издавал воющий звук.
В качестве оружия ближнего боя большую роль играли топорики, имевшие рукоять от 60 до 80 см длиной, которыми, судя по всему, бились даже с коня. Такие топорики с узким трапециевидным клинком и того же профиля обушком были в XII веке распространены от восточноевропейских степей до приамурских сопок.
Использовались в этом регионе также и мечи – оружие рубяще-колющего действия, с прямым обоюдоострым клинком длиной 60 и более см. Характерной особенностью тюркских мечей являются очень длинные рукояти. Однако начиная с VII–VIII веков все больше начинает входить в употребление сабля однолезвийное оружие, предназначенное для нанесения рубящего и в значительно меньшей степени колющего удара. Такие сабли делались из очень твердой, практически не подвергающейся коррозии булатной и дамасской стали. Скоро сабли стали излюбленным оружием ближнего боя.
В отличие от монгольской
Сохранились документы по составу армии Цзинь на 1161 год: регулярные части – 25 000 человек; резервная или «народная» армия – 40 тысяч человек; резервные киданьские, китайские и бохайские части – 700 тысяч человек; мобилизационный резерв – 300–400 тысяч человек. Известно также, что в конце XII века численность регулярных частей возросла – в них имелось около 173 тысяч человек. Кроме этого, на границах цзиньцы держали в военных поселениях как отслуживших уже солдат, так и пограничные отряды, сформированные из нечжурчжэньских народов. В их составе насчитывалось до 15 племен (кидани, татары, монголы и пр.) По своим боевым качествам и количеству воинов цзиньская армия была сильнейшей в регионе, что видно из успешного захвата чжурчжэнями почти половины территории сунского Китая, которому удалось стабилизировать границу только по мощной водной преграде – Янцзы.
Цзиньская армия подразделялась на пехотные и конные подразделения. Пехотные включали части, набранные главным образом из китайцев, бохайцев и корейцев, а конница была в основном чжурчжэньской и составляла костяк регулярной армии. Основным подразделением в кавалерии Цзинь являлась сотня, состоявшая из 50 кавалеристов, у каждого из которых имелся собственный оруженосец. Для предотвращения усиления влияния военачальников войска не имели постоянных командиров. Центральное правительство видело в постоянной ротации высших офицеров залог безопасности династии. В результате такой государственной организации в Китае в это время, при наличии весьма значительного слоя профессиональных солдат, практически не было выдающихся полководцев.
Массовое вооружение китайских войск – копья и луки и т. д. – не особенно отличалось от монгольского. Китайский лук представлял собой нечто среднее между «скифским» и «гуннским». Основным способом натягивания тетивы был «монгольский» – при помощи большого пальца, на который обычно надевалось специальное костяное кольцо или наперсток. Без таких колец было практически невозможно пользоваться столь мощным оружием, как среднеазиатский лук, сила натяжения которого колебалась от 40 до 80 кг. При «монгольском» способе указательный палец левой руки, держащей лук, вытянут и поддерживает головку стрелы, стрела помещается с правой стороны древка. Дальность стрельбы при этом достигала полукилометра.
Оружие цзиньцев состояло из лука со стрелами, копья и меча, латники носили доспехи из металлических пластин. Основу защитного вооружения представлял развившийся в этих краях еще задолго до нашей эры «сакский доспех». Корпус прикрывала приталенная куртка с расширяющейся нижней, набедренной частью и очень высоким стоячим воротником. Рукава ее доходили до локтя или до кисти и были набраны из горизонтальных, набегающих друг на друга полос или замкнутых «браслетов». Панцирь бронировался металлическими или твердыми и толстыми кожаными пластинами, часто покрытыми лаком. Начиная с XIII века металлические пластины стали нашивать с изнанки мягкой основы панциря. Монгольские войска способствовали распространению этого типа доспеха вплоть до Западной Европы. Воротник мог быть сделан из цельного куска или состоял из отдельных полосок металла или кожи, соединенных между собой либо нашитых на плотную кожаную или войлочную основу.
Таким образом, китайские доспехи представляли собой своеобразные, часто запашные кафтаны, дополненные сделанными из тех же материалов очень широкими поножами-набедренниками, разрезы которых соединялись завязками вдоль задней стороны ноги. Нижний край окаймлялся более или менее широкой полосой дорогой ткани, иногда ценным мехом тигра или барса. Такой кафтан весил около 16 кг, почти не уступал в гибкости кольчуге и значительно превосходил ее прочностью. Особо известно было высокое качество уйгурских панцирей из булатной стали.
Частым дополнением к панцирю служили ожерелья, представлявшие собой широкое кольцо из толстой кожи, а также наручи-налокотники и поножи-наголенники. Использовались также кольчужные чулки.
Для защиты головы имелись мягкие и полумягкие шлемы. Мягкие шлемы целиком набирались из пластин. Они имели яйцевидную, чуть заостренную форму, и дуговидные надбровные вырезы. Такие шлемы любили украшать у висков пластинами в виде крыльев или языков пламени.
Многократное увеличение производства металлов в Китае расширило их употребление для изготовления оружия. Металлообработка стала более специализированной. Мастера-металлурги знали разные виды работ по металлу: плавку, литье, сварку, ковку, штамповку, паяние, волочение и др., располагая для этого богатым набором инструментов. Со второй половины XI века при плавке вместо древесного угля стал все шире применяться каменный. На вооружении появились мощные метательные орудия, сосуды с горючей смесью для метания, передвижные башни с таранами, катапультами и самострелами, зажигательные стрелы и первые пушки.
В 1069 году китайскому императору было представлено любопытное оружие – «сверхъестественный лук на ложе». Из достаточно подробного описания можно сделать вывод, что это был мощный арбалет, имевший ложу длиной около метра. В дворцовом парке были произведены испытания арбалета, и его стрела, пролетев около 370 м, вошла в ствол вяза на глубину почти 50 см. В источнике указано, что дуга арбалета обладала силой натяжения 132 кг.
Этот арбалет настолько поразил императора, что он сразу распорядился изготовить большую партию нового оружия. Тогдашнее оружейное производство Китая располагало крупными мастерскими, что позволило наладить серийное производство арбалетов. В 1083 году было сделано 1000 штук, в следующем году – 3000 штук, в 1098 году еще столько же, а через год – дополнительно 1075 штук. Новое оружие оказалось весьма действенным в полевом бою и при обороне небольших укреплений. Предположительно эти арбалеты изготавливались разной величины, поскольку имеются сведения, что при стрельбе из одних применялась подпорка в виде вертикального шеста, а другие устанавливались в сторожевых башнях на небольших станках.
Эти арбалеты существовали на протяжении длительного времени, поскольку известен императорский указ 1188 года о необходимости изготовить для каждого пограничного города по 20 арбалетов. Более того, китайские источники различают два вида такого оружия: с поворотными механизмами для круговой стрельбы и без них. Аркбаллисты с поворотным устройством обладали мощностью дуги около 700 кг и, естественно, натягивались воротом. Дальность стрельбы подобного арбалета по некоторым данным достигала тысячи метров. По отдельным сведениям, существовали аркбаллисты и с большей дистанцией стрельбы – но это, видимо, рекордные случаи; обычное же расстояние, на котором они действовали, составляло 250–400 метров.
Оригинальной китайской конструкцией были многолучные или, вернее, многодужные аркбаллисты, которые появились в VI–VII веках н.э. и достигли пика развития в X–XIII веках. Многолучные арбалеты существовали двух видов: двулучные и трехлучные. Первые могли соединяться в единую установку, которая имела уже четыре дуги. У обычных двулучных арбалетов в одной ложе были укреплены две дуги, соединенные концами друг с другом и имевшие одну общую тетиву; получалась дуга рессорного типа повышенной мощности. Подобное устройство помещалось на специальной раме с ручным воротом для натягивания тетивы. Двойной двулучный арбалет не обладал повышенной мощностью, зато отличался тем, что мог произвести одновременный выстрел двумя болтами.
Для обслуживания подобных машин привлекалось несколько человек, как правило, 5–7, а иногда и более десятка. Несколько солдат вращали ворот, натягивавший тетиву. Другие поднимали и опускали арбалетный станок, осуществляя прицеливание, отдельный человек производил спуск тетивы. Его задача состояла в том, чтобы деревянной колотушкой ударить по зубу спускового механизма и тем самым освободить тетиву от зацепления.
Более мощными были трехлучные аркбаллисты, стрелявшие на 450 м. Конструкция их была схожа с двулучными, но связаны между собой были три дуги.
Помимо неподвижных установок, существовали арбалеты на колесном ходу, иногда имевшие только одно колесо. В полевых сражениях применялись колесницы со станковыми арбалетами.
Кроме этого, армия Цзинь обладала серьезными по тем временам военными орудиями: камнеметами и катапультами, некоторые из которых приводилось в действие с помощью 200 (!) человек.
С ростом образованности происходило и дальнейшее развитие научных знаний. Опыты алхимиков привели к изобретению оружейного пороха в конце Х века, хотя точное время появления порохового оружия неизвестно – китайцы использовали его еще до нашей эры. Возможно, первым в мире настоящим пороховым оружием был китайский бамбуковый мушкет, появившийся в 1132 году. Известно, что в войнах с монголами китайцы использовали первые боевые ракеты. Цзиньцы использовали порох как для устройства фугасов, воспламенявшихся посредством особого шнура, так и для зарядки чугунных гранат, бросавшихся в неприятеля с помощью специальных катапульт.
В области теоретической мысли к концу XI века ученые сунской эпохи собрали, исправили и отредактировали шесть важнейших трактатов и дополнили их одним новым, создав свод под названием «Семь военных канонов». Так окончательно сложилась книга У-цзин, ставшая основой китайской военной науки.
Однако, как уже отмечалось выше, прекрасное знание китайскими генералами военного канона не помогло им одержать победы над степной армией Чингисхана – даже несмотря на подавляющее превосходство в военной силе и технике.
К моменту вторжения армия Чингисхана, по сравнению с китайской, была невелика – всего около 150 тысяч человек. Но монгольские воины обучались военному искусству с детства, были необычайно дисциплинированы, стойки и выносливы. И пусть монгольским полководцам приходилось действовать вдали от баз снабжения, в неприятельской стране, против превосходящих сил, которые к тому же могли быстро восполнять потери – огромным их плюсом стала отличная, достигнутая благодаря прекрасно развитой армейской разведке осведомленность как о неприятельской армии, так и о стране. Причем активная деятельность монгольских конных разведчиков, подчиненных напрямую главному командованию, не прерывалась и во время боевых действий.
Если просто сообщить, что Чингисхан, возглавляя легкую конницу лучников, взял хорошо укрепленную столицу империи, во много раз превосходящей его по техническому оснащению и по численности войск, то картина получится, прямо скажем, слишком фантастической, если не мифической.
На самом деле Чингисхан начал подготовку к завоеванию Китая задолго до описываемых событий. Уже в 1205 году его военачальник Елюй Ахай провел разведку боем и взял пару небольших городов в государстве Си Ся, а два года спустя Чингисхан сам отправился по проторенному его военачальником пути пробовать силы своих воинов в сражениях против оседлых племен. До набегов на тангутов монголы не прибегали к осадам городов, и в первой войне с Си Ся они вполне успешно восполнили пробелы в своем искусстве ведения «регулярных» боевых действий.
Во время первых двух тангутских походов, а также благодаря полномасштабной войне против Си Ся, предпринятой Чингисханом в 1209 году, монголы отработали многие тактические приемы, прежде не применявшиеся в боевой практике кочевых народов. Поначалу они и здесь стремились выманивать гарнизоны крепостей в поле, чтобы уничтожить их в привычных для себя условиях, а затем занять практически незащищенный город. Кроме этого, они использовали простую блокаду или неожиданный общий штурм. Но за годы набегов степняки расширили арсенал методов борьбы с укрепленными городами, начав использовать подкопы, запруды с целью затопления или, наоборот, отвода воды от осажденного города, а также поджоги внутри укреплений при помощи горящих стрел.
В результате если в 1205 году монголам удалось взять два небольших тангутских города после упорной двухмесячной осады на измор, то в 1207 году они захватили опять же два города, но гораздо быстрее, пробив стену при помощи камнеметов. Однако в 1209 году, подойдя к стенам тангутской столицы Чунсин, Чингисхан неожиданно потерпел досадную неудачу, несмотря на два с лишним месяца правильной осады.
Поскольку ни штурмы, ни попытки разбить стены осадными орудиями не приносили результата, Чингисхан предпринял попытку затопления города. Используя большое число пленных, он возвел плотину и направил воды реки в Чунсин. Но несмотря на то, что многие дома в городе подмыло и утонуло немало людей, город не сдавался. Чингисхан решил выждать, пока город будет затоплен полностью, но тут на его несчастье пошли дожди, размывшие недостаточно искусно построенную плотину, и вода хлынула в лагерь самого завоевателя, нанеся ему непоправимый ущерб.
Чингисхан вынужден был снять осаду. Однако эта неудача не смогла изменить уже ничего. Тангуты были настолько поражены упорством и изобретательностью степного полководца, что не сомневались в его неизбежном успехе и потому согласились платить монголам дань. Чингисхан не настаивал на их полном подчинении: главной целью четырехлетних рейдов было устранение опасности тангутской атаки во время планировавшейся китайской кампании. Таким образом, монгольский завоеватель все же вполне достиг своей цели.
В результате трех тангутских походов монголы не только многому научились, но и пополнили свой технический парк камнеметами, стрелометами, осадными башнями, штурмовыми лестницами и индивидуальными крюками для преодоления стен. А главное – взяли в плен множество специалистов и мастеров по осадному делу и осадной технике, что позволило им в дальнейшем создавать ее непосредственно на местах, не обременяя обозы тяжелыми осадными орудиями.
Чингисхан прекрасно понимал, что нападение на мощную империю невозможно предпринять без обеспечения жесткого контроля над различными тюркскими и тангутскими племенами в приграничных землях между Монголией и Китаем, равно как над землями северных, сибирских окраин Монголии. Поэтому, готовя китайский поход, он привел к покорности все соседние племена. Большинство из них, включая ойратов к западу от озера Байкал и киргизов в бассейне верхнего Енисея, подчинились монгольскому императору без значительного сопротивления.
Кроме того, дабы усыпить бдительность врага, монголы установили с империей Цзинь «торговые связи». Излишне говорить, что большинство монгольских «торговцев» были просто шпионами.
Основная слабость Цзинь состояла в том, что она осуществляла контроль лишь за частью Китая. Более того, соперничающая с ней южная империя Сун находилась под властью исконно китайской династии, в то время как цзиньцы были пришельцами – несмотря на их быструю ассимиляцию, местным населением они воспринимались как чужаки. Их контроль распространялся от Манчжурии до района, расположенного южнее Янцзы, включая провинции Чихли, Шаньси, Шаньдун и северный Хэнань. Лояльность завоеванных ими киданей также была сомнительной. Все эти обстоятельства принимались во внимание Чингисханом и его советниками.
Разведка чжурчжэней еще в 1210 году доносила ко двору императора о непрерывных военных приготовлениях в степи, а начальник пограничной стражи севера, полководец Нахата Майчжу, прямо докладывал о готовящейся войне. Но все предупреждения были напрасны. Более того, вскоре сам Майчжу был смещен под надуманным предлогом – цзиньское правительство всеми средствами пыталось не допустить войны. В 1210 году монголы захватили вынесенные в степь крепости Няошабао и Няоюеин. Однако данный факт также не послужил предостережением имперскому руководству.
И вот в марте 1211 года Чингисхан объявил священную войну. Перед походом он удалился в свою палатку, где провел три дня в молитве, прося Вечное Синее Небо поддержать его готовность отомстить за страдания своих предков от рук чжурчженей. В то время как император возносил молитвы, солдаты и народ вокруг палатки в состоянии нервного возбуждения взывали к Небу, крича: «Тенгри, Тенгри!».
На четвертый день Чингисхан, появившись, объявил, что Небо гарантировало им победу – и монгольская армия выступила в поход. До Великой Китайской стены ей предстояло пройти путь длиною около 800 километров. Значительная его часть пролегала через восточную часть пустыни Гоби, где в те времена еще можно было найти и воду, и корм для коней. В качестве продовольствия вслед за армией гнали многочисленные стада скота.
Чингисхана сопровождали в походе четверо сыновей: Джучи, Чагатай, Угэдэй и Толуй. Монгольские войска были разделены на три главных корпуса, действовавших в совершенном единстве. Трое старших сыновей занимали в армии командные посты, а младший состоял при отце, который непосредственно начальствовал над центром армии, состоявшей из 100 000 лучших монгольских воинов.
Справедливо полагая, что наиболее сильное сопротивление он может встретить на кратчайшем пути к столице, Чингисхан устроил на этом участке демонстрацию, главными же силами форсировал Великую Китайскую стену на слабо защищенном участке, находящемся километрах в 200 к западу. Атакованные одновременно в разных местах, полководцы Цзинь распылили свои силы, и это дало гвардии Чингисхана возможность проникнуть за Стену.
Пройдя наружную стену, монголы встретили более сильное сопротивление, но победа, одержанная Елюем Даши над цзиньским полководцем, отдала в руки Чингисхана всю территорию между наружной и внутренней линиями укреплений. Больше того, она позволила обратить в пользу монголов ее богатства, в частности, пасшиеся здесь многочисленные императорские табуны. Однако дальше путь к Пекину преграждало труднопроходимое дефиле Цзюйюньгуань – горная узкая теснина длиной около 22 км, искусно укрепленная китайскими инженерами. Под защитой этих укреплений цзиньцы чувствовали себя совершенно уверенно.
Чингисхан послал своих лучших вождей – Мухали, Джэбэ и Субудая – во главе трех отрядов, чтобы очистить дефиле для прохода основных сил. Джэбэ, осуществлявший общее командование, выслал вперед отряды легкой конницы. Авангард монголов, втянувшись в дефиле, был встречен плотным огнем и, естественно, сразу же отступил. Обрадованные защитники, решив развить свой успех, всей массой бросились за ними в погоню, в результате чего сами заполнили предназначенное для истребления живой силы ущелье. Остальное оказалось совсем несложным: на выходе из дефиле цзиньцы были атакованы уже не теми легкими конными лучниками, за которыми так азартно погнались, а латной конницей степняков. Быстро поняв свою ошибку, они устремились обратно, отчего их положение только ухудшилось. Монголы буквально по трупам прошли все ущелье, нанеся защитникам царства Цзинь сокрушительное поражение.
Тем временем старшие сыновья хана, получившие от отца задачу овладеть городами на севере провинции Шаньси в излучине Желтой реки, также выполнили ее с успехом. В ходе военных действий были захвачены округа Дашуй, Ло, Фэнь и Ли. Окружение императора охватил ужас, после чего цзиньцы попытались начать дипломатические переговоры. Однако миссия Нухури, командующего войсками на северо-западных границах, привезшего к Чингисхану мирные предложения, провалилась.
Тем не менее до окончательной победы было еще далеко; главные силы Цзинь пока не участвовали в боях. Они медленно разворачивались в глубине имперской территории, а их военачальники, судя по всему, не верили, что относительно немногочисленная конница степняков может таить в себе серьезную угрозу для существования мощной империи.
К осени 1211 года власть монголов признали многие цзиньские округа к северу от Хуанхэ. Только после этого император наконец решился принять адекватные военные меры. Огромные массы войска (до 400 тысяч человек) под командованием братьев Ваньян пришли в движение. Было решено идти навстречу противнику и в генеральном сражении смести его с лица земли. Из-за невозможности передвижения таких огромных масс одновременно китайцам пришлось разделить свои войска на две группы, одна из которых, под командованием Ваньян Чэнюя, исполняла роль резерва. Расчет был на последовательный ввод их в бой, но получилось по-другому.
Чингисхан, благодаря хорошо налаженной разведке и перебежчикам, отлично знал состояние цзиньской армии. Воспользовавшись тем, что цзиньские части были расстроены длительным маршем в гористой местности, монгольский полководец атаковал их прежде, чем китайский генералитет привел свои подразделения в порядок. Сражение на Ехулине (Луковом хребте) было решено неудержимым натиском конницы кочевников, вызвавшей бегство китайцев по всему фронту. Монголы безжалостно рубили бегущих. В районе крепости Куайхэбао произошла битва со вторым эшелоном цзиньской армии. И здесь монгольская кавалерия одержала блистательную победу, заставив Чэнюя спасаться бегством. Преследовавшие его монгольские разъезды опустошили окрестности цзиньской столицы. На месте сражений при Ехулине и Хойхэпу еще долго лежали груды человеческих скелетов – потери цзиньской армии в этих боях оценивались современниками в 300 тысяч человек.
Развивая успех, Чингисхан бросил своих всадников прямо на Пекин. Застава Цзюйюнгуань являлась последней линией обороны на подходах к северокитайской столице, но ее комендант Ваньян Фучжоу бросил своих солдат и бежал. Монголы притворным бегством выманили из крепости гарнизон, еще полный решимости сражаться, и наголову разбили, тем самым расчистив себе путь к Пекину. Вскоре их войска уже жгли пекинские предместья.
При императорском дворе началась паника. Призывы сановников бежать в Южную столицу (Кайфын) множились час от часу, и лишь отчаянная решимость гвардейских полков отстоять Пекин заставила императора на время отложить переезд. Гвардейцы действительно отбросили от города несколько передовых монгольских частей с большим уроном для последних, а затем все мужчины столицы, способные носить оружие, были в принудительном порядке мобилизованы на военную службу. Ни одному человеку не разрешалось покидать город под страхом смерти. Для более эффективной защиты в Пекин был вызван Чжуху Гаоцзи (правитель округа Цзиньчжоу) со всеми имеющимися у него войсками.
При известиях о концентрации цзиньских армий у Пекина Чингисхан не стал тратить силы на завоевание вражеской столицы. Пекин, имевший в те времена миллионное население, представлял собой чрезвычайно укрепленное место; огромные башни и высокие стены северной столицы Цзинь могли поспорить своей мощью с любым из городов мира. Длинная крепостная стена, имевшая периметр в 43 км, на которые приходилось всего 12 ворот, в действительности представляла собой целых четыре хорошо укрепленных пояса.
Оборонительные сооружения Пекина произвели на Чингисхана сильное впечатление. Он понимал, что одолеть эту твердыню, пользуясь примитивными осадными орудиями, ему вряд ли удастся. Кроме того, в одном из боев под стенами цзиньской столицы Чингисхан был ранен стрелой в ногу. В результате осенью 1211 года его армия была вынуждена снять блокаду столицы и отойти за Великую стену.
Однако кампания 1211 года показала полное превосходство монголов на полях сражений. К победителям незамедлительно потек поток перебежчиков, а в следующем 1212 году против Цзинь восстали кидани, и монголы смогли продолжить полномасштабную экспансию. В 1212 и 1213 годах армия Чингисхана действовала в районах с преобладающим китайским населением, отнюдь не желавшим умирать за чужую династию, и количество перебежчиков все росло. В конце концов возглавлявший авангард монголов полководец Мухали организовал из них автономную войсковую единицу, прозванную «черной армией». Высшие командные посты в ней заняли выходцы из китайского рода Ши. Вообще с этого года армии Чингисхана стали сдаваться целые крупные соединения во главе с военачальниками; зафиксировано около 46 различных отрядов, перешедших на сторону монголов, что в общей сложности составило около 60 тысяч человек.
Зимой 1213/14 года Чингисхан вновь подошел к Пекину и, блокировав частью сил город, разделил остальные свои войска на три группы. Целью их дальнейших операций стали области Цзинь, расположенные к северу от реки Хуанхэ. Первая группа (под началом Чагатая и Угэдея, которых опекал Джэбэ) направилась на запад, к югу от хребта Тайханьшань, и разорила всю среднюю часть провинции Шаньси, достигнув реки Хуанхэ.
На восток двинулись полки полководца Бота. Дойдя до морского берега, Бот двинулся вдоль побережья на север, где взял Луаньчжоу, Цзичжоу и Пинлуань; разорению подверглась также провинция Ляоси.
На центральном же направлении, в Хэбэе и Шаньдуне, действовал сам великий хан. Совместно с младшим сыном Толуем он также достиг реки Хуанхэ и, разорив немало городов, в апреле 1214 года, после взятия крепости Дайкоу, вернулся к Пекину. Тем временем Мухали, продолжая неспешное разграбление Хэбэя и следуя прямому приказу хана, поголовно уничтожил население в захваченном городе Мичжоу.
Чжурчжэни приняли беспрецедентные оборонительные меры. Войска из всех провинций были сконцентрированы для обороны горных проходов в Шаньси, ведущих в житницу страны – Хэнань. Мобилизация крестьянских масс, разумеется, начисто разрушила сельское хозяйство, но, по-видимому, являлась хоть какой-то мерой противодействия монгольскому способу брать города с использованием хашара. Этот способ монголы усовершенствовали идеально: зимой 1213–1214 годов и в марте-апреле 1214 года ими было взято 90 крупных окружных городов. Положение империи становилось катастрофическим. Предельно обострилась ситуация на западной границе. Си Ся официально объявила войну чжурчжэням и направила против них главные силы своей армии. Грозила разрывом отношений и всегда откровенно враждебная Цзинь Южная Сун.
В этих условиях цзиньский двор, оказавшийся в Пекине полностью окруженным войсками монголов, начал дипломатические контакты с Чингисханом. Последний также полагал, что его войску требуется время для отдыха и раздела добычи. В результате переговоров император Цзинь подписал с Чингисханом мирный договор, по которому монгольский властелин получил в жены приемную дочь императора Цзинь с фантастически богатым приданым. Но мир продолжался недолго. Стоило армиям Чингисхана удалиться из пределов видимости, как цзиньский император переехал в южную столицу Кайфын и, почувствовав себя в полной безопасности в городе, отгороженном от монголов горными хребтами и прекрасно укрепленными заставами, немедленно изменил свое решение, отдав приказ о мобилизации армии.
Столь явное нарушение договора не удивило Чингисхана. Поспешный отъезд цзиньского императора сам по себе говорил о желании последнего продолжить войну. Полки монголов к этому времени достигли озера Юйли. Сразу после получения известий о возобновлении военных действий монголы перебили всех пленных китайцев (несколько сот тысяч человек). Именно в это время Чингисхан стал строить планы прямого подчинения Северного Китая. Однако он не сразу отдал приказ о выступлении, запустив в ход механизм разъединения сил противника посредством действий своих шпионов и организации провокаций.
Вскоре взбунтовались расквартированные под северной столицей гвардейские полки Цзинь, посчитавшие, что, оставив Пекин, император фактически дезертировал с поля боя. Гвардейцы убили своего командира и выбрали из своих рядов начальников, которые, не особо раздумывая, послали к Чингисхану гонцов с изъявлением покорности и просьбой о помощи. Попытка императора подавить мятеж провалилась – пекинский гарнизон был разбит восставшими гвардейцами. Тем временем подошли посланные Чингисханом войска, которые, соединившись с мятежной гвардией, блокировали Пекин. Так в августе-сентябре 1214 года началась третья и последняя осада города.
Прежде всего Чингисхан полностью блокировал цзиньскую столицу. Месяц за месяцем шла планомерная осада; нехватка продовольствия и эпидемии выкашивали население и гарнизон Пекина. Но только в апреле 1215 года чжурчжэни наконец отважились на ответные действия. Был выработан план деблокирования Пекина и доставки в него большого количества продовольствия. К операции было привлечено три отдельных корпуса. Обозы с провиантом для Пекина вверили генералу Ли Ину, получившему для их защиты несколько десятков тысяч воинов.
Подойдя к Пекину, эти корпуса должны были объединиться и, используя фактор внезапности, прорвать кольцо блокады. Однако вышло по-другому. Монголы заранее получили информацию о движении цзиньских войск и неожиданно напали на корпус Ли Иня. Усугубил положение цзиньцев тот факт, что их командир в момент вражеской атаки оказался беспробудно пьян. Скорее всего, дело опять не обошлось без активной работы монгольских шпионов.
Разгром армии, охранявшей транспорты с продовольствием, погубил надежды цзиньцев. В результате остальные их корпуса, наступавшие широким фронтом, вернулись к местам прежней дислокации.
В это время на северо-востоке бывшей цзиньской империи открылся неожиданный фронт военных действий: горящий негодованием на центральное правительство молодой цзиньский военачальник Чжан Чжи в мае 1215 года года отбил у монголов Цзинчжоу (город на полуострове Ляодун) и несколько городов округа. Увы, это уже не могло изменить судьбы Пекина. Чингисхан отправил против Чжан Чжи опытного Мухали, который парировал угрозу, и положение осажденных осталось прежним.
В июне 1215 года почти годовая агония Пекина подошла к концу. Исчерпав все возможности сопротивления, город, укрепления которого монголы так и не смогли сокрушить, капитулировал. Монгольские войска, ворвавшись в него, устроили чудовищную резню. Согласно китайским летописям, молодые девушки тысячами прыгали с высоких стен столицы и разбивались насмерть, не желая становиться игрушкой в руках ужасных степных победителей. Огромный дворец цзиньских императоров горел больше месяца. Согласно свидетельству очевидцев, Пекин на долгое время превратился в город теней и пустых домов с хлопающими на ветру дверьми.
Взяв Пекин, монголы, однако, не завоевали империю Цзинь окончательно – обширное царство не сдавалось еще долго, чжурчжэни продолжали сопротивление в южных округах своей державы. Окончательное покорение империи произошло только в 1234 году, уже после смерти Чингисхана.
Но уже задолго до полного падения Цзинь в войнах с тангутами и чжурчжэнями монголы приобрели бесценный опыт борьбы с оседлыми народами: только за четыре года этой войны к осени 1215 года монголы завоевали в империи Цзинь 862 города и обнесенных стенами местечка.
Кроме того, главная задача Чингисхана была достигнута: монгольское владычество прочно установилось как в Северном Китае, так и в Манчжурии. Эти страны стали частью империи монголов. Теперь, надежно обеспечив свой тыл, Чингисхан смог направить взоры на Среднюю Азию.
XII век – период медленного, но упорного подъема политического могущества Хорезма. Уже в предшествующий период Хорезмийское государство представляло собой один из благополучнейших регионов мира. Благодаря обширной сети ирригационных каналов его покрывали сотни тысяч гектаров плодородных земель. Полным ходом шло строительство пограничных крепостей, создание стратегических и торговых путей. Наблюдался невиданный подъем городской жизни, ремесел, торговли, пышное развитие искусства, настоящий «хорезмийский ренессанс», подаривший миру такие имена, как Бируни, Фирдоуси, Ибн Сина (Авиценна).
Мухаммед I (1117–1127) и Атсыз (1127–1156) заложили основы фактической независимости и великодержавной политики Хорезма. Аляэддин Тtкеш (1172– 1200) являлся подлинным основателем средневековой Хорезмийской империи. В 1194 году войска хорезмшаха утверждают суверенитет Хорезма над Ираном. В 1195 году багдадский халиф Насир терпит поражение в бою с хорезмийцами и признает власть Текеша над восточным (персидским) Ираком. Успешные походы на Восток открывают Текешу дорогу в Бухару.
Поначалу сын и преемник Текеша Аляэддин Мухаммед II (1200–1220) успешно продолжал дело своих отцов. Он отнимает у каракитаев (западной ветви киданей) Самарканд и Отрар, простирает свою власть на далекую область Газни (юг Афганистана), подчиняет своей власти западный Иран и Азербайджан, осуществляет смелый поход далеко вглубь степей Дешт-и-кипчака (современный Казахстан). К 1215 году у него уже нет соперников среди мусульман. Его полководцы окончательно подчиняют власти хорезмшаха Персию. Мухаммед присваивает себе титул «второго Александра», и 27 подчиненных правителей или их сыновей-заложников при его дворе ежедневно бьют зорю на золотых барабанах. Он уже начинает подумывать о походе на привлекающую завоевателей своими богатствами Китайскую империю.
Однако в этот момент успех отворачивается от Мухаммеда. Ему никак не удается покончить с каракитайским ханом Кучлуком, поэтому он опустошает все соседние с его владениями области, превращая их в пустыню. Одним из объектов его ударов становится территория кочевий племени меркитов. Когда он с 60 тысячами воинов направляется к земле кипчаков, у которых укрылись меркиты (Казахстан), он узнает, что монголы под руководством Субудая и Тохучара уже разбили меркитов и возвращаются на восток. Хорезмшах нагоняет и навязывает им бой, ответив на их мирные предложения, что для него все неверные – враги.
Битва произошла в самом начале лета 1216 года между реками Кайлы и Камач. Монголы достаточно быстро обратили в бегство левое крыло хорезмийцев и расстроили боевые порядки центра. Однако правое крыло войска Мухаммеда, которым командовал юный Джелал-ад-Дин, сын хорезмшаха, разбило левое крыло монгольского войска, выручив центр и левое крыло своего войска.
