Одним из вечеров июня 1917 года вблизи захолустного южного городка Анапа безобразил шторм. Однако к полуночи стал уставать, а после того, как выплюнул на песчаный пляж обнажённое мужское тело, вскорости и затих. Тело осталось лежать на животе, возле самой кромки воды, изредка подавая отдельными частями (путём их подёргивания) сигнал: «Я жив!». Таким и нашли его ранним утром следующего дня седая старуха в застиранном платье да босоногий малец, промышлявшие вдоль кромки моря подачками, которые оставил на берегу вчерашний шторм. Словили, в общем, подарочек!

Просыпаться было как минимум странно. Во-первых, жёстко. То, на чём лежало моё почему-то измученное тело, явно не было ортопедическим матрасом, коим – это я помнил отчётливо – комплектовалась кровать гостиничного номера. Во-вторых, странный шум. Кондиционер так шуметь не должен, даже если стал в одночасье неисправным. Но – чёрт возьми! — так вполне может шуметь близкий прибой.

Мысль оказалась настолько пробуждающей, что я тут же открыл глаза. И моментально закрыл. То, что я увидел, никак не могло быть реальностью, а значит, я всё ещё сплю, и мне только снится, что я проснулся. Ну что, попробуем проснуться ещё раз? Хмм… а дальше вроде и некуда. Осторожно разлепляю веки и вижу всё ту же безрадостную картину: низкий потолок, оклеенные какими-то картинками стены, — в полумраке не разобрать, какими, — небольшое окно, за которым виднеются… сети что ли? Точно не гостиничный номер. Какое-то шевеление – и в поле зрения возникает старуха с ужасно морщинистым лицом, всматривается и кричит в сторону двери:

— Тимка, подь сюды, наш утопленник очнулся!

Тимка – не иначе её дед, который до того сидел на крыльце и караулил разбитое корыто, а теперь торопится в избу, посмотреть на ожившего утопленника…

Вот тебе и дед! Пацанёнок сопливый. Смотрит радостно и участливо.

— Водицы испить хотите?

Мычу нечто неопределённое. Говорить пока почему-то не получается. Пацанёнок кивает и шмыгает бабке за спину, откуда возвращается с ковшом в руке. Подсаживается в изголовье.

— Давайте я вам подмогну!

Осторожно засовывает ручонку под шею и пытается приподнять. Хочу ему помочь и тут же издаю хриплый стон. Невольно хватаюсь за голову, как бы пытаясь поймать возникшую в ней острую боль, натыкаюсь рукой на повязку. Делаю пару судорожных глотков, бормочу что-то вроде «спасибо» и уже с закрытыми глазами опускаю голову на подушку. Я вспомнил!

Дешёвое, но, в общем, вполне приличное вино (не пойло!) создавало в голове приятный шум, а шалунья Ларочка, то и дело норовившая опереться на него не потерявшей упругости грудью, добавляла в обволакивающий душу коктейль по имени «кайф» солидную толику сладкой истомы. И что важно: и вино, и Ларочка чётко вписывались в среднесуточный «All inclusive» (4000 российских рублей) — большего Артур себе позволить не мог. Не мог, не потому что НЕ МОГ, а не мог, потому что не считал более высокую сумму целесообразной. Съём «так себе ничего» номера в относительно недорогой гостинице, расположенной в районе яхт-клуба, составлял в это время года ровно половину его «All inclusive». К разгульной жизни Артур был устойчив, к еде непривередлив, вином довольствовался домашним – на всё это оставшейся половины вполне хватало, даже ещё и оставалось на кое-какую мелочь. К мелочи Артур относил, в том числе, сувениры и женщин.

«А чё ж так-то?» – спросите вы, имея в виду, конечно, женщин. Тут всё очень просто. По внешнему виду Артур был типичным мачо, и к своим тридцати трём годам сумел сохранить вполне спортивную фигуру. Женщины на таких и без денег гроздями вешаются. Однако Артур никаким боком не причислял себя к любителям сексуального экстрима. Роковые красавицы ему на фиг не были нужны, из остального контингента утомлённых солнцем женщин он волне мог выбрать что-нибудь стоящее и не дорогое. Он и выбрал. Заприметил её ещё в гостинице. Решил, что соседка – это удобно. Проследовал за ней до пляжа. Подождал, пока разденется. Убедился, что не ошибся в выборе, и вскоре встал возле её лежака, загородив собой солнце. В ответ на недовольный взгляд одарил белозубой улыбкой.

— Вы позволите расположиться рядом с вами?

Дама прошлась по его фигуре оценивающим взглядом. Когда взгляд опустился ниже пояса, левая бровь красавицы слегка приподнялась. Она вернула Артуру улыбку и утвердительно кивнула. Завязавшийся между ними банальный курортный роман протекал ровно, и сегодняшней ночью должен был, при полном непротивлении сторон, достичь положенной кульминации. Вволю напрыгавшись на дискотеке, Артур и Ларочка, взбодрившись для верности заранее припасённым вином, брели в обнимку по ночной набережной в сторону гостиницы. Какого лешего Артура потянуло на пляж? Ладно, был бы он любителем ночного купания – так нет! А тут, словно чёрт в него вселился: пойдём и всё! Быстро избавившись от лишнего, Артур нетерпеливо посматривал на подругу. Ларочка опустилась на песок возле его одежды и отрицательно покачала головой:

— Я не хочу. Купайся один. Я тебя тут подожду.

Вода казалась удивительно тёплой, хотя на самом деле вряд ли превышала двадцать градусов. Артур, размашисто выбрасывая вперёд то одну, то другую руку, всё дальше уплывал от берега. Когда ногу свело судорогой Артур, стараясь не поддаваться панике, набрал в грудь как можно больше воздуха и нырнул, безжалостно вонзая ногти в онемевшую икру. И ведь отпустило! Артур рванулся к поверхности, но ударился обо что-то головой, может, о колокол, гул которого у него в голове прекратился лишь с потерей сознания…

Порассуждать в мыслях о том, что новое назначение может сделать человека добрее, меня заставило то, что в отличие от бывшего командующего Юго-Западным фронтом генерала от кавалерии Брусилова, который в канун операции «Цюрих-транзит» продержал меня в «предбаннике» около часа, Верховный главнокомандующий Алексей Алексеевич Брусилов принял меня сразу после доклада адъютанта о моём прибытии. Скажу больше: генерал встретил меня улыбкой и даже сделал шаг навстречу. Пожимая руку, произнёс:

— Рад видеть вас, голубчик, во здравии! Доклад о вашей якобы гибели меня, признаться, огорчил. Хорошо, что всё, в конце концов, разрешилось столь благополучно!

После недолгого обмена любезностями главнокомандующий поинтересовался, каким ветром занесло меня в Ставку на этот раз? Узнав, что я прибыл во главе Особого отряда Красной Гвардии, сразу же поинтересовался, какова численность подразделения?

— Один бронепоезд с экипажем и до двух батальонов десанта, — коротко по-военному отрапортовал я.

Брусилова мой ответ рассмешил.

— Простите, голубчик, — сквозь смех сказал генерал, — просто я подумал, что вы воевать приехали, а вы, оказывается, решили всего лишь прогуляться в сторону фронта.

Стараясь не подавать вида, что слова главкома меня задели, я ответил как можно более спокойным тоном:

— Душевно рад, Алексей Алексеевич, что сумел вас развеселить, однако смею напомнить, что прошлая моя «прогулка в сторону фронта» была, если мне не изменяет память, весьма успешной!

Брусилов тут же проглотил остатки смеха.

— В этом вы совершенно правы, Глеб Васильевич. — Ого! С каких, интересно, пор ему известно моё имя-отчество? — Уверяю, что мой смех не имел цели как-то уязвить вас. Просто численность войск, которые, как мне докладывали, имеются в вашем распоряжении, и численность вашего отряда уж больно несопоставимы.

Так, так… Всё-то он обо мне знает. Не иначе Савинков постарался. Он ведь где-то тут с начала наступления. Ладно, учтём… Улыбаюсь вежливо и чуть успокаивающе.

— Да я совсем и не в обиде. Что до войск… Если вам доложили правильно, то доложили и о том, что должность моя в Красной Гвардии – начальник штаба. Я лишь намечаю маршруты передвижения, а двигать по ним войска или нет, решает мой непосредственный начальник…

— Ладно, ладно, — прервал мою линию защиты Брусилов. — В конце концов, не так важно: всю Красную Гвардию вы привели, или только два батальона. Мы и без вашей помощи наступаем, и, знаете, весьма успешно. Для вас же у меня есть более приятное сообщение.

Брусилов звонком вызвал адъютанта.

— У вас всё готово?

— Так точно, ваше высокопревосходительство!

О как! Пришлось сделать вид, что я не заметил оговорки адъютанта.

— Тогда будем начинать! — приказал Брусилов.

Адъютант открыл дверь и в комнату вошли два знакомых мне офицера: полковник Зверев и капитан Круглов, которые участвовали вместе со мной в операции по освобождению высокопоставленных русских офицеров из австрийского плена. В присутствии главнокомандующего мы приветствовали друг друга весьма сдержанно, хотя мне искренне хотелось каждого обнять.

— Господа офицеры! — голос адъютанта заставил нас выстроиться в линию и принять строевую стойку. При этом я отметил очередное нарушение нового устава. Впрочем, фиг с ним, главное, не при солдатах!

Брусилов кивнул адъютанту и тот зачитал приказ о награждении Абрамова Глеба Васильевича орденом Святого Георгия 4-й степени посмертно. Потом добавил, что в связи со вновь открывшимися обстоятельствами приписка «посмертно» из приказа изымается. Брусилов встал напротив меня, взял с подноса, который держал в руках адъютант, орден и прикрепил его мне на гимнастёрку.

Не помню, кем мы величали друг друга в тот вечер: «товарищами» или «господами», поскольку в честь нового георгиевского кавалера все выпили изрядно.

Я по природе своей крайне редко страдаю похмельем. Вот и на этот раз мне досаждала лишь лёгкая головная боль: то ли как напоминание о вчерашней передозировке, то ли как следствие свалившихся на нас с утра малоприятных известий. Если свести все известия в единое целое, то будет оно выглядеть так: наступление провалилось, и противник теснит наши части почти по всем направлениям.

В одном из направлений навстречу отступающим частям Юго-Западного фронта мчался сейчас бронепоезд «Товарищ». На борту, помимо красногвардейцев, находились ещё несколько офицеров Ставки во главе с полковником Зверевым. Их присутствие было вызвано тем, что Брусилов опасался негативного отношения к моей новой миссии со стороны командующего Юго-Западным фронтом генерала от инфантерии Корнилова – это и заставило его включить в мой отряд несколько своих офицеров.

А миссия наша заключалась в том, чтобы, ни много, ни мало, остановить контрнаступление противника на стратегически важном участке фронта. Как и в прошлый раз, Алексей Алексеевич окрестил предложенный мной план авантюрой, но, как и тогда, дал на его осуществление своё верховное благословение.

Крупная железнодорожная станция Куричи была забита составами с войсками, так что «Товарищу» пришлось осторожно втискиваться на ближний к перрону путь, часть которого уже занимал поезд командующего.

Когда я и Зверев прибыли с докладом, Корнилов встретил нас хмурым взглядом покрасневших от недосыпа глаз. Взгляд находившегося тут же Савинкова поблёскивал настороженным любопытством. Выслушав рапорт о прибытии, Лавр Георгиевич с плохо скрытым недовольством произнёс:

— Ставка предупредила о вашем прибытии и о том, что на ваш отряд возложена какая-то особая миссия. Теперь, господа… — под напряжённым взглядом Савинкова Корнилов осёкся. — Прошу прощения, привычка… Теперь, товарищи, я хотел бы услышать более развёрнутый доклад.

По мере того, как я говорил, выражение лица Корнилова становилось всё более раздражённым, а лицо Савинкова всё более удивлённым. Когда я закончил, Корнилов приготовился сказать что-то, видимо, резкое, но тут его взгляд зацепился за крест на моей гимнастёрке.

— За что были награждены? — спросил Корнилов, кивнув на крест.

Я доложил. Лицо командующего сделалось задумчивым. Он посмотрел мне в лицо совсем уже без раздражения.

— Ну что ж, товарищ Абрамов, — голосом человека, принявшего решение, сказал командующий, — в той операции вы показали себя храбрым, дерзким и удачливым командиром. Будем уповать на то, что ни одно из этих качеств не оставит вас и на этот раз. Я утверждаю ваш план, а детали обсудите с начальником штаба.

Из-за стола поднялся моложавый генерал и предложил мне и Звереву проследовать за ним.

Взор ворвавшегося в мой кабинет Ерша был таким пламенным, что я сразу понял: случилось нечто экстраординарное. Но это не удержало меня от шутки по поводу столь стремительного прибытия моего друга.

— Ты чегой-то, Ёрш, такой взъерошенный?

Ёрш вопрос проигнорировал, шагнул к столу и буквально кинул передо мной папку, которую до того держал в руке: – Я только что с Крестовского. Смотри!

Я раскрыл папку и обнаружил в ней дело секретного сотрудника Департамента полиции по кличке Красавчик. Беглого взгляда хватило, чтобы я присвистнул от удивления.

— Ох, ни фига себе! Это что же получается: наш Стрелкин – бывший агент охранки?!

— Вот именно! — Николай опёрся обеими руками о стол.

— И что же прикажешь нам с твоим помощником (Ёрш в отсутствие Васича исполнял обязанности коменданта Петропавловской крепости) делать? — спросил я, одновременно прокручивая в голове возможные варианты ответа на мной же поставленный вопрос.

— Арестовать суку, и немедленно! — сказал, как отрезал, Ёрш.

Я сверился со своим вариантом ответа, и убедился, что он в основном совпадает с вариантом Ерша.

— А что, я согласен! Будем арестовывать, но с одной поправкой: не суку, а кобеля – как тебе такой вариант?

— Нашёл время хохмить, — буркнул Ёрш.

— В жизни, дабы она не стала совсем пресной, всегда должно быть место хохме, — назидательно произнёс я. — Тащи сюда гада Стрелкина!

Ёрш умчался выполнять поручение, а я стал готовиться к первому допросу, который намеревался провести сразу после ареста. Для начала я прикрыл лежащее на столе дело другой папкой, затем выдвинул верхний ящик стола и убедился, что лежащий там револьвер находится в боевой готовности. Техническая сторона вопроса была решена Удовлетворённо мурлыкая под нос:

— я стал прокручивать в голове схему допроса.

Едва взглянув на вернувшегося Ерша, я понял, что реальность опять не желает вписываться в сочиняемый нами сценарий.

— Стрелкина нет в крепости? — решил поразить я Ерша своей прозорливостью.

— Хуже, — мотнул головой Николай. — Сам, гад, ушёл, и часть своего отряда увёл. Взял самых преданных.

Дурная новость невольно заставила меня нахмуриться.

— Куда подался Стрелкин, выяснить удалось?

— А с чего я, по-твоему, так долго отсутствовал? — с укором глянул на меня Ёрш. — Колонул я тут одного и узнал, что «товарищ» Стрелкин получил сведения о местонахождении бывшего начальника Петроградского Охранного отделения генерала Глобачева и немедленно отправился его арестовывать.

— Так! — прихлопнул я ладонью по столешнице.

— Погоди «такать», — остановил меня Ёрш. Попробую сэкономить твоё время. Тревогу по гарнизону крепости я объявил. Остатки отряда Стрелкина в казарме блокировал. Тревожная группа готова к выезду. Вот адрес, в который убыл Стрелкин. — Ёрш протянул мне клочок бумаги.

Мне не оставалось ничего другого, как на ходу читая адрес, направиться к двери.

Я сидел за столом, в то время как Александрович нервно мерил кабинет шагами. Как только стало известно о странностях, происходящих вокруг Красной Гвардии, я имею в виду убийство Глобачева и последующее прибытие на место преступления Шефа, Александрович немедленно прибыл в Петропавловскую крепость. Чтобы погасить его командирский пыл, я первым делом подсунул ему агентурное дело Красавчика. Это сработало. Вместо метаний молний между нами состоялся конструктивный обстоятельный разговор. Теперь мы на пару ждали известий с Крестовского.

