1.0 — создание файла — Librusec Kit, 1.1 — форматирование, вычитка — Isais.
Озеро обнаружили еще с орбиты. Это был единственный водоем на материке, весь материк представлял собой пустыню: ни животных, ни растительности. Жизнеобитаемой была только прибрежная зона на границе с океаном. В самом океане жизнь была обильна и разнообразна, создавалось впечатление, что она только-только вышла из моря и стала завоевывать сушу. Но на планете уже существовала цивилизация. Это было неожиданно.
Неожиданностей затем встретили очень много, но по ходу изучения планеты они укладывались в логические схемы, им находили аналоги, и задачи разрешались. Но озеро в схемы не укладывалось, то, из чего оно состояло, даже не было соленой водой, это была рапа, пересыщенный раствор, но вместо солей натрия, калия, кальция и магния, обычно распространенных во всех соленых озерах и морях, здесь преобладали соединения молибдена, ванадия, свинца, цинка и ртути.
Такое открытие оказалось очень ценным практически. На планете, поскольку здесь существовала цивилизация, необходимо было построить радиомаяк и аварийный ангар. Но с начала работы экспедиции не удалось найти ни одного месторождения, пригодного для отработки и добычи металлов. Это было первой неудачей космохимиков. Проблему металлов решало озеро, оставалось лишь выяснить его происхождение, но эта проблема до сих пор оставалась неразрешенной.
Когда резерв времени иссяк, начали откачку рассолов и добычу металлов в нарушение закона: не использовать объектов с невыясненной природой. Теперь главной и единственной задачей космохимиков было озеро.
Придя в каюту, Владислав лег прямо на пол, заложил руки за голову и уставился в никуда. Думать ни о чем не хотелось, он слишком устал. Но сейчас он понимал, что придется давать отчет, надо было подготовиться к весьма неприятной процедуре. Отчет при отсутствии положительных результатов всегда вещь малоприятная, тем более если тебя раньше только хвалили и ты привык к этому как к должному, а теперь предстоит отчитываться о своей полной беспомощности.
Сигнал вызова не заставил себя долго ждать, Владислав лежа согнулся, прыжком встал на ноги и вышел из каюты.
В кабинете начальника экспедиции он сел в предложенное кресло и взглянул на шефа. Лицо того изображало доброжелательность и строгость одновременно.
— Мне доложили о вашей очередной неудаче. Расскажите вкратце о проделанном и ваших дальнейших соображениях.
Владислав рассказал, что детально изучена площадь, непосредственно примыкающая к озеру, и вся зона возможного воздействия. Изучены химические составы глубинных растворов, направление их движения, скорость испарения с поверхности озера, привнесение пылевых частиц и пр. По завершении последней стадии набрана информация в полтора миллиарда бит, но расчеты по счетно-логическим программам не подтверждают ни одну возможную модель процесса образования озера.
Шеф слушал молча, ни разу не переспросил, а когда Владислав кончил, он, немного помедлив, сказал:
— А допустим такое: на месте озера раньше было крупное поликомпонентное месторождение, затем оно за счет естественной эрозии разрушилось, а металлы перешли в соли. Возможно такое?
— Мы обсчитывали этот вариант…
— Да… — Шеф немного смутился. — Ну а что вы думаете по этому поводу сами?
— Я думаю, оно имеет… искусственное происхождение.
— Забавно… уж не аборигены ли накачали туда морской воды, а заодно и сменили ее химический состав? — Шеф шутил, правда, не очень вежливо.
— Нет, не аборигены, странники, — ответил Владислав.
— Любопытно… Но, дорогой коллега, валить на странников неизученное проще всего, здесь же мы не нашли и намека на их присутствие, так что эту версию доказать будет не легче… В общем, так, экспедиция завершает работы, группа контактов уже заканчивает свою программу, хотя, согласитесь, ей было труднее. Даю вам два дня отдыха, а затем обратно к озеру, и приложите все усилия, чтобы загадок на планете не осталось… Желаю удачи.
«Группа контактов программу выполнила… в общем, выполнила, только контакта не установила», — подумал Владислав, но возражать не стал. Еще подумал, что завтра можно будет сходить в поселок к аборигенам.
К аборигенам он ходил пешком, ближайшее поселение было недалеко, меньше двадцати километров. Но он специально делал крюк, чтобы зайти в каменоломни. Владислав единственный продолжал посещать аборигенов, не считая группы контакта, для которой это было обязанностью. Первое время, когда разрешили прямое общение, вся экспедиция постоянно ездила и летала в поселок, но постепенно это прекратилось. Весьма сдержанные в самом начале, аборигены затем стали откровенно недоброжелательны, хотя внешне это и не было заметно, но вокруг визитеров сразу создавался вакуум. Некоторые утверждали, что аборигены умеют создавать сильное телепатическое поле и таким образом избавляются от непрошеных гостей. Возможно, так оно и было, потому что стоило членам экспедиции прибыть в поселение, как у всех падало настроение, чувствовалось, что они здесь лишние, приходилось возвращаться.
Только его, старшего космохимика, аборигены принимали дружелюбно, хотя внешне это тоже не проявлялось. С ним мало общались, даже игнорировали, но Владислав никогда не ощущал враждебности, даже наоборот, если он сам обращался за чем-нибудь, никогда не отказывали. Он мог свободно ходить в поселке, посещать храмы, заходить в жилища. Он сумел быть своим.
Владислав никогда не задавался вопросом, почему так получилось, но другие члены экспедиции то шутя, то серьезно выпытывали у него причину. Просто ему нравилось бывать у аборигенов. У него не вызывали неприязни их безносые лица, похожие на черепа, и сухая чешуйчатая кожа. Он лучше всех усвоил язык аборигенов и даже подсознательно не считал себя выше их. Возможно, они чувствовали и знали это.