С наступлением ночи бой прекратился. Ночью монголы зажгли большое количество костров, чтобы ввести противника в заблуждение, и ушли. Это столкновение произвело на Мухаммеда сильное впечатление. Сохранились его слова: «Я никогда еще не видел таких прекрасных войск». Потеряв соприкосновение с монголами, Мухаммед отошел к Бухаре.
Посетивший Хорезм накануне монгольского нашествия арабский путешественник и географ Якут писал:
Впрочем, Чингисхан, глава молодой кочевой империи, пока еще ничего не знал о внутренних трудностях своего соседа.
Монголы под предводительством Чингисхана в период с 1194 по 1206 год покорили народы, жившие от Японского и Желтого морей до реки Иртыш, и на юг от Сибири до Манчжурии и Китая. В 1206, 1207 и 1209 годах они совершили походы в Северо-Западный Китай. Это была первая война монголов-кочевников с оседлыми народами. В 1215 году монголы захватили Пекин. Столкновение с Хорезмом, западным соседом кочевой империи, настроенным не менее экспансионистски, чем молодое государство Чингисхана, становилось неизбежным.
В качестве casus belli выступила так называемая отрарская катастрофа. Хорезмийский наместник Отрара Каир-хан Инальчик казнил большую группу (450 человек) прибывших из Монголии мусульманских (преимущественно бухарских) купцов, традиционно обвинив их в шпионаже.
Чингисхан, узнав об этом, послал к Мухаммеду мусульманина Ибн-Кафредж Богра, отец которого служил Текешу, с двумя провожатыми с требованием выдать оскорбившего его наместника. Однако Мухаммед казнил посла, а его провожатым обстриг бороды и отправил их обратно. Вызов был принят. Летом 1219 года Чингисхан собрал все свои силы на границе Хорезма, полагая, что придется иметь дело с очень серьезным противником.
Несмотря на значительное преимущество в силах (хорезмийский султан имел около 300 тысяч воинов), Мухаммед не решился дать генеральное сражение. Вместо этого он рассредоточил крупные гарнизоны по крепостям, отведя основные силы за Амударью. Он рассчитывал на то, что монгольские войска, рассыпавшись по его огромной стране, увлекутся грабежом ничем не защищенных селений, и тогда сильные гарнизоны крепостей, поддержанные мощным резервом из-за Амударьи, легко расправятся с деморализованным и разбитым на мелкие отряды неприятелем[14].
План Мухаммеда был типичен и даже выигрышен для тех времен – но войско Чингисхана отличалось от всех, с кем доселе встречались хорезмийцы. Монголы, в частности, не страшились осады крупных населенных пунктов.
В марте 1220 года монголы взяли Бухару, оборонявшуюся двадцатитысячным гарнизоном. Затем пали Самарканд, который оборонял гарнизон до 40 тысяч человек, и Ходжент.
Остатки хорезмийского войска отходили к юго-западу с намерением укрыться в Иране. Для преследования отступающего противника Чингисхан выделил 30 тысяч человек под командованием Джэбэ, Субудая и Тохучара, которые 24 мая были уже в Нишапуре. Собранное Мухаммедом у Казвина 30-тысячное войско при виде приближающихся монголов разбежалось. Осенью 1220 года Чингисхан с основными силами занял Балх. Затем он направил своего младшего сына Толуя с 70-тысячным войском к Мерву. В апреле 1221 года Мерв, оказавший упорное сопротивление, пал и был разрушен до основания.
Таким образом, менее чем за три года монголы, словно ураган обрушившиеся на Среднюю Азию, превратили блестящее государство хорезмшахов в руины и пепел. В некоторых районах, как, например, в Мерве и Хорезме, жизнь не восстанавливалась на протяжении всего монгольского владычества.
Но в истории этого завоевания произошел эпизод, едва не разрушивший миф о непобедимости монголов Чингисхана. Он случился уже после смерти Мухаммеда (декабрь 1220 года), когда борьбу против монголов возглавил его сын Джелал-ад-Дин (правил в 1220–1231 годах). Чингисхан вынужден был бросить на уничтожение Джелал-ад-Дина основные силы своей армии.
Историю
При знакомстве с воинской практикой монгольского войска неизменно преследует ощущение, что Чингисхан прекрасно знал древнейший китайский «Трактат о военном искусстве» Сунь-цзы. Особенно наводят на эту мысль такие его положения:
Последнее положение даже перекликается с дошедшими до нас собственно монгольскими тактическими терминами:
Впрочем, персидский историк XIII века Джувейни в своем сочинении «История завоевателя мира» говорит о Чингисхане следующее:
Так или иначе, но принципы, которыми руководствовался в своей военной практике Чингисхан, конечно же, не были новыми. Однако он велик именно тем, что ему, как мало кому другому, удалось осуществлять их с такой железной последовательностью.
Что касается хорезмийского принца
Джелал-ад-Дин был сыном туркменки, взятой Мухаммедом в жены по политическим соображениям. После смерти отца в январе 1221 года он вместе со своими младшими братьями прибыл в Хорезм. Здесь они объявили, что султан перед смертью передал трон Джелал-ад-Дину. Придворная партия, страшно не любившая туркмен, была недовольна, и эмиры задумали убить молодого султана. Джелал-ад-Дин был вынужден бежать из Хорезма вместе с Тимур-меликом, одним из немногих полководцев Мухаммеда, прославившихся во время борьбы с монголами. Молодой султан во главе 300 всадников направился в Газни. Узнав о его бегстве из Хорезма, Чингисхан приказал расставить вдоль всей границы Хорасанской пустыни (ныне Каракумы) отряды, которые должны были захватить Джелал-ад-Дина в плен.
Джелал-ад-Дин преодолел пустыню за несколько суток (караван тратил на это 16 дней) и под Несой (около современного Ашхабада) столь неожиданно и стремительно напал на монгольский кордон из 700 всадников, что те разбежались, побросав коней и весь свой скарб. Благодаря свежим лошадям и отбитому провианту Джелал-ад-Дин со своими спутниками довольно скоро добрался до Нишапура. Оттуда 6 февраля он отправился в Зенд, по пути собирая все хорезмийские гарнизоны. Наконец уже во главе 30-тысячного войска он нашел себе убежище в ста пятидесяти километрах юго-западнее Кабула, в принадлежащей ему области Газни. Здесь к нему присоединилось еще около 30 тысяч местных афганцев. С этим войском Джелал-ад-Дин выступил в направлении Первана. По пути он отогнал монгольский отряд, осадивший в соседних горах крепость. Тогда Чингисхан выслал против Джелал-ад-Дина своего приемного сына, одного из лучших своих полководцев, не знавшего поражений меркита Шиги-хутуху.
Узнав о приближении монгольского войска численностью от тридцати до сорока тысяч сабель под командой Шиги-хутуху, Джелал-ад-Дин выступил ему навстречу и занял позицию недалеко от истоков Лугара, южнее афганской границы. Здесь, недалеко от Первана, между ними произошла первая схватка, длившаяся целый день. С наступлением темноты противники, ничего не добившись, разошлись.
Ночью Шиги-хутуху, дабы враг подумал, что монголы получили подкрепление, велел посадить на запасных лошадей по соломенному чучелу, укутанному в войлок. Наутро военачальники Джелал-ад-Дина, увидев у монголов вдвое большее число всадников, заговорили о целесообразности отступления. Однако султан приказал своей кавалерии спешиться, привязать поводья лошадей к поясам и встретить монгольскую атаку, сохраняя полное спокойствие. Таким образом он впервые в средневековой военной истории (более чем на сто лет ранее, чем англичане в битве при Кресси) противопоставил атакующей коннице строй спешенных лучников.
Монголы устремилась вперед, однако, встреченные градом стрел, отступили, чтобы перестроиться для новой атаки. После нескольких таких атак Джелал-ад-Дин сам дал сигнал к наступлению. Его воины вскочили на коней и с громкими воплями, растягиваясь в цепь, стали охватывать монгольскую конницу. Шиги-хутуху попытался увлечь своих воинов в атаку на ослабленный центр врага, но те, испугавшись окружения, бросились в беспорядочное бегство. Поскольку долина была сплошь изрезана оврагами, многим уйти не удалось, и они пали под саблями воинов Джелал-ад-Дина.
Разгромив монголов, хорезмийцы воодушевились. Около месяца юный султан был настороже, ожидая появления самого Чингисхана. В это время в войсках хорезм-шаха произошел раскол из-за дележа добычи; местные воины не поладили с тюрками-наемниками. Джелал-ад-Дин, не найдя способов помирить двух своих лучших военачальников Амин-ал-Мулька и Аграка, оставил Газни и отошел к афгано-индийской границе, надеясь, переправившись через Инд, укрыться в Пенджабе. Разместившись на берегу реки, он приступил к строительству кораблей. Именно здесь произошло интересующее нас сражение.
О вооружении и особенностях тактики монгольской армии мы писали выше. Следует добавить, что во время похода в Среднюю Азию Чингисхан продолжил свою традиция включать в свои войска представителей завоеванного населения (из числа сдавшихся или добровольно перешедших на сторону монголов). Однако все «туземные» отряды в целом принимали монгольскую манеру ведения боя.
Что касается армии хорезмшахов, то регион, в котором она формировалась, представлял собой средоточие разных традиций, впитавших в себя влияния различных культур, начиная от Китая и заканчивая иранской, индийской и греческой. Однако в силу политической ситуации там господствовали все же традиции степного и восточноазиатского военного дела. Соответственно, основным родом войск здесь была конница, а важнейшим видом оружия, как и у монголов – лук и стрелы.
У пеших воинов среднеазиатского региона особенно популярным был кинжал – универсальное оружие колющего, реже рубящего и режущего действия, с прямым двусторонним клинком длиной до 60 см. Особенностями среднеазиатского кинжала являлись рукоять, расположенная под сильным углом к клинку, перекрестье с вертикальными отростками в середине, округлое навершие. Специальные накладки с выступами образовывали на рукояти углубления для пальцев.
Что касается характера военного дела, то оно в этом регионе также складывалось под влиянием различных культур – как тяжелый конный воин эпохи средневековья являлся результатом слияния тяжеловооруженного катафрактария кочевников и эллинско-римского конного копейщика. Подобное слияние оказалось возможно благодаря широкому использованию стремян, давшему всаднику необходимый упор как для ударов мечом, так и для действий копьем. В результате пехота все более становилась вспомогательным родом войск, порой вовсе исчезая из полевых армий.
Нужно также отметить, что многое в военное дело привнесли и арабы, завоевавшие Хорезм в VIII веке н.э. и обратившие местную знать в ислам. В рассматриваемую нами эпоху тяжелая хорезмийская конница давно уже перестала быть военной опорой власти хорезмшахов. Огромные богатства империи позволяли содержать крупные силы наемного войска, состоявшего из тех же кочевников. В XII–XIII веках их основную силу составляли союзные тюрки, преимущественно дружины отдельных туркменских кланов.
Узнав о разгроме Джелал-ад-Дином одного из лучших своих военачальников, Чингисхан не выразил никакого раздражения. Он сказал только, что Шиги-хутуху слишком привык быть победителем, и это поражение пойдет ему на пользу. Взяв Балх, он отошел в цветущие летние долины и устроил своему войску отдых. К началу осени он собрал всех своих сыновей, завоевавших Хорасан и Хорезм, и, как только ему донесли о расколе в лагере Джелал-ад-Дина и уходе последнего из Газни, ускоренным маршем двинулся вслед за ним.
Узнав в Газни, что юный султан покинул область пятнадцать дней назад, Чингисхан решил нагнать его, оставив у подножия перевала через Сулеймановы горы весь свой обоз под охраной небольшого отряда. Судя по тому, что Джелал-ад-Дин не перекрыл перевал, по которому можно было пройти лишь в цепочку по два человека, юный султан даже не предполагал возможности столь стремительного преследования.
Уже 20 ноября 1221 года авангард Чингисхана вступил в бой с арьергардом хорезмийцев. Мусульмане после непродолжительного боя обратились в бегство. Джелал-ад-Дин, узнав о приближении монголов, решил не форсировать реку, тем более что единственный готовый корабль накануне сильно потрепало непогодой, а изготовился к бою. Он выбрал хорошую позицию в горной области Джуди, которая ныне носит имя Джелал-ад-Дина (Чули-Джелали), рядом с урочищем Гора-трап (прыжок коня). На левом фланге громоздились непроходимые скалы с множеством ущелий, густо заросшие дикими низкорослыми деревьями. Сзади была широкая, бурная и полноводная река – Инд. Это позволяло не беспокоиться о фланге и тыле, однако создавало естественную преграду отступлению. Войско под командованием сына Мухаммеда, охватывая лагерь с небольшим обозом, построилось полумесяцем, упершись флангами в реку.
Чингисхан разделил свою армию (порядка 80 000 человек) на три части и сам с корпусом наиболее опытных бойцов встал в резерве. Армия Джелал-ад-Дина (менее 30 000 воинов) была взята монголами, построенными в несколько линий, в клещи и прижата к реке.
На рассвете прозвучал сигнал к атаке. Монголы бросились на хорезмийское войско, однако, встреченные тучей стрел, вынуждены были отойти, чтобы перестроиться. Джелал-ад-Дин опять не позволил им подготовиться к новой атаке, неожиданно налетев на противника со своей тяжелой конницей. Монголы, используя привычную тактику степняков, отступили. Однако хорезмийцы достаточно быстро прекратили преследование и вновь вернулись на исходные позиции.
Чингисхан бросил вперед другой корпус. Однако и на этот раз история повторилась. Монголы, потеряв уже около тысячи человек, вновь отошли. А Джелал-ад-Дин опять успел дать сигнал к прекращению преследования с таким расчетом, что свежие монгольские войска не успели отсечь его и помешать изготовиться к отражению новой атаки. Стало ясно, что привычным способом хорезмийцев взять не удастся.
На третий раз Чингисхан сосредоточил основной удар свежего корпуса на правом фланге Джелал-ад-Дина, поставив своим воинам задачу во что бы то ни стало прорвать боевые порядки войск хорезмшаха. Теперь монголы не отступали. Завязалась упорная битва, в которой численный перевес монголов в конце концов начинал сказываться. Правый фланг оборонявшихся постепенно сдавал позиции.
Чингисхан бросил в битву еще один отряд своих войск – на этот раз на противоположном фланге. Теперь оба крыла мусульман стали рушиться. Однако отступать им было некуда, отсутствие пути к спасению придало хорезмийцам новые силы, поэтому монгольские корпуса завязли в упорной битве. В этот момент Джелал-ад-Дин неожиданно бросил свой центр в контрнаступление, смял третий корпус монголов и с тысячей своих лучших бойцов, рука об руку с Тимур-меликом, ринулся прямо на отряд, прикрывавший Чингисхана. Теперь в бой вступили багатуры – телохранители Чингисхана. Ситуация стала критической. Амин-ал-Мульк, командовавший левым крылом хорезмийцев, переломив ход схватки, начал выравнивать положение, оттесняя врага от обоза. Джелал-ад-Дин со своими отборными воинами угрожал самому великому завоевателю. Тот вынужден был дать сигнал к отступлению.
Неожиданно в тылу левого фланга хорезмийцев, прямо со стороны горных отрогов, появился еще один корпус монголов. Это были остатки тумена, который Чингисхан заранее послал в обход через непроходимые заросли и скалы. Многие воины во время сложнейшего перехода погибли или отстали – однако добравшиеся до поля боя отряды не только произвели необходимый эффект, но и представляли собой достаточно грозную силу. Левый фланг хорезмийцев тут же был смят. Монголы прошлись по обозу хорезмийцев и захватили в плен сына султана; мать и жены Джелал-ад-Дина прыгнули в реку и погибли в ее бурных волнах. Правый фланг хорезмийцев также оказался зажат в тиски, а Джелал-ад-Дин со своей отборной гвардией подвергся атаке с тыла. Круг монгольских ратников постепенно сжимался вокруг него. В Джелал-ад-Дина не было выпущено ни одной стрелы – Чингисхан хотел взять его живым.
Тем не менее начинало складываться впечатление, что монголам не удастся даже приблизиться к молодому полководцу, а тем более взять его живым. Восемьсот отборных воинов, оставшихся с султаном, представляли собой великолепную боевую единицу. Сам хорезм-шах дрался, как лев, теперь уже фактически прикрывая отход основных сил за реку. Лишь после того, как Чингисхан собрал всех своих воинов и несколько раз бросал в атаку на Джелал-ад-Дина отряд личных телохрантилей, сопротивление хорезмийской гвардии было сломлено. К полудню хорезмшах понял, что сражение проиграно окончательно. Перепрыгнув на свежую лошадь, он направил ее прямо в середину монголского строя. Следом с копьями и мечами наголо мчались уцелевшие гвардейцы. Монголы отпрянули, на что хорезмшах и рассчитывал. Развернув коня и скинув с себя кафтан, он поскакал к Инду и бросился в него с высоты семи с половиной метров – не покидая седла, со щитом на спине и знаменем в руке. Через некоторое время Джелал-ад-Дин в полном вооружении появился на другом берегу реки. Видевший это Чингисхан остановил своих воинов, собиравшихся кинуться за ним вслед. «Вот с кого надо брать пример!» – обратился он к своим сыновьям.
Однако большая часть хорезмийских гвардейцев, бросившихся вслед за Джелал-ад-Дином, была накрыта тучей стрел.[15] В тот же день был умерщвлен взятый в плен семилетний сын последнего хорезмшаха.
С точки зрения военного искусства история завоевания Хорезма Чингисханом вообще и сражение между Чингисханом и Джелал-ад-Дином в частности наглядно свидетельствуют о том, что при правильном выборе места боя численность противоборствующих армий может не иметь решающего значения. Оба полководца прекрасно понимали это. Именно поэтому последний хорезм-шах, имея преимущество заранее выбранной позиции, и решился противостоять самому Чингисхану. Монгольский же полководец, понимая, что на простой перевес сил и обман здесь рассчитывать нельзя, предпринял рискованный маневр, послав целый тумен в обход противника через явно непроходимую местность.
Успехи Джелал-ад-Дина всколыхнули боевой дух хорезмийцев. В окрестностях Мерва и Герата вспыхнули восстания, которые удалось подавить лишь к осени 1222 года. Тем не менее, разбив Джелал-ад-Дина на реке Инд, Чингисхан практически закончил разгром центральной области хорезмийского государства.
После поражения на берегу Инда последний хорез-мшах еще три года воевал в Индии, пытаясь стать владыкой какой-либо из ее северо-западных областей. В 1224 году он вновь начал борьбу за восстановление своей потерянной империи, прибыв в Керман, на крайний юго-запад хорезмийских владений, и восстановил там свою власть. Затем Джелал-ад-Дин очень быстро утвердил свой суверенитет над Фарсом, восточным Ираком и Азербайджаном. Основные владения в Средней Азии, в Хорасане и сам Хорезм лежали после монгольских походов в руинах и не привлекали его внимания. Зато Джелал-ад-Дина с восторгом встречали жители иранских городов, по которым закаленные в битвах и походах хорезмийцы проходили праздничным триумфальным шествием.
Джелал-ад-Дин нанес еще несколько поражений монголам, но интриги политических противников (прежде всего исмаилитов и владык Багдада) не дали ему закрепить свои успехи. Талантливый полководец, самый блестящий из рыцарей Востока, во многом напоминающий своего старшего современника Ричарда Львиное Сердце, прославленного короля-рыцаря средневекового Запада, Джелал-ад-Дин, как и Ричард, оказывался слабым политиком. Не сумев дипломатическими мерами добиться власти над христианами Закавказья, он ввязался в крайне несвоевременную войну с Грузией, прошел по ней огнем и мечом, оставив о себе мрачную память среди грузинского народа. Затем последовала война с объединенными силами султанатов Малой Азии. Тяжелейшее и кровопролитнейшее сражение под Хелатом, из которого Джелал-ад-Дин опять вышел победителем, длилось три дня. Это была пиррова победа, после хоторой силы хорезмшаха оказались крайне истощены. В этот момент началась новая война с монголами. Так и не организовав сопротивления своим старым врагам, Джелал-ад-Дин с небольшим отрядом скрылся в горах Тавра и здесь, в 1231 году, нашел смерть от руки убийцы-курда, отомстившего за брата, погибшего под Хелатом.
В Ипатьевской летописи сохранилась запись:
Как и многие государства, созданные путем завоеваний, монгольская империя оказалась недолговечной. После смерти Чингисхана она была разделено на четыре улуса: Восточный – Китай, Манчжурия, часть Индии и Монголия[16]; улус Чагатая – верховья Иртыша и Оби и вся Средняя Азия; улус Джучи (впоследствии ставший Золотой Ордой) – северная часть Туркестана и юг России до нижнего Дуная; Южный[17] – Персия, Афганистан и другие страны Средней Азии. Междоусобицы ослабляли монгольское государство, оно распадалось и дробилось все более.
Начало этому процессу было положено еще тогда, когда Чингисхан, чтобы крепче привязать к себе командный состав своей армии, стал закреплять отдельные ее соединения за разными улусами, которыми владели его сыновья. Так возникли улусы Джучи, Чагатая и другие, которые обладали собственным набором «туменов». Все эти меры были направлены на укрепление государства монголов, однако на деле они привели к еще большему распаду, чем простое разделение завоеванных территорий между сыновьями. В конце концов каждый темник стал стремиться к самостоятельности.
Чингисхан умер в 1227 году. После него великим ханом, согласно воле, высказанной великим завоевателем еще перед походом на Хорезм, стал его сын Угэдей (1229–1241). Затем, после переворота 1241 года, на первые позиции вышел род младшего сына Чингисхана – Толуя. Собственно говоря, первым ханом считался завоеватель Восточной Европы, основавший государство Золотая Орда – Бату (Батый, правил в 1237–1256 годах), внук Чингисхана, сын Джучи. Бату заключил союз с сыном Толуя Мункэ против потомков Угэдея и Чагатая. На курултае в Каракоруме, столице объединенной монгольской империи, в 1251 году Мункэ при содействии Бату захватил власть в свои руки. Большинство членов домов Чагатая и Угэдея, а также их эмиров было истреблено. Последствием этого была передача Мавераннахра, отвоеванного у хорезмшахов и составлявшего основу улуса Джучи, под власть Золотой Орды.
Бату-хан скончался в 1256 году 48 лет от роду. После смерти Бату власть над Золотой Ордой перешла к его сыну Сартаку. Престол за ним утвердил сам великий хан Мункэ, в ставке которого Сартак находился в момент смерти Бату. Однако по дороге домой в 1257 году Сартак умер. Другой сын Бату, Улагчи, также скончался в этом году, и ханом Золотой Орды стал брат Бату – Берке (правил в 1257–1266 годах).
Ровно через 20 лет после завоевания ханом Бату Восточной Европы в Иран была отправлена большая монгольская армия во главе с другим сыном хана Толуя – Хулагу. В течение двух с половиной лет, начиная с 1256 года, Иран оказался покорен монголами. В феврале 1258 года был взят Багдад. Монголы умертвили последнего халифа и окончательно ликвидировали потерявший былое значение халифат Аббасидов. На территории Ирана было образовано новое государство, просуществовавшее более ста лет под властью монголов из дома Хулагу. В состав этого государства вошло также все Закавказье. Столицей хулагидов стал Тебриз, который при них превратился в один из крупнейших городов Переднего Востока.
Вскоре после смерти великого хана Мункэ (1251– 1259), в политической жизни монгольских племен вновь произошли серьезные перемены – столица империи была перенесена из Каракорума в Пекин, что фактически отделило великого хана от остальных частей империи, превратив его в китайского императора. И хотя стремление к самостоятельности Золотой Орды наметилось уже при Бату-хане, о действительном ее превращении в самостоятельное государство можно говорить лишь начиная с 1260 года, когда брат Мункэ Хубилай вынудил джучидов оставить их законные, еще Чингисханом завещанные, владения в Мавераннахре. В результате этих событий Берке-хан основал Новый Сарай или Сарай-Берке, куда и перенес свою столицу.
В начале 60-х годов разразился серьезный конфликт между двумя соседними монгольскими государствами – улусом Джучи и только что образовавшимся государством хулагидов. Суть конфликта заключалась в следующем. В завоевании Ирана деятельное участие принимали монголы из улуса Джучи, чьи отряды входили в состав войск Хулагу. Соответственно, они считали, что имеют полное право на часть завоеванных территорий. В результате по окончании войны началась распря между двумя монгольскими ханскими домами – джучидами и хулагидами. Ее предметом стал вопрос об Азербайджане (прежде всего о прекрасной и плодородной Ширванской долине, где были исключительно богатые пастбища). Джучиды требовали эту область в уплату за участие в завоевании Ирана. Берке рассчитывал присоединить Азербайджан к своим владениям (причем речь шла не только о бывшей территории Советского Азербайджана, но и о нынешнем Иранском Азербайджане). Хулагу же особенно дорожил этой областью.
Переговоры ни к чему не привели, и между двумя государствами, разделенными границей, пролегавшей по линии Кавказского хребта в районе Дербента, начались военные действия. Берке-хан заключил военный союз с мамлюкскими султанами Египта и Сирии, которые небезосновательно опасались нового вторжения Хулагу в их владения.
Столкновения между двумя монгольскими государствами с большей или меньшей интенсивностью продолжались едва ли не целое столетие. Мы расскажем о первом большом сражение, произошедшем в 1263 году на Тереке.
Успеху Берке в борьбе за власть во многом способствовала поддержка его мусульманскими купцами и духовенством Хорезма. Вскоре после вступления Берке на престол начался массовый переход золотоордынцев в ислам. При Берке-хане Золотая Орда уже вполне сложилась как крупное самостоятельное государство. С его именем связано не только строительство городской жизни в Поволжье, не только расширение и углубление торговой деятельности в юго-восточной Европе, но еще и тяжелая война с хулагидами (представителями монгольской власти в Иране) и вызванные ею дипломатические связи с мамлюкским Египтом, в результате которых Берке-хан окончательно перевел весь улус Джучи в мусульманство.
Арабский писатель аль-Муфадзаль, описавший посольство египетского султана Бейбарса в Золотую Орду, сохранил для нас своеобразный портрет Берке-хана:
Именно при Берке-хане впервые появился на исторической сцене
Большие организаторские способности, твердость характера, склонность прибегать к жестоким, а иногда и просто коварным средствам, открыли перед Ногаем широкие перспективы. Впоследствии многие даже принимали его за хана, хотя таковым он при всем своем желании не мог стать, поскольку был незаконнорожденным. Поэтому на его долю выпала роль временщика, а порой даже фактического властителя Золотой Орды. И если бы не глубокое убеждение монголов в том, что ханом может стать только прямой и законнорожденный потомок Чингисхана, Ногай непременно занял бы это место.
В 1271 году Ногай по примеру Берке принял мусульманство, а в 1273 году женился на Ефросинье Палеолог (дочери Михаила Палеолога). Наибольшего могущества Ногай достиг в первые годы правления Токтыхана, которого временщик, убив всех сыновей внука Бату Менгу-Тимура (1266–1282 годы правления), сделал ханом в 1291 году.
Это вызвало междоусобную войну в улусе Джучи, и в конце концов Ногай обратился за помощью к хулагидам, что окончательно погубило его. Ряд видных эмиров улуса Джучи покинули временщика с 30-тысячным войском, поскольку посчитали его предателем. Воспользовавшись этим расколом, Токта-хан, перейдя с 60-тысячным войском Узу (Днепр) и Тарку (Днестр), в 1300 году разбил войско Ногая на Куканлыке и убил его самого. Однако затеянные Ногаем распри продолжались еще долго и после его смерти, пока не привели Золотую Орду к полному развалу.
Как полководец это был типичный монгольский военачальник, умевший сочетать решительность действий с использованием всех средств восточной дипломатии. В войне с Джучидами его армия имела явный перевес и была разгромлена из-за элементарной неосторожности, упрек в которой можно предъявить и самому Хулагу, и его темникам.
Как говорится в «Сокровенном сказании монголов», «империя была основана на коне». Табуны являлись главным богатством монголов. Количеством лошадей монголы определяли и силу войска. Соответственно, главным родом войск у монголов была конница, которая делилась на тяжелую и легкую. Тяжелая конница вела бой с главными силами противника. Легкая конница несла сторожевую службу и вела разведку. Она также завязывала бой, расстраивая с помощью стрел неприятельские ряды. Монголы отлично стреляли из луков даже с коня.
Структура войска монголов выглядела следующим образом. Нойон (начальник) имел дружину нукеров (друзей). Нукеры прежде всего были воинами, всегда готовыми к бою, и являлись ядром вооруженных сил племени. Постепенно дружина превратилась в гвардию, которая комплектовалась из представителей знати и из самых ловких, стойких и крепких людей племени.
В основу организации войска была положена десятеричная система. Войско делилось на десятки, сотни, тысячи и десятки тысяч (тумены или тьмы), во главе которых стояли десятники, сотники, тысяцкие и темники. Начальники имели отдельные палатки, резерв лошадей и оружия. Особенностью монгольского войска было полное отсутствие колесного обоза. Допускались только кибитка хана и повозки особо знатных лиц.
Основным оружием монгола являлся лук, покрытый особым китайским лаком для предохранения от сырости и пересыхания. Отметим, что лук кочевников, с восторгом описанный многими западными путешественниками, превосходил знаменитую английскую модель, использованную в битве при Креси. Изогнутый на обоих концах, он достигал силы натяжения до 80 кг и давал убойную силу стреле на дистанции до 300 м при скорострельности около 12 выстрелов в минуту, такой же как и у европейских моделей. По свидетельству Плано Карпини (XIII век) и Марко Поло (1254–1324) эти стрелы с орлиным оперением пробивали даже кольчугу. Монгольские луки еще долго будут превосходить ручное огнестрельное оружие. Любопытно, что с лучниками-калмыками, вооруженных такими луками, столкнутся еще Фридрих Великий во время Семилетней войны и Наполеон в битве при Фридланде (1807 год), а также во время похода 1812 года в Россию. Каждый воин имел в запасе несколько луков и колчанов со стрелами.
Монгольские воины также были вооружены копьем с железными крючьями для стаскивания противника с коня, мечом или булавой (позднее – саблей) и легкой длинной пикой. Кроме того воины имели арканы, которыми искусно владели. У некоторых всадников были даже арбалеты.
Защитное вооружение изготовлялось из крепкой и толстой кожи буйволов и покрывалось металлическими пластинами. Вот как это описано у Плано Карпини:
На голове всадники носили металлический шлем на толстой кожаной подкладке. Лошадей также закрывали броней из кусков кожи, защищавшей их бока и грудь от ударов копьем или стрелой – хотя китайская или персидская живопись и представляют их чаще всего без такого панциря.
Из снаряжения каждый всадник имел небольшую палатку, два кожаных мешка для воды и сыра, а также большой кожаный круг с продеваемой по краям веревкой. Он предназначался для переправы. В такой круг обычно складывался весь скарб, затем круг затягивался в виде большого узла (бурдюка), который привязывался к хвосту лошади и на который садился всадник. Таким способом монголы очень быстро форсировали речные преграды, не тратя специального времени на поиски брода или устройство моста. Если же переправу проводили без подобной подготовки, многие воины, не умевшие плавать, гибли.
Кроме того, воин вез топор и веревки, чтобы тянуть повозки или перевязывать временные укрепления, устраиваемые из прикрепленных к кольям щитов. Для этой цели щиты и колья также чаще всего приготавливались заранее и транспортировались на запасных лошадях. Когда иссякали запасы продовольствия, монголы пускали лошадям кровь и пили ее. Таким образом они могли продержаться до 10 дней. Вообще монгольское войско снабжалось прежде всего за счет кочующих стад скота. Воины сами изготовляли себе стрелы, копья и прочие принадлежности своего снаряжения. Женщины обеспечивали отдых и питание, а в боевой обстановке часто играли роль резервов[19], порой защищая свое имущество и тыл армии.
Боевой порядок монгольского войска состоял из трех главных частей: правого крыла, центра и левого крыла. У каждой части боевого порядка имелся собственный авангард. Помимо этих трех корпусов, выделялись общий передовой отряд и резерв. Боевой порядок монголов обычно обладал значительной глубиной, а потому был устойчив и имел мощную ударную силу. Началу боевых действий предшествовала тщательная разведка. Хорошо была налажена работа по разложению морального духа противника, а также всевозможные приемы по введению его в заблуждение. Активно создавались продовольственные базы. Маршруты походов прокладывались по территориям с обильной травой, чтобы не иметь проблем с питанием лошадей.