— Ты уверен, что не следует направить на остров подмогу? — спросил Александрович.

— Абсолютно! — Я старался, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно. — Численное превосходство наших сил над отрядом Стрелкина более чем двукратное – куда же ещё?

В это время мне доложили о прибытии машины с Крестовского.

— Наконец-то! — воскликнул Александрович.

В кабинет вошёл командир прибывшего отряда, вручил мне записку Михаила и на словах передал просьбу прислать машины. Я прочитал записку и протянул её Александровичу. В ней вкратце описывались произошедшие события, и не содержалось никаких секретов, о которых посторонним знать не следовало.

— Почему они не приехали вместе со всеми? — спросил Александрович, возвращая записку.

— Решили провести первый допрос Стрелкина, пока тот ещё «тёпленький», — пояснил я.

Александрович нахмурил брови, о чём-то пару секунд поразмышлял, потом заявил весьма категорично:

— Отправляй только грузовик. Странника и остальных я заберу сам!

Пока Стрелкин торопливо глотая слоги, а то и целые слова, «пел» про своё агентурное прошлое, я слушал его вполуха. В конце концов, всё это отражено в деле, разве что в более сжатой форме. Но вот засранец добрался до настоящего, и слушать пришлось уже в два уха.

— …Вот вы берётесь меня судить, а сами-то вы кто есть? — Стрелкин не обвинял: сломленная, хлюпающая носом личность была на это неспособна, Стрелкин жаловался нам на нас. — Люди с сомнительным прошлым и ещё более сомнительным настоящим! Чего стоит ваше участие в подготовке и осуществлении побега царской семьи.

Тут мы враз насторожились, а Ольга устрашающе вежливо попросила:

— Продолжай!

— Так я и не молчу, — вздрогнул Стрелкин. — За всех, конечно, не поручусь, но вот этот, — он кивнул на Львова, — не знаю, как его и называть: Кравченко или Львов, и ваш Ежов – те точно к побегу причастны!

— Откуда такие выводы? — стараясь говорить спокойно, спросил я.

— Своими глазами видел! — плаксиво заявил Стрелкин. — Правда, вышло всё случайно. Мужик я, сами знаете, лихой, а она, — кивок в сторону Ольги, — сама не давала и до других баб в крепости меня не допускала… Ой! — Стрелкин заслонился от Ольги руками, опасаясь нового удара. — Я же не в укор… Вот я и нашёл бабёнку на стороне. А живёт эта Клавка – зазнобу мою, стало быть, Клавкой зовут – аккурат возле Сенной площади. — На этом месте мы невольно переглянулись – Так вот, иду я как-то вечером к Клавке, и обнаруживаю впереди себя две знакомые фигуры. Вот его, — кивок в сторону Кравченко-Львова, — и товарища Ежова. Привычка, что ли сработала, но выследил я их. Это уже потом я узнал, что в том доме, куда они зашли, у вас, — Стрелкин посмотрел на меня, — квартира имеется. Чего я тогда возле чёрного входа затаился, и сам не пойму – но не зря. Где-то через час выходит из подъезда человек – один в один Кравченко, но без шрама. Я тогда за ним не пошёл, запалиться опасался. Сделал по-другому. У меня в знакомцах один «топтун» числится. Знатный специалист – старая школа! Так я ему поручил за домом проследить, и того, что без шрама, поводить. От него и узнал, что фамилия объекта Львов и что он бывший жандармский полковник. А теперь скрывается. Но не это было интересно, а то, что Львов этот встречался с людьми близкими к Николашкиному окружению, а потом и с самими охранниками царя. Я Борису Викторовичу об этом и доложил…

Что ж, по крайней мере, от кого Савинков узнал о готовящемся побеге, нам теперь известно.

— …Он решил, что лучшего повода для уничтожения царской семьи придумать трудно. Сделал вид, что не будет препятствовать побегу, а сам распорядился устроить засаду и расстрелять беглецов на месте…

Стрелкин прервал рассказ, видимо рассчитывая на вопросы с нашей стороны. Я решил его не разочаровывать.

— Как вы связали Львова с Кравченко и Ежовым?

— В тот момент никак, потому и не стал докладывать об этом Савинкову, хотя у меня уже имелись на этот счёт определённые подозрения. Потому в день побега я лично взял под наблюдение дом на Екатерининском канале. Когда из дома вышел Ежов и поспешно куда-то отъехал, я последовал за ним на своём автомобиле. Потому засёк, как Ежов перехватил санитарную машину с царской семьёй и увёл её с первоначального маршрута. Я поехал следом за ними и видел всю историю по «захвату» «Китобоя».

— Вы произнесли слово «захват» так, будто сомневаетесь, что он был подлинным, — заметил Львов.

— Так оно и есть, — повернул в его сторону голову Стрелкин. — Уж больно картинно Ежов подставился, если, конечно, наблюдать за этим с самого начала.

С этим было не поспорить, и я ограничился приказом:

— Продолжайте!

— После того, как «Китобой» отвалил от стенки, я пустился на розыски Савинкова. Тот, узнав о переменах в планах заговорщиков, немедленно поехал на встречу с резидентом английской разведки в Петрограде майором Торнхиллом…

— Стоп! — прервал я Стрелкина. — Какое отношение имеет «Шестёрка» к побегу царской семьи?

— Самое непосредственное! — воскликнул Стрелкин. — Торнхилл в приватной беседе с Савинковым прямо сказал, что Британия не заинтересована в прибытии на Острова семейства Романовых, тем более самого бывшего императора!

— То есть, вы хотите сказать, — вмешался в разговор Львов, — что убийство царской семьи было санкционировано резидентом британской разведки?!

— Точно так! — кивнул Стрелкин.

— Невероятно… — произнёс потрясённый экс-полковник.

— Наоборот, — возразил ему я, — весьма даже вероятно. — Потом обратился к Стрелкину:

— Не означают ли ваши слова, что Савинков является агентом МИ-6?

— Нет, — помотал головой Стрелкин. — Агентом он точно не является. Просто поддерживает связь на почве взаимных интересов.

Львов возмущённо фыркнул. Я сделал в его сторону упреждающий жест, призывая воздержать от дальнейших проявлений чувств.

— И что англичане?

Впервые за весь допрос на лице Стрелкина появилась пусть и жалкая, но усмешка.

— А то вы не знаете англичан? Вечно норовят загрести жар чужими руками. Не получилось нашими – они подключили к решению вопроса немцев.

— То есть, как? — вновь не выдержал Львов. — Наши союзники пошли на прямой контакт с врагом?!

— Скорее, использовали врага втёмную, — поправил Львова Стрелкин. — Срочно передали в Берлин через перевербованного агента немецкой разведки в Петрограде сообщение о том, что на «Северной звезде» под видом пассажиров должны отправиться на Западный фронт несколько сотен русских добровольцев. Проверять эту информацию было некогда, и немцы просто подсунули в фарватер на пути следования парохода мину. Дальше – трах-бабах! — и царской семьи не стало.

Львов с перекошенным гневом лицом шагнул в направлении пленного, но Ольга заступила ему дорогу. Тогда тот резко отошёл в сторону и отвернулся, продолжая то сжимать, то разжимать кулаки.

— Откуда вам стали известны такие подробности? — спросил я у Стрелкина.

— Так Борис Викторович сам и рассказал, после гибели «Северной звезды», в кругу самых близких соратников.

— Вы и тогда не поделились с ним своими сомнениями по поводу Ершова?

— Нет, — помотал головой Стрелкин. — Сначала Борису Викторовичу было не до подробностей, а потом я и сам решил всё ещё раз перепроверить. Уж больно неправдоподобной казалась тогда история о связи большевика и бывшего жандарма.

— А теперь вам это неправдоподобным не кажется?

— Теперь нет, — спрятал глаза Стрелкин. — Я как увидел в окне дачного домика его рожу, — Стрелкин кивнул в сторону Львова, — так у меня в голове разом всё стало на свои места.

— А про дачу как узнал?

— Так от Глобачева. Он слышал, как о ней упоминал Львов во время захвата архива.

Ольга взяла меня за локоть и отвела в сторону.

— Миш, нам эту гниду оставлять в живых никак нельзя. Не сказал обо всех своих подозрениях тогда – сейчас скажет непременно, всем кому успеет.

Я кивнул.

— Будем убирать при попытке к бегству?

Ольга улыбнулась.

— Ага. Тем более что она не за горами. Посмотри осторожно правее объекта.

Я посмотрел через её плечо в указанном направлении. Метрах в трёх от Стрелкина в траве лежала коса, которая, видимо, принадлежала убитому финну. Сейчас Стрелкин осторожно переползал к ней. То, что доктор прописал!

Мы с Ольгой разошлись в стороны, с непринуждённым видом занимая нужные позиции. Стрелкин о наших маневрах не догадывался, поглощённый своей идеей, а Львов так и вовсе не замечал, продолжая переживать в сторонке. Когда Стрелкин закончил перерезать о лезвие косы верёвку, которой были связаны его руки, за кустами послышался звук автомобильного мотора. Я подал Ольге сигнал «пора!». Та подошла ближе к Стрелкину, и негромко, только для него одного, произнесла:

— Ну что, гадёныш, кончать тебя будем!

Стрелкин как сидел, так и махнул косой из-за спины. Вышло не очень ловко, но всё равно опасно. Только отменная реакция позволила Ольге избежать быть задетой острым лезвием. В это время в зоне видимости показался легковой автомобиль. Стрелкин его не видел, так как находился к автомобилю спиной. Он вскочил и вновь замахнулся на Ольгу косой.

Мой выстрел был точен. Стрелкин выронил косу и повалился в траву. Львов повернулся на выстрел, глядя на финал только что разыгранной драмы ничего не понимающими глазами – он пропустил самое основное. Зато выскочивший из автомобиля Александрович точно видел всё!

Июньский дождь вряд ли можно отнести к событиям необычайным. Особенно тот, что совсем недавно образовался над Западной Украиной и не спеша поливал теперь железнодорожную станцию Куричи, прошлым вечером занятую австро-германскими войсками. Завершив работу, дождь столь же неспешно удалился по-над уходящей в лес второстепенной веткой в направлении расположенного в пяти километрах от станции лесозаготовительного комплекса, пребывающего по случаю ближних к нему боёв во временном запустении. Будучи уже над комплексом, дождь неожиданно для себя расслышал в отдалении глухие, похожие на гром, раскаты. То не был вызов от другого дождя-соперника, то Юго-Западный фронт генерала Корнилова отчаянно пытался закрепиться на рубеже небольшой речушки и остановить, наконец, напирающего противника. Но дождю-то про то известно не было. Потому он огрызнулся для порядка раскатом взаправдашнего грома и бурно излился на крышу длинного производственного строения, не подозревая, что под ней спрятался от посторонних глаз бронепоезд «Товарищ»

То, что и Брусилов, и Корнилов в один голос назвали авантюрой (однако не поставили под запрет), носило кодовое название операция «Денис Давыдов». Суть операции сводилась к проведению в ближнем тылу противника крупной диверсионной акции, с целью сорвать наступление на направлении главного удара и дать возможность войскам фронта контратаковать.

Местом проведения операции была определена железнодорожная станция Куричи. Время начала операции, согласованное со штабом фронта, назначили на 23–00 местного времени. Тому было две причины. Первая: дать противнику время накопить на станции значительное количество живой силы, техники и боеприпасов, но не дать времени на проведение полномасштабной разгрузки и отправки всего доставленного к линии фронта. Вторая: не дать самой линии фронта уйти на значительное расстояние, увеличив тем самым эффективность контрудара.

Была ещё одна причина, по которой не следовало тянуть с проведением акции: я и мой штаб опасались, что противник может обнаружить оставленные нами на станции «сюрпризы». Под «сюрпризами» я подразумеваю большое количество потешной пиротехники, подготовленной к использованию и спрятанной специалистами из моего отряда в различных зонах и помещениях станции. От каждого заряда были проложены хорошо замаскированные телефонные кабели, собранные в три узла. Стоило подсоединить к такому узлу полевой телефон и покрутить ручку, как цепи замыкались и пиротехника срабатывала.

Спросите, зачем всё это? Почему бы просто не заложить заранее несколько фугасов, а потом по единой команде их взорвать? Отвечаю. В этом случае неминуемо бы пострадало станционное оборудование: рельсы, стрелки и тому подобное. А мы хотели по максимуму оборудование уберечь – оно могло пригодиться наступающим частям Юго-Западного фронта. Да и пиротехника служила лишь для подачи сигнала к началу операции и приведение в недоумение солдат противника. Гораздо менее безобидные «игрушки» ждали своего часа на запасных путях в районе паровозного депо. Какие? Дождитесь 23–00 – узнаете!

Последние разведданные поступили в районе 20 часов. Просмотрев донесение, Зверев, который исполнял обязанности начштаба объединённого отряда, окатил меня радостным взглядом.

— Большая удача, командир! — вскликнул он. — В 23–10 на станцию ожидается прибытие состава со снарядами.

Я только покачал головой. В литературе это, кажется, называется «рояль в кустах», а в жизни просто большое везение. Теперь мы могли в полной мере рассчитывать даже на то, что прокатит и вспомогательный вариант.

— Будем корректировать время? — спросил Зверев.

— Разумеется, — кивнул я. — Началом операции будем считать прохождение прибывающим составом входной стрелки. Предупреди командиров подразделений, и пусть начинают выдвигаться на позиции.

Зверев вышел, а я склонился над картой, чтобы ещё раз проверить себя: не упустил ли чего? Теперь под моим началом было поболее полка. К имевшимся в моём распоряжении бронепоезду и двум батальонам, штаб фронта придал пулемётную роту и казачий эскадрон. Пулемётчиков я распределил между красногвардейскими батальонами, которые в этот момент должны были находиться в лесном массиве в километре от станции. Получив приказ, они продолжат движение, и к 23–00 будут готовы занять заранее обусловленные позиции. Второй посыльный поскачет к казакам и те начнут скрытый марш в обход станции со стороны фронта. И, наконец, моя сибирская шестёрка в составе отряда спецназовцев в 22–30 приступит к захвату паровозного депо. Всё вроде верно.

Я оторвал взгляд от карты и прикрыл усталые глаза. Вернулся Зверев и доложил об исполнении приказа.

Наш план по устранению Стрелкина блестяще осуществился. Мы с Ольгой, собственно, и рассчитывали на то, что «смерть негодяя» произойдёт на глазах сторонних свидетелей, но то, что одним из свидетелей стал сам Александрович, сочли большой удачей. У командира Красной Гвардии не возникло и тени сомнения в правомочности моих действий. Наоборот, Александрович выразил мне благодарность за спасение женщины, которой мерзавец угрожал косой. Кравченко-Львов, тот, разумеется, обо всём догадался, но его симпатии в этом деле были полностью на нашей стороне.

По дороге в крепость я поведал Александровичу об откровениях Стрелкина. По мере того, как мой рассказ насыщался новыми подробностями, лицо эсеровского лидера твердело. Высадив у Комендантского дома Ольгу и Кравченко, Александрович придержал меня в машине, велел шофёру разворачиваться и гнать из крепости.

Вскоре мы остановились на малолюдной набережной. Александрович вышел из автомобиля и направился к гранитным ступеням, ведущим к Неве. Я последовал за ним, приказав шофёру оберегать нашу беседу от посторонних ушей. Александрович стоял у самой воды, устремив взгляд в невский простор. Когда я встал у него за спиной, не оборачиваясь, произнёс:

— Пора валить Савинкова, как ты думаешь?

— Пора, — согласился я. — То, что он в который раз пригрел подле себя провокатора, и то, что для достижения своей цели он пошёл на сговор с врагом – оба-два этих факта могут прицепиться к его ногам полновесными гирями и утянуть на дно политического омута, откуда он уже вряд ли выплывет. Вот только…

— Что только? — Александрович резко повернулся в мою сторону.

— Не стоит нам самим тащить на свет божий это дерьмо. Пусть за нас это сделает какая-нибудь не симпатизирующая нашему делу газета.