Вначале он бежал вдоль береговой полосы по мокрому песку, который меньше продавливался ногами, затем, на подъеме, когда приходилось оставлять берег, переходил на шаг. Вблизи берега было прохладно, но, если ветер дул с материка, близость океана не спасала. Бегать в жару было тяжело, но он никогда не изменял своему правилу.
Каменоломня была видна с холма. Она напоминала муравейник: покатая гора, и на ней, и вокруг нее масса копошащихся фигур. Он бегом спустился с холма и приблизился. На него не обратили внимания, работа шла своим чередом. В самой каменоломне по трещинам отделяли блоки, но большая часть рабов была занята транспортировкой. Владислав подошел к ближайшей группе. Здесь было шестнадцать аборигенов. Глыба, которую они двигали, была подвязана двумя канатами, канаты крепились к рычагам, рычаги опирались на четыре опоры. Глыба приподнималась, рычаги отводились назад, и камень подвигался на несколько десятков сантиметров вперед. Затем глыбу опускали, подпорки переносили вперед и, отводя рычаги, перемещали ее дальше. По трое рабов на рычагах, по одному на трехногих опорах, движения были слаженными и отработанными до совершенства, да и вся работа напоминала скорее однообразный танец. Аборигены пели, песня состояла из присвистов, шипящих выдохов, иногда почти стонов, мелодия отсутствовала, только ритм, сложный, непостоянный. Но порою, на какие-то мгновенья, Владислав вживался в песню и тогда ощущал всю ее прелесть, но гармония ускользала, и он опять слышал каскады непонятных и непривычных звуков.
Поодаль вслед за группой шел надсмотрщик. Он мало следил за работающими, больше смотрел себе под ноги и изредка щелкал бичом. Но вот группа приблизилась к пандусу, выходу из карьера. Подъем хоть и не был крут, но работать стало тяжелее, особенно переносчикам опор, им приходилось не только переставлять треноги, но и подпирать их. Песня оборвалась, остались лишь ритмические «э-эх, э-эх», согласные с короткими перемещениями глыбы. В конце выхода аборигены умолкли, тянули из последних сил, теперь покрикивал стражник и чаще щелкал бичом.
Вот один из рабов на рычаге поскользнулся, оступился, произошло замешательство, и глыба не сделала очередного шага. Аборигены остановились и, подняв головы, открытыми ртами жадно глотали воздух. Стражник набросился на них, но те не двигались, будто не видели и не слышали. Он заорал угрожающе, ударил одного, затем другого, группа зашевелилась, но один из пострадавших отошел в сторону, сел и стал тихонько раскачиваться. На ноге его вздулся рубец, между чешуйками кожи выступила кровь. Все подошли к нему, надсмотрщик тоже. Раб продолжал раскачиваться и начал тихо подвывать. К нему приблизился другой раб и стал поглаживать рубец, плавно проводя рукою над ним. Рубец на глазах опал, цвет кожи стал нормальным, только на поверхности остались маленькие капли крови. Врачеватель обратился к надсмотрщику:
— Ты слишком сильно ударил его, ему надо отдохнуть.
Страж, не говоря ни слова, отдал пострадавшему бич. Затем все вернулись на свои места, надсмотрщик встал к рычагу. Новый стражник громко подал команду и щелкнул бичом, глыба приподнялась и передвинулась вперед. Когда сошли с пандуса на ровную дорогу, аборигены вновь затянули песню.
Владислав подошел к пострадавшему:
— Тебе было больно?
— Да, немного, — ответил тот, не оборачиваясь.
— А зачем он тебя ударил?
— Страх прибавляет сил.
— А теперь вы его наказали и заставили работать?
— Нет, наказали меня…
Владислав ничего не понял. Он давно уверился, что понять их логику пока невозможно. Он просто наблюдал и запоминал. Подобные случаи, как недавно происшедший, были далеко не первыми.
В это время новый стражник сам спросил его:
— В твоей душе печаль. У тебя беда?
— Да, беда, не ладится работа.
— Я понимаю тебя, работа — это много. Наверно, сломалась какая-нибудь из машин, которые заменяют вам ноги, руки и даже крылья?
— Нет, машины в порядке… Мы не можем найти причину, решить задачу…
— В чем эта задача?
— Тебе не понять, впрочем… В самом центре пустыни, куда не залетают даже птицы, есть озеро. Оно соленое, солонее океана. Мы хотим из его солей добыть металлы, чтобы построить маяк. Но мы не знаем, как оно произошло и сколько можно взять из него.
Стражник ответил после долгого раздумья:
— Тебе надо обратиться к жрецу пустыни, он должен знать…
Разговор можно было считать законченным, но Владислав решился спросить еще:
— Можно задать тебе плохой вопрос?
— Вопрос может не иметь смысла, — ответил абориген.
— Он не понравится тебе.
— Спрашивай…
— Почему вы к нам плохо относитесь? Почему не интересуетесь ни нами, ни нашими машинами, разве это вам безразлично?
Абориген молчал, будто не слышал вопроса, затем после долгой паузы ответил:
— То, что я скажу, может не понравиться тебе…
— Я не обижусь…
— Тогда слушай. Вы легкомудры и суетливы, вы вечно спешите. А знаете ли вы: куда? А машины… в них души меньше, чем в мертвом камне. И они не только служат вам, они еще и властвуют над вами, съедают ваши мысли и силы. Они плохие слуги.
— А скажи, — задал еще вопрос Владислав. — Не прилетали к вам на огненном корабле такие же как мы, может, другие, но тоже с машинами?
Абориген опять заговорил после долгой паузы:
— В древних легендах есть что-то о железных драконах, это все, что я знаю. Спроси у жрецов, они знают больше.
Владислав понял, что дальнейшие расспросы будут неуместны, он простился и побежал дальше.