Бить противника монголы стремились по частям. Широко практиковались засады, неожиданные нападения, заманивания противника притворным отступлением (см. выше), неожиданные контратаки. Монголы были очень подвижны и хорошо маневрировали во время боя. Они то концентрировались и ударяли во фланг или в тыл, то рассыпались и обрушивали на противника тучи стрел. Управление войском было организовано прекрасно. Специально назначенные люди отвечали за разведывательную, охранную и прочие службы. Широко применялись звуковые и световые сигналы, а также всевозможные флажки. Управление боем производилось с особых командных пунктов.
Большое внимание монголы уделяли подготовке воинов. К стрельбе из лука мальчиков начинали приучать с трехлетнего возраста, подбирая им луки соответствующего размера. Каждый монгол был отличным кавалеристом. Особой школой войны Чингисхан называл охоту. Она проводилась обычно в самом начале зимы по всем правилам военного искусства: сначала высылалась разведка для выявления наиболее богатых дичью районов, затем все войско выстраивалось в полный боевой порядок, охватывало район охоты в кольцо и нападало на зверя по старшинству.
Чингисханом были составлены инструкции для всех военачальников, в которых указывалось: как нужно организовывать войска, как готовить их к сражениям, как выигрывать сражения, как осаждать и брать города. Строжайшая дисциплина обеспечивала точное выполнение приказов. Непослушание наказывалось сурово, вплоть до смертной казни. Перед каждым выступлением обязательно производился смотр, на котором проверялось вооружение и снаряжение каждого воина вплоть до иголки. На походе всаднику арьергарда грозила смерть, если он не поднимет предмет, оброненный кем-либо из передовых частей. Приговаривался к смерти и воин, не оказавший помощи товарищу в бою.
Монголы обычно были сильны при встрече с плохо организованным противником. Поэтому их военные кампании часто характеризуются как войны без сражений, а сражения – без потерь. Одной из причин уклонения монголов от генеральных сражений была малорослость их лошадей, что было очень невыгодно при прямых столкновениях. Поэтому, сталкиваясь с серьезным противником, монголы предпочитали применять свое мощное техническое оснащение, используя укрепленные лагеря и торсионные орудия, изготовлявшиеся китайскими и среднеазиатскими инженерами.
В качестве casus belli послужила казнь посольства джучидов в Тебризе. Хулагу традиционно заподозрил послов, присланных для переговоров по поводу раздела совместно завоеванных территорий, в шпионаже, а главу посольства Тутара – в попытке покушения на его жизнь. Летом 1262 года Берке-хан отправил вперед с 30-тысячным войском своего незаконнорожденного племянника Ногая, сына Тутара. Ногай прошел Дербент и расположился со своим войском перед Ширванской долиной, являвшейся главным предметом спора двух улусов. Таким образом, на следующий год у Берке имелась возможность перебросить под прикрытием Ногая в Закавказье всю свою армию.
20 августа 1262 года Хулагу двинулся из Алатака, отправив навстречу авангарду джучидов Ширамун-нойона, имевшего под своим началом также около 30 000 воинов. Ногай, атаковав Ширамун-нойона, разбил его. Битва эта произошла в окрестностях Ширвана в конце сентября – начале октября 1262 года.
В октябре Хулагу с Самагар-нойоном и Абатаем прибыл в Шемаху (главный город Ширвана). Абатайнойон, имевший около 50 000 человек, в конце ноября, атаковав двумя крыльями близ Ширвана отряд Ногая, опрокинул его. Ногай спешно отступил из равнинного Азербайджана и попытался укрепиться в Дербенте.
Узнав об отступлении неприятеля, 20 ноября Хулагу-хан сам решил выступить из Шемахи с намерением сразиться непосредственно с Берке-ханом.
С рассветом 7 декабря хулагиды прибыли под Дербент и выбили оттуда Ногая. Затем до 15 декабря Ногай держался, используя горные хребты и труднопроходимую местность севернее Дербента. В конце концов он обратился в бегство, и хулагиды преследовали его через весь современный Дагестан – вплоть до Терека.
Ногай успел переправиться по льду через Терек и соединиться с Берке-ханом прежде, чем неприятель подошел к этой реке. Однако глава улуса джучидов не решился дать оборонительное сражение. Всю кипчакскую (ныне Ногайская) степь, расположенную на северном берегу Терека, заполняли палатки Берке-хана, которые при появлении войск Хулагу были покинуты вместе со всем имуществом, а по некоторым источникам – даже и с женщинами.
Поспешно отступая, Берке-хан распорядился очистить всю степь за Тереком на 15 дней пути, а затем объявил всеобщую мобилизацию. Два обстоятельства могут объяснить его поведение: либо отряд Ногая, понесший в предшествующих боях немалые потери, был не просто авангардом, но лучшей частью войска, и ее состояние не позволяло рассчитывать на успех в открытом бою – либо же Берке сознательно заманивал Хулагу в ловушку, рассчитывая решить дело неожиданной атакой.
Войско Хулагу (порядка 100 000 воинов), заняв лагерь джучидов, устроило грандиозный пир, который продолжался три дня. Между тем Берке-хан получил подкрепления, шедшие к нему не только с Дона и Волги, но и из степей современного Казахстана. Как говорят источники, за эти дни численность его войска была удвоена.
На рассвете 13 января 1263 года на пирующих внезапно напало огромное войско Берке-хана (до 200 000 человек), застав врасплох хулагидов, рассчитывавших зазимовать в лагере своего врага. Джучиды, выстроившись в полный боевой порядок, охватили противника в полукольцо и прижали к реке. Хулагу, явно рассчитывавший на продолжение серии побед, распорядился, что всякий, кто переправится через реку раньше него, умрет.
Началась беспорядочная битва. Воины Хулагу, далеко не все из которых успели вскочить на коней, вступили в битву с численно превосходящим противником, даже не имея возможности развернуться свой фронт; кое-где напирающие сзади солдаты только мешали передним рядам. Слаженного военного руководства не было, бойцы перемещались хаотично, создавая излишнюю суету и путаницу.
Битва продолжалась до самой ночи, постепенно превращаясь в побоище. Снег вокруг сначала окрасился кровью, а затем и вовсе растаял под толщей разгоряченных тел людей и коней. Хулагиды сопротивлялись отчаянно (например, Ногай в этой битве был ранен стрелой в глаз), однако занимаемая ими позиция не оставляла никакой возможности для маневра. Возможно, особые отряды Берке обошли лагерь врага по льду Терека, ударив с тыла. В конце концов иранские монголы бросились в беспорядочное бегство. Лед на Тереке не выдержал обрушившейся на него лавины всадников, и те, кто не был убит на берегу, утонули в реке.
На следующий день Берке-хан собрал из тел поверженных врагов три огромных холма. По словам Ибн-Васыля,
Берке-хан преследовал жалкие остатки войск Хулагу до самого Дербента, а затем повернул обратно. 22 апреля 1263 года Хулагу с 200 воинами, оставшимися от непобедимой армии, прибыл в свою столицу Тебриз.
С военной точки зрения ни тактическая, ни стратегическая сторона этого столкновения не несет ничего нового. Однако оно представляет особый интерес с точки зрения истории военного искусства по двум соображениям. Во-первых, здесь наиболее отчетливо и во всей полноте проявилась чисто монгольская манера ведения боевых действий. В результате в победителях оказалась сторона, наиболее последовательно придерживавшаяся правил ведения войны, выработанных еще Чингисханом – Хулагу же нарушил их, разрешив своим войскам праздновать эфемерную победу. А во-вторых, в этих столкновениях определенную роль сыграли водные преграды. Стало окончательно ясно, что позиция, имеющая в тылу реку, является неудачной. Между тем расположение, перед фронтом которого находится река, становилось практически неуязвимым, что подтвердилось при столкновении на Тереке Тимура с Тохтамышем в 1395 году.
С исторической точки зрения битва на Тереке имела большие и тяжелые последствия для всех монгольских кланов на Западе и прежде всего отразилась на торговых отношениях джучидов и хулагидов. По словам персидского историка Вассафа, Хулагу отдал приказ,
Так вражда стала смертельной, а это означало окончательный распад мировой монгольской империи.
С другой стороны, на фоне данного противостояния в Золотой Орде развивались дипломатические и экономические отношения с Египтом и Сирией. Под влиянием этих контактов произошел массовый переход золотоордынцев в ислам, возрос культурный уровень ханства, усилились торговые связи со странами средиземноморского бассейна.
В XIII веке многие народы мира трепетали перед грозным противником – кочевниками из Монголии. За короткий срок они смогли создать громадную империю, простиравшуюся от Адриатического моря до Дальнего Востока. Составной частью этой империи стали и территории, исконно принадлежавшие китайцам.
В 1259 году великий монгольский хан Хубилай, внук Чингисхана, стал императором Китая, а в 1264 году столица монгольского государства была перенесена из Каракорума в Пекин. Подражая своим китайским предшественникам, в 1271 году Хубилай назвал свою империю Юань. Сильный монгольский правитель стремился распространять свое влияние на всем Дальнем Востоке. В частности, он оказывал мощное давление на государство Коре (Корею). Наследный принц был увезен в Пекин, бунты против монгольских завоевателей жестоко подавлены, на страну наложена тяжелая дань. При Хубилае корейский
Коре издавна имело важное геополитическое значение. Именно через него можно было кратчайшим путем попасть в Японию: ближайший из Японских островов находился только в 100 милях от южной оконечности Кореи. Монголы были великолепными воинами, но при этом совершенными невеждами в морском деле. Для того, чтобы попасть в Страну Восходящего Солнца, они нуждались в корейских моряках и кораблях.
О необычайных богатствах Японии в те времена ходили легенды, что подтверждает и знаменитый венецианский путешественник Марко Поло. При дворе Хубилая говорили, что драгоценные камни там буквально валяются под ногами. Естественно, эти разговоры не могли пройти мимо императора. Где-то с 1265 года начали активно разрабатываться планы превратить Японию в вассальную страну. Хубилай уже через год приступил к действиям: он приказал вану помочь отправке двух монгольских послов в Японию. Однако шторм помешал им добраться до цели, и послы возвратились в Пекин.
В 1268 году было отправлено второе посольство, которое на этот раз достигло берегов архипелага. В Японии в то время верховная власть принадлежала военному правителю,
Когда послы высадились на берегу Кюсю, ближайшего крупного острова Японии, их поселили в административной столице этого острова, Дадзайфу. Приняли послов довольно прохладно, не оказав особого уважения к их рангу и не позволив выехать ни в столицу Японии, ни в ставку. В Дадзайфу, согласно кодексам законов Тайхо, располагалось региональное правительство, управлявшее провинциями на островах Цусима, Ики и Кюсю. Эта область, удаленная от столицы, была исключительно важна для обороны страны и потому контролировалась высшим чиновником, имевшим полномочия наподобие вице-императорских, сосредоточившим в одних руках как гражданскую, так и военную власть. Основной его функцией было обеспечение западных рубежей обороны.
Губернатор Дадзайфу незамедлительно переправил привезенное послание Хубилая в Камакуру. Письмо было предназначено «царю Японии» и выдержано в весьма надменном тоне. В нем император Юань предлагал японцам установить с ним дружеские отношения. Он-де не требует от Японии изъявления покорности, только предлагает им признать «покровительство» Юань. Однако между строк этого послания читалось стремление сделать Японию вассалом Монголии. В бакуфу внимательно ознакомились с документом и передали его на рассмотрение японскому
При дворе письмо Хубилая вызвало настоящий переполох. Через некоторое время двор в Киото составил ответ, из которого можно было заключить о готовности Японии пойти на какие-то компромиссы. Это совершенно не устраивало ставку, которая занимала более жесткую позицию, и поэтому монгольских послов отпустили обратно, вообще не дав ответа.
Хубилай был вне себя от ярости – он не привык, чтобы с его послами обращались подобным образом. Он известил вана, что собирается вторгнуться в Японию, и потребовал, чтобы правитель Коре приготовил тысячу кораблей и 40-тысячное войско, необходимое для военной экспедиции. Ван пытался протестовать, ссылаясь на бедность страны, однако Хубилай был непреклонен и даже отправил в Коре специальных представителей, которые должны были проследить за выполнением приказа.
В глубине души император до конца не верил, что его послов могли оставить без ответа, и поэтому в сентябре 1271 года отправил очередное посольство, с еще более грозным письмом, в котором требовал полного подчинения Японии себе. Этих послов также не допустили в столицу, а письмо, хотя и дошло до адресата, тоже осталось без ответа.
Сознавая, что теперь следует готовиться к самому худшему варианту развития событий, бакуфу усилило береговые укрепления на Кюсю и приказало вассалам из западных территорий, постоянно пребывавшим в Камакуре, вернуться в свои владения. В Камакуре в апреле 1268 года сиккэном стал 18-летний самурай Ходзе Токимунэ, сменив на этом посту 60-летнего Масамура, который теперь стал соправителем (
Тем временем в Коре под руководством монголов шла подготовка к вторжению в Японию. Однако она не могла развернуться в полную силу, поскольку на полуострове взбунтовалась армия, и ван запросил помощи у монголов. Несколько лет ушло на подавление восстания. Ситуацией с бунтом воспользовались японские пираты, которые высадились на корейском побережье и держали в страхе окрестных жителей; выбить их стоило большого труда. Один из противников вана нашептывал Хубилаю, что Коре лишь внешне показывает почтение Монголии, а на самом деле, мол, дружит с Японией и только и ждет момента, чтобы вторгнуться в Китай. Хотя это была очевидная выдумка, подозрения императора по поводу верности корейцев возросли.
В 1273 году авангард армии вторжения в составе 5 тысяч монголов прибыл в Коре. На полуострове в это время царил голод из-за выдавшегося неурожайным года, и обеспечить воинский контингент было нечем. Хубилаю пришлось отправлять своим воинам провизию из Китая, но уже в следующем году урожай оказался хорошим, и проблем с провиантом больше не возникало. Тем временем ван собрал многочисленную армию ремесленников и корабелов, и началась активная работа по строительству флота.
В целом корейцы оказались в довольно щекотливой ситуации. Хотя они не имели дипломатических отношений с японцами, у них не имелось веских поводов (за исключением, может быть, возмездия за набеги японских пиратов) участвовать в этом грабительском походе монголов на Японию. Однако Коре была слишком слабым государством, чтобы противодействовать планам Хубилая, и хотя ее ван не хотел принимать участие в экспедиции, он не мог сопротивляться давлению Юань. Самое главное заключалось в том, что корейцы в конечном итоге обеспечили монголов хорошим флотом.
Вскоре приготовления были закончены. В общей сложности силы армии вторжения насчитывали 40 тысяч человек, из них 25 тысяч монголов (главная ударная сила армии) и 15 тысяч корейских и китайских солдат, намного уступавших монголам по своим боевым качествам. Флотилия состояла примерно из 900 кораблей; по разным источникам, боевых кораблей из них было от 150 до 400. Командовали монголами генералы Лю Фу-хэн, Ху Дунь, Хун Ча-цю и Лю Фу-хэн, корейцами – генерал Ким ПанГюн.
В целом Хубилай чересчур переоценивал собственные силы, ибо подобной армии было явно недостаточно для того, чтобы завоевать Японские острова, защищать которые, по самым скромным подсчетам, были готовы почти 400 тысяч самураев – примерно столько насчитывалось тогда в Японии этих профессиональных бойцов. По всей видимости, Хубилай просто не представлял себе объем предстоящих военных задач и не знал того японского военного сословия, с которым пришлось бы сразиться его войску. Им двигала самоуверенность человека, избалованного удачами, привыкшего побеждать.
Сегодня непросто оценить деятельность полководцев десантного флота. Вероятно, в юаньской армии единое руководство фактически отсутствовало. Генерал
В полевом сражении захватчики имели успех, однако нельзя сказать, что место для высадки было выбрано грамотно. Странно, что корейские адмиралы, зная о бурном характере моря в этих местах, предложили для стоянки именно бухту Хаката, открытую для ветров и шторма.
Слово
Самураи выработали собственный кодекс идеального поведения, который они назвали
1) самурай мало говорит и много делает;
2) самурай предан своему господину, он не слуга двух господ;
3) самурай готов беззаветно проливать свою кровь и отдать саму жизнь, если того требует его долг.
Самурайство заимствовало стоическое терпение и презрение к смерти от буддизма (особенно на него повлиял дзэн-буддизм), религиозное почитание своей земли и своего суверена – от синтоизма, социальную модель, ритуальность поведения, а на ранних стадиях и определенную литературно-художественную культуру – от конфуцианства. Таким образом, бусидо представляло собой амальгаму взглядов, собранных из разных учений.
Два основных момента поражают всякого, кто знакомился с историей самурайского сословия. Во-первых, у самураев существовал обычай отрезать голову врагу. Самураи старались не брать пленных, трофеи их мало интересовали; главная цель и высшая радость для них – добраться до сильного противника, убить его в личном поединке и принести его голову своему господину. Возможно, этот обычай «охоты за головами» восходит к эпохе войн в Древнем Китае, где воин получал повышение по службе, если добывал в бою голову (или правое ухо) знатного врага. Отсюда известное в Японии изречение: «взял голову и получил повышение».
Во-вторых, самураи славились хладнокровием, с которым они расставались со своей жизнью. Суицид был чрезвычайно распространен в этой среде уже с XI века; обычай велел вассалу уходить из жизни, если умирал его господин (так называемая «смерть вослед»); смерть также служила средством избежать позора и бесчестья, способом продемонстрировать свою выдержку и самоконтроль в экстремальных обстоятельствах. В этой связи обычай вспарывать себе живот (
Постоянная память о смерти порождает некоторый сентиментальный настрой. В средние века в некоторых вариантах бусидо были распространены предписания для занятия поэзией, где говорилось, что умение составить возвышенное стихотворение перед самоубийством или просто перед лицом опасности подчеркивает величие самурайского духа и его способность возвышаться и над смертью, и над жизнью.
Почти все
Наконечники стрел имели разную форму, в зависимости от того, каким они служили целям. Открытые, похожие на ножницы наконечники, вероятно, использовались для разрезания шнуров, скрепляющих доспехи. Наконечник в виде большой деревянной репы со сквозными отверстиями, свистевший при полете стрелы, применялся для подачи сигналов, а также для устрашения врага. Стрелы носили в колчане, с правой стороны, и они вынимались вниз, а не через плечо, как на Западе.
Что касается доспехов (
Весь собранный доспех имел вид коробки. Три стороны этой коробки (передняя, левая и задняя) соединялись вместе. Сперва надевалась правая часть (
Кроме того, самураи носили бронированный рукав (
Шлем самурая был тяжелым; он представлял собой несколько железных пластин, скрепленных большими коническими заклепками, и головки этих заклепок выступали над его поверхностью. На макушке имелось большое отверстие (
Существовало большое различие в одежде между конным и пехотинцем. У пехотинца были не коробчатые, а более простые доспехи (
Монгольская армия, отправленная в заморский поход, была профессиональным войском – это касается как минимум собственно монгольской составляющей экспедиционных сил. Здесь перед нами уже не та кавалерия, которая пронеслась по всей Евразии, а специально подготовленные войска – пешие отряды, на китайский манер выступающие плотным строем (что-то среднее между каре и фалангой), использующие при этом как достижения военной мысли Китая, так и те виды вооружения, которые сделали монголов владыками половины мира.
Так, в десантной армии имелось нечто похожее на артиллерию – катапульты, стреляющие разрывными железными шарами, начиненные не то порохом, не то зажигательным материалом – мнения исследователей здесь расходятся.[20] У монголов были хорошие пращи, а также большие кривые луки, превосходившие японские луки по дальности стрельбы. Марко Поло сообщает, что у каждого монгола имеется лук и 60 стрел; из этих 30 стрел – легкие, с маленькими острыми наконечниками, для попаданий с дальних расстояний, и еще 30 – тяжелые, с большими тяжелыми наконечниками, используемые на близком расстоянии, которые наносят большой ущерб телу, доспехам и оружию противника. Когда монголы расстреливали все свои стрелы, они брались за мечи, палицы и копья, с которыми также управлялись мастерски.
Монгольский лук был способен посылать стрелы почти на четверть километра. Правда, за сто лет до этого сражения, в эпоху противостояния домов Тайра и Минамото, японцы тоже могли посылать стрелы на такое расстояние, причем весьма эффективно. Это были тяжелые луки Канто, считавшиеся самыми мощными во всей Японии. Но теперь у защищавшихся имелись более легкие луки из Кюсю, к тому же за десятилетия мира самураи подрастеряли навыки меткой стрельбы, тем самым проигрывая монголам и в этом отношении. Кроме того, монголы использовали отравленные стрелы, которых никогда не применяли японцы. Наконец, монголы имели металлические щиты, прекрасно защищавшие от стрел соперника, которые отсутствовали у японцев.
Пожалуй, единственное, в чем островитяне не уступали захватчикам – это в личной доблести. Самураи бились отчаянно, упорно, и если бы исход сражения зависел только от отваги, то, вполне возможно, монголы могли потерпеть поражение еще до бури, уничтожившей их флот.
Попытка монголов вторгнуться в Японию – первое в истории этой страны крупное внешнее вторжение. Островное положение страны надежнее любых укреплений защищало ее от возможных нападений. Так получилось, что только дважды в своей истории Япония испытала на себе иноземную агрессию, и оба раза это было связано с монгольскими нашествиями – в 1274 и 1281 годах.
В октябре 1274 года монгольско-корейская армада покинула гавань в юго-восточной части Коре, держа путь на остров Цусиму. Здесь располагался небольшой гарнизон, которым командовал Се Сукэкуни – внук адмирала Тайра Томомори. Его отряд насчитывал лишь 200 человек, это было чудовищно мало против такой армии, тем более что военная тактика и вооружение монголов, как мы видим, превосходили японские. 4 ноября кочевники высадились на береговой полосе и после ожесточенного сопротивления перебили всех защитников острова, забрали в плен мирных жителей и отплыли дальше. Следующий рейд они совершили 13 ноября, захватив остров Ики, гарнизоном которого также командовал потомок Тайра – Саэмон-но Кагэтака. С Ики произошло то же, что и с Цусимой: его храбрые защитники были уничтожены. Японские сказания говорят, что генералы Ким и Хун возвратились на корабли, принеся с собой трофей – 1000 отрубленных голов.
От Ики монголы повернули на юго-восток, к Кюсю. Это один из пяти больших японских островов, и буквально его название переводится как «девять провинций». Одной из этих провинций была Тикудзэн, расположенная на севере острова, ближе всего к островам Цусима и Ики; ее географическое положение имело особое значение для любого потенциального агрессора. Ровное и протяженное побережье Тикудзэн омывается морем, которое называется «Гэнкай». Дадзайфу находится в юго-западной части северного Кюсю. Политически Кюсю также был под контролем правительства в Камакуре, однако местные правители традиционно имели большое влияние и являлись могущественными князьями – мы имеем в виду роды Отомо, Мацуура, Кикути, Харада, Ояно, Кодама и др.
Со времен императора Тэнки (то есть с 668–671 годов) в северной части Кюсю имелись укрепления, носившие называние Мидзусиро («водная крепость»), построенные специально для отражения атак с моря. Эти укрепления с тех пор почти никогда не использовались и потому ко времени появления монгольской угрозы весьма обветшали. Как только нападение стало реальной перспективой, Ходзе Токимунэ приказал заново отстроить их и усилить системой новых брустверов и бастионов, высотой от 2 до 5 м, сделанных из камня или песчаника. Серия валов тянулась по побережью примерно на 40 км. Реконструкция укреплений велась силами самих князей. Работа была закончена как раз накануне «визита» монгольских гостей.
Монголы вошли в воды провинции Тикудзэн 18 ноября. Отдельные части захватчиков отправились на кораблях занимать пункты на побережье пролива – Имадзу, Сахара, Хирадо, Момомиси, Акасака и другие, а остальные бросили якорь в проливе Хакодзаки (море Гэнкай). На следующий день монголы подошли к Хаката – порту в начале залива, укрытом отмелью Сига.
Еще когда пала Цусима, администрация Дадзайфу объявила тревогу, разослав депеши начальникам всех крупных соединений Кюсю. В день монгольского прибытия в Хаката депеши достигли почти всех провинций Кюсю, и на север острова были спешно посланы контингенты. Через реку Тикуго сразу же навели понтонные мосты, чтобы войска, двигавшиеся на север из южных провинций (Сацума, Осуми и Хюга), смогли переправиться к Хаката без промедления. В то время руководителем всей подотчетной территории Дадзайфу был Сени Цунэцугу, а оборона Хакодзаки была поручена Симадзу Хисацунэ из Сацума.
В тот самый день, когда вражеская флотилия вошла в Хакодзаки, курьер достиг стен Камакуры с известием о падении Цусимы, а еще через десяток дней другой гонец сообщил о разгроме гарнизона Ики. Бакуфу во главе с Ходзе Токимунэ немедленно разослало предписания чиновникам в разные концы страны призвать всех воинов на оборону страны, независимо от того, был ли он вассалом Камакуры или нет. Тех, кто откликался сразу, ждала награда, не ответивших ожидала смерть. Спешно собранные части отправились с равнины Канто в сторону Кюсю. Микадо же посылал мольбы богам и предкам, посещал святилища и могилы усопших императоров.
Итак, 19 ноября 1274 года монголы очутились на береговой полосе провинции Тикудзэн на Кюсю. Их высадке никто не мешал, хотя японцы находились недалеко, наблюдая за происходящим. Они не имели представления о тактике береговой обороны и не понимали эффекта от неожиданного нападения на противника, пока он еще не выстроился в боевом порядке на берегу. Таким образом, самураи атаковали врага только после того, как тот оказался на берегу.
По обыкновению китайских войск монголы построились в плотные каре, ощетинившиеся копьями, и двинулись на противника, испуская огромное количество стрел. Со страшным грохотом звучали военные барабаны монголов, пугая лошадей противника и расстраивая их ряды. Тем не менее японцы под командованием феодалов из кланов Сени, Отомо, Симадзу, Кикути, Мацуура и других яростно набросились на монголов. Однако вскоре они убедились в том, что монгольские воины сильнее их сразу в нескольких отношениях.
Во-первых, самураи традиционно жаждали личного подвига. Они вели себя не как члены организованной войсковой единицы, но как индивидуалисты, стремясь достичь личного успеха в бою. Они обожали вызывать врага на личный поединок. Самурай любил подразнить врага, выкрикивая обидные слова в его адрес и одновременно восхваляя свою доблесть и богатую родословную. Обычно в Японии подобного рода поступки выводили соперника из терпения и он соглашался скрестить мечи не на жизнь, а на смерть, а остальные самураи не имели права вмешиваться в этот частный поединок. В идеале победивший должен был отрубить голову проигравшего и показать ее своему командиру как свидетельство своего подвига.
Ничего подобного у монголов не наблюдалось. Они были хорошо организованы, дисциплинированы и сильны своими коллективными, а не индивидуальными усилиями. Они привыкли сражаться в тесном строю, тогда как самураи стремились к битвам с отдельным противником, желательно равным им по рангу. Если какой-то недалекий смельчак-самурай приближался к монголам, вызывая на поединок, монголы просто размыкали свои ряды, впускали его к себе и затем дружно набрасывались и убивали. Никаких личных поединков они не признавали. Подобное происходило и на Цусима, и на Ики, и на Кюсю. То, что казалось самураям трусостью и избеганием боя, на самом деле являлось проявлением сплоченности и отличной выучки. Монгольские бойцы предпочитали слушать своих командиров (которые, в отличие от японских, не участвовали лично в битве, но наблюдали и руководили ею с расстояния), а не бросаться очертя голову в пекло.
Во-вторых, самураям, как ни парадоксально это звучит, не хватало боевого опыта. Прошло уже более 50 лет с тех пор, как в Японии происходили серьезные столкновения (последний раз это было в 1221 году). Следовательно, ни командующие самурайскими частями, ни сами эти части не имели опыта войны, тогда как монголы являлись ветеранами, провоевавшими, может быть, большую часть своей жизни. Нехватка опыта у самураев выражалась прежде всего в менее искусном владении оружием, чем это было у монгольских воинов.
В-третьих, как мы видели, монголы были лучше вооружены.
Наконец, в-четвертых, монголы имели численное преимущество. Японцев было слишком мало для столь обширной территории – береговая полоса тянулась на три с лишним десятка километров, и быть сильными повсюду они оказались не в состоянии.
Тем не менее первые несколько часов шла упорная борьба. Преимущество имели более опытные в бою монгольские воины. Они нанесли серьезный урон японским войскам (потом выяснилось, что в сражении полегло более трети самураев), хотя и сами немало пострадали от них. Довольно долго японцам удавалось сдерживать натиск противника, а то и самим отчаянно контратаковать, однако в конце концов пришлось отступить.
На закате дня измученные японцы, не в силах уже продолжать сражение, отошли вглубь острова под защиту укреплений Мидзусиро (или Мидзуки). Здесь они могли спокойно ожидать подкреплений, которые к тому времени уже спешили к ним с других концов Кюсю. Хотя японцы в целом проиграли сражение в Хаката, они не были разбиты. И все-таки, если бы подкрепления опоздали, то перспективы японских сил на следующий день выглядели весьма печально: монголы наверняка уничтожили бы их всех.
Однако японцам неожиданно повезло: монголы не стали оставаться на берегу на ночь, но ретировались на корабли. Они сделали это по нескольким причинам. Прежде всего, надвигалась ночь, местность была незнакома и откровенно враждебна. Степняки вполне допускали возможность внезапной ночной атаки, во время которой их преимущества были бы нивелированы. К тому же был смертельно ранен один из главных полководцев монголов – Лю Фу-хэн. Но самым главным оказалось, предупреждение опытных корейских моряков: надвигался шторм, и следовало выйти из гавани как можно быстрее, чтобы корабли не разбились о прибрежные скалы.
Монголы приняли решение не просто погрузиться на корабли, но и вообще покинуть это негостеприимное место. Неясно, собирались ли они возвращаться в Коре или просто хотели переждать ненастьев открытом море, однако в любом случае они отступили, и для того, чтобы скрыть от противника свой маневр, подожгли находившиеся на берегу деревни и святилища.
Но погода испортилась прежде, чем монголы сумели отойти от берегов на безопасное расстояние. Поднялся сильнейший ветер с ливневым дождем, разбушевалось море, и гигантские волны бросали корабли, как щепки. Так продолжалось всю ночь; к рассвету ветер утих, и вышедшие из-за укрытий японцы обнаружили только уходящие остатки десантной армады. Один из этих кораблей напоролся на мель Сига, которая образует северную часть бухты Хакодзаки. Сто человек, находившиеся на борту корабля, были немедленно схвачены японцами, приведены в Мидзуки и преданы смерти. Затонул также корабль, на котором находился командующий корейскими частями. Как сообщают корейские источники, шторм серьезно потрепал вражескую флотилию, так что в порты Коре она вернулась, недосчитавшись примерно 13 тысяч человек и около 200 кораблей.
Некоторые источники, в основном японские исторические сказания, утверждают, что в то время, как корабли монголов еще стояли в заливе, а шторм только приближался, несколько сотен небольших суденышек, на которых находились отчаянные японские моряки, подошли к монгольскому флоту и устроили на нем грандиозный пожар, умудрившись запалить массу кораблей и под прикрытием огня уничтожить немало вражеских воинов. Однако эта информация не может считаться достоверной, поскольку непонятно, как утлые суденышки смогли ускользнуть до наступления шторма, тогда как монгольским кораблям сделать этого не удалось. По всей видимости, в реальности эта легенда была вызвана пожарами, устроенными самими монголами, о которых уже говорилось выше.
Хубилай был чрезвычайно раздосадован результатами битвы на берегу Тикудзэн. Тем не менее он считал, что экспедиция провалилась в основном из-за погодных условий, и продолжал дипломатическое давление на Японию. Однако с его следующими послами японцы обошлись даже хуже, чем с прежними. В 1275 году по приказу Ходзе Токимунэ монгольский посол был обезглавлен. С двумя прибывшими позднее поступили точно так же. В сущности, это означало объявление войны – достаточно смелый поступок, если вспомнить, что империя Юань в тот период находилась на вершине своего могущества, и никто не решался бросить ей вызов.