Я подождал, пока недоумение в глазах Александровича сменится на понимание, и добавил:

— Мы к этой публикации, разумеется, никакого отношения иметь не будем. Этим займутся другие, а мы пока известим о случившемся наших сторонников, и будем готовиться к внеочередному заседанию ЦК.

Говоря с Александровичем о публикации, под «другими» я подразумевал в первую очередь Львова – не Кравченко. Большевика Кравченко поведение Савинкова вряд ли могло сколь-либо сильно возмутить, а вот Львов должен был испытывать к «террористу номер один» ненависть в самом ярчайшем её проявлении. Он и испытывал, так что уговорить экс-жандарма ограничиться всего лишь газетным разоблачением неприглядной роли Савинкова в деле гибели царской семьи оказалось делом весьма и весьма непростым. Львов был согласен только на физическое устранение преступника (его определение) и лишь моё предложение казнить Савинкова дважды: «Сначала превратим его в политический труп, а потом поступай с ним по своему разумению», — заставило Львова согласиться на то, чтобы растянуть удовольствие…

О том, что настоящий разведчик всегда должен быть готов к провалу, резидент «Шестёрки» в Петрограде майор Торнхилл не то чтобы забыл – просто перестал придавать этому постулату значение: настолько вольготно чувствовал он себя в столице России. После свержения царя даже более вольготно, чем при нём. Потому, когда люди в полумасках среди ночи ворвались к нему на квартиру и вытащили тёпленьким из постели, Торнхилл на протяжении всего их визита пребывал в рыбьем состоянии – с беззвучно шевелящимся ртом и выпученными глазами.

Когда майору предложили назвать шифр замка сейфа, тот, зрело поразмыслив, его назвал, чем избавил себя от допроса с пристрастием. Надо полагать, налётчики нашли среди бумаг майора то, что их интересовало, поскольку никаких других вопросов они ему не задавали и вскоре, накрепко связав, как и других обитателей квартиры, убрались, не попрощавшись. В ожидании освобождения Торнхилл провёл остаток ночи без сна, отчасти от того, что мешал кляп во рту, но в большей степени из-за мыслей: кто были эти люди, и какую цель они преследовали?

Утром майора освободили от кляпа и пут, а положенная на стол вскоре после завтрака газета освободила его и от ночных мыслей. Не очень респектабельная, но отчаянно кусачая газетёнка, прямо с первой полосы извещала читателей о странном альянсе между известным террористом, ставшим при Керенском товарищем военного министра, Савинковым, резидентом британской разведки майором Торнхиллом – «Боже! Это конец», — промелькнула в голове майора первая за последние часы здравая мысль – и германским генеральным штабом, последствием которого (альянса) стала гибель в шведских водах парохода «Северная звезда», шедшего под флагом Красного креста. «Если кого-то не возмутит тот факт, что при этом погибла царская семья, — вопила газетёнка, — то гибель более чем трёхсот пассажиров и членов экипажа мирного судна не может не наполнить гневом сердца всех честных людей!»

Когда вечером того же дня Торнхилла вызвали к послу, статью перепечатали уже все вечерние газеты.

Председатель второго Временного правительства Александр Фёдорович Керенский слушал доклад министра внутренних дел в напряжённой позе и прикрыв глаза.

— …Таким образом, в руки газетчиков действительно попали документы, подтверждающие справедливость того, что написано в статье.

Министр закрыл папку и замер в почтительной позе. Керенский открыл глаза и вонзил в министра острый взгляд.

— Происхождение документов выяснить удалось?

— Да, — кивнул министр. — Документы были изъяты прошлой ночью неизвестными с квартиры резидента британской разведки майора Торнхилла.

— Правильно ли я понял, что имена налётчиков вам неизвестны? — спросил премьер.

— Увы, — развёл руками министр.

Керенский жестом отпустил чиновника и вновь прикрыл глаза. «Какой грандиозный скандал, — думал он. — Хороши союзнички, такую свинью подложили! Придётся теперь требовать объяснений от правительства его величества. И это в тот момент, когда нашим армиям удалось остановить контрнаступление противника, и когда они уже почти готовы перейти в новое наступление! И Борис Викторович хорош – так меня подставить! Однако надо его вытаскивать, пока слухи о скандале не доползли до действующей армии».

Керенский вызвал секретаря.

— Немедленно отправьте телеграмму об отзыве Савинкова с фронта, и поставьте под ней мою подпись!

«Бой барабанный, знамён карнавал…» Слова этой весёлой песенки про хромого короля из моего далёкого детства как нельзя лучше вписывались в царившую в эти дни в Питере обстановку. Две крупнейшие российские партии левого толка проводили свои очередные съезды. 21 июля в Мариинском театре начинал работу III съезд Мишкиных эсеров, а буквально на следующий день по его окончании в Александринке собирали своих сторонников и всех желающих ими стать на VI съезд РСДРП(б) большевики. Мне кажется весьма символичным, что для проведения партийных съездов и в том, и в нашем времени (пойми сейчас, где какое?) выбирались лицедейские подмостки. Чем, как не крупным (или не очень, в зависимости от величины амбиций) реалити-шоу является партийный съезд? Сценарий – повестка дня – есть. Режиссёры – лидеры партий – есть. Главные герои – президиум – на сцене. Массовка – делегаты – в зале. Зрители в ложах и на галёрке. Сюжет далеко не всегда (или не всеми) предсказуемый. И всё это в реальном времени!

Мне несказанно повезло – я стала зрительницей обоих спектаклей! В отличие от моих мужчин, которые прямо или косвенно стали их участниками. Косвенным участником стал, разумеется, мой беспартийный муж. Муж… Так я всё чаще называю теперь в мыслях того, кого раньше звала Васич. До нашего венчания приставка «гражданский» слово «муж» унижала и делала его малозначимым. Зато теперь, подкреплённое полновесностью золотого кольца на пальце, слово это обволакивает меня со всех сторон приятным, греющим душу теплом. Простите мне это невольное отступление. Так вот, на широкие плечи моего мужа, не ставшего, в силу его беспартийности, делегатом ни одного из съездов, легла вся ответственность за безопасность граждан города Петрограда в эти праздничные, но и очень беспокойные дни. Преувеличиваю? Ну разве что отчасти. Меня же, аполитичную, но крайне любопытную женщину, снабдили, чтобы не путалась под ногами, пропусками на галёрку обоих театров.

Там уже открывают съезд, а я торчу тут недалеко от входа. Думаете, пропуск дома забыла? Как бы не так! Пропуск при мне, хотя, при желании, я бы и без пропуска прошла. Тут дело в другом: не хочу пропустить прибытие Савинкова. Часть журналистов думают так же, как я, и в зал явно не торопятся. Мне, ладно, Мишка сказал, а они-то как пронюхали? Вопрос, сами понимаете, риторический, в ответе не нуждающийся. А вот и Мишкино авто! Ввиду особой секретности верх нынче поднят. Жехорский первым вылазит из машины, открывает заднюю дверцу салона. Бог мой, какие понты! Под магниевые вспышки перед немногочисленной публикой предстаёт Савинков. Позёр хренов! Ладно, пора бежать на галёрку, а то пропущу самое интересное.

Уф! Успела. Ложа, про которую говорил мне Мишка, пока пуста. А что там на сцене? Интеллигент с козлячей бородкой толкает речь. И запинается на полуслове. Под вздох зала в ложе появляется Савинков в сопровождении свиты. Эффектно, ничего не скажешь! Молча садится в кресло и упирается взглядом в сцену. Мишка располагается по правую руку вождя. Часть зала встаёт и начинает аплодировать. Савинков поднимается и раскланивается со своими сторонниками. А их, Ёшкин каравай, немало. Минимум треть зала. Да, Жехорскому, Александровичу, Спиридоновой и иже с ними придётся повозиться, чтобы прибрать партию к рукам. Зал угомонился и козлобородый продолжил прерванную появлением Савинкова речь.

Оленька, прошу прощения, я буквально на пару слов. Думаю, читателю будет интересно знать, откуда растут уши у столь нарочито театрального появления на съезде Савинкова. Без ложной скромности скажу: всё это я придумал. Нет, Савинков тоже хорош гусь! Не будь он столь расположен к фанфаронству – не купился бы на эту театральщину. И будь чуть лучше информирован – тоже не купился бы. Но первое (фанфаронство) он всосал ещё, верно, с молоком матери, а от второго (информации) его заботливо уберёг я. Хотя, нет. Кое-какой информацией я его всё же снабдил. Например, той, что на последнем заседании его вывели из состава ЦК.

— Александрович постарался, — пояснил я хмуро внимающему моим словам Савинкову. — Таких страстей понагнал, что шансов отстоять тебя у нас с Черновым не было, хотя мы и старались, — в отношении себя я приврал, — и голосовали против, — а вот это – чистая правда: желающих потоптаться на Савинкове и без меня хватило.

— А что Спиридонова? — поинтересовался Борис.

Это был щекотливый вопрос. Пришлось многослойно фильтровать базар.

— В этом скользком деле Маша долго пыталась сохранять нейтралитет, — это я соврал, — но, видя, какой перевес у твоих противников, решила до времени не подставляться и проголосовала «за».

— А ты чего в таком случае подставился? — буркнул Савинков.

Я лишь пожал плечами.

— Ладно, — голос Бориса потеплел, — кого вместо меня-то избрали?

Я выразительно посмотрел ему в глаза.

— Тебя?! — изумился Борис. — После того, как ты меня поддержал? Ну ты, Жехорский, жук!

«Врёте, Борис Викторович, не жук я, но оса, занёсшая над вашей политической карьерой смертоносное жало!»

Мысли Савинков читать не умел, потому ничуть не обеспокоился, а попытался дать мне поручение:

— Устрой-ка мне встречу со Стрелкиным!

Как бы не так!

— Никак теперь невозможно!

— Это ещё почему? — удивился Борис.

— По приказу Александровича Стрелкин находится под домашним арестом.

— Неужто по причине его близости ко мне? — помрачнел лицом Савинков.

— Официально – нет. Ночью отлучился с ночного дежурства в город. Повод для ареста – не подкопаешься.

— Вот кобель! — ругнулся Савинков. — Нашёл время. Но ты его освободишь?

— Как только наступит время «Ч» – непременно, — заверил я Бориса.

Под временем «Ч» подразумевалось выступление отрядов Красной Гвардии под Савинковскими, разумеется, знамёнами: захват ключевых городских объектов, включая Петропавловскую крепость и «Аврору», арест Ленина и других большевистских лидеров, силовое давление на съезд. Сигнал к выступлению должен был подать сам Савинков.

— …Всё, что мы могли сказать по этому поводу, мы сказали, а теперь, извините, нам пора!

Этими словами Ёрш подвёл черту под коллективным разбором Мишкиных полётов. Делегаты большевистского съезда Ежов, Кравченко и Бокий поднялись с мест и покинули кабинет, притворив за собой дверь. В коридоре их окликнула Ольга, которая так дулась на Макарыча, что даже отказалась принимать участие в беседе:

— Мальчики, я с вами!

Хлопнула входная дверь. Теперь в комендантских апартаментах остались лишь я, Макарыч да Герцог. Жехорский сидел, глубоко погрузившись в кресло, и нервно поблёскивал оттуда глазами.

— Ты действительно считаешь, что Ёрш наехал на меня по делу?

Чтобы правильно понять вопрос требуется пояснить, откуда уши растут. Когда вчера за вечерним чаем Макарыч, как бы между делом, поведал нам (мне, Оле и Ершу – Герцог не в счёт) о своём рандеву с Савинковым, царившей на кухне идиллии враз пришёл конец. Вас никогда не поливали за горячим чаем холодным душем? Жаль, а то бы вы во всей полноте представили наше состояние – Герцог не в счёт.

— …Что я мог ей ответить? Молча поклонился и вышел вон.

Закончив рассказ, Макарыч с довольным видом потянул чашку с чаем к губам. Сидевшая с опущенными глазами Ольга резко встала, и, не глядя на рассказчика, покинула кухню.

— Чего это она? — справедливо приняв демарш на свой счёт, спросил смущённый Макарыч.

— А ты не понимаешь? — вскинулся Ёрш. — Да будь я на месте Оли – я бы тебе ещё и оплеух навешал!

— А не круто замешиваешь? — зло блеснул глазами Макарыч.

— В самый раз! — успокоил его Ёрш.

— А может, и ты хочешь мне оплеух навешать? — поинтересовался Макарыч.

Пришлось срочно вмешаться:

— Брек! Что вы, как дети?! Макарыч, остынь, Ёрш, не пори горячку!

Ёрш поднялся с места.

— Ладно! Может, я и порю горячку. Только пусть это подтвердят Кравченко и Бокий! Ты не возражаешь? — обратился он к Макарычу.

— Подключай, кого хочешь, — буркнул тот.

— Тогда, до утра!

Ёрш покинул кухню, и на ней воцарилось тягостное молчание. Потом Макарыч встал, и со словами «Спасибо за чай!» оставил меня один на один – Герцог не в счёт – с моими мыслями.

Разбор полётов продолжился утром в расширенном составе в моём домашнем кабинете. Ёрш нарочито вежливо попросил Макарыча повторить рассказ о встрече с Савинковым для вновь присутствующих. Тот сделал это с явной неохотой, потому рассказ получился блёклым, монотонным, но сути, понятно, не утратил. Позиция Ерша была мне предельно ясна, поэтому я следил за реакцией остальных.

Бокий слушал исповедь Макарыча с хмурым видом, время от времени неодобрительно покачивая головой. Интересней было наблюдать за Кравченко-Львовым. Если Кравченко то и дело сердито хмурил брови, то Львов, наоборот, улыбался – это делало выражение их общего лица слегка комичным.

За время ночных бдений – он в ночь дежурил по гарнизону – Ёрш успел основательно подготовиться. Потому его обвинительная речь выглядела и яркой, и убедительной. Эпитеты, отпущенные в адрес Макарыча, звучали весомо и сочно. И самыми безобидными были «безрассудство» и «мальчишество».

Макарычу, надо отдать ему должное, хватило ума выслушать все обвинения в свой адрес в скорбном молчании. Потому речь Ерша стала подобием летнего ливня: прошёл и ушёл – сиди, сохни!

Теперь Макарыч хотел знать моё мнение. Что ж, изволь!

— Ёрш, конечно, погорячился и сильно сгустил краски, так его можно понять – он за тебя переволновался. Я же во всей истории вижу только одну ошибку: тебе не следовало соглашаться на эту встречу, хотя бы ввиду её абсолютной никчёмности. Что ты хотел с неё поиметь?

Макарыч кивнул.

— Истину глаголешь. Ничего я с неё не поимел, разве что от Гиппиус чуть по физиономии не схлопотал. Не знаю, что на меня тогда нашло. Может, Нинины чары до конца не выветрились из головы? Так или иначе, но моё «да» можно приравнять и к безрассудству, и к мальчишеству – прав Ёрш!

На пороге Комендантского дома меня перехватил Кравченко-Львов, ухватил за локоток и отвёл в сторону.

— На заседание не опоздаешь? — хмуро поинтересовался я, высвобождая локоть.

— Нет, меня Коба подвезёт, — легко ответил Кравченко и передал слово Львову. — Я так понимаю, Михаил Макарович, что некто Савинков больше не находится в сфере ваших интересов?

— Нет, Пётр Евгеньевич, — ответил я в тон Львову. — Он в полном вашем распоряжении. Одна просьба: не дайте ему уйти героем-мучеником.

— Исполню в точности, — пообещал Львов.

Пример товарищей эсеров воодушевил многих делегатов VI съезда РСДРП(б) — многих, но не всех. Покончив в первый день работы с организационными вопросами, на второй день съезд заслушал доклад ЦК, где с политическим отчётом, как и в нашем времени, выступил Сталин. Признаюсь, это показалось мне странным. Ведь в ТОМ 1917 году съезд проходил практически в нелегальных условиях, а Ленин из-за угрозы ареста скрывался в Разливе.

Теперь же всё было совсем иначе. Съезд проходил при полном параде, под надёжной защитой Красной Гвардии. Почему же Ленин решил поиграть в молчанку, чего он опасался?