Селение располагалось на берегу. Оно состояло из двух улиц, расположенных в виде буквы «т». Одна улица вдоль берега, другая перпендикулярно ей, вверх но покатому ложу сухого распадка. В конце этой улицы, как бы замыкая ее, находился главный храм. Он был виден с любой точки селения, и часть окон каждого дома была обязательно направлена в его сторону. Храм представлял собой огромное здание, сложенное из каменных монолитов, очень простое по форме, но строгих пропорций и идеальной симметрии. Приходя в поселок, Владислав всегда подолгу любовался им. Он садился на берегу и смотрел, смотрел подолгу и неотрывно. Постепенно ему представлялось: храм висит в воздухе, медленно разрастается и заслоняет собой весь горизонт. Он закрывал глаза и отгонял видение, чувствовал, что храмовая композиция обладает почти гипнотическим действием. После этого уходил, наперекор желанию смотреть еще и еще.
На этот раз направился к храму пустыни, тот располагался рядом с главным, слева, если смотреть от моря. Справа находился храм океана. Владислав бывал в каждом. Самым богатым был храм океана, не храм — а музей, разукрашенный драгоценными раковинами, кораллами, панцирями. Главный храм внутри был прост как и снаружи, здесь располагались скульптуры мужчины и женщины, фигуры были даны в движении. Если стоять в центре и по очереди смотреть на них, создавалась иллюзия танца. Внутри храма пустыни не было ничего, только плита в центре зала с надписью: «Мы искупим грехи и вернемся». Владислав как-то спросил, что это значит. Жрец отвечал пространно и непонятно. Владислав тогда лишь запомнил:
— …перешедший порог дозволенного совершает грех. Чтобы достичь порога, надо вложить много сил и разума. Но только великий разум может постичь будущее, и горе, если он не видит завтрашнего дня. — Голос жреца при этом был тих и скорбен.
На этот раз храм был пуст, ни жрецов, ни просто служителей. Владислав ждал долго. Наконец появился один и направился прямо к нему, видимо, пришел специально:
— Зачем ты здесь и кого ждешь, пришелец?
— Я хочу поговорить с главным жрецом, так мне посоветовали.
— Да, я знаю, но главный в саду на сборе семян и придет только поздним вечером. Готов ли ты ждать?
— Да…
На этом разговор окончился, служитель ушел. Владислав некоторое время посидел в раздумье, затем быстро поднялся и вышел наружу. Здесь он прежде всего вызвал корабль и передал, что задержится надолго. Дежурный отвечал неодобрительно, но запрещать не стал. После этого Владислав побежал догонять служителя. Поравнявшись, он сразу попросил разрешения идти вместе с тем в сад. Служитель не ответил. Владислав в недоумении приостановился, но затем вновь догнал и пошел следом. Служитель не обращал на него внимания.
Сад располагался на краю береговой зоны, рядом с песками. Деревья росли беспорядочно, на них висела масса желтых полупрозрачных овальных плодов. Владислав однажды пробовал такие, по вкусу они напоминали финики. Под каждым деревом стояли аборигены, стояли неподвижно, в напряженных позах, как будто чего-то ждали. Неожиданно то один, то другой стремительно бросались к плодам, а затем осторожно и бережно снимали их с ветви, потом быстро аккуратно укладывали в корзину. Владислав решил узнать, в чем дело, стал следить. Оказалось, что срывают те плоды, которые начинают мутнеть, терять прозрачность. Он тоже решил сорвать плод, долго ждал, затем, заметив, что один изнутри стал мутнеть, бросился к нему и тут же отдернул руку — плод ожег его. Владислав снова потянулся, теперь осторожно, а плод вдруг сам мягко упал в его руку. Владислав отнес его и бережно положил в корзину, так же, как делали аборигены.
Корзины затем относили на край сада и здесь высыпали плоды прямо на песок, тут образовалась уже целая полоса из небольших куч.
Сбор продолжался до самого вечера. Когда светило коснулось горизонта, все устремились к сваленным плодам и начали швырять их в сторону пустыни, в песок. Владислав кидал вместе со всеми, плоды теперь были твердыми как камни.
Когда от прежних куч не осталось следа, аборигены собрались в кружок.
— Нужен дождь, — сказал один из них.
— Нужен-нужен, — согласно закивали остальные.
— Иначе семена погибнут…
— Да, погибнут-погибнут, — подхватили окружающие.
— Надо вызвать дождь, готовы ли мы?
— Готовы, готовы…
— Нет ли среди нас больных или немощных, которым не под силу?
— Нет, нет…
Вопросы и ответы увлекли Владислава как молитва, он чувствовал, что, да, нужен дождь, и надо его вызвать, и он сам готов это делать. Очнулся от слов, обращенных к нему:
— Пришелец, оставь нас, предстоит трудное дело.
— А можно не уходить? — спросил он.
— Зачем отдавать силы на чуждое тебе?
— Я останусь…
— Пусть будет по-твоему, но если почувствуешь, что силы покидают тебя, ляг на песок.
Владислав переживал раздвоение: одна часть его сознания, даже не его, а общая всех присутствовавших, верила, что сейчас будет трудное дело и надо выдержать; другая, его личная, аналитическая, предполагала увидеть интересный обряд, скорее всего танец, и ждала этого с нетерпением.
Аборигены построились полукругом, один вышел вперед.
«Точно, — подумал Владислав, — танец».
Но произошло совершенно иное. Он почувствовал, что сливается воедино с остальными. А дальше аналитическая часть сознания отключилась, для нее не осталось места. Непонятная незримая сила скручивала мозг: дождь, дождь, дождь. Эта мысль стала единственной. Дождь! Ты будешь, ты должен, иначе не может быть, все наши силы — дождь!
Остатками самосознания Владислав понимал, что слабеет, что энергия, которую он отдает, огромна. Но эти же остатки самосознания твердили — держись, держись, держись.
В темнеющем небе появилось облачко, оно росло, затем подул ветер, облачко приблизилось, заняло почти весь небосвод, и пошел дождь. Крупные капли вначале зашуршали, а затем зашлепали по песку. Владислав ощутил облегчение и одновременно почувствовал, что не устоит на ногах, упадет. Его поддержали, хотя никто не коснулся его. Аборигены зашевелились.