Хубилай принял этот вызов и стал готовить новую экспедицию в Страну Восходящего Солнца. В 1281 году он послал туда гораздо лучше оснащенную флотилию и гораздо более многочисленный корпус – 140 тысяч человек на тысяче кораблей. Однако и японцы эти годы не сидели сложа руки они построили мощные оборонительные сооружения и загодя приготовились к столкновению. Когда монголы прибыли (опять в Тикудзэн), их уже ждали. На этот раз им даже не дали высадиться. Два месяца монгольские воины сражались за то, чтобы хотя бы закрепиться на берегу, но самураи опрокидывали их в море. Наконец, налетевший ураган – «божественный ветер»,
В 1342 году умер хан Узбек, один из самых могущественных представителей дома Джучи. В течение 30 лет его правления Золотая Орда достигла своего наивысшего могущества. Затем вновь наступил длительный период междоусобиц, пока наконец Тохтамышу не удалось совершить то, что казалось уже невозможным. Он объединил под своей властью Ак-Орду, Астраханский улус и Орду Мамая, восстановив тем самым единство Джучиева улуса, не сумев присоединить только Хорезм. Тохтамыш даже получил прозвание «великий», какого не имели до него ни Батый, ни Менгу-Тимур, ни Узбек. Однако величие это продолжалось недолго и основывалось на еще более громкой военной славе – славе Тимура (Тамерлана).
В 1376 году именно Тамерлан оказал содействие Тохтамышу, который благодаря этой помощи стал кипчакским ханом. В течение десятилетия последний опирался на союз с могущественным центрально-азиатским правителем, который позволял ему «собирать» владения, входившие в улус Джучи.
Однако когда Тамерлан воевал в Персии, Тохтамыш, ставший уже к тому моменту ханом Золотой Орды, напал на его владения. Тамерлан вернулся в Самарканд. В 1389 году войско под командованием Тамерлана совершило поход в район озера Балхаш и нанесло первое поражение Тохтамышу, освободив свои владения от золотоордынской оккупации. Но Тохтамыш продолжал досаждать владыке Мавераннахра, и Тимур начал тщательно готовиться к войне с Тохтамышем.
С 24 лет Тимур начал всерьез интересоваться военным искусством. Правда ни читать, ни писать он так до конца дней и не научился – но любил слушать, как читают другие, особенно истории про Александра Великого. В 1359 году хан Тоглук, прямой потомок Чингисхана, захватил Среднюю Азию. Тимур, будучи в то время 25-летним молодым человеком, добровольно покорился Тоглуку. С помощью подарков и взяток он спас свои земли от грабежа, завоевал симпатии Тоглука, получил тумен и управление над Кашка-Дарьинской областью. Потом, правда, он рассорился с Тоглуком, в результате чего был вынужден некоторое время вести партизанскую войну в Бадахшанских горах.
1361–1370 годы являются временем постоянных войн Тимура за власть в Мавераннахре, во время которых он вступал в различные военные коалиции, то теряя, то вновь приобретая свои владения, ссорился с бывшими друзьями. Во время одного из сражений Тимур был дважды ранен – в руку и в ногу. Рука у него почти отсохла, а на правую ногу он всю жизнь хромал, за что и получил прозвище Тимурленга (в европейском прочтении – Тамерлана). Закончился этот период объединением Мавераннахра под властью Тимура и превращением Самарканда в его столицу.
В 1378 году монголы Тимура вновь воевали с Хорезмом и вновь подчинили его себе. Затем был покорен Афганистан и началось завоевание Персии и Кавказа. Монголы продвинулись до линии Дербент – Тбилиси – Эрзерум. Была разрушена столица Грузии Тбилиси и взят в плен грузинский царь.
После разгрома Тохтамыша и завоевания в 1398– 1399 годах Персии монголы вторглись в Индию. Произошел знаменитый бой на реке Ганг, в котором монгольская конница сражалась с 48 судами индусов. Затем при столкновении с индийскими сухопутными войсками Тамерлан поначалу потерпел поражение. С индийской стороны были применены боевые слоны, с которыми Тамерлан прежде не сталкивался. На следующий день великий завоеватель, посоветовавшись с военными специалистами и выяснив, что слоны ужасно боятся огня, применил неожиданную тактику. Он выпустил против слонов верблюдов с зажженными на их горбах кипами хвороста и сена. Когда эти горящие животные с дикими воплями устремились навстречу слонам, те сами пришли в ужас и бросились вспять. В результате индийское войско было полностью разгромлено.
После победы над индийской армией Тамерлан решил покорить Турцию. Весной 1402 года он вторгся в Турцию и в битве при Анкаре разбил Баязида (см. ниже статью «Битва при Анкаре»). Разгромив турецкое войско, монголы двинулись к Смирне (Измиру) и за две недели взяли город.
Успех в Смирне является одним из ярчайших проявлений военного искусства Железного хромца. В 1332 году правителем Смирны, этого богатого города на побережье Эгейского моря, стал сельджукский султан Умур-бей. Через 12 лет, пока Умур-бей совершал опустошительный набег на побережье Эгейского моря, город был занят родосскими рыцарями. Много позже османский султан Баязид I в течение семи лет пытался выбить их оттуда. Он даже смог захватить верхнюю крепость, однако из нижней крепости прогнать родосцев не смог.
Разбив Баязида при Анкаре, Тимур форсированным маршем двинулся прямо к Смирне и 1 декабря 1402 года осадил город. В первый же день осады он послал главе защитников города шевалье Гийому де Мину ультиматум, предлагая принять ислам и платить дань. В противном случае завоеватель угрожал поголовным истреблением всех жителей и защитников. Ультиматум был отклонен, и штурм начался. Войска Тимура атаковали город с трех сторон (с четвертой располагалась гавань). В ход пустили стенобитные орудия, зажигательные стрелы и греческий огонь. Однако гарнизон крепости стоял твердо, и штурм был отбит.
Потерпев неудачу, Тамерлан приказал сомкнуть кольцо блокады. Вокруг города насыпали большой земляной вал. Десять тысяч человек круглосуточно вели подкопы. Под прикрытием специальных осадных башен, передвигавшихся на колесах и помещавших в себя до 200 воинов, засыпали камнями ведущий во внутреннюю гавань канал для галер. Рыцари за ночь едва успели спасти из ловушки свои корабли. Над гаванью был возведен деревянный настил, позволявший вести осаду города и с четвертой стороны. После этих приготовлений штурм возобновился. Приступы следовали один за другим. Город забрасывался огромным количеством зажигательных стрел и снарядов с греческим огнем. Осажденные оборонялись отчаянно, но силы их все убывали. На 15-й день город пал. Лишь небольшое количество рыцарей смогло уйти на галерах. Все оставшиеся на берегу и в стенах города были умерщвлены. Когда через несколько дней к городу подошла родосская эскадра, ее обстреляли из пушек головами казненных.
Вскоре после этого триумфа Тамерлан, везя за собой в клетке Баязида, вернулся в Самарканд, где и умер в 1405 году.
Карьера Тохтамыша начинается с того момента, когда его дядя, Урус-хан (1368–1377 годы правления), являвшийся ханом Ак-Орды (Белой Орды), задумал вмешаться в дела соседней Золотой Орды, захватить в ней власть и встать во главе всего ордынского государства. На курултае, который он собрал по этому поводу, Туй-ходжа (родной брат Урус-хана) резко высказался против подобных намерений, за что был казнен. Юный сын Туй-ходжи, Тохтамыш, опасаясь за свою жизнь после казни отца, бежал из Ак-Орды.
В 1376 году, когда Урус-хан уже завоевал и Старый, и Новый Сарай, Тохтамыш появился в Самарканде, столице Мавераннахра. Тамерлан был в этот момент в очередном походе, в местности Кочкар, в верхнем течении реки Чу (территория современного Кыргызстана). Занятый объединением под своей властью отдельных владений Средней Азии, он прекрасно понимал опасность, угрожавшую ему от усиления Ак-Орды. Тем более опасным представлялось для него объединение Ак-Орды с Золотой Ордой. Он распорядился принять царевича как можно любезнее и сам немедленно направился через Ургенч в Самарканд.
По прибытии в столицу Тимур всячески обласкал Тохтамыша, дал ему много золота, скота, пастбищ, оружия и, наконец, войско.
Пока Урус-хан был в походе на Волге, власть в Ак-Орде находилась в руках его сына Кутлуг-буги. Против него и выступил Тохтамыш. В первом же сражении, произошедшем в 1375 году, Кутлуг-буга был убит. Однако гибель царевича не подорвала боевой дух ак-ордынцев. Тохтамыш потерпел поражение и вновь нашел приют у Тимура. Вскоре от Урус-хана в Самарканд бежал один из его эмиров Едигей. Урус-хан потребовал от Тимура выдачи Тохтамыша и Едигея, угрожая войной, тот ответил отказом и выступил в поход. Урус-хан мобилизовал Джучиев улус, и оба войска встретились зимой 1377 года у пограничного города Сыгнак. Зима поначалу была очень дождливой, но потом наступили холода, и выпало очень много снега. Обе стороны отказались от битвы, так как воины от мороза не могли держать в руках оружие. Весной же Урус-хан умер.
Тамерлан передал командование в кампании против Ак-Орды Тохтамышу, снабдил его всем необходимым, в том числе новым, еще более сильным войском. Теперь Тохтамышу пришлось иметь дело с другим сыном Урус-хана – Тактакией. И вновь Тохтамыш был разбит. Брошенный всеми, он бежал к Сырдарье, снял с себя одежду и бросился вплавь через реку. Гнавшийся за ним один из военачальников Тактакии ранил беглеца стрелой в руку. С большим трудом Тохтамыш перебрался на другой берег реки и там спрятался в кустах. Здесь, в самом жалком виде, и нашел его присланный ему Тамерланом на помощь Барлас. Тохтамыш вторично с позором вернулся в Самарканд.
Однако летом 1377 года Тохтамыш вновь выступил с войском, на этот раз против преемника скоропостижно скончавшегося Тактакии Тимур-Мелик-оглана. Неудачливый претендент и здесь потерпел полное поражение.
Тем не менее Тамерлан осенью 1377 года в четвертый раз отправил своего незадачливого ставленника отвоевывать Ак-Ордынский престол. На этот раз Тохтамыш наконец-то одержал верх. Он захватил города Сыгнак, Сауран и другие и объявил себя ханом Ак-Орды.
Весной 1378 года новый хан Белой Орды уже вступил в Поволжье, где довольно быстро подчинил своей власти Сарай-Берке и другие города. Теперь единственным и главным соперником Тохтамыша стал хан Мамай. И когда последний в 1380 году потерпел поражение от Дмитрия Донского, Тохтамыш напал на него и в битве на Калке (на том самом месте, где полтора столетиями ранее состоялось первое столкновение русских с монголами) окончательно уничтожил своего конкурента на престол.
Став ханом объединенной Золотой Орды, в которую не входил теперь только Хорезм, Тохтамыш в 1382 году предпринял поход на Москву. Полная удача этого грабительского предприятия вселила в Тохтамыша окончательную уверенность в своем всемогуществе. Он дошел до того, что начал (с 1383 года) чеканить монеты со своим именем и в подвластном его покровителю Тамерлану Хорезме. Так был сделан первый шаг к их разрыву.
В 1385 году Тамерлан разбил султана Ахмеда (владыку Азербайджана), но в Тебриз не пошел. Тогда на Тебриз решил напасть Тохтамыш, зимой того же года выступив в поход во главе армии из девяти туменов. После 8 дней осады жители города предложили Тохтамышу большой выкуп. Коварный золотоордынский хан выкуп взял, но после этого, нарушив договор, ворвался в город и подверг его полному разграблению. Затем он опустошил еще несколько городов и, взяв 200 тысяч пленных и богатую добычу, ушел.
Занятый в это время завоеванием Исфагана и Шираза, а также укреплением своей власти в Иране, Тимур не имел возможности тотчас же ответить на недружественные действия своего бывшего ставленника. Он направил в Азербайджан большой отряд, но дал ему наказ не вступать в сражение с Тохтамышем. Однако едва авангард Тимура переправился через Куру, как Тохтамыш напал на него и вынудил вернуться. Тимур выслал навстречу Тохтамышу новый отряд под командованием своего сына Мираншаха. Во время произошедшей стычки Мираншаху удалось захватить в плен нескольких знатных людей из окружения Тохтамыша. Тимур оказал им почетный прием.
После этого Тимур в ноябре 1386 года отправился в Грузию и, выставив там усиленный гарнизон, перекрыл путь в Иран не только через Дарьяльское ущелье, но и через Дербент. Тохтамыш же в это время заключил договор с эмиром Могулистана Комар-ад-дином, создав угрозу владениям Тимура в Средней Азии.
К концу 1380-х годов стало очевидно, что Тохтамыш ищет случая для столкновения с Тимуром. В 1387-1388 годах, используя отсутствие последнего, он совершил нападение на Мавераннахр. Там он склонил к восстанию против Тимура потомка «золотого древа Джучи» – Сулеймана Суфи. Более того, Тохтамыш опустошил окрестности Саурана, дошел до Бухары и Ташкента, но не смог взять их и ограничился разорением окрестностей.
Тимур, в этот момент находившийся в Ширазе, выслал 30-тысячный конный корпус для защиты Самарканда и сам со всей своей армией отправился следом. В феврале 1388 года, узнав о приближении Тимура, золотоордынцы отошли в Хорезм. Именно в этой ситуации изменили Тохтамышу и перешли к Тимуру Тимур-Кутлуг (сын Тимур-Мелика) и Едигей. В ответ на это Тохтамыш убил свою жену (сестру Едигея), мать шестерых его детей. В лагере хана начались волнения.
Узнав от бежавших о раздорах в лагере Тохтамыша, Тимур тут же выступил в направлении Хорезма. Он практически без боя взял Ургенч, который приказал за неповиновение сравнять с землей, и преследовал отступающего хана Тохтамыша до самых пределов Золотой Орды.
Тохтамыш, оказавшись вновь в своих владениях, объявил мобилизацию и собрал огромное войско из русских, черкесов, булгар, кипчаков, аланов и других народов. Но в 1391 году Тимур разбил эту армию на реке Кундурча – данному сражению и посвящена настоящая глава.
Войско Тамерлана состояло в основном из опытных в боевых действиях монголов. В военном строительстве он широко использовал весь накопленный Чингисханом опыт. Очень большое внимание Тамерлан уделял подбору военачальников. Десятники в его войске выбирались самими десятками, более высоких начальников – сотников, начальников кошунов (см. ниже), тысяцких и темников – назначал он сам из наиболее отличившихся за время его военных кампаний.
Теперь в монгольском войске выплачивалось регулярное жалованье. Воин получал, в зависимости от исправности несения службы, от двух до четырех стоимостей лошади в год. Десятник получал столько же, сколько весь его десяток, поэтому был заинтересован в рвении своих подчиненных. Сотнику полагалось жалование шести десятников. Удержание части жалованья было одним из дисциплинарных наказаний, тогда как прибавка являлась одной из действеннейших мер поощрения.
Помимо традиционной многочисленной конницы, в монгольском войске имелась и легкая пехота, которая в походе следовала на лошадях, а для ведения боя спешивалась. Пехотинец был вооружен мечом, луком и нес до 30 стрел. Легкая пехота применялась обычно в боевых действиях на пересеченной местности и во время осады городов. Кроме того, Тамерлан организовал специальную пехоту для действий в горах.
Теперь монголы использовали сложную и многообразную военную технику, что значительно усложняло военную организацию и требовало четкости в управлении. Появился первый прообраз инженерных войск. В войсках Тамерлана имелись специалисты по наведению мостов, по технике осадных машин, метатели «греческого огня». Отряды различались по цветам снаряжения, одежды и знамени.
Со всей строгостью выполнялся устав Чингисхана о проведении военных смотров перед выступлениями в поход. При расположении в лагерях охранение выдвигалось на 3–5 км от лагеря с выставлением промежуточных постов и часовых. Для боя предпочитали выбирать большое и ровное поле поблизости от воды и обильного подножного корма. При рекогносцировках следили, чтобы солнце не светило воинам в глаза. Фланги делали более сильными, чем центр, предпочитая в излюбленной монгольской манере ведения боя охватывать строй противника. Кроме того, создавалась большая глубина фронта благодаря наличию сильного резерва.
Бой завязывали легкие войска, забрасывая противника дротиками и стрелами, а затем производились последовательные атаки различными линиями боевого порядка поочередно. Резерв вводился только тогда, когда противник был уже изрядно измотан. «Девятая атака дает победу», – любил повторять Тамерлан. Он также оставил после себя в качестве завещания своим детям теоретическое наследство о правилах ведения политики и войн. Подробнее о вооружении монголов и состоянии войск Тамерлана см. статьи «Сражение на реке Терек» и «Битва при Анкаре».
Во всем остальном войско Тимура мало в чем принципиально отличалось от монгольского войска эпохи Чингисхана.
Что касается состава войск Тохтамыша, то Шереф-ад-Дин Али Иезди, рассказывая о походе Тимура против Тохтамыша, говорит о войске золотоордынского хана в следующих словах:
Поход против Тохтамыша Тимур начал зимой 1390/1391 года. Выступив из Самарканда, он переправился через Сырдарью. Зиму он провел под Ташкентом, совершив поклонение гробнице шейха Маслахата в Ходженте.
22 января 1391 года Тимур с войском покинул Ташкент и направился к Отрару. Узнав о приготовлениях Тимура, Тохтамыш предпринял попытку предотвратить столкновение. Он послал своему благодетелю в подарок сокола и 9 быстроходных коней, предлагая мир и покорность. Тимур принял послов Тохтамыша в Отраре и, посоветовавшись со своими эмирами, ответил, что больше не верит хану. Затем, используя послов как проводников, 21 февраля 1391 года он выступил в поход против Тохтамыша.
Золотоордынский хан узнал об этом лишь 6 апреля, когда войско Тимура прибыло в Сары-Су. Он объявил срочную мобилизацию, предполагая расположить свои войска у Крык-Куле и ударить на противника в момент его переправы через Яик (ныне река Урал).
6 мая, ввиду нехватки продовольствия, Тимур велел устроить большую облавную охоту. Отдохнув несколько дней, войско Тимура двинулось дальше и в конце апреля достигло Улуг-дага. Здесь, в центральном Казахстане, он велел высечь надпись на камне[21], после чего поднялся с войском до реки Тобол.
12 мая Тимур поставил перед своим авангардом, которым командовал его внук мирза Мухаммед, задачу найти врага. Активно заработали разведчики, и тактика Тохтамыша становилась все яснее; золотоордынцы намеревались как можно больше измотать противника перед решающим столкновением. Тимур перешел с войском Тобол, повернул на запад и за шесть дней достиг реки Яик. Он не стал переправляться там, где его ожидали, а направил армию к самым верховьям реки, где перешел на другой берег без всякого сопротивления.
Тохтамыш, узнав о том, что его противник быстро приближается, вынужден был спешно отойти. В результате часть прибывавших к нему подкреплений оказалась легкой добычей войск Тимура. Тем не менее численность обоих войск к моменту столкновения была примерно одинаковой.
Тохтамыш увел свое войско на северо-запад, вглубь страны, намереваясь как можно больше утомить противника, оторвав его от среднеазиатских баз. Отступая по пересеченной и лесистой местности, он мог, сражаясь на каждом шагу, значительно ослаблять неприятельскую армию. Леса способствовали устройству засад, скрытым передвижениям, внезапным нападениям, а также сокрытию численности армии и характера маневрирования. Тамерлан не мог не понимать сложившейся обстановки, поэтому он предпринял попытку обойти левый фланг войск Тохтамыша. В случае успеха это позволяло отрезать противнику путь отступления к его кочевой столице, находящейся на луговой стороне Волги (между нынешними Самарой и Чистополем), где паслись бесчисленные стада. Таким образом, Тамерлан получал возможность овладеть огромной добычей, неограниченными запасами провианта и свежих лошадей. Однако Тохтамыш сумел парировать этот маневр, переменив расположение своих главных сил.
Когда окончательно прояснилась тактика Тохтамыша, Тимур расположил главные силы армии в лагере, приказав своему сыну Омар-шейху с 20-тысячным корпусом как можно скорее настичь Тохтамыша и навязать ему сражение. Омар-шейх, обнаружив войско золотоордынцев, напал на него и после непродолжительного боя отошел. Однако Тохтамыш, опасаясь подвоха, не стал его преследовать и, устроив лагерь, решил дать сражение в долине реки Кундурча.
С одной стороны, расчеты золотоордынского хана были правильными. Войско Тимура, в течение 6 месяцев двигавшееся по вражеской территории, было ослаблено в первую очередь из-за ограниченности остававшихся у него продовольственных запасов. Однако выбор места сражения оказался неудачен. Кундурча, берущая начало недалеко от нынешнего города Сергиевска, сначала течет в направлении на юго-запад, затем поворачивает на северо-запад, после чего, делая плавную дугу, далее несет свои воды прямо на юг, пока не соединяется с рекой Сок перед самым впадением ее в Волгу, образуя таким образом почти треугольную долину. Поэтому в случае отступления Тохтамыша можно было полностью разгромить его войска, прижав их к Волге – что в итоге и произошло. Тимур же на случай отступления имел удобный тыловой рубеж – достаточно крупную реку Сок, позволявшую организовать крепкую оборону.
Тамерлан разделил свое войско на семь кулов (корпусов), выделив по кулу для прикрытия правого и левого флангов, выдвинув один кул в авангард и один, насчитывающий до 20 кошунов (отрядов от 50 до 150 человек в каждом), оставив в резерве. Сам полководец с несколькими кошунами находился сразу же за центральным кулом, отдав его под непосредственное командование своего сына Сулейманшаха, и рядом с кулом под командованием мирзы Мухаммед-Султана. Такое же членение войска, посчитав его наиболее удачным, Тимур применил впоследствии в битве с Тохтамышем на Тереке в 1395 году и в битве с Баязидом под Анкарой в 1402 году. Правым крылом командовал другой сын Тимура – мирза Мираншах. Во главе левого фланга был поставлен Омар-шейх. Для обеспечения возможного отхода левого фланга и центра, а также для пресечения обхода со стороны противника, дополнительный кул левого крыла окопался по берегам реки Сок.
Тохтамыш построил свое войско в традиционной монгольской манере, широко раскинув левое и правое крылья с целью осуществления обычной тактики – флангового обхода врага. Фронт его войска вытянулся вдоль реки Кундурча, за которой на луговой стороне Волги (между Самарой и Чистополем) паслись бесчисленные стада Золотой Орды. Оттуда же ожидались новые подкрепления.
Численность и того, и другого войска составляла около 200 тысяч человек.
Грандиозное сражение началось утром 18 июня 1391 года. Золотоордынцы сразу же начали обходить неприятеля своим левым флангом, охватывая войска Тимура и отрезая ему путь к своей кочевой столице. Кроме того, Тохтамыш предполагал прижать противника к реке Сок, чтобы ограничить ему возможность маневра. Левый фланг Тохтамыша, обойдя противостоящие войска Тимура, вышел в тыл оконечности правого вражеского крыла.
Тимур бросил на поддержку своего правого фланга мощный резерв. Войско мавераннахрцев достаточно быстро опрокинуло правый фланг золотоордынцев, однако, увлекшись погоней, очень скоро само оказалось в окружении. Тем не менее мавераннахрцы не растерялись и, кошун за кошуном, отстреливаясь из луков, спешивались, устраивая настоящее полевое укрепление из щитов. Воины, встав на одно колено, посылали тучи стрел в наседавших бойцов Тохтамыша. Сам хан Золотой Орды не успел использовать свое преимущество; пока он раздумывал, какие части отправить против окруженных воинов Тимура, Мухаммед-Султан со своим корпусом произвел стремительную конную атаку и смел золотоордынцев. После этого бой затих по всей линии: первый день сражения не принес перевеса ни той, ни другой стороне.
На следующий день Тохтамыш, воспользовавшись тем, что Тамерлан основное внимание уделял своему правому флангу, сумел утром обойти его левое крыло, которым командовал Омар-шейх, и ударил по нему с тыла. Теперь уже спешился кул Омар-шейха и, заняв круговую оборону, осыпал противника тучей стрел.
Тимур послал ему на выручку мирзу Рустема, который после короткого боя опрокинул золотоордынцев. Теперь были разбиты оба фланга Тохтамыша. Успех стал клониться на сторону Тамерлана. Однако тем временем второй день сражения тоже закончился, вновь не принеся ни одной из сторон окончательного перевеса.
После этого в лагере Тохтамыша произошел раскол. Поссорились два эмира, Бекбулат-оглан и Актау. Последний, не добившись от Тохтамыша удовлетворения за свою обиду, увел свое племя с поля боя в район Азова. Правый фланг золотоордынцев оголился.
На третий день Тохтамыш, верный своей тактике, произведя новую перегруппировку армии, вновь попытался обойти противника с флангов. Несмотря на потерю целого корпуса, он еще располагал достаточными силами для продолжения борьбы. Однако, сознавая, что затягивать противостояние далее не в его интересах, золотоордынский хан решил добиться быстрого перелома в битве и полного разгрома противника. С этой целью, связав атаками оба фланга противника и дождавшись введения в бой его резерва, он неожиданно нанес большими силами стремительный удар по центральной части войска Тимура.
Первая линия среднеазиатского войска была просто сметена этой атакой. Возникла опасность полного разгрома сил Тимура. Со своим кулом он вынужден был отойти к укреплениям на реке Сок, где задержал наступление врага. Связь между крыльями прервалась, в то время как Тохтамыш держал свои фланги и центр под полным контролем. Наступил критический момент боя.
Тамерлан, принадлежа к военачальникам, которые не отвергают никаких средств для достижения цели, послал своего сотника Табина Бегадера с отрядом отчаянных смельчаков, дав им приказ во что бы то ни стало пробиться к золотоордынскому знаменосцу и опрокинуть его. Отряду конницы, состоящему из 8 тысяч человек, он приказал демонстративно ставить шатры и готовить пищу. После всего этого, по совету своего верного эмира Саида-Берке, с криком «Ягы когды!» («Враг бежит!») Тимур со своим туменом бросился на центр золотоордынцев.
Табину Бегадеру удалось опрокинуть знаменосца противника. Жуткие вопли «Ягы когды!» вкупе с потерей знамени и видом привольно отдыхающей конницы мгновенно изменили картину боя: золотоордынцы растерялись, дрогнули и начали отступать.
Воодушевленные мавераннахрцы, подхватывая общий боевой клич, лавиной устремились за ними. Разгром был полный: многие золотоордынцы погибли, будучи прижаты к берегу Волги, всего Тохтамыш потерял около половины своей армии. Однако, судя по тому, что Тимур не стал преследовать Тохтамыша далее волжских пределов, силы его также были изрядно подорваны. После сражения он приводил в порядок свои войска в течение 26 дней.
Поражение Тохтамыша в июне 1391 года имело далеко идущие последствия. Пытаясь восстановить свое былое могущество, золотоордынский хан приступил к поиску новых союзников. Результатом его переговоров с Грузией стал грузинский поход Тимура. А сношения Тохтамыша с Египтом привели впоследствии к столкновению Тимура и Баязида. Кроме того, в поисках денег Тохтамыш вынужден был продать Москве право на владение Нижним Новгородом, Городцом, Муромом, Тарусой и Мещерой, что привело к усилению Московского княжества и последующему возрождению Руси.
Осенью 1394 года Тохтамыш, собрав большое войско и заручившись военной поддержкой ряда союзников, напал на Ширван. В феврале 1395 года Тимур объявил поход, против Тохтамыша. Пройдя Дербентский проход он истребил союзников золотоордынцев – кайтаков. Затем расположился лагерем в 4 днях пути от Дербента, в Дагестане. Узнав, что Тохтамыш выслал сильный авангард во главе с эмиром Казанчи, Тимур лично выступил навстречу и прогнал его. К середине апреля оба войска уже стояли друг против друга, окопавшись по разным берегам Терека. Сражение, окончательно решившее судьбу Золотой Орды, началось утром 15 апреля 1395 года.
По свидетельству испанского историка Клавихо, бывшего при дворе Тамерлана с испанским посольством в 1403–1405 годах, перед битвой оба войска три дня медленно продвигались по берегам Терека вверх по течению: Тамерлан покинул свой лагерь в поисках незанятого противником места для переправы. Однако на третью ночь он быстрым переходом вернулся к месту своего прошлого расположения и, перебравшись через Терек, неожиданно напал на Тохтамыша. Войска Тимура на этот раз преследовали разбитого Тохтамыша до Волги, захватили, разграбили и сожгли Сарай и вторглись во владения Рязанского княжества.
Согласно русским летописным источникам, побежденный Тохтамыш бежал в Литву к великому князю Витовту. Витовт поддержал его, надеясь распространить свою власть и на татарские земли, но в 1399 году многочисленное войско Литвы и ее союзников (Тохтамыша, рыцарей Тевтонского ордена и западно-русских князей) было разбито на реке Ворскле войсками нового золотоордынского хана Тимур-Кутлука.
Однако и после поражения на Ворскле Тохтамыш не оставлял мысли о возвращении в Золотую Орду. Теперь экс-хан решил вновь искать поддержки у Тимура. И надежды эти были не безосновательны; занявший золотоордынский престол после смерти Тимур-Кутлука Едигей также вступил в конфликт со своим бывшим покровителем. В январе 1405 года (за месяц до смерти) Тимур принял послов Тохтамыша. Великий завоеватель обещал по окончании похода в Китай поддержать военной силой притязания Тохтамыша на золотоордынский престол. Однако смерть Тимура помешала осуществлению этих планов.
После этого Тохтамыш, по словам Шереф-ад-дина, «скитался по степям», пока в 1406 году близ Тюмени его не убил Нуреддин, сын бывшего сокольничьего Тохтамыша – Едигея. В Сибири сохранился курган, который долгое время почитался местным мусульманским населением как могила хана Тохтамыша.
Это сражение на полстолетия отсрочило гибель Византийской империи. Быть может в последний раз оно показало Ближнему Востоку и Европе мощь среднеазиатских народов.
В борьбу с турецким султаном эмир Тимур вступил во время своего семилетнего завоевательного похода на Запад (1399–1404 годы). Возвратясь в мае 1399 года в Самарканд, Тимур немедленно приступил к подготовке войны с Баязидом и его союзниками, султанами египетским и багдадским. Вероятно, грядущая схватка виделась ему довольно продолжительной, ибо после победы над турками он хотел двинуться на Египет, а затем переправиться в Европу; все это предполагалось осуществить в течение ближайших семи лет.
Приготовления к этой войне отличались необычайным размахом. Поскольку все воины Тимура получали значительное жалование, то, по всей вероятности, недавно завершившийся индийский поход доставил средства не только на содержание всего войска, но и на ведение войны на Западе во имя идеи покорения всего мира. Надо сказать, что все войны Тимура представляли из себя некую цепочку, в которой завершающее звено доставляло средства для ведения организации нового похода.
Боевой дух противостоящих армий сильно различался. В то время как султан не желал обращать никакого внимания на поднимавшееся в его войсках недовольство и легкомысленно, даже с некоторым хвастовством, отправился перед самым началом битвы на охоту, где промешкал довольно долгое время, Тимур обеспечил себе все те выгоды, которые могла дать сложившаяся обстановка, и даже постарался по возможности посеять рознь в рядах турок. На сторону Тимура перешли правители некоторых соседних с Турцией азиатских государств – так, властители Ширвана Ибрахим I и Шеки Сиди Ахмед присоединились к войскам эмира вместе со своими ополчениями.
Вплоть до 1402 года Тимур не спешил вступать в решительную схватку с Баязидом и лишь испытывал его, стараясь понять и узнать врага. С этой целью эмир неоднократно отправлял к султану посольства и, говоря о себе как о защитнике ислама, явно не хотел оказаться зачинщиком войны против такого же, как и он, врага христиан. Однако переписка между обоими восточными владыками становилась все более и более резкой, и поэтому Тимур – для устрашения ли Баязида, или же ради принуждения его к объявлению войны – первым в 1400 году двинулся в завоеванные османами земли. В августе того же года взял он взял приступом две важнейшие крепости Сивас (Себастию) и Малатию, находившиеся на плодородных равнинах Малой Азии. Эти крепости стали базой для всех дальнейших действий Тимура в Малой Азии.
Удовольствовавшись их захватом, Тимур продолжал донимать Баязида перепиской, а сам обратил свое оружие против Сирии, ибо владевший ею египетский султан был довольно силен и опасен как возможный союзник Баязида. Взяв и разгромив столицу Сирии Дамаск и обратив египетского султана в бегство, Тимур пошел к Мосулу, а оттуда к Багдаду, владетель которого, хотя и признавал его власть, но мог отложиться в случае успехов Баязида. Поэтому, под предлогом возмущения багдадцев, Тимур, взяв этот город после трехмесячной осады, уничтожил все его защитные сооружения, в том числе и цитадель.
Обезопасив себя таким образом с фланга и тыла в ожидании окончательного разрыва с Баязидом, Тимур двинулся в Грузию. Намекая на владычество над мусульманскими народами, он произнес известную фразу: «В одном котле не могут вариться две бараньи головы». Победа над Баязидом действительно делала его властелином Центральной Азии и Ближнего Востока.