Сегодня, слушая выступление Бухарина, я составил для себя ответ на этот вопрос: Ильич хочет дать выговориться основным оппонентам, оставляя за собой заключительное слово.

«…Могут ли большевики в союзе с эсерами взять сегодня власть? — спрашивал у зала Бухарин, и сам же отвечал: – Да, могут! Но какая это будет власть? Партия социалистов-революционеров даже при том, что в ней верховодит теперь левое крыло, в своей деятельности опирается в первую очередь на российское крестьянство. А что такое, товарищи, российское крестьянство? Российское крестьянство – это рассадник частнособственнических мелкобуржуазных идей, чуждых духу пролетарской революции. Согласившись на такой, с позволенья сказать, альянс, мы прицепим к ногам российского пролетариата многомиллионные крестьянские гири, которые утянут его на дно общинного болота. Как это ни горько сознавать, товарищи, но идея победы социалистической революции в России, на данный момент, представляется мне не более чем романтической утопией! Наш час придёт только тогда, когда Европа откликнется на события, происходящие в России после февраля сего года, чередой пролетарских революций. Только опираясь на поддержку победивших братьев по классу, российский пролетариат сможет осуществить пролетарскую революцию в России. А пока нам следует запастись терпением и готовиться к предстоящим боям!»

И ведь Бухарин в отрицании необходимости немедленного установления Советской власти в России был не одинок. Его поддержал в своём выступлении Преображенский, а за ним и ряд других делегатов. Ленин в президиуме хмурил брови и что-то решительно чиркал в блокноте.

В первой половине третьего дня работы съезда партия впитала в себя «межрайонцев», после чего делегаты разбрелись по секциям и собрались вместе только во второй половине дня четвёртого. Вот тогда-то к делегатам с речью обратился Ленин. В своём крайне эмоциональном выступлении Ильич дал резкую отповедь своим политическим оппонентам. Вот мой пересказ отдельных фрагментов этого выступления:

…«Как можно клясться российскому пролетариату в любви и одновременно не верить в его способность возглавить самые широкие массы трудящихся в борьбе за светлое будущее?» …«Сложившаяся в настоящий момент политическая обстановка крайне благоприятна для создания в России третьего Временного, а по сути, первого советского правительства!» …«Упустить такой шанс не только архиглупо, но и преступно, в первую очередь, по отношению к пролетариату, об интересах которого так печётся товарищ Бухарин!» …«Заручившись поддержкой открывающегося на днях I съезда Советов, мы образуем правительство, состоящее не только из членов нашей партии и близкой нам по духу партии социалистов-революционеров, но и всех тех, кто создание такого правительства поддержит!» …«До начала работы Учредительного собрания мы должны на деле доказать способность советского правительства управлять страной, чтобы на законодательном уровне утвердить установление в России Советской власти!» …

Уфф! Только что закончил работу большевистский съезд и можно с облегчением перевести дух. Честно говоря, не думала, что среди большевиков найдутся такие упрямцы. Тем весомее наша (Ленина и компании) победа. Союзу с эсерами быть, а, значит, пора бежать накрывать на стол. «Накрывать» – это я ляпнула по привычке. Банкет – громко, конечно, сказано – в столовой при Комендантском доме организуют и без меня, но пару-тройку блюд для этого стола я приготовлю сама.

На товарищеский ужин – а я: «банкет», «банкет» – собралось человек тридцать большевиков, эсеров и ещё не пойми кого (да простят мне товарищи мою политическую малограмотность!). Стол был накрыт в лучших традициях рабоче-крестьянского застолья. То есть ананасов и рябчиков не наблюдалось. Обычную столовскую еду каждый разнообразил принесёнными из дому разносолами. Украшеньем стола стали презентованные земляками товарищу Кобе вино и фрукты, и мои придумки. Никогда бы не подумала, что простой салат Оливье, заправленный к тому же сметаной, — есть ли тут майонез вообще? — будет пользоваться таким спросом. Тазик салата – я нисколько не преувеличиваю! — гости умяли буквально в один присест. А кусочки курицы, запечённые вместе с картофелем, едва-едва не сорвали аплодисменты. Чуднó, но приятно.

Говорили в этот вечер много и о многом, но в основном о политике. Спорили, иногда даже горячо, но всё же не выходя за рамки толерантности – я ещё в ТОМ времени высмотрела значение этого слова в Википедии. Лишь товарищ Сталин выглядел слегка раздражённым, и виной тому была не политика. Дело в том, что многие гости охотно кушали фрукты, но почти не притрагивались к вину. Ситуацию слегка исправил Мишка, когда поднялся и объявил о своей помолвке с Машей Спиридоновой. Тут даже самые отъявленные трезвенники не смогли отказаться и после витиеватого кавказского тоста Кобы, посвящённого Маше и Мише, пригубили действительно отменное вино.

В конце вечера под гитары и гармошки пели песни революционные и не очень.

Свадьбу назначили на первое воскресенье сентября. Но и у меня, и у Маши, несмотря на тёплое отношение друг к другу, мысли витали в несколько иных сферах. Открывающийся через десять дней в Таврическом дворце I Всероссийский съезд Советов должен был одобрить создание в России первого советского правительства. В том, что такое одобрение будет получено, мы не сомневались. Случись съезд, как в ТОМ времени, в начале июня, и результат вполне мог быть для нас плачевным. Сейчас, в том, что одержим верх, мы не сомневались. Серьёзные изменения на российском политическом Олимпе – в особенности смена руководства в партии эсеров – привели к тому, что просоветская коалиция контролировала почти всю левую прессу и большую часть назначенных в войска комиссаров. Это гарантировало для нас преимущественное представительство на съезде от Петрограда и Москвы, других крупных промышленных центров Европейской части России, от фронтов и флота, от многих земледельческих районов.

Но нам было мало одержать просто победу – нам требовалась абсолютная победа. Поэтому приняли решение окружить особой заботой делегатов от тех областей России, куда весть о произошедших изменениях просто не успела дойти. Как раз подготовкой к предстоящему съезду была забита прекрасная головка моей будущей жены. Я же по инициативе Ленина был вовлечён в процесс формирования списка кандидатов в будущие министры, будучи в приказном порядке – Машей, кем же ещё? — назначен председателем Согласительной комиссии, которую сам же – получается, на свою голову – предложил создать.

На первом этапе мои сопредседатели – Сталин от большевиков и Александрович от эсеров – составили свои списки. На втором этапе Согласительная комиссия свела оба списка в один. Это на бумаге у меня так гладко получилось: «свела». На деле спорили три дня до хрипоты, чуть не подрались, но всё равно в окончательном списке напротив трёх постов осталось по две фамилии. Третий, заключительный этап, прошёл в более спокойной и куда более конструктивной обстановке. Ленин и Спиридонова в моём присутствии убрали из списка лишние фамилии и скрепили бумагу своими подписями. Так что к началу съезда коалиция обзавелась согласованным списком будущих министров.

В какое необычное время я попал! Я теперь (уже привык, в ТОМ времени сказал бы «сейчас») не про Революцию, хотя это тоже очень здорово. Я о нравах этого времени, а если ещё конкретнее – о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. Здесь удивительным образом соседствуют «свободная любовь», столь похожая на половую распущенность оставленного нами мира, и патриархальная чистота добрачных отношений, заканчивающаяся алым пятном на белой простыне брачного ложа. Такими белоснежно чистыми являются мои отношения с Наташей Берсеневой. Мне, некогда зрелому мужчине, волшебным образом в одночасье ставшему молодым человеком, все эти потаённые вздохи, трогательное подрагивание длинных ресниц, моментальная пунцовость щёк при каждом случайном прикосновении друг к другу в начале знакомства, и абсолютная доверчивость, основанная на убеждённости, что не обижу, не порушу сейчас, когда дело идёт к свадьбе, кажутся лакомым блюдом, вкусить которое хочется до конца.

Наша глупая размолвка, про причины которой и вспоминать не хочется, осталась в прошлом. И лишь боязнь показаться неучтивым – кто знает, сколько тут принято ухаживать за барышнями? — не позволяла мне пойти к капитану второго ранга Берсеневу, служившему теперь при Главном морском штабе и ставшему после смерти родителей опекуном Наташи, чтобы попросить у него её руки. В конце концов, он сам вызвал меня на откровенный разговор. Выслушав мои путаные объяснения, чуть не рассмеялся и обозвал меня чудаком.

И вот стою я у заветной двери с букетом белых роз, и с трепетным волнением жду, пока мне откроют. На пороге Вадим, как и я, при параде, даже кортик прицепил. Приглашает войти. Присаживаемся вдвоём, Наташи не видно. Сначала, как водится, тары-бары вокруг тары, и лишь потом я излагаю цель своего визита.

— Ну что ж, Николай Иванович, — Вадим вполне проникся важностью момента, — человек вы со всех сторон положительный, думаю, будете для сестры хорошим мужем. Вот только согласится ли она? — Кричит в сторону соседней комнаты: – Наташа, выйди к нам!

Дверь тут же распахивается, входит Наташа, встаёт подле стола, глаза опущены долу.

— Вот, — говорит Вадим, — Николай Иванович просит твоей руки. Прежде чем дать ответ, хочу знать твоё мнение.

Вот тут она глаза подняла, и окатила меня таким счастливым взглядом, что её «я согласна» я почти и не расслышал.

— Оля, я не один! — крикнул из прихожей Глеб.

Иду смотреть, кого он там привёл. Жехорский со Спиридоновой. Неожиданно… Перехватив мой удивлённый взгляд, Мишка воскликнул:

— Не поверишь, я в таком же недоумении. Это Ёрш чего-то мутит. Велел трубить большой сбор, а сам, кстати, запаздывает.

— Кстати, почему Ёрш? — спросила Маша после того, как мы расцеловались. У Коли ведь фамилия Ежов.

Я украдкой укорила Мишку взглядом. Тот лишь виновато пожал плечами. Всё никак не решится сказать Маше правду о нас. А может, правильно? Станет женой – куда денется? Пока будем выкручиваться.

— Это он сам виноват, — рассмеялась я. — Проболтался как-то, что его в детстве «ершом» дразнили, любил он с удочкой на бережку посидеть, а мы и прицепились.

— Понятно, — кивнула Маша и прошла в гостиную.

Мишка показал мне большой палец и пошёл следом за невестой. Я стала накрывать к чаю.

— Так ты точно не знаешь чего Ершу из-под нас треба? — спросил неугомонный Мишка.

— Нет, но сейчас, — в дверь позвонили, — узнаю, как и ты, из первых рук. — Сказала и пошла открывать.

На пороге стоял Ёрш с сияющим лицом, а за его плечом робко хлопала ресницами Наташа. Всё ясно. Чаем тут не обойдёшься…

После разговора с этим странным типом – как его, Жехорский кажется? — Колчак твёрдо решил предложения не принимать и на съезд, понятно, не ходить.

Передумал в последнюю минуту. Решил: схожу разок из чистого любопытства.

Вид Таврического дворца неприятно поразил. Обилие красного цвета раздражало. А вот караул порадовал. Молодцы с красными звёздами на головных уборах вид имели бравый и службу несли исправно.

«А этот Жехорский и иже с ним дело своё, похоже, знают», — подумал адмирал, припомнив, что его новый знакомец представился заместителем начштаба Красной Гвардии. На местах для гостей оказалось немало знакомых лиц, и у Колчака вконец поправилось настроение.

Сегодня он пришёл в Таврический в третий раз. Красный цвет примелькался, и уже не так резал глаза. Речи ораторов, слышанные им в предыдущие дни, скорее веселили, нежели пугали. «Неужто они это всерьёз? — думал адмирал. — Про землю, про свободу, про равенство? Пожелай Господь сделать людей равными, он бы и создавал их такими. Ан нет, кто-то рождается в халупах, а кто-то в палатах, и у каждого свой путь. Мой же путь лежит в стороне от пути этих наивных мечтателей».

Сегодня он пришёл сюда в последний раз – так он решил. Пришёл послушать выступление Ленина, после чего покончить с этим раз и навсегда. Приглашение от командования американским флотом получено, и он этим предложением воспользуется.

— Почему Моонзунд?

Ольга приподнялась на локте и заглянула мне в лицо.

— А тебе вообще это слово знакомо?

— Ну так… — неопределённо повела плечом моя восхитительная жёнушка.

— Понятно, — вздохнул я, — значит, Пикуля мы не читали и фильма не смотрели?

Ольга откинулась на подушку.

— Ты же знаешь, что я не люблю читать исторические романы. А фильм, …фильм я вроде видела, оттуда, наверное, мне и знакомо слово. Это ведь место такое, да?

— Пролив у берегов Эстонии между материком и островами Моонзундского архипелага.

— Да, да, припоминаю… Там ещё была береговая батарея, ей командовал такой симпатичный актёр… Меньшиков!

— Ты про кино? — уточнил я. — Да, в фильме Артеньева играл Олег Меньшиков.

— А что там было на самом деле?

— Примерно то же, что в кино и в книге: одно из самых драматичных сражений Первой мировой войны, в котором русская армия и флот потерпели совсем не обязательное поражение.

— И вы теперь хотите это недоразумение исправить, — констатировала Ольга. — А когда это было?

— В октябре 1917 года.

— Так это уже очень скоро! — опять приподнялась на локте Ольга. — Вы успеете подготовиться?

— Так, чтобы нанести немцам сокрушительное поражение – конечно, нет. А вот не позволить германскому флоту хозяйничать в Рижском заливе и отстоять острова – это, я думаю, нам под силу!

— Выходит, немцам весь этот сыр-бор…

— Операция «Альбион», — подсказал я.

— Что? — не поняла Ольга.

— Сыр-бор, о котором ты говоришь, в ТОМ времени был назван германским командованием операция «Альбион». В ЭТОМ времени, — мне не удалось сдержать усмешку, — они вряд ли изобретут что-нибудь иное.

— Угу, — кивнула Ольга, которая теперь сидела в постели, — орднунг, и всё такое… Но я не об этом хотела спросить, а ты меня сбил…

— Ну извини.

— На первый раз прощаю. Скажи, немцам нужна Рига?

— Как воздух, — подтвердил я. — Но операция «Альбион» тут ни при чём. Вернее, в ТОМ времени была ни при чём, тогда Рига и так была у них.

— Тогда я ничего не понимаю, — повертела головой Ольга.

— Если бы ты одна, — усмехнулся я. — В нашем времени историки до сих пор спорят – зачем? Ведь немцы тогда с «Альбиона» ничего путнего не поимели.

— Ну и на хрена им всё это было надо?

— Скорее всего, их тогдашней целью было: А – «проветрить» застоявшийся флот. Ты у меня человек военный, знаешь, как расслабляет безделье, особенно когда по умам елозят агитаторы. Б – Показать союзникам, что Флот открытого моря на Балтике ещё жив. В – надавить на Временное правительство и принудить его к сепаратному миру.

— А каковы их цели теперь? — спросила Ольга.

— Практически те же, плюс захват Риги.

— А наши цели?

— Чувствительно щёлкнуть немцев по носу и заставить их сесть за стол переговоров, не имея на руках козырей.

— Товарищ начальник курсов, курсанты для утренней поверки построены!

Пожимаю руку командиру роты и становлюсь перед строем. Орлы! Стоят, как вкопанные, и ни единой улыбки, даром что перед ними беременная баба. Хотя по моему внешнему виду этого пока не скажешь, но сильно подозреваю, что ребята уже в курсе моего интересного положения.

— Здравствуйте, товарищи курсанты! — вполне командным голосом прокричала я, на что получила:

— Здрав… жел… тов… нач… кур!.. — что в переводе с военного на гражданский язык означает: Здравия желаем, товарищ начальник курсов!

Приятно, когда двадцать здоровых мужиков в один голос и с таким энтузиазмом желают тебе здоровья. Приятно и пока ещё непривычно. Я ведь ни в той, ни в этой жизни никогда ни на какого «начкура» не претендовала. И до сих пор мне кажется, что Мишка и Глеб чуток перемудрили, даже при том, что Мишкины аргументы в пользу их выбора показались мне убедительными. Но, обо всём по порядку…

Начальник Генерального штаба Духонин поделился моим замыслом с морским министром, и бывший командир минной дивизии пожелал узнать о чудо-мине из первых рук.

