Ури Цви Гринберг родился в 1896 году в местечке Белый Камень неподалеку от Львова (В то время относящийся к Австро-Венгрии, с 1918 года – к Польше, с 1939 – к Украине). Его детство и юность прошли во Львове, куда родители привезли его полуторагодовалым ребенком. Происходя из семьи галицийских хасидов, Гринберг с детства знал идиш и иврит, получил ортодоксальное еврейское образование.
В 1912 г. стихи Гринберга на идиш появились в «Дер идишер арбайтер» (Львов), на иврите в «Ха-Шиллоах» (Одесса) и других периодических изданиях. В 1915 г. Гринберг был призван в австрийскую армию, участвовал в боях в Черногории, к концу войны бежал с фронта и вернулся во Львов. Сборник стихов Гринберга «Ин цайтнс ройш» («В кипении времен», 1919), издан в расширенном виде под названием «Криг ойф дер эрд» («На земле война», 1923), стал одним из первых в литературе на идиш художественным откликом на бедствия войны. Ужасы учиненного поляками еврейского погрома (ноябрь 1918), свидетелем которого был Гринберг, оставили навсегда глубокий след в душе поэта.
В 1920 г. Гринберг выехал в Варшаву, печатался на идиш в издании поэтов-экспрессионистов «Халястре» и «Ринген», на иврите в «Ха-ткуфа». В 1922 г. предпринял издание бунтарского по духу журнала на идиш «Альбатрос». Это издание, запрещенное правительством Польши, Гринберг в 1923 г. продолжал в Берлине, где опубликовал свою поэму «Ин малхус фун цейлем» («В царстве креста»), в которой уже предвидел Катастрофу. В начале 1924 г. поселился в Эрец-Исраэль.
В ранних стихотворениях Гринберга преобладают мотивы религиозного благочестия, любви к женщине, к природе, тоска по земному счастью. В книге «Мефисто» («Мефистофель», 1921) их окончательно вытесняют мотивы одиночества, страха, отчаяния, крушения жизненных устоев в мире, где зло попирает веру и нравственность, чувство скорби и боль за давние и новые страдания еврейского народа. Импрессионистическая фиксация впечатлений и переживаний поэта сменяется экспрессионистической обнаженностью самовыражения, лирическая прозрачность стиха — прерывистыми ритмами и патетикой душевных бурь. Реализму в искусстве Гринберг противопоставляет право художника на погружение в глубины собственной психики.
В Эрец-Исраэль Гринберг, связанный тогда с сионистским рабочим движением и считавший себя поэтом еврейского пролетариата, стал писать почти исключительно на иврите, а с основанием газеты «Давар» (1925) сделался ее постоянным сотрудником. Он выступил с резкой критикой теории «искусства для искусства», призывал к активному включению поэзии в борьбу за подъем национального духа и свободу еврейского народа. Но крайний национализм поэта и тогда выходил далеко за рамки официальной программы рабочего движения, в котором Гринберг скоро разочаровался.
Арабские беспорядки в 1929 г. и примирительная позиция еврейского руководства, побудили Гринберга вступить в партию сионистов-ревизионистов, а в 1930 г. и в подпольный «Союз бунтарей» («Брит ха-бирионим»). В 1931 г. Гринберг направляется в Варшаву издавать еженедельник партии «Ди велт». По возвращении оттуда в 1936 г. Гринберг рисует жуткие видения грядущей гибели народа в поэме «Мигдал ха-гвийот» («Башня трупов»), вошедшей в «Сефер ха-китруг ве-ха-эмуна» («Книга обличения и веры», 1937). В конце 1938 г. Гринберг вновь выехал в Варшаву редактировать газету «Дер момент» и с трудом добрался до Эрец-Исраэль уже после начала 2-й мировой войны.
Вся семья поэта погибла в Катастрофе, и эта страшная боль не покидала его ни на миг до конца жизни. В 1945 году Гринберг начинает публиковать в газете «Ха-арец» стихотворный цикл в духе средневековых
После провозглашения государства Израиль Гринберг стал депутатом Кнесета 1-го созыва (1949–51). После Шестидневной войны включился в движение за неделимый Эрец-Исраэль.
С национальными мотивами в творчестве Гринберга тесно переплетены личные религиозно-философские размышления: «Я» поэта и поиски смысла существования; проблема смерти, неясной по назначению, но озаряющей смыслом жизнь; непрерывность и преемственность бытия; вера без сомнений, приводящая к слиянию национальных символов с их религиозными истоками; мучительная участь поэта-пророка, остающегося непонятым. За десять дней до Войны Судного дня Гринберг писал: «Беспечные ничего не слышат. Телефоны еще не звонят».
Гринберг разрабатывал национально-самобытную, гибкую и свободную форму стиха, основанную на ритмике поэтических книг Библии и средневековой ашкеназской поэзии на иврите. Приподнятый, иногда ораторский строй речи Гринберга, родственный интонациям библейских пророков (но также У. Уитмена), порой приводит к заглушающей поэзию риторике, но чаще стихи Гринберга отмечены немногословностью и тонким лиризмом. Так же самобытен и образный строй поэзии Гринберга — сплав из воспоминаний об отчем доме, его благочестивом покое, облеченных в библейские и аггадические понятия-символы (Адам, Ева, Эдемский сад), и элементов окружающей поэта реальности, окрашенной в мистические тона. Своеобразие этого сплава усугубляют идущая от экспрессионизма эмоциональная напряженность образов и парадоксальность их сопоставления, а также лексика Гринберга, часто использующего отдельные библейские термины, понятия и определения, почерпнутые из каббалистической литературы.
В 1956–57 гг. Гринберг опубликовал ряд стихотворений на идиш, что вызвало восторженные отклики в мировой еврейской прессе.
Ури Цви Гринберг умер в 1981 году, признанный как великий поэт Израиля.
Творчество Гринберга отмечено премией имени Бялика (1947), особой премией имени Бялика за поэтическое мастерство книги «Реховот ха-нахар» и Государственной премией Израиля (обе – 1957). Гринберг – почетный доктор философии Тель-Авивского университета (1978) и член Академии языка иврит (1959).
Двухтомное собрание сочинений Гринберга на идиш вышло в 1979 г. в Иерусалиме.
Ещё облака не дышали ни тенью, ни дымом,
и разум у важных персон пребывал во младенчестве мнимом,
а я пророчил великую скорбь:
— Тучи над Ерусалимом!
Ещё воспевали пииты олений рассвет
и винограда звёздные кисти,
а я предрекал, что дождёмся бед
мы, по воде плывущие листья.
Откуда безумие это взялось?
Когда, как рубашку с горя,
себя душа раздирает —
пророчество в ней закипает.
Гибельный плач в себе я несу — губы сухи и веки,
беженец на войне, осколок большой родни.
Сердце моё сгорело, угли во мне одни,
их не погасят и полноводные реки.
У братьев моих, у колодца их была бы жажда утолена,
они же горькою влагой излили жалость
и к морю свернули: взошла луна,
и серебро на волнах колыхалось...
Вот оно — горе, что я предвещал!
Вот носилки — погибших проносят мимо!
Зачем эта скорбь? Страданье зачем — ведь я
всё это выплакал в уши Ерусалима!
Вот сборище беженцев, их — что грибов!
Вот покинутый дом, сожжённая нива!
Вот бесчестье друзей, что достигли преклонных годов,
как деревья бесплодные Тель-Авива!
Нет избавленья. Галут и здесь.
Изгнанник в Сионе, как всюду, слаб...
О, горе! Там — только крест,
здесь же — крест и араб!
И вот уже вирши на каждом углу строчат
про горе-беду, чернильные слёзы стекают,
живые слова на устах погибают.
Скверна на всех — с головы до пят.
Так слушайте их, славословят они и сейчас,
от ваших грудей, как младенцы, неотделимы.
Вчера ещё небылицы они рифмовали для вас,
застилая бумагою бездну Ерусалима...
Их напев колыбельный так сладко был спет,
а сегодня для них легко исполнимо
всё то, что слагал накануне суровый поэт,
криком крича у ворот Ерусалима.
Ночь... Зачем виноградники небосклону?
Спокойны выси, тихu, далеки.
Я на ваши глаза кладу по закону
обломки пророчества, как черепки...
Вы все поколением мертвых предстаёте моим глазам
ещё до того, как яму вырыли вам.
Облаков дыханье, как нежная тень, еще небеса не залило,
и сравнялись разумом люди с детьми, что груди сосали,
и тогда мне было пророчество о великой печали:
тучи над Иерусалимом!
И поэты еще слагали стихи об оленях
и о гроздьях звезд в виноградниках поднебесных,
ну а мне пророчество было о днях гонений,
когда мы обнаружим, что воды несут нас, как листья, в бездну.
Это дикое знанье — откуда оно мне досталось?
Если чья-то душа разорвана в трауре и кровоточит,
в ней тогда открывается этого знанья источник.
И пророчество билось во мне, и ключом прорывалось.
И сухие губы издали вопль того, кто погублен,
кто остался в живых единственным после боя,
и чье сердце упало внутрь раскаленным углем,
что останется тлеть, даже если все реки его омоют.
И когда спасенья от жажды искал я в колодцах братьев,
зачерпнули в одном из ключей, и затем повернуться
они к морю решили; тогда луна на небо взобралась,
и поплыли блики в волнах, как серебряные блюдца.
Вот то горе, несчастье, что мне в виденье предстало!
Вот несут на носилках мертвых неисчислимых!
Есть ли такая беда, что еще не пришла, не настала,
Если об этом вопил я в уши Иерусалима!
Вот и беженцев лежбище — будто грибное царство,
на краю селений — прах плодов непригодных,
вот позор молодых, что вдруг превратились в старцев,
тех парней — сухих тель-авивских деревьев бесплодных.
Нет спасенья. Нет выкупа. Есть безысходность одна и изгнанье.
Пусть изгнание и не на Западе, а в Сионе хотя бы,
но увы! — здесь не легче: на Западе лишь христиане,
а в Сионе — опять христиане, а также арабы.
И смотрите — уже поэты стихи слагают
о несчастье и горе; их песни — чернила, а слезы — как воды,
что хотели сказать — умирает в устах, на губах застывает,
с головы и до ног покрывают их нечистоты.
О, послушайте их! Они вам верны, как дети!
Со вчерашнего дня раздается напев их небесный!
Свои рифмы пустые плетут они, будто сети,
расправляя их над иерусалимскою бездной!
Как же сладко вам спится! Напевы звучат все нежнее,
колыбельные их безыскусны и неодолимы.
Но вчера здесь другой был поэт, — его песни сложнее,
он единственным был, кто взывал в воротах Иерусалима.
Ночь... Так где же те виноградники под небесами?
Вот затихли обманутые в колыбели, поднялись к вершинам.
Ну а я здесь стою, как велит мне закон, у вас пред глазами,
и осколки пророчества моего, как осколки кувшина.
По-моему, все вы давно уж мертвы,
Пусть в яму нескоро уляжетесь вы!
1.
Словно строки пророчеств, горят мои дни,
а тело мое между ними — как груда металла для плавки.
И стоит надо мною Бог мой — кузнец и колотит по мне как герой:
и раны разверсты, что временем нанесены,
и скрытый огонь извергают, и искры льются рекой.
Да, это судьба — до заката дней.
И когда возвращаюсь, чтоб тело избитое бросить на ложе,
рот мой — открытая рана.
И нагой обращусь к Нему: Боже, Ты работал как каторжник днем,
и вот — ночь пришла. Дай — вдвоем отдохнем.
1.
Как пророков слова, в откровеньях рождаются дни.
Это тело мое в них — металл для судьбы.
Бог-кузнец надо мною молот вознес, я в его тени,
И сквозь раны мои видит Он — устает металл,
Но кующий удар распаляет во мне огни.
Таковы приговор и судьба! Но когда с наковальни дорог
Я вернусь и брошу металл свой на ложе потерь,
Я из раны разверстой крикну Ему,
И нагим я восстану и скажу Ему — Мой Бог! Были тяжки труды Твои.
Ночь пришла. Давай отдохнем теперь.
1.
Как отрывки пророчества, горят мои дни обнаженные,
и тело мое между ними, как брусок металла, готовый к разрезу.
И Бог мой — кузнец — стоит надо мной и бьет меня молотом.
И каждую рану, нанесенную временем, он снова вскрывает,
и выплевывает мгновенные искры скрытого огня.
Такова моя судьба и мой суд по дороге к закату.
И вернусь я, чтоб бросить избитое тело на ложе,
а уста мои как открытая рана.
И я, обнаженный, к Нему обращусь: Ты работал так тяжко.
Ночь наступила. Давай отдохнем.
1.
Будто главы пророчества горят мои дни во всем, что открыли они,
и тело мое между ними, как слиток, на перековку пошло.
Бог-кузнец надо мною стоит, и лишь обрушит удар —
открывается рана за раной, что время мне нанесло,
отдавая в искрах мнговений скрытого пламени жар.
Это мой суд и судьба моя на пути до вечернего поворота.
И, возвратясь, — бросить побитое тело на ложе,
рот — открытая рана.
В наготе я Богу скажу: Каторжная работа!
Ночь покойна — и нам с Тобой дай передышку тоже.
1.
Как пророков хула — меж раскаленных дней,
я — расплавленным слитком — такая юдоль,
Бог без устали бьет — за ударом удар,
каждый шрам — старой раны щемящая боль,
и кровавые искры — вот мой гонорар.
Вот судьбы приговор — до вечерней поры
нет пощады, и, рухнув бессильно в постель,
умоляю истерзанным ртом,
Боже, дай мне покой, ты устал от жары,
ночь пришла — так давай отдохнем.
1.
Как обрывки горящих пророчеств,
дни, что в поисках нужно прожить.
И меж ними, как слиток металла,
мое тело, что будут дробить.
И наотмашь Кузнец рассекает
рану каждую прожитых лет,
искры быстрых секунд извергает,
храня бережно времени свет.
В судьбоносном Суде до заката
снова брошен бруском в колыбель.
Обращусь обнаженный, разъятый:
"Был так тяжек Твой труд, а теперь
ночь настала, закончился путь.
Нам обоим пора отдохнуть..."
1.
Как осколки пророчества, дни мои раскалены,
И меж ними тело мое, как брусок металла,
И стоит надо мною мой Бог-кузнец, и молотом бьет,
И раскрыто ему все, что время на мне начертало,
И обузданный пламень искры секунд отдает.
Мне начертан сей путь, и до вечера я под судом,
Но когда я вернусь и избитое тело брошу на ложе,
Как открытою раною, заговорю я устами,
И нагим обращусь я к Богу: посмотри, ты измучен трудом,
Так давай отдохнем — мы оба устали.
2.
Как женщина, знающая, что околдовала меня,
дразнит Господь мой меня: "Если сможешь, сбеги от меня!"
А я убежать не смогу.
Ибо, уйдя от Него в гневе палящем,
с клятвой, во рту как угли горящей:
"Впредь не увижу Его!" —
Я снова к Нему возвращусь, в двери Его стучусь,
словно в любовном страданьи мечусь.
Как будто посланье любовное
я получил от Него.
2.
Как женщина, в своих чарах уверенная,
насмехается Бог: "Убегай, если можешь".
Если бы я мог!
В гневе отчаянном я бегу от Него,
Уста мои, как шипящие угли, клянутся:
"Я больше не увижу Его!"
Но измученный любовью,
я возвращаюсь
и стучусь в Его дверь,
как будто Он прислал мне любовное письмо.
2.
Как женщина, которая знает,
что пленили меня ее чары —
осмеет меня Бог: Если можешь — беги!
Но я бы не смог.
Ведь убегая, гневом вскипая,
заклятие жгучее повторяя:
"И не взгляну на Него!" —
я возвращаюсь к Нему опять
в заветную дверь постучать,
влюблен, измучен, без сил...
Словно письмо любовное получил.
2.
Как любовница, взявшая сердце в полон,
насмехаешься: "Худо со мной — уходи,
сто дорог впереди!"
Столько раз, убегая с обугленным ртом,
зарекался назад не вернуться потом,
Губы жгло: "Ненавижу!"
Что за сила безумно обратно влекла,
упирался, от вопля до писка,
но стучал в ту же дверь, словно руку свела,
с заклинаньем вернуться записка.
2.
Словно дева, чьи чары к сраженьям ведут,
усмехается Он: "Что ж, беги, если можешь!"
Но бежать невозможно.
Я пытался бежать. И, отчаяньем мучим,
я зароками, словно углями, гортань обжигаю:
"Больше знать не желаю!"
Я вернулся опять.
Снова в двери стучусь,
как любовник, истерзанный страстью,
2.
Будто женщина, знающая, что я околдован ею,
Бог с усмешкой предложит: «Попробуй сбежать!»
Только мне не удастся сбежать.
Я в отчаянном гневе сбегал безоглядно,
и как уголь шипящий, была моя клятва:
«Не хочу Его видеть вовек!»
Я к Нему возвращаюсь,
в Его двери стучусь со всех сил,
как отчаявшийся влюбленный,
3.
С фонарями источники обыскать
и Бога в источниках не отыскать!
Я Его обнаружил: всем многоцветьем Он верховодит.
Нашел я, как россыпь старатель находит.
И хорошо мне: на этих пространствах больших
есть небо и россыпи звезд зодиака.
И месяц — глаз Бога в глубинах моих.
3.
Я искал, освещая лабиринты души,
надеясь, что не Его в этой глуши,
но Всевышний во всем многоцветьи предстал,
как искателю клад золотой засверкал.
И я счастлив, что вижу бескрайность небес,
что господствует также порядок у звезд.
И глаз Божий мне виден в глубинах луны.
3.
Но после долгих поисков с фонарем в руках:
не застать бы Бога в закоулках и тупиках,
я Властелина во всей красе увидал,
словно старатель, что золото отыскал.
И славно мне; всякой дали моей даны
небеса и воинство звезд.
И глубоко во мне Божье око луны.
3.
И после блужданий и ночью, и днем,
души лабиринт освещая огнем,
где грудой горят самородки у ног —
в каком твоя истина спрятана, Бог?
О, счастье быть в бездне, где звездный парад,
и верить, что лунным сияньем коснулся
тот, вечно за мной наблюдающий, взгляд.
3.
Как ни старался фонариком высветить Суть,
чтобы Его не найти,
в каждом блике я видел Его проявленье.
Так же находит песок золотой
Работяги упорное зренье.
И я доволен, что каждой Судьбе
Уж предначертан порядок железный.
Око Его — словно месяц, что светит сквозь бездну.
3.
Боясь отыскать Его, я с фонарем
в такие глубины сознанья забрел,
но вот — все цвета Его царства горят,
а я — как шахтер, обнаруживший клад.
Я счастлив, что столько простора во мне,
что есть небеса, и созвездия в ряд,
и глаз Его — отсвет луны в глубине.
3.
Обыскав с фонарем глухие пути,
где в потемках Господа не найти,
я нашел Его: многоцветный властитель,
Словно золота россыпь нашел вдруг старатель.
И мне хорошо: ведь куда бы я ни забрел —
надо мною небесная твердь, и созвездий круженье,
и месяц — око Творца — в моих глубинах взошел.
4.
Вначале я в полном отчаяньи был:
я у Бога в ладонях, Он меня победил,
и я — изначальный прах.
Ныне я рад приказаньям Его,
рад быть материалом для лепки
в Божьих больших руках.
В сияньи явлений Его
льется свет от лица моего,
когда стою на пути у Него —
к Его мастерской.
4.
В начале начал я в отчаяньи полном:
я не хочу быть чем-то без формы,
мне тягостна Господа власть надо мной,
что лепит мнея. Я хочу быть собой!
А сейчас это радость моя:
выполнять повеленья Его,
и всегда ощущать свое Я.
Мне просторно в руках Самого.
Как горит свет лица моего
отраженьем Света Творца,
и стою я у края-конца.
4.
Сперва я в отчаянье полное впал:
одолел меня Бог и я в руках у Него,
словно сырье сырья.
И в этом отрада моя —
поступать по слову Его для того,
чтобы глиною стать в ладонях больших.
Стою перед Ним и лучится лицо у меня,
когда Он является, все озаряя,
здесь у самого края.
4.
Вначале это было отчаянием совершенным:
мой Бог победил меня,
и вот я в Его руках, как материя.
Теперь это радость моя —
подчиняться всем Его повелениям
и быть податливым, словно глина,
в великих руках Творца.
С сияющим выражением своего лица
с Ним лицом к лицу намереваюсь я встретиться
в Его сияющих проявлениях
на этом полюсе.
4.
Повержен, унижен, раздавлен, проигран дебют,
и вот я в ладонях, когда-то создавших Адама,
но, праха ничтожный комок,
я даже представить не мог,
что заново вылеплен буду из прошлого хлама,
и таинством буду наполнен, как звонкий сосуд,
дабы светом Его все осветить,
дабы словом Его всех напоить,
и вот, возвращаюсь — я уже на краю...
4.
Был донельзя сперва озадачен:
Он меня победил. Снова я
меж ладонями — глиняный мячик
на исходном кругу бытия.
Так приятно теперь беззаботно
подчиняться движению Рук,
и светильником, если угодно,
даже стать, иль кувшином...
А вдруг...
4.
В начале отчаянье было безбрежным:
хоть мной побежден — но в руках меня держит,
как первоматерию, Бог.
И вот выпадает мне срок
внимать Ему, волю забывши свою,
стать только лишь глиной в огромных руках.
Пронизанный Светом, стою перед Ним,
и вижу Его проявлений огни
на этом краю.
5.
Время близких по крови любить,
время близких душою терять.
Эти руки нельзя позабыть,
хорошо в них заплакать опять.
Весь дрожу я, озноб ощущая,
неизбежностью кровь очищая.
И тогда вспоминаем мы с вами:
Ты создал эту землю и кровь,
духом видим Тебя, не глазами,
мощно имя звучит Твое вновь:
Мой Господь!
Наш Господь!
Всем владел человек, был доволен —
вот он пуст, как осеннее поле...
Голос крови.
5.
Мне время дало — мать, отца и семейный очаг,
все годы забрали, за что — не сказали, молчат.
Где близкие люди, кто может ответить мне — где
ладони, в которые плакался в горькой беде.
Очистится кровь в круговерти, но раной сквозной
останется в ней генетической боли озноб.
Я вспомню Тебя, кто над нами парит в вышине —
не ответишь ли мне?
Которого видим, не раскрывая глаз,
Ты слышишь отчаянный глас:
Боже Ты мой!
Боже Ты наш!
Жил в богатстве без меры, на зависть вору,
почему же я стал, как поле в осеннюю пору...
Это не стихи, это стон моей крови.
5.
Того, кто по душе и крови
нам близок,
времени легко отнять,
ту руку,
что всегда могла обнять,
стенания прервать на полуслове.
И содрогается частичкой каждой кровь
перед законом этим обновленья,
и каждый присягнуть Тебе готов,
Отец по крови всех творений.
Тебя мы зрим, не отрывая глаз,
и речь Твоя доступней всех пророчеств.
О, Боже мой!
Наш Отче!
Прежде нас так щедро одарил Ты,
а сейчас — мы словно скошенное поле.
И кровь вещает о земной юдоли...
5.
Всех родных мне душой и по крови родных —
время спрятало их.
И уже не прижаться к родимой руке,
не заплакать в тоске.
И смертельным ознобом в крови отдает
очищенье мое.
И тогда Тебя вспомню, Отец мой живой,
что в крови и в земле,
сквозь закрытые веки — стоишь предо мной,
волевое реченье, пронзительный слог —
Боже мой!
О, мой Бог!
Человек урожаем богатым владел,
а сегодня подобен пустой борозде,
говорит в нем уснувшая кровь.
6.
О Боже, зачем я пишу для людей столько лет!
Для братьев, сестер без надежды и веры,
вся жизнь у которых — гримаса химеры.
Клянусь Тебе, Боже, из каменной глыбы
резцом было вырубить проще скрижали.
Вновь мрачные мысли виски мои сжали.
И даже с бездонною чашей бальзама —
мне всех голодающих не накормить,
мне всех искалеченных не излечить;
Увы, не помочь даже словом из сердца
мне тем, кого нет, и навряд ли забыть.
6.
Мой Господь! Уже многие годы я пою.
Жаждут братья, страждут сестры,
не в силах высказать долю свою.
Плод заветный, такой налитой,
нашей жизни покрыт кожурой.
Мой Господь! Ведь скала так тверда.
Где слова мне найти, чтобы струилась вода?!
Я теряюсь в догадках который уж год, —
для себя — недоступный, загадочный плод...
Все голодные мне уж навязли в зубах,
все болящие вечно мелькают в глазах.
Как их всех успокоишь,
забытую радость вернешь?
Разве новую душу в их тело вдохнешь?..
7.
Я знаю отринувших царство твое,
уставших покорно молиться и ждать,
когда снизойдет из небес благодать.
Я знаю покинувших отчий порог,
которым родительский дом, что тюрьма,
спешащих урвать то, что не дал им Бог,
хотя каждый день он давал задарма.
Но нету халявы! Спускаются в ад.
От пьянства опухшие в пабах сидят,
в зловонных местах, издающие смрад.
Смотри: — даже то покупают у шлюх,
что нам — чудный дар из небесных глубин.
Да что в их крови — человечий ли дух?
Иль просто зеленым настоем полынь!
Оплачь сыновей своих, Боже!
Аминь.
8.
Они в кабаках и публичных домах,
Ни капли святого в твоих сыновьях,
Разит табаком изо рта и вином,
Забыли детишек, жену, отчий дом.
В их кровью налитых глазах алый дым,
В котором — горящий Иерусалим.
Висит над трактирами марево зла,
А в пропитых душах дымится зола.
Под утро шинкарь отодвинет засов,
И вышвырнет пьяниц, как бешеных псов.
Лежать им в канаве, в слезах и грязи,
К кому обратиться с мольбою: Спаси!
И кто на несчастных направит свой взор,
Чтоб их не душил справедливый позор?
О, Ты, не смыкающий глаз, на заре,
Не брезгай, спустись в золотом стихаре,
И раньше, чем стража за шкирку возьмет,
И в спину пиная, в тюрьму поведет,
Сотри пот разврата с измаранных лиц,
В людей преврати распластавшихся ниц,
Как малых детей, заплутавших зимой,
Веди, не браня, горемычных домой.
9.
По команде Твоей солнце гасит свой пыл,
гонят сумерки в нас города и околицы,
Ты незримый пастух человечьей толпы,
а закатное солнце, как звон колокольца.
Все живое глаза возвело, бормоча,
молит всяк о своем — люди, твари и звери,
кто как может — вздыхая, кряхтя и мыча,
перед тем, как в хлева приоткроются двери.
Что поделать — в крови боль вечерней тоски:
свет небес, соль земли душу рвут на куски;
Ну, а мы где-то между — в домах,
как в хлевах.
10.
Снова встретились мы в придорожном шинке,
как всегда у Тебя ни гроша за душой.
То ли я — богатей, — два гроша в кошельке,
но готов заплатить из мошны небольшой
за постель, не ютись, как бездомный в углу.
Мне и здесь хорошо — Ты сказал — на полу.
Распластавшись, прижавшись к холодной стене,
как бедняк на полу спал, вздыхая во сне,
а я знал, что уснуть мне сегодня невмочь,
что смотреть мне в лицо будет взглядом всю ночь,
на полу Спящий Бог, в придорожном шинке.
1.
Мать по сыну рыдает:
Сынок-сынок, девять месяцев жил ты во мне,
И зачатье тобой было слаще любовной утехи,
И зараз потеряла кровинку в проклятой войне.
Сладкое ушко, кудряшки на краешке лба,
Ладошка, смешинка в глазах, мальчишечья стать …
А как-то придя из похода с восторгом сказал:
Мамочка! Как было здорово! Ты представляешь
Йерусалим на закате светящий в вечерних лучах!
По горам и оврагам бродили и так ноют ноги.
Я устал — умираю спать!
Сынок, сынок. Застелила постель
И уложила тебя. И легла сама.
И спалось мне так сладко, сынок, сынок,
Как в ту, первую ночь, что зачала тебя.
Как убить тебя мог этот шарик свинца!
Раз — все! И нет у меня сына… Сынок, сынок.
Больше не вернешься домой и не обнимешь меня:
"Привет мама"… И не отразится улыбка твоя в зеркале.
1.
Бьётся, бьётся родная, стеная, скорбя:
сколько жарких ночей я хотела тебя,
девять лун я под сердцем носила тебя,
как же ты потерялся, кровинка моя?
Где вы кудри, обнявшие чёрной волной
лик твой милый, улыбку сияющих глаз...
Ты счастливый однажды с прогулки пришёл,
и сказал: ты не знаешь, родная, какой
весь в закатных лучах город наш золотой!
По зелёным холмам мы бродили сейчас,
я устал, но мне так хорошо!
Я застлала постель белоснежным бельём.
Ты уснул. Я легла... Мы с тобою вдвоём...
О, волшебная ночь, свет любимых очей —
сладкий плод моих первых ночей.
Но ничтожная пуля тебя отняла...
Хватит! Память навеки хранят зеркала,
как ты входишь — хозяин — в заждавшийся дом
со словами: родная, шалом!
2.
Был героем мой сын, и геройски погиб,
На дороге в Йерусалим, напоив ее кровью сполна —
Стали кровниками — мой сын и дорога в Йерусалим,
Где так бесконечен простор и глубока тишина.
Был героем мой сын, и геройски погиб,
Боже, кто мне его, воскресит?
Брал его на колени недавно сандак,
А теперь, он, кровинка, в могиле, где мрак.
Умереть я согласна, лишь указали бы к сыну дорогу,
И по каплям из вскрытых вен не колеблясь ушла за ним,
Чтобы встретившись, слились навек: мать и сын — уже неразлучно,
Жизнь — во мне начинал, а закончил на дороге в Йерусалим.
2.
Сын, ты пал смертью храбрых, погиб как герой,
жар земли утолил своей кровью живой
на подъёме в столицу. Она твоя мать
как и я. Я должна тебя ей передать
навсегда — на подъёме в столицу,
там, где свет невечерний струится.
Сын, ты пал смертью храбрых, погиб как герой...
Кто вернёт мне тебя из могилы сырой —
колыбели твоей, кто теперь твой сандак,
мой единственный! — Пепел и мрак.
О, когда бы я знала дорогу к тебе —
всю бы кровь отдала благодарна судьбе,
чтобы вечно свиданию длиться.
Но начало твоё — это лоно моё,
а конец — на подъёме в столицу.
3.
Чей он — Йерусалим? Мой он — Йерусалим,
Мой и сына … И кровью скреплен их союз;
И теперь город стал кровным братом у сына.
И моим сыном стал. В этом радость и грусть.
Он в земле глубоко… Как ее он любил,
За нее в бой пошел. За нее отдал жизнь…
Чтоб ее не топтали арабские ноги,
Чтобы сын не считал: Я напрасно погиб.
Сына именем я заклинаю теперь:
Если кто-то решит эту землю раздать,
Пусть под ними Святая земля разверзнется,
Она — Бога, и сына, и павших на ней.
3.
Чей он, Иерусалим? Он теперь мой,
ибо стал он невестою сына. Она
с ним объятьем и кровью обручена.
Этот город словно сноха мне теперь,
и в этом — и радость и горе.
Так крепко он спит там!
Так крепко любил и за это погиб,
за любовь он пошел на врага.
Да не ступит там больше араба нога,
чтобы сын не сказал из глубин:
погиб я зазря...
Я заклинаю вас, сына друзья, —
поклянитесь мне кровью его:
если придет сюда землемер
эту землю делить,
не дайте ему на святыню ступить:
это место — лишь сыну, да Богу,
да войску Его.
3.
Иерусалим — чей он? Он мой,
потому что навечно сынок обручился с его землей.
И она теперь — невестка моя: его жена,
навсегда разлучившая с ним меня.
И это радость и слезы навеки...
В ней заснул глубоко... Он любил горячо...
За нее шел на бой, и погиб за нее.
Да не ступит в том месте араба нога,
чтобы сын не сказал: "Смерть напрасна была..."
Заклинаю вас, други сынка моего,
поклянитесь мне свято на крови его,
что в том случае, если явится вдруг землемер,
чтобы сделать раздел столь святых мне земель,
не дадите и близко ему подойти:
это место для сына, для войск и для Бога Земли.
3.
Чей Иерусалим? Ты мой!
Ведь сын мой теперь навеки с тобой.
Город — невеста, его любовь.
Обручальный подарок — пролитая кровь.
Тут и радость и слезы текут рекой.
Глубоко в земле вечным сном он спит.
Сын невесту любил, за нее он сражался, за нее был убит.
Да не ступит араба нога на запретную землю никогда.
Чтобы из темной могилы мой сын не воззвал:
неужели напрасно я погибал?
Кровью сына, друзья, заклинаю
землемера сюда не пустить,
чтобы землю на части делить.
Лишь для сына и воинства Бога
Эта Святая дорога.
3.
Столица мира, чья она? Моя
и сына моего. Он плотью с нею слился.
И кровь его — она теперь её.
Она невестка. Сын на ней женился.
Он с ней одно — навеки — потому,
что был дитя любви и движимый любовью...
Не обращайте в воду кровь сыновью.
Земли святой ни пяди — никому!
А вы, о други сына моего,
вы поклялись над телом, над могилой
прогнать араба и сломать мерило
делящих то, что Бога одного,
и светлых ангелов его. И сына.
3.
Иерусалим — чей он? Он мой,
потому что навечно сынок обручился с его землей.
И она теперь — невестка моя: его жена,
навсегда разлучившая с ним меня.
И это радость и слезы навеки...
В ней заснул глубоко... Он любил горячо...
За нее шел на бой, и погиб за нее.
Да не ступит в том месте араба нога,
чтобы сын не сказал: "Смерть напрасна была..."
Заклинаю вас, други сынка моего,
поклянитесь мне свято на крови его,
что в том случае, если явится вдруг землемер,
чтобы сделать раздел столь святых мне земель,
не дадите и близко ему подойти:
это место для сына, для войск и для Бога Земли.
3
Кому принадлежит Иерусалим?
Он мой, ведь сын мой
кровью связан с ним.
Земля Святая — вот его невеста,
что предназначена судьбой, —
такая радость
и такая боль.
Покоится он там, на алтаре любви,
сразившись за нее в бою ужасном.
Нога араба не коснется той земли,
чтоб сыну не стонать:
"Погиб-то я напрасно..."
Я всех вас кровью сына заклинаю, —
вдруг будут Землю заново делить, —
Земля эта завещана Святая
всем павшим, сыну,
чтоб ее хранить.
4.
Если павший в бою мог бы встать и разжать
Рот, забитый землей, перемешанной с кровью,
Он вернулся к друзьям, и услышала мать
Ту же, сердце щемящую, клятву сыновью:
«Из могилы восстал бы, здоров и силен,
Отыскал поредевший в боях батальон,
Встал бы в строй, и сражался за каждую пядь,
И не страшно за это погибнуть опять.
Знаю, жизнь - бесценна, но выше цена
Этой древней земли, что терзает война.
Оттого, не колеблясь, мы отдали в дар
Наших жизней непрожитых юность и жар».
4.
Если б мертвые говорить могли
ртом, забитым смесью крови и земли,
если бы живые услышать могли,
как сын отвечает материнской любви.
Сквозь скалы и комья земли
гулом звучит его речь:
«Не о чем мне сожалеть.
Я поступил хорошо,
что на битву с врагами пошел.
Если бы я из могилы встал,
я б снова роту свою отыскал,
ведь землю украденную праотцов
лишь кровью возможно вернуть.
Хоть мне жизнь дорога, лучше смерть, чем позор.
Высокая честь — умереть
за мой город высокий средь гор.
Лишь немногим дано понимать,
как же юность за древность отдать.»
4.
И если бы мертвые только могли говорить
устами своими, смешавшими землю и кровь воедино;
и если бы только могли мы ответ получить —
мать и друзья от погибшего друга и сына —
речь бы такую держал
погребенный меж глыб и средь скал:
— Нет, я не тот, кто бы мненье свое поменял!
Я правильно сделал, отправясь с другими парнями
сражаться в горах с ненавистными сердцу врагами.
И если бы мог я воспрянуть и встать из могилы опять,
то снова б отправился свой батальон я искать,
чтоб вновь, не задумавшись даже, отдать свою жизнь, свою кровь
в обмен на свободу захваченной горы отцов.
И пусть моя жизнь мне безмерно была дорога,
с честью отдал ее я в родимых горах
для прорыва дороги к высочайшему из всех городов.
И тот, кто способен понять,
что дорого для человека, и что такое почет,
тот, конечно, оценит, поймет
и этот бесценный дар моей молодости городу отцов.
4.
О, если бы сквозь прах, политый кровью
проник наш слух, и мы б понять смогли
его тоску, любовь его сыновью:
«Я здесь навек. Я не отдам земли.
Теперь я прав бессмертной правотою.
Я с нею пал. Но, если б снова жить,
я б всех собрал, кто был тогда со мною,
чтоб град святой навек освободить.
Я жив, покуда этом город с вами.
Ваш путь к его вершинам — это я.
Пока вы в браке с этими горами,
5.
Да откроется матери, плачущей ночью порой,
То, что сын не в могиле, что сын в ипостаси иной,
Он весь в Йерусалиме, повсюду, как солнечный блик,
Никому неизвестный солдат стал внезапно велик,
Как и воины павшие, те, что привел царь Давид,
Что сражались за город, который бессмертно стоит,
На высоких холмах, солнцем залитый, юн и суров,
В нем — расплавлены жизни его защитивших бойцов.
Он — отец нам, един и единственный Йерусалим,
И не солнце — корона Давида сияет над ним.
5.
Ночь за ночью в слезах, мать прознала сквозь тьму: ее сын
не в земле меж корней, ибо всех самых рослых мужчин
перерос, — был он мал, стал велик, — и ушел, растворим
этим городом вечным, чье имя Иерусалим.
Если будете в нем, — он для путников мира открыт, —
осторожно ступайте: в частицах песчинок Давид
и потомство Давида. А новая поросль дивит
силой и добротой — сочетанием, редким на вид.
И над юной любовью край облака утром блестит,
как блестела корона, в которой тут правил Давид.
5.
Сквозь ночные рыданья услышала сына родная,
И вдруг стало ей ясно, что длятся сыновние дни.
Он и город одно, вот он сын её Йерушалаим,
Милый мальчик, кровиночка — Град на сыновней крови.
Мы взойдём в этот град и куда бы ни бросили взора —
Это всё царь Давид с сыновьями,
Поэтому свят и велик и сердечно любим
Ослепительный город, орошённый слезами и кровью
Безвестных солдат.
То столица Всевышнего, наша бессмертная мать.
То Давида венец, чтобы вечно над миром сиять.
6.
Любовь моя — Йерусалим
Ты — самый прекрасный и самый любимый на свете.
Ты столькими предан. Сердца их не ноют в тоске,
тебя вспоминая. Но только любовь к тебе вечно,
во мне, пока тело еще не зарыто в песке.
До кончиков пальцев заполнен любовью. Случайным
нет места словам, да поверят мне на небесах.
Всё струны расскажут мелодии дивной звучаньем,
играй, моя арфа, играй, ты в умелых руках.
И те, кто проник в эту тайну мелодий твоих,
не смогут предать, так скользящих лучей золотых
по кромке прибрежной из сердца не вычеркнуть нам.
Я, Мать, потерявшая сына, молюсь за живых,
Я факелом стану прошедших времен огневых,
Зовущим заблудших вернуться в оставленный Храм.
6.
Свидетельство любви — столица мира
Бесподобная! Как хороша!
Ныне — предана. Осиротела.
Позабывших тебя не зови.
И моя помертвела душа,
и в сосуд беззаветной любви
превращается тело.
Память любящих так коротка,
и с уходом печали слабеет.
Ты, родная, не ею крепка.
Слышишь — тело моё
стало звонкою арфой твоею,
жилы-струны поют,
когда к ним прикоснётся рука.
Струн таинственных звон —
не измене — любови старинной,
и пророчество тем —
безмятежным на радость врагам.
Я молюсь за тебя,
твоего лучезарного сына:
да воспрянет Сарон,
как восход, озаряющий Храм.
...Что вышит в моем Он воображеньи,
и рукой человека не повторить
этого изображенья.
Величие Его власти, сияния глубина
во мне отразились без рамок и ограничений — сполна.
Он — сама синева со знаками Зодиака за облаками,
Он сам — и эти созвездия,
Он — облака многоцветные сами:
лиловые, алые, белоснежные,
оттенки, глубоко-звучащие, словно мелодии нежные,
или шумящие волны морей,
или — образы странных зверей...
Он — видение, сущность, значенье,
в них Он и спрятан, и открыт:
Он образ, начертанный воображеньем,
Он обрисован намеком, Он исчезает, Он скрыт.
Он — шум в кронах сосновых, дубовых лесов,
Он — и сами леса в полном значении слов...
Он — все мои "Я", но сам я — не Он,
не в Нем я, и я — вне Его.
Дух, дыханье Его во мне — я орудье — Его.
Молящийся глубоко — молитвой
дорогу усердно проложит
на подъемах и спусках —
не для домашних обогащений сполна,
но — чтобы дойти до Него, войти в Него, стать Им в Нем:
как крепкого дерева сильная ветвь,
ибо исполнились времена.
Однако лишь избранные молящиеся
приходят к Нему в молитве молитв,
но так, как приходят
к воротам дворца вожделенным,
к высоким воротам, закрытым всегда.
И там — тишина.
В них не входит никто.
В эти ворота не входит живое ничто
и там наступает молитвы конец,
и — молчанье:
там преклоняют колени
и за воротами слышат
ангелов пенье.
И у коленопреклоненных
нет слов и нет еще мысли,
есть лишь сердца биенье
и слезы в глазах,
но слезы без соли печалей...
За воротами слышится ангелов пенье:
сладость с высоких небес,
сладость с высоких небес...
Тропа ведет равниною куда-то,
усеян звездами чудесный небосклон —
грудь стеснена, и взгляд мой увлечен
величием и святостью заката.
Вдали оранжево-багровою струей
впадает свет в пылающее море —
и гаснет он с сомненьем и мольбой,
как человека стон в стихающем просторе.
Костры земли и глубь границ небесных,
краса небесных и земных дорог,
все замерло... так тихо и чудесно —
и входит Божий мир в поэзии чертог.
* * *
Не проводят меня пожеланья друзей,
не посмотрит вослед взор любимой моей;
и в покоях, куда отдохнуть я приду,
тишины долгожданной я не обрету...
И если кто-то спросить придет:
"Эй, путник, куда тебя ветер несет?"
Холодным взглядом его я встречу:
"У дерева в бурю спроси!" — отвечу.
* * *
Кровавая басенка: парень-волжанин
пал на Дунайце чужом,
пробито сердце солдата-рейнца,
засыпано Вислы песком.
Воды тех рек на закате кровавом
кровь тех сердец — пьют,
и снова восход, и реки, как прежде,
плещутся и текут.
* * *
Предвиденье легионера:
наступает крушение родины,
и в груди закипает отчаяние
у стен Иерусалима.
Меня опутали узы несчастья,
скрытый обман и льстивые речи
братьев, вступивших в легионы Иерусалима:
нести щиты и знамена
в пламенное сражение.
И разбилось сердце во мне
при мысли о правде
иерусалимских братьев,
о правде их чистой крови.
Разбито сердце во мне,
ибо оно — сердце.
И как отец, с разбитым сердцем,
готов я молиться всегда и везде
Господу,
ибо очень и очень я угнетен.
* * *
Никогда не скрывал я лицо
от пропасти передо мной,
и от страха грядущего
не закрывал я глаза.
Лишь однажды пытался я здесь
закрыть их руками
при виде разверзшейся пропасти
иерусалимской.
Но было еще страшнее видеть
сквозь закрывшую глаза руку:
третий пожар еще затаенный.
Ныне открыты глаза у меня,
ибо ресницы сгорели в пожаре.
* * *
Я преступник: в Сионе, в траурный день
я живу у себя взаперти,
в одиночестве (как в тюрьме)
и мечусь как дикарь, выйдя под Божье небо,
с громким и горьким воплем,
до тех пор, пока ноги тело несут
и в горле есть голос — до хрипа.
Я преступник — я не врываюсь в дома
(тихи они в скорби своей, и тает скорбь,
как будто тонет в воде...).
И не громлю я столы, накрытые к трапезе:
"Эй! Кто тут пирует, когда — ужас —
Иерусалим мы теряем!"
Под насыпью времени — колодец для сбора слез,
вы будете плакать в него, а за вами —
ваши потомки!
И пока я не скован, не арестован властителем-чужаком,
и не тащат спутанного меня к британцу в тюрьму,
Как пророка из Анатот
по площадям столицы Давида униженной,
да, я преступник, если в день траура
жив я, одет я, и галстук повязан,
и встречаюсь с людьми,
и не врываюсь в дома с камнем разящим в руке
с громким и горьким воплем".
* * *
Это было с нами вчера,
а как будто еще до времен.
Древний свиток, что черною кровью написан
и в гончарный горшок заключен,
найден был и нами прочтен:
о неимоверных страданиях,
о разрывах связей в изгнании,
о том, что был крови еврейской потоп,
и даже ангел погиб, окунувший крылья в этот поток;
А у нас — как бы в Арарат превратился Сион.
И хоть нет еще радуги, и, значит, есть еще праведный гнев,
и открыт еще гойских печей пламенеющий зев,
мы успели забыть эти печи гоев-врагов,
мы забыли мученья и угрозы смертей и костров.
Забывчивость и неверие вместе ходят порою
с гордо поднятой головою.
И нет сердечного "землетрясения",
и в устах моей страждущей расы
нет молитвы "Шма Исраэль",
символа святости и очищения.
Где тот, чей плач не забыт,
чей плач — это скорбь, гнев и потребность отмщенья?
И нет беспокойства в сердцах,
далеки от них трепет и страх,
и как будто смеется над нами солнце,
как позавчера, как всегда.
А Германия вновь сосцы обнажает,
созывая народы креста.
* * *
Не поднять вам в Эйлате свой флаг:
там, в Красном море, —
флагшток тростниковый.
Вы предали величайшую в мире гору,
святейшую в мире гору.
А без этой горы, без опоры ее —
не сидеть вам в собрании наций.
Там воссядет другой,
кому опорой ваша гора.
Тайной окутана эта гора,
Тайной величья и мощи —
Тайну эту хранили вы на чужбине.
Знали ваши враги,
что вы дети великой горы,
и гимны ваших царей
поют они
в день памяти мертвых
или в день коронации их царя.
Без величия этой горы —
что стоите вы
во всем мирозданьи?
Уберите из мира север —
и останется треугольник.
Уберите из мира восток —
и не останется мира.
Израиль без этой горы —
не Израиль.
Хотели ли предки мои, чтобы стал их потомок певцом
В чертоге Господнем, в далеком и жарком краю земного шара?
В кровь мою накрепко впета старинная песня
О золотом козленке; о том, что
И о Том, кто однажды придет к нам с радостной вестью...
Я не пошел за чужими лирами и чарами чуждых племен.
Товарищи мои пошли — и сгинули там. А я был пленен
Другой музыкой — той, что звучала когда-то в Храме! Разве я мог
Задушить в себе песнь, которую и факел врага не сжег,
Музыку, в огненных нотах которой звучит сам Бог
И дух упованья Его народа, что неколебимо берег
Печать Его с горы Синай, пока не был в бою разбит и истреблен!
Родители убиты... И сын их, как памятник, в землю врыт;
Сумерки вокруг – и только музыка все звучит;
И только простой человеческий дом перед ним навсегда закрыт.
Хотелось ли предкам моим, чтоб стал я поэтом
в Господних чертогах, в дальних и жарких краях,
на шаре, что вокруг солнца вращается?
Кровь моя твердо помнит ту песню,
что пелась глубокой ночью, как бы вчера —
о золотистом козленке, об изучении Торы,
бесценной для нас.
О вестнике, мчащемся к нам через горы,
и на устах его важная весть.
И не шел я за чуждою музыкой,
за ладаном и волшебством чуждых краев,
как шли друзья мои — вплоть до гибели...
Ибо мною звучал орган, он играл
в двух горних храмах, в двух святая святых —
и... пал.
Как мог я сдержать в себе стих,
так, что факел врага не спалил
ноты великих напевов,
буквы, которыми пишет огонь
надежду и смысл святого чертога
Божественного народа,
хранящего письмо и печать
от вершин Синая и Мория
вплоть до гибели после битвы!
Слагается и растет башня еврейских трупов
из неисчислимых убитых царства.
Голова еще не коснулась этих небес!
(Голова с острием христианского топора
или кинжалом исламским внутри).
Еще бродят по этому миру — евреи, евреи:
светлолицые старики, чья рука ни разу не пролила
человеческой крови;
и дети, красивые телом и взором,
милые, словно голуби;
и крепко сбитые юноши, широкоплечие, твердой кости:
Хороши и для армии, и для флота,
и для ремесла, и для пашни на родине у себя:
покорять километры дальних полей
и раскрашивать их цветами веселья;
и из этих, конечно, будет еще
кладка за кладкою в башне трупов,
возводимой в мире расой евреев,
и, конечно, море крови вокруг —
так повелела судьба.
Быть может, Евфрат,
быть может, Яркон,
а может быть, Иордан,
или даже Ручей Крокодиловый, может быть.
И если напьюсь из источника,
что течет по полям среди всходов,
вспомни, душа, что ты
когда-то в раю из него пила.
И черпали из него
чистые сестры мои,
те, что исчезли, не знаю куда,
верхом на черных ослицах.
и была в их телах жертва тех поколений,
и в душах у них было золото сущего в те времена.
Тучи над Ерусалимом и отблеск меча на них.
А вы, словно кроты, зарылись в тоску,
лежите — щека к щеке со своею болью,
уже не согреется сердце памятью про мечту.
Встаньте же, выходите из ваших домов, палаток, бараков,
и поднятыми руками, как языками огня,
горести запалите — тряпьё,
напитанное слезами горючими ваших сердец!
Встаньте же, соберите витающих в облаках
и библейское солнце зовите —
Державе во славу!
Молитесь о чуде... Не погибло оно по зачатью, —
ещё живёт глубоко в крови!
Туча не пропадёт, если её не зажечь,
не выглянет солнце,
если тьму не рассечь.
Не было чуда и нет, если его не позвать:
Выйди на свет!
Но если вы сами глыбами стали, если печаль из камня впитали,
вас и такими народная совесть найдёт.
Плечи, которым Державу было назначено вознести,
враг пометит клеймом дезертиров,
а солнце вас покарает
тоскою глубоких морщин,
глазами, лишенными взгляда.
И лагерь военнопленных вас ожидает
вместо победного марша и ликованья парада...
И если не вспыхнут кедры, то пламя падёт на камни.
* * *
Со времен золотого тельца и до жирных саронских быков,
До созданья Израиля на краю палестинских песков
Столь едиными мы не бывали — от богоборца до богомольца,
Чье благословение над Торой дьявол слушает — и смеется.
Все дружно кричат:
— Без Иерусалима! Без Иерусалима!
Богоборец воскликнул:
— Да кому эта рухлядь святая нужна!
И торговец сказал:
— Это просто скала, ничего не дает нам она!
А писатель добавил:
— Этот город считают своею святынею все племена!
Вожаки "террористов"— сикариев, верность хранившие древней столице своей!
Пламя, горевшее в ваших сердцах, ветер измен загасил.
Своими глазами видел я увядших мечтателей и бунтарей,
Людей с засохшими душами в самом расцвете сил…
Заблудились в пути, веря в бред свой вполне,
В слепоте не узрев страшных слов на стене,
Что пророк начертал, предрекая их срам, —
Современные Папус, Датан, Авирам.
Их приказы — закон для общины моей,
Для пугливых баранов в одеждах людей —
Удобренье для пашен и бранных полей.
Я их знаю получше, чем пастыри их, и молюсь
В ожидании чуда. Но блеют вокруг каждый камень и куст.
В пропасть падают все. Их как тянет туда.
Я — средь них. Подо мною разверзлась беда,
Перед бедным пророком несчастной земли,
Чьи владыки на гибель ее обрекли.
Вы глупы, и в проклятиях видя хвалу,
Вы — предатели, слуги порока.
Посмотрите, алеет на каждом углу
В вашем городе слово пророка.
Ваш приказ исполняет безмолвная тля —
Знаю, в этом трагедий истоки.
Превращаете пашни в сражений поля.
Уповаю на чудо — его ждет земля,
Стонет все — скалы, пальмы и строки.
Мы все в бездну летим. Виноват без вины,
Тщетно в землю вцепляясь руками,
Я — несчастный пророк из несчастной страны,
Погребенной своими вождями.
Ни востока нет, ни восхода в вашей еврейской стране,
Ни неоглядных просторов, ни вечных высоких гор.
Между домами и морем — пески да летучий сор.
Все страшно просто у вас, все аскетично вполне.
У вас не горы — холмы, до границы рукой подать,
Ваши деревья — карлики, всему остальному под стать.
В вашей еврейской стране стоит ослепительный день.
В темных очках дожидайтесь, покуда начнет темнеть,
И следите, как солнце заходит в вашей еврейской стране,
Раз уж нету у вас вершин, на которые стоит глядеть.
В моем же еврейском царстве есть утренняя заря,
Горы в нем высоки и воздух прозрачный свят.
Два дня пути до границы, реки есть и моря,
Всеми дарами недр край мой родной богат.
Смотрите вместе со мной на сияние горних снегов —
Такие высоты созданы разве что для орлов.
Дикие степи на тысячи миль, сады везде и леса,
Вольные птицы и самолеты здесь бороздят небеса.
Гомон детишек на пляжах Эйлата,
Лязг шестеренок в станках у истоков Евфрата…
И никто из евреев не видит границ никаких,
Разве только солдаты на дальних заставах своих.
Ну а сущность страны в самом сердце народном раскрыта:
Не Шаула то царство; то царство — Давида.
И об этом поют наши арфы: славьте Бога, столь щедрого к нам!
Из долины — к вершинам, в царский град, в восстановленный Храм!
Может статься, к ручью моему,
что запомнил меня малышом,
где у берега плещется пень нагишом,
где зеленый плетень окружает сады,
вечно влажен, обрызган водой ключевой, —
приближается девушка, к кромке воды.
Эта рыжая девушка — мама моя.
Сбросит платье она в темноте у ручья
и в одной лишь рубашке из шелка войдет
в ледяные объятья струящихся вод.
Ароматы садов и безмолвье полей…
И отец мой пока что не встретился ей.
Я смотрю, как, прекрасна в своей чистоте,
моя мама выходит на берег, стройна,
как по шелку течет золотая коса…
Только взрослого сына не видит она.
Над ее головою во тьме — ореол.
Непорочна ее молодая краса.
Овевают ее ароматы садов.
Ночь сладчайшею негой полна,
созреваньем плодов,
а вокруг — тишина, тишина…
…Эту голову снег обметал серебром,
но немецкий палач ее кровью залил.
Сын за это преступникам не отомстил,
и не он тело матери в землю зарыл.
Всесильный, в которого я не верил, покуда не был наказан,
горькую дал мне судьбу —
и сам разразился моим же плачем, исстрадавшись от моих ран.
Но и Он ведь страшно одинок,
и Ему не хватает кого-то, в чьих объятьях
Он бы душу Свою раскрыл,
кому поведал бы Свою великую муку.
Ведь Творец — не существо из плоти и крови, не человек,
и несоизмерима с нашей Его печаль.
Человек может согреться теплом других,
может сесть и выкурить сигарету,
выпить кофе или вина,
а потом уснуть и видеть сны до рассвета…
Все это Творцу недоступно, ибо Он — Бог.
* * *
Козлоногие мрака сорвали цветы этой ночью,
И страшная буря цветы эти сбросила в море.
Я знал про все это: во сне я тревожном увидел —
Над садом забила фонтаном горячая кровь.
Меня разбудило звенящее золото утра,
Но сон мой остался со мной тайным знаньем:
Страна расстилается, полная золотом теплым,
Но лето покинуло нас.
Я кровь от крови, пролитой
Эфраимом из Хульды
Он мертв... Я жив и требую: верните жизнь ему!
Вы, вы, чиновники из грозных канцелярий!
Я — кровь от крови всех растерзанных в "Слободке",
Я — кровь убитых Цфата, Эйн-Зейтим,
Я — кровь кварталов Иерусалима, Тель-Авива.
Я — кровь всей крови, пролитой в Сионе.
Они мертвы, я жив... И требую от вас
Вернуть им жизнь —
Чиновники из грозных канцелярий!
Вы виноваты в том, что льется кровь в Сионе.
Вы, как арабы и Эдом, повинны в смерти.
Вы маленький народ мой обольстили сказкой,
Чтоб он пахал, трудился и не думал,
Какой вулкан извергнется под ним.
Верблюдом стал народ.
И потому он пал в бою с арабским зверем.
Кто знает — как баран или солдат...
Я жив и требую от вас: верните жизнь ему,
Чиновники из грозных канцелярий!
Я видел мой народ, промокший среди гоев
От крови, и от слез, и от плевков врагов, —
Промокший, словно кони под дождем.
Их лица скрыты, как в мешках с овсом...
Когда ж утихла страсть, и варвары устали
Плевать в евреев, резать, лаять, бить, —
Я видел мой народ сидящим в лавках:
Они сидят и взвешивают что-то,
И режут полотно, и разливают вина,
Соленую и дохлую из бочки тащат рыбу.
И день их к вечеру срывается и жмется
К вчерашним и позавчерашним дням;
И эти дни, как сельди в бочке, сжаты.
А после — записи ведут до полуночи:
Доходы — жирным ассирийским шрифтом,
Расходы — римским росчерком имперским,
Для пропитания и свадьбы сыновей.
И далеко — Страна Израиля,
Как остров под водой, и нет его
На глобусе средь хлебных островов.
Мессия — среди умерших царей,
А слово «царство» — в мусоре на свалке.
Я, поэт поколения учителей-санбалатов,
Учеников, в крови которых — ни силы, ни величья предков,
Кричу вам, знающим язык мой,
Моему поколенью и поколению грядущему:
Как с пылающего Синая, приказ единственный —
И ничего святее в мире:
Дважды — кровь за кровь!
Дважды — огонь за огонь!
И семижды семь — позор всем врагам!..
Не верьте Флавия потомкам!
Поверите — пропала крепость.
Как и тогда, в дни Флавия, — сегодня
На поколения опять придет беда.
Мужайтесь, юноши Израиля!
Из нас еще восстанет мститель.
Он в водах моря Средиземного обмоет
Запыленные временем ноги
И к Евфрату, исполнив зов мести,
Придет стирать одежды,
Коней поить,
Прошедших вековые расстоянья.
Моя мама святая в лунную ночь
Моему святому отцу
Говорит: “Когда родился наш сын,
Сверкала в окне луна.
И младенец, тотчас открыв глаза,
Посмотрел на нее; с тех пор
Лунный луч в сыновней крови поет
И блуждает в его стихах...”
Наполняла мятущаяся тоска
Отцовское сердце. Но
Колесница странствия у дверей
Не ждала отца. Потому
Глубину молитвы умел постичь
Он в музыке тишины
И любил смотреть на парящих птиц:
“Куда влечет их — летят...”
Но тоска моей мамы была впряжена
В колесницу странствия: путь
Через море лунной дорожкой вел
Маму ко мне в Сион...
Но не встретив сына у кромки волн
Ждущим на берегу,
Она, изнемогшая от пути,
Вернулась под грустный кров...
Мученики молчанья теперь —
Моя мама и мой отец.
Есть дорожка лунная на волнах...
И — единственный сын,
Остающийся в мире...
Как внимающие в дубраве Мамре
Вести благой Авраам и Сара,
И Давид с Вирсавией в первую ночь
Любви в покоях царского дома, —
Так мои святые отец и мать
Предстают над западным краем моря
И под тяжестью красоты
Ореола божественного сиянья
Опускаются медленно в глубину
Моря, туда, где дом их...
Стен у этого дома нет —
Он в-воде-из-воды построен.
И вплывают со всех сторон
В него утопленники Израиля,
И звезда у каждого на устах...
А о чем они говорят — не знает
Моя песня, ибо ведать о том
Суждено только им — кто в море...
Словно арфа, чей светлый напев погас,
Добрый сын, над временем возвышаюсь
Я, стоящий на берегу.
Входит вечер с закатным морем
В мое сердце...
И словно взор
Призван видеть у края неба
В ореоле солнца отца и мать
С двух сторон заходящей сферы:
Справа — он, и слева — она;
Их босые ступни обняв,
Под ногами пылает море...
И вино, обманув, не веселит человека
Перед тем, как на ложе бросит он свое тело.
Его ночи в комнате сновидений —
Продолжение нестерпимых дней
Средь воюющих призраков...
Что ему делать
В толпах людей его поколенья, пьющих отраву из языческих чаш? —
Души их помрачились, а он — сын благородный,
И его душа высока,
И в крови его отсвет эпохи Первого Храма,
Где ликует его народ, возвышающийся над врагом;
Может ли он, своим царям и князьям подобный,
Жить сегодня и уцелеть?
Нет, не отсюда откроются времена и пространства.
Не поймет и не будет понят, покуда песня его
Не зазвучит на чужих языках, и придел свой он не покинет,
Чтобы одним дыханьем с чуждым миром дышать;
И его одежда, сшитая по законам
Своего поколенья, будет на нем древней,
Чем на муже, спустившемся с Галаада...
Вот, окунувшись, из Иордана он
Вышел и, бросив там свою ветхость, побрел, гонимый
Ветром времен и пространств... И внезапно здесь
Оказавшийся, озирается в страхе
Средь воюющих призраков,
Обступивших его...
Ваши мудрецы учат: землю покупают за деньги;
Кто заплатил и воткнул лопату — тот и хозяин.
А я говорю — землю не покупают за деньги,
А копать можно и могилы!
А я говорю — землю завоевывают кровью.
И лишь земля, освященная кровью,
Принадлежит народу.
И лишь тот, кто следом за пушкой идет по земле,
Сможет потом вслед за плугом пойти
По обретенной земле.
И только такая земля родит настоящий хлеб,
И свят дом, построенный на такой земле:
Ибо она полита святой кровью.
Ваши мудрецы учат: Мессия придет через много веков;
Без огня, без крови возродится Иудея
С каждым посаженным деревом, с каждым построенным домом.
А я говорю — если вы сейчас
Не сделаете все, чтобы ускорить его приход,
Не пойдете в огонь со щитом Давида,
Не промчите коней по колено в крови —
То Мессия и через века не придет
И Иудея не воскреснет!
И станете вы живой данью для врагов,
И любой лиходей подожжет ваш дом,
И плоды оборвет, и дерево срубит,
И безнаказанно вспорет вам брюхо,
И младенец и юноша будут равны
Перед вражьим мечом…
И останутся вам одни пустые слова —
Целая библиотека свидетельств вашего позора!
Ваши мудрецы учат: у всех народов одна правда —
Кровь за кровь — а у евреев другая.
А я говорю, что правда едина и неделима,
Как нет другого солнца и другого Иерусалима!
В книге Моисея, Иисуса Навина, царей и героев
Записана эта правда, источенная
Жизнью в изгнании и предателями.
И наступит день, когда юноши наши встанут
От Нила до Евфрата и от моря до Моава
И вызовут врагов на последний бой,
И кровь рассудит — кто единственный хозяин этой земли.
Десять лет назад я сошел на этот берег.
Я был юн и восторжен и, пылал, как Божий куст,
И райской арфой для меня звучал иврит из детских уст,
И на небе скрипки пели все напевы поколений,
А по земле ходило племя героев и смельчаков,
Бежавших с вавилонских рек, чтоб возродить свою страну —
И было это племя словно горн, танк, бетон и сталь!
Свет солнца был в плечах его
И чудо — в кулаках его.
Герои строили дома,
И делали водопроводы,
И поливали огороды —
Как радовался я за них!
И на бульваре в Тель-Авиве
Я на скамейке ночевал —
И не было меня счастливей!
И тихо улыбалась мне
Луна, как мама, в вышине...
Когда весь хлеб мой выходил,
Я сыт одним сознаньем был,
Что есть зато еда У НИХ,
В столовой Эйн-Харода!
Когда они копали грунт
И находили воду,
Когда давили виноград —
Я будто напивался сам,
Так я за них был рад!
И словно пес сторожевой,
Я рыл и нюхал всё вокруг.
И всякий раз, почуяв зло,
Я лаял: «Караул! Беда!
Я вижу полосу огня!
Я вижу полчища врагов!»
Но эти медлили ВСЕГДА:
Привыкли без оружья спать.
И волк арабский успевал
Свою добычу растерзать
И, сытый, восвояси шел,
Весь перепачкан кровью жертв...
Вот тут герои приходили
И кровь, как грязь, закрыть спешили.
А их геройские вожди,
Любители жратвы и власти,
Учили дружески тянуть
Братскую руку к волчьей пасти,
Учили мирно созидать,
Обуздывать дурные страсти,
Учили без оружья спать:
«Арабский волк — он нам не враг!»
Мне жег глаза их красный флаг,
Их чествованье Первомая
От Тель-Авива до Тель-Хая;
Мне жег язык визгливый гимн:
«Не Бог, не царь и не герой» —
И это пелось посреди
Чудес долины Изреэль,
И на горе, где пал Саул,
И в граде, где царил Давид!
Я лаял им до хрипоты:
— Вы слепы, как затылок!
Беда хоть скрыта, но грядет!
Под каждой феской спит вулкан,
И скоро пламя полыхнет!
Но я взывал к глухой стене —
Пока не начался погром,
Пока мне душу не прожгли
Потоки крови и огня...
Пока не сгреб я в чемодан свое немногое добро
И — будто нож в меня вонзен — простился с Иерусалимом...
Так я в изгнание ушел.
Теперь свои же на меня
Навет кровавый возвели!
Таких времен, как этот год,
Я не видал и в страшных снах.
Пропало племя смельчаков,
Настало время палачей.
По флагу их узнать легко:
Не зря он красен! Он в крови!
Родник не перестанет течь, пока Создавший его
Не обрушит на него гору или не иссушит до дна.
Так и поэту Творцом предначертан удел: творить,
Пока его душа из мира живых не истреблена.
Он — пророк, несущий слово Бога с Синая, он Божий огонь!
В нем дымящийся фимиам и неопалимая купина;
Многие воды его не зальют[1], ибо в нем сила гнева любви;
Лишь Бог, погасивший светильник Храма, может засыпать землей
Этот пылающий факел — ибо Ему покорны все пламена.
Лишь перед волей Творца смирится смертный творец:
Силу может отнять лишь Тот, кем она дана.
Словно ангел времен пробуждается, гневный, от древнего сна —
И человек, вдохновенный, встает, и один Господь ему Бог,
Натянувший незримый повод и напрягший — в путь! — стремена…
* * *
Страны бурлят, волнуются народы,
Писателей много, поэтов — чуть не каждый...
И только нет пророка, который словом правды
Утолил бы душевную жажду.
Полно мудреных книг и причудливых холстов —
Да только нет того, что нужно.
Сколько ни подделывай вкус и аромат —
Искусственным хлебом сыт не будешь.
* * *
Люди грустны, ибо движутся к смерти.
Трудно быть ангелом на этом конвейере,
Который все время несет нас вперед.
Сладость незнания обернулась горечью,
Когда мальчик превратился в рослого юношу
И вышел из теплого отчего дома...
А страшный конвейер все мчится вперед.
Мы проводим лишь девять медовых месяцев
В чреве матери — и с потоками крови
Нас выносит на этот конвейер: вперед!
На милосердие мы уповали две тысячи лет,
Пытались быть Богу кротким сыном — "Да будет так!" —
Хоронить убитых, рыдать над ними и ждать,
Когда же взглянет Господь на уцелевшую горсть
И явит чудо: барана, запутавшегося в кустах .
Мы верили в милость народов... В любом листке
Мы находили несколько кружащих голову слов,
На Западе и на Востоке мы были смазкой всех колес,
На все чужие свадьбы мы слали своих плясунов.
И всякий раз лилась наша кровь... А на нашем веку
Случилось такое, что страшно в своей простоте.
Мы смыслим в жизни не больше, чем тот несчастный баран!
Но бараны едят траву, а не судят о красоте...
Когда народ живет между путаницей и резней,
Цена его сладким мечтам и надеждам — грош,
И все пророки его подобны груде песка,
И все идеалы его лучезарные — ложь.
Нравственность не растет из сора покорных рабов,
Тем более из корыта с пойлом в загоне скота.
Она — и глава и венец, но лишь там, где ты властелин!
Там, где есть власть, и защита, и высота —
Там человека мерят мерой великих дел,
А не портновской меркой и не аршином гробовщика.
* * *
Я утром проснулся — а всюду кровь.
Небо — в крови, и солнце — как кровь.
Кровь на одежде, на обуви кровь.
Будто бы в Киеве встал я сегодня:
в воздухе кровь и в глазах преисподняя.
"Кровь! — возглашает колокол громко,
будто бы в Киеве в дни погрома.
На Русском подворье евреев скопление —
будто бы киевских сброд в исступлении,
"Русское" нынче подворье и вправду...
Вместо громил здесь евреи растравлены,
есть лишь проклятие, нет Откровения.
Как киевский сброд, кипятится еврей,
он возбужден, он взывает: эй-эй,
скованы братья железом цепей!
Иерусалим — будто Киев сегодня:
В воздухе кровь и в глазах преисподняя.
* * *
И приходит миг в сиянии трона,
когда в тягость цезарю золотая корона
и в горечь — как лебеда и полынная марь.
Он — плоть, налитая кровью и усталостью, — государь —
на почве полюса стоит босыми ногами,
и выпадает империя из его сердца, как камень.
И не знает народ, и войска в чужбине степей,
и водители флота его средь морей,
что цезарь сошел
в бездну, в Шеол,
а скиталец — во всех воротах — тот, кто победил,
кто добыл
без царской короны и царских сил
на скитальческом пире
то, что ни один король в мире не захватил,
то, что никакой король не захватит в мире!
Земля эта хлебная, с плодами и водами
по двум сторонам Иордана — подарок арабу.
И он, властитель, готов мне продать
поля моего отца — за деньги, под вексель.
А мы, что желаем купить поля, —
племя бедных солдат:
только тела свои принесли и мужество первобытное —
хороши лишь к мечу, рулю и лопате.
Душевно полны и с карманом пустым...
А посему однажды один из братьев,
что трудится в семь потов для грядущего царства,
лежит в лихорадке и провидит в бреду
лихорадочное видение:
на рынке на иерусалимском
прохаживается толстый филистимлянин
за прилавком,
и справа от него — череп,
и слева от него — копье,
и он расхваливает свой товар в голос,
припевая гортанно и в нос
— Голова Бар-Гиоры и копье его на продажу
с частью груди его с двух сторон Иордана.
И много евреев на рынке,
но покупателей нет...
С того вечера — пожара, удесятеренного закатом
Солнца мира и нашего царства, что было крылато,
Когда Титу светилось зарей пламя нашего в мире заката
И стоял рядом с ним полководец-изменник-коэн из Йодфаты, —
Берега на земле этой скорбны, и нет больше в мире печали,
Чем эта, что морю подобна, несет в себе скорбь с изначалий,
Ибо все скорби слились и смешались в ней вместе,
Те что были и будут еще: до предела страданий, и гнева, и мести,
Потому незнакомые никому здесь земля и небо,
Не ревет олень, как ревел; запустело здесь, глухо и немо,
Лишь кровавый колодец здесь — на весь свет белый,
И журавлем колодцу тому — каждое тело.
* * *
Человек глубоко уходит корнями во время,
Повелевает морем и сушей,
Огненный факел несет не как бремя, —
Как идею, острую, словно меч,
Просекая линии к звездам.
Но есть некий час под небом,
Под вечер —
Человек вырывается из всяческих рамок,
Достаточно ему сказать слова устаревшие,
Мягкие:
— В этот вечер так мне тоскливо, Господи!
(И в тоске этой тяга — пойти,
Отыскать в полночь гадалку,
Показать ей линии на ладони.)
Человек, хотя он и из цельного слитка металла.
Отлитого с избытком из вожделений и желаний.
И гордится трудом своих рук
Среди шума и суеты,
В уголках души своей бедной
Хранит желанье коснуться души другой,
Переброситься словом, услышать слово:
Так жаждущий жаждет глотка воды живой.
Человек глубоко уходит корнями во время,
И поток его жизни стремится в дали,
И топор его рубит дорогу в завтра,
Но — первобытный полюс скорби под его ногой,
Волосатый, багровый, нагой;
Нет на полюсе зелени; полюс — причал.
Готов он рычать: Го-спо-оди!
Как когда-то рычал.
* * *
Ломаный грош вам, философы вечности
жизни духа после кончины...
Ломаный грош вам за ваши морщины.
Выбираю плоть страждущую
во имя ногтя пальца моего, что так обычен
и мне симпатичен.
Выбираю наслаждение, что просто и бело:
надеваю свежую рубаху на тело,
что тонуло и вышло из всех вод земли, —
чтобы не быть космической частью в пыли...
Ломаный грош вам за пыль в глаз на тризне!
Я знаю тайну печали, поверьте,
и смысл упрямства — оси нашей жизни, —
в преодолении смерти.
Перевод Е. Бауха
* * *
Ломаный грош вам, философы вечной
жизни духа после кончины...
Ломаный грош вам за ваши морщины.
А я выбираю быть плотью страждущей
во имя ногтя пальца моего, что так обычен
и мне симпатичен.
Я выбираю наслаждение, что просто и бело:
на омытое водою, свежее тело
надевать белую рубаху —
не хочу быть космосом и лежать во прахе.
Ломаный грош вам за речи прекраснодушные!
Я знаю: тайна всех наших печалей
и всех наших деяний ослушных —
в том, что жизнь обречена смерти.
Время сбора, время хора, время ора —
Колобродят колокола на высотах,
Собирая стада Твои, Господи, в Твои соты...
Вот речка детства и юности моей — струй мельканье:
В них — рыбы к субботе моей, облаков чистейшие ткани.
Стрекотанье цикад, травы в росах, древесные тени:
Вишен, яблок и груш сочность, сладость и мленье...
Больно мне, ведь давно я здесь не был, и свет тот погас,
Не пивал эти воды, чистейшие, словно слезы из глаз.
Что вернулись взглянуть на места эти, память храня
Может, мама взойдет в тихой святости и поцелует меня
В медно-медовом золоте дня...
* * *
Чудится мне, что рука моя ждет:
планировать стихотворные ряды —
Богу моему, что спланировал мою родину,
скалистую, песчаную.
Как форма ее из песка и скал,
долин и горной гряды —
форма родины моего духа: мои выраженья.
Я не приверженец краткости
и не чемпион прокрустова ложа,
не могу измерять в скорлупе ореховой малой
вожделенья бушующей крови.
И учусь я законам ритма у моря:
избрал в мэтры тебя, Средиземное море,
в мэтры поэзии!
Не пророк я в Сионе, свидетель лишь — бедствиям,
страданьям солдат в огне агоний,
стиранию лиц, погрязанию сердца,
сжиганью души и пророчества вместе,
образу мудрости солдатских ладоней —
карта черствой страны этой в их руках...
Не пророк я в Сионе, а просто так:
то ли пес домашний, то ли шакал,
что ноздри в ночи раздувает,
чует запах беды и вовремя лает.
Горсть дворовых деревьев шумит, словно лес,
тяжесть рек несут облака — разверзнутся хляби, жди!
Ангелы мира, как дети мои, тихо сидят в тепле,
стонут деревья под ветром, глухо шумят дожди.
Снаружи — Иерушалаим: город странствий отца,
несущего в жертву сына на высоту эту:
огонь зари еще пылает вдали, там, на горе,
не погасили дожди его: вечный огонь Завета.
Если Бог повелит мне, как Аврааму,
повеленье исполню силой любви,
поют мое сердце и плоть в этот дождь, в эту ночь,
Ангелы мира — дети мои!
Где величье, где миф в чувстве чудном этом?
Жизнь древняя пульсирует в зорях Завета,
кровь поет во плоти отцовой молитвой,
Храмовая гора готова к жертве с рассветом!
Снаружи — Иерушалаим... Деревьев пенье —
Их корчевали враги не в одном поколенье...
Тяжесть рек несут облака и молний горенье,
в ночь дождливую гром — словно бы откровенье
мужества — до свершения всех поколений".
Вот является беженец, лицо его вытекает,
и в лице этом
глаз один — ужаса,
и рот сквозной, как прорублен клинком,
говорит:
резня, пожар.
Только я, одинокий, скорбящий...
И ты, еврей?
Есть еще один иудей на земле?
А я и не знал, что есть еще один иудей.
Я здесь...
они там: убитые мои, рассеченные, сожженные.
В обуви своей
я до сих пор шел по крови,
в плоти моей, в конечностях — пламя.
И вот он замолк.
Погружается в сон.
Он хрипит.
Рот отверст.
Рот — провал.
Полночь.
Спящий — мой брат.
В святом Иерусалиме, моих предков-зелотов столице,
Ханаанеи обитают — с женами своими, детьми и ослами.
И христиане — с колоколами, башнями, колючими крестами.
Есть также и братья и сестры мои — приручённые волки.
Ученье предков спрятано на донышке их душ.
И лавки бакалейные есть тут, и Стена плача.
И старики полуживые, любимцы Бога, в талесах истертых.
И юноши горячие — похожие на воинов в Бейтаре, Гуш-Халаве.
И я прохожу здесь, как волк,
Отвернувшись от жилья людского.
* * *
Сион! Кто беднее меня среди толп твоих нищих?
Сколько провел я ночей под небесным шатром,
Как ягненок, к овечьему загону путь забывший,
На щебне лежа возле Мусорных ворот...
Без спичек не раскуришь трубку — хотелось прикурить
От уголька звезды... Даже ягненок, путь к кошаре позабывший,
Богаче был меня в пыли ночной росы:
У мяса есть цена и шерсть не будет лишней...
Не знала тайны та, что родила меня в галуте,
И здесь никто не знал, как завершал я день прошедший.
Лишь раз меня араб заметил серым утром,
Но нож не вынул, про себя решив: "Наверно, сумасшедший..."
* * *
В пепле, изрезан, истоптан,
В седой крови союза Бога с нами —
Тебя я вижу, мой Иерусалим избитый!
И не будь я потомком отверженной расы провидцев,
Сказал бы: вот я стою на обломках погибшего царства,
И словно Рим, из мертвых не восстанешь к жизни.
Но я принадлежу к расе провидцев,
Чья кровь не расстается с гневом,
Даже расставшись с телом.
И вот я стою пред тобою, истерзанное царство моих предков,
И кровью говорю тебе: в крови своей живи и в пепле,
Ибо нет тебя среди мертвых, как Рим.
Ты — среди обращенных в рабство.
И скалам твоим говорю: Иерусалима камни, рассеченные на части!
Вот слово пророка, юноши из Иудеи:
Живите и ждите, ибо стоит ждать.
Еще увижу вас, скалы мои,
Словно в пророчестве Иезекииля
О костях иссохших!
* * *
Вот сын твой, женщина! И на спине его стоит Иерусалим: царский
город из крови и бездн, из рассеченных жертв союза с Богом
и мусорных ворот его врагов.
На маленькой спине его — ведь он всего лишь человек — стоит
Иерусалим, огромный и тяжелый, горящий изнутри...
С ним на спине он поднимается к вершине, на Гору Царскую, и голос
раздается: "Восходи!" Он слышит голос тот, но ты не слышишь.
И даже арфы, что играет песнь Давида, ты не слышишь.
Вершину той горы еще туман скрывает, но сын твой уже чувствует
зарю: вот долгожданный день восходит диском солнца,
И рог бараний — золотой шофар сверкает на скале.
Вот сын твой, женщина! Вот он уходит вверх и излучает свет.
Благослови его на путь счастливый
И заслони ладонями глаза от света, что сын твой излучает...
Боишься ты: вдруг сатана раскинет свои сети, разверзнет под ногами
сына бездну... Или зажжет столп огненный —
И сын достичь высот не сможет...
И обволакивает ужас: а выдержит ли сын? Сил хватит ли нести всю
тяжесть Иерусалима?
Ведь оступись он — и падет Иерусалим, и под обломками его камней
твой сын лежать останется навеки...
Я верю: до последнего дыханья нести он будет Иерусалим, и если
удостоится — взойдет и достигнет желанной вершины.
И буквы имени "Шадай" коснутся жил на лбу, горящих буквой "шин"...
А нет — как Йосеф дела Рена падет он под тяжестью лавы кипящей.
Встань и Богу молись, чтобы дал Он подняться ему на вершину.
И сына назад не зови — нет дороги назад.
А Иерусалим, что он поднял на плечи, будет снят не его руками!
Мессия возьмет эту ношу на Царской Горе.
Или в бездну сорвется — расплавленным мясом — твой сын, словно
цинк в пасть плавильной печи...
Не ты ли с молоком своим передала ему, еще младенцу, пророческую страсть к высотам?
Не ты ли принесла его, в талит закутав, в синагогу, чтоб коэн выкупил его?
И тот сказал: "Сын твой — первенец Царству Давида, что пало и восстанет из праха..."
И прошептала ты, закрыв глаза: "Амен..." И вся была ты радость и сиянье.
И разве не молилась ты, чтобы Царство Давида восстало из праха?
Амен... Вот восходит твой первенец к Царству Давида, что восстанет из праха!
Как Авраам и Сара в Эйлоней-Мамрэ
Накануне долгожданной вести.
Как Давид и Батшева в царском дворце
В ту первую ночь любви —
Входят святые отец и мать мои
Там, на западе, в море.
И сияние Бога над ними...
Под тяжестью красоты своей погружаются они...
Неспешно...
Над их головами могучие воды текут,
Глубоко под которыми — дом их...
Нет стен у дома того,
Весь он сложен из вод.
Плывут утопленные сыны Израиля
Со всех сторон моря,
И звезда в их устах...
Но о чем беседу они ведут,
Того песня не знает.
Это знают они — те, что в водах морских...
Как погасшая скрипка сияньем напева звучит —
Так и я, сын их верный,
Стою на морском берегу, вознесенный годами.
Вот входит вечер в сердце мое вместе с морем...
И я — иду к морю.
Будто кто вызвал меня на окраину неба.
Смотреть на диск солнца,
Как погружается он.
Вот вижу:
Справа отец мой, а слева — мама,
А под ступнями босыми
Течет океан из огня...
Мама! Солнце надо мною, но холодно здесь сыну твоему.
Холодно мне в мире без тебя. И без отца, который весь — сияние напева.
И без сестры моей, вашей дочери младшей, чья красота — как первые лучи зари,
А я — дома, ткань плету из синевы и золота... И радость наполняет мою душу,
И лунная серна моя — вдалеке, парит среди облаков.
Мне холодно в мире. Мраком шумит во мне кровь.
На пороге синагоги, точно слепленной с той, что сожгли в нашем городе,
Сидит — нагая, перепачканная кровью — сестра моя.
И ты, мама, в субботнем своем платье стоишь над нею, прикрывая ее тенью своей...
А небеса безмолвны. И слышно перешептыванье звезд.
Точно тлеющие угли шепчут они по-арамейски:
"Святая девственница, Суббота-царица..."
А вот евреи идут... Святая Суббота в небесах...
И раздается там звук флейты: "Как прекрасна ты, возлюбленная моя..."
Дочь твоя клонит голову к плечу, словно птица.
Вот встала она
И пускается в танец,
Встречая евреев,
Перепачканная кровью своей, а они — одеянье ее...
— Вот брат мой пришел! Слава Богу!
Где был ты, мой брат?
Почему не пришел ты спасти нас, брат мой?
Ведь я любила тебя, брат мой!
—Так танцует и спрашивает сестра моя.
Евреи стоят и плачут.
И я тоже стою и плачу.
Но не видишь ты, как сын твой плачет, мама!
Как холодно мне и как плохо!
Как вместит мое тело меня вместе с ужасом этим
И с этим плачем?
"Вместит. Как мир в себя вмещает
Всю скорбь нашей гибели, сын мой!
И как земля, что впитывает кровь и плоть нашу, сын мой!
Плачем этим живи, будто сталью чеканной.
Переплавь его в песнь. И гнев будет вечным огнем.
Вырой вечное русло Иордану этому слез:
Второе русло полноводному Иордану", —
Так ответила мне мама и не видно лица ее,
Ибо голос ее донесся с далекой звезды...
И сказал я: "Амен... Иордан к Иордану".
Лицо его — как лик детей из тех времен, когда в Иерусалиме,
багровом к вечеру, был Храм.
Он подошел к окну автомашины и сказал: Не уезжай!
Два слова... И в глаза ударил жар, все тело содрогнулось,
меч коснулся сердца.
И я ответил: Я не уезжаю... Но не сказал шоферу: Поверни!
И я уехал — вниз, все дальше вниз...
и предок мой пришел далекий,
И бархатной кипой из детства покрыл мне голову... Не уезжай!
Не покидают город-мать в осаде,
где Стена у подножья Святая святых.
Сгустились сумерки, кровь затемнела во мне,
и душе стало тесно.
— Я не уезжаю отсюда, никогда не уеду я больше...
Вот выжженные горные хребты,
укрытые ковром сухих колючек...
Жар слез моих и арфа вавилонских рек: вот эхо вечности.
Эти края, святые в трауре и в горечи сиротства, — мои,
И в конце лета пыль на винограднике ничейном —
собран виноград...
Эти края не описать словами, ибо они — сам образ,
Который надо видеть, пить, уйти в него,
Как те, что падали на меч свой испокон веков.
Я еду, еду... Но не уезжаю никуда
Из этих гор, где начиналось детство...
Вот синеет, мерцая, морской горизонт Иудеи...
Я и есть тот ребенок, что стоит у машины на горной дороге,
На том сторожевом посту, в Иерусалиме, исходящем кровью,
И говорит: Не уезжай! — всем, кто едет
К морским берегам...
Эти два слова — приказ и судьба всем, кто слышит.
Счастлив скиталец, который на зов их вернется.
* * *
Непохожи на собак мы для гоев...
Собаку они жалеют.
Ласкают её, даже целуют. Словно ребенка,
Милого всем домашним, балуют всегда.
И когда умирает собака, как жалеют гои её!
Не везли нас, словно овец на убой, в вагонах,
Вели нас на уничтожение, словно овец прокаженных,
По красивым ландшафтам Европы.
С овечьими тушами они не делают того, что с телами евреев:
Перед убоем у овец не выдирают зубы,
И шерсть не сдирают с тел,
И не запихивают овец в огонь, чтобы была зола из живого,
И не развеивают золу над водами и стоками нечистот.
Есть ли еще сравнения тому, что сделали нам они?
Нету других сравнений / все слова только тени теней/ —
Только одна фраза — нету других сравнений!
Ибо каждой пытке в стране гоев
Есть сравнение одно: его пытали, словно еврея.
Каждый страх, каждый ужас, каждое одиночество или грусть,
Каждый шепот, каждый плач на земле
Будет сравним с еврейской судьбой.
Нет расплаты за наши муки, ибо мера им — этот мир.
Вся их культура — на нашей крови,
И вся совесть их — в нашем плаче.
Не рассказывала мне мама, что слышала она,
когда рожала меня, —
пение ли ангельское или плач возле постели её.
Но говорили мне как-то, то множилась радость
в дома отца —
и плясали на столах и скамьях.
И в день восьмой причинили мне боль
во имя единства народа.
Так и рос мальчик, так и рос куст
несгорающей боли.
И теперь, в силе мужской моей, не знаю я:
в чем смысл той радости,
что множилась в доме отца, тридцать лет
тому назад.
И у ложа мужчины стоя, плачут ангелы детства,
что пришли ко мне,
как души предков в праздник Суккот.
Вошел я в страну нашу, словно в плавильную печь,
чтобы еще добавить
огня к огню. Чтобы добавить еще плоти
для ножа острого
нашей еврейской судьбы. И в час сумерек чувствую
я себя в стране
Израиля,
словно в разрезе раны глубокой —
и горько мне очень, но покинуть страну эту
я не хочу!
Ходит человек по свету и благословляет сладкие
листья, и я в горечи
моей благословляю, как он.
Иногда смотрю я в небо
наше прекрасное,
чья красота от царства... а царства внизу нету,
и у ног моих лишь
нагота, и пустыня, и свирепая грусть,
и в час сумеречный иду я к морю,
и кажется мне,
что слышу я,
как раззевая рты свои, говорят рыбы
языком человеческим мне
о сиротстве большом.
Мессия еще не пришел.
Как в пламя ада, я вошел в страну,
Добавив жар в огонь невыносимый,
Добавив плоти для кривых ножей судьбы еврейской.
И в сумерках я чувствую не дом,
А глубину большой смертельной раны —
из раны той не выйду я, хоть трижды горько мне!
Благословляют Господа за радость —
Его за горечь я благодарю.
Сквозь соль в глазах я с болью
На небо иудейское гляжу —
Оно прекрасней всех держав... А тут, внизу,
В помине царства нет,
Лишь нагота, пустыня и беда.
И в сумерках мне слышится над морем
Стон рыб морских. Разинув рты свои,
Мне плачутся они по-человечьи,
Скулят о нескончаемом сиротстве.
Машиах еще не пришел.
Один я здесь еще изрыгаю гнев
и несу свой гнев в типографию.
Из колодца, из которого пил я гнев свой,
завтра придет пить другой поэт,
на меня похожий, и слово боли
выйдет из уст его, словно из ножен...
Мир тебе, пришедшему мне вослед,
и поцелуй уст моих!
Я здесь последний, что исполнен гнева,
И гнев и ярость отливаю в слово
И из колодца, где еще вчера
Испил я чашу скорби и печали,
Напьется тот, что вслед идет за мной,
И боль его пронзит холодным жалом стали
И разомкнет уста...
Пусть будет путь благословен и светел
Его — идущего за мной.
Один я здесь исторгаю гнев,
в типографию несу этот гнев битвы.
Но из колодца, откуда я пил этот горестный гнев,
будет завтра пить поэт, что подобен мне,
и слово боли из уст его выйдет, как бритва.
Привет тебе, грядущий за мной,
и поцелуй моих уст.
Перевод Е. Бауха
* * *
Боже! Ты спас меня из Ура-Германии, когда
бежал я от порога отчего дома и пришел целый
телом, но с разорванной душой, с Галилейским морем
слез в ней...
Теперь я живу на доходы со скорби моей.
На мне агония слова
моего, а в нем приказ: Жить! Нести на себе наследство,
упавшее с плеч мучеников, и передать его будущему —
эту долю прекрасную в наследстве Израиля для поколений,
пока не поднимусь я на гору стремлений,
и не сброшу её с плеч, словно мраморные плиты,
словно золотые, серебряные и бронзовые слитки,
словно драгоценные камни, чтобы достроить Святыню Чудес,
и стремление перестанет причинять страдания.
Сердце вознесет к лире биения свои и желания
Вездесущему.
И лира сыграет, что в этом сердце:
Боже! Я живу, из ладони Твоей сила во мне
жить этой скорбью и не погибнуть от неё...
Из праха моего народа в этот раз, молю,
дай мне силу речений,
дай мне скрытую силу заповедей Синая.
И я принесу их множествам народа моего, я принесу
им учение.
Вот вы, наследники, встаньте на места святых,
чьи уста раздавлены в прахе изгнания, залиты
морем крови.
Ради них это чудо свершается, и на землю нашу
враг не пришел.
Их ноши упали на землю, и когда они упали,
кровь пролилась.
Понесем же их с любовью на плечах!
С гимном миров их!
Евреи, любите евреев,
очень любите друг друга.
В огромном мире —
семьдесят народов разных. Вернись, десница наша,
плутающая уже поколения.
И в ней светоч мира
народам другим.
Время настало собрать воедино искры,
рассеянные по свету,
посланные нами, как радиоволны
из доброго сердца,
из пролитой крови еврейской —
каждому гою.
А гою — не надо!
Гой замыкает двери.
И, встречаясь с нами,
несущими свет и залитыми кровью,
он разбивает светоч,
что в наших руках,
и отрубает светоносную руку,
и ломает, и пляшет на наших обломках,
и, шатаясь, бредет домой,
словно из кабака.
Но скажем себе —
да будет свет
в скромном жилище нашем.
И колесо фортуны
всех времен и народов
остановится на нашем народе.
Евреи, любите евреев!
Пусть гои нас ненавидят,
хоть нету у нас меча.
Вместе прочтем молитву
о братстве своем великом,
святом и скрепленном кровью,
текущей к ногам убийц,
о братстве, которое чище
прозрачных слез сироты.
Гои зажгли перед нами море огня,
но мы выбираем жизнь
и возрождение царства!
Встанем плечом к плечу!
Лишь бы ничто на свете
нас не разделяло, евреи!
Мы ждем прихода Мессии.
Все сущее в нас — мосты, слова и дела мосты.
Глубокая связь — мосты. Так связаны я и Ты.
И есть окошко — взглянуть, и есть ворота — войти.
И наши тела — мосты: мостятся в тепле тесноты.
И капельки слез твоих в цепочке, одна меж других.
От равнины к реке и к горам от теснин,
Как заговор меж камней: цепь сомкнутых глав и спин.
Лучи, и слова из уст... магнитная сила струн:
Покой у источника вод... полночных валов раскат.
И водная бездна — под, и вечные птицы — над.
Приснился мне сон: в нем голодные львы
гуськом уходили с вершин покоренных
в низину, где гнил на земле виноград,
за лисами красными
вслед,
пресмыкаясь
пред лисами,
в сумрачном свете луны —
И шел я за ними, до хрипа крича
по — львиному,
думал, оглянутся, вспомнят,
да те позабыли свой гордый язык.
Во сне зарыдал, разбудил меня страха
пылающий шар… Это день наступил.
* * *
Видел я сон, и были во сне львы,
что с гор высоких и светло-туманных спускались
и за лисами рыжими крались,
чтоб гнилого поесть винограда.
И месяц на небе взирал,
как охвостьем у лис стали они.
И шел я за ними
и на их языке им кричал:
Львы, эй, львы!
Но уже языка львов
не понимали они.
И горько я зарыдал,
и во сне ударил меня
шар огня
и... день настал.
Как ягнёнка руно прикасанье волос её нежных,
с ароматом запретных плодов в заповедном саду.
Жрица страсти безумных времён невозвратно-кромешных —
омут в чёрной ночи, поглотивший его как звезду.
Яма с терпкой отравой для жажды его беззаконной,
похоть лона земного, Тамуза томительный зной...
Он желал её плоти как древний властитель Арнона,
что сражён и растоптан Всевышнего тяжкой стопой.
Источают тела сладкий хмель виноградников диких,
в вожделеньи дрожат дрожью новорождённых холмов.
Днём они как и все — суетливы, слабы и безлики.
Ночью — пьющие пламень запретных цветов и плодов.
Гряньте, тридцать орудий, сыновнюю песнь маме милой —
воздаянье за то, что меня зачала и носила,
за родильную муку, за мёд материнского млека,
белизну и покой колыбели, младенчества негу,
за её поцелуи, покрывшие щёки и очи,
за уборки и стирки, за песни в бессонные ночи...
Гей! Я славу сегодня пою — всею плотью и кровью —
это плата её — за любовь воздаётся любовью.
вместе с нею лицо над моей колыбелью склоняю
сладкий запах младенческий мой вместе с нею вдыхаю.
Тридцать лет моих этим увенчаны, тридцать орудий,
что возносят сыновнюю песнь, чтоб услышали люди,
чтоб увидели все — и видение это нетленно —
это сын — это песнь — это мать — это сердце Вселенной.
В тишине расцветают слова
между ними и звёздами, и
вянет и прорастает трава,
по которой ступают они.
Им пока и не снилась хупа,
о помолвке и помыслов нет,
лишь волшебная вьётся тропа
и волшебный от локонов свет.
Их желанье связало до слов.
В их слиянии — слава Творца.
Ночь накинула звёздный покров
на ранимые эти сердца.
Да, он был сумасброд. Потому что
монеты — ему их бросали,
он — не подбирал,
удивляя народ.
Он лишь пел перед лицами окон и брёл
по дворам.
"Выбирайтесь из платьев, нагие!
На глянцевых мускулах тел пусть мелькает дорога! —
так он пел, — дайте руки друг другу — в биении пульсов — в
едином порыве — не дрогнув —
раскопайте хранилища кладбищ,
в ладонях согрев черепа мертвецов, — пусть их много! —
дайте каждому черепу — по человеку! —
авой мне и ой — их глазницам — по веку!,
наполняя пустоты душой...
Люди-пленники каменных джунглей, во имя грядущих —
впишите в бегущую кровь
все начала событий, стенной штукатуркой хранимые, всё —
вплоть до губ чердаков, —
происшедшее в тысячелетии нашем шестом —
аллай, ой — горе мне! — чтоб рыдать... обо всём...
Днём, лунатики, выйдите в мир, как ночами во сне,
набредите на главную трассу,
запряжённых коней потащите сквозь гущи базаров
с набитыми кормом мешками!
Следом — женщины, ярко нагие,
со скрипками громкими в длинных руках, с фонарями,
словно с молниями, с барабанами, будто с громами!.. В путь! —
тысячи ваших вагонов
на решающем из перегонов
сдвинув разом, —
вперёд, поезда!
Аллай, ой мне, беда...
Я сзываю в далёкую дивную область: львов, тигров,
наследников царских, царей.
И придут, и сыграют там пьесу, которая жизни живей,
ибо юноши — те, что под спудом Вогез и Карпат, —
стали мертвых мертвей...
Не до девушек им после стольких смертей,
пропадает нутро у них — не до еды,
вот уж нет у них уст —
не попросят воды...
Аллай-ойя, о грусть..." —
так он пел. Приоткрывшие окна мужчины кричали певцу:
"Тише, псих!"
Да и женщины — если и склонялись на песни
из распахнутых окон, обнять порываясь его, —
всё ж, захлопывали створки встык,
не зазвав его в дом ни на миг...
* * *
На всех моих путях, простертых в мысли,
Печаль разлита золотом вечерним;
А прошлое мне видится вдали
Отрезанным, как остров...
Дальше — море.
Простерлись, перепутавшись, пути
Налево и направо. Я не знаю —
Каким идти. Но ясно лишь: ведет
Любой из них к черте последней, к смерти.
* * *
Нас на этой земле
Столь одиноких,
Сотни тысяч.
Мы — для которых есть
Место в мире горестном,
Семь морей,
Простираясь, открыты нашему крику,
И от нашей боли, рвущейся из груди,
Содрогаются звезды.
Каждый из нас господин храма собственной плоти,
Голова любого из нас — башня радости, где
Раскачиваются колокола
Сумасшествия ночами терзаний.
Чистоте молитвенных сводов нашего сердца
Мы предпочли
Мировые кручи необузданных мыслей,
Те вершины,
Где уже не звучать голосам
Поющих девушек, и покоится страсть,
Перегоревшая в пепел.
Струны арфы там не дрожат,
И не сияет Геспер.
Только мертвенная луна
Отразилась в хищных рубинах
Волчьих глаз. И, головы обхватив,
Мы лежим с закушенными губами
У колодцев молчанья, покуда нас
Жутчайший из ужасов не разбудит...
Нам, карабкающимся на кручи,
Диким, воющим в темноту, —
Словно горные псы на скалах,
Ждать ли помощи от небес,
Что беременны сами скорбью,
И от страха черных ночей,
Обволакивающих вершины?!
Вы, преградившие нам к солнцу
дорогу, идущих
Убиваете прежде, чем с ресниц
успевает опасть
Сон золотой, и молитва рассвету — затихнуть.
Сотни тысяч бегут в лес отчаянья, и ноябрь
Из овечьих глаз полыхает
Остриями ножей, наточенных для закланья.
И под кронами горя рождаются дети,
Кровь которых отравлена скорбью, —
Чтобы увянуть раньше, чем розы.
Я для вас не желаю сажать плодоносных деревьев,
Но деревья страданья пусть раскинут голые ветви
В царстве креста.
На заре и под вечер на ваших башнях
Хищно раскачиваются колокола,
Чьи звериные пасти
Разрывают мою беззащитную плоть.
Я развешу на голых ветвях мертвецов,
Я оставлю их гнить без присмотра
Напоказ перед всеми светилами неба...
Словно в темный колодец, я падаю в ночь,
И мне снятся кресты, на которых распяты евреи,
Вижу: в окна ваших домов
Те евреи просунули головы и на иврите
Одичало и жалобно стонут: “айегу пилатус?” —
“Где Пилат?”... И не знаете вы,
Что пророчеством черным отравлен ваш сон,
Что терзает вас ужас — не знаете, ибо
Заставляют забыть с наступлением утра
То виденье церковные колокола.
Но пророчу: поднимется облачный столп
Наших горестных вздохов и тяжких стенаний
И войдет в вашу плоть
Не распознанным горем,
И по-прежнему будете вы болтать
Воспаленными ртами: евреи! евреи! —
В ту минуту, когда в омраченных дворцах
Закричат на идиш иконы.
И спросил я у старцев, увенчанных снегом седин:
“Что есть тайна рожденья и тайна забвения в смерти,
И подобные солнцу, восход и закат человека?”
Мудрецы, только что совершив омовенье
(Их тела чистотой лихорадило), умные лбы
Над священными книгами молча склоняли.
И когда запылали в тускнеющем мире
Ярким отблеском вечера окна домов,
И глаза мудрецов притянуло закатное небо
(Что горело, как мысли в моем вопрошавшем сознаньи), —
“О дитя мое, — каждый ответил, —
Много лет я исследую эти священные книги
И толкую их смысл.
О созданьи написано там: человек.
О делах его, мудрости, кознях, плохом и хорошем...
Вот, что сказано там о восходе его и закате:
Возведенье дворцов, колокольный трезвон торжества,
Смех в беспечные ночи и чудо хожденья по морю,
Обживанье распахнутых взору пространств,
Истребленье людей и проклятия небу,
Низвержение в прах, превращение в пищу червей...”
И оставил я старцев с их книгами и обаяньем
Лунных бликов на лицах и ночью в глазах.
(Старцы в водах реки, я уверен, пошли окунуться)...
Догорело уже в городах человеческой скорби
Пламя окон. Лишь камень безумья сверкал
У меня в изголовье, когда я усталое тело
Бросил горестно в угол ночной.
ИЗ ПОЭМЫ “ДОЖДЛИВЫЕ ДНИ 1957 ГОДА”
Вечер, зелень деревьев с двух сторон песчаной дороги...
Прежде хаживал так еврей в Польше или в Литве —
Гойских странах — в осенней поблекшей одежде
Под крылами Шехины.
Ой, печальна была она, как голубица
Между нечистыми птицами, что ненавистью полны,
Наша добрая, милостивая Шехина!
Так прохаживается еврей, восклицая мысленно: “Бог мой!
Вот бы в лазурном празднике чуда через море сюда
Все местечки смогли убежать вместе с сутолокой еврейской:
Люди из вышнего мира, заучивающие нараспев;
Мелочь птичья, принцы без царства, еловая молодежь,
Сочно-ветвистая, будоражители вселенной,
Бунтари, способные строить и защищать;
Натрудившиеся сучковатые люди и неудачливые купцы,
Те, что долгие годы сохнут по доброй вести;
Знатоки мировых широт и глубин, служители мысли,
У которых нет под ногами собственной почвы, чтобы творить...
Эх, местечки с ландшафтами их, деревьями и цветами,
Синевой и зноем небесных вод...
Миллионы теплых евреев с буднями и всем тарарамом,
Себе под нос напевающих “баби-бам”,
С субботне-праздничным их переходом-к-Богу-благословен-Он!
Прилепились бы здесь к Яффе и Ашкелону, Кармиэлю и Цфату, став
Периферией, полной любви к короне нашей — Иерусалиму!
Бог мой! Увы, почему этого нет?
Что значит — нет? Почему этого нет?..”
«Многие воды не зальют любви» – из Песни песней. (Примечание переводчика)