Тем временем в 1401 году Баязид покинул Бруссу и поспешил в Армению, где занял земли между Эрзинджаном и Малатией, делая тем самым прямой вызов восточному владыке. Он чувствовал себя настолько уверенно, что отправил византийскому императору требование сложить с себя регалии суверенного правителя, признав себя османским наместником, грозя в противном случае предать разрушению и истреблению всю империю. Император Иоанн отказался принять эти требования, и жители Константинополя уже готовились к осаде, когда эмир Тимур, взяв Сиву и Энфенджан, потребовал от Баязида, чтобы он казнил или, по крайней мере, изгнал нашедших у него приют непокорных Тимуру князей – особенно туркмена Кара-Юсуфа, предводителя Кара-Кюнлу (туркменского рода «Чернобаранных»), грабившего караваны в Мекку и Медину, защиты от которого просили у среднеазиатского эмира паломники. Узнав о приготовлениях Баязида к войне и отправке им отрядов в Алеппо, Эдессу и Диарбекир, Тимур двинул свои войска на турок.
Отправка османами войск к этим трем городам свидетельствует о том, что они еще не теряли надежды на помощь египетского султана – и, возможно, надеялись своим приближением к Багдаду вызвать в нем восстание. К тому же если бы Тимур был вынужден избрать театром военных действий южную часть Малой Азии, то при малейшей его неудаче надежды Баязида могли бы исполниться. Но, будучи искусным полководцем, Тимур стал угрожать из Грузии тылу турецкого войска и этим самым сумел перенести войну в северную часть Малой Азии.
На требование эмира весной 1402 года сдать ему крепость Кемаху вблизи Эрзинджана султан долго не отвечал и только после того, как крепость была захвачена маверранахрцами, и все войско ушло к Сивасу, от Баязида пришел оскорбительный ответ, в котором Тимуру угрожали обесчестить его гарем. Ответ эмира не заставил себя долго ждать: Тимур, устремившись в Галатию, достиг Анкары – главного города одноименного турецкого вилайета, расположенного у верховий реки Сакарьи в Кутайском пашалыке Анатолии. В то время город насчитывал 20 000 (по другим сведениям – 80 000) жителей. Он был осажден Тимуром в июне 1402 года, но приближение войска султана Баязида вынудило эмира снять осаду и отступить на берег речки Чибук-Абады, где он расположился в укрепленном стане. Именно в это время Баязид, желая показать свое презрение к пришельцу, почти что на глазах Тимура занялся большой охотой в близлежащих горах, в ходе которой лишился до 500 своих воинов, погибших от зноя и жажды.
Тимур же, сняв осаду, вышел навстречу туркам, и 20 июня 1402 года оба войска встретились на равнине, лежащей к северо-востоку от Анкары, у подошвы горы Стелла.
Биографию
Султан
В 1399 году византийский император Мануил II Палеолог (1391–1425 годы правления) отправился на Запад с просьбой о помощи, оставив вместо себя на престоле племянника-соправителя Иоанна VII. Европа также пыталась, но по-своему, предотвратить опасность турецкого нашествия: одни при этом надеялись на союз с турками, другие – на создание антитурецкой коалиции во главе с папой Римским.
Несмотря на потрясающие успехи турецкого правителя, государство, основанное им, все еще напоминало рыхлые восточные монархии, подобные уже известной нам державе Хорезмшахов. Османы перед началом войны с Тимуром имели слишком мало времени для консолидации вновь приобретенных территорий.
Чтобы противостоять огромной армии восточного пришельца, Баязиду пришлось мобилизовать не только османские отряды, но и ополчение эмиратов и княжеств, только недавно вошедших в государство. И если сербские отряды под Анкарой в целом показали себя с лучшей стороны, то малоазийские вассалы османов явно не желали сражаться за чуждые им интересы.
В целом решение турецкого султана начать войну с Тимуром можно назвать авантюрным. Его может объяснить только самоуверенность «Молниеносного султана», до этого всю свою жизнь шедшего от победы к победе.
Численность армий обеих сторон называют различно. У Тимура, по уверениям современников и летописцев, насчитывалось от 600 до 800 тысяч человек (последнюю цифру приводит Шереф-ад-Дин и указывает, что именно такой был «списочный состав» войска Тимура в начале войны с Баязидом). Естественно, эту цифру стоит разделить по крайней мере на два. Если из оставшейся цифры исключить потери в боях и при осадах крепостей, от болезней и смертности в походах, а также вычесть тех, кто был оставлен в качестве гарнизонов во взятых крепостях и отряды, контролирующие пути сообщения с Самаркандом, то можно полагать, что при Анкаре у него могло быть не более 140–150 тысяч человек.
Войско свое Тимур, по монгольскому обычаю, разделял на три равные части, из которых две составляли главные силы, а одна, разбитая пополам, образовывала правое и левое крылья. Правым крылом у него предводительствовали старший сын Мираншах и внук Абу Бекр, левым – два другие сына – Шахрух и Халиль, в центре же распоряжался его любимый внук Мирза Мухаммед во главе отборнейших дружин. Здесь же находилось главное знамя эмира, которое защищали важнейшие государственные сановники и 2000 латников. Сам Тимур возглавлял резерв.
Турецкие силы насчитывали до 400 000 ратников (по сообщению самого Тимура; по другим, более достоверным данным – 120 000). Большей частью это были азиатские войска, ненавидевшие султана за жестокость и скупость. Случаем невыдачи жалования как раз и воспользовался Тимур, которому благодаря наличию шпионов в османском лагере удалось переманить на свою сторону татарские части Баязида, в решительное мгновение оставившие своего султана.
Азиатской частью, составлявшей правое крыло, начальствовал старший сын султана Сулейман. На левом крыле стояли сербские вспомогательные дружины тяжелой конницы, предводительствуемые храбрым князем Лазарем Вуковичем. Сам султан с 10 000 янычар и другими османскими войсками стоял в центре, имея перед собой 32 индийских слона. Его старший сын Мухаммед находился во главе резервных соединений.
В целом, кроме собственно османских подразделений, янычар и надежных сербов, войско Баязида было составлено из армий завоеванных лет за десять до этого мелких государств и из войсковых отрядов татарских и туркменских племен, находившихся в Малой Азии еще со времен монгольского нашествия.
Экономической базой турецкого войска был очень своеобразный феодальный строй, когда, в отличие от Европы, участок с живущими на нем крестьянами (
Отборнейшую и лучшую, но довольно незначительную часть турецкой конницы составляла конная стража
Что касается пехоты, то еще в 1347-1350 годах султан Урхан, по совету и при содействии своего брата Аллах-ад-Дина и войскового судьи Кара-Халиля Чендерли, образовал вместо буйных и своенравных алиев или пиядов новое, постоянное и регулярно устроенное пешее войско на жалованье, названное им «йени-чери» («новое войско»). Основу его составляли обращаемые в ислам сыновья христианских пленников и данников турок, иноплеменников, беглецов и перебежчиков. Насчитывая 10 000 человек,
Вооружение янычар составляли в первую очередь луки. Как свидетельствует битва под Никополем, турецкие стрелки были способны останавливать наступление рыцарской конницы не хуже, чем английские лучники при Кресси. Вскоре после битвы при Анкаре луки будут постепенно заменяться ручным стрелковым оружием, так что к концу XV века в Османской империи, первые в мире появятся стрелковые подразделения, в массе своей вооруженные аркебузами.
Помимо этого, янычар мог иметь пику длиной около двух метров с четырехлепестковым жалом, а также кривую саблю или
У каждого из наместников
Вспомогательная конница состояла из татар, молдаван, валахов и сербов. В подавляющем большинстве это были легковооруженные воины (кроме сербских латников). Ядро турецкой конницы составляла личная охрана (гвардия) султана –
Битва происходила в три этапа. Началась она в 6 часов утра, согласно одним источникам – в пятницу 18 июня, согласно другим – 20 июня. Битва завязалась со столкновения на флангах боевых порядков. Рев тимуровских труб и боевой клич «сюрюн!» подали знак среднеазиатской армии, а со стороны турок, в свою очередь, раздались барабанный бой и крики «Аллах!»
Тимур выступил из своего стана и построил войско в боевой порядок, состоявший из правого и левого крыльев с их передовыми отрядами (авангардами) и из центра – который, судя по ходу сражения, был расположен уступом назад, так что оба крыла выдавались вперед. Впереди центра были поставлены в несколько рядов 32 слона с посаженными на них стрелками и метателями греческого огня, а позади центра, в запасе, находились 40 полков отборнейших войск под личным начальством самого Тимура. Вообще крылья во время подготовки к битве были весьма усилены. Над правым начальствовали старший сын Тимура Миран-шах и внук Абу-Бекр, над левым – два других сына, Шахрух и Халиль.
В центре находился любимый внук эмира – Мирза Мухаммедсо среднеазиатскими полками, главным знаменем, охраняемым важнейшими сановниками, и 2000 конных латников. Помимо этого, во второй линии здесь стояли 30 туменов (в данном случае – тысяч) конницы.
Со своей стороны, Баязид построил войско в боевой порядок, разделенный на центр и два крыла с резервом. Тылом оно было прижато к горам, и лишь на правом крыле предусматривались пути для возможного отступления. Именно там стояли азиатские войска под начальством Сулеймана.
Как уже говорилось, опорой левого фланга стали сербские вспомогательные войска под командой князя Лазаря Вуковича (Шараф-ад-Дин, напротив, утверждает, что сербы были на правом крыле; иногда полагают, что на самом деле сербские отряды имелись на обоих крыльях, но в большинстве своем стояли-таки на левом). Сам Баязид с 10 000 янычар и другими европейскими войсками находился в центре, имея позади себя значительный резервный корпус под начальством другого своего сына, Мухаммеда.
Слоны, по-видимому, не принесли особой пользы или вреда, ибо Шараф-ад-Дин, описывая ход сражения, вовсе не упоминает о них. И если Тимур поставил их впереди своего центра, то, видимо, лишь для того, чтобы испугать лошадей и всадников Баязида и показать свои индийские трофеи, а никак не для деятельного участия в битве.
Абу-Бекр с передовыми частями правого крыла войск Тимура обошел по предгорьям левое турецкое крыло и стремительно ударил по нему с фланга и тыла, но натолкнулся на сербов. Они сражались с величайшей неустрашимостью и отразили нападавших, нанеся им большой урон. Их мужество спасло бы Баязида, если бы произошедшее в этот же момент нападение тимуровского авангарда на правое крыло войск Баязида не принесло Тамерлану немалый успех. Наступающие монголы охватили османские войска с левого фланга и тыла, но те продолжали оказывать упорное сопротивление – до тех пор, пока татары-наемники (около 18 000 человек), сражавшиеся рядом с ними, но подкупленные Тимуром, не перешли на его сторону. Увлекая за собой большую часть анатолийцев[22], они тем самым расстроили весь правый фланг османских войск, а позже помогли монголам окружить центр османов.
Один из главных военачальников правого крыла, Перислав (без сомнения, серб – свидетельство присутствия сербов и на этом крыле), оказался убит. После этого все крыло оказалось сбито со своих позиций и начало отступать. Для преследования отступавших и захвата пленных Тимур бросил вперед часть своей второй линии, а затем решил отрезать от Баязида и сербов левого крыла.
Однако сербский князь Лазарь, сомкнув ряды своих латников, нанес встречный удар и, сражаясь с необыкновенной храбростью, сумел пробиться к турецкому резерву, в котором находился султан со своим янычарским корпусом. Сам Тимур, пораженный стойкостью славянской рати, выразил свое восхищения сербами в следующих словах: «Эти оборванцы дерутся как львы» – и лично двинулся против них со своим резервом, чтобы, разделавшись с сербами, ударить по войскам, которыми командовал сам Баязид.
Начался второй этап сражения – окружение монголами главных сил турецкого войска. После жестокого боя и страшного кровопролития вся передовая линия турок была вынуждена отступать, но султан с главными силами все еще стоял на тыловой позиции – высотах, окаймлявших с севера место битвы. Вокруг него собирались и отступавшие с боем войска, и толпы беглецов. Увидев, что сражение проиграно, Лазарь (по другим сообщениям – Стефан) посоветовал султану отступить. Но гордый Баязид с негодованием отверг этот благоразумный совет и остался неподвижно стоять со своими янычарами на удерживаемой им высоте. Тогда Лазарь, Стефан и другие военачальники сербов и турок отделились от Баязида, чтобы прикрыть отступление его старшего сына, Сулеймана, к Бруссе, куда тот был увезен верховным визирем силой. В это же время Мухаммед с его резервными подразделениями оказался отрезан туменами Тамерлана от отца и, после неудачной попытки прорваться к тому, бежал на северо-восток, в горы.
Тем временем Тимур уже окружал Баязида со всех сторон, по выражению Шараф-ад-Дина, подобно тому, «как охотники окружают зверей на охоте, съезжаясь в общий круг». Однако следует отдать должное храбрости турецкого султана. Когда все вокруг обратились в бегство, он, покинутый своими сыновьями, военачальниками и союзниками, несмотря на невыносимый жар, жертвой которого пали многие янычары, упорно продолжал защищаться до самого заката, никоим образом не выказывая намерения признать свое поражение. Тюркская и татарская конница раз за разом подступала к таявшим рядам янычар, но всякий раз была отбита потоками стрел и ощетинившимися копьями турецких каре.
Лишь в ночной тьме, когда защитников последнего рубежа, уцелевших под ударами превосходящих сил монголов и изнемогающих от усталости и жажды, осталось совсем немного, султан все-таки покинул место боя и решился бежать. Но было уже слишком поздно. Когда лошадь Баязида пала, а вся свита столпилась вокруг поверженного султана, его захватила в плен дружина одного из монгольских беков.
Когда Баязид был представлен Тимуру, тот впервые в своей жизни проявил великодушие и ласково принял своего плененного противника, но, взглянув на него, засмеялся. Баязид заметил, что такому человеку не приличествует смеяться над несчастьем, и Тимур в ответ с усмешкой произнес: «Видно, судьба невысоко ценит власть и обладание обширными царствами, когда раздает их калекам: тебе – одноглазому уроду, и мне – хромому бедняку, которым к тому же стало тесно жить на земле».
Сражение при Анкаре потрясло Османскую империю. Тимур занял Бруссу и всю Малую Азию и Сулейман, наследник османского престола, был вынужден удалиться в Европу. Победа Тимура при Анкаре на несколько десятилетий отложила падение Константинополя и на время прекратила турецкую экспансию в Юго-Восточной Европе.
Однако Тимур вскорости умер, и Сулейман восстановил могущество османов, проведя военные и административные преобразования. Европа же так и не сумела воспользоваться представившейся передышкой, фактически бросив Византию на произвол судьбы.
Сражение при Кханва определило судьбы Индии на несколько веков: после трехсотлетнего господства здесь Делийского султаната к власти пришла новая династия – Великих Моголов. В какой-то момент в борьбу вступили индуистские правители, стремившиеся к возвращению своих былых прав (и делийские султаны, и Моголы являлись мусульманами) – но в битве при Кханва Бабур окончательно утвердил в Индостане власть исламских династий. С точки зрения военного искусства это сражение интересно прежде всего столкновением средневековой индийской военной системы с новым способом ведения боя, основанном на использовании огнестрельного оружия.
Владыка Афганского государства Бабур начиная с 1519 года постоянно вмешивался во внутренние дела Делийского султаната, вступившего к тому времени в затяжной политико-экономический кризис. Наместники султана, правители отдельных областей, вынашивали и пытались осуществлять планы по созданию независимых государств, в связи с чем страну последние десятилетия сотрясали бунты, усмиряемые с огромным трудом. Частым явлением были набеги иноземных завоевателей, которых прельщала в Индии богатая добыча. Росло недовольство народа, уставшего от кровопролитных войн, налоговых поборов, религиозной розни и экономических неурядиц.
При этом юный султан Ибрахим, последний представитель династии Лоди, в 1517 году сменивший на престоле своего отца Сикандара, своими действиями только способствовал углублению общего кризиса. Правя в деспотическом стиле, он свысока и даже презрительно относился к провинциальным правителям и вообще к знати – часто лишал их вековых привилегий и жестоко карал непокорных, не жалуя и собственную родню. Одних по его приказу уничтожали за участие в заговорах, других по малейшему подозрению бросали в тюрьмы и тайно умерщвляли там, третьих убивали прямо в их дворцах. Все это вызывало возмущение и ненависть как среди феодалов, так и в народных массах.
Один из родственников султана, Давлат-хан, правитель Пенджаба, опасаясь, что Ибрахим может расправиться с ним, как с другими, обратился к Бабуру, стремясь с его помощью стать независимым государем. Для кабульского правителя, уже четырежды вторгавшегося в Делийский султанат, это был удобный и легитимный повод для новой экспедиции. Таким образом, в ноябре 1525 года Бабур начал пятый по счету поход в Индию. Он быстро занял Пенджаб, отняв его у Давлат-хана, Кашмир и приблизился к Дели.
Осознав нависшую опасность, Ибрахим Лоди собрал огромную армию и 21 апреля 1526 года дал бой войскам Бабура при Панипате, недалеко от Дели. Плохо обученная и наспех вооруженная армия Лоди, в которой к тому же было много лиц, симпатизировавших захватчикам, потерпела сокрушительное поражение, причем сам глава государства в числе других знатных военачальников был убит в бою. Дорога в Дели оказалась открыта, и вскоре Бабур вступил в город, короновавшись там как падишах.
Так на развалинах Делийского султаната возникло молодое и агрессивное государство Великих Моголов, основатель которого, считая себя карающей десницей Господней, стал продолжателем дела своего предка Тимура. Однако Бабур сразу же столкнулся с серьезными политическими трудностями, связанными с тем, что после смерти Ибрахима местные правители объявили себя независимыми государями, не подчинявшимися центральной власти. Моголы чувствовали себя чужаками в этой стране, их боялись и не любили.
Несмотря на юный возраст, он сразу проявил себя как энергичный и властолюбивый правитель, на первых порах пытаясь овладеть богатыми территориями Самарканда и Бухары. В течение десяти лет Бабур непрерывно воевал, то занимая, то вновь теряя Самарканд и Фергану, сражаясь с могущественными врагами – большей частью безуспешно. Но неудачи не сломили волю Бабура и только закалили ее, даровав ему бесценный опыт ведения войны, который он потом блестяще использовал.
Изгнанный после длительных войн из собственных владений, Бабур с горсткой верных людей скитался по Ферганской долине, подчас существуя на подаяние и не имея крова над головой. Поскольку на родине ждать ему было нечего, он в 1504 году проник в Афганистан, вотчину потомков Тимура, где в то время тоже происходили непрерывные междоусобицы. Воспользовавшись сложной обстановкой, Бабур сумел овладеть Кабулом и Газни, встал во главе афганского государства и в течение ряда лет занимался усиленным оснащением армии и укреплением государства. В 1507 году он принял титул падишаха, а в 1508 году у него родился сын Хумаюн, будущий наследник.
Вплоть до 1513 года Бабур пытался восстановить свое былое влияние в Средней Азии, откуда некогда был изгнан, в том числе с помощью иранского шаха Исмаила – однако так и не смог этого добиться. Поэтому взор Бабура вскоре обратился в сторону не менее богатой страны, переживавшей в те годы не лучшие времена – Индии. Еще в 1503 году он услышал рассказ о победоносном походе Тимура на Дели, закончившемся захватом огромной добычи. С тех пор мысль о повторении подвига великого предка запала в его душу. Начиная с 1519 года Бабур совершил в общей сложности пять походов на территорию, подконтрольную султанам Дели, вмешиваясь в распри местных правителей и укрепляя свои позиции. Умер он в 1530 году от дизентерии, оставив Индию на попечение своему старшему сыну Хумаюну.
Бабур не получил систематического образования, однако от природы был наделен великолепной сообразительностью, практической сметкой и умом. Он стал одним из самых блестящих полководцев, умея синтезировать практически все военно-технические достижения того времени и использовать разные способы ведения боя. Бабур владел несколькими языками, обладал незаурядным литературным дарованием: так, он написал по-тюркски сборник изящных стихов, прославил свое имя как автор «Записок» («Бабурнамэ»), которые до сего дня считаются одним из лучших источников по культуре и истории Северо-Западной Индии начала XVI века. Он сочинил также стихотворный трактат «Мубайин», посвященный управлению государством. Современники в один голос отмечали его благородство, щедрость, широту души, верность семье и друзьям – все это выгодно отличало Бабура от большинства тогдашних властителей. Тем не менее он оставался сыном своего века, что сказывалось, в частности, в его необузданном властолюбии и жестокости.
Рана («правитель»)
Сменив на троне своего отца в 1509 году, Санга вел успешные войны с соседями, стремясь приумножить свои владения. Раджпутские князья Марвара и Амбара изъявили ему покорность, а раджи Гвалиора, Аджмера, Сикри, Калпи, Чандери, Бунди, Гограона и Рампура стали его данниками. Санга был близок к тому, чтобы объединить под своим началом все земли раджпутов. Он являлся давним недругом Ибрахима (дважды их армии сражались друг с другом, причем оба раза раджпутское войско становилось победителем), сильно раздражая того своей агрессивной политикой, направленной на свержение мусульманского и образование индуистского центра власти на Индостане. Будучи естественным врагом Лоди, он заключил соглашение с Бабуром, по которому не препятствовал последнему продвигаться вглубь индийских территорий, а после занятия афганским правителем Дели обязался отвести свою армию, стоявшую близ Агры, в Раджастан.
Санга хранил нейтралитет во время сражения Бабура с Ибрахимом при Панипате, и этот поступок повлиял на исход битвы – нетрудно представить, каким бы стал исход сражения в случае действенной помощи Санги Ибрахиму. Но в конечном счете он оказался серьезным политическим просчетом. Бабур, в отличие от многих своих предшественников, покидавших Индию после грабительских походов, в действительности не собирался уходить после захвата столицы, на что втайне надеялся Санга, заключая с ним договор.
Увидев, что его дипломатия потерпела крах, Санга отказался уходить в Мевар и обосновался недалеко от Агры, постепенно наращивая там свое военное присутствие. Разумеется, это вызвало недовольство Бабура. Отношения между ними стали быстро ухудшаться, пока в конце концов не переросли в открытый конфликт. Бабур, понимая, что без победы над Сангой ему не видать прочной власти над Индией, стал готовиться к решающей битве. В своих «Записках» он неизменно отзывается о Рана Санге как о «нечестивом» – имея в виду не только то, что тот отстаивал индуистскую веру, но и то, что он не сдержал свои первоначальные обязательства; однако вряд ли Великий Могол был здесь до конца беспристрастным.
К началу битвы при Кханва Санга представлял собой лишь «часть воина»: на теле его насчитывалось до 80 шрамов от полученных ранений, он был лишен глаза, руки, хромал на одну ногу, однако не утратил воинственности и жаждал крови.
При Кханва армия Санги представляла собой средневековое феодальное ополчение, оснащенное мечами, луками, копьями и совершенно не имевшее огнестрельного оружия. Перед сражением войска обычно разворачивались в линию, причем центр и фланги являлись отдельными корпусами и возглавляли их часто практически независимые в своих решениях от главнокомандующего феодалы. Глубина фронта создавалась не резервом, а наличием авангарда – который, правда, не играл особой роли в сражении, имея целью лишь прикрытие разворачивающихся войск.
Все эти корпуса сами складывались из феодальных дружин. С одной стороны, это позволяло полководцу маневрировать такими дружинами как тактическими подразделениями, однако с другой – вносило определенный беспорядок в действия армии на поле боя.
Основной силой Санги являлась конница, причем раджпуты являли собой образец средневековой кавалерии. Практически все они имели кольчуги или же кирасы, снабженные наплечниками. До нас дошли многочисленные образцы латных рукавиц, которые, видимо, явялись необходимым атрибутом воина-раджпута. Основным типом шлема являлся шишак, снабженный носовой стрелкой, предохраняющей лицо от рубящих ударов. Всадники несли круглые металлические щиты диаметром до 50 см. В качестве наступательного оружия раджпуты и индийские мусульмане использовали традиционные копья (длиной порядка 2,5 м) и сабли различных типов: как национальные прямые (
Помимо конницы, средневековые индийские армии в большом количестве включали боевых слонов. На их спинах стали сооружать башенки, где сидел не только погонщик, но и стрелок из лука. Бока животных прикрывали плотными попонами, а на лбу крепился латный щиток, иногда снабженный острием, при помощи которого слона обучали сражаться против вражеского животного.
Тактика армий раджпутов имела ярко выраженный наступательный характер: обычно впереди шли слоны, имевшие целью разорвать строй противника. После этого в бой вступала кавалерия, атаковавшая либо плотными отрядами, либо лавой. В рукопашной схватке чаще всего сказывалось преимущество раджпута-фехтовальщика. Пехота была либо малочисленна и использовалась для защиты лагеря, либо же отсутствовала вовсе.
В армии моголов конница также составляла значительный процент. При определенном сходстве вооружения и тактики с кавалерией раджпутов она была более низкого качества, поэтому Бабур делал упор на иных родах войск. Это были артиллерия и стрелки-пехотинцы. Здесь огромную роль сыграла «мода» на османский тип вооружения, охватившая в то время всю Переднюю и Среднюю Азию. В армии Бабура было большое количество ручного стрелкового оружия, пушек, и даже мортир, использовавшихся в полевых сражениях. По османскому образцу Бабур применял подвижные полевые укрепления – например, попарно скрепленные цепями повозки, на которых находились легкие кулеврины.
Армия Бабура была небольшой, но зато она обладал огневой мощью, доселе невиданной в Индии. Тактика моголов являлась очень гибкой. При столкновении с численно превосходящим противником Бабур обычно использовал метод активной обороны, позволявшей измотать врага, после чего нанести ему окончательный удар.
В начале 1527 года создалась неопределенная ситуация, когда и Бабур не решался покидать Агру, и Санга не хотел возвращаться в Мевар. Тем временем влиятельный правитель княжества Меват Хасан-хан, которого хотели склонить на свою сторону и Бабур, и Рана Санга, решился в конце концов присоединиться к последнему. Узнав об этом, Бабур двинулся против Хасан-хана, и тот запросил помощи у своего нового союзника.
Собрав огромную армию, Рана Санга отправился в Меват и вскоре подошел к крепости Биана, занимавшей важное стратегическое положение на границе между владениями моголов и раджпутов. Крепость была занята им относительно легко. Бабур, желая опередить раджпутов, также послал отряд в 1500 человек для овладения городом. Однако в действиях его людей преобладали неразбериха и горячность, к тому же ражпуты намного превосходили врага численностью. В итоге моголы были полностью разгромлены.
Если бы Рана Санга развил полученный успех, он вполне мог рассчитывать на окончательную победу над Бабуром, поскольку психологическое и стратегическое преимущество было на его стороне. К тому времени, помимо Хасан-хана, к нему присоединился ряд крупных вождей, в том числе Силхади (Салах-ад-Дин) из Райсина, Барам Див и Нарсанг Див из Марвара, Медина Рао из Чандери, Махмуд Лоди, брат убитого делийского султана Ибрахима, и другие. Махмуд, за которым хитрый Санга дипломатично признал право на престол (стремясь удержать влиятельного союзника и давая понять Бабуру, кого именно он считает истинным властителем), привел с собой 10 тысяч сторонников; Медина Рао и раджи Марвара предоставили Санге 60 тысяч человек, а Хасан-хан – 10 тысяч.
Учитывая сложность ситуации, Бабур вызвал для подкрепления отряд своего сына Хумаюна, который тогда занимался приведением к покорности североиндийских правителей, и тот незамедлительно прибыл в ставку отца. Моголом удалось также привлечь на свою сторону Азиз-хана, дядю Ибрахима Лоди. Страшась предательства, могольский полководец отослал некоторых военачальников-индусов в отдаленные области под предлогом защиты границ.
Воины Бабура, которые и без того испытывали страх перед доблестью раджпутов, после известий о поражении своего отряда сильно пали духом. Известный астролог из Кабула Мухаммед Шариф подлил масла в огонь, рассказывая, что в эти дни Марс стоит на западной стороне неба, и этот зловещий знак предвещает непременное поражение Бабура. «Каждый день приходили дурные вести», – пишет Бабур в «Записках». Даже близкие ему военачальники уговаривали могола отойти в Панджаб и не подвергать себя риску.
Полководец моголов, стремясь поднять упавший воинский дух, предпринял ряд эффектных действий. Собрав войско, он перед его строем артистично вылил на землю чашу вина и разбил ее вдребезги, заявив, что отказывается пить спиртное, а также брить бороду вплоть до полной победы над врагом. С целью объединения всех индийских мусульман он объявил «священную войну» неверным –
В течение нескольких недель Бабур тщательно готовил вооружение и защитные материалы. Отливались пушки, ковались мечи, увеличивалось количество огнестрельного оружия. Новым словом явилось создание попарно связанных ремнями из бычьей кожи переносных деревянных треножников, которые использовались как для защиты стрелявших из-за них мушкетеров, так и для размещения внутри них оружия.
Тем временем Бабур подошел к Кханва – деревне в области Биана, которая находилась в 37 милях к западу от Агры и в 10 милях от реки Сикри, где его уже поджидал Рана Санга. Армии сблизились друг с другом. Согласно «Запискам» Бабура, раджпутская армия насчитывала 2 лакха, то есть 200 тысяч человек; однако эта цифра представляется преувеличенной. Вряд ли активная сила раджпутов превышала 100 тысяч воинов. Что касается численности войск Бабура, то их насчитывалось гораздо меньше, чем у Рана Санги – вероятно, около 30 тысяч солдат. Накануне генерального сражения люди из авангарда армии Бабура вступили в короткую стычку с авангардом Санги, захватили несколько пленных, которым тут же отрезали головы и с торжеством показали в лагере. Это подняло дух моголов и вызвало одобрение их вождя.
У Бабура было достаточно времени для того, чтобы обустроить позиции своей армии. Он расположил ее в том же порядке, как и в сражении при Панипате. Впереди на одной линии находилась почти тысяча повозок с пушкам, связанных друг с другом железным цепями. За ними располагалась вся армия Бабура. Между парами повозок оставались промежутки в 50–60 метров, способные пропустить до 100 всадников. Позади них занимала позицию артиллерия под командованием Низамаддина Али Халифы. Устад Али Кули со своими мортирами и другими орудиями на колесах был поставлен перед центром правого крыла, которым командовал Хумаюн. Воины-мушкетеры под началом Мустафы-и-Руми со своими треножниками размещались в одну линию с пушками, сразу за рвом, вырытым там, где артиллерийская поддержка была сочтена недостаточной. Сразу за артиллерией построились всадники, разделенные на центр, правое и левое крылья, причем правый и левый фланги окаймляли отряды отборной кавалерии, которой поручались в бою особые тактические задачи.
Сам Бабур находился в центре. Его брат Чин Тимур и опытный военачальник Хусрав Кукалташ располагались справа от него. Сейид Махди-ходжа командовал левым крылом. Перед сражением Бабур проскакал на коне от одного фланга к другому, ободряя воинов и одновременно приказывая им не сходить с места без приказа. Тем самым каждый участник сражения знал свое место в бою и круг собственных обязанностей, что было очень важно для общего успеха операции.
Армия Рана Санги разделялась на четыре традиционные части – авангард, центр, правое и левое крылья, резерв отсутствовал. Под его началом находилось 7 высших раджпутских вождей, 9 вождей титула «рао», 140 командиров рангами ниже, 80 тысяч всадников и 500 боевых слонов.
В 9 утра 17 марта начался бой. Огромные полчища раджпутов с оглушительными криками стали приближаться к центру бабуровской армии. Однако тут же по приказу Устада Али Кули был сделан пробный выстрел из мортиры. Огромное каменное ядро с грохотом вылетело из ствола и врезалось в землю недалеко от передней линии раджпутов, внеся смятение в их ряды. Были испуганы и боевые слоны. Стоявшие в центре мушкетеры Бабура открыли интенсивный прицельный огонь, оказавшийся весьма эффективным.
Сознавая малочисленность своих сил и понимая, что противник постарается использовать численный перевес, Бабур планировал на первом этапе боя отсидеться за оборонительными рядами, массированно используя огнестрельное оружие; когда же враг достаточно ослабнет, следовало рискнуть и перейти в атаку. Могольский полководец полностью контролировал ситуацию в своем войске и постоянно рассылал курьеров, отдавая указания различным частям.