Колчак встретил меня приветливо, пожимая руку, спросил:

— Не желаете чаю, полковник?

— Благодарю, товарищ вице-адмирал, но вынужден отказаться.

— Тогда приступим?

Я развернул на столе чертёж.

Колчак всмотрелся, поднял на меня слегка удивлённый взгляд.

— Похоже на торпеду, но без хвостовой части, — сказал он.

— Мина действительно заключена в корпус от торпеды, — подтвердил я. — Она выстреливается из торпедного аппарата подводной лодки и ложится на грунт, где и ждёт своего часа. Из-за этой особенности я назвал мину «донной».

— Любопытно… — пробормотал Колчак и ткнул пальцем в чертёж. — А это что за устройство?

— Гидростат, который при попадании мины в воду на глубину более 5 метров запускает часы, ведущие отсчёт времени до приведения мины в боевое положение.

— На какое время можно установить часы? — спросил адмирал.

— От 1 часа до суток, — ответил я.

— Весьма неплохо, — одобрил Колчак. — А как происходит подрыв?

— Вот здесь, — я показал рукой, — расположено неконтактное взрывное устройство, реагирующее на магнитное поле на удалении 30 метров от мины, при появлении в зоне чувствительности вражеского корабля, оно подрывает заряд.

Колчак долго рассматривал укрупнённый чертёж взрывателя, потом почти весело спросил:

— Обычный компáс?

— Точно так, — подтвердил я.

— Ну что ж, Николай Иванович, — Колчак выглядел довольным, — ваша идея кажется мне весьма удачной. Остаётся проверить её в деле. Вы готовы к испытаниям?

— Готов!

— Тогда завтра выходим на полигон.

— У меня нет к вам недоверия, но порой мне бывает так трудно вас понять, Михаил Макарович.

Ленин глядел на меня со своим знаменитым прищуром. Я изобразил нечто среднее между недоумением, сожалением, желанием объясниться, ещё чёрт знает чем.

— Если я вас правильно понял, Владимир Ильич, вы не хотите и мысли допустить о возможности отъезда Романовых за границу?

— Романовы преступники и должны предстать перед народным судом! — отчеканил Ленин.

— Даже при том, что главный обвиняемый уже мёртв? — уточнил я.

Ленин поморщился.

— Какая разница? Смерть царя не снимает обвинений с остальных Романовых.

Я хотел начать следующую фразу словами «как сказать…», но передумал.

— Хорошо, Владимир Ильич, допустим, вы правы. Но ответьте мне тогда, что это будет за суд? Толпа на площади, которая приговорит, а потом разорвёт родственников царя на части? — Ленин насупленно молчал. — Нет? Тогда, может, Якобинский суд с его единственным приговором: смерть? Тоже нет? Значит, цивилизованный суд с прокурорами, адвокатами, присяжными; с толпой журналистов наших и иностранных? А вы не опасаетесь, Владимир Ильич, что такой суд Романовых, как бы это помягче выразиться, не так осудит? А такой исход дела, согласитесь, весьма даже вероятен. Это вам надо? И это нет? Тогда остаётся одно: разослать Романовых по весям России-матушки, где местные товарищи осудят их судом тайным и придушат шарфами, или расстреляют в подвалах, или побросают живыми в шахту – кому что понравится!

— Прекратите ёрничать, Жехорский! — не выдержал Ленин. — По-вашему, лучше отпустить их вот так, без покаяния?

— Для международного престижа новой власти, безусловно, лучше, — кивнул я. — Только почему без покаяния и почему всех?

В полных неприятия Ленинских глазах зажёгся интерес. Ободрённый, я продолжил:

— Во-первых, покаяние: официальное и публичное. Во-вторых, служение кого-то из Романовых народу, в искупление грехов, здесь, в России. В-третьих, никакой антиправительственной деятельности других Романовых там, за рубежами Отечества.

— Интересно, как вы собираетесь этого добиться? — спросил Ленин.

— Исключительно методом убеждения, — тонко улыбнулся я. — Как скажет несколько позже один очень нехороший человек: «Я сделаю ему (в нашем случае одному из Романовых) предложение, от которого он не сможет отказаться».

Лицо Ленина стало задумчивым.

— Скажите, Михаил Макарович, — спросил он, — через сто лет все будут такими циниками?

Я пожал плечами.

— Цинизм индивидуума прямо пропорционален идиотизму властей.

— Сами придумали? — спросил Ленин.

— Не знаю. Боюсь, что да, — честно ответил я.

— Ну хорошо! — Ленин прихлопнул ладонями по подлокотникам кресла. — Всё это надо хорошенько взвесить и обсудить, но я начинаю склоняться к мысли, что нам это подойдёт. Скажите, кого вы выбрали в качестве жертвы?

— Михаила Александровича Романова, — чётко ответил я.

— Так я и думал! — воскликнул Ленин. — Ещё один вопрос: как бывший Великий князь сможет послужить народу?

— Это обсуждаемо, Владимир Ильич. Например, он может занять ответственный пост в министерстве иностранных дел. К тому же, я думаю, он мог бы возглавить какую-нибудь партию, лучше вновь созданную.

— Это ещё зачем? — удивился Ленин.

— Чтобы внести раскол в ряды наших противников, — ответил я.

Дар убеждать у Ленина был много выше, чем у меня, потому вскоре я получил добро на улаживание великокняжеских дел.

Убедить Великого князя принести себя в жертву ради спасения жизни остальных членов семьи оказалось много легче, чем я себе это предполагал. Видимо жертвенность была у него в крови. Разумеется, слово «жертва» в разговоре не присутствовало, — я хоть и циник, но не садист же – просто в конце беседы Михаил Александрович выглядел так, словно взошёл на эшафот.

19 сентября 1917 года в Петропавловском соборе, что расположен на территории одноимённой крепости, в присутствии Местоблюстителя Патриаршего Престола, представителей властей (в том числе военного и морского министров), представителей большинства политических партий, в присутствии прессы – куда же без неё? — Великий князь Михаил Александрович от имени Дома Романовых говорил Покаянное Слово. Не буду приводить речь полностью, — да и не помню я её, честно говоря, целиком – ограничусь наиболее важными, с моей точки зрения, высказываниями.

«…за то что, будучи наделёнными верховной властью, не смогли уберечь народ наш от бед многих, исходящих как со стороны врагов Державы нашей, так и стороны отдельных подданных наших, коих наделили мы незаслуженной властью…»

«…будучи последним из рода Романовых, кто был законным наследником Престола Российского, от себя и от всех Романовых, как ныне живущих, так и будущих, перед лицом Бога и Народа нашего, подтверждаю отречение наше и отказ от всех прав на Престол Российский на веки вечные…»

«…Да простятся нам прегрешения наши, да снизойдёт на нас прощение Божие и милость народная!»

Это случилось днём, а вечером я провожал Машу, которая уезжала в Москву для участия во Всероссийском Сельском Сходе…

Пока в Москве крестьяне решали дела земельные, в Питере провела учредительный съезд новая политическая партия, скромно поименовавшая себя «Русская Консервативная Партия». Председателем партии, как вы уже, наверное, догадались, был единогласно избран гражданин Романов Михаил Александрович.

И потянулись за «бугор» остатки последней династии русских царей. Правда, не все. Граждане Кирилл Владимирович и Николай Николаевич Романовы «добровольно» решились усилить залог, внесённый Михаилом Александровичем, и так же остались в России.

* * *

На Всероссийском Сельском Сходе назревала драка. Словесная перепалка себя уже исчерпала, и дело шло к рукопашной. Спорили по вопросу безвозмездного отчуждения, иными словами, конфискации, помещичьей земли. На этом настаивали крестьяне, против этого выступали помещики – тоже делегаты Схода. Большевики, против обыкновения, теперь отмалчивались, предоставив разруливать проблему эсерам. Всё разрешилось, когда председательствующая на съезде Мария Спиридонова предоставила слово министру финансов эсеру Натансону.

Марк Андреевич хитро посмотрел в зал и выдал такое, от чего все рты поразевали. «Помещичья земля будет передана крестьянам безвозмездно и никак иначе! — заявил оратор, сорвав бурные аплодисменты двух третей зала. — Земля будет передана крестьянам государством, которое выкупит её у помещиков, — продолжил оратор. Ахнула оставшаяся треть».

Хитрован Натансон всё рассчитал точно. Он дал помещикам возможность уцепиться за собачий хвост, после чего принялся рубить этот хвост по частям, пока в руках у помещиков не остался лишь кончик хвоста, за который они, собственно, и держались. Сначала он объяснил, приободрившимся было крупным землевладельцам, что не вся помещичья земля будет выкуплена по одной цене. И пошёл сыпать цифрами.

Обалдевшие помещики уяснили только одно: чем больше у них земли, тем меньше они получат выкупа за последнюю десятину. Но это было только начало. Натансон объяснил, что выкуп за землю на руки выдаваться не будет. Его положат в только что образованный «Российский сельскохозяйственный акционерный банк», в котором часть акций будет принадлежать государству, а часть им, помещикам. В качестве взноса им будет зачтена сумма выкупа их же земли. На руки же новоявленные акционеры получат, нет, не акции, — расписки о том, что таковые акции у них есть.

Когда Натансон покидал трибуну, вконец замороченные помещики ему даже жиденько аплодировали.

* * *

Лейтенант Ганс фон Бюлов испытывал лёгкое волнение. Одно дело участвовать в боевых операциях бок о бок с надёжными товарищами, другое – высаживаться ночью одному на вражеский берег. Доставившие его моряки тут же погнали шлюпку обратно к невидимой с берега подводной лодке. Завтра они будут ждать его в этом же месте и в это же время. «А что, если не дождутся?» Фон Бюлов поёжился от этой мысли и зашагал прочь от берега, туда, где периодически то вспыхивал то гас фонарь.

Остаток ночи лейтенант провёл в домике местного жителя, который встретил его на берегу. Утром у него состоялась встреча с начальником боевого участка Сворбе каперангом Кнюпфером, которого Пикуль так красочно описал в романе «Моонзунд». У Пикуля Кнюпфер стал предателем. Как оно было по жизни, кто знает? Разное пишут…

Теперь Кнюпфер был частью плана, с которым прибыл на Эзель полковник Ерандаков. Частью настолько важной, что полковник решил сыграть эту роль сам. Настоящего Кнюпфера с острова увезли, и до окончания операции «Контр Страйк» изолировали. Полковник Ерандаков нацепил на нос очки, сменил причёску, влез в мундир Кнюпфера – благо, фигуры их были схожи – и стал ждать посланца от вице-адмирала Шмидта. В том, что такой посланец будет (от Шмидта или кого другого), Ерандаков не сомневался.

Усмирение анархистов – им могли насладиться германские агенты, которые сами давно были под колпаком у флотской контрразведки, — разнообразия в дела военные, казалось, не внесло: как шлялись по острову полупьяные матросы, так и шляются. А про то, что это уже не анархисты, а переодетые морпехи, никому, кроме них самих, да малой толики начальства, знать не положено. Никто и не знал.

Потому и прибыл на остров лейтенант фон Бюлов, потому и предложил он Кнюпферу помочь германскому командованию склонить моряков к измене. Тот ломался недолго и повёз фон Бюлова на конец полуострова, на мыс Церель договариваться с командиром батарей.

Фон Бюлов смотрел по сторонам и дивился отсутствию у русских элементарной дисциплины. Офицеров не было видно. Матросы слонялись сами по себе без строя и смысла. К батарее им дали подъехать вплотную. И только там какой-то неопрятно одетый матрос направил в их сторону карабин. Спросил лениво:

— Чего надо?

— Пригласи-ка, братец, командира батареи, — распорядился Кнюпфер.

— Чёрт тебе братец, — не больно-то и тихо проворчал матрос, но всё же крикнул куда-то в сторону:

— Ничипоренко, покличь командира, тут до него пришли.

Командир батарей Цереля отличался от своих матросов разве что офицерским кителем и был удивительно внешне похож на комиссара Кошкина. Кнюпфера, затем фон Бюлова лжекомандир выслушал внимательно, долго потом скрёб затылок, наконец, изрёк:

— Нам эта война на хрен не нужна. Потому мы, пожалуй, согласимся. Только давайте так: поначалу мы немного постреляем. Специально в тральщики целить не будем, но ежели кого случаем заденем – не обессудьте. И вы тоже по берегу попалите, рядом с батареями места много. А уж когда ваша эскадра в проливы попрёт, вот тогда мы огонь задробим окончательно.

На том и порешили. Фон Бюлов благополучно вернулся в Либаву и доложил начальству об успешно выполненном задании.

* * *

Командующий Объединёнными силами Рижского залива генерал-майор Абрамов сидел в своём штабном вагоне и ждал сообщений. Каких? Желательно, приятных. Завтра, 29 сентября немцы, если не передумают, начнут операцию «Альбион». За сухопутный участок фронта командующий был пока спокоен. Войска Рижского оборонительного района приведены в полную боевую готовность. Дополнительный боезапас на позиции подвезён. Оба «добровольческих» корпуса, состоящие в основном из ударников и чехословаков, развёрнуты в ближнем тылу. В случае прорыва ими будут затыкаться дыры. В помощь им приданы четыре бронепоезда. Пятый только что прибыл на станцию и встал на соседнем пути.

Абрамов посмотрел в окно, и, увидев на тендере надпись «Товарищ», улыбнулся: старый друг прибыл!

Стук в дверь. Этот дежурный офицер принёс ворох телеграфной ленты. От Бахирева? Наконец-то! Абрамов прочёл сообщение, бросил ленту на стол, с удовольствием потянулся. Теперь всё! Подготовка к контроперации «Контр Страйк» закончена. Морские силы Рижского залива заняли исходные позиции. Теперь надо ждать сообщений, …нет, не с линии фронта и не с кораблей, первый удар наносим мы, и должен он лишить противника воздушной поддержки, хотя бы на время…

Такого в истории русской военной авиации ещё не было. На прифронтовых аэродромах, где ещё вчера базировалось шестьдесят самолётов, к вечеру 28 сентября к боевому вылету готовились сто двадцать аппаратов. Таков был итог работы Генштаба, по распоряжению которого с других фронтов были отозваны пятьдесят самолётов. Ещё десять «Невских» привёл Алехнович. Именно эта десятка должна была возглавить ночной авиаудар по главному аэродрому противника, где тот сосредоточил одновременно более шестидесяти самолётов, все они готовились участвовать в операции «Альбион». Удар было решено нанести всей авиацией одновременно четырьмя волнами с пятнадцатиминутным интервалом. Бомбить было приказано с одного захода всем, кроме «Невских», которые должны были сделать аж три захода. Летели в темноте по ориентирам в виде костров расположенных треугольниками. Их запалили в тылу противника перед подходом первой волны фронтовые разведчики.

Николай

Эту группу я повёл сам. Уж больно ненадёжными казались мне дистанционные взрыватели, собранные из подручных средств. На берег высадились ещё прошлой ночью. День прятались в лесу. Как стемнело, вышли к аэродрому. Все мины на цистерны с авиатопливом ставил сам, ребята прикрывали. И времени отняло больше, и риску прибавило, но в этом случае я мог довериться только своему столетнему опыту.

В условленное время я стал приводить в действие взрыватели. Сработали три из шести. Этого хватило с лихвой. Пламя от пожара взметнулось в небо и осветило аэродром. Послышался шум моторов. Часть мечущейся возле пожара обслуги кинулась к зениткам, стали зажигаться прожектора. Пришёл черёд продемонстрировать своё умение нашим снайперам. Прожектора стали гаснуть, а зенитчики падать на своих позициях. Тут над аэродромом появились первые самолёты. И началось! Больше нам тут делать было нечего, и я дал приказ отходить. Вскоре мы были на берегу, где спустили на воду спрятанные до поры шлюпки и погребли в сторону ожидающей нас подводной лодки.

