— Пусть меня спишут в диспетчера, если после того, что я расскажу, вы не измените отношения к насекомым, — пробасил Роман Эдуардович Стамов, он же Рэд Стамов, он же Звездный Волк.

Я тихонько притворил дверь и протиснулся к свободному стулу.

— Теперь-то отношения с тахильдами стали лучше, а помните, раньше чуть не до вооруженных столкновений доходило? Нынче они притихли, еще бы, крупнейшую эскадру звездных крейсеров потерять — не шутка. А началось все с того, что меня послали к Скорпиону — зоопарк колонистам отвезти. Должны же тамошние дети фауну своей прародины знать, и не только по микрофильмам. Вы смеетесь! — Голос Звездного Волка гудел, как из бочки. — Вы думаете: мышки, мартышки, крольчатки, бельчатки — как хорошо! Знаете, сколько у человека нервных клеток? Около тридцати миллиардов! Так вот, половину я потратил на этих животных.

Со мной, то есть со зверями, должен был лететь специалист по перевозкам животных, но его внезапно вызвали на Лигду по случаю обнаружения там трехголового змея. А заместитель его на Ольвии застрял. Должен был на Землю чету игуанодонов доставить, но те перед самой отправкой сбежали.

Сотрудники зоопарка лететь не могут — пока анализы сдадут, пока визы оформят… Время идет, звери, загруженные в корабль, пищат и воют, на волю хотят. Естественно, у них в зоопарке у каждого загон не меньше стадиона и все удобства, не то что на «Хризантеме».

День искали сопровождающего, два, наконец Пал Сидрыч, начальник Космопорта, вызвал меня к себе и ласково так говорит: «Понимаешь, Рэд, некому лететь. На тебя вся надежда. Выручи, не подведи. Ты уж как-нибудь один на Скорпион сходи, а? Ты только доставь живность, а зоотехника мы туда с Оберона мигом на попутках подкинем. Руководство по уходу за зверушками тебе дадим, не съедят же они тебя, в клетках ведь. Рискни!»

Уговорил. Жду диспетчера с маршрутным листом, а вместо него появляется директор зоопарка, седенькая такая старушка.

«Здравствуйте, голубчик. Наконец-то минутку выбрала, посмотреть, как мои питомцы тут устроились. Проведите, будьте добры».

Пошли мы к клеткам. Около каждой старушка останавливается, разговаривает. Не со мной, естественно, — со зверями. До слонихи дошли, встала старушка, поглаживает ей хобот: «Настенька, маленькая моя, как тебе тут живется? — и ко мне: — А вы, молодой человек, знаете, что она вот-вот родить должна?»

Я так и сел на комингс. А старушка дальше идет, лакомые кусочки сквозь прутья клеток просовывает. Дошла до здоровенной гориллы, руками всплеснула и причитать начала: «Дитятко, Сигизмунд! Кто это тебя так?! — и на меня, как на палача и душегубца, смотрит: — Это же ручная обезьянка! Она с нашими сотрудниками за одним столом ест, с их детьми играет. Как вы решились его в клетку засадить? У него же характер от этого испортится! Смотрите, довели до чего!»

А я знать не знаю, до чего довел. Нормально сидит, жрет банан.

Прижимается старушка к прутьям клетки и чуть не плачет. Оставил я ее — и бегом к начальнику Космопорта.

«Так и так, — говорю, — Пал Сидрыч, снимай меня куда хочешь, лучше я на автоматической линии Венера-Земля уран возить буду, чем со зверями дело иметь. Сигизмунд в клетке! Директорша рыдает! Слониха рожать собирается!»

Усадил он меня. Поговорили. Убедил. Сигизмунд — милейшее создание, слониха раньше Скорпиона не родит, а пилотов других нет. Рассовал я по карманам бананы, загрузил корабельный информатор кристаллозаписями об уходе за животными и стартовал.

К концу десятого дня мы с Сигизмундом рассорились — я съел его банан, совершенно случайно, а он якобы случайно замкнул систему вентиляции. То есть не напрочь, конечно, всего-то раз-два рисингулятором по пульту треснул, но вытяжка работать стала скверно.

Слониха, собиравшаяся рожать, родила. Я не акушер, а одновременно вести корабль, чинить вентиляцию (вонища страшная!) и принимать слоненка — покорно благодарю. Стало мне сниться, когда заснуть удавалось, что рожает слониха бегемотика с крылышками, а Сигизмунд его похитить хочет. Ну и прочие увлекательные вещи. Короче, не уследил я за менгоцитором — экспериментальный образец, кстати, его в производство так и пустили, — и пришлось мне выруливать к Айпе — подремонтироваться.

Айпа — небольшая, очень милая планетка, вся водой покрыта, один материк размером с Австралию. Благополучная планетка: ни войн, ни эпидемий. И расположена как раз на большой космической дороге, так что инопланетяне у них не редкость.

Землян, правда, поскольку айпинцы с тахильдами торгуют, еще не было. Но мне-то выбирать не приходилось.

Дал я запрос и опустился недалеко от столицы. Едва успел разгерметизироваться и уборку сделать, как специалисты местные прибыли, ремонтники — большая толпа, ребята веселые, симпатичные. Заходят на корабль и, смотрю, начинают маяться. Шутить перестали, жмутся, один другого вперед пропускает и всё на меня поглядывают. Что такое?

Три зала прошли — гляжу, народу поубавилось, и звуки от шлюза непонятные доносятся. К рубке только двое дошли. Бледные как смерть, рты кривятся, глаза из орбит лезут, вот-вот упадут. Я с перепугу: «Водички не хотите ли?» Не хотят. А хотят они к выходу. Помог я им назад выбраться, собрал остальных по закоулкам. Кто лежит, кто сидит — на стену опирается. И грязно вокруг. Вынес я их, разложил на травке — часа полтора в себя приходили.

Как очухались, один, тот, что поменьше шутил, со своими пошушукался, костюм оправил и говорит на интерлинге:

— Вы нас, пожалуйста, извините, но в корабле вашем мы работать никак не можем. — И на свой нос показывает. — У нас, понимаете, обоняние не выдерживает…

Вентиляцию починить мне так и не удалось, здорово ее Сигизмунд отделал. Пришлось в корабле одному работать. Приборы и детали мне доставляли быстро, но из-за монтажа задержка вышла. Тут я и встретился с тахильдами. Но это было потом, а до того… Какое там море, какие яхты, а сады под водой… — И Звездный Волк позволил себе лирическое отступление.

Гости, сидевшие в непринужденных позах, препарировали фрукты и изобретали диковинные коктейли. Удивительно: когда бы я ни зашел, всегда у Рэда гости, и всегда он рассказывает что-нибудь интересное. То, чего нет ни в газетах, ни в «Мониторе», ни в «Новостях». Вот только трудно понять, где он правду говорит, а где горбатого лепит и гостям лапшу на уши развешивает. Иногда такое загнет, пентаксером не разогнешь, а оказывается, правда. А иногда…

Лирическое отступление кончилось, нежный рокот сменился грозным набатом:

— Начал я бегать по их учреждениям, пока не добрался до президента. «Какая такая, — говорю, — торговля — сорок звездолетов! Я видел снимки в наших каталогах — это же боевая эскадра!»

А президент мне: «Мы много лет торгуем с тахильдами, и никогда они не питали против нас вражды и неприязни».

«Не знаю, — говорю, — что они питали и чем вообще питаются, но на эти крейсера можно всю Айпу погрузить. Посадите два корабля, для торговли за глаза хватит, зачем же все?»

Черная шевелюра Звездного Волка метнулась по комнате, как знамя анархистов, и я пожалел незнакомого президента — Рэд, когда его задевали за живое, бывал несдержан.

— Тут этот президент мне грубости говорить начал: дескать, вы здесь без году неделя, а мы сами с усами и без вас разберемся. Ну, я ему тоже кое-что сказал… — Звездный Волк опустился в кресло, и по комнате разнесся жалобный скрип.

— Все общественные организации обегал, и всё без толку. И не то чтобы все везде сами с усами были — кстати, ни усы, ни борода у айпинцев почему-то не растут, — и не то чтобы такое уж доверие они к тахильдам питали, однако убедить я никого ни в чем не сумел. — Звездный Волк гулко вздохнул. — Да оно и понятно. Не хотели они мне верить, потому что сделать что-нибудь было трудно, закрывали глаза, надеялись, авось пронесет. У них ведь планета мирная — оружия нет, армии нет. Ну, запретят они посадку — так если готовится экспансия, тахильды сожгут два-три города — им это ничего не стоит — и все равно сядут.

Хотел я сигнальную ракету послать, Космический Патруль предупредить, так не наша зона — с тахильдами связываться не станут. Да и сомнения меня одолели: вдруг они действительно торговать летят, кто их знает?

Словом, покружилась эскадра тахильдов вокруг Айпы и начала садиться — дали им таки «добро».

Я как раз в этот момент в столице был. Улицы пустые, попрятались жители. Солнце светит, фонтаны звенят, воздух прохладный, чистый, морем пахнет — благодать. И вдруг эти — гарь, гул, скрип, скрежет, бр-р! Едут по широким площадям, по светлым проспектам, по зеленым бульварам черные горбатые бронемашины, грохочут для устрашения, дымят и такую вонь испускают, что глаза щиплет.

Я бегом к звездолету, а там уже десятка два айпинцев собралось. Да, забыл сказать, бегал-то я по всяким учреждениям не вовсе без пользы, оброс, знаете, сомневающимися. Вот они к «Хризантеме» и стянулись, обсудить и понять, что к чему и как дальше жить. Обговорили мы положение, выгрузили животных, а сам корабль во избежание неприятностей уничтожить решили, я им объяснил вкратце, какие у нас с тахильдами отношения.

Превратился я из капитана корабля в хозяина зверинца. Сменил красный комбинезон звездолетчика на белый полотняный костюм, бороду сбрил, превратился в типичного айпинца. Стал даже сомневаться, увижу ли еще когда-нибудь Землю и не приснилась ли мне «Хризантема». Совсем было приуныл, едва Сигизмунду завидовать не начал, да стали тут в мой зоосад айпинцы заглядывать. Кто приходил, чтобы чадам своим слониху со слоненком показать, а кто и со мной парой слов переброситься.

Да… Стал я хозяином зоосада. А уж сколько забот мне эти самые звери доставляли! — Звездный Волк охватил волосатыми лапами свою многострадальную голову и возвел очи горе. — Куницы, лисицы, бегемоты, один крокодил чего стоил! У каждого свой режим, своя диета… Вот пчелы, например, ну какой из меня пасечник? Пришлось их вместе с осами на цветочные поля выпустить — может, приживутся? И прижились.

Выпустил я их и думать об этом забыл, поважнее дела были. А как-то раз иду к своему зверинцу и вижу: кто-то в парке в высокой траве барахтается. Подошел поближе — тахильд, рыженький такой, плюгавенький, он за мной давно уже наблюдал. Извивается весь, как червяк, шею трет. Потом затих, заулыбался блаженно, только руки и ноги судорожно подергиваются. Что такое? Осмотрел пострадавшего — оказывается, оса его укусила. Видели вы, чтобы человекообразные от осиных укусов в обморок падали? Нет? Я тоже. Тут у меня и появилась мысль: а нельзя ли тахильдскую аллергию на ос как-нибудь использовать?

Айпинцы — народ мирный, тихий, но и они уже изъявлять недовольство начали, в группы стали организовываться. Еще бы! Своя планета, а носа из дома не высуни — чужие порядки, чужие законы. Слышали, наверное, как тахильды на оккупированных планетах себя ведут, рассказывать не буду.

Объединяться-то айпинцы начали, да только мало от этого было проку. Тахильды чуть что — машину специальную вызывают, и она всех недовольных вонючей жидкостью обливает. И довольных тоже, для профилактики. Какое уж тут недовольство, какое сопротивление, когда айпинцы и так еле дышат?

Но толковые ребята везде найдутся. Посоветовался я с ними насчет ос, провели мы кое-какие опыты и, представьте себе, придумали способ борьбы с тахильдами. Яд, который осы при укусе выделяют, для тахильдов сильнейшим наркотиком оказался.

Стали наши люди, то есть айпинцы конечно, появляться у тахильдов в казармах, суля им за весьма умеренную плату немыслимые наслаждения — коробочку, в которую оса упрятана. Сунул туда палец — несколько неприятных мгновений, а потом полдня блаженства.

На первых порах было трудно, опасались солдаты, но со временем поняли, что к чему, и дело наладилось. От рядовых цепочка потянулась к командирам. Попробовал один, сказал другому, появились у нас постоянные клиенты, а потом и без нас дело пошло. Секрет-то простой. И вскоре на улицах и площадях, везде, где были цветники, можно было встретить тахильдов, ловящих ос.

Тут высшее начальство издало приказ о запрещении и уничтожении ос. Все клумбы и газоны в городах мазутом залили, поля начали какой-то дрянью опрыскивать, — поздно: тахильды, чудеса исполнительности и послушания, уже вкусили запретный плод. Они перестали понимать, в каком мире живут; во всяком случае, тот, что грезился, нравился им больше реального. Туманные мечты оказались сильнее дисциплины и страха наказания. Приказы исполнялись кое-как, затем их вовсе перестали исполнять, и, наконец, настал момент, когда начальство прекратило их отдавать. Тогда-то и выступили группы Сопротивления.

Да, так все и произошло, без выстрелов и кровопролития. Айпинцы, сменив тахильдов на станциях связи, продолжали посылать блистательные отчеты командованию эскадры, до тех пор пока к Айпе не подошел корабль Космического Патруля. Между айпинцами и землянами начались переговоры, и отряд звездолетов, направленный тахильдами на Айпу, после того как связь с эскадрой прервалась, вынужден был отбыть ни с чем.

Звездный Волк ухмыльнулся и распушил пятерней смоляную бороду, придававшую его лицу людоедское выражение.

— Вот, пожалуй, и всё о насекомых. Я отношусь к ним с куда большим уважением, чем, скажем, к гориллам. Особенно к осам. Правда, когда я улетал с Айпы, их там развелось слишком много, но…

— А откуда там взялся Патруль? Ты же не мог его вызвать, если «Хризантема» была уничтожена?

— И как тебе удалось вернуться назад?

— Где зоопарк?

— Зачем тахильды захватили Айпу?

И без того широкое лицо Звездного Волка расплылось в улыбке. Он наслаждался вниманием к своей персоне, и я невольно подумал, что тщеславие временами затмевает в нем все присущие ему добродетели.

— Не могу вам сказать, зачем тахильдам понадобилась Айпа. Когда я улетал на одном из их звездолетов, этот вопрос как раз обсуждался учеными мужами планеты, но пленные к тому времени еще не совсем пришли в себя и толком ничего сообщить не могли. Как только тахильды лишились ос, у них началась страшная депрессия. А зоопарк пришлось оставить айпинской детворе, за что мне и намылили шею в Управлении. — Звездный Волк шутливо потер свой мощный загривок. — Патруль встретил меня на границе Солнечной системы, и мне едва удалось объяснить, кто я такой и почему прилетел на чужом корабле.

Выбрав с подноса крупное вишнеяблоко, Звездный Волк впился в него зубами и, блаженствуя, откинулся на спинку кресла, предоставив нам переваривать услышанное.

Как всегда, кто-то верил ему безоговорочно, кто-то сомневался в достоверности деталей, а кто-то пытался сопоставить рассказанное с официальной версией замирения с тахильдами. Однако уличить рассказчика во лжи не пытался никто. Здесь собрались люди, хорошо знавшие Звездного Волка, которые понимали, что дыма без огня не бывает. Даже если дело было и не совсем так, как рассказал Рэд, то что-нибудь подобное все же имело место. Я слышал от него и не такое. Причем удивительно, но Рэд, сколько я его помню, никогда не искал приключений. Они сваливались на него сами и, мне кажется, удовольствия ему не доставляли, разве что когда он рассказывал о них своим друзьям.

Внезапно наш обмен мнениями был прерван недовольным выкриком:

— Позвольте, но ведь это сказки! Это же совершенно не научно!

В углу комнаты стоял сухощавый человек с невыразительными чертами лица. Уши его пылали, в руках он сжимал коробочку диктофона.

— Кто это? — недоуменно поднял брови мой сосед слева, одетый в желтый комбинезон пилота Приземелья.

— Не знаю, — пожал я плечами, — но уверен, что если бы Рэд так открыто не тешил свое тщеславие, ему бы и в голову не пришло выступать с опровержением.

Звездный Волк между тем радостно улыбнулся:

— Замечательно! Не перевелись еще Фомы неверующие! Без них просто невозможно достойно завершить рассказ!

Он фыркнул, и задремавший было на его коленях кот подпрыгнул и метнулся к дверям. Звездный Волк поднялся и пошел к длинным, во всю комнату, стеллажам, заваленным всякой всячиной.

— По-айпински вы вряд ли читаете, но все же я надеюсь, что это рассеет ваши сомнения. — И он протянул усомнившемуся небольшой диск, размером чуть меньше ладони. Все присутствующие сгрудились вокруг, заглядывая друг другу через плечо. Я тоже подобрался поближе к доказательству. Это была медаль, выполненная из блестящего белого металла. На одной стороне ее в кольце непонятных значков было крупное изображение осы, на другой — профиль Звездного Волка.

Когда я вылез из моря, Звездного Волка уже окружила толпа почитателей. Загорелые тела образовали плотное кольцо, отгородив от меня полотенце, сифон-холодильник с газированной водой и пеструю подстилку.

Лежать на голых камнях неприятно, но пробираться к Звездному Волку я не стал. Незачем привлекать внимание к моей скромной персоне, да и Рэд не любит, когда его прерывают.

— Знаю ли я, что такое эффект Бурова? — вопрошал между тем мой товарищ субтильную белокурую девушку, загоревшую настолько, что ее кожа стала значительно темнее волос. — Знаю, если вы подразумеваете историю с ожерельем. Еще бы мне ее не знать!

Звездный Волк разразился хохотом, от которого слушатели содрогнулись.

— А вот знаете ли вы, что если бы не я, никакого ожерелья, возможно, и не было бы? И неизвестно, что дарили бы женихи своим невестам в знак пламенной любви.

Тотчас раздались голоса, требующие разъяснений, и Звездный Волк начал рассказ.

— Вряд ли вы помните, при каких обстоятельствах Буров оказался на орбите Зейры, а дело было так. «Прима» шла к этой планете, чтобы высадить экспедицию, но когда Буров ушел в первый поиск, нас вызвали на Эксперимент. Исследования пространственно-временной постоянной, которыми занимались физики, показали, что надо срочно эвакуировать людей с этой планеты. Времени у нас не оставалось, и Гальцев, капитан «Примы», принял решение идти к Эксперименту, не дожидаясь возвращения Бурова. Чтобы Степану было не одиноко дожидаться «Викинга», который должен был пройти мимо Зейры через три недели, Гальцев предложил оставить на автоматическом маяке одного из команды. Был брошен клич, и первым добровольцем оказался я.

Честно говоря, Бурова я почти не знал, и двигали мной исключительно корыстные побуждения. Во-первых, капитаном на «Викинге» был мой старинный приятель, а во-вторых, мне страшно надоел Гальцев. Пользуясь тем, что «Незабудка» стоит на ремонте, он не упускал случая назвать меня экс-капитаном и пошутить по поводу моей незавидной участи. Иногда это у него получалось, но подобные шутки надоели мне еще в те времена, когда, собственноручно уничтожив «Хризантему», я вынужден был болтаться по чужим кораблям. Кроме того, у меня вообще аллергия на людей, хохочущих над собственными остротами.

Словом, когда Буров вернулся из поиска, он обнаружил на орбите лишь автоматический маяк и меня на нем. Конструкторы не предусмотрели на маяке жилых помещений, и потому я был рад Бурову. Он при виде меня тоже обрадовался, но, узнав, что «Прима» ушла на Эксперимент, помрачнел и, поразмыслив, во всеуслышание проклял пространственно-временную постоянную и всех, кто тратит время на ее поиски.

Каждый звездолетчик время от времени проклинает ее в душе, сколько раз мои собственные планы рушились из-за необходимости совершить внеочередной рейс на Эксперимент, но чтобы клясть ее вслух — это уж слишком! Я сделал Степану замечание, и, как потом выяснилось, напрасно, потому что вместо трех недель мы просидели на орбите Зейры два года. Сами понимаете, находиться столько времени на одном боте с человеком, которому сделал замечание, не очень приятно.

Виноваты во всем были эти ребята с Эксперимента. Они как-то неудачно проткнули пространство, и Зейра вместе с дюжиной других планет попала в пространственный кокон. Объяснить это явление довольно сложно, однако важно другое: пока образовавшийся кокон не рассосался, добраться до нас было нельзя.

Ну, если уж вас так интересует, что это за кокон, я попытаюсь объяснить. Поранили вы себе, например, руку, начинает она подживать, и на месте пореза появляется твердый рубец, этакое уплотнение ткани, которое черта с два проколешь или порежешь. Вот и там возникло подобное уплотнение пространства, а мы оказались внутри него.

Но тогда мы об этом не догадывались. Приемной аппаратуры межпланетного действия у нас не было, и мы не особенно удивились, когда в назначенный срок «Викинг» не пришел: ведь это экспедиционный корабль, а не рейсовый. Ожидая его со дня на день, мы обрабатывали результаты вылазки Бурова на Зейру, вели наблюдения с орбиты — в общем, были заняты делами.

Однако месяца через полтора, когда работы были завершены, мы всерьез приуныли. Жизни нашей ничто не угрожало, системы обеспечения функционировали нормально, и мы не сомневались, что рано или поздно корабль за нами пришлют, но заниматься до его появления было решительно нечем — десантные боты, как вы знаете, мало приспособлены для проведения досуга.

Чтобы как-то скоротать время, мы вылизали бот до зеркального блеска, проверили и отремонтировали все, что нуждалось и не нуждалось в проверке и ремонте, и стали придумывать себе развлечения. Писали стихи, рисовали, изготовили массу различных игр, начиная с современных, вроде финиш-фант, и кончая старинными шахматами и нардами. Даже в крестики-нолики пробовали играть, но все это нам быстро надоело, да и силы были слишком неравны. Взять хотя бы шахматы… — И тут Звездный Волк сделал небольшое отступление по поводу своего непревзойденного умения играть в шахматы. — Итак, мы изрядно надоели друг другу, а потом Степан вспомнил, что я когда-то сделал ему замечание, и отношения наши стали совсем скверными. Мы разошлись по каютам и начали придумывать, чем бы еще заняться.

Именно тогда Степану и пришла в голову мысль сделать своей жене ожерелье из зеленых камней, подобранных на Зейре. Собирая образцы минералов, он взял вместо положенных по инструкции одного-двух десятка два — для себя. Буров не представлял, что будет с ними делать, но удержаться не смог. Камни были действительно красивы и производили странное впечатление. Казалось, держишь в руках кусочек южного моря — что-то живое и теплое. Когда свет падал под определенным углом, внутри них будто пробегали темные волны. В зависимости от освещения менялся и их цвет — от сине-черного, фиолетового, до светло-салатного. Впрочем, вы, наверно, видели эти камни и сами заметили, как завораживающе они действуют.

Камешки, набранные Буровым, были небольшие, размером со сливу, не чета глыбе, выставленной в Музее минералогии. Сначала Степан принялся обрабатывать их вручную, но вскоре понял, что так ему придется лет десять трудиться над ожерельем, и, переборов себя, обратился ко мне с просьбой помочь ему сделать примитивный станочек. Средств в нашем распоряжении было мало, и станочек вышел и впрямь примитивный, но лучше такой, чем никакого.

Почти два года Буров работал над ожерельем. Грубо обточив камни на станке, он потом доводил их вручную, вырезал узор, соответствовавший, на его взгляд, рисунку, который угадывался в заготовке, шлифовал их. Работа была кропотливая, и я не раз поражался его терпению, тем более что занятие это казалось мне бессмысленным. На Земле, на любой обжитой планете или космической станции все это можно проделать за несколько часов, ну пусть дней.

Мнение свое я, естественно, держал при себе, на второй год заточения мы стали очень вежливы и внимательны друг к другу, в таких условиях иначе просто не выжить. Да. Так вот, когда «Олень» принял нас на борт, ожерелье было закончено, и Буров очень им гордился.

К тому времени мы изрядно соскучились по Земле, Степан чуть не вслух грезил о жене, а я — о «Незабудке». Словно кузнечики, прыгали мы с корабля на корабль, с одной планеты на другую, пока наконец я не узнал на Луне, что «Незабудка» уже вышла из дока и отправлена в рейс. Весть была тяжелая, и я отправился в Управление, чтобы выяснить свою дальнейшую судьбу. Степан поначалу хотел идти вместе со мной, за компанию, так сказать, но в последний момент раздумал и остался ждать пассажирский корабль на Землю.

Известие, поджидавшее его на планете, было во много раз хуже того, что сообщили мне о «Незабудке». Жена Степана заболела спунсом. Вы знаете, что это такое. Вера была в числе тех двадцати человек, которые заболели при обследовании старинных складов биологического и химического оружия, оставшихся от эпохи Разоружения…

Звездный Волк сделал паузу, посмотрел на мирное, залитое солнцем море, на далекие белые паруса, напоминавшие птиц.

— Да, редко бывают такие неудачные возвращения, — продолжал он, нахмурившись. — О несчастье, случившемся с Верой, Степан узнал в информатории Космопорта и, взяв гравилет, полетел в санаторий «Серебряный мыс», куда была помещена его жена.

Весь путь гравилет шел на предельной скорости, и все же дорога заняла часов пять. Конечно, Буров мог воспользоваться скоростным транспортом, но ему никого не хотелось видеть. Люди жили своей обычной жизнью, куда-то спешили, смеялись, делились новостями, спорили, но им не было дела до Веры, и потому Бурову не было дела до них. Он знал, что для спасения его жены и других больных делается все возможное и невозможное, понимал, что страдания двадцати человек не могут и не должны лечь тенью на всю планету, однако горечь и гнев помимо его воли росли, туманили мозг. Горечь от того, что миллиарды людей живут и будут жить как ни в чем не бывало, даже когда Веры не станет. Гнев на Совет Безопасности, не проследивший за тем, чтобы были приняты эффективные меры для охраны жизни и здоровья людей. Гнев на обезьяноподобных предков, которые так изгадили планету, что до сих пор археологическим командам безопасности хватает работы. Мало того, что АКБ ведут поиски на Земле и околоземных орбитах, — Вера рассказывала, что ее коллеги недавно трудились даже на Луне.

Но сильнее горечи и гнева в эти минуты и часы были ненависть и презрение, которые Буров испытывал к самому себе. Не его дело — судить предков и критиковать работу Совета Безопасности, в конце концов предки сохранили Землю, а в Совете сидят люди, и они могут ошибаться. Но как получилось, что он, мужчина, жив и здоров, а жена его умирает?

Вера была еще жива, болезнь удалось блокировать, замедлить ее течение, но даже неспециалисту было ясно, что это не решение вопроса. Стимуляция организма облучениями, вливаниями и еще целым комплексом мер, о которых Буров имел самое смутное представление, могла некоторое время поддерживать жизнь Веры, но как долго? И разве можно такое существование назвать жизнью?

Буров знал, что археологи-чистильщики и раньше умирали от спунса и что работа в АКБ считается едва ли не самой опасной на Земле, но не придавал этому значения. Он до сих пор не мог понять, нет, поверить, что на Земле человеку может что-то угрожать. И вот теперь он, десантник, жив и здоров, а его жена умирает…

Буров не видел ни веселого разлива зелени под гравилетом, ни волшебных зеркал озер, ни плавного парения птиц, уступавших ему дорогу. Он очнулся, только оставив позади белые купола Светогорска, когда до санатория осталось совсем немного. Очнулся и понял, что, как бы ни хотел он сейчас видеть Веру, являться в таком состоянии в санаторий нельзя.

Вдалеке показались коттеджи «Серебряного мыса», блеснула гладь гигантского озера, и Буров дал гравилету команду спускаться.

Он не успел переодеться в Космопорте и так и остался в мятом, стального цвета комбинезоне, резко выделявшемся на фоне молодой зелени. Насколько позволяла высокая, по колено, сочная трава, он широко шагал вперед, не разбирая дороги, и оставлял после себя борозду примятых стеблей, полегших под тяжелыми башмаками. Лугу не было конца, и медовые запахи становились все сильнее, смывали горечь, гнев и обиду на судьбу.

Он шел долго, и перед его глазами плыли яркие звездочки полевых цветов, белые пушистые облака и густо-синее небо. Потом он заплакал, и слезы закрыли от него мир, слышно было лишь сочное жужжание пчел над цветами…

Когда Буров подошел к зданиям санатория, в руках у него был ворох полевых цветов. Встречные, видя их, улыбались, но тут же гасили улыбки, пораженные несоответствием веселости цветов и жестким выражением лица мужчины…

Врач, следовавший за угрюмым десантником, не знал, что делать. Он не хотел допускать его к больной, ей могло повредить волнение встречи, но и задержать пришедшего не решался. Несколько раз он пытался остановить мрачного посетителя, но тот не обращал внимания на его робкие призывы. Так они и шли друг за другом по длинным безлюдным коридорам, и от цветов по серебристым, без единой пылинки стенам разбегались радужные блики.

Ожидая, когда больная проснется, Буров стоял, может, час, а может, больше. Он молча всматривался в ее лицо и не мог его узнать. Он был поражен, раздавлен видом лежащей перед ним женщины. Это была не его жена, не та веселая и бесстрашная Вера, которую он знал и любил и от смеха которой, казалось, и камни начинали улыбаться. Мир рухнул, от него осталось только призрачное чужое лицо на голубоватой ткани медицинского ложа-саркофага.

Вера открыла глаза и теперь смотрела на мужа ничего не выражающим взглядом.

Буров шагнул вперед, и букет, который он до этого инстинктивно прижимал к груди, яркими звездочками рассыпался по серебристому покрывалу.

Коснулось больной дыхание весны, проникшее в стерильные стены вместе с цветами, их яркая окраска разбудила ее сознание или голос близкого человека разогнал туман перед глазами — как бы то ни было, Вера узнала Бурова. И ее слабое, изможденное тело потянулось ему навстречу.

Великан склонился над Верой. Что-то сказал; она видела, как шевельнулись его губы. Протянул к ней руки, громадные, как на фресках Сикейроса, и из этих рук стали падать цветы. Они падали тихо и долго и, казалось, будут падать вечно. Но вот поток цветов кончился, лицо великана приблизилось, словно его увеличил экран визора, и Вера узнала своего мужа.

«Вернулся. Живой».

Она рванулась к нему.

Врач, неслышно подошедший к Бурову, с ужасом смотрел, как на стерильное покрывало в помещении, где даже воздух подвергается специальной обработке, падали цветы. На некоторых стебельках еще оставались прилипшие комочки земли. Глаза больной широко раскрылись, и она чуть заметно шевельнула головой. Врач сделал шаг вперед.

В комнате мягко загудело, по коридору зазвенели бархатистые колокольчики, пахнуло озоном. Глаза больной стали тускнеть, она сжалась и словно уменьшилась, начала растворяться под невесомым покрывалом.

Врач схватил Бурова за рукав комбинезона и потянул к двери. Десантник словно окаменел.

«Да что же вы, не понимаете?! Вы же убьете ее! Быстрее!» — шепотом прорычал врач.

Буров шагнул за ним, но остановился, что-то вспомнив. Он вытащил из нагрудного кармана ожерелье, склонился к жене, слегка приподнял ее голову и застегнул украшение на груди.

Потом они бежали по коридорам, в ушах стоял несмолкаемый звон колокольчиков, и крохотные иголочки впивались в тело.

«Быстрее! — шипел врач. — Быстрее! Облучатель включен!»

«Простите», — сказал Буров, когда за ними закрылась третья дверь и врач прислонился к ней спиной, вытирая пот со лба.

«Идиот! Нате вот, съешьте…» — И он протянул на ладони несколько желтых шариков.

Звездный Волк надолго замолчал, а слушатели беспокойно задвигались.

— Я немного отвлекся. Вас, конечно, интересует само ожерелье, — улыбнулся рассказчик, заметив недоуменные переглядывания слушателей. — Еще немного, и я до него доберусь. Но прежде хотелось бы сказать несколько слов об Андрее Владимировиче, лечащем враче Веры Буровой.

Человек он замечательный, но, как и у всякого человека, есть у него свои недостатки. Одним из них является преклонение перед порядками, установленными в медицинских учреждениях. В этом я убедился во время полуторачасовой беседы, когда пытался доказать ему, что Буров за два года пребывания на орбите Зейры едва не свихнулся от тоски по жене и теперь, не увидев ее, сам может запросто попасть в больницу. Мои доводы не подействовали на Андрея Владимировича, и только вид самого Степана, появившегося в санатории в разгар наших препирательств, поколебал его уверенность в универсальности предписаний о допуске посетителей к больным. Выглядел Буров скверно, и все же, если бы я предварительно не «обработал» Андрея Владимировича, тот вряд ли провел бы Степана к Вере.

Увидев Бурова, Андрей Владимирович поспешил ему навстречу, успев посоветовать мне немедленно вызвать в «Серебряный мыс» кого-нибудь из его друзей. Мне кажется справедливым делить с товарищами не только радость, но и горе, и потому я не замедлил воспользоваться советом врача. Сделать это было нетрудно, за два года мы со Степаном достаточно узнали о жизни друг друга. Позаботившись о том, чтобы Бурова, когда он выйдет от Веры, ждал целый отряд телохранителей, я решил заняться устройством своих дел. Ребята из Управления, которые оповестили меня о болезни Веры и подбросили на Землю, предупреждали, что дел у них здесь часа на четыре и если я не хочу возвращаться пассажирским, то должен торопиться. Судьба «Незабудки» еще не была решена, и мне, естественно, не хотелось терять время на рейсовом корабле. Кроме того, я считал, что мы со Степаном уже изрядно надоели друг другу и лучше мне не попадаться ему на глаза. «Серебряный мыс» я покинул в твердой уверенности, что никогда больше не увижу ни Андрея Владимировича, ни санаторий.

Вспомнил я об Андрее Владимировиче через три месяца, узнав, что жена Бурова не только жива, но и поправляется. Факт поразительный, особенно если учесть, что совсем недавно ее состояние было очень тяжелым, а остальные пострадавшие все еще находятся в закукленном состоянии. Еще больше я удивился, услышав байки о волшебном ожерелье, привезенном Буровым с Зейры. Все знают, что пилоты и техники, готовящие корабли к полетам, народ суеверный и чушь порой плетут несусветную, так что значения я этим сказкам не придал. Однако время до возвращения «Незабудки» у меня было, и я решил посетить «Серебряный мыс» и узнать, что там происходит на самом деле.

Андрей Владимирович, с которым я предварительно связался по фону, встретил меня в парке санатория и, предупредив, что времени у него мало, предложил приступить к изложению моего дела.

«Вам, без сомнения, известны легенды, появившиеся в связи с тем, что Вера Бурова начала поправляться, — начал я. — Причину этого усматривают в целительном действии, которое оказывает ожерелье, привезенное Степаном Буровым с Зейры».

Я сделал паузу, давая возможность собеседнику сказать, что он думает по этому поводу, но Андрей Владимирович молчал.

«На Зейру отправилась экспедиция Гальцева, и мне доподлинно известно, что вместе с прочим оборудованием на корабль доставлено несколько камнерезных агрегатов. Ребята хотят наделать ожерелий из зеленых камней Зейры».

Андрей Владимирович, высокий приятный мужчина, похожий на молодого Дон-Кихота, улыбнулся:

«Ну что ж, пусть делают, если досуг есть».

Я, честно говоря, ожидал другой реакции и несколько опешил.

«Да, но ведь работать над ожерельями они собираются не из любви к ювелирному делу, а чтобы помочь больным спунсом».

«Угу, — кивнул врач. — До меня доходили слухи о лечебном эффекте ожерелья Бурова».

«Ну и как вы считаете?..»

«Что же тут считать? Не вы первый об этом спрашиваете. Думаю, что сами по себе камни, из которых сделано ожерелье, никакими особыми свойствами не обладают, — во всяком случае, наличие таковых на доступном нам уровне приборами не обнаружено. А причин выздоровления, а лучше сказать, улучшения состояния Веры Буровой, может быть несколько. Прежде всего появление любимого человека, которого она очень ждала и за жизнь которого имела основания беспокоиться. Затем сам Буров мог каким-нибудь образом воздействовать на организм больной, случаются всякие экстрасенсорные влияния. Крайне редко, но случаются. Живет себе человек, ничем от других людей не отличается, а в критической ситуации… Сами знаете, бывает».

Я согласился, в критических ситуациях всякое бывает.

«Наконец, но это уже моя собственная гипотеза, вещи могут обладать некими неизвестными нам положительными свойствами, если создатель вложил в них душу. Ну, я не знаю, может, не душу, а любовь, сердце, талант, называйте как хотите», — поторопился добавить Андрей Владимирович, взглянув на меня.

«И если я прав, вряд ли изделия тех, кто улетел на Зейру, будут идентичны ожерелью Бурова. Ваши ребята, конечно, наладят массовое, автоматическое производство — засыпал камушки в агрегат и через двадцать минут получил готовый продукт. Но лечить эти ожерелья не будут. Их сделают без затраты сил создателей, в них не вложат частицу жизни, частицу души, и потому они будут всего лишь красивыми безделушками. Вы ведь сами говорили, что Буров работал над своим ожерельем два года…»

Мы шли по парку и неторопливо разговаривали, то есть говорил в основном Андрей Владимирович, а я слушал. Ветер разорвал и разогнал облака, и небо казалось драгоценным камнем, помещенным в причудливую оправу из еще не облетевшей листвы. Мы беседовали об ожерелье, о спунсе, о том, когда врачи думают приступить к лечению других пострадавших и есть ли надежда на успех. Андрей Владимирович охотно отвечал на мои вопросы, когда они возникали, но мне все время казалось, что он что-то недоговаривает. И тогда я применил недозволенный прием.

Тут Звездный Волк улыбнулся и подмигнул белокурой девушке.

— Вас как будто удивило, что я так пространно описывал путь Бурова к санаторию и его появление там? Но это не моя фантазия, все было именно так. Откуда я это знаю? А вот знаю. Вы ведь не спросили меня, чем я занимался в то время, как Буров точил свое ожерелье. А я делал вещь довольно интересную — психофазосовместитель. Для простоты я назвал его синтезатором образов. Вы о нем ничего не слышали, потому что Комиссия по изобретениям сочла целесообразным и этически возможным применять его лишь в очень редких случаях. Но тогда я еще только испытывал свое изобретение и ни о каких комиссиях не помышлял, потому, не задумываясь, и использовал его в санатории. Мне казалось, что если я смогу оказать Степану хоть какую-то помощь, то рассуждать о том, удобно или неудобно пользоваться прибором, будет просто бессмысленно.

Да и вообще полезность этого изобретения не вызывала у меня сомнения: прибор, способный читать мысли, для врачей и ветеринаров вещь незаменимая. Хотя, если быть точным, мысли читать при помощи синтезатора образов нельзя, потому что мыслим мы чаще всего не фразами, а образами. Вот эти-то образы, используя психофазосовместитель, и можно проецировать на мозг исследователя.

Прибор этот, размером не больше кулака, лежал у меня в кармане и во время разговора с Андреем Владимировичем. Мне ничего не стоило покрутить ручку и настроиться на его мозг, что я и сделал. Сначала я ничего не мог понять из тех отрывочных образов, что возникли перед моим внутренним взором, но потом кое-что стало проясняться.

Мы шли по парку и о чем-то разговаривали — это был первый, реальный план. На втором плане возникла большая комната, наполненная светло-серыми приборами. Я — то есть не я, а Андрей Владимирович стоял около дозирующей установки, ожидая, когда очередная партия препарата будет развешена и запакована. Словно чувствуя мое нетерпение, огоньки на приборной панели перестали мигать, секретный щиток сдвинулся, и готовые ампулы одна за другой заскользили по желобу.

Второй план смазался, а потом я увидел себя входящим в палату Веры Буровой. Крышка ложа-саркофага отъехала в сторону, в ладони у меня оказалась одна из ампул. Я прилепил ее на руку Вере чуть повыше локтя, проследил, чтобы лекарство всосалось под кожу, и снял пустую скорлупку. Перед глазами побежали ряды формул, и я очутился в операторской, смежной с палатой. Там я проверил показания приборов, готовность облучателя, работу самописца, фиксирующего малейшие колебания в состоянии больной, и подошел к стерилизатору, похожему на большой аквариум. Здесь все было в порядке и в проверке не нуждалось, но я не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться изумительным цветом камней ожерелья, лежащего в желтоватом растворе.

«…Мне нравится легенда об ожерелье, но главным в ней, мне кажется, все-таки должен быть человек, а не холодные камушки. С какой бы далекой планеты они ни были привезены», — вернул меня в парковую аллею голос Андрея Владимировича.

Я согласно кивнул, мы подошли к выходу из парка, и, поскольку ничего больше Андрей Владимирович говорить не собирался, я поблагодарил его за содержательную беседу. На языке у меня вертелся вопрос: зачем врачу понадобилось сочинять сказку про ожерелье, место которому он отвел не на шее больной, а в стерилизаторе, — но я промолчал. В конце концов, я сам иногда люблю подбавить тумана для выразительности. — И, уставившись вдаль, Звездный Волк начал мерно поглаживать свою замечательную бороду.

— Да-а-а… — растерянно протянул длинный парень с черными и прямыми волосами до плеч. — Вот, значит, как на самом деле было… Я знал, что других чистильщиков вылечили сепаратином-14, но был уверен, что Буровой помогло именно ожерелье.

Остальные слушатели тоже смотрели на Звездного Волка с неодобрением, они были разочарованы.

— Значит, все привезенные с Зейры ожерелья — никому не нужные побрякушки? — спросила белокурая девушка, отодвигаясь от Звездного Волка.

— Ну почему же ненужные? Красивые ювелирные изделия, женщинам нравятся, мужчинам тоже — смотрят на них и глаз оторвать не могут. А положительные эмоции чем не лекарство? Впрочем, что это мы всё про ожерелья да про ожерелья? Давайте я вам лучше свой синтезатор образов продемонстрирую. Где-то здесь должен быть желтый портфель…

Портфель нашелся сразу, и все же, когда Рэд достал из него небольшую коробочку, похожую на фон связи, ни одного человека рядом с нами не осталось.

— Куда это они разбежались? — поднял на меня удивленные глаза Звездный Волк.

— Кому хочется, чтобы его мысли, пусть даже самые благородные и в виде образов, становились достоянием других? — спросил я, тоже испытывая великое желание куда-нибудь улизнуть.

— Но почему никто не захотел понять принципы работы прибора, если уж не воспользоваться им? Казалось бы, юношеская любознательность…

Я пожал плечами. Никогда не замечал за Рэдом припадков наивности.

— Хм… Значит, Комиссия правильно решила не давать хода моему изобретению.

— А ты сомневался?

— Сомневался. Но не настолько, чтобы утаить один из приборов для корыстных целей, — усмехнулся Рэд, заметив, что я с опаской поглядываю на маленькую коробочку в его руке. — Это обычный фон связи.

— Понятно, — сказал я с сомнением.

— Ну да, мне захотелось проверить выводы Комиссии и заодно разогнать почтенную публику.

— Зачем? — удивился я, зная, что мой друг любит потешить свое тщеславие.

— Затем, что я уже перегрелся и сейчас самое время пойти поплавать. Ведь мы сюда ради этого пришли? Кроме того, мне сегодняшняя публика не понравилась. Ну, идем?

Мы направились к пенной полосе прибоя.

— Они не понравились мне потому, что никто не спросил, по какой причине сепаратин начали давать именно Вере. Кстати, не сепаратин-14 — его тогда еще не было, — а сепаратин-11.

— Наверно, сразу не сообразили спросить.

— Молодежь должна соображать сразу. Это мне или тебе простительно… — недовольно проворчал Рэд.

На мой взгляд, к умудренным жизнью старцам нас причислять еще рано, но вместо того, чтобы спорить по этому поводу — а поспорить Рэд ой не дурак, — я спросил:

— Так почему же действие лекарства проверяли именно на Буровой?

— Ей неожиданно стало лучше. Лучше, чем всем остальным больным. Чтобы сломить болезнь, необходим был небольшой толчок.

— Значит, ожерелье все же подействовало?

Я так и не понял, то ли гул прибоя заглушил мой вопрос и Звездный Волк его не услышал, то ли он посчитал излишним ставить точку над «i» своим ответом. А может, толком и сам не знал, пора ли ее ставить.

— Ты никогда не удивлялся тому, что на Земле теперь почти нет лысых?

Я пожал плечами.

— Наверно, изобретено средство, предотвращающее облысение или восстанавливающее волосяной покров. Не думал над этим вопросом. И потом, почему же нет? Я видел…

— Увидеть лысого теперь можно крайне редко, а раньше их на Земле было великое множество. Ну, раз ты этим вопросом не интересовался, то о панцироносцах, наверно, не знаешь.

— Погоди, погоди, что-то знакомое…

Я попытался вспомнить, где мне приходилось слышать это название, но не смог. Непонятно, с чего это Звездный Волк заинтересовался лысыми, сам он, кажется, на недостаток волос никогда не жаловался, шевелюра у него дай Бог всякому.

— Ладно, не мучайся. Панцироносцы — это животные, похожие на земных муравьедов, только одетые в броню, они водятся на второй планете Фи-17. Сама-то планета ничем, кроме бесконечных пустынь, не примечательна, но панцироносцы заинтересовали ученых, а потом и широкую общественность. Из их жира впервые было получено эффективное средство, восстанавливающее рост волос. На планете поставили Базу, и в течение ряда лет ее сотрудники занимались добычей жира этих животных, одновременно работая над созданием препарата, способного его заменить. Раз в год на планету, названную каким-то шутником Нелысью, прилетал корабль, доставлял почту и забирал готовую продукцию. Со временем заменитель жира панцироносцев был найден, и планета опустела.

Рэд с беспокойством взглянул на Гастель и, кивнув на прозрачную стену с плывущими в глубине цветными фигурами, попросил:

— Не мог бы ты поставить что-нибудь более спокойное?

— Сейчас.

Стараясь не выказать своего удивления, я щелкнул переключателем, расположенным в подлокотнике кресла.

Оранжево-зеленая гамма стены изменилась на желто-голубую, скорость движения цветных фигур уменьшилась, формы их стали мягче.

— Спасибо.

Звездный Волк еще раз украдкой взглянул на Гастель, пошевелил мощными плечами и откинулся на спинку кресла.

— Я так подробно рассказываю про Нелысь потому, что примерно год назад меня вызвали в Управление и предложили слетать на эту планету. Оказывается, химики, изготовившие заменитель жира панцироносцев, поторопились. По прошествии времени выяснилось, что у некоторых людей, использовавших синтезированное средство, волосы опять выпали, тогда как препарат, изготовленный из натурального жира, рецидивов облысения не давал. Было решено продолжить исследования панцироносцев, и мне поручили привезти с Нелыси законсервированные запасы их жира, что были оставлены там за ненадобностью. Ты знаешь, Базы на покинутых планетах не демонтируют — нерационально.

Я кивнул.

— Сам понимаешь, я транспортник, извозчик, как нас называют, и маршрутов не выбираю — куда пошлют, туда и лечу, мне в общем-то все равно. Но это направление меня не порадовало: у каждого извозчика есть свои любимые грузы, трассы и районы. Еще меньше меня обрадовало известие о том, что на Нелыси сейчас живет и работает Отшельник. О панцироносцах ты не слышал, но об Отшельниках, по-моему, знать должен.

Я снова кивнул. Об Отшельниках — людях, по тем или иным причинам покинувшим Большой Мир, я, конечно, слышал. Тема эта неоднократно обсуждалась даже на Большом Совете, и хотя каждый раз возникали бурные споры, решение Совета оставалось неизменным: если человек стремится к одиночеству, не следует ему мешать. Вероятно, решение это было правильным, потому что большинство Отшельников рано или поздно возвращались к людям.

— Корнель Уоттер обосновался на Нелыси лет восемь назад, и у меня не было ни малейшего желания нарушать его одиночество. Я намекнул об этом в Управлении, но меня успокоили, сказав, что о предстоящем визите Отшельник предупрежден и возражений не имеет. Мне только необходимо взять для него кое-какие приборы и материалы. Если у меня есть желание, я могу ознакомиться со списком предметов, запрошенных К. Уоттером, если же такового не имеется, мне следует грузить «Незабудку» и отправляться на Нелысь.

Отшельники иногда сами прилетают за необходимой аппаратурой, и просьбы их обычно удовлетворяют, к тому же Бюро доставки уже запаковало все заказанное Уоттером в контейнеры и, значит, ничего особенного там быть не могло. Я переправил груз на «Незабудку» и стартовал на Нелысь.

Звездный Волк замолчал, уставившись в видеостену.

Я не узнавал своего друга. Начать хотя бы с того, что, долетев на обратном пути до Луны, он связался со мной, перед тем как лечь в пятичасовой карантин, и попросил встретить его на Земле. Уже это было ни на что не похоже — Рэд обожал неожиданности и норовил сваливаться на своих друзей и знакомых как снег на голову. К тому же встречающих и провожающих он терпеть не мог.

Внешне он, правда, почти не изменился, разве что с лица сошел загар и резче стали морщины, идущие от крыльев носа к углам рта, но было видно, что он чувствует себя не в своей тарелке. Казалось, он напряжен и растерян одновременно, словно что-то, с чем он справиться не в силах, гложет его изнутри. Впрочем, я не припомню задачи или ситуации, с которой Звездный Волк не справился бы.

Одно то, что, встретившись со мной в Космопорте, он категорически отказался от каких бы то ни было мероприятий, заявив, что хочет посидеть в тихом месте и надеется получить от меня дельный совет, было событием из ряда вон выходящим. Посидеть в тихом местечке! И это предлагает он, который от таких мест всю жизнь шарахался, как гроссмейстер от компьютера, и любое самое тихое место превращал в шумное! Да еще хочет получить совет, ха-ха! Я был свидетелем тому, как он охотно дает советы другим, но не слышал, чтобы сам он пользовался когда-нибудь чужими.

Наконец, что за девушку привез с собой Звездный Волк? Ради нее он прервал рассказ и попросил заменить свою любимую «бодрящую» светозапись «успокаивающей», а это говорит о многом. Раньше он подобную светопись не выносил, утверждая, что она годится только для слабонервных. Но Рэд — Ромка Стамов, позднее Роман Эдуардович, а еще позднее Звездный Волк — никогда не любил слабонервных, уверяя, что нервы в наш век — привилегия художников и композиторов.

Девушка была симпатичная — слов нет, и неудивительно, что, встретив ее, Звездный Волк изменил своей привычке заводить романы исключительно на Земле. Более того, она была не просто симпатичной, а красивой, и эта красота почему-то меня тревожила. Впрочем, настоящая красота и должна поражать.

Я взглянул на Гастель, молчаливо сидящую в кресле в противоположном углу комнаты и задумчиво потягивающую через соломинку фруктовый коктейль. Казалось, она забыла о нас, целиком занятая своими мыслями.

— Итак, я аккуратно посадил корабль на приготовленную площадку и стал ждать Уоттера, — продолжал Звездный Волк. — Минут через тридцать из-за песчаных барханов выполз неуклюжий, похожий на гигантскую черепаху вездеход и начал неслышно подкрадываться к «Незабудке».

Корнель Уоттер оказался высоким человеком лет пятидесяти, с могучим подбородком и темными бархатными глазами. Крепко пожав мне руку, он осведомился о том, как проходил полет, и предложил отправиться прямо на Базу, отложив разгрузку «Незабудки» на завтра. Мне не хотелось задерживаться на Нелыси, но я согласился. Я подумал, что, вероятно, Уоттеру будет приятно посидеть и поболтать со мной — все же он восемь лет живого человека не видел.

Пока вездеход медленно полз по рыжим барханам, Уоттер сообщил, что запасы жира панцироносцев сохранились великолепно и можно хоть завтра начать их погрузку. Он расспросил меня о Земле, хотя, как выяснилось, обо всех важных событиях был великолепно осведомлен благодаря передачам Всеобщего Информатора. Бодро начавшаяся беседа стала постепенно угасать, словно у Уоттера кончился завод, и, когда вдалеке показалось здание Базы, он совсем замолчал.

База, как я и ожидал, оказалась стандартным модулем из пяти этажей, рассчитанным на тридцать человек, этакая двояковыпуклая линза, опирающаяся на обод, плавно переходящий в восемь опорных колонн. Уоттер загнал вездеход по опустившемуся пандусу в ангар на первом этаже и пригласил меня в кают-компанию. Он старательно играл роль гостеприимного хозяина, но у него это выходило из рук вон плохо.

Мы поднимались по лестнице в жилой этаж, когда Уоттер сказал: «Вероятно, кое-что на Базе покажется тебе странным, но ты не удивляйся».

Фраза была непонятная. Впрочем, иного я от Отшельника и не ожидал и хотел уже ответить, что меня вообще трудно чем-либо удивить, но в этот момент мы подошли к кают-компании. Уоттер распахнул передо мной дверь, из комнаты донесся смех.

Я шагнул вперед и очутился в шумной компании, состоящей из шести женщин и пяти мужчин.

При моем появлении смех стих, из-за длинного стола поднялся стройный мужчина с лицом юного бога и провозгласил: «Пожирателю пространства, Топтателю космических дорог и Асу скоростных перевозок, именуемому Звездным Волком, ура!»

Все поднялись со стульев и хором закричали «Ура!».

Я опешил, попятился и тут же услышал шепот Уоттера: «Я ведь предупреждал тебя!» — и увидел его лукавый глаз. Делать было нечего, и, шагнув вперед, я громко поприветствовал всех присутствующих, пожелав им интересной работы, счастливой жизни и приятного аппетита.

Уоттер выступил из-за моей спины: «Вот и отлично! Официальная часть закончилась, можно садиться за стол».

Усадив меня в торце стола, сам он так стремительно направился к противоположному, что я не успел ничего спросить и сказать.

Разговоры, прерванные нашим появлением, возобновились. Я хотел прислушаться к ним, но ближайшие соседи засыпали меня вопросами о Земле, о полете, они подкладывали мне свежий салат, выращенный в местной оранжерее, угощали фирменным соусом, который готовят только на Нелыси, подливали синтезированные здешним агрегатом питания соки.

Девушка, сидящая по правую руку от меня и назвавшаяся Стиной, щебетала о протозондах, которые я должен был привезти для продолжения и успешного завершения ее работы, а мужчина слева, отрекомендовавшийся Виктором Савиным, убеждал помочь ему развернуть запасные энергоблоки, сетуя на то, что все сотрудники Базы — чересчур занятые люди.

Звездный Волк вздохнул, взял со столика диктофон и принялся крутить его в руках.

— Я был настолько удивлен этой компанией, что сначала подумал, уж не ошибся ли ненароком планетой, но окружающие с определенностью говорили, что это Нелысь. Потом я подумал, что, возможно, ошибся временем, — пилоты Дальнего Космоса любят пошутить на этот счет, и порой их шутки сильно смахивают на правду. Но меня здесь ждали — значит, и со временем все было в порядке. Тогда я предположил, что раззявы из Управления просто забыли мне сообщить, что Отшельник расстался с одиночеством и исследования на Нелыси ведет экспедиционная группа. Версия не такая уж дикая, если учесть, что порядка в нашем Управлении не было с момента его основания.

Спрашивать у соседей, в какой экспедиции они работают, было неудобно, разговор их подтверждал мою гипотезу, а детали всегда со временем проясняются. Однако два обстоятельства все же меня смущали: первое, что Уоттер не познакомил меня с присутствующими, а второе, что окружающие люди были очень уж красивы. Мужчины как на подбор широкоплечие, с мужественными правильными лицами и перекатывающимися под одеждой мускулами, женщины — женственны, изящны и обаятельны. Все как одна.

— Ну, знаешь… — попытался я прервать Звездного Волка, но тот махнул рукой, прося не перебивать.

— Знаю. Ты хочешь сказать, что все это — в порядке вещей, а я говорю: нет. И я это сразу почувствовал, но объяснить не мог.

Я перехватил его взгляд, брошенный на Гастель, и не стал спорить.

— Словом, я кое-как поддерживал беседу, разглядывая сидящих вокруг стола и пытаясь понять, почему они кажутся мне какими-то знакомыми и похожими друг на друга. Обед кончился, а я так и не пришел ни к какому выводу. Уоттер, подойдя ко мне, поинтересовался, не нуждаюсь ли я в чем-нибудь, но видно было, что он спешит, и я не стал его задерживать. Глупо спрашивать, почему все здесь присутствующие напоминают мне кого-то и кажутся в чем-то похожими один на другого.

Соседка справа ушла, зато Виктор Савин вцепился в меня мертвой хваткой, и не оставалось ничего другого, как пойти помогать ему ставить запасные энергоблоки. Мы уже выходили из дверей кают-компании, когда к нам подошла девушка в ярко-алом сарафане и предложила показать мне Базу.

— Нет-нет, Раули, не отнимай у меня рабочие руки. Часа через два наш гость, конечно, воспользуется твоим любезным предложением, но не сейчас, — взмолился Виктор, и мы двинулись в энергоотсек.

Я откликнулся на его просьбу не только из-за естественного желания помочь, но и потому, что надеялся во время работы выяснить интересующие меня детали.

Возня с запасными энергоблоками заняла у нас не два, а пять часов — модель была устаревшая, и раньше мне с такой сталкиваться не приходилось. За это время я узнал, что на Базе работает две группы ученых: одна, которую курирует сам Уоттер, занимается исследованиями психодинамических процессов в мозге человека, вторая, под руководством Елизаветы Изгаровой, изучает проблему моделирования биологических структур. Обе темы были для меня все равно что китайская грамота, и я попросил Виктора рассказать о работе групп поподробнее. Но то ли сам он имел об этом смутное представление, то ли ему просто не хотелось говорить, но он посоветовал мне обращаться со всеми вопросами к самому Уоттеру или хотя бы к Раули, которая входит в его группу. Меня удивило, что на Нелыси занимаются такими специфическими вопросами, но обнародовать свое удивление я не успел.

Мы начали подсоединять новые блоки к существующей системе, и тут я обнаружил, что База не только полностью потребляет всю вырабатываемую энергию, но использует еще и солнечные накопители. То есть выходит, что двенадцать человек расходуют на свои исследования столько же энергии, сколько небольшой город на Земле. Это при самых скромных подсчетах. На вопрос, куда они девают такую прорву энергии, Виктор поморщился и буркнул, что энергоемкость экспериментов здесь никто не ограничивает, а он не уполномочен проверять работы Уоттера.

В общем, Виктор оказался не слишком разговорчивым собеседником, и о работах, ведущихся на Базе, я узнал мало. Хотя молчуном его тоже нельзя было назвать: он, например, сообщил, что родился в Северокурильске, работал на Скорпионе и что ему сорок лет, хотя на вид я бы больше тридцати не дал. Он охотно говорил обо всем, что не относилось к Базе, и это мне не понравилось. На мой взгляд, противоестественно, когда человек не любит говорить о своей работе. Значит, она ему или не по душе, или…

Звездный Волк выразительно помотал головой.

— Наконец запасные блоки были поставлены, и Виктор великодушно отпустил меня, сказав, что настройкой займется сам. Я тут же отправился к Раули и застал ее за какими-то записями, которые она при моем появлении отложила.

Девушка подтвердила свою готовность показать мне Базу, но я честно признался, что таких Баз видел не меньше сотни и сомневаюсь, чтобы эта могла меня заинтересовать. Мое нежелание осматривать Базу огорчило Раули, но она все же согласилась пойти со мной на пятый этаж в оранжерею и просто поболтать «за жизнь».

«Желание гостя — закон», — улыбнулась она, но улыбка вышла растерянная и жалкая.

Я тут же начал восхищаться ее красотой…

Я покосился на Гастель. Звездный Волк заметил это и, широко улыбнувшись, продолжал:

— Я тут же начал восхищаться ее красотой и спросил, почему население Базы состоит сплошь из одних красавиц и красавцев, ведь не может такое совпадение быть случайным. Раули потупила глаза и сказала, что слишком прямой комплимент сродни грубой лести. На вопрос, давно ли работает здесь экспедиция и какова цель проводимых ею исследований, она ответила, что Уоттер никогда не был Отшельником и прилетел сюда вместе со всеми. Слушая подобные нелепицы, я в другой ситуации, пожалуй, разозлился бы, но Раули была так мила, что мне пришлось сделать вид, будто я всему верю. Если человек лжет тебе в глаза, значит, у него есть на то серьезная причина, как сказали бы древнеиндийские мудрецы.

Чтобы установить эту причину, я решил не задавать вопросов «в лоб», а действовать исподволь. Помнится, в болотах Лигды, чтобы не утонуть, приходилось постоянно искать окольные пути, и они почти всегда оказывались короче прямых. Я начал расспрашивать Раули о людях, работающих в группе Уоттера, но не преуспел и в этом. Девушка с удовольствием рассказывала о их жизни на Земле и в космосе и так же старательно, как и Виктор, обходила молчанием все, что было связано с работой на Базе. В голову мне стали лезть самые зловещие предположения.

Когда пришло время ужинать, Раули вздохнула с явным облегчением. Мне не хотелось ее мучить, и все же я напомнил, что Уоттер забыл познакомить меня со своими сотрудниками.

«Я исправлю это упущение», — чуть помедлив, согласилась девушка и, как только мы спустились в кают-компанию, принялась знакомить меня с работниками Базы.

Все шло хорошо, пока очередной мужчина, разумеется красавец, не сказал, пожимая мне руку: «Томас Остин, биофизик». — «Автор проекта „Стайер“?»

Атлетически сложенный мужчина улыбнулся и кивнул.

И тут я пожалел, что к поясу у меня не пристегнут хотя бы плохонький бластер. Не то чтобы я собирался стрелять, а так, на всякий случай, для душевного спокойствия. Что ты на меня, как на больного, смотришь?

Звездный Волк пригладил широкой ладонью свою угольно-черную бороду.

— Да, я не люблю оружия и стараюсь им не пользоваться, но если тебя окружает банда невесть откуда взявшихся оборотней, выдающих себя за людей, поневоле начнешь нервничать. Я кивнул атлету и продолжал знакомиться с остальными обитателями Базы, но теперь меня не покидало чувство, что у окружающих в любой момент могут вырасти клыки и когти. Ты, кстати, слышал что-нибудь о гибели звездолета «Ферельяж Тис»?

Я отрицательно покачал головой.

— Напомни при случае, расскажу, любопытная история. Так вот, дело в том, что атлет, назвавшийся Томасом Остином, вовсе им не был. Того я встречал лет пять назад, это был щуплый мужчина невысокого роста, с оттопыренными ушами и длинным унылым лицом. Самозваный Томас не вспомнил меня, да и вспомнить не мог, в то время как настоящий Томас узнал бы обязательно. Несколько недель мы жили с ним вдвоем в одном корабле, когда я вез его на Оберон, где шла работа над проектом «Стайер».

У меня было тревожно на душе, но я старался не подавать вида. За ужином ничего особенного не произошло, а после ужина Раули, которой, оказывается, еще не наскучило мое общество, пригласила меня полюбоваться закатом Фи-17, которую на Нелыси по привычке называли солнцем. Светило, садящееся в золотые пески, — зрелище красивое, но на меня оно в тот раз произвело тягостное впечатление.

Весь следующий день я был занят разгрузкой «Незабудки» и доставкой контейнеров на Базу. В помощь мне откомандировали Виктора, и помощник этот сильно беспокоил и раздражал меня. Я хотел заглянуть в контейнеры, привезенные с Земли, надеясь найти в них разгадку всего странного, что я видел на Нелыси, но при нем сделать это не посмел. Я лишь мысленно обругал себя за то, что не ознакомился со списком предметов, запрошенных Уоттером, на Земле. Я хотел передать в Управление запрос и предупреждение о Базе на Нелыси, но и это при Викторе сделать было невозможно. Вероятно, не топчись он постоянно за моей спиной, мысль о запросе мне бы и в голову не пришла — слишком много времени пройдет, прежде чем будет ответ. С предупреждением, в общем, тоже не лучше — о чем предупреждать-то? Словом, присутствие Виктора настолько вывело меня из равновесия, что перед возвращением на Базу я даже хотел запереть корабль личным кодом, чего ни разу в жизни не делал.

В тот же день на Базе был устроен вечер отдыха, и, глядя на божественно прекрасные пары, медленно кружащиеся под сводами старинного замка, в который благодаря мираж-регуляторам превратились стены кают-компании, я почувствовал угрызения совести. Обыкновенных людей я подозревал невесть в чем лишь на том основании, что они красивы. Мне хотелось верить в то, что не только гений, но и красота несовместна со злодейством, однако стоило взглянуть на самозваного Томаса Остина, как во мне снова пробуждались сомнения. Впрочем, враждебности со стороны обитателей Базы я не чувствовал, и это успокаивало. Скорей всего, я стал жертвой какого-то недоразумения, которое разъяснится в ближайшее время.

Третий день ушел на загрузку «Незабудки», и я до такой степени утомился, что даже думать забыл о чудесах и оборотнях Нелыси. Виктор показал себя великолепно, и если бы не так и бьющая в глаза его красота и мужественность, я с удовольствием назвал бы этого парня своим другом.

Погрузка прошла успешно, и поздно вечером я мог бы стартовать к Земле, но меня удерживало обещание дать Виктору энергоблоки новой конструкции, которые имелись на «Незабудке». Кроме того, негоже было улетать тайком, не узнав, что за странная компания здесь собралась и чем занимается.

Все уже поужинали и разошлись спать, когда мы с Виктором вернулись на Базу. Я валился с ног от усталости, но перед тем как заснуть, продиктовал на фон связи просьбу, которую Раули должна услышать сразу, как проснется: я хочу встретить восход солнца вместе с ней. Еще в первый день моего пребывания на Нелыси, когда мы смотрели на тонущее в песках солнце, Раули сказала, что восход здесь замечательный, еще лучше заката.

Восход действительно оказался великолепным. Казалось, солнечные лучи начали пробиваться сквозь песок задолго до того, как появилось само светило, но как только первый восторг от этого зрелища утих, я опять приступил к Раули с вопросами. На этот раз она не стала вывертываться и лгать, прямо заявив, что все, что меня интересует, я могу узнать лично у Уоттера, который желает поговорить со мной сегодня после завтрака. Я обрадовался. Вопросов было много, и у меня сложилось впечатление, что лже-Отшельник избегает встречи со мной: когда я свободен, он неизменно занят.

После завтрака Уоттер подошел ко мне и, взяв под руку, предложил пойти побеседовать. Мы спустились на третий этаж и, пройдя по кольцевому коридору, остановились перед дверями лаборатории.

Множество ширм перегораживало большой зал, так что догадаться, над чем здесь работают, было трудно. Но я и не особенно старался: раз Уоттер хочет со мной говорить — значит, он сам объяснит, что к чему.

«Не думай, что эти ширмы поставлены специально для того, чтобы что-нибудь от тебя скрыть. — Уоттер указал на стул, стоящий у одной из перегородок, и, закинув руки за спину, качнулся на носках. — Напротив, мне хочется, чтобы ты имел возможно более полную информацию обо всем, что тебя заинтересовало на Базе».

Он посмотрел на меня, видимо ожидая моей реплики, но я молчал.

«Насколько я понимаю, сегодня, самое позднее завтра, ты намерен покинуть нас, и тебе интересно было бы знать, откуда на Базе взялось столько людей и что им здесь нужно, так?»

«Так», — подтвердил я.

Уоттер пробежался по крохотному помещению, образованному ширмами, и остановился напротив меня:

«Что же ты тогда молчишь? Замучил всех расспросами, а сейчас словно воды в рот набрал?»

«А зачем спрашивать? Ты ведь знаешь, что меня интересует. Или без наводящих вопросов рассказывать не можешь?»

Уоттер неожиданно улыбнулся:

«Не хочешь, значит, вопросы задавать? Ну ладно, придется так все рассказывать, хотя я и не готовился к лекции. Но позволь тогда прежде спросить, как тебе понравились люди на Базе?»

Улыбался он хорошо, и мне стало неудобно за свои подозрения. Время кровавых злодеяний и пиратских шаек миновало, и изображать из себя сыщика по меньшей мере глупо.

«Если бы сотрудники Базы не были так удивительно красивы, я бы сказал, что они мне нравятся. Мне не нравятся тайны. Кроме того, я знал Томаса Остина. Местный экземпляр, конечно, симпатичнее, но я предпочитаю иметь дело с оригиналом».

«Ах вот оно что… — Уоттер немного помолчал. — Но если дубликат от оригинала ничем, кроме оболочки, не отличается, чем он хуже?»

Я вздрогнул.

«А откуда взялась оболочка, да еще такая шикарная?»

Я знал, что при полной амнезии применяется метод наложения чужой памяти, но случаи использования энцефалон-матриц крайне редки.

Дальше можно не пересказывать — Уоттер записал наш разговор.

Звездный Волк, в продолжение всего рассказа вертевший в руках диктофон, включил его:

«— Оболочку сделали.

— Одну?

— Одиннадцать.

— Значит, все люди, работающие на Базе, вовсе не люди?

— Разве Раули не человек? Или Виктор? Ну ладно, не будем ходить вокруг да около. Метод наложения энцефалон-матриц был разработан более тридцати лет назад…

— Но применяется очень редко. Вопрос о целесообразности двойников обсуждался уже на всех уровнях и…

— Да. Именно поэтому я заканчиваю свои исследования на Нелыси, а не на Земле.

— Но кому нужны двойники, дубликаты живых людей?

— А неживых? И кроме того, ведь это люди. А люди нужны людям. Да и самим себе тоже. Зачем женщины рожают детей?

— Хорошо, но зачем тебе, именно тебе нужны двойники?

— Сначала мне нужен был лишь один двойник — копия моей жены. Она, я имею в виду оригинал, полюбила другого, но жить без нее я не мог.

— И… ты сделал дубликат?

— Да, она работала в моей лаборатории, и достать матрицы ее мозга не составляло труда. В архиве имелись матрицы всех сотрудников.

— Но надо же было внести в них какие-то изменения, а на современном уровне науки, я слышал…

— Матрицы были сделаны до того, как Мирабель ушла от меня.

— А остальные сотрудники Базы?

— Тоскливо жить одному. И даже вдвоем. Кроме того, один положительный результат — это еще не результат, а я хотел продолжать работу, и мне были нужны помощники.

— Понятно. Ты создал еще десять человек. Но неужели люди соглашались, чтобы ты использовал их матрицы?

— В основном да… Все необходимое я обговорил и приготовил еще до постановки первого эксперимента, и, давая согласие, мои друзья ничем не рисковали.

— Ладно, оставим в покое матрицы. Но как тебе удалось достать столько оболочек, откуда?

— Я же говорил — сделали. Елизавета Изгарова, не та, которую ты видел на Базе, а другая, оригинал, работающий на Земле в Институте биомоделирования, — моя сестра.

— Ну и что?

— Она один из лучших конструкторов биологических структур.

— Я плохо разбираюсь в биомоделировании и…

— Великолепное признание. Но в этом вообще мало кто разбирается. Так вот, моя сестра закончила работы профессора Мурасаки и в состоянии смоделировать любое животное и даже, грубо говоря, вырастить человека в пробирке. Ну, естественно, не она одна, а институт, которым она руководит.

— Может вырастить гомункула?

— Вот именно. Нужно только задать параметры, а еще лучше — подыскать модель…»

Звездный Волк выключил диктофон.

— Уоттер с сестрой еще в детстве мечтали о создании двойников, их мать погибла, когда они были совсем малышами. Ты понимаешь? Они хотели, чтобы на Земле не было сирот. Ведь сделать энцефалон-матрицы не так уж сложно.

— Это бессмертие?

Звездный Волк кивнул:

— И бессмертие тоже.

— Значит, на Земле об этом еще никто ничего не знает?

— Знают несколько человек из института Изгаровой. Именно поэтому я и хотел с тобой посоветоваться. Изгарова уже докладывала в Совете о своих работах, но про эксперимент, проводимый Уоттером, здесь пока неизвестно.

— Он хотел, чтобы ты доложил Совету о результатах его исследований?

— Да. Он собирался сделать это сам, но раздумал. Вместо него на Землю прилетела Гастель. Раули Гастель.

Гастель слегка кивнула, подтверждая все сказанное Звездным Волком.

— Так что ты можешь посоветовать?

— Разве вы еще не решили, что делать?

Звездный Волк пробормотал что-то нечленораздельное и распушил свою замечательную бороду.

— Я-то решил, но мнение человека незаинтересованного… Да, кстати, вот кто послужил прообразом двойников.

Он протянул мне кассету.

Я вставил ее в приемник, расположенный под креслом.

Видеостена на мгновение погасла, потом в глубине ее возникла скульптура.

— «Аполлон из Помпеи», — пояснил Звездный Волк.

«Аполлона из Помпеи» сменила следующая скульптура.

— «Дискобол» — скульптор Мирон, «Дорифор» — скульптор Поликлет, «Юноша из Марафона» — скульптор неизвестен, так называемая статуя Германика, — комментировал Звездный Волк смену скульптур в глубине прозрачной стены. — «Нимфа» Клодиона, середина восемнадцатого века, «Нимфа» Лоренцо Бартолини, тот же век, «Три грации» Антонио Кановы.

Изображения в стене погасли.

— А…

— Тебя интересует, кто послужил моим прототипом? — спросила Гастель, поднимаясь со своего кресла. — Я сделана по оригиналу. Ее, то есть меня первую, звали Мирабель. Разойдясь с Уоттером, она вышла замуж за Аланэ, и с нее он лепил центральную фигуру в композиции «Река».

Это действительно была она! Я знал и любил эту скульптуру! Ну как же я не догадался сразу? Значит, она была женой Уоттера…

— А Уоттер?

— Надеюсь, он понял свою ошибку и не будет делать второго двойника Мирабель, — тихо сказала Гастель и отвернулась.

Звездный Волк обнял ее за плечи и привлек к себе.

— Так какой же совет ты мне дашь? Они ведь люди. — Он глазами указал на Гастель.

— Совет? — Я не мог скрыть удивления. — По-моему, ты ждешь не совета, а поздравлений. И я тебя поздравляю. С Нелыси ты привез кое-что получше жира панцироносцев. Гастель, до знакомства с тобой он не был склонен к сомнениям и колебаниям!

— Из мальчика он превращается в мужа, — улыбнулась Гастель и посмотрела на Звездного Волка снизу вверх.

— Жаль, я любил его уверенного и убежденного в своей правоте.

— Я тоже. Но если нас очень утомят его рефлексии, мы отправимся на Нелысь. К тому времени у «Умирающего галла» уже успеет отрасти борода.

Я с недоумением посмотрел на Звездного Волка.

— Понимаешь, я не мог отказать Уоттеру. Он так убедительно доказывал, что хорошего человека должно быть много, — виновато усмехнулся Рэд. — Но в матрицах мозга борода не фиксируется, а без бороды это буду уже не я, а совсем другой человек.