Мощная огнестрельная защита оказалась очень неприятным сюрпризом для Рана Санги. Благодаря ей центр сил Бабура стал совершенно неуязвим для раджпутских атак, поэтому правителю Мевара, который первоначально предполагал ударить по центру вражеской позиции, пришлось изменить свой план. Он резко ослабил натиск на этом участке и перегруппировал свои силы с тем, чтобы направить их атаку на правое и левое крылья могольской армии.
Сначала раджпуты бросились на правый фланг моголов, используя как прикрытие наступление боевых слонов. Натиск индусов был чрезвычайно силен, и правое крыло оборонявшихся сильно пострадало; моголы уже собирались отходить, но Бабур, разобравшись в ситуации, послал им на подмогу отряд Чин Тимура. После его энергичного вмешательства атака раджпутов захлебнулась; более того, Чин Тимур предпринял смелую контратаку, врубился в ряды раджпутов и продвинулся вглубь их расположения почти до центра, чем вызвал замешательство во всей вражеской армии. Однако раджпуты быстро пришли в себя и вновь атаковали правое крыло моголов. Чтобы отбить их наступление, Бабуру пришлось еще раз перебрасывать отряды из центра.
Моголы часто использовали в сражениях тактический прием
Индусы по приказу Рана Санги раз за разом шли в наступление на левое и правое крылья могольской армии. Благодаря подкреплениям, вовремя присылаемым Бабуром, моголы не только стойко держались, отбивая вражеские атаки, но и старались теснить противника в центр, под убийственный артиллерийский и мушкетный огонь. Раджпуты оказались совершенно беспомощны перед этим небывалым для них видом оружия, и смерть находила здесь обильную жатву: плотные ряды индусов представляли собой очень удобную мишень, так что почти каждая выпущенная моголами пуля находили свою цель.
В самый разгар сражения оставил поле боя и переметнулся к Бабуру один из знатных военачальников Санги, Силхади, находившийся на левом крыле, причем увел с собой немалые силы (6 тысяч человек). Это вызвало всплеск негодования в индусском войске и, конечно, внесло расстройство в его расположение.
Первый этап битвы продолжался примерно до 12:30 и в целом характеризовался относительно равной борьбой, не выявившей победителя. Раджпутам не удалось смять ряды могольской армии, а у моголов не хватало сил для окружения неприятеля. Тем не менее потери раджпутов были очень высоки.
Окончание первого этапа сражения совпало с некоторым затишьем, вызванным рядом факторов. Во-первых, наступило время второго, или великого намаза, когда накал боя традиционно стихал. Во-вторых, индусам требовалось немного прийти в себя: они пребывали в замешательстве из-за непривычной для них организованности и великолепной технической оснащенности бабуровских войск.
Эта временная передышка продолжалась в течение часа (сражение, конечно, продолжалось, но менее интенсивно), и после нее начался второй этап битвы. Почти сразу получил серьезное пулевое ранение предводитель раджпутов Рана Санга, свалившийся без чувств со спины царского слона. В связи с этим был утрачен контроль (и без того довольно слабый) за действиями индусских частей, которые оказались предоставлены сами себе. Чтобы не волновать простых воинов, военачальники тут же посадили на слона «лже-Сангу» – человека, который должен был самим фактом своего присутствия свидетельствовать, что вождь жив, здоров и полон воинственной энергии. Однако это так и не смогло внести координацию в усилия различных войсковых соединений раджпутов.
В это время по приказу Бабура вперед пошли его гвардейские части, которые находились в резерве, позади повозок и мушкетеров. Они выбрались из-за укрытия и атаковали центр врага. Одновременно с этим мушкетеры, которыми командовал Мустафа, выдвинули вперед свои треножники, тем самым приближая смертоносный огонь к раджпутскому войску и производя в нем настоящие опустошения. Наконец, приблизилась и колесная артиллерия, во главе которой стоял сам Бабур.
К этому времени битва стала всеобщей и закипела на всей линии фронта. Она происходила в облаках пыли и в полном сумбуре. Неся чудовищные потери из-за огнестрельного оружия, раджпуты все-таки упрямо контратаковали, пытаясь потеснить моголов, которые опять начали выдвигать вперед свои фланги. Победа висела на волоске, и даже могло показаться, что чаша весов вот-вот склонится на сторону индусов. Бабур послал дополнительный кавалерийский отряд на помощь центру, а Устаду приказали удвоить рвение. Храбрые воины раджпутов шли в одну атаку за другой; эти их последние атаки выглядели как жест отчаяния, поскольку ряды индусов буквально выкашивал огонь из мушкетов и пушек. И все-таки из-за их напора оба крыла могольских сил оказались отодвинуты назад. Линия флангов выровнялась с линией центра, куда также рвались раджпуты. Натиск слева был особенно силен, враги практически прорубились к месту, где находился Бабур.
Тем не менее огнестрельное оружие все-таки оказалось сильнее раджпутского героизма и презрения к смерти. Кроме того, индусы очень устали и уже не могли сражаться с прежним пылом. Видя, что напор атак раджпутов уже не тот, оба фланга моголов с воодушевлением двинулись в победную атаку. Уцелевшие индусы перестали оказывать сопротивление и рассеялись, обратившись в бегство. Моголы заняли опустевший лагерь Рана Санги, который находился в четырех милях от места сражения, и захватили множество трофеев. Часть победителей бросилась преследовать беглецов, добивая их прямо по дороге – однако, поскольку близился вечер, им пришлось вернуться обратно в лагерь.
Из черепов погибших раджпутов прямо на поле боя победители соорудили мавзолей.
После сражения Бабур стал именовать себя
Бой длился десять часов, он был одним из самых упорных за всю историю Индии. Раджпуты потеряли огромное количество людей. Их трупы устилали все поле боя, множество их погибло от ран на дорогах, ведущих в города Раджастана. Главный их полководец получил серьезное ранение, другие вожди пали в бою: Хасан-хан Мевати, Равал Уди Сингх Багари, Рай Чандрабан Чохан, Бхупат Рао, Манимчанд Чохан, Дилпат Рао и многие другие. Колоссальные потери понесли правый и левый фланги, однако счастливо уцелели Махмуд Лоди и Медина Рао.
Но военная машина раджпутов вообще и Санги в частности оказалась подорванной. Правда, отдельные разрозненные группы индусов продолжали оказывать моголам сопротивление, особенно сильное – отряды ускользнувшего от преследователей Медины Рао; последний занял крепость Чандери и вплоть до января 1528 года удерживал ее. Что касается Санги, то он, укрепившись в крепости Ратхамбхор, через какое-то время попытался собрать новую армию, чтобы взять реванш за поражение. Узнав о его планах, Бабур решил окончательно расправиться со своим опасным соперником и уже готовил поход, пришло известие о смерти (январь 1528 года) Санги в результате сильного сердечного приступа. Владения Санги отошли к его сыновьям, которые номинально признали власть Бабура.
Для Бабура эта битва, которую Карл Маркс назвал «индийским Гастингсом», стала самой важной за весь период его походов в Индию. Он сумел подавить сопротивление самого сильного противника, который мешал окончательному установлению могольской власти в Индии.
Несмотря на свою доблесть, раджпуты были изначаьно обречены на поражение. Они довели до совершенства традиционные средства ведения войны в Индии и, в принципе, не имели в то время равных среди других индусов; однако им противостояли соперники из совершенно иной военной эпохи.
Во-первых, войска Бабура располагали огнестрельным оружием, прежде всего артиллерией, которая была абсолютно неизвестна индусам. Личная доблесть раджпутов не могла соперничать с первоклассным вооружением противника, даже несмотря на их численное преимущество.
Во-вторых, войско Бабура было более дисциплинированным и организованным, каждый воин досконально знал свою задачу. В армии же Санги всякий сражался на свой страх и риск.
В-третьих, тактика Бабура в выгодную сторону отличались от прямолинейного раджпутского способа ведения боя. Возможно, потери индийцев были бы гораздо меньшими, если бы не упрямство, с которым волны раджпутов шли в наступление снова и снова. По сути, Рана Санга как командующий проиграл Бабуру свое личное сражение: он практически не использовал маневр. Его прославленная кавалерия израсходовала свои силы во фронтальных атаках, не на высоте оказались и боевые слоны, пугавшиеся мушкетов и пушек.
В-четвертых, Бабуру удалось эффектными патетическими жестами перед боем воодушевить свою армию и придать в глазах воинов будущему сражению характер религиозной битвы – битвы против неверных. Хотя Санга мечтал о создании индуистского государства, очищенного от мусульман, в его войске было слишком много исламистов, чтобы со своей стороны выдвигать какие-то религиозные лозунги.
Наконец, в-пятых, Бабур сумел воспользоваться некоторыми скрытыми разногласиями, существовавшими в лагере Санги, что позволило ему перетянуть на свою сторону ряд мусульман, служивших у владыки раджпутов.
В целом можно сказать, что в битве при Кханва профессиональное регулярное войско моголов, принадлежавшее по своему типу к начинающейся эпохе Нового Времени, продемонстрировало свое безусловное превосходство над профессиональной, но иррегулярной армией средневековой Индии.
В конце XVI века правитель Японии Тоетоми Хидэеси (1538– 1598) активно продолжал политику по объединению страны, которую начал его предшественник Ода Нобунага. К 1590 году он успешно завершил это начинание и мог теперь приступить к осуществлению мечты, которую лелеял много лет – завоеванию Китая.
В 1586 году он пытался через португальских христианских миссионеров достать военные корабли для похода на материк, однако те отказались помочь ему, что вызвало гнев Тоетоми и высылку португальцев из страны. В 1587 он приказал цусимскому феодалу Со Ёсицуки добиться присылки корейского посольства с изъявлением дружбы. Тот выполнил свою миссию, и после долгих колебаний корейское правительство в 1590 году решило отправить в Японию послов – прежде всего для зондирования политических настроений при дворе
Послов долго не допускали до аудиенции; наконец их приняли, однако после того, как корейские дипломаты вернулись на родину, их мнения относительно планов японцев не были едиными. Глава посольства Хван Юн Гиль был убежден, что Япония собирается напасть на Корею и Китай, и поэтому надо как можно быстрее известить об этом правительство династии Мин. Но его помощник Ким Сон Иль считал, что бояться нечего, поскольку Япония не осмелится развязать войну.
В то время в корейском правительстве существовали две основные политические группы, разделявшиеся по вопросу отношения к Японии – «западники» и «восточники». Первые остерегались Японии и полагали необходимым принимать меры для обороны страны; вторые считали угрозу несущественной. Поскольку партия «восточников» при корейском дворе была сильнее, последняя точка зрения, в корне неверная, получила верх. Очень кстати для них пришелся и дезавуирующий предложения «западников» доклад Ким Сон Иля. Так что в Корее махнули рукой на приготовления японцев, шедшие к тому времени полным ходом. Правительство делало вид, что у их воинственных соседей не происходит ничего особенного. Как выражались при дворе, «попытка Японии атаковать Поднебесную подобна старанию улитки разбить скалу». К сожалению, такая беспечность дорого обошлась корейскому государству.
Между тем намерения Хидэеси были достаточно прозрачными. Он требовал от Кореи предоставления коридора для прохождения в Китай и заявлял, что «моя дружба с вашей почтенной страной целиком зависит от того, как вы себя поведете, когда я пойду со своей армией против Китая». Первое время Хидэеси не считал Корею враждебной для себя, она интересовала его только как плацдарм для нападения на Китай. Однако Корея, хотя и являлась китайским протекторатом, считала себя равной Японии и вела себя по отношению к ней, как думали в Японии, слишком заносчиво. После отъезда послов Корея еще больше дистанцировалась от Японии (она ничего не ответила на требование предоставить проход японским войскам), что было весьма на руку последней: та получила возможность оправдать свою активную подготовку к вторжению.
Существовало несколько причин для корейского похода Хидэеси. Помимо маниакального стремления к мировому господству (а Хидэеси мечтал покорить не только Китай и Корею, но также Филиппины и даже Индию) и желания отомстить маленькой строптивой стране, японскому правительству необходимо было как-то занять громадную армию самураев численностью примерно в полмиллиона человек, в одночасье ставших безработными после наступления мира на Японских островах. Победоносная война могла бы снять внутреннюю напряженность, дала бы возможность поживиться богатствами и земельными угодьями чужих территорий.
Корея была очень слабо подготовлена для отражения агрессии. Во-первых, корейские войска уступали японским по своему вооружению. Корейцы практически не имели представления о ручном огнестрельном оружии, у них отсутствовали аркебузы (правда, на вооружении флота имелись пушки). Во-вторых, по численности армия Корея тоже уступала Японии. В-третьих, корейцами почти не было принято дополнительных мер по обороне побережья и городских поселений. В-четвертых, слабой была военная подготовка личного состава, его организованность и дисциплина, а среди командиров имелось немало бездарей и трусов, не способных самостоятельно проводить военные операции. В-пятых, оставляла желать лучшего и нравственная обстановка: двор купался в роскоши, повсюду процветали интриги, зависть, взяточничество. От воинской службы можно было откупиться за определенную мзду, так что служили в основном те, кто не мог заплатить, то есть бедняки. На фоне подобного катастрофического положения с сухопутными силами корейский флот выглядел куда более достойно, о чем еще будет сказано ниже.
В отличие от Кореи, японцы тщательно подготовились к войне. Они располагали могучей, опытной армией профессиональных бойцов-самураев, провоевавших большую часть жизни. Создавался мощный флот для перевозки войск и продовольствия, для участия в морских битвах. Формировались особые части для штурма крепостей. Армия и в целом население Японских островов подвергалось массированной идеологической обработке: в ход был пущен миф о том, что якобы еще императрица Дзингу на заре японской истории осуществила поход на Корею, считая эту страну частью «великой страны Ямато»; наступило-де время сделать мечту явью, а заодно отомстить корейцам за то, что те несколько сотен лет назад приняли участие в монгольском нашествии на Японию.
Основной контингент японской армии составляли войска тех феодалов, которые имели поместья на островах Кюсю и Сикоку. По приказу Тоетоми были сформированы 9 «дивизий» под руководством 32 высших офицеров, насчитывавшие в своем составе свыше 158 тысяч человек. Каждый феодал (
Помимо вышеупомянутых подразделений, Хидэеси рассчитывал также на вооруженные отряды остальных дайме, в том числе Токугавы Иэясу, будущего основателя династии Токугава; численность их войск превышала 100 тысяч человек. Военно-морскими силами Японии, готовыми к отплытию, командовали 11 адмиралов, под их началом находилось 9 тысяч матросов. Кроме того, у самого Тоетоми оставалась 30-тысячная армия. Таким образом, правитель Японии сумел мобилизовать и подготовить огромную армию в 300 тысяч человек, что составляло 1,5% от общего числа населения Японии в то время (20 млн человек). На подготовку этой армии ушло 7–8 месяцев.
Японская армия была разделена на два эшелона. Согласно стратегическому плану Тоетоми, разработанному им во всех деталях, первый удар должны были нанести семь дивизий, сконцентрированные на острове Цусима. Они высаживаются в Корее, закрепляются в главных центрах страны и оккупируют ее. Вслед за этим подтягиваются остальные силы японцев, выходят к границам Китая, разбивают китайскую армию в серии решительных сражений и занимают страну. План был тщательно продуман и взвешен, однако кое-что японский властитель все-таки упустил. Решающим изъяном плана явилась недооценка боевых качеств корейского флота – что в конечном итоге и обусловило поражение японцев в войне.
Агрессия против Кореи началась в 1592 году. По корейскому календарю это был год «имджин», поэтому и вся кампания получила название Имджинской войны. В марте 1592 года Тоетоми в сопровождении пышной свиты покинул столичный дворец в Киото и вскоре прибыл в свою ставку на севере острова Кюсю, в замок Нагоя (современный Карацу), где непосредственно занялся осуществлением военной экспедиции. Сам он не собирался пересекать Корейский пролив и возглавлять армию в Корее, но хотел прибыть туда к тому времени, когда все уже будет сделано.
Высадке японцев абсолютно никто не препятствовал. Первой в середине апреля 1592 года высадилась Первая дивизия японцев под руководством Кониси Юкинага, вслед за ней – Вторая дивизия Като Киемаса. За ней последовала Третья дивизия под командованием Курода Нагамаса. После недолгого сопротивления пала крепость Пусан на юго-восточном побережье Кореи, и японские войска тремя колоннами двинулись к Сеулу, корейской столице. По пути они захватывали отдельные замки и крепости, нигде не встречая организованного сопротивления; в нескольких стычках корейские войска, которыми руководили совершенно бездарные военачальники, были разгромлены. Да и что могли поделать вооруженные луками и стрелами солдаты против мушкетов неприятеля!
Уже 3 мая японская армия вступила в Сеул, который незадолго до того оставил ван Сонджо, бежавший на север страны. Всеми японскими частями в Корее стал командовать Укита Хидэиэ, разместившийся в Сеуле в ожидании приказов от Хидэеси.
Отдохнув в Сеуле, японские войска двинулись дальше на север. В середине июня дивизия Кониси захватила Пхеньян, последний крупный город по пути к границе Китая, и вану пришлось перебираться еще дальше на север. Другая часть японских войск под руководством Като Киемаса двигалась на северо-восток страны; она заняла город Ёнхын и продвинулась почти до Манчжурии. Ей удалось взять в плен двух корейских принцев, которые пытались наладить сопротивление в городе Хверен.
Таким образом, на первых порах план Тоетоми развивался вполне успешно. Правителя Японии очень порадовало взятие Сеула, видимая легкость этого взятия внушала ему уверенность в будущем. Он даже намеревался лично прибыть в корейскую столицу. Однако теперь следовало приступить к реализации второй части плана – перебросить морем резерв в 52 тысячи человек, чтобы он мог соединиться с войсками в Пхеньяне и совместно проследовать в Китай.
За три месяца войны японцы овладели почти половиной страны, однако нельзя сказать, чтобы они смогли превратить Корею в удобный плацдарм для наступления на Китай. Далеко не все провинции были приведены в покорность, особенно это касалось Чолла – богатейшей хлебной житницы страны. Ширилось и народное сопротивление: по инициативе снизу была создана «Армия справедливости» (
Следует отдельно поговорить о состоянии корейского флота, поскольку именно его победы стали решающим фактором в переломе военных действий. К началу войны у Кореи имелось четыре самостоятельных флотилии. Две из них располагались в Кенсане: одна, под командованием адмирала (
В первые недели войны корейский флот понес ощутимые потери, прежде всего из-за трусливого поведения командования флотилиями провинции Кенсан. Когда в Корее узнали о приближении неприятеля, адмирал Пак Хон в панике сжег свои корабли и бежал. Другой командующий, Вон Гюн, столь же упорно избегал встреч с японскими кораблями, однако умудрился за 10 дней потерять 73 судна и все войска, подчиненные ему. У него оставалось всего 3 корабля, и только под давлением офицерского состава он обратился за помощью к Ли Сун Сину. Тот встретился с Вон Гюном 7 июня и согласился помочь своему несчастному коллеге.
Тот факт, что корейский флот довольно быстро оправился от поражений, является исключительно заслугой Ли Сун Сина. Этот адмирал еще до войны предпринимал энергичные усилия по повышению боевой готовности своих кораблей. Он всесторонне обучал личный состав, проводя с этой целью различные учения, создавал запасы военного снаряжения, изучал теоретически и практически вопросы стратегии и тактики. Дом командующего был всегда открыт для всех, кто мог представить любую оперативную информацию о противнике. Он пользовался большой популярностью в народной среде, однако вызывал зависть у некоторых своих коллег и придворных. От всего личного состава флота он требовал высокой организованности и железной дисциплины. При этом он не останавливался перед самыми крутыми мерами: так, уже во время войны, перед очередным боем он приказал за трусость отрубить голову одному офицеру и повесить ее на рее, в назидание другим.
В 1586 году получает очередное назначение – командиром гарнизона крепости Чосан в провинции Хамген. В 1587 году сталкивается с интригами со стороны командующего армейскими частями Хамген Ли Иля, уволен с поста и разжалован в рядовые. В 1588 году возвращается домой. Но уже в 1589 году назначается офицером в штабе командующего частями провинции Чолла. В 1591 году назначен командующим флотилией левой полупровинции Чолла. Принял активное участие в борьбе с японскими агрессорами во время Имджинской войны 1592–1598 годов, нанес японцам ряд серьезных поражений.
К началу своей первой военной операции Ли Сун Син имел в своем распоряжении 85 кораблей. Поскольку на суше в то время преобладал полный хаос в военном отношении, его штабу пришлось также взять на себя функции своеобразного боевого центра всей провинции. В середине июня, когда был захвачен Сеул, и дальнейшее продвижение японской армии могло привести к полному разгрому корейской армии и захвату всей территории страны, флотилия Ли Сун Сина, выйдя из своей базы в порту Ёсу, атаковала базу вражеского флота в районе островов Кадокто и Кочжедо и уничтожила более половины из 50 японских судов. Продвигаясь дальше, к провинции Кенсан, где концентрировались основные японские силы, флотилия Ли Сун Сина потопила еще несколько кораблей противника и перебила большое количество японских солдат и матросов. Таким образом, уже первая операция флотилии Ли Сун Сина, вышедшей в воды провинции Кенсан, завершилась уничтожением 42 японских кораблей. При этом потери корейцев составили всего одного раненого.
После короткого отдыха адмирал Ли в июле 1592 года провел вторую экспедицию, четырежды разбив японские силы – в Сочхонской бухте (8 июля), у Танхо (9 июля), Танханхо (13 июля) и Юлхо (15 июля). Именно в Сочхонской бухте Ли Сун Син впервые и с большим успехом применил свои
В августе последовала третья экспедиция Ли Сун Сина, столь же победоносная, как и предыдущие. В качестве примера военной тактики и творческого гения этого адмирала мы расскажем об одной из битв этой третьей экспедиции.
В 1597 году из-за происков завистников, прежде всего адмирала Вон Гюна, под предлогом несоблюдения приказа главнокомандующего армией и флотом Квон Юля приговорен к смертной казни, позже замененной на тюремное заключение. В тюрьме, однако, Ли Сун Син пробыл лишь месяц; памятуя о его былых заслугах, бывшего адмирала по указу корейского вана освободили, и в ранге рядового он присоединился к армии Квон Юля. Тем временем корейский флот был почти полностью уничтожен в результате бездарных действий его командующего Вон Гюна. Сам Вон Гюн был убит в бою, и поэтому Ли Сун Сина вновь назначили командующим. Ему удалось восстановить прежний престиж корейских военно-морских сил и вновь нанести поражения японским флотоводцам. Однако в последнем и решающем сражении Имджинской войны 16 декабря 1598 года, атакуя отступавшие в Японию корабли, он получил смертельное пулевое ранение и скончался.
Ли Сун Син был идеальным героем своего времени. Верный сын своих родителей, любящий отец, преданный слуга монарха, патриот, популярный в народе, храбрец, а также гениальный военный стратег, который в битвах с численно превосходившими его японцами использовал очень надежную тактику – борьбу с ними в прибрежных водах с применением кобуксонов. Японцы панически боялись кораблей Ли Сун Сина, хотя последних было значительно меньше, чем японских кораблей. Адмирала Ли Сун Сина можно сравнить с лордом Нельсоном: тот и другой смогли сделать свои страны владычицами морей, и оба погибли в решающих победных битвах.
Ли Сун Син обладал прекрасной технической смекалкой. По модели судов, использовавшихся еще в середине XV века, он нарисовал чертеж уникального корабля, не имевшего в то время в мире никаких аналогов. Адмирал поручил своему главному судовому инженеру На Таэ Ёну построить на основе этого чертежа судно, получившее впоследствии название
Эта было не очень крупное плоскодонное судно, составленное из тяжелых досок, толщиной в 10 см. Длина его превышала 20 м, ширина носовой части составляла 4 м, в средней части судна – 5 м, чуть больше трех метров была ширина кормы. Высота бортов, обшитых семью толстыми досками, составляла больше 2 м. Голова «черепахи» находилась в носовой части, в длину она имела примерно 1 м 30 см, в ширину – около 1 м. В ней находились четыре пушки, стрелявшие картечью или дротиками с железными наконечниками, а в случае необходимости распространявшие вокруг корабля дымовую завесу (сернистый дым). На носу имелся таран. На корме (хвосте «черепахи») возвышалась орудийная башенка. На нижней палубе имелось по 6 отверстий для пушек с левого и правого борта, на верхней – по 22. На мачте реял флаг с китайским иероглифом «черепаха».
Когда корабль вступал в бой, мачта убиралась под палубу; после обстрела противника флот таких кораблей, по всей видимости, шел на сближение и пытался взять его на абордаж. На каждом кобуксоне имелось по 10 весел с каждого борта, что давало «черепахе» возможность обгонять суда противника даже во время штиля. Таким образом, корабль представлял собой своего рода деревянный броненосец, весь экипаж которого располагался внутри. Помимо больших, были и более мелкие «черепахи», которые, по-видимому, использовались для поддержки основного типа судов.
Нос корабля украшала резная голова дракона, а сам «панцирь» черепахи представлял собой округлую дощатую крышу, полностью закрывавшую палубу. Самое интересное: «панцирь» был обшит железными листами, что, во-первых, давало артиллеристам более надежную защиту, а во-вторых, затрудняло абордаж. Это также делало корабль неуязвимым для вражеских стрел и ядер. Вдобавок к этому «черепаха» была покрыта многочисленными длинными и острыми железными шипами, вделанными в корпус судна и препятствовавшими свободному передвижению противника по палубе. Обычно их прятали под пучками соломы. Для прохождения по кораблю самого экипажа оставалась только узкая дорожка, тянувшаяся от носа до кормы судна, и еще одна пересекала его посередине. Все остальное пространство было занято шипами.
Несмотря на внешнюю тяжеловесность, кобуксон мог свободно маневрировать – он легко передвигался под градом вражеских стрел и ядер, свободно шел на таран. Это чудо тогдашней техники было впервые спущено на воду лишь за два дня до вторжения Японии, поэтому толком испытать его корейцы не успели. По существу, творение Ли Сун Сина намного опередило свое время: ведь это был первый броненосец, эффективно применять которые в морском бою научились только лет через триста. Японский историк Токутоми признает, что кобуксон был самым лучшим и наиболее совершенным кораблем того времени. Японцы, воевавшие в Корее, испытывали суеверный ужас перед «черепахой», считая, что такое создание не мог изобрести человеческий разум.
По своим общим параметрам японский флот сильно уступал хорошо оснащенной и современной японской армии. Сам Хидэеси не был моряком, поэтому понятно, что он, как и большинство его соратников, представлял себе суда лишь как плавучие платформы, удобные для перевозки личного состава, снаряжения и т. п. Его флот в целом был плохо подготовлен для ведения военных действий. Большинство кораблей было оснащено только одним квадратным парусом и веслами, и не могло свободно маневрировать. Командование не имело достаточного боевого морского опыта. Таким образом, на море японцы могли рассчитывать только на свое численное преимущество, но не на качественный перевес. Всего японская флотилия состояла из 2-3 тысяч судов. Каждый корабль мог вместить в себя в среднем 60 человек. В основном японские суда либо вовсе не имели палуб, либо имели частичные палубные покрытия. В длину они насчитывали около 15-20 м, в ширину – 3 м.
Корабли корейцев были крупнее японских, маневреннее и быстрее. На каждом парусном военном судне насчитывалось до сорока и больше пушек
14 августа 1592 года состоялась морская битва возле острове Хансан, которой суждено было стать одной из самых громких за всю Имджинскую войну. Этот бой явился составной частью очередной, третьей по счету экспедиции Ли Сун Сина. Незадолго до ее начала адмирал Ли соединил свои силы с силами другого адмирала, Ли Ок Ки, в результате количество кораблей в его эскадре возросло до 90. Вскоре он узнал о скоплении неприятельских судов возле островов Кадокто и Кочжедо, в проливе Кеннэрян, и тотчас во главе флота выступил им навстречу со своей базы в Ёсу.
Адмирал Ли Сун Син и его помощник Ли Ок Ки встретили неприятельскую эскадру близ Кеннэрян среди россыпи островов у южного побережья провинции Чолла. Японцы имели очевидное намерение обогнуть юго-западный угол полуострова и двинуться вдоль западного побережья по направлению к Пхеньяну, на соединение с армией Кониси. Первым флотом японцев, состоявшим из 70 кораблей, руководил главнокомандующий Вакидзака Ясухаро, ему помогал вице-командующий Тото Такатора. Вторым флотом из 40 кораблей командовал Куки Ёситака. Кроме того, имелись корабли Третьего флота, число которых ныне неизвестно; им руководил Като Ёсиакира, недавно прибывший в Корею по распоряжению Хидэеси.
Бухта была слишком тесной для того, чтобы в ней мог развернуться весь корейский флот. Поэтому Ли Сун Син послал вперед всего 6 обычных артиллерийских кораблей, которые, по его замыслу, должны были вступить в короткий бой с японской эскадрой и выманить ее в открытое море, к острову Хансан, где в засаде находились основные силы корейцев.
План адмирала полностью удался. Корейские суда появились перед японцами, открыли огонь, а потом сделали вид, что не решаются продолжать сражение, и начали отступать. Самураи сразу позабыли об осторожности, и японские корабли наперегонки бросились за отступавшими корейцами, совершенно не заботясь о порядке. Всего в погоню отправилось 73 корабля (36 больших, 24 средних и 13 малых). Первым вырвался вперед Вакидзака на своем флагмане, оставив позади остальных, которые следовали за ним. Вскоре его догнал корабль Куки. Интересно, что в начальной стадии сражения Вакидзака и Куки одновременно забросили абордажные крюки на один из корейских кораблей. Вместо того, чтобы объединить силы, Вакидзака приказал одному из своих людей перерубить канат соперника. Куки был взбешен и собирался потребовать сатисфакции, однако, пока они пререкались, корейское судно сумело ускользнуть. Этот эпизод хорошо иллюстрирует значение личного подвига для японских самураев, готовых ради него поступиться совместной борьбой против общего врага.
Подождав, когда японцы выйдут в открытое море, Ли Сун Син неожиданно появился из засады с основными своими силами. Он приказал всему флоту построиться «крылом аиста», то есть стать в одну линию с выступающими вперед флангами. Корейцы старались окружить неприятеля, ведя из пушек очень сильный огонь и тараня «черепахами» борта японских кораблей. От столь неожиданного поворота событий японцы пришли в полное смятение. Обстреливаемый со всех сторон, атакуемый таранами кобуксонов, их флот сбился в беспорядочную кучу. Только немногие из японских судов пытались взять противника на абордаж или хотя бы отвечать выстрелами пушек и мушкетов. Вскоре все думали только о бегстве. Из отряда Вакидзаки ушли невредимыми лишь 14 кораблей, а 400 японцев из его команды бросились вплавь в море, стремясь добраться до необитаемого острова Хансан. Сам Вакидзака чудом остался жив, когда на его флагман корейцы обрушили ливень горящих стрел. Ему удалось высадиться на берег и добраться сушей до Кимхэ. Остальные адмиралы стали отходить к гавани Анголь. Корейский флот преследовал их, непрерывно подвергая обстрелу, и японцы смогли оторваться от преследования только в сумерках.
Что касается тех 400 человек, что высадились на Хансане, то они были обречены на голодную смерть – их ожидала пища из морской травы и сосновых шишек. Ли Сун Син приказал Вон Гюну стеречь их, пока основная часть корейского флота преследовала японцев. Однако до Вон Гюна дошли слухи о приближении еще одного японского флота, и он покинул свой пост, что дало возможность запертым на острове японцам построить из подручного материала плоты и добраться до материка.
Всего в сражении при Хансандо было уничтожено, сожжено и захвачено в плен 59 японских кораблей.
Через пару дней, возвращаясь из Хансандо, флот Ли Сун Сина попытался выманить 42 корабля (21 большой, 15 средних и 6 малых) под командованием Куки, стоявших на рейде в гавани Анголь, но те не сразу поддались на корейскую хитрость. Большие корабли японцев выстроились у входа в гавань, прикрывая транспортные суда. Ли Сун Син посылал свои корабли по одному-два, они давали бортовой залп по японским судам и уходили, а их место занимала следующая пара. Японцам надоели эти «комариные укусы», и они бросились в атаку. Повторилась история двухдневной давности: Ли Сун Син быстро пустил на дно большинство крупных кораблей противника. Расправившись с ними, он уничтожил и транспортные суда.
В общей сложности за период третьей операции адмирала японцы потеряли свыше 100 кораблей и 2500 человек их команд. Многие японские моряки рассеялись по побережью, где они становились добычей местных ополченцев. Адмирал Ли писал в своем судовом дневнике:
Так закончилась одна из самых великих морских битв в мире, которую часто сравнивают с Саламинским сражением 480 года до н.э.
Эта победа Ли Сун Сина, как и многие другие, была одержана благодаря двум основным факторам: великолепным тактическим приемам (прежде всего, умелому заманиванию неприятеля в ловушку) и превосходству в вооружении. Адмирал «поймал» японцев на их собственной психологии победителя, которая не позволяла им отсиживаться, но понуждала рваться в бой, забывая о доводах разума. Корейские экипажи показал и отличную выучку, дисциплинированность, организованность, а офицерский состав – высокое оперативное искусство. Японцы не имели в своих рядах ни одного адмирала, который хотя бы отдаленно приближался по уровню своего таланта к Ли Сун Сину.
Сражение при Хансандо заставило японцев отложить на неопределенное время вторжение в Китай и резко изменило весь ход войны в Корее. Японский флот не смог прорваться к западному побережью Кореи, чтобы оказать поддержку своей армии. Между тем успех вторжения зависел от объединения флота с армией в Пхеньяне. Теперь, вместо того, чтобы готовиться к дальнейшей агрессии против Китая, японцы стали возводить укрепления на южных рубежах Кореи, опасаясь окончательно лишиться коммуникаций с метрополией. Только в Пусане японский флот мог чувствовать себя в относительной безопасности, тогда как во всем Корейском проливе безраздельно господствовали корейцы. Успехи Ли Сун Сина создали благоприятные условия для действий корейской армии и ополчения, которые с новым воодушевлением стали повсюду теснить противника.
После победы при Хансандо адмирал Ли был назначен главнокомандующим объединенным корейским флотом трех провинций – Чолла, Кенсан и Чхунчхон, что, безусловно, способствовало лучшей координации действий флотилий.
Сражение при Сэкигахара стало вершиной тех многочисленных войн, которые постоянно велись в средневековой Японии. Оно заложило основы правления сегунов из рода Токугава, находившегося у власти в Японии до 1868 года.
После того, как в 1598 году умер Тоетоми Хидэеси, могущественный правитель Японии, носителем верховной власти в стране стал его 5-летний сын Хидэери. Незадолго перед смертью Хидэеси распорядился создать совет из пяти регентов, которые должны были править до совершеннолетия Хидэери. К ним и перешла реальная власть после смерти Хидэеси. Это были влиятельные и сильные князья: Укита Хидэиэ, Маэда Тосииэ, Мори Тэрумото, Уэсуги Кагэкацу и Токугава Иэясу.
В то время, если не считать владений буддийских монастырей, вся земля империи разделялась среди 214
Наиболее активным оппонентом Иэясу стал не один из его официальных соправителей, а дайме по имени Исида Мицунари. В свое время Хидэеси приблизил его к себе за умение проводить чайную церемонию, возвысив затем до уровня министра юстиции. Затеяв с Исида тонкую дипломатическую войну, Иэясу рассчитывал, что тот посеет раздор в совете регентов и спровоцирует ту войну, из которой он, Иэясу, должен был выйти победителем. Однако в своих интригах Иэясу старался не задевать имя Хидэеси.
Конфликт начала сторона противников Токугавы. В ставке последнего обратили внимание, что один из регентов, Уэсуги Кагэкацу, принялся усиленно вооружаться и возводить укрепления. А Уэсуги был из тех, кто громко возмущался «самоуправством» Иэясу и хотел ограничить рост его влиятельности. В мае 1600 года Токугава отправил к нему послов с целью выяснить причину этих военных приготовлений, однако тот ответил в столь оскорбительной форме, что это дало Иэясу легитимный повод самому готовиться к войне. Однако в реальности он больше следил за деятельностью Исида, поскольку армией Уэсуги было кому заняться: у Токугава в этом регионе (провинция Айдзу) имелись надежные союзники. Тем не менее внешне он всячески показывал, что собирается воевать именно с Уэсуги, делая это для того, чтобы спровоцировать Исида на открытый бунт и расправиться с ним и его людьми.
Мицунари воспользовался именем Хидэери для того, чтобы сколотить из влиятельных князей коалицию против Токугавы. Поскольку у последнего имелось немало недоброжелателей, Исиде удалось привлечь на свою сторону таких дайме, как Кониси Юкинага, Мори Тэрумото, Мори Хидэмото, Укита Хидэиэ, Кобаякава Хидэаки, Хосокабэ Морихика, Кавидзака Ясухару и др. На стороне же Иэясу были такие феодалы, как Асано Юкинага, Фукусима Масанори, Хатидзука Йосисигэ, Курода Нагамаса, Хосокава Тадаока, Тодо Такатора, Тэрадзава Хиротака и другие. Многие из них были обязаны своему возвышению Тоетоми Хидэеси. Они не являлись вассалами Иэясу, однако сделали свой выбор в его пользу. Обе враждующие стороны пытались склонить на свою сторону людей из стана противника, действуя где подкупом, где обещаниями, а где прямой угрозой. Исида не брезговал и взятием заложников из семейств, действовавших против него.
Желая переиграть своего противника, Иэясу сделал вид, будто движется на восток, к Уэсуги. Он выступил из Осака 26 июля, а на следующий день подошел к замку Фусими, где встретился с его хозяином и своим старинным другом, 62-летним Тории Мототада. Тории должен был задержать Исида под стенами своего замка и дать возможность Иэясу выиграть время.
10 августа Иэясу подошел к Эдо. Потом он, не торопясь, двинулся на север, в Ояма – как бы для того, чтобы вступить в бой с Уэсуги, но при этом сам внимательно следил за тем, что происходило в столице, в Киото. Кампания против Уэсуги не была для него главным делом, ибо Иэясу, как уже говорилось, имел ценных союзников – Датэ Масамунэ и Могами Ёсиакира, которые примерно в то же время смогли нанести Уэсуги ряд поражений и не дали ему возможности покинуть свои владения, перейдя от обороны к наступлению.
Вскоре после прибытия в Ояма Иэясу получил известия, что Мицунари созрел для начала борьбы. Тот оставил свой замок в Саваяма и собирался приступить к решительным действиям, встав во главе мощной армии. Эта ситуация вполне устраивала Иэясу, ибо, повторяем, он вовсе не собирался идти походом на Уэсуги.
Группировка Исида Мицунари, которая вошла в историю как «Западная армия» (армия же Токугавы, по контрасту, была названа «Восточной»), начала свое противостояние силам Токугавы с того, что 27 августа осадила замок Фусими. У Исида было гораздо больше воинов, чем защитников замка, и все понимали, что крепость обречена; тем не менее она оказала довольно упорное сопротивление. Штурм длился целых 10 дней, прежде чем отряды Мицунари сумели занять Фусими, потеряв при этом 3 тысячи человек. Сам Тории Мототада погиб.
Теперь Мицунари собирался с помощью всех князей, сочувствовавших его замыслу, атаковать Иэясу через провинцию Мино в Микава. Этот план был основан на смелом, но ошибочном предположении, что Иэясу связан борьбой с Уэсуги и потому будет не способен сражаться на два фронта. С этими мыслями Мицунари отправился в Гифу, где его хорошо принял Ода Хидэнобу, внук Ода Нобунаги, первого объединителя Японии. Оттуда он 19 сентября отошел в замок Огаки. Однако вскоре до него дошли сведения о враждебных действиях со стороны самураев из Танго, Исэ и Оми, и поэтому он был вынужден откомандировать значительные силы своего главного корпуса, чтобы разобраться со смутьянами. В то же время ряд важнейших дайме, на которых Исида очень рассчитывал, отказались выступать против Иэясу. Среди них, например, был один из регентов, Мори Тэрумото, сильнейший генерал того времени. В отсутствие такого полководца Мицунари пришлось брать командование Западной армией на себя. Сам он был смел и имел кое-какой опыт ведения войны, однако уступал по своим полководческим качествам Иэясу; кроме того, армия его была хуже организована и имела «пятую колонну», о которой совершенно не догадывался главнокомандующий.
Замок Гифу также имел определенное стратегическое значение, поскольку находился недалеко от двух основных дорог Японии – Токайдо и Накасэндо. В 17 милях от этого замка располагался другой замок, Киесу. Обе крепости во времена Ода Нобунаги были важными военными базами. Если Гифу охранял союзник Исида, то в Киесу находился Осаки Гэмба, вассал Фукусима Масанори, союзника Иэясу.
Иэясу понимал, что если Западная армия захватит Киесу, это даст ей возможность блокировать любое движение из центра страны на восток и тем самым помешает его перемещениям. Поэтому уже 11 сентября он послал крупный воинский контингент (две «дивизии» общей численностью 34 тысячи человек) по Токайдо, а также приказал своему сыну Хидэтада с 30 тысячами человек двигаться по Накасэндо. Оба эти подразделения должны были соединиться в провинции Мино, где к ним присоединился бы сам Иэясу. Последний намеревался ударить по врагу в Мино и прочно закрепиться в важном регионе, отобрав у Мицунари крепость Гифу. Именно опираясь на этот район, Ода Нобунага три десятка лет назад установил господство над государством. Авангард Иэясу под руководством Фукусима, Хосокава и других испытанных воинов быстро двигался по Токайдо, и все его отряды собрались вместе в Киесу 21 сентября.
26 сентября Фукусима и другие командиры получили от Иэясу приказ выступать. В течение нескольких следующих дней они пересекли реку Кисо и после недолгого боя заняли цитадель Гифу, где стали ожидать прибытия Иэясу. Тем временем тот изучал положение дел, находясь в Эдо, и лишь удостоверившись в преданности и военной компетенции Фукусима и его армии, вышел со своими частями. Он прибыл в Киесу 17 октября, приведя с собой более 30 тысяч солдат. 20 октября Иэясу подошел к возвышенности возле Асакава, что всего в трех километрах к северо-западу от Огаки.
Таким образом, противники оказались недалеко друг от друга. Город Огаки, где находился Исида, располагался примерно в 25 км от Гифу. В последние недели к нему непрерывно стекались союзники со своими войсками. Последним к Исида прибыл полководец Кобаякава Хидэаки. Огаки занимал в целом неудобную позицию, поскольку стоял в стороне от дорог, и Иэясу мог просто запереть Исида в замке. Опасаясь подобной перспективы, тот 20 октября отдал приказ направить войска в какое-нибудь удобное место, где можно было бы сразиться с Восточной армией. После долгих размышлений решили отправиться к деревне Сэкигахара.
Чтобы освободиться из зависимости от клана Имагава, он отказался от имени Мотоясу и принял в 1565 году имя
Тем временем его отношения с Такэда Сингэном портятся и начинаются военные столкновения между ними. В 1571 году Сингэн осадил Иэясу в замке Хамамацу, а в 1572 году разбил его силы в окрестностях замка. Однако буквально на следующий день Токугава Иэясу устроил внезапную вылазку из замка и разгромил войско Сингэна.
В 1582 году Нобунага, тогдашний правитель Японии, погиб от руки Акэти Мицухидэ, и когда Иэясу узнал об этом, он немедленно двинулся против убийцы. Однако тот успел умереть раньше, чем Иэясу смог подойти со своим войском. Тогда Токугава вернулся в Окадзаки и не принимал участие в кампании при Сидзугатакэ (1583 год). На следующий год он принял предложение Ода Нобуо (сын Ода Нобунаги) бороться против Тоетоми Хидэеси. Армия последнего была разбита при Комакиями (Овари), но вскоре после этого Иэясу оставил своего союзника и заключил альянс с побежденным, скрепив его своей женитьбой на дочери Хидэеси.
В следующие годы он был занят хозяйственными делами в своих доменах. В 1590 году вернулся к военной жизни, участвовал в кампании против Ходзо. В этой экспедиции он захватил 8 провинций равнины Канто. Иэясу разбогател, и его доход в 2 557 000 коку риса в год позволил ему иметь достаточную власть в своих областях. В качестве резиденции он выбрал маленький порт Эдо в Мисаси и воздвиг здесь огромный замок – впоследствии Эдо превратился в столицу Японии, город Токио. Хидэеси выбрал Токугаву как одного из 5 членов своего Совета и приблизил к себе. В канун своей смерти Хидэеси вручил ему своего сына Хидэери (1598 год). После смерти Хидэеси Иэясу вел себя так, будто он являлся единственным правителем, и не считался с мнением остальных членов Совета. Вскоре возникли серьезные трения между ним и великими дайме, которые обвинили его в узурпации власти.
Восточная армия, армия Иэясу, состояла из трех крупных эшелонов:
1) подразделения Хидэтада, 38 тысяч человек;
2) силы, занятые при Сэкигахара, в том числе 30 тысяч человек под прямым руководством Иэясу, плюс несколько контингентов Фукусима, Курода и других генералов – 74 тысячи человек;
3) войска, стоявшие на холме Нангу и в Огаки – 26 тысяч.
Всего, таким образом, под ружьем у Токугава Иэясу имелось 138 тысяч человек.
Западную армию составили:
1) войска, собранные в Сэкигахара, из них больше половины были представлены Укита, Кобаякава и Мори Хидэиэ, всего 82 тысячи;
2) силы, занятые в осадных операциях или защищающие Огаки – 13 тысяч.
Общая численность войск, которыми располагал Исида Мицунари – 95 тысяч человек.
Таким образом, с обеих сторон выступили свыше 230 тысяч солдат. Подобные крупные соединения самураев собирались очень нечасто, однако и меньшие по численности армии должны были решать вопрос снабжения провиантом. Армии часто вынуждены были жить, конфискуя амбары с зерном или только что созревший рис. Октябрь 1600 года представлял собой хорошее время для войны, потому что урожай был уже снят, и проблем с довольствием не возникало.
Нет точных данных о вооружении, использовавшемся при Сэкигахара. Однако общее представление о нем можно составить на основании описания подкрепления, посланного своему командующему со стороны Датэ Масамунэ в октябре 1600 года. Из общего количества в 3 тысячи человек 420 были верхом (возможно, с мечами), 1200 имели огнестрельное оружие, 850 несли копья, 200 вооружены луками; нет сведений только об оставшихся 330. Другой резервный контингент, состоящий из 2 тысяч человек, включал в себя 270 всадников, 700 аркебузиров, 550 копейщиков, 250 лучников; вооружение остальных неизвестно.
К 1600 году основным оружием являлось ружье, за ним по значимости следовали копья, потом луки. Огнестрельное оружие называли
В бою при Сэкигахара участвовали и лучники, хотя и не в большом количестве. Лук преимущественно использовали искусные снайперы, этот вид оружия был эффективен тогда, когда во время осады требовалось снять со стены врагов. Воины Сацума из-за использования лука казались во многом старомодными, экзотично смотрелся и их полководец Симадзу Тоехиса, вступивший в бой с этим оружием. Что касается меча, то большинство сражавшихся имели один или пару (длинный и короткий) мечей впридачу к основному оружию, будь то мушкет, копье или лук, были ли они в седле или пешком. Впрочем, классическая
Поскольку наиболее важным оружием при Сэкигахара являлось огнестрельное, было бы уместно вкратце рассказать историю его появления на Японских островах.
В 1542 году в Японию, на остров Кюсю, прибыли первые европейцы – португальцы. Самое большое восхищение у японцев вызвало огнестрельное оружие. Это были фитильные ружья – аркебузы. Аркебуза являлась достаточно легким оружием, чтобы целиться без опоры, применявшейся для более тяжелого мушкета. Поскольку время было неспокойное, успех этого вида оружия был огромный. Пройдя месячный курс обучения стрельбе, один князь из рода Симадзу приобрел за огромную сумму два экземпляра, после чего отдал ружья главному кузнецу-оружейнику, чтобы тот скопировал оригинал. Вскоре было налажено ружейное производство. Технология изготовления ружей распространилась очень быстро, и кузнецы отовсюду стали приезжать на Кюсю, чтобы учиться искусству изготовления нового вида оружия.
Японская аркебуза приводилась в действие тлеющим фитилем, который поджигал порох. Фитиль – пропитанный особым маслом шнур – закреплялся на S-образном рычаге. Когда стрелок нажимал на спусковой рычаг, тлеющий фитиль опускался к запальному отверстию, которое во избежание несчастных случаев закрывалось плотной медной крышкой. Процесс забивания пороха и пуль в ствол происходил без проблем, однако укладка более мелкого затравочного пороха на полку, скорее всего, требовала удаления фитиля на безопасное расстояние; непонятно, как это делалось. Аркебузиры обязательно должны были иметь запасной фитиль: для того, чтобы пользоваться ружьем в течение дня, требовалось около двух метров фитиля. Некоторые мушкеты имели в ложе отверстие, через которое пропускался «резервный» фитиль.
Японцы ввели ряд усовершенствований в аркебузы. Например, они изобрели лакированные футляры, чтобы ружья, когда ими не пользовались, оставались сухими. Далее они создали водонепроницаемый щиток для запального отверстия, чтобы можно было вести стрельбу в дождь.
Аркебуза имела и свои недостатки – например, процесс ее перезарядки требовал немалого времени. К тому же она стреляла, особенно на первых порах, не так точно, как лук. Несмотря на это, уже в 1555 году Такэда Сингэн, один из великих полководцев того времени, приобрел 300 мушкетов, а в 1571 году отдал приказ своим командирам сокращать количество копий в войсках и запасаться ружьями, а также устраивать учения солдат для проверки меткости стрельбы. За аркебузой было будущее.
Аркебуза стала популярным видом оружия еще и потому, что изменился социальный состав японских армий. Если для обучения стрельбе из лука и физической подготовки требовалось подчас несколько лет, то крестьянина можно было научить стрелять из аркебузы за несколько дней. Таким образом, она стала идеальным оружием для
С точки зрения тактики бои распадались на ряд столкновений конных и пеших отрядов, возглавляемых различными князьями или генералами. Трудно сказать, насколько Япония воспроизводила опыт тактических разработок Европы, которая в то время также столкнулась с необходимостью комбинирования пеших пикинеров и мушкетеров в оборонительных и наступательных линиях. Судя по всему, японские подразделения строились так, чтобы стрелки и копейщики имели возможность прикрывать друг друга.
Селение Сэкигахара находится примерно в 12 милях за Огаки, у подножия горы Ибуки, занимая важный перекресток на Накасэндо. Ранним вечером 20 октября, когда Иэясу держал совет с генералами возле Акасака, Западная армия выступила в Сэкигахара. Стояла отвратительная погода: лил мелкий дождь, который позже превратился в настоящий ливень, сопровождаемый сильным ветром с озера Бива. Дорога, по которой двигались войска, была узкой, склоны гор образовали воронку для ветра, вдобавок по ним лились потоки дождевой воды. Вокруг царила непроглядная мгла. В результате несколько десятков тысяч солдат превратили путь в непролазную грязевую ванну.
21 октября, около часа ночи, дивизия Исида подошла к Сэкигахара. Высшие чины приютились в домах вдоль дороги Хокурикудо, остальные поместились на близлежащих холмах. В 4 утра подошел контингент из провинции Сацума, за ним части Кониси Юкинага и Укита Хидэиэ. Несмотря на трудности пути, армии Исида удалось занять удобные позиции; она перегородили дорогу на Осака, так что Иэясу пришлось бы атаковать их позиции в лоб.
Утро было сырым и туманным, видимость составляла метра два. Солдаты спали, сушились, чистили оружие. Ближе к рассвету командиры начали выстраивать их в боевом порядке, прямо в густом тумане.
Дорогу на север на левом фланге закрывал сам Исида Мицунари, расположивший свой штаб в небольшой роще на вершине невысокого холма. Прямо перед ним разместился его главный военный советник Сима Сакон, а также Гамо Хидэюки с отрядом из гарнизона Осаки. Справа от дороги стояли отряды клана Симадзу под командованием Симадзу Ёсихиро, перед ним расположился со своим отрядом Симадзу Тоехиса, вооруженный луком.
Центр Западной армии составляли два крупных отряда – Кониси Юкинага и Укита Хидэиэ. У Накасэндо стояли самураи под командованием Тода Хирацука, Киносита и Отани Ёсикацу. За Накасэндо, у подножия холма Мацуо, разместились ветеран корейской войны Вакидзака Ёсицугу и Отани Ёсицугу, страдавший проказой и по этой причине не покидавший паланкина. Вершину холма Мацуо, то есть крайний правый фланг позиций Исида, занимал Кобаякава Хидэаки.
Некоторые командиры Исида втайне готовились переметнуться на сторону противника. Первым из таких потенциальных предателей был Кобаякава, который давно уже таил обиду на Мицунари. Кстати, Иэясу предполагал, что в разгар сражения Кобаякава обязательно перейдет к нему. Так оно впоследствии и оказалось.
Восточная армия, которой командовал Токугава, двинулась к Сэкигахара около 3 часов утра 21 октября. Ее солдаты также промокли под дождем и вынуждены были строиться в тумане. Части Восточной армии настолько близко подошли к неприятелю, не зная об этом, что авангард Фукусима Масанори, полководца Токугава, при построении столкнулся с арьегардом Укита Хидэиэ, который двигался к месту своего расположения. Однако обошлось даже без перестрелки. К семи утра Восточная армия выстроилась в боевой порядок.
Точное число людей в битве при Сэкигахара назвать невозможно – вероятно, с обеих сторон билось примерно по 80 тысяч человек. Однако не все они оказались вовлечены в сражение, ибо поле боя было тесным, здесь не хватало места для развертывания больших масс людей. Более того, ряд сторонников Мицунари либо из-за предательства, либо из-за неумелого руководства так и остались недвижимы. Таких насчитывалось свыше 30 тысяч человек. Со стороны же Иэясу были задействованы все войска, хотя армия Токугава Хидэтада в 38 тысяч человек, которой пришлось идти по Накасэндо, не смогла, к большому огорчению Иэясу, вовремя появиться на поле битвы.
Подножие горы Ибуки начинается в нескольких сотнях метров от Накасэндо. Основная часть армии Иэясу заняла этот промежуток. Правым крылом командовал Курода Нагамаса. Рядом с ним стоял отряд Хосокава Тадаоки. Далее располагались части Като Ёсиаки и Танака Ёсимаса. На левом фланге у дороги находился Ии Наомаса. Через дорогу, впереди остальных, встал Фукусима Масанори, только река Фудзи отделяла его от отряда Вакидзака. Позади него были Кегоку Такатомо и Тодо Такатора, а за ними на южной дороге, примыкавшей к Накасэндо, разместилось войско Хонда Тадакацу.
Таким образом, возле Сэкигахара собрались самые опытные военачальники Японии. Вот-вот должно было начаться одно из самых важных сражений в японской истории. Токугава выглядел очень спокойным. Позавтракав вареным рисом, он медленно облачился в доспехи. Шлема он не надел, обошелся только шелковой шапочкой. Затем командующий Восточной армии обратился с короткой и энергичной речью к своей свите, сказав: «Есть только два пути: либо вернуться домой с головой врага в руках, либо быть принесенным, но без собственной головы».
В 8 часов утра 21 октября 1600 года туман неожиданно рассеялся и ушел верх по склонам Ибуки. Противники впервые увидели друг друга. Забили походные барабаны, зазвучали сигнальные горны. Западной армии было невыгодно первой начинать атаку – она находились в более выигрышной позиции.
Тем не менее Иэясу приказал начинать атаку. Издав боевые кличи, часть воинов под началом Ии Наомаса пошла вперед против одного из отрядов Западной армии. Потрясая копьями, они врезались в ряды самураев Западной армии и опрокинули их, тогда как остальные воины Ии двинулись против дивизии Укита. Одновременно с ними Фукусима атаковал Укита, перейдя Накасэндо. Самураи Укита залпами из аркебуз отбросили их, а потом скатились по грязи на врага, размахивая обнаженными мечами. Первая атака перешла в жестокую рукопашную схватку, и тогда остальные передовые части Восточной армии двинулись прямо на Исида. Второй их ряд выступил вперед, чтобы атаковать Кониси. Сима Сакон, советник Исида, был ранен пулей и вынужден был отойти в тыл. Самураи Сацума неподвижно стояли на месте, ибо их предводитель Симадзу Ёсихиро решил, что их время еще не настало – хотя Исида Мицунари приказывал, требовал, а потом уже и просил его начать действовать.
Отряд Кониси был фактически расколот надвое атакой восточных самураев под руководством Тодо и Кегоку, однако равновесие отчасти восстановил Отани Ёсицугу, имевший хорошо обученные подразделения, которые отбросили наступавших. В целом на этом этапе сражения преимущество оставалось за «западными». Они имели численный перевес, и это сказывалось на ходе сражения.
Одно время Восточная армия даже готова была дрогнуть, она терпела большой урон и собиралась отойти; однако подход свежего резерва под командованием Хатисука Ёрисиэ и других частей восстановил баланс сил и продлил как саму борьбу, так и неопределенность ее исхода. Обе армии теперь были совершенно равны по своим силам, так что они равномерно то нападали, то, наоборот, отступали, подобно на морским волнам. Долгое время ни та, ни другая сторона не могли привести битву к решительному исходу.
В конце концов Исида решил бросить в бой свой правый фланг, и дал Кобаякава сигнал ударить с холма Мацуо во фланг Восточной армии. Но тот даже не пошевелился. Сигналы Исида становились все более отчаянными. Наконец, даже Кониси и Отани послали гонцов на холм, убеждая начать атаку, но безуспешно: ни один человек из отряда Кобаякава не двинулся. Отани заподозрил неладное. Еще до этого вызывающего бездействия отряда он заметил, что атаки Восточной армии почему-то обходят холм Мацуо стороной. Тогда Мицунари принял некоторые меры предосторожности. Правое крыло его армии под командованием Отани Ёсицугу развернулось на 90 градусов на случай, если Кобаякава ударит против них.
Иэясу тоже ждал, что предпримет Кобаякава, и сильно нервничал. Вероятно, он все-таки не был до конца уверен в его дезертирстве. Чтобы спровоцировать Кобаякаву на выступление, Иэясу послал нескольких стрелков выстрелить в его сторону. Словно очнувшись от сна, самураи Кобаякава бросились вниз по склону холма на Отани. Воины Отани были готовы к этой атаке, они открыли огонь из аркебуз, и десятки трупов предателей покатились по склону. Увидев этот отпор, Иэясу приказал наступать по всему фронту.
До какого-то момента Отани превосходно удерживал свои позиции против атак изменников и «восточных». Но тут к Кобаякава присоединился еще один изменник – Вакидзака тоже напал на Отани. Самураи Отани, уступая в числе, все были перебиты, а сам Отани Ёсицугу с помощью одного из приближенных покончил с собой.
Дивизию Кониси теснили назад. Люди Кобаякава прорвались сквозь остатки войск Отани, обошли дивизию Укита и атаковали Кониси с тыла. Со всех сторон раздавались крики «Предательство!». Потом была атакована дивизия Укита. Сам ее командир ринулся сквозь толпу самураев, чтобы лично расправиться с предателем Кобаякава, однако его офицеры удержали его и заставили отступить вместе с ними.
Таким образом, центр Западной армии был полностью разбит, и Исида бросил все силы против отрядов Восточной армии, атаковавших высоту, которую занимал он сам. Но и он вскоре тоже бежал, оставив на поле боя только клан Симадзу. Их лидер Тоехиса пал, так что вскоре Симадзу Ёсихиро оказался единственным из командиров, не покинувшим Сэкигахара. Под его началом оставалось примерно восемьдесят самураев, окруженных огромной массой врагов. Ии Наомаса захотел вызвать Ёсихиро на поединок. Однако он сам представлял собой великолепную мишень, в своих красных доспехах с золотыми рогами, и воины Сацума всадили ему пулю в левую руку.
Но силы были слишком неравны. Поэтому Симадзу Ёсихиро, пришпорив коня, вместе с остатками отряда Симадзу прорвался сквозь толпу вражеских самураев и ускакал прочь по дороге, на юго-запад. Обогнув гору Нангу, они наткнулись на авангард частей Мори Тэрумото и Киккава Хироиэ, союзников Исида, которые провели утро в долине, прислушиваясь к шуму битвы. Симадзу сообщил им о поражении. После этого известия Киккава дезертировал, что побудило Мори отказаться от удара по левому флангу Иэясу, который он хотел нанести.
В два часа дня Иэясу понял, что сражение выиграно. Он сел на походный стул и сказал, плотно завязав шнурки забрала: «Одержав победу, подтяните шнурки шлема» – это изречение стало с тех пор крылатым. Затем, подняв жезл в руке, он приступил к церемонии осмотра голов. К нему подходили с докладами командиры – Курода Нагамаса, Хонда Тадакацу и Фукусима Масанори, его сын Тадаеси. Когда к главнокомандующему подошел раненый Ии Наомаса, Иэясу лично перевязал его руку. Наконец подошел и Кобаякава, молча склонившись в знак почтения. В тот же день прибыл пристыженный Токугава Хидэтада, спешивший на поле боя, но все-таки опоздавший.
В целом силы противников перед боем были равными. Они были примерно одинаковы по количественному составу, по вооружению, наконец, по личной отваге. У Западной армии позиции оказались более выигрышными, особенно в условиях размякшей почвы. Иэясу сильно рисковал, пойдя на них в атаку. Неизвестно, как сложилась бы в дальнейшем судьба битвы, если бы не измена некоторых командиров Исида Мицунари, которые не просто покинули позиции, но перешли на сторону врага. Возможно, основную роль в победе Иэясу сыграл Кобаякава.
К своему несчастью, Исида не имел необходимого авторитета в войске; он считался лишь первым среди равных, потому ему не подчинялись беспрекословно, в то время как в Восточной армии Токугава Иэясу имел, по сути, неограниченную власть. Нельзя забывать и о большем военном опыте 58-летнего Иэясу: к тому времени за его плечами было несколько десятилетий тяжелейших боев и десятки выигранных сражений.
Оставшийся день и ночь на 22 октября Иэясу провел в своем лагере. Он приказал Кобаякава и другим командирам, дезертировавшим от Мицунари, следовать за беглецом и взять его замок Саваяма. Замок был взят, однако Исида Мицунари вновь бежал и еще неделю скрывался от плена на горе Ибуки. Его близкие бежали в Саваяма, где покончили с собой.
6 ноября 1600 года Исида был схвачен в деревне Игути, препровожден в Киото и обезглавлен в Сидзоговара вместе с Кониси Юкинага, Анкокудзи Экэй, фаворитом Мори Тэрумото, который сражался при Сэкигахара – монахом Анкокудзу, а также другими военачальниками Западной армии. Кониси Юкинага как самураю было предложено совершить самоубийство, однако он сослался на свою веру (Кониси был ревностным христианином), и потому его казнили.
Успех Токугава Иэясу при Сэкигахара еще больше укрепил его авторитет. Он щедро раздавал новые владения, но при этом бдительно следил, чтобы обходилось без бунтов. К особе императора он относился с демонстративным пиететом, однако реальную власть оставил за собой. По его приказу были пересмотрены границы прежних провинций и районов. В 1614 году Токугава издал несколько эдиктов против христиан, ограничивая и усложняя их присутствие в стране.
Только в 1603 году, через три года после Сэкигахара, Токугава официально получил от императора Го-Ёдзэя титул сегуна. Еще через два года Иэясу отрекся в пользу своего сына Хидэтада – главной целью этого шага было обеспечить наследование столь высокого поста по линии собственной семьи. Однако он не отошел от активной политической жизни, хотя формально удалился в Сумпу (Сидзуока), где посвятил досуг чтению и сочинению стихов. В 1611 году Токугава отправился в Киото, общался с Тоетоми Хидэеси, с которым помолвил свою внучку Сэн-химэ, дочь сегуна Хидэтада. Но Хидэеси, пользующийся немалым авторитетом, все равно рассматривал Иэясу как узурпатора власти. Отношения между ними постепенно стали накаляться, и после разрыва развязка наступила очень быстро.
С 50-тысячным войском Токугава подошел к Осаке, которую удерживали верные Хидэеси генералы, собравшие большое количество самураев. В мае 1615 года в сражении возле Осаки армия Хидэеси была разбита, пала и крепость, а сам Хидэеси с супругой погиб в огне. Это означало окончание борьбы за власть в Японии и полное доминирование рода Токугава.
Вскоре после своего возвращения в Сумпу Иэясу тяжело заболел и в мае 1616 года ушел из жизни, прожив 74 года. Он был погребен в Никко, где в его честь воздвигли величественный храм.
Битва при Сэкигахара имела важное историческое значение. Она стала предпоследней из больших самурайских битв (если считать последней битву при Осаки в 1615 году), причем именно здесь было сломлено сопротивление вольных дайме, и центростремительные движения окончательно возобладалт в Японии над центробежными. Период, начавшийся с правления Иэясу, стал самым мирным периодом за всю историю государства: воинственные Токугава, пришедшие к власти на крови, обеспечили отсутствие войн на все время своего владычества.
К концу правления императора Шах-Джахана из династии Великих Моголов (правил в 1627–1658 годах) держава преемников Бабура занимала довольно значительную территорию. На севере она граничила с Тибетом и боролась за расширение сферы влияния со среднеазиатскими ханствами, Ираном и Турцией; на юге доходила до реки Годавари, на востоке и западе владела побережьем Индийского океана. Все могольские императоры вели захватнические войны, стремясь увеличить свое государство, не был исключением и Шах-Джахан. Династия Великих Моголов прославилась также своими многочисленными внутренними распрями. Нередкими были случаи военных конфликтов между сыновьями и отцами, неподчинение младших братьев старшим. Сам Шах-Джахан восставал против собственного отца, императора Джахангира.
В сентябре 1657 года Шах-Джахан заболел, и поползли слухи, что болезнь его смертельна. К тому времени страна фактически была разделена на уделы, которыми управляли четыре сына императора. Старший сын Шах-Джахана, 43-летний принц Дара Шикох, получил во владение Пенджаб, Кабул и Мультан, то есть северо-западные территории страны. 41-летний Шуджа являлся властителем Бенгалии, 39-летний Аурангзеб правил Деканом, 33-летний Мурад – Гуджаратом. Впрочем, формально властителем всех земель оставался сам император.
Из четырех братьев Дара был наиболее приближен к отцу и постоянно пребывал вместе с ним в Агре. Именно Дару заболевший Шах-Джахан официально назначил своим преемником, стремясь предотвратить братоубийственные распри. Однако отец не предвидел всей глубины ненависти, которую питали к старшему остальные братья – равно как и ненависти Дары к ним. Решение Шах-Джахана вызвало протесты других его сыновей и ввергло империю в политический кризис, а потом и в гражданскую войну за престолонаследие.
Первым бунт поднял Мурад. В декабре того же года он объявил себя императором и велел чеканить монеты и читать в мечетях
Шуджа достиг Бенареса в феврале 1658 года. Наследный принц Дара Шикох, сосредоточившись на отражении угроз со стороны двух младших братьев, отправил против него армию под руководством своего старшего сына Сулеймана Шикоха и раджи Джай Сингха из Амбера. Противники встретились 24 февраля 1658 года под Бахадурпуром, недалеко от Бенареса, и вступили в ожесточенную битву, в ходе которой Шуджа потерпел поражение и отошел в Бенгалию – не понеся, впрочем, ощутимых потерь.
Ситуацию с бунтом Мурада и Шуджи быстро оценил Аурангзеб, решивший использовать ее в своих собственных интересах. Он слыл мастером политической интриги, был скрытным и хитрым человеком; при императорском дворе находились его люди, что позволяло Аурангзебу быть в курсе того, что происходило в Агре.
Аурангзеб начал готовиться к войне с Дарой сразу, как только узнал о болезни отца. Для начала он занял переправы через реку Нармада – для того, чтобы, с одной стороны, воспрепятствовать утечке нежелательной информации о своих приготовлениях, а с другой – для подготовки переправы через реку по понтонным мостам. К нему также отошло руководство над войском полководца Шах-Джахана Мир Джумлы, которого он насильно удерживал в Декане, не разрешая возвращаться в Агру. Однако, в отличие от Мурада, Аурангзеб формально не заявил о том, что вступает в противостояние с отцом или старшим братом. По его собственной версии, он собирался отправиться в Агру для того, чтобы напоследок увидеться со своим умирающим отцом. Аурангзеб вступил в переписку с Мурадом и в письмах советовал тому быть осторожным, порицая принятие им монаршего титула. Впрочем, позднее оба брата договорились объединиться для того, чтобы выступить сообща против Дары, которого считали изменником делу ислама, а после победы разделить империю между собой. По этому соглашению Мурад должен был получить треть добычи и земель, включая Пенджаб, Афганистан, Кашмир и Синд (т. е. именно те территории, которыми владел Дара Шикох), а все остальное доставалось бы Аурангзебу. Одним из лозунгов Аурангзеба стало очищение империи от ереси, в которую ввергли ее два старших брата (Шуджа был шиитом, тогда как Дара придерживался очень либеральных воззрений на религию и славился своей веротерпимостью).
Аурангзеб заручился расположением провинций Голконда и Биджапур, чтобы не иметь осложнений в тылу, когда он отправится в поход. К февралю его приготовления были завершены; в конце зимы он покинул свою столицу, город Аурангабад. После месячной стоянки в Бурханпуре Аурангзеб пересек Нармаду и достиг Дипалпура, где соединился с силами Мурада. Оттуда оба принца проследовали в Дхармат, в 14 милях к юго-западу от Удджайна.
Узнав о том, что принцы самовольно оставили свои уделы в Декане и Гуджарате, Дара Шикох послал армию под руководством махараджи Джасванта Сингха и Касим-хана, чтобы заставить их вернуться обратно. Не следует забывать, что Дара считался официальным, законным властителем империи и поэтому имел номинальную власть над всеми остальными удельными царями, в том числе и над своими братьями. Двойное руководство отправленной им армии не лучшим образом сказалось на ее дисциплине и слаженности. Исход сражения, состоявшегося 15 апреля 1658 года, был в принципе предрешен заранее. Сингх и Касим-хан не смогли заставить объединившихся братьев отойти назад и при этом понесли тяжелые потери. Многие мусульманские офицеры перешли на сторону восставших.
Параллельно общекультурному шло и его военное образование. Аурангзеб имел большие склонности к военному делу и сумел стать прекрасным воином. В 1636 году отец назначил его правителем Декана (Дакхина), которым он правил с 1636 по 1644 год. С молодых лет Аурангзеб получил репутацию хорошего солдата, администратора и дипломата. В феврале 1645 года он был поставлен властителем Гуджарата, которым правил вплоть до 1647 года, когда ему поручили провести экспедицию в Балх (Средняя Азия). Увы, несмотря на свои превосходные полководческие способности, Аурангзеб не смог занять область за Сырдарьей, поэтому его отозвали ко двору, но потом отдали ему в подчинение Мультан, которым он правил с 1648 по 1652 год. Находясь здесь, он пытался овладеть Кандагаром, но обе его осады этой крепости (в 1649 и 1652 годах) оказались безуспешны. Шах-Джахан был рассержен и потому в 1652 году вновь перевел сына в Декан, которым тот и управлял до 1658 года, когда в империи начались внутренние распри, в итоге приведшие к его воцарению на троне моголов. В Декане Аурангзеб почти сумел подчинить себе царства Голконду и Биджапур, после чего пришло известие о болезни Шах-Джахана.
В частной жизни Аурангзеб вел себя почти безукоризненно. Он был очень трудолюбив, методичен, требователен к себе, аскетичен в своих привычках, любил чтение. Будучи очень набожным человеком, молился, как полагалось, по пять раз в день, непременно посещал мечеть, соблюдал рамадан и т. п. Физически он был силен, а также смел, вынослив, хладнокровен – посреди битвы мог сойти с коня, чтобы сотворить намаз. Хороший стратег и тактик, Аурангзеб всегда знал, как сыграть на слабостях и ошибках соперника. Однако он являлся фанатично верующим мусульманином суннитского толка, при нем процветала религиозная нетерпимость, что не способствовало единству поданных.
Что касается
Несомненно, Дара был смелым человеком, однако во время сражения он совершил несколько непоправимых ошибок, что ставит под сомнение его полководческие способности. Хуже того, он потерял контроль над армией, в результате чего успехи, которые одерживали некоторые его корпуса, так и не стали прологом к общей победе.
За время, прошедшее после сражения при Кханве, вооруженные силы Великих Моголов претерпели значительную эволюцию. Прежде всего в них были включены местные войска, в том числе и кавалерия раджпутов. Эти «туземные» части составляли примерно 50% всей армии. Вторая половина могольских войск являлась наемной. Ее комплектовали эмиры – фактически вожди наемных отрядов. Здесь можно было встретить самые разные подразделения – среднеазиатскую и афганскую конницу (как легкую, так и латную), персов и турок, служивших в пеших частях (мушкетеры), и даже европейцев, обслуживавших значительные артиллерийские парки.
Развитию артиллерии уделялось особое внимание. Ко времени Аурангзеба в Индии знали уже три рода полевой артиллерии. Первый – тяжелые орудия достаточно больших калибров, которые располагались во время сражения на основной огневой позиции. Второй – «стремянная» артиллерия, орудия малых калибров, установленные на специальных тележках, которая сопровождала кавалерийские отряды, а в сражениях использовалась подобно конной артиллерии европейских армий рубежа XVIII–XIX столетий. Третий – орудия переходного типа (калибр не более двух мушкетных), которые перевозились на верблюдах.
Хотя мушкет становился главным стрелковым оружием пехоты, легкая конница по-прежнему пользовалась луком, ценившимся прежде всего из-за большей скорострельности. Лучник мог прицельно выпустить несколько стрел, пока мушкетер перезаряжал свое оружие.
В отличие от стрелкового, в холодном оружии армия Великих Моголов единообразия не знала. Каждый из местных или наемных отрядов использовал то вооружение, которое было свойственно племени, где эти войска набирались. Тем не менее великолепные коллекции разнообразного холодного оружия, дошедшие от Индии XVII века, не должны вводить нас в заблуждение. Все эти диковинные образцы кинжалов-
В большом количестве использовались верблюды и слоны. Последних стали одевать в тяжелые латы, чтобы сделать их менее уязвимыми для мушкетных пуль.
В целом военное дело в армиях Великих Моголов было поставлено достаточно высоко. Существовали особые ведомства, занимавшиеся вопросами комплектования армии, ее вооружения, организации снабжения войск. В Дели имелся огромный воинский арсенал, благодаря которому можно было оснастить целую армию – как огнестрельным, так и холодным оружием. Особое внимание уделялось устройству лагерей, организации охранения, разведки.
Тактика армии Великих Моголов была разнообразной и основывалась на массированном применении огнестрельного оружия, которое подготавливало решающую атаку конницы. Войска обычно строились в несколько линий, что позволяло во время битвы осуществлять маневр силами и средствами, концентрируя отряды на важнейших участках боя.
Известия о сражении при Дхармате чрезвычайно расстроили Дару. Он жаждал реванша и стал готовиться к личной встрече с младшими братьями на поле боя. Большинство его военачальников не верило в успех предприятия. Наиболее верные сторонники Дары, равно как и сам Шах-Джахан, советовали подождать подхода сил Сулеймана Шикоха, у которого находились наиболее боеспособные части.
Однако наследный принц не желал никого и ничего слушать и рвался в битву. Мобилизовав значительную часть мужского населения Дели и его окрестностей, 22 мая он вышел к Дхолпуру на реке Чамбал, что в 40 км к югу от Агры. Здесь войска Дары заняли удобную позицию и стали поджидать Аурангзеба и Мурада, сооружая оборонительные рубежи.
Вначале братья действительно подошли к Дхолпуру и расположились лагерем напротив лагеря Дары, на противоположном берегу реки. Но поскольку через нее было трудно переправиться, они воспользовались изменой одного из раджей Дары и ночью снялись с лагеря, собираясь перейти реку в другом месте. Совершив глубокий рейд в обход позиций старшего брата, мятежники в конце концов расположились на подступах к Агре, в тылу у Дары, возле деревни Самугарх, спокойно занявшись подготовкой к сражению.
Узнав об этом неожиданном маневре врагов, Дара был вынужден оставить свои укрепленные позиции и отправиться к Агре. Несколько дней обе стороны стояли друг напротив друга, не предпринимая никаких движений, не вступая в бой. Советники снова предлагали Даре подождать прихода Сулеймана. Но тот, не желая ни с кем делиться славой вероятной победы, все-таки отдал своим частям приказ строиться в боевой порядок.
По словам Ф. Бернье, французского посланника при дворе Аурангзеба, армия Дары насчитывала не менее 100 тысяч всадников, свыше 20 тысяч пеших воинов, большое количество слонов и 80 орудий. Цифра эта наверняка преувеличена: немало воинов находилось в армии Сулеймана Шикоха; следует также принять во внимание большие потери правительственной стороны во время сражения при Дхармате. Вряд ли наследнику престола удалось собрать более 60 тысяч человек.
Тем не менее это большая цифра – которая, правда, не позволяет нам говорить о высокой боевой эффективности армии Дары. В войске находились различные племенные, национальные и профессиональные группы, зачастую враждовавшие друг с другом и большей частью не имевшие боевого опыта. Среди воинов было немало людей, далеких от войны и годившихся разве что для охраны лагеря: мясников, цирюльников, кузнецов, портных, плотников и т. д. Многие из них были храбрыми людьми, однако их отвага не дополнялась хорошими воинскими навыками.
Костяк ополчения наследного принца составляли раджпуты, славившиеся своей доблестью, а также старые ветераны Шах-Джахана. Армии не хватало слаженности и дисциплинированности, а между мусульманскими и индусскими командирами существовали довольно прохладные отношения. Первые ревниво относились к тому, что Дара одаривал своей благосклонностью последних, и потому многие из них втайне были уже готовы переметнуться к Аурангзебу.
Перед центром армии Дара устроил батарею из всех своих 80 тяжелых полевых орудий. Они были расставлены в один ряд и связаны цепями, чтобы помешать возможному кавалерийскому прорыву противника. Расстояние между пушками равнялось примерно 10 м. Во второй линии плотными рядами стояли несколько тысяч пеших мушкетеров. В третьей линии находилось 500 верблюдов, на которых сидели стрелки с тяжелыми мушкетами; за верблюдами располагались слоны в защитных панцирях. За слонами стояли основные силы армии Дары, располагавшиеся, в свою очередь, тремя эшелонами. Первый насчитывал около 12–14 тысяч человек – это была лучшая часть всего войска. В это число входили: раджпуты (5–7 тысяч); гвардия Дары (3 тысячи), восседавшего в самом центре на могучем слоне и превосходно видного с любой точки поля боя; наконец, афганцы (4 тысячи). Слона Дары окружало несколько слонов с музыкантами.
Вторая линия главных сил была разделена по фронту на две части, в каждой из которых насчитывалось по 10–15 тысяч человек. Стоявшим слева корпусом командовал Рустам-хан и сын Дары Сифир Шикох, справа – Халилулла-хан. Позади боевой линии находился резерв численностью в 10 тысяч человек.
Такое многоэшелонное построение армии было вызвано не рельефом поля боя (сражение происходило в пустынной местности, пересеченной неглубокими оврагами), а желанием сделать глубину войск максимальной, чтобы повысить их устойчивость в сражении с профессиональными солдатами мятежников.
Аурангзеб также расположил артиллерию впереди, двумя батареями. За ней выстроился авангард из 10 тысяч человек во главе с Мухаммед-султаном, опытным и осторожным военачальником. Главные силы, находившиеся во втором эшелоне, состояли из правого и левого крыльев, примерно по 10 тысяч человек в каждом. Эти войска также были снабжены легкими пушками. Кроме того, здесь же расставили метателей небольших гранат, привязанных к палочкам и называвшихся
Дара приказал занимать позиции очень рано, еще до рассвета, не дав своим воинам выспаться. Построение из-за неопытности солдат заняло долгое время, но было завершено к восьми утра. Поскольку основная битва началась только в полдень, его люди вынуждены были много часов подряд стоять на одном месте, изнывая от жары и сухого ветра. Это лишило сил многих солдат еще до начала боя.
Аурангзеб, наоборот, дал своим солдатам возможность выспаться. Вечером, накануне сражения, он обратился к воинам со словами напутствия, призывая стремиться к подвигам, способным прославить их имена во всем мире. В целом моральный дух в армии Аурангзеба был значительно выше, чем в войсках Дары Шикоха.
Утром 29 мая 1658 года, пока армия Дары пассивно стояла в ожидании, братья приказали своим войскам начать наступление. Не теряя строя, их армии прошли за три часа несколько километров, отделявших вражеские силы друг от друга. Когда войска Аурангезеба приблизились, Дара приказал открыть огонь из пушек.
Поскольку он неверно рассчитал дистанцию, эта пальба не дала результатов, так что в течение целого часа порох расходовался впустую, только застилая черным дымом поле боя. Что касается Аурангзеба, то он приказал ответить лишь одним залпом пушек, приберегая порох для более важного момента. Зато его легкая кавалерия обрушила на противника шквал стрел – который, впрочем, как и огонь из пушек Дары, на какое-то время стих из-за внезапно начавшегося проливного дождя. Когда дождь кончился, обстрел возобновился с обеих сторон.
Непосредственно битва началась в жаркий летний полдень. Дара скомандовал своим войскам идти в атаку по всей линии фронта и сам двинулся вперед. Возглавило наступление левое крыло под началом Рустам-хана. Артиллеристы Аурангзеба, которыми командовал Саф Шикан-хан, а также мушкетеры, стоявшие позади них, встретили атакующих мощным залпом огня и нанесли им серьезный урон. Нападавшие растерялись, однако Дара призывал свои войска продолжать движение. Рустам-хан попытался сместиться вправо, нанося удар по вражескому авангарду и выходя из зоны действия правой батареи Аурангзеба. Но пушки были и здесь: новый мощный залп оборонявшихся оказался точен и вызвал в частях Дары беспорядок.
Однако наследный принц личным примером увлек за собой конницу, которая сумела прорвать фронт артиллерии Аурангзеба, обратила в бегство его верблюдов и пехоту. Один из отрядов прорвался до лагеря мятежников и захватил его, оказавшись в глубоком тылу вражеской позиции. Сам Дара вернулся в центр, окруженный своей гвардией.
Аурангзеб наблюдал за ходом боя с высоты своего слона, и когда увидел успешное продвижение отряда Рустам-хана, отдал приказ о контратаке. Ее возглавил Бахадур-хан, однако он ненадолго задержал продвижение противника. Главные силы Рустама повернули с целью прорваться к самому Аурангзебу. Тому пришлось вызывать отряды из резерва и брать части с левого фланга, чтобы остановить наступление противника. После ожесточенной схватки продвижение Рустам-хана было остановлено, его отряд разгромлен, сам он убит. Остатки его соединения бежали.
Еще одной кризисным пунктом на поле боя стал левый фланг Аурангзеба. Раджпуты императорского авангарда под руководством Чхатра Сал Хады и Рам Сингха атаковали отряд Мурада Бахши, вбивая клин между восставшими братьями. Мурад получил три раны стрелами в лицо, а спина его слона, по словам очевидцев, была усеяна стрелами, как шкура дикобраза. Рам Сингх и многие другие раджпуты пали мертвыми в этой схватке, но отряд Мурада был вынужден отойти. При этом он оказался отрезанным от основных сил своего брата. Видя подобное положение дел, Аурангзеб поспешил на помощь левому крылу. Раджпуты успели развернуть свой строй и нанесли встречный удар. Однако личная гвардия вождя мятежников сумела не только остановить раджпутов, но и перехватить инициативу: вместе с пришедшим в себя отрядом Мурада они с двух сторон нажали на индусских воинов, к тому времени уже изрядно утомленных. Раджпуты, наверное, были бы перебиты все до единого, однако Аурангзеб, впечатленный их отвагой, проявил несвойственное ему великодушие и приказал остановить избиение.
Удивительную пассивность все это время проявляло правое крыло Дары, которым командовал Халилулла. По словам Ф. Бернье, он:
Тем самым 10–15 тысяч воинов, имевших возможность реально повлиять на исход сражения, были фактически выключены из боя из-за предательского поведения их командира. По всей видимости, Халилулла находился в тайном сговоре с врагом и осуществлял заранее обдуманный план. В решающий момент он перешел на сторону Аурангзеба.
Что касается самого Дары, то наследный принц заметил, что его левый фланг после первоначального успеха теряет организованность. Вскоре ему доложили о гибели Рустам-хана и об окружении силами противника довольно большой группировки кавалерии, выдвинувшейся далеко вперед. Дара решил идти на помощь своему левому флангу. Однако, покинув центр, он утратил контроль над большей частью армии. Здесь не осталось никого, кто мог бы отдавать распоряжения, все спуталось. Из-за черных клубов порохового дыма сложно было понять, что творится на другом конце поля битвы.
Более того, поскольку армия Дары штурмовала позиции противника, она мешала огню собственной артиллерии, которая вынуждена была вообще замолчать, тогда как пушки Аурангзеба продолжали беспрепятственно выкашивать людей наследного принца, едва те приближались к неприятельскому центру.
На флангах сражение между тем превратилось в схватки слабо организованных кавалерийских отрядов. На левом фланге оба противника пребывали в расстроенном состоянии, и Дара попытался именно здесь переломить ход сражения. Несмотря на пересеченную местность, он стал собирать конные отряды для нового натиска – однако получив сообщение о сложном положении, в которое попали раджпуты, бросился с лучшими своими всадниками на противоположное крыло. Этот рейд оказался бессмысленной тратой времени, так как помощь Дары опоздала, и ему пришлось возвращаться – мимо всей армии Аурангзеба – на левый фланг.
Тем не менее он рассчитывал на победу, надеясь, что новое усилие сокрушит противника. Действительно, беспорядок царил и на позициях мятежников. Аурангзеб в какой-то момент под рукой имел только 1000 конных лейб-гвардейцев, которые еще не были вовлечены в рукопашные схватки.
Наступила решающая фаза сражения. Всеми забытый авангард Аурангзеба сохранял позицию в самой середине поля битвы все это время и весьма экономно тратил силы. Видя, что большая часть войск Дары опрокинута, а его центр находится в беспорядке и не пытается перейти в наступление, Мухаммед-султан, командовавший здесь, развернул обе свои батареи против отрядов, собиравшихся вокруг Дары, и атаковал его при поддержке артиллерийского огня. С другой стороны, резерв Аурангзеба под командованием Шейхмира предпринял обходной маневр, намереваясь окружить наследного принца. Неприятель со всех сторон охватил еще сражающиеся отряды правительственных войск.
Это стало началом конца. Слон Дары превратился в удобную мишень для неприятеля, и приближенные посоветовали ему пересесть на коня. Подобный шаг стал причиной растерянности среди солдат: увидев, что сиденье на царском слоне опустело, императорские воины уверились, будто их военачальник погиб. К растерянности добавлялись также физическая усталость и жара; лишенные необходимой мотивации, воины Дары прекратили сопротивление и в панике бежали с поля боя. С ними бежал и сам Дара, спасаясь верхом на коне.
Победа была полной. В армии наследного принца пало 10 тысяч человек, весь его лагерь, все пушки были захвачены Аурангзебом. Особенно тяжелые потери понесли отряды раджпутов: в двух сражениях, при Дхармате и Самугархе, погибли двенадцать раджпутских вождей знаменитой царской семьи Хада, не считая глав менее высоких родов.
В знак своей победы (честь которой он, впрочем, дипломатично приписал своему брату Мураду) Аурангзеб повелел переименовать Самугарх в Фатехабад, что означает «Город победы».
Прибыв в Агру, униженный Дара Шикох не осмелился встречаться с отцом (который, напомним, советовал ему до поры до времени не вступать в битву с братьями) и, забрав семью и горстку приближенных, отправился в Дели, чтобы попытаться там еще раз собрать армию и дать очередной бой Аурангзебу и Мураду.
Союзники подошли к Агре и 8 июня без особого труда захватили город, а потом заняли и форт, в котором скрывался Шах-Джахан, к тому времени совершенно оправившийся от своей болезни. Поскольку отец продолжал симпатизировать старшему сыну и негативно относиться к победителям, Аурангзеб приказал пожизненно заточить его в собственном дворце. Экс-император умер здесь 22 января 1666 года, созерцая Тадж-Махал – прекрасный мавзолей, который он сам за несколько десятилетий до того велел выстроить в честь своей любимой и безвременно ушедшей из жизни жены Мумтаз.
После поражения при Самугархе начались скитания наследного принца: его постоянно преследовали ищейки младшего брата. В какой-то момент ему удалось собрать крупную армию на деньги владыки Ахмадабада, он опять выступил против Аурангзеба, и вновь у него ничего не вышло – Дара был жестоко разгромлен и бежал. В конце концов блуждания привели его в Афганистан, в Дадар, где в июне 1669 года он был выдан людям нового императора человеком, которому доверился. Дару пленили и отправили в Дели, где бросили в тюрьму, а 1 сентября того же года казнили, обвинив в ереси и государственной измене. Чуть раньше был схвачен и его сын Сулейман Шикох, которого после суда отправили в Гвалиор, где тот был отравлен.
В течение двух лет Аурангзеб завершил междоусобную войну, расправившись со всеми соперниками, в том числе со своим братом Мурадом (вначале захватив его в плен, а в 1661 году казнив), и стал единоличным хозяином всей Могольской империи.
При Аурангзебе империя, которой он управлял вплоть до своей смерти в 1707 году, стала высокоцентрализованной деспотией. Император обладал абсолютной властью, но при этом имел собственного премьер-министра, как Людовик XIV. Будучи исключительно дотошным человеком, он вникал в малейшие детали администрирования, сам читал все обращенные к нему петиции, лично отвечал на них. Генералитет и министры находились под его неусыпным контролем, никто не мог похвастаться самостоятельностью. Логическим следствием подобного положения вещей стала административная пассивность и беспомощность власти. Вдобавок религиозное рвение Аурангзеба, истового мусульманина-суннита, толкало его к насаждению религиозной нетерпимости и подавлению любых проявлений свободы воли среди поданных.
В итоге правление Аурангзеба стало началом заката величественной Могольской империи. Несмотря на то, что она насчитывала 21 провинцию и имела на вооружении высококлассную армию, правительство не могло сдержать центробежные процессы, зачастую вызванные недальновидной политикой самого императора. После его смерти эти процессы развернулись в полную силу и привели к появлению полунезависимых индийских государств.
Основными причинами поражения войска Дары Шикоха следует считать следующие:
1) слабая боевая подготовленность и организованность;
2) негативный моральный климат, непреодолимые противоречия между индусскими и мусульманскими вождями;
3) недостаточные боевые навыки самого Дары – он оказался более слабым полководцем, чем Аурангзеб, и совершил ряд тактических просчетов как до битвы, так и во время нее. Самый главный просчет, по-видимому, заключался в поспешности, с которой он стремился в битву с союзными братьями, и нежелании соединяться с силами своего сына Сулеймана;
4) слабый авторитет и непопулярность Дары;
5) предательство некоторых военачальников, особенно Халилуллы.
С другой стороны, победе Аурангзеба сопутствовали такие обстоятельства:
1) высокий душевный настрой – воины союзных братьев выходили на поле боя с психологией победителей, за их плечами уже была победа над правительственными частями;
2) наличие существенной религиозной мотивации – Аурангзеб внушил своим людям, что они сражаются за правое дело, за низвержение ереси и установление истинного исламского порядка;
3) высокая сплоченность войсковых соединений, их организованность, дисциплинированность, прекрасные боевые качества;
4) полководческий талант Аурангзеба, великолепное видение ситуации и умение удерживать ее под контролем. К полководческой искусности можно присовокупить и его дипломатический талант, благодаря которому Аурангзеб налаживал связи с нужными людьми, в том числе и в армии своего противника.
В целом битва при Самугархе оказалась довольно редким сражением в истории войн, когда успех был достигнут благодаря последовательно проведенной оборонительной тактике, которая, впрочем, не исключала возможностей для контратак, приведших в конце концов к положительному для Аурангзеба исходу.
Отметим, что датировки правления отдельных царей или военных событий Древнего мира в научной литературе достаточно серьезно отличаются друг от друга – в связи с той системой датировки, которую выбирает отдельный исследователь.
Сунь-цзы – полководец и военный советник царства У в годы правления Хо-люй (514–495 годы. до н. э.). О нем в одном из трактатов IV века до н.э. говорится:
У-цзы (440–361 годы до н. э.) – китайский полководец и политический деятель. Имел репутацию человека безукоризненной верности своему слову. Согласно «Ши-цзы», когда бы ни обсуждались военные теории, Сунь и У неизменно упоминались вместе.
Сыма И (179-251) – выдающийся полководец и государственный деятель царства Вэй. В 249 году низложил регента Цао Шуаня и основал собственную династию, которая получила название Западная Цзинь (266-316) и при которой было на время восстановлено государственное единство Китая.
Гуань Юй в средневековом Китае будет обожествлен и под именем Гуань-ди войдет в китайский пантеон как покровитель военного искусства.
То есть «Казначея».
Город, основанный арабами на берегу тогдашнего Персидского залива.
Семиречье (казах. Жетысу – от жети – семь и су – вода) – юго-восточная часть Казахстана, расположенная между озерами Балхаш, Сасыколь и Алаколь, хребтами Джунгарского Алатау и Северного Тянь-Шаня. Название происходит от семи главных рек этого района: Или, Каратал, Биен, Аксу, Лепса, Баскан, Сарканд.
Здесь следует отметить немаловажный факт: этот евнух был не только советником императора, но и родным братом его любимой наложницы, одной из известнейших красавиц древности Ян Гуйфэй. Ань Лушань до того, как поднял мятеж, часто приезжал в столицу, где его благосклонно принимал не только сам император, но и Ян Гуйфэй. Необычайно тучный генерал готов был разыгрывать перед нею роль шута. Как-то на ее день рождения он нарядился в детские подгузники и, прибыв в гарем, был прилюдно «усыновлен» Ян Гуйфэй. Подобные шуточные церемонии порождали слухи о том, что красавицу и военачальника связывает нечто большее, чем простая симпатия.
О Ли Цзине говорили, что если и можно с кем-то обсуждать искусство У-цзы и Сунь-цзы, то только с ним. Когда Ли Цзина отправили усмирять дикую и отдаленную область, он, демонстрируя с одной стороны устрашающую силу и боевой дух, с другой стороны проявлял чрезвычайную заботу о больных, слабых и пожилых людях этой местности, в результате чего очень быстро привел область к покорности. В последний период жизни был военным советником императора и носил титул «Полководца несравненной доблести». Умер на семьдесят девятом году жизни в величайшем почете.
Смысл различения прямых и гибких войск заключается не только на тактическом уровне (использовании прямого и маневренного действия), но и на стратегическом – примером чего может служить покорение Ли Цзином дикой провинции. В «Вопросах и ответах» Ли Цзин говорит:
Тараз (Талас) – арабское название Талассы, реки в Средней Азии, и города, с 1938 по 1993 год именовавшегося Джамбулом. Город был известен как крупный торговый центр еще до того, как в 893 году Саманид Исмаил-бей Ахмед взял его и превратил в нем церковь в мечеть. Население города, вероятно, составляли согдийцы и тюрки.
Это место известно также состоявшейся здесь в 39 году до н. э. битвой китайцев с хуннами.
Десять тысяч – условное число; по штату «цзюнь» насчитывал 12,5 тысяч воинов.
Самое древнее поселение, располагавшееся на месте Пекина, основанное во времена династии Тан, называлось Ючжоу, затем Янцзин, ставший Чжунду, который был переименован в Даду (Великая столица), затем Бэйпин (Северное спокойствие). В начале XV века город был назван Пекин, по-китайски Бэйцзин (Северная столица). Далее для простоты восприятия мы будем называть его Пекином.
По другим сведениям, хорезмшах настолько не доверял своим военачальникам, что не решался сводить все свои военные силы воедино.
Всего из хорезмийской армии уцелело 4300 человек.
Впоследствии, при Хубилае, превратился в империю Юань.
Впоследствии – государство ильханов в Персии.
Это утверждение достаточно спорно: к середине XIII века на территории современных Ирана, Ирака, Сирии и Палестины все еще проживало большое число христиан – в первую очередь несторианского толка. Основу войска Хулагу также составляли несториане, несторианкой была и старшая жена Хулагу, кераитка Докуз-хатун. В результате первоначально власть хулагидов опиралась именно на несториан, а также других восточных христиан. При этом отношения монголов к католикам было настороженным, чему способствовали несколько инцидентов в Палестине (самый известный из них связан с предательством Жюльена Сидонского), а также настойчивый отказ европейских государей от несколько раз повторявшихся со стороны монголов предложений союза в борьбе с исламом.
Одежда монгольских женщин и способы их передвижения мало отличались от монголов-мужчин. Поэтому обоз, состоявший из едущих верхом жен и дочерей, мог быть издали принят за большой резервный отряд.
Судя по всему, снаряды все же были керамическими и начинялись разрывным составом – по крайней мере, на японских «Свитках Вторжения» изображен именно разрыв снаряда, причем в воздухе, подобно шрапнели.
Камень сохранился. Надпись на нем гласит:
Войска малоазиатских эмиров, в подавляющем большинстве конные.
Раджпуты – средневековая военно-феодальная каста в Индии, правившая 20 княжествами на территории Раджастана (область между средним течением Ганга и низовьями Инда). Раджастан являлся центром борьбы против исламизации Индии, феодальная зависимость здешних князей от правителей, находившихся в Дели, часто была условной