* * *

Вице-адмирал Шмидт выслушал сообщение о ночном налёте на аэродром с каменным выражением лица. Отрывисто спросил:

— Наши потери?

— Уничтожено 63 самолёта.

— Цепеллины?

— Целы все. Они базируются в другом месте.

— Потери противника?

— Неизвестны…

— Должно ли это означать, что все вражеские самолёты вернулись на свои аэродромы?

— По крайней мере, за линию фронта ушли все.

«Чёрт с ними, с самолётами, — подумал адмирал, — обойдемся теми, что остались».

Шмид повернулся к стоящим позади него старшим офицерам.

— Господа! Прошу разойтись по кораблям. На рассвете мы выходим в море!

* * *

И разошлись! И вышли! Да как вышли! Более трёхсот вымпелов! Одних линкоров с десяток. А крейсера, а миноносцы, а прочая шелупонь? Дым во всё небо! Попробуй, останови такую армаду… А мы попробуем! А мы остановим!

Если бы на рассвете 29 сентября 1917 года один из тех шести цепеллинов, что тащились сейчас над наползающей из моря армадой, оказался вдруг над Моонзундским архипелагом… — Хотя, зачем? Пусть это будет наш русский воздушный шар, — картинка, представшая взору наблюдателя, показалась бы ему весьма прелюбопытной.

Во-первых, подивился бы человек грамотному расположению артиллерийских позиций, прикрывающих подходы к островам и проливам. Две крайние точки обороны архипелага: мыс Тахкона на северной оконечности острова Даго и мыс Церель на южной оконечности острова Эзель. Стратегические точки. Мыс Тахкона стережёт северный вход в Моонзундский пролив и прикрывает с юго-запада залив Финский. Прорвётся сюда вражеский флот и не только запрёт Морские силы Рижского залива в Зундах, но и себе дорогу на Питер и Гельсингфорс откроет. Потому и стоит тут батарея двенадцатидюймовых орудий числом четыре с порядковым номером «39», их и дредноуты опасаются. Такая же батарея (№ 43) расположена на Цереле, и стережёт она вход в Рижский залив и южный подход к Зундам. Иных путей германским дредноутам и крейсерам туда нет, поскольку и пролив Соэлозунд, что между Эзелем и Даго, и находящийся за ним Кассарский плёс для этих тяжеловесов слишком мелководны. А значит, нет смысла грозить в ту сторону крупным калибром – для эсминцев много чести!

А что представляют собой другое батареи? Их числом десять: десятидюймовая (№ 32); шестидюймовые (№ 30, № 36, № 38, № 45, № 46, № 47,); две с пушками калибра 120 мм (№ 34 и № 40); одна с пушками калибра 130 мм (№ 41). Каждая батарея имеет по четыре орудия, батарея № 32 – пять. Задача этих батарей топить тральщики, дуэльничать с эсминцами, отгонять десант, кроме, разве что, батареи № 32. Её десятидюймовки и для линкоров не подарок.

Кроме береговых, в разных частях архипелага расположено несколько зенитных батарей.

Кого это наш наблюдатель высматривает на земле? Шпионов германских? Так нет их. Последних, кто был, нынче ночью флотская контрразведка повязала. Так что страстей, как у Валентина Саввича, не ждите, не будет вагонов с морскими минами, мчащихся прямо на корабли. Да и «поплавка», обозначающего точку «Вейс» тоже не будет. Утопили «поплавок» (то бишь германскую подводную лодку) четыре английские подлодки. С рассветом и утопили – молодцы, союзники! Так что придётся адмиралу Шмидту определиться с точкой развёртывания как-нибудь по-другому.

Ну ладно. Шпионов на островах нет, предателей тоже нет, а кто есть? Есть 1-ая красногвардейская бригада морской пехоты под командованием каперанга Шишко (он же приказом командующего Объединёнными силами Рижского залива генерал-майора Абрамова назначен начальником Моонзундской позиции) — основные силы на острове Эзель и два батальона под командованием комиссара Кошкина на острове Даго. Есть два пехотных полка на Эзеле, один пехотный полк на Даго и такой же на острове Моон. Есть отдельные пехотные батальоны на остальных островах архипелага и на острове Руно, что в Рижском заливе. Есть несколько гидропланов.

И есть стройбат – или штрафбат? Зови хоть так, хоть эдак, всё одно будет неверно, поскольку нет ещё в ходу этих слов. А люди есть. Бывшие матросы Балтийского флота со своим взглядом на Революцию, пытавшиеся не так давно поднять над архипелагом чёрное знамя анархии. Но тут явились морпехи с красными звездами на бескозырках, сказали: «Кончай бузу – Революция в опасности!» – «А нам по херу!» – «Добрый инструмент, — согласились морпехи. — Вот вам к нему по лопате. Ступайте-ка, братишки, строить укрепления. Нам тут скоро воевать придётся. А оружие оставьте, оно вам теперь ни к чему!» – «А не будем мы ничего строить! — заявили бузотёры. — Не для того Революцию делали» – А и не стройте, — согласились морпехи, — только жратвы в этом случае тоже не будет!» Что сильнее: голод или идея? Тут всё зависит от конкретного случая.

Вот и рассмотрим этот непростой вопрос с высоты птичьего полёта применительно к нашему случаю. Уже возведены новые оборонительные рубежи на острове Эзель. Самые крупные закрывают направления от бухты Тага-Лахт на Аренсбург и Ориссарскую дамбу. Добавилось укреплений на перешейке, ведущем к полуострову Сворбе, заканчиваются работы возле Ориссарской дамбы, что соединяет Эзель и Моон. А они всё копают и копают: и на Эзеле, и на Даго, а на очереди и другие острова.

Многим надоело, стали проситься обратно в строй. Мол, всё поняли, осознали, готовы искупить кровью. Отвечали им по-разному. Кому: «Добро, братишка, закончишь работу, и милости просим обратно в моряки!», кому: «Работай, гнида, и пасть не разевай!» – кто, значит, на сколько набузил…

А где же русские корабли? Вот они, жмутся к острову Моон. Что тут у нас? Вроде все в сборе… Линкоры «Слава», «Гражданин», «Андрей Первозванный», «Республика», этих ни с чем не спутаешь. А вот и крейсера… «Баян» – брейд-вымпел командующего Морскими силами Рижского залива вице-адмирала Бахирева, «Адмирал Макаров», «Паллада»… Так, и «Аврора» здесь, под брейд-вымпелом морского министра адмирала Колчака (звание только что присвоили). Дальше эсминцы. Флагман «Новúк» – брейд-вымпел начальника Минной дивизии контр-адмирала Старка. И корабли… Раз, два, три, четыре, пять,… десять,… двадцать… — все шесть дивизионов. А где обещанное подкрепление? А, вот, через Моонзундский пролив идут кильватерной колонной ещё десять кораблей. Мало, обещали больше. А это что за посудины жмутся к берегу, пропуская эсминцы? А вот это уже интересно! Что здесь делают землечерпалки? Вроде пролив углублять не собирались…

А германская армада всё ближе…

При подходе к архипелагу германский флот разделился. 4-я эскадра вице-адмирала Сушона взяла вправо, к Ирбенам, остальные корабли командующий флотом вице-адмирал Шмидт повёл к Соэлозунду.

Эрхард Шмидт был раздражён, он уже знал о гибели подводной лодки в точке «Вейс» – где она теперь, эта точка? Вчера самолёты, сегодня подводная лодка… Флот открытого моря нёс потери, не сделав ещё ни единого выстрела.

В исходный район пришли с опозданием на один час. Русские батареи на мысах Хундсорт и Нинасе, что на Эзеле и батарея на мысе Тоффри (остров Даго) встретили прибытие германских кораблей отнюдь не «Салютом наций». Один из снарядов попал в линкор «Мольтке», на котором держал флаг командующий, вызвав пожар на баке. От этого раздражение Шмидта стало ещё больше, и он приказал линкорам занимать позиции, не закончив траления. Первым на мине подорвался линкор «Байерн» без серьёзного, правда, для себя ущерба. А вот линкору «Гроссер Курфюрст» повезло гораздо меньше, можно сказать, вообще не повезло. Он подорвался аж на двух минах и потерял ход. Этим тут же воспользовались две русские подлодки из «зверинца» капитана первого ранга Меркушева, недавно назначенного командующим Дивизией подводных лодок Балтийского моря.

С этим назначением, цирк, можно сказать, получился. То, что в подводных силах бардак, знали все: морской министр, командующий флотом, Центробалт. Идею назначить к подводникам Меркушева Дыбенко подкинул Ежов: о чём-то ему эта фамилия смутно напоминала. Дыбенко пообщался с братвой, выяснил, что Меркушев подводник авторитетный, и вышел с предложением на Развозова. Тот попросил сутки на размышление и побежал к Колчаку. Так, мол, и так, Александр Васильевич, Центробалт предлагает назначить на адмиральскую должность старшего лейтенанта. «Непорядок, — согласился Колчак, — ты его сначала к капитану первого ранга представь, а уж потом ставь на дивизию» – «Шутите?» – осторожно поинтересовался Развозов. «У тебя, Саша, адмиралы в очередь на эту должность стоят?» – спросил Колчак. «Нет», — честно ответил Развозов. — «Тогда, какие шутки? — вздохнул морской министр. — И дыру заткнём и «товарищей» уважим. Действуй, Саша!» Смех смехом, а «свой в доску» Меркушев сумел найти общий язык с подводниками, и дела в дивизии быстро пошли на поправку. Потому и базировалась теперь дивизия не в Гельсингфорсе, а в Куйвасте. Вернемся, однако, на Кассарский плёс.

Итак, «Рысь» и «Волкодав» наблюдали за прибытием Флота открытого моря, затаившись у входа в Соэлозунд. Оценив беспомощное состояние линкора, они тут же организовали торпедную атаку и всадили в борт «Гроссер Курфюрста» по торпеде. Этого хватило для того, чтобы линкор стал опасно крениться на пробитый борт. Сделав дело, обе подлодки тут же устремились к входу в Соэлозунд. По их следу, завывая сиренами – так воют с досады проштрафившиеся сторожевые псы – устремились германские «охотники». Две русские батареи: № 46 на Эзеле и № 34 на Даго тут же перенесли на «охотников» весь огонь. Те заметались, стараясь выйти из вилок, в результате сами сбились со следа. А тут ещё из пролива высунул любопытный нос эсминец «Забияка» и тут же выпустил все торпеды из носовых торпедных аппаратов в сторону «охотников». Ни одной не попал, но заставил германских «шавок» лечь на обратный курс, ища спасения подле своих старших товарищей. Те закрутили башнями в сторону дерзкого русского, и вот уже по курсу эсминца взметнулись столбы воды. «Забияка» не стал ждать накрытия и поспешил сдать назад, тем более что подлодки уже прошмыгнули в залив у него под бортом.

Батарея № 45 била по судам, копошащимся возле «Гроссер Курфюрста» – не на мель вытолкать, так хоть экипаж с тонущего монстра снять. Накрывала каждым залпом, чем многократно усугубляла трагедию германских моряков. Шмидт всё это видел и торопил линкоры. Наконец «Байерн», «Мольтке», «Маркграф», «Кронпринц» и «Кёниг» открыли огонь по батареям. Те какое-то время огрызались, потом замолчали. В бухте Тага-Лахт началась высадка германского десанта.

А «Гроссер Курфюрст» тем временем лёг на грунт. В распоряжении Шмидта осталось девять линкоров. Впервые с начала операции «Альбион» командующего «Морским отрядом особого назначения» посетили сомнения. Их тут ждали, а по плану не должны были, и это настораживало. Шмидт связался с Сушоном и посоветовал ему быть начеку.

Тральщики, сопровождающие эскадру Сушона, начали траление Ирбенского пролива с осторожностью. Линкоры взяли батареи Цереля на прицел. Вскоре батареи открыли в сторону тральщиков ленивый огонь. Разрывы ложились с большим недолётом. Церель соблюдал договорённость. Германские моряки это оценили и в знак понимания скосили крупным калибром несколько сосен вблизи батарей. Как договаривались.

Но вот столб воды взметнулся прямо возле тральщика. Корабль качнуло, а палубную команду окатило водой. Сушон насторожился и отдал приказ «предупредить русских». Ухнуло возле батареи. Командир батарей Цереля – не Кошкин, настоящий – покрыл по телефону командира проштрафившегося орудия матом, тот переадресовал «поздравление» наводчику.

— Ты что, Ничипоренко, сушёная акула тебе в дышло! Куда целишь?

— А шо? — сверкнул зубами Ничипоренко. — Нехай солёной водички отведают!

— Я тебе отведаю, — погрозил кулаком командир орудия, — я тебе так отведаю!

Получив от Сушона сообщение: «Траление идёт в соответствии с планом» – Шмидт успокоился.

Передовые позиции защитники Эзеля оборудовали в отдалении от берега (чтобы не накрыло с линкоров). Одна прикрывала дорогу на Аренсбург, другая – дорогу к Ориссарской дамбе. Первыми появились германские самокатчики. Этих пропустили через хорошо замаскированные позиции, этими займутся на блокпостах. А вот бодро марширующие колонны встретили плотным артиллерийско-пулемётным огнём, заставив отступить к берегу. Чтобы не попасть под огонь корабельной артиллерии, островитяне противника не преследовали. Из этих же соображений (чтобы не пластаться под огнём тяжелых орудий) было решено до береговых объектов противника на пару деньков допустить.

К вечеру успех десанта исчислялся двумя занятыми клочками прибрежной земли (на Эзеле и Даго), тремя захваченными береговым батареями и авиастанцией Кильконд.

Кильконд решили отдать, не сильно артачась, во временное пользование германскому десанту из тех же тактических соображений. Когда войска Эсторфа заняли авиастанцию, то ни одного гидроплана там не обнаружили. Им достался только взорванный блокпост да трупы своих же самокатчиков. А вот сами самокаты десантники так и не нашли. Видимо, русские забрали их в качестве арендной платы за пользование авиастанцией.

* * *

Утро 30 сентября отметилось воздушным боем. Ещё затемно над островами зависли три цеппелина (два над Эзелем, один над Даго), светили прожекторами, стреляли из пулемётов, бросали бомбы – всё без видимого успеха, разве что поспать толком не дали. С рассветом прилетели с материка «Невские» Алехновича и порадовали многочисленных русскоговорящих зрителей «зажигательным» зрелищем. В этом полёте с «Невских» было снято оборудование для бомбометания, зато были установлены огнемёты. Лётчики «Невских» чувствуя своё превосходство откровенно пижонили (как ни цинично это звучит применительно к ситуации). Заходили на цеппелин с двух сторон и били в носовую и хвостовую часть оболочки струями огня. Пылающая оболочка быстро сдувалась, накрывала гондолу, и дирижабль с всё большим ускорением падал на землю. Те, что были над Эзелем, упали в тылу русских позиций; тот, что барражировал над Даго, пытался дотянуть до своих кораблей, под защиту их зениток. Тщетно. Только огорчил германских моряков зрелищем падающей в море горящей сигары.

Весь день на суше шли бои: десант пытался расширить захваченный плацдарм. На Даго десант подкреплений не получил, потому ровным счётом ничего не добился, оставшись на завоёванных ранее позициях. Все имеющиеся в его распоряжении резервы генерал фон Эсторф ввёл в бой на Эзеле, протаранил и захватил позицию, прикрывающую дорогу на Ориссарскую дамбу. Оборонявший её пехотный полк отошёл к дамбе, где сразу же занял позиции во второй линии обороны. Морпехи на позиции, прикрывающей дорогу на Аренсбург, стойко отразили все атаки, правда и давление на них было не столь сильным, как на простую пехоту.

Флот тоже воевал. С утра германские эсминцы коммодора Пауля Гейнриха (брейд-вымпел на крейсере «Эмден») стали занимать позиции у западного входа в Соэлозунд. Русские эсминцы во главе с ЭМ «Победитель» (брейд-вымпел начальника 11-го дивизиона капитана 2-го ранга Пилсудского) находящиеся в дозоре на Кассарском плёсе, до поры стояли на якоре. В 13 часов 50 минут рядом с «Эмденом» занял позицию линкор «Кёниг». Русские эсминцы сразу стали сниматься с якорей и побежали вглубь Кассарского плёса, прочь от тяжёлых пушек германского дредноута. Там уже стояла «Аврора», с мостика которой за событиями зорко следил адмирал Колчак. За «Авророй» сосредоточились эсминцы 12-го и 13-го дивизионов (8 вымпелов).

Вскоре к ним присоединились три эсминца 11-го дивизиона, которые без потерь вышли из-под обстрела «Кёнига». В это время передовые германские эсминцы уже миновали Соэлозунд, и стали расходится на два кильватерных строя, пытаясь взять русскую эскадру в клещи. Всего на Кассарский плёс прорвались семнадцать вражеских эсминцев.

В это время проходящие восточное горло эсминцы Гейнриха подверглись со стороны Эзеля и Даго атаке четырёх подводных лодок, две из которых были русскими, а две английскими. Торпеды попали точнёхонько в два передовых эсминца, которые оба рядом тут же легли на грунт, создав на выходе из пролива пробку. Попытавшиеся их обогнуть справа и слева эсминцы только усугубили обстановку. И тот и другой задели за грунт винтами и потеряли ход.

Идущим за ними кораблям пришлось стопорить машины, а потом медленно выползать из пролива туда, где разгневанные «Кёниг» и «Эмден» вели стрельбу по квадратам, в которых могли находиться подводные лодки. Ни в одну не попали, и лодки бочком-бочком стали убираться с поля боя. А германские эсминцы, прошедшие пролив, храбро кинулись в атаку (17 против 11). Однако присутствие в рядах русских эсминцев «Авроры» практически уравняло шансы, тем более что комендоры крейсера удивили отменной точностью попаданий.

Скоротечный бой закончился тем, что германские эсминцы, потеряв три корабля, стали отходить к Соэлозунду. Там «Кёниг» и «Эмден» методично расстреливали потопленные эсминцы, — команду с них, разумеется, сняли – чтобы освободить проход. Тяжёлый калибр сделал своё дело, разорванные на части корабли устлали обломками дно пролива, и над местом их гибели стало возможным пройти отходящим кораблям. Теперь «Кёниг» и «Эмден» сосредоточили огонь на русских миноносцах, которые увлеклись погоней и вошли в зону обстрела их орудий. Приказ отходить слегка запоздал, и четыре русских эсминца получили серьёзные повреждения, но с поля боя сумели уползти, прикрывшись дымовой завесой. Ушли зализывать раны и немецкие миноносцы. Итог боя: германские эсминцы – пять потоплено, десять получили повреждения; русские эсминцы – потопленных нет, шесть получили повреждения.

Ночью над русскими позициями вновь появились цеппелины, но когда один был сбит метким огнём зенитной артиллерии, тут же убрались, теперь уже окончательно (Шмидт отправил уцелевшие дирижабли на базу).

В Ирбенском проливе германские тральщики ещё засветло закончили траление минных заграждений. Но Сушон на ночь глядя эскадру с места не двинул, отложив дело до утра.

Ночью на протраленные участи в Ирбенском проливе, проливе Соэлозунд и на входе в Рижский залив пробрались русские подлодки, которые установили там, в общей сложности, 50 донных мин (больше просто не успели изготовить), с отсрочкой постановки в боевое положение на 12 часов.

* * *

День 1 октября в районе Моонзундского архипелага занялся вполне обычный для этого времени года: противный и слякотный, но никак не торжественный. А ведь именно сегодня и в операции «Альбион», и в контроперации «Контр Страйк» должен был наступить перелом.

Глеб Абрамов сидел в штабном вагоне и ждал донесений. Первое поступило в 6-30 утра: «3-я германская эскадра покинула район сосредоточения и движется к Ирбенам». «Итак, Бенке двинулся, — подумал Абрамов, прочтя донесение. — Хорошо, если мы угадали верно, и он не станет соединять свои корабли с кораблями Сушона, а повернёт в Рижский залив для поддержки армии с моря. В противном случае нашему флоту на рейде Куйваст придётся туго». Мучиться сомнениями командующему пришлось лишь до 7-00, когда очередное донесение вырвало из его груди вздох облегчения: «4-я эскадра снялась с якоря и движется в сторону Большого Зунда», — докладывали наблюдатели. «Сушон идёт к Моону один, иначе он обязательно бы дождался подхода кораблей Бенке. Ещё несколько часов и Флот открытого моря окажется в тех квадратах, которые мы для него наметили», — думал Абрамов. В 10–00 Абрамов получил рапóрт от Бахирева: «С рейда Куйваст вижу на горизонте дымы. Готов принять бой» Почти тут же поступило новое донесение от наблюдателей: «Бенке вошёл в Рижский залив». Абрамов прикрыл глаза и попытался представить, что происходит в море.

Когда вице-адмирал Вильгельм Сушон увидел в бинокль, какие силы противопоставил ему Бахирев, то удовлетворённо кивнул и передал на «Мольтке»: «Как и предполагалось, русские выставили против моей эскадры линкоры «Слава» и «Цесаревич» («Гражданин»), а также крейсер «Баян». Начинаю снимать минное заграждение». Вскоре корабли эскадры Бахирева открыли огонь по тральщикам. Бой на рейде Куйваст начался.

В это время тральщики, сопровождавшие эскадру Бенке, снимали остатки минного заграждения на входе в Рижский залив. Внезапно подорвался один, потом второй, третий… «Это не мины, — понял Бенке, — это подлодки». Он тут же отправил вперёд отряд «охотников», которые прошмыгнули через минное заграждение, потеряв всего лишь один корабль. Выйдя на чистую воду, «охотники» устремились в квадрат, где прятались подлодки. Тут же из-за острова Руно выскочили русские эсминцы. «Откуда они тут?» – подумал Бенке и отдал приказ линкорам приблизиться к тральщикам на минимальное расстояние, чтобы поддержать огнём «охотников», которые уже вступили в бой с эсминцами.

Под прикрытием орудий «Мольтке» и «Эмдена» коммодор Гейнрих рвался на Кассарский плёс. На этот раз в бой были брошены все резервы. Первыми Соэлозунд прошли «охотники», на случай если русские подводные лодки опять затаились у восточного входа в пролив. Но на этот раз их там не оказалось. Следом за «охотниками» на плёс стали проникать эсминцы, флотилия за флотилией. Их встретили залпы орудий «Авроры», 12-й и 13-й дивизионы эсминцев. Но в этот раз силы были слишком неравны. Противник атаковал более чем тридцатью кораблями. Первым на помощь попавшим в переделку эсминцам пришёл 11-дивизион, лидер которого эсминец «Гром» шёл под брейд-вымпелом адмирала Колчака. Морской министр решил тряхнуть стариной и сам повёл эсминцы в атаку. Со стороны Моонзунда к месту схватки спешил на «Новúке» адмирал Старк, ведя за собой 4-й, 5-й и 6-й дивизионы – весь имеющийся резерв. Из пролива Малый Зунд вышел крейсер «Паллада», который до этого сдерживал огнём десантников Эсторфа, штурмующих укрепления перед Ориссарской дамбой.

Наступил критический момент боя на Кассарском плёсе. Две торпеды шли прямо в борт «Авроры», и та уже не успевала увернуться. Между крейсером и торпедами был «Гром». Командир корабля на секунду замешкался, — на борту был адмирал! — тогда Колчак сам скомандовал: «Лево на борт!» Послушный рулям эсминец подставил борт под торпеды, прикрыв собой крейсер. С «Авроры» видели, как дважды содрогнулся «Гром», потом эсминец исчез в дыму и пламени. К гибнущему товарищу кинулись «Победитель» и «Забияка», чтобы попытаться подобрать хоть кого-нибудь из команды. Спасённая «Аврора» продолжала громить врага. Это решило исход боя.

Вскоре в бой вступил крейсер «Паллада», а чуть раньше на плёс ворвался отряд Старка. Адмирал Шмидт понял, что бой на Кассарском плёсе проигран, и разрешил Гейнриху поднять сигнал к отходу. Германские эсминцы заторопились к Соэлозунду. Русские на этот раз не стали их преследовать, они и сами понесли большие потери.

Германский десант штурмовал укрепления перед Ориссарской дамбой. С утра Эсторф попытался было атаковать в двух направлениях, — ещё и на Аренсбург с востока – но столкнулся там с серьёзным сопротивлением и решил больше силы не дробить. Навалился всей тяжестью на защищающие дамбу пехотные полки. Сначала мало что получалось, но после ухода «Паллады» дела пошли на лад. Удалось занять первую линию окопов. Ещё немного – и германские солдаты хлынут через дамбу на остров Моон.

Эсторф не знал, что морпехи Шишко уже разгромили все германские части на острове и теперь изготовились для удара в тыл его основным силам. А когда узнал, было, разумеется, поздно. Десант дрался в окружении ещё несколько часов, но к вечеру выбросил белые флаги.

Сушон вёл линкоры за тральщиками, и главный калибр дредноутов уже доставал до русских броненосцев, когда на театре военных действий появились новые персонажи. В пролив Большой Зунд вошли линкоры «Андрей Первозванный», «Император Павел I» («Республика») и крейсер «Адмирал Макаров». Теперь, когда силы противника сравнялись с его силами, сближаться с кораблями эскадры Бахирева стало для Сушона невыгодным: он утрачивал преимущество в дальности стрельбы. Сушон отвёл корабли на безопасное расстояние и связался со Шмидтом.

Командующий Российским флотом Балтийского моря контр-адмирал Развозов на мостике линкора «Петропавловск» спросил у полковника Ежова:

— Как вы думаете, Николай Иванович, ваши «подарки» уже готовы?

— Так точно, товарищ адмирал, — кивнул Ежов, — все взрыватели донных мин уже встали в боевую готовность.

— Тогда, с Богом!

Такое не могло присниться Бенку и в страшном сне. Выйдя один за другим из-за острова Руно, перед его эскадрой встали два новейших русских линкора «Севастополь» и «Петропавловск», который шёл под флагом адмирала Развозова. Их сопровождали крейсера «Память Азова», «Россия», «Рюрик» и отряд эсминцев. Вместе с подводными лодками, которые теперь наверняка вновь ложились на боевой курс, это была серьёзная угроза. А русские линкоры уже изрыгнули в сторону кораблей его эскадры дым и пламя из орудий главного калибра. Столбы воды взметнулись между кораблей, тогда как снаряды, пущенные в ответ, ложились с недолётом. Бенк приказал эскадре отходить к Ирбенам, а сам связался со Шмидтом.

Бой за Кассарский плёс был уже проигран, когда пришло сообщение от Бенка. ««Петропавловск» и «Севастополь» в Рижском заливе. Русские заманили мой флот в ловушку», — думал потрясённый Шмидт. Сообщение от Сушона эту догадку только подтвердило. Пока Шмидт думал, что ответить командирам эскадр, первые отступающие эсминцы вошли в пролив. И тут началось непонятное, вселяющее некий суеверный страх: под днищами эсминцев стали взрываться мины. Как они могли там оказаться, если фарватер был самым тщательным образом протрален? Но факт оставался фактом: два эсминца получили серьёзные повреждения и выбросились на мель, а взрывы гремели уже под днищами других кораблей.

В это время пришло новое сообщение от Бенке: «При отходе корабли эскадры попали на минное поле непонятного происхождения. Крейсер «Данциг» и два эсминца затонули. Многие корабли, включая линкор «Маркграф», получили серьёзные повреждения и не могут больше сражаться».

Шмидт посмотрел в сторону Соэлозунда: «Нет, это не наваждение. Это ещё одна ловушка, приготовленная для нас русскими».

Опять сообщение от Бенка: «Батареи Цереля бьют по эскадре».

Это был конец. Проиграна не только битва на Кассарском плёсе. Проиграно всё Моонзундское сражение. Оставалось только спасать то, что можно было спасти. Думая так Шмид имел в виду только линкоры. Судьба остальных кораблей и десанта его волновала гораздо меньше. Отдав приказы эскадрам Сушона и Бенке отходить к Ирбенам, Шмидт приказал Гейнриху оставаться на «Эмдене», собрать все уцелевшие эсминцы, снять с островов десант и следовать к новому месту сбора, а сам пошёл на «Мольтке» на выручку Бенку и Сушону, увлекая за собой оставшиеся крейсера.

Тело Колчака доставили на «Аврору». Не знаю, согласился бы ТОТ Колчак принять такую судьбу: всё-таки у него в запасе было еще два с половиной года до того момента, как его простреленное тело скинули в полынью под Иркутском. Скажу одно: смерть в бою на мостике боевого корабля представляется мне более подобающей для адмирала флота российского.

При подходе к Церелю, Шмидт дал приказ приблизиться к берегу, чтобы поквитаться с русскими за коварство. Но когда идущий впереди крейсер подкинуло взрывом, Шмидт приказал всем кораблям эскадры застопорить ход и тут же отработать назад. Он догадался, что у Цереля их ждет всё та же минная ловушка, секрета которой он пока не разгадал.

Последний бой, поставивший крест на операции «Альбион» произошёл между русскими и германскими кораблями, когда через Ирбены прорывалась эскадра Сушона. В тот час она напоминала израненного зверя, который отчаянно рвался из смертельной ловушки, отбиваясь правой лапой от батарей Цереля, левой от эскадры Развозова, а за пятки его хватала эскадра Бахирева. На траверзе Сворбе путь эскадры лежал мимо затонувшего корабля, в котором Сушон с содроганием узнал линкор «Маркграф», который так и не дотянул до Ирбен. Команда с линкора была снята, но кайзеровский флаг всё ещё трепетал на торчащей из воды мачте.

Сушон с тревогой посмотрел назад туда, где прикрывающий отход эскадры линкор «Принц-регент Луитпольд», окутанный пламенем и дымом, всё дальше отставал от остальных кораблей. Вот он повернулся носом к берегу и вскоре выбросился на мель. Сушон посмотрел, как сползает с мачты перед приближающимися русскими кораблями флаг его страны и отвернулся. Он не винил командира линкора. Тот сражался, пока мог, и теперь совершил мужественный поступок, подарив эскадре драгоценное время. Продолжи он битву – и другим кораблям пришлось бы остановиться: одним, чтобы снять с тонущего линкора команду, другим, чтобы прикрывать операцию огнём. Кто знает, ушёл бы тогда хоть один корабль?

Развозов и Бахирев стояли на мостике «Петропавловска» и смотрели, как тают на горизонте дымы германского флота.

— Победа, Александр Владимирович, — сказал Бахирев, — славная Победа!

— Да, — произнёс Развозов, — Победа, Михаил Коронатович, но какой дорогой ценой…

В эту минуту он думал о Колчаке.

Шишко примчался на батарею № 45 на трофейном самокате грязный и злой. Он только что побывал на батарее № 46 и очень рассчитывал хоть здесь увидеть нечто иное – но, увы: отступающие десантники перед уходом привели пушки в непригодное для стрельбы состояние.

— Ну что же вы так? — спрашивал Шишко. — Кошкин успел, а вы нет! — Морпехи только угрюмо молчали.

За них заступился командир артиллеристов:

— Твои ребята молодцы – дрались как черти. Потому германцы большого урона батарее нанести не успели. Скоро сможем стрелять!

— Через час сможете? — С надеждой спросил Шишко.

— Куда загнул, — покачал головой артиллерист, — дня через два, не раньше.

Шишко только рукой махнул и стал смотреть вниз на воду, где «Эмден», получая рану за раной от выстрелов батареи № 34, прикрывал отход эсминцев и кораблей с остатками десанта.

Итоги Моонзундского сражения: Германский «Морской отряд особого назначения» потерял три линкора, пять крейсеров, одиннадцать эсминцев, не считая прочих кораблей, самолётов, дирижаблей и солдат десанта. Русский флот потерял один эсминец и адмирала Колчака.

Вице-адмирал Шмидт был вызван в Берлин, где отчитался в проделанной работе, после чего был смещён со своего поста.

* * *

Командующий 8-й германской армией генерал Гюнтер фон Кирхбах, узнав о поражении, которое потерпел Шмидт, поёжился, представив, какой приём ждет адмирала в Берлине, и отдал приказ о наступлении.

Так и не получив поддержки флота, фон Кирхбах не стал атаковать со стороны залива. Он сосредоточил все силы, включая переброшенные с других фронтов подкрепления, на левом фланге русских позиций. Ведомые его железной волей германские войска шли вперёд, не считаясь с потерями, и пробили-таки брешь в обороне противника. Абрамов немедленно направил к месту прорыва все имеющиеся в его распоряжении резервы, включая оба «добровольческих» корпуса. Последние сообщения о ходе боя обнадеживали: враг выдохся и пятился назад, отступая через проделанную им же самим брешь. Еще немного усилий – и дыра в обороне будет заштопана, а операция «Контр Страйк» придёт к своему победному завершению.

Эта германская часть осталась в тылу у русских, и по умолчанию была обречена. Находясь на самом острие прорыва, германская пехота не успела опомниться, как у неё за спиной с лязгом и грохотом сомкнули огромные клещи два русских корпуса. Дорога к своим была отрезана, но и ими русские пока не интересовались.

Осознав произошедшее и взвесив все за и против, командир части решил, что выбрасывать белый флаг им пока ещё рано, а потому повёл часть в сторону находящейся в русском тылу железнодорожной станции.

Вражья сила не была многочисленной, к тому же её уже заметили с воздуха, и в погоню тут же устремился казачий полк. Но час времени в запасе у германцев ещё был, и у них была артиллерийская батарея…

Близкий разрыв снаряда заставил Абрамова оторвать взгляд от карты. Схватив куртку, он устремился к выходу из вагона. К нему уже спешили с докладом: «Какая-то шальная часть, немногочисленная, но с артиллерией». «А на станции два санитарных поезда, не считая штабного, — подумал командующий и вскочил на подножку бронированного вагона. — Давай за выходную стрелку! — крикнул он командиру «Товарища», который на всякий случай всё время держал паровоз под парами.

Вражескую батарею увидели сразу, как выехали со станции. Но и противник их тоже увидел. Сквозь щель в борту вагона Абрамов видел, как германские артиллеристы поспешно разворачивают орудия. «Не успеют», подумал он. Ошибся командующий всего лишь на чуток. До того, как батарею накрыл залп орудий бронепоезда, одна пушка всё-таки успела произвести выстрел. Один единственный снаряд каким-то чудом попал в зазор между бронелистами, раздвинул их и разорвался внутри вагона, где был Абрамов.

От Риги в сторону Петрограда мчался литерный поезд. Шёл на проход. Если и задерживался на какой станции, то только лишь для того чтобы поменять паровоз или бригаду. Поезд состоял всего из двух вагонов. В одном ехала охрана, а в другом везли командующего Объединёнными силами Рижского залива. Абрамов находился в глубокой коме. Неподвижное тело под окровавленными бинтами казалось безжизненным, бледное без кровинки лицо заострилось. Сопровождающий командующего врач время от времени подходил, щупал пульс. Негромко говорил дежурившей возле раненого сестре:

— Пока жив. Если что – зовите немедленно, — и уходил в соседнее купе, чтобы немного подремать.

Кольский залив покидал последний пароход с «добровольцами». Генерал Корнилов смотрел, как уходит назад стылый берег с примёрзшим к нему городком. Чуть больше года назад, едва став городом, он принял название Романов-на-Мурмане. Где они сейчас, Романовы? Кто не утонул в шведских водах, разбрелись по белу свету, а некоторые даже на посылках у новой власти. Упала с фамилии корона, упала фамилия с названия города: теперь он просто Мурманск.

Корнилов плотнее запахнул шинель. Последнее время его не покидало ощущение, что отправляется он нынче в изгнание. И почётное (глава Русской военной миссии при штабах союзников), и, как ни крути, отчасти даже добровольное (сам ведь набирал «добровольцев») — но изгнание. Какие, право, бестии эти «товарищи»: ловко всё устроили, не подкопаешься. Руками человека, который мог быть для них опасен – его руками! — собрали ещё несколько тысяч столь же для себя опасных и отправили подальше от России – воюйте, коли нравится! А он, старый дурак, понял это слишком поздно.

«Полно, Лавр Георгиевич, полно. Ну понял бы раньше, разве что-то бы изменилось? Повёл бы войска на Петроград, против Брусилова и Духонина? Нет, не повёл бы! Тогда чего? А ничего, просто тоскливо на душе и начинаешь как-то завидовать Колчаку: принял адмирал геройскую смерть за Россию и похоронен, как герой, в Морском Никольском соборе Кронштадта. А ведь, помнится, Александр Васильевич недалеко от меня мыслями ушёл».

Генерал ещё раз глянул на удаляющийся берег и направился к входу во внутренние помещения судна.

— …Таким образом, к вечеру 30 сентября в районе театра военных действий сложилась следующая оперативная обстановка. Десанту противника путём ввода в действие всех имеющихся резервов удалось расширить плацдарм на острове Эзель и выйти к укреплениям, защищающим Ориссарскую дамбу. На других направлениях наземной части операции «Альбион» войскам фон Эсторфа успех дня предыдущего развить не удалось. На море наш флот пресёк попытку противника прорваться на Кассарский плёс. В целом можно сказать, что оперативная обстановка в ночь с 30 сентября на 1 октября в районе Моонзундского архипелага сложилась для наших сил обороны вполне благоприятной. Однако не следует забывать, что противник пока не использовал в полной мере свои основные ударные силы, линейные корабли с их тяжёлой артиллерией, по которым он имел значительный перевес: девять против двух, как считал Шмидт или девять против четырёх, как было в действительности. Тот, что германские тральщики к вечеру 30 сентября завершили снятие минных заграждений в Ирбенском проливе и расчистили часть минных полей на входе в Рижский залив, давало противнику возможность 1 октября ввести в бой все силы флота.

Для генерального сражения Шмидт раздробил свой флот на три части. К этому его вынуждала, во-первых, обстановка в районе Рижского залива: 8-я армия фон Кирхбаха готовилась к штурму Рижского укрепрайона и остро нуждалась в артиллерийской поддержке с моря. Туда Шмидт отрядил 3-ю эскадру вице-адмирала Бенке. Во-вторых, само расположение островов Моонзундского архипелага диктовало необходимость атаковать наши морские силы с двух направлений: силами эсминцев со стороны мелководного Кассарского плёса и линейными силами со стороны Рижского залива. Соотношение морских и сухопутных сил в районе Моонзундского архипелага у нас и у германцев на вечер 30 сентября с учётом двух линкоров, о наличии которых у Бахирева противник так и не узнал до самого последнего момента, давало уверенность в том, что, добавив к основным компонентам грамотные действиях подводных лодок, по количеству которых у нас был значительный перевес, и имея возможность вызвать с материка авиацию (на островах, к сожалению, не было подходящих аэродромов), удастся успешно отразить атаку как сухопутных, так и морских сил противника. Но Рижский залив при этом оставался бы незащищённым, что могло дать успех 8-й германской армии при штурме Рижских укреплений. Для предотвращения проникновения вражеского флота в Рижский залив в ночь на 1 октября была задействована особо секретная часть операции «Контр Страйк». О степени её секретности говорит тот факт, что на действующем флоте о ней был осведомлён только командующий Российским флотом Балтийского моря контр-адмирал Развозов. Суть операции состояла в том, чтобы к утру 1 октября ввести в Рижский залив эскадру кораблей во главе с линкорами «Севастополь» и «Петропавловск», которые по силе и дальности стрельбы превосходили линкоры эскадры Бенке. Вся сложность заключалась в том, чтобы провести тяжёлые корабли через мелководный Моонзундский пролив. Для этого на входе в мелководную часть пролива линкоры ждали землечерпалки, которые уже несколько дней занимались дноуглубительными работами. Первым через пролив, освещаемый светом зенитных прожекторов, повели «Петропавловск». Во главе каравана одна за другой шли две землечерпалки, которые создавали минимальную глубину для прохода линкора. Сам «Петропавловск» для уменьшения осадки шёл с застопоренными машинами. Вернее, не шёл, его вели шесть буксиров: два тащили на буксире корабль, остальные подруливали судно с кормы и носа. Проводка «Петропавловска» прошла удачно. Следом тем же способом был проведён «Севастополь». К началу движения эскадр Бенке и Сушона эскадра Развозова прошла в Рижский залив…

Весной 1918 года над Украиной шелестел парад знамён. В Киеве развевалось «жовто-блакитное» знамя Украинской Народной Республики Советов, рядом с которым реял российский триколор – символ нерушимого союза двух советских республик. Такой же жёлто-синий флаг, но без наложенных на него букв «УНРС» ветер трепал над прифронтовым Львовом (отбитым у блока Центральных держав в ходе последнего наступления русских армий), куда перебралась вытесненная из Киева Центральная Рада. Здесь после объединения Украинской Народной Республики и Западно-Украинской Народной Республики возникла так называемая Директория, глава которой Владимир Винниченко вёл в эти дни в Петрограде нелёгкие переговоры с ВЦИК о признании своего правительства единственной законной властью в Украине.

Над Гуляйпольским Советом флаг был радикально чёрного цвета. Здешний Голова Нестор Махно занял выжидательную позицию и не спешил менять цвет. Махно отнюдь не был человеком глупым, или, не подумайте, наивным. Он прекрасно понимал, что сколь-либо долгое существование находящегося под его рукой анархо-коммунистического анклава невозможно ни внутри большевистско-эсеровского государства, ни, тем более, внутри самостийной Украины, к которой стремилась Директория. Предложение некоторых своих сторонников «биться за идею до последнего бойца», он держал в уме как самый крайний вариант. Не воевать хотел Махно, но торговать. Кружившие вокруг Гуляйполя «отряды самообороны» представляли нынче достаточно грозную военную силу. Её-то и собирался выставить на торги батька Махно, рассчитывая получить в обмен на лояльность привилегии от власти для себя и своих ближайших соратников. Поскольку в вопросе о том, какой власти следует покориться, Махно ясности не видел – он и выжидал, а пока привечал в своей вотчине прибывающих со всех концов России анархистов. На сегодняшние «политические посиделки» собрались в «резиденции» Махно наиболее доверенные люди, чтобы послушать рассказ московского гостя.

После очередного заседания коллегии ВЧК у меня на квартире собрались все «посвящённые», кроме Ленина и Спиридоновой. В кабинете расположились одни мужики, поскольку Ольга, по своему обыкновению, наше сборище проигнорировала. Я смотрел на хмурые лица друзей и догадывался, что выгляжу не лучше. Причины тому были: весна образца 1918 стала для советской России не лучшим временем года. Колобродила деревня. Земельная реформа не поспевала за пустившимся во все тяжкие ещё с февраля 1917 года крестьянством. Случаи самозахвата помещичьей земли, дикие погромы усадьб и «образцовых хозяйств» зачастую со смертельным исходом для представителей обеих конфликтующих сторон прирастали, судя по сводкам, если не в геометрической (слава богу, этого нам удалось пока избежать), то в арифметической прогрессии точно.

— …эта «сказочная» деревенская жизнь скоро пойдёт на убыль, — вещал Ёрш, имея в виду старый анекдот: «Как живёшь?» – «Как в сказке!» – «Так хорошо?» – «Нет. Чем дальше – тем страшнее!» – Крестьянин зароется в землю, и ему станет не до погромов.

— Пашут уже практически везде, а обстановка мягче не становится, — усомнился в праведности слов Ерша Бокий. — Боюсь, пришло время более жёстких мер.

— Предлагаешь стрелять в народ? — спросил Ёрш.

— Не в народ, — поправил товарища Бокий, — а в тех, кто оказывает вооружённое сопротивление в ответ на законные требования властей. Кто мутит воду в крестьянском болоте? Кулаки! То бишь, мироеды. Если мы их немножко постреляем – хуже от этого не станет!

— Как хочется с тобой не согласиться, но, боюсь, придётся, — вздохнул Макарыч. — Одними уговорами и «трудовым фронтом» для наиболее упрямых мы уже точно не обойдёмся. Тут, главное, удержаться в рамках разумной достаточности, простите меня, друзья, за цинизм. Чем меньше мы прольём крови сейчас, пусть и вынужденно, тем здоровее будет новое российское общество, и тем меньше нам это впоследствии аукнется.

— Под «аукнется» ты имеешь в виду падение советского режима в ВАШЕМ мире? — уточнил Кравченко.

— Именно это, — кивнул Макарыч.

В разговоре возникла небольшая пауза, которую прервал Бокий:

— Я думаю, что много стрелять и не придётся. Во-первых, на нашей стороне сила. Во-вторых, почти все агитаторы уже добрались до мест. В-третьих, нам помогут фронтовики.

Это да. В этом он прав. Готовясь к внутренним потрясениям – не настолько же мы были наивны, чтобы не верить в их неизбежность? — в спешном порядке создавали мы внутренние войска при НКВД. Для этого пошли даже на временное ослабление армии и флота по принципу минимальной достаточности. В окопах оставили столько солдат, чтобы хватило держать оборону. Благо, противник нам в этом помог. Значительная часть германских войск была переброшена на Западный фронт, где давили союзники.

Теперь нашим фронтам противостояли по большей части австрияки, которые в условиях охватившего их ряды разложения вряд ли могли наступать. Наиболее серьёзному ослаблению подвергся флот. Примерно половину кораблей перевели на режим «мягкого отстоя», то есть оставили на них столько членов команды, сколько хватало для поддержания судна в эксплуатационном режиме.

Генеральный штаб и Главкомверх отнеслись к нашей инициативе без восторга, но, вникнув в суть происходящего внутри страны, вынуждены были уступить. Из образовавшегося таким образом воинского резерва стали в спешном порядке формироваться ОМСН (Отряды Милиции Специального Назначения) для борьбы с организованной преступностью и для подавления вооружённой контрреволюции. Каждый ОМСН формировался из лояльных к Советской власти бойцов, был хорошо укомплектован вооружением (вплоть до артиллерии) и мобилен (лошади, автомобили, броневики, бронепоезда). По последним данным, ОМСН полностью контролировали центральную и южную часть России (за исключением Украины и Кавказа), а также Поволжье и Транссибирскую магистраль.

Строго следуя принципу «Никакого двоевластия ни в центре, ни на местах!» ВЦИК нигде напрямую не вмешивался в действия исполнительных органов власти, но оставлял за собой право эти действия контролировать. Функции контроля были возложены на ГПУ. ГПУ назначало губернских и уездных комиссаров, а также комиссаров в крупные города и на важнейшие промышленные предприятия. Каждый комиссар собирал вокруг себя добровольных помощников, наиболее подготовленные становились агитаторами. Сейчас основная масса агитаторов направлялась в деревню для ведения разъяснительной работы среди крестьян.

В таких же агитаторов власть старалась превратить всех демобилизованных из армии и флота селян. Учитывая желание дембелей поскорее добраться до дома, работа с ними велась буквально на бегу, но при ужасающем кадровом голоде это было лучше, чем ничего.

Сельскохозяйственной кампании 1918 года мы придавали большое значение. Страна была на грани голода, и в случае провала кампании срыв в пропасть был неизбежен. Главным институтом, обеспечивающим выполнение продовольственной программы, по нашему замыслу должен стать уже помянутый «Российский сельскохозяйственный акционерный банк». Кредитуя сельхозпроизводителей под малый процент, банк после сбора урожая предполагал взыскать долг в товарном виде, то есть произведённой селянами продукцией. Часть продукции будет куплена государством по твёрдым ценам в пределах установленных норм госзакупок. Излишки будут реализованы через «Зерновую биржу» и создаваемую систему сельскохозяйственной кооперации. Туда же могут сдать оставшуюся после расчёта с банком продукцию и сельхозпроизводители. Главное, было бы что сдавать…

— Будем надеяться, что «крестьянский» вопрос мы решим так же успешно, как и «пролетарский», — словно бы в успокоение моим мыслям сказал Макарыч.

Ну «успешно», это, конечно, громко сказано, хотя в промышленности дела идут значительно успешнее, чем в сельском хозяйстве. Начