— Право же, Константин Юрьевич, не представляю, что нового я могу сообщить читателям вашего журнала о Леониде Евгеньевиче Путилове. О его жизни писали уже довольно много, и я рада, что скандальная полемика, связанная с его удивительными способностями, начала понемногу затихать. С тех пор как он умер, минуло пять лет, и все, что творил Леонид Евгеньевич и творилось вокруг него, теперь уже «дела давно минувших дней», так стоит ли ворошить прошлое?

Ах, вам хотелось бы послушать «преданья старины глубокой»? Но, видите ли, Константин Юрь… Хорошо, просто Константин, для вас это и правда старина, а для меня — большая и лучшая часть жизни, и я…

Ну ладно, раз вы так настаиваете, я вам о нем расскажу. Или, знаете, лучше давайте так — вы будете спрашивать, а я постараюсь ответить на вопросы и удовлетворить ваше любопытство.

Познакомились мы еще в школе. Учились в параллельных классах, жили в соседних домах, играли в одном дворе… Впрочем, детство Леонида едва ли вас заинтересует, ничем он тогда, ей-же-ей, не выделялся. Вы ведь знаете, дар создавать миражи открылся у него после того, как мы попали в автомобильную катастрофу, а случилось это… Погодите-ка… Ну да, произошло это лет через пять-шесть после института.

В ту весну мы случайно встретились около моего дома, то есть мы и раньше встречались, здоровались, спрашивали, «как дела», «что новенького», а тут… Нет-нет, в школе мы не были друзьями, и Леонид за мной никогда не ухаживал.

Так вот, столкнулись мы у моей парадной, а сами представляете — весна, все цветет, радуется жизни… Леонид — высокий, широкоплечий, таинственно-молчаливый и, как сейчас помню, в серебристой такой куртке, с вечно распахнутым воротом. А я… Я тоже тогда была ничего себе. Особенно волосы у меня хороши были: густые, темно-каштановые, без всяких там «химий» и «перманентов». Что вы, Костя, сейчас-то я уж совсем старуха, а раньше действительно от поклонников отбоя не было.

Словом, разговорились мы и будто в первый раз увидели друг друга — открылись, что называется, глаза. То есть не то чтобы это была любовь с первого взгляда, но влечение друг к другу мы определенно испытали. Пригласил меня Леонид, как водится, в кино, потом еще куда-то, и пошло, поехало… А в августе, в самом конце, отправились мы с его другом за город и, когда уже с грибов возвращались, попали в аварию — столкнулся наш «жигуленок» с «рафиком». К счастью, все живы остались, провалялись по месяцу в больнице и, может, и позабыли бы вскоре о случившемся, если бы у Леонида с тех пор эти самые феноменальные способности не проявились.

Причем началось-то все с мелочей, о которых только мы с ним вдвоем и знали, — сперва он все как бы в шутку воспринимал. Вот, например, не удалось ему как-то цветы мне купить, а он возьми и представь, что у него в руках букет роскошных роз. И правда — появился в руках букет. Он мне его и дарит, и пока я букет не взяла — полный эффект присутствия цветов: и запах и краски; пока не прикоснешься — и не догадаешься, что это лишь иллюзия. Леонид — он ведь, прежде чем в Технологический поступить, художником стать хотел, даже в художественную школу ходил — верно, это и помогло ему такие убедительные миражи создавать. И тени и полутона — ну все точь-в-точь…

Вы правы, я тоже когда-то рисовать пыталась. В Мухинское училище поступала, но по конкурсу не прошла. Может, это-то и толкнуло нас с Леонидом друг к другу…

А по-настоящему? По-настоящему он свой дар стал использовать года через два, и подтолкнул его к этому один случай, о котором никто, кажется, кроме меня, не знает. Теперь, по прошествии стольких лет, чего бы о нем и не рассказать, хотя…

В общем, закончил Леонид к тому времени аспирантуру и начал на преподавательскую работу устраиваться — у него уже и договоренность была: держали ему место в одном институте. Все уж вроде слажено было, а как пришел он в отдел кадров, тут ему и «от ворот поворот» вышел. Я уж тонкостей не помню, но какие-то там бумажки начальнику отдела кадров не приглянулись. Месяцев шесть он Леонида мурыжил, то ему из одного министерства справку принеси, то из другого, да так на работу и не принял. Не принял, и ладно, но тут вот какая забавная штука произошла.

Спускаемся мы как-то с Леонидом в метро, и вдруг он меня локтем толкает: «Гляди-ка, вон тот самый змей, тот самый мерзавец, что полгода жизни моей украл, десять литров крови выпил и километра два нервов вконец измочалил!» — и показывает на одного из едущих вниз на соседнем эскалаторе мужчин.

«Какой?» — спрашиваю.

«Да вон же, коротышка с паскудной рожей, рыжеватенький. Ну?! Не видишь? Ну тот, на которого кирпич падает!»

И впрямь — гляжу, падает на одного из мужичков кирпич. Взялся неизвестно откуда, долетел до рыжеватенького, покружился над ним, хрясь его по голове и пропал. А тому, начальнику отдела кадров, хоть бы что, только женщина какая-то за его спиной взвизгнула. Ее-то визг меня и надоумил.

«Ты, — говорю, — если хочешь этому типу досадить, так испугай его как следует».

Леониду эта мысль по душе пришлась, я и глазом моргнуть не успела, глядь — обвилась вокруг шеи рыжеватенького змея. Пятнистая такая, склизкая, в глаза ему заглядывает, шипит, кончик языка раздвоенного и загнутые ядовитые зубы кажет, вот-вот за нос цапнет. Тот ахнул, охнул на все метро, да ка-ак загремит по эскалатору! Жестокая, конечно, шутка, но Леонид от нее месяц в телячьем восторге пребывал. Тогда-то ему в голову и пришло, что из этих его способностей иллюзиониста он может реально ощутимую пользу извлечь. Да, кстати, Костя, не хотите ли чайку? Ну что вы, какое беспокойство, это же минутное дело. И как это я раньше не сообразила, редкий гость — столичный журналист, без пяти минут знаменитость, а я соловья баснями кормлю.

А вы время не теряете, фотографии разглядываете… Нет-нет, ничего, смотрите. Так на чем я остановилась? А, ну да, начал, стало быть, Леонид соображать и прикидывать, тренироваться и экспериментировать, и кончилось дело тем, что пригласили мы с собой пару его знакомых ребят-технарей и махнули в Крым — на гастроли. Вот справа фотография — это Леонид в Ялте, а ниже — тема «Валькирии», на одном из его первых концертов снимали, — сильно, правда? Время было смутное, все пучилось, бурлило, бродило, инициативные люди росли, как грибы после дождя, поднимались, как тесто на дрожжах. Несколько представлений мы для разгона без ничего почти, с одним магнитофоном дали, а потом и афишки организовали, и техникой кое-какой обзавелись: усилителями всякими, колонками, софитами… Хотя Леониду для выступлений не много надо было — прежде всего музыка, разумеется. Вы знакомы с его «Эффект-импровизированными вечерами»? Записи видели? Тогда и рассказывать особенно нечего.

Впечатления? А вы попытайтесь сами представить: собирается в зале дома отдыха, санатория или пансионата сотня, а то и три людей, которым видики и кино наскучили, делать нечего, купаться нельзя — пляжи закрыты, кормежка скверная, жара, скука — и выходит перед ними на эстраду Леонид — этакий атлетически сложенный красивый мужик во всем белом и спрашивает: «Что бы вы, уважаемые дамы и господа, хотели увидеть?» Ну, натурально, с конца зала кричат: «Бабу голую!», «Бой гладиаторов!», «Корриду!»

И — пожалуйста. Врубают наши технари музыку, отступает атлет в белом в уголок, а на эстраде прямо из воздуха сгущается голая баба, причем не какая-нибудь, а ого-го! — секс-бомба мирового калибра, и начинает исполнять «танец живота». Потом на смену ей, живьем, с потом и кровью, возникают из ничего гладиаторы и принимаются друг друга волтузить мечами и потчевать копьями — до смертного хрипа, до вылезания кишок. Потом бык за тореадором бегает или тореадор за быком, и полная иллюзия присутствия: задник у сцены пропадает, а на месте его — арена во всю ширь. Народ валом валил, двери вон, места в зале с боем брал! Ну а то, что не просили Леонида хор балалаечников или «танец маленьких лебедей» показать, так разве он в этом виноват? Ему-то что, он хоть свиней, хоть слонов, хоть лебедей танцующими представить мог, а ему ведь и это в вину ставили…

Как пришел в цирк? Пригласили — и пришел. Масштабность его привлекала, размах: одно дело — для трех сотен миражи творить, другое — для трех тысяч. Потому-то и с киношниками работать согласился — аудитория миллионная. Помните, каких он для «Аргонавтов» чудовищ создал? А к «Пришельцам с Черной звезды»? Да что там чудовищ! К «Империи Дракона» он весь антураж представил, без него бы ни один фильм из этой серии не вышел. Еще бы! Таких ящеров, змеев, таких фантастических тварей, дворцов, лабиринтов, космолетов еще никому сделать не удавалось. Сколько подобные декорации будут стоить, если их обычными способами мастерить, и представить трудно. Ну, это все известно, что об этом говорить…

Верно, выступления Леонида пользовались несколько скандальной славой, но иначе и быть не могло. Их запрещали под самыми смехотворными предлогами, а причина была одна — слишком сильное воздействие на психику зрителей. Это ведь, как вы сами понимаете, палка о двух концах — с одной стороны, всегда полный сбор, а с другой… Дети пугались до слез, сердечники валидол и нитроглицерин сосали, однако кто виноват? Разве во всех афишах черным по белому не было написано, что зрелища эти адресуются людям совершеннолетним и слабонервным делать на них нечего?

Врачи-то как раз не возражали, а все эти разговоры — о том, что Леонид высасывает энергию из зрителей и они после этого болеть начинают, — яйца выеденного не стоят, уж вы мне поверьте. Во-первых, никакими приборами это установить не удалось, во-вторых, когда Леонид на киносъемках миражи всяких чудовищ, космопортов, звездных баз и империй создавал, зрителей почти не было, а масштабы иллюзорных картин значительно превосходили его номера в цирке. Вы, молодой человек, почитайте труды по метафизике и парапсихологии, в них и без привлечения теории энергетического вампиризма с десяток объяснений его способностям можно отыскать…

На мой взгляд? Ну-у-у… Сам-то Леонид говорил, что все предметы и вещества имеют некую сокровенную внутреннюю энергию, этакое энергетическое поле, перестраивая которое он и создает миражи. Именно: не высасывает эту энергию, не отнимает ее, а определенным образом трансформирует на очень непродолжительное время и затем уже лепит из нее нужные образы. Я, наверное, не вполне понятно выражаюсь, но такие вещи вообще довольно трудно объяснять на пальцах.

А что люди? И люди имеют свою сокровенную энергию, чем же они хуже камней. И ее тоже можно использовать для создания миражей. Нет-нет, никакого противоречия тут нет. Это не жизненная, не деятельная, так сказать, а латентная энергия, которую люди все равно не могут реализовать. Каждый человек, вероятно, обладает большими скрытыми возможностями: летать, читать и передавать на расстоянии мысли, лечить и будущее предсказывать, — но почти всегда потенциал этот остается невостребованным. Ведь у Леонида его дар прорезался только после аварии: треснула штукатурка на стене, отвалился кусок известки, а под ним засиял красками фрагмент диковинной фрески, писанной старыми мастерами… Между прочим — чтобы уж закончить со столь модным теперь энергетическим вампиризмом, — Леонид утверждал, что лучше всего миражи у него получались поблизости от большой воды. Она, по его словам, лучший аккумулятор этой самой сокровенной энергии. Вода, а вовсе не люди.

Про Сидорчука рассказать?.. Средний был режиссер и крайне нетерпимый: чуть что — сразу в крик. Или это вы по поводу его смерти?.. Несчастный случай. Разве то, что его нашли мертвым на пустынном пляже с искаженным от ужаса лицом, что-то доказывает? Почувствовал человек удушье, сердечные сбои — вот вам и ужас на лице. Рядом никого, помочь некому — вот вам и внезапная кончина. И заметьте, это я с ним, бывало, ссорилась, — Леонид, он ведь очень выдержанным человеком был. На берегу моря?.. Ну, не знаю, что же, теперь все несчастные случаи, которые около воды происходят, на Леонида валить? Отмачивал он, конечно, разные штучки, не без этого: то появится вдруг в толпе давно умерший приятель, общий наш знакомый, то покажется, будто несется навстречу автомобиль на бешеной скорости или самолет пикирует — страшновато, спору нет, но к таким штучкам со временем привыкаешь.

А в общем, людям впечатлительным около Леонида тяжело было жить. Миражи эти порой из него так и рвались. Зацепит что-то его подсознание — мелочь какая-нибудь, пустячок, а пустячок этот порождает такой дикий, чудовищный образ, что оторопь берет. Помните сообщение о гигантском ящере, отечественном родиче Несси, которого отдыхающие видели якобы на Кавголовском озере? Его рисунки-реконструкции потом чуть ли не во всех научно-популярных журналах помещались — до того как Леонид стал в кино работать. Ну как же, жуткая такая тварь размером с семиэтажный дом из воды выходит! Ее, как назло, еще и с проходящей электрички заметили. Так что бы вы думали? Леонидовы шуточки. Мы тогда на пикник выехали, все купаться пошли, а он на какую-то корягу залюбовался, и рвануло у него из подсознания. И ведь знал, что нельзя, а вот поди ж ты! И все же хоть и страшновато было рядом с ним жить, но чертовски интересно, словно в другом мире, где нет ничего невозможного…

Знаю, знаю, что на него уголовное дело завести хотели! Из-за отсутствия улик суд не состоялся. Ну и заступники нашлись — кто из корысти, а кто из энтузиазма прикрыли Леонида от ханжей и дураков. Злое-то? Злое в нем, пожалуй, и правда было… Что же вы хотите — один крылатый среди ползающих!

Однако волей случая он, что ни говори, в разряд гениев попал, а судить гения по общим меркам — это, знаете ли, занятие неблагодарное. Леонид ведь и сам жестоко страдал от своего дара, сам боялся своих фантазий, своего разыгравшегося воображения. Темноты боялся: диковинный жуткий образ в темноте как-то сам собой лепится, вылезает из подсознания. Воды боялся, хотя плавать любил до умопомрачения. Как-то рассказывал он мне такой случай: плывет в маленьком озерке, где крупнее окунька размером с ладошку живности нет и быть не может, открыл глаза в воде и видит — поднимается к нему из глубины что-то огромное, темное, вот-вот острыми зубами в обнаженный живот вопьется, начнет выгрызать потроха, опутает липкими щупальцами, уволочет на дно… Рассказывает — смеется: «Знаю ведь, — говорит, — что это мое же воображение надо мной подшучивает, а ничего с собой поделать не могу», и в глазах — страх безмерный.

От этого-то страха он, скорее всего, и умер — зашлось сердце от ужаса и захлебнулся. При его-то фантазии он такую чертовщину измыслить мог — бр-р-р! Самый истеричный, самый жестокий ужас — он же безотчетный. Вроде бы и знаешь, что бояться нечего, и все же так и корчишься, так руки-ноги и сводит, так дыхание и захватывает…

Нет, отчего же, пробовал он лечиться, к психиатрам обращался, гомеопатам, шарлатанам всяким. Облучали они его чем-то, пичкали таблетками, снадобьями всяческими пользовали, да толку от них… Вовремя вы, Костя, напомнили про лекарства, покину я вас на минуточку…

Что вы, теперь меня такими вопросами не смутишь! Официально мы с Леонидом так и не зарегистрировались, хотя и были близки. У каждого свои увлечения случались, ссорились бывало, но как-то все равно рано или поздно все возвращалось на круги своя. Работа связывала, он ведь без меня как без рук был, а главное, я думаю, его успокаивало мое присутствие. Спасало от страха одиночества, не давало темному ужасу вырваться из глубин подсознания. Может, я что-то и упрощаю, но чем больше чудовищных тварей порождала его фантазия на потребу публике, циркачам и киношникам, тем более жуткие образы занимали их место. Да вон, взгляните на фото слева от трюмо — эта пакость одна из последних.

А началось-то все сравнительно безобидно, взять хотя бы случай с птицами, — на Финском заливе это было. Летают себе чайки, выхватывают из воды мелкую рыбешку, отдыхающие за ними наблюдают, посмеиваются. И вот, только одна птица в очередной раз на волну опустилась, как вдруг высовывается из темно-свинцовой воды уродливая рыбина и раз — откусывает чайке голову. Кровь фонтаном, все, кто видел, в ужасе — что за напасть, что за невидаль такая! Кто-то потом даже в газету про это написал — вот, мол, до чего строительство дамбы довело. А Леонид стоит бледный как мел, губы трясутся: «Я же, — бормочет, — не хотел этого! Господи, что за бред, что за кошмар такой неотвязный!» Страшно ему жить было, страшно!.. А дураки завидовали: «Нам бы его способности!» Ну, дураки они и есть дураки, что с них взять…

Давайте-ка, Костя, последний вопрос. Заговорились мы с вами, а время уж позднее. Да и до гостиницы вам добираться — не ближний свет.

Как я отношусь к экстрасенсам и иже с ними? Ну как, живут и живут. Пока их мало, они в гуще-то и незаметны, — так, одна из слабых сил мира сего. Вот ежели б начали они активно плодиться и множиться, тогда дело иное, тогда б о них и стоило задуматься. Леонид, бывало, говорил, что в состоянии многому людей научить. Правда то была или бравада одна — не знаю, но вот дар он свой наверняка передать мог, разбудить его, проявить. Мог, но не сделал этого. И знаете почему? Ну, если не знаете, значит, просто не задумывались.

Представьте-ка, что все люди смогут летать, — это же на всех окнах — мало того что глухие шторы вешать — придется еще и решетки железные монтировать. От границ государственных вовсе ничего не останется, к чему это приведет, объяснять не надо. Или, скажем, все мысли друг у друга читать научатся — ничего себе перспективка, а? Грязи-то у каждого из нас, если задуматься, на душе ого-го сколько, а кому голую да грязную душу свою напоказ выставлять охота? Лучше уж тогда сразу головой в петлю. Да взять хоть лечение. Ведь если я мыслями своими на расстоянии человека вылечить могу, так покалечить-то его мне и вовсе ничего не стоит — «ломать не строить», — верно? Много ли тогда от человечества останется? Вот и выходит, что Природа, или Разум вселенский, или Господь, как хотите называйте, снабдив человека множеством способностей, в неизреченной своей мудрости поставили на них надежные предохранители. И пока жизнь наша и мораль не изменятся, пока души от скверны не очистятся, сбивать эти замки, снимать ограничители никак нельзя.

Хотя и хочется. Всем хочется все мочь. Однако и с нынешними-то нашими скромными возможностями мы в борьбе с самими собой изнемогаем, а развяжи нам руки, таких бед наделаем — ой-ой-ой! Так-то вот.

Ну что вы, Костя! Спасибо, рада была с вами познакомиться. Будете еще в наших краях — заходите. Да, имейте в виду, трамваи у нас редко ходят, особенно в последнее время.

«Ушел. Ушел, сияя молодостью и самодовольством, столичным костюмом, честолюбием и глупостью. Ушел, так ничего и не поняв, не задав главных вопросов, хотя, казалось, и был от них недалек. Так всегда почему-то кажется. Столько лет прошло, а все надеешься на что-то, говоришь, говоришь… Но, может, и не надеешься уже, а просто тянет побередить прошлое? И знаешь, что не надо, самой хуже будет, а за язык будто так и тянет кто, так и дергает…

Может, я сама виновата? Может, прав был Леонид и надо было открыться, выплеснуть душу: интервью честное, до конца честное дать или воспоминания написать? Но кому они, честные, нужны? Ведь не увидят, пропустят главное, пробегут глазами, заметив, запомнив лишь забавную, фабульную, анекдотическую часть! Их сюжет интересует: кто на ком женился, кто кому изменил, сколько тысяч заработал, а муки изъязвленной души, погибающей под тяжестью дара, которому нет и не может быть применения в этом мире, — это не для них. Из этого не сделать сенсацию. И вместо того чтобы взглянуть на себя через призму услышанного, прочитанного и увидеть в своем глазу бревно, будут в моем соломинку искать. Найдут, разумеется, найдут, да не одну! Найдут, извлекут из жизненного контекста и подадут как «жареное»! Зачем мне это?

Ныне и присно и во веки веков благоухающие розы и волшебный полет, светлая дружба и чистая любовь — все радостное и благородное останется невостребованным, зато в цене насилие, грязь, кровь. И неведомо никому, невдомек, что прежде всего это уродует не зрителя, не слушателя — созидателя. И никто не спросит, как живешь ты с исковерканной душой, из которой давно уже не растут дивные цветы, а лезут, лезут, как убегающая каша из кастрюли, лишь поганые, ядовитые грибы; из которой, потревожь ее невзначай, уж не повеет сказочным ароматом, а разве что вырвется смрадная вонь.

Люди, люди! Мы же зеркало! Мы даем вам то, что вы хотите, то, чего вы от нас ждете, мы становимся тем, чем вы желаете нас видеть! Честь и слава тем, кто может управлять своим даром, а как быть тому, кого он ведет, волочит по жизни, уродует, развращает, калечит?

Боже, Боже мой, прости мне слабость мою, прости грехи мои вольные и невольные!..»

— Матильда?! Это опять ты… Ну что тебе, дьявольское наваждение, тварь рогатая, усатая, тварь премерзкая? Что серпами-челюстями шевелишь, хоботом кровососным поводишь, клювом гадостным щелкаешь? Уйди, нечисть, не мучь!

Лапы, клешни, щупальца свои поганые убери, убери от меня! Не я, не я тебя вызывала! Не хотела я, навсегда забыла, зареклась! Это он, он, франт этот ласковый, щеголеватый, пустой, он тебя вызвал! Он вспоминать, говорить заставил! К нему иди — вон он на остановке мается, дожидается своего трамвая.

Иди, лети, ползи, катись со всех своих ног, лап, крыльев, колес, гусениц! Бог свидетель, я хотела, старалась отрешиться, очиститься, отречься от дара этого проклятого, но раз уж снова о нем вспомнили, разбудили демона, так пусть он их, а не меня мучит. Иди, ночь — твое время!