— Слава животворному дождю, — сказал главный.
— Слава, слава, — как эхо подхватили остальные.
Медленно и будто неуверенно все двинулись в сад. Сознание возвращалось к Владиславу, он видел, что аборигены тоже еле стоят на ногах, что недавняя сила выкачала не только его. Но что она, откуда?
Подошли к деревьям, стали срывать оставшиеся плоды и сразу же съедать их. Ели с жадностью, торопливо, чавкали и брызгали соком. Владислав тоже хватал и проглатывал почти не жуя. Это было странно, аборигены в еде всегда были сдержанны. Но он чувствовал, что так надо, быстрее, быстрее. С каждым глотком импульсами возвращались силы. Наконец он почувствовал, что достаточно. Остальные тоже отошли от деревьев, собрались вместе и уселись кружком. В центр снова выступил старший.
— Мы отдали свои силы семенам, теперь они не пропадут даром.
— Да будет так! — сказали все хором и начали подниматься.
Затем они вытянулись гуськом и зашагали в сторону селения. Владислав пошел следом, он хотел спросить у ближайшего аборигена, кто главный жрец храма пустыни, но тот, опережая вопрос, сам повернулся к нему и сказал:
— Жреца дожидайся в храме, скоро…
Они стали расходиться по домам. Владислав остался один. Он поднялся по главной улице, дошел до храма, вошел внутрь. Здесь было совсем темно, но следом появился служитель и стал раскладывать светящиеся камешки. Владислав знал, что это морские животные: высушенные, они светятся, и довольно долго. Это был основной и единственный способ освещения на планете, огня аборигены не признавали, хотя и пользовались им для обжига керамики и выплавки металлов.
Храм осветился слабым голубоватым светом. Владислав оглядывался, ожидая прихода жреца, но не заметил, откуда тот вошел. В длинной обрядовой накидке, он приблизился к Владиславу и, глядя на него в упор своими круглыми глазами, спросил:
— Что хотел узнать ты, пришелец?
Владислав принялся объяснять, но тут ощутил, что жрец просто читает его мысли. Это было неприятно, как будто ты совсем голый и нечем прикрыться. Как только Владислав подумал об этом, жрец сказал:
— Прости, пришелец, что поступаю так. Я слишком устал, а слова долго передают мысль. Вот что я могу сказать тебе. Я знаю тайну озера, но открывать не стану. Ты можешь не поверить мне. Открой ее сам, это не так сложно, надо просто заглянуть в прошлое. Осмыслить все, что ты здесь видел, и заглянуть в прошлое. Больше я ничего не скажу тебе… — Он оставил Владислава и исчез. Только теперь Владислав вспомнил, что этот же абориген руководил призывом дождя.
Владислав тоже вышел из храма, надо было возвращаться на корабль, но он почувствовал, что снова голоден. Спустился вниз, зашел в ближайший дом и попросил поесть. Хозяин принес плоскую раковину, в которой лежало высушенное мясо моллюска и несколько плодов, спросил:
— Я могу быть рядом или ты предпочитаешь есть в одиночестве?
— Мне все равно…
Владислав принялся за еду, он ел медленно, подолгу жевал кусочки терпкого мяса, откусывал кисловатые плоды. Хозяин сидел неподалеку и смотрел в сторону. Владислав доел почти все, оставив только по маленькому кусочку плода и мяса. Он знал, что, если съест все без остатка, ему принесут еще. Он поблагодарил, сложив по местному обычаю ладони крест-накрест, простился и вышел. Спустился вниз на берег, но, прежде чем покинуть селение, оглянулся на храмы. Каменная громада главного четко вырисовывалась на фоне фиолетового небосклона. Светло-серый, прямолинейный, он как будто стремился ввысь.
Владислав постоял несколько минут, затем повернулся и зашагал по прибрежному песку, немного погодя перешел на бег.
Похрустывал под ногами песок, на берег лениво наползали светящиеся волны, ярко горели звезды. Владислав думал:
«Мы только-только установили, что волевая психическая энергия имеет и физическое выражение. Правда, физический эквивалент ничтожен. Как же аборигены научились столь усиливать ее? А то, что они могут это, несомненно. И тайну озера они знают, хотя никогда не заходят в пустыню более нескольких километров. Кто помог им? Или помогал?»
Утром, после штатного осмотра аппаратуры, дежурные операторы прогуливались по берегу озера.
— Проклятая жара, — сказал старший, снимая шлем и вытирая пот с бритой головы, — скорей бы кончалась смена, на побережье все-таки лучше.
— Конечно, лучше, хотя, признаться, мне уже надоело и побережье, и планета, и эти безносые гуманоиды, из-за которых приходится работать по максимальной программе, — ответил напарник.
Они остановились. Было безветренно, в разогретых потоках воздуха горизонт был зыбок и непостоянен. Зеркальная гладь озера участками покрывалась пленкой соли, которая проступала матовыми пятнами, а затем тонула. Прибрежная полоса сверкала и переливалась режущими глаза бликами.
— А ведь есть в этой безжизненной дикости своя красота, — заметил старший. — Пойдем, однако, в бункер, время не для прогулок.
Они повернули и зашагали обратно. Под ногами хрустела соль, позади оставался легкий шлейф белесой пыли. Вдруг старший остановился:
— По-моему, смерч…
Они стали всматриваться в зыбкий горизонт. Красноватые округлые горы колебались в потоках раскаленного воздуха, разглядеть что-либо в этом мареве было трудно. Но вот обозначились две тонкие ниточки, которые тянулись вверх, через минуту они превратились в жгуты, а затем выросли в вихляющиеся столбы. Их число увеличивалось, они приближались. Зрелище гипнотизировало, люди стояли неподвижно.
Первым очнулся младший:
— Надо поторапливаться, — с тревогой сказал он, — смерч идет на нас.
Они двинулись быстрыми шагами, затем побежали. Когда приблизились к приземистому зданию насосной, налетевший порыв ветра поднял тучи пыли. Сразу потемнело, и в это же время родился звук. Вначале слабый, он нарастал, переходя в рев. Они заскочили внутрь, задраили бронированную дверь и расхохотались, взглянув друг на друга: одинаково белесые лица с запорошенными бровями и ресницами — пыль в считанные секунды облепила их потные физиономии. Смеяться долго не пришлось, соль начала есть глаза и кожу.
Они сменили одежду, вымылись и направились в контрольный комплекс. Здесь, бегло пробежав глазами, показания приборов, старший заметил:
— Возрастает мутность, видимо, придется останавливать насосы… Опять задержка! Почему на этой планете все против нас? А металла извлечено ничтожно мало.
В это время раздался зуммер аварийной связи. Запрашивала группа космохимиков, работавшая в районе озера:
— Шеф не у вас?
— Нет…
— Он не вернулся в бункер до начала урагана… Что делать?
— Ждать, когда кончится ураган… потом по аварийному расписанию общий поиск…
— Это мы знаем…
Связь отключилась. Повисла напряженная тишина, только снаружи доносился гул урагана, приглушенный метровыми стенами.
— Ну вот, дождались, — вздохнул старший, — поиск поиском, но без укрытия в таком аду не уцелеть… Ты его хорошо знаешь? Это тот самый чудак, который подружился с аборигенами и постоянно ходит к ним… Ходит… ходил…
Он слишком увлекся и поздно заметил приближение урагана. Работал в лихорадочном возбуждении, делал замеры, рисовал план, уже в который раз отбивал образцы. Сомнений не оставалось — перед ним был фундамент искусственного сооружения, и сооружения огромного. Его могли построить только странники.
Когда первый порыв ветра поднял пыль, он спохватился. Надо было срочно что-то предпринимать. Одноместный гравиплан, которым он пользовался, уже не поможет, его унесет как песчинку. Оставалось одно — закопаться в грунт и молить судьбу, чтобы столб смерча не задел этого места. Он начал копать углубление под одной из стен, грунт поддавался легко, но на глубине около метра пошел прочный камень, укрытие получалось слишком мелким. Он занервничал, но старался не поддаваться панике, еще несколько минут можно было работать. Ветер усиливался, потемнело от поднятой пыли, уже сдвинулись мелкие камешки и защелкали по комбинезону и маске. Отчаянным усилием он долбил с трудом поддающийся камень. И вдруг грунт просел, образовалась изрядная дыра, внизу была пустота. Он не удивился, только обрадовался. Быстро расширил отверстие и попытался рассмотреть, где дно подземной камеры. Оно было близко. Быстро пролез в дыру и спустился вниз. Следом за ним посыпались песок и камни, ураган набирал силу.
Он присел передохнуть и, оглядевшись, опять испытал радостное изумление. В свете фонаря на противоположной стене тянулись трубы. Он подошел поближе: да, именно трубы, они сильно разрушились, от некоторых остались лишь корочки ржавчины, но это были трубы, без сомнений. Значит, это техническое сооружение, и значит — странники! От возбуждения его стала колотить дрожь, заставил себя успокоиться и продолжил осмотр убежища.
Это была бетонная камера, переход в соседнюю завален, и расширить поиск не удалось, но и того, что он увидел, было достаточно. Кроме труб, он нашел металлический агрегат, тоже сильно разрушенный, но, самое главное, на нем было несколько алюминиевых деталей. Он присел передохнуть и собраться с мыслями.
Итак, в котловине близ озера имеются следы технического сооружения. Возможно, когда-то странники тоже добывали металл, в то время уровень озера был значительно выше. Загадочные странники, высокоразвитая цивилизация, оставившая во Вселенной немало следов, но так и не встретившаяся ни одной экспедиции.
Разумные существа гуманоидного типа оказались не столь уж редки, но все встреченные цивилизации стояли на низком уровне. Одни или поклонялись пришельцам как богам и одновременно попрошайничали, другие, более развитые, пытались заручиться дружбой и использовать в своих междоусобных конфликтах, третьи старались ознакомиться с техническими достижениями небесных гостей, просили помощи в своих исследованиях: тоже попрошайничество, хотя и на более высоком уровне. Главное, взаимополезного обмена не получалось. Он задумался. Попрошайничество малоразвитых цивилизаций не поощрялось, до многих достижений они не доросли не только технически, главное, духовно; но сами мы тоже стремимся найти высокоразвитую цивилизацию. Зачем? Чтобы перенять их знания? Сомнительно: это тоже своего рода попрошайничество. Чтобы найти равного? Или чтобы взглянуть на возможное свое будущее? А может, для того, чтобы почувствовать защищенность: есть другие, старше нас, значит, век нашей цивилизации еще долог? Да, именно защищенность. Вначале был всемогущий бог, но он развенчан, и человечество стало в открытую перед неизвестным. Это трудно, всегда хочется на кого-то опереться, — он усмехнулся. Даже при такой степени могущества, когда подвластны межзвездные перелеты, человечество ищет опору и защиту. Но как бы то ни было, именно следы странников более всего будоражили, взвинчивали интерес поисков и гнали все новые и новые экспедиции. Странники, загадочные странники, исчезнувшие безвестно куда.
С поверхности доносился монотонный гул, ураган бушевал вовсю. Владислав еще раз осмотрел находки, металлические детали были очень плохой сохранности. Решил определить возраст, ввел данные в микрокомпьютер и получил очень большой интервал: от тысячи пятисот до десяти тысяч лет назад. Для более точного определения недоставало данных, но неважно, прежние находки на других планетах укладывались в этот же интервал. Теперь оставалось дождаться конца урагана, доложить о своем открытии и начинать раскопки.
Ждать пришлось долго. Наконец гул начал стихать, барометрическое давление установилось и медленно стало расти. Он понял — ураган прошел. Приблизился к дыре, которую проделал накануне, здесь возвышался конус из щебнистого песка, вершиной упирающийся в потолок. Песок все еще стекал внутрь, то там, то здесь на склоне конуса возникал микрооползень, который скользил вниз, сверху сразу приходила новая порция. Владислав ступил на песчаный холм и потянулся к отверстию, но тут же сполз вниз вместе с песком, а сверху сыпанул целый водопад. Если наверху много песка, выбраться будет нелегко, придется спускать и спускать песок вниз, пока наверху не образуется воронка с устойчивым углом. Он принялся разгребать песок по сторонам. Вначале это было легко, песок послушно растекался под его ногами, затем пришлось работать и руками, потому что конус расширился, и новые порции приходилось сталкивать далеко в сторону. Он работал уже более часа, а поток песка сверху не прекращался. Уже треть камеры была завалена, работать становилось все труднее. Он отгребал песок руками, затем ложился на спину и толкал ногами дальше от дыры, и снова греб руками.
Стало не хватать воздуха, больше половины объема камеры теперь занимал песок, сверху воздух не поступал, наоборот, уходил туда. Аварийный запас кислорода был невелик, он берег его на крайний случай. На время прекратил работу и присел, чтобы обдумать положение:
«Так можно грести бесконечно и просто похоронить себя. Что же делать? Надо попытаться пролезть наружу сквозь песок».
Он дал полный отдых телу, сосредоточился, затем сделал несколько вдохов из аварийного запаса кислорода и полез к дыре. Втиснулся в сыпучую массу и стал пролезать вверх. Было неимоверно тяжело, наверху лежал явно толстый слой песка, но другого уже не оставалось. Открыв полностью аварийный баллон, он продавливал себя сквозь песок. Вот полтуловища прошло сквозь дыру, вот уперся в край коленями, стал приподниматься, уже встал на ноги, но голова так и не вышла наружу. Если он встанет во весь рост и не поднимется над уровнем песка, тогда конец. Подумал об этом, но как-то равнодушно. Стал подниматься, ожидая, что будет. Глаза увидели свет, когда вытянулся на носках. Дальше было проще, вытащил на поверхность руки и буквально выплыл из тягучей массы.
Выбравшись наверх, долго лежал, приходя в себя. Сердце колотилось неимоверно, воздуха не хватало, но дышать приходилось через фильтр, висела плотная пыль, не осевшая после урагана. Каждый вдох давался с трудом, а именно сейчас надо было дышать и дышать, чтобы восстановить затраченную энергию. Запас кислорода давно иссяк, Владислав чуть не терял сознание, сосредоточившись лишь на том, чтобы ровно и глубоко дышать.
Кое-как пришел в себя, дыхание успокоилось, сердце умерило ритм, наконец-то он мог отдохнуть.
Окончательно придя в себя, осмотрелся. Гравиплана, конечно, не было, но он и не рассчитывал найти его, хуже было другое, ураган полностью засыпал фундамент, местность вокруг была ровной с мелкими волнами ветровой ряби. Обернулся назад, то место, откуда он с таким трудом выбрался, представлялось лишь мелкой ямой, которая тоже скоро исчезнет. И тут он вспомнил, что не взял с собой ничего из вещественных доказательств, даже кусочка алюминия. На всякий случай осмотрел карманы и обнаружил, что нет передатчика. Это было серьезно: без транспорта, без связи и без воды в палящей пустыне. Подступил холодок страха, но Владислав быстро взял себя в руки, сутки-двое вполне можно обойтись, открытие стоило вынужденных лишений. Только покидать места нельзя, снова найти его будет очень трудно. Оставалось одно — ждать, покуда его самого не обнаружат. Он накинул на голову капюшон, закрыл лицо фильтром и лег на холодный песок.
Когда рассвело, он понял, что поисковой группе будет нелегко. Видимость оставалась слабой, менее километра, наэлектризованная пыль оседала слишком медленно, и не было ветра, который мог бы отогнать облако. Местами по песку проскакивали голубоватые полоски статических разрядов. Хотелось пить.
Он заставил себя забыть о воде. По окружности прокопал руками канавку и лег в центре круга, чтобы поисковому отряду было легче его обнаружить. Раскинул руки и ноги, максимально убавил сердцебиение и дыхание, оставив в памяти приказ очнуться через сутки.
Когда очнулся, ничего не переменилось, его не нашли, только бесследно исчезла круговая канавка. Видимость была достаточной, значит, его скоро обнаружат. Снова прокопал канавку, работалось тяжело, и все сильнее хотелось пить. Опять лег на песок в центре круга и уснул, теперь до вечера.
Вечером все оставалось по-прежнему, он был один в остывающей после дневного жара пустыне. Песок давно стер канавку, он попытался снова прокопать ее, но это не удалось, сил оставалось слишком мало. Если бы не палящий зной, он мог бы находиться в анабиозе десятки суток, но жара иссушала тело. Почему его не ищут? Или ищут в другом месте. Да скорее всего он слишком отклонился от первоначального маршрута, когда заметил прямоугольники фундамента. Снова занялся канавкой, но теперь не выкапывал ее, а просто обозначал следами. Когда сделал полный круг, увидел, что первые следы почти стерлись, песок как жидкость заполнял углубления.
Он сел и стал думать. Еще ночь он продержится, но день… Расслабился и как бы изнутри осмотрел свое тело: ткани сильно обезвожены, гортань болит от сухости, кожа будто затвердела. На сколько его еще хватит? Ближайшее место, где можно получить помощь, — лаборатория по извлечению металлов, это больше полусотни километров. Сможет ли он их пройти? Придется, другого не оставалось.
Мысленно окинул предстоящий путь — бесконечный песок, который проседает под ногами, идти по нему трудно, но идти надо. Опять мысленно осмотрел свое тело: ноги, теперь нужны будут прежде всего ноги. Переместил возможную влагу к ногам, они окрепли. Потом стал снимать лишнюю одежду, сбросил на песок шлем-маску, ботинки, перчатки, остался в комбинезоне и носках. Затем вытряхнул карманы, оставил только микрокомпьютер. Поднялся, разложил вещи так, чтобы они указывали направление хода, точнее сориентировался по звездам и зашагал.
Первые шаги давались, с трудом, но постепенно организм привык, и он увеличил скорость. Мыслей не было, все силы уходили на движение: правая-левая — выдох, правая-левая — вдох. Он шел, несмотря на крайнюю истощенность, сердце с трудом гнало загустевшую кровь, руки безвольно болтались по сторонам, вся энергия шла к ногам, он шел.
Вслед за оборотом планеты медленно вращались звезды, одни уходили за горизонт, другие появлялись. В бледном их свете маячила человеческая фигура, упорно идущая по песку. Остающиеся под ногами следы быстро затягивались, и за человеком оставался недлинный шлейф точек-ямок. Он шагал.
Это длилось всю ночь, но он не замечал времени, да и сознания не было. Он стал животным, бездумным, но с заданной программой: идти. Изредка тормозная реакция организма бросала в мозг панический сигнал: нет сил, остановись! Он глушил его и шел дальше.
Заметил бункер, немного сменил направление, теперь шел на реальный ориентир. Радости не было, на это не осталось сил. К бункеру подошел как раз, когда над горизонтом показалась оранжевая полоска светила. Остановился перед дверью, попытался взяться за ручку, но руки не повиновались, он заставил их ожить, но сразу ослабли ноги. Потянул дверь на себя, она не поддавалась, с отчаянием напрягся и упал без сознания.
Поиски главного космохимика начались, как только стих ураган. В течение ночи и первого дня ничего обнаружить не удалось, да и поиски велись почти вслепую, над пустыней висела плотная пыльная завеса. Сам Владислав сигналов не подавал, это означало не самое лучшее. На вторые сутки поиск вела уже вся экспедиция, и очень скоро был найден гравиплан. Искореженная машина находилась в трехстах километрах от участка работ космохимиков, там и были сосредоточены дальнейшие поиски. Утешало то, что следов крови в машине не было. Поисковые группы вели планомерное прочесывание пустыни, но безрезультатно. Только к концу третьих суток были обнаружены вещи Владислава и совершенно не там, где прежде искали, а именно недалеко от его рабочего маршрута. Через час около бункера насосной нашли и самого космохимика, он был мертв.
Он почти высох, как мумия: черное лицо, черные руки. Тело немедленно доставили на корабль и поместили в консервационную капсулу. Погибших космонавтов доставляли на Землю, в надежде, что наука когда-нибудь сможет оживить их. Так поступали со всеми, не использовавшими жизненный ресурс.
Этот трагический случай послужил главной причиной того, что работы на планете решено было сворачивать. В целом экспедиция выполнила задачу: изучены лито- и биосфера, местная цивилизация тоже была достаточно ясна, оставалось завершить строительство маяка и аварийного ангара, на что и были нацелены все силы экспедиции. Загадка внутриконтинентального озера хотя и оставалась нерешенной, но тратить на нее ресурсы и время, тем более в столь опасном районе, посчитали нецелесообразным. Скоро работы по строительству были закончены, космонавты готовились к возвращению, опробовались системы корабля, завершались последние дела.
Накануне дня отлета к кораблю пришли пятеро аборигенов. Это был первый случай, когда они пришли сами. Весть об этом сразу облетела корабль и вызвала почти сенсацию. Но согласно немедленно последовавшему распоряжению навстречу к ним вышли только представители группы контакта. Одновременно была включена система многоканальной записи.
Когда представители вышли навстречу гостям, один из аборигенов без обычных приветствий сразу спросил:
— Мы давно не видели нашего друга и перестали чувствовать его. Он не выходит из корабля или с ним случилась беда?
— Он умер…
— Как?
— Умер в пустыне, от жажды…
— Можно нам увидеть его?
Представители растерялись, но руководство, следившее за встречей, разрешило посещение.
Аборигенов проводили на корабль. Во время переходов и в лифте они ни о чем не спрашивали и не оглядывались по сторонам. Перед телом космохимика, помещенным в прозрачную капсулу, аборигены стояли очень долго. Их тактично не тревожили. Наконец один из аборигенов, ни к кому не обращаясь, сказал:
— Очень слабый свет, но я вижу его…
Ему не ответили, но остальные аборигены подошли ближе и, став полукругом, склонились над капсулой.
А затем что-то произошло, был момент, который ощутили и запомнили все, но как ощутили, каким чувством, что это было, объяснить никто не мог. Более того, на всех записывающих кассетах был отмечен импульс длиною в миллионные доли секунды, который так и не смогли расшифровать.
Аборигены выпрямились и отошли от капсулы, их лица были измождены. Медленно, гуськом, не обращая ни на кого внимания, они направились к выходу. Их не задерживали и не сопровождали, все присутствовавшие находились в каком-то оцепенении. Затем обратили внимание на капсулу, кожа Владислава посветлела, а датчики среды показали изменение температуры и газового состава. Владислав дышал.
Последовало всеобщее замешательство, затем кто-то попытался догнать аборигенов, но они пропали, никто из членов экипажа не мог сказать, когда они покинули корабль и куда ушли.
Вначале был сон. Он видел и обнимал целую планету. Жизнь неистово кипела на ней. Жизнь была многолика и разноцветна. Она разделялась на бесконечное число маленьких жизней, но была едина. Все: звери и птицы, цветы и рыбы, пленки лишайников и плесень бактерий жили одним разумом, сообща. Жизнь была счастьем, никто не искал его, просто жил и, чувствуя себя клеточкой великой общей жизни, радовался этому. Счастье было во всем: в лучах светила и темноте ночи, в порыве ветра и утренней росе, в запахе трав и рокоте волн. И смерть не была горем, ибо давала жизнь другим. Так было и так должно было быть.
Но вот появился двуногий. Вначале он был как все, и общего счастья вдосталь хватало и ему. Но он решил, что имеет право на большее, и стал отнимать у других.
— Что ты делаешь, зачем тебе так много? — спросили у него.
Он не ответил, он просто не слышал, потому что утратил связь с великим единством жизни, а вместе с этим и счастье, которым обладал. Потом двуногий создал свой разум, это был очень маленький разум по сравнению с великим разумом единой жизни, но он очень гордился этим, ибо считал себя единственным обладателем разума. Но маленький разум не мог дать счастья, одиночество тяготило его, и тогда он задал вопрос: «Зачем?»
Потом сон отступил, и Владислав стал чувствовать чужие мысли. Это были воспоминания о доме и желание скорее вернуться туда, повседневные заботы по уходу и обслуживанию корабля, споры о результатах экспедиции. Он понял, что корабль в полете.
Затем пошли воспоминания. Вначале всплыло самое последнее: закрытые двери бункера, свое бессилие и страшная досада, что не может добраться до желанной воды. Поочередно стали вспоминаться более давние события: непонятное озеро, последняя вылазка к аборигенам, твердые семена, которые швыряют в песок, храм, строящийся в совершенно незаселенном месте. Вспомнил слова жреца: осмыслить все, что есть, и оглянуться назад. Он стал осмысливать, перебирать в памяти дни пребывания на планете, факты, открытия, обычаи аборигенов.
Стали намечаться связи между совершенно казавшимися несвязанными вещами: внешнее равенство и бич надсмотрщика, недоброжелательность аборигенов к пришельцам и его пешие прогулки в поселение, храм пустыни и промышленные постройки в центре континента. Он мыслил, хотя абсолютно ничего не ощущал: ни света, ни звука, ни собственного тела, но неопределенность тревожила мало, он верил, что чувства вернутся к нему.
Он работал как машина, собирал данные, намечал связи, оценивал результат. Если результат не удовлетворял некоторым фактам, даже самому незначительному, отметал несовершенное решение и начинал снова. И наконец он нашел, это было единственно верное решение, оно вбирало в себя все и всему соответствовало. Он ощутил огромную радость, а затем забылся.
Когда очнулся, увидел свет, просто белое пятно. Оно стало разделяться на цвета и полутени, постепенно он понял, что находится в камере реанимации. Повернул голову, рядом никого не было, но приборы отметили его движение, и через минуту в камеру вошла врач. Он видел ее улыбку, но одновременно чувствовал ее необыкновенное возбуждение, смешанное со страхом. Люди прибывали, никто не заговаривал с ним, только смотрели, и он снова ощущал их изумление.
— Что вы на меня так смотрите? — хотел спросить он, но не смог.
Врач как будто поняла его и, положив ладонь на лоб, сказала:
— Не надо, пока не надо… потом.
Заговорить он смог только на третий день:
— Я нашел, — сказал он, — я докажу, это удивительно.
На десятый день он смог подняться и немедленно направился в ВЦ.
— Идите со мной, я докажу, — говорил он всем встречным.
Его поддерживали, поддакивали, помогали идти, но он чувствовал — не верят, для них он был просто диковинный больной.
На ВЦ попросил ввести в память машины все собранные данные и поставить задачу на интерполяцию в прошлое с выдачей результатов в зрительных образах. Районом интерполяции поставил озеро.
Машина поглощала информацию, ее было много, это заняло немало времени, но люди все прибывали, и скоро зал не смог вместить всех желающих. Он чувствовал в них больше любопытства, чем интереса, и это было обидно. Он желал открыть истину, а они пришли смотреть диковину. Владислав понимал, что диковина — это он сам. Наконец информация была введена, и машина начала логический счет.
На экране лежало озеро, пока ничего не менялось: глубокая впадина, соленая вода, соль по берегам, бесконечные смерчи. Тысяча, полторы тысячи, две тысячи лет показывал счетчик обратного времени. Но вот картина качнулась, поплыла, установилась снова — в озере стала прибывать вода. Она прибывала стремительно, за полтысячи лет озеро поднялось на километр, появился сток, и в озеро потекли реки, по берегам обозначилась чахлая растительность. На отметке в три тысячи лет на южном побережье из развалин поднялся огромный город, рядом с ним вырос промышленный комплекс — высоченные километровые трубы газовых сбросов и трубы, сосущие воду из озера. Город и завод исчезли за триста лет, на берегу остался поселок, окрестности мгновенно покрылись растительностью, со склонов потекли ручьи, смерчи прекратились. Вот от поселка осталась маленькая деревушка. Счетчик показывал три с половиной тысячи лет. Картина остановилась и уже не менялась. Резкость изображения улучшилась, можно было рассмотреть мелкие детали.
На экране среди крутых зеленых берегов лежало озеро. Прибрежная вода отражала зеленые склоны гор и сама казалась зеленой, дальше она отражала небо и была голубой. Прозрачные волны, накатываясь на береговые валуны, разбивались тысячами брызг, и каждую волну сопровождала радуга. Над водой, вдоль берега, лениво шевеля крыльями, летали большие белые птицы. Группа аборигенов сидела на берегу у костра, другие на деревянном суденышке, отчаянно работая веслами, гребли против волн. На берег из леса вышло крупное мохнатое животное, привстало передними лапами на большой валун и, вытянув морду, принюхивалось к запаху дыма.
Перемены, происшедшие на экране за несколько минут, ошеломили людей. Это было похоже на сказку, стояла зачарованная тишина. Наконец кто-то не выдержал и тихо сказал:
— Какой удивительный ландшафт!
Ему так же тихо ответили:
— Поэтому странники и оставили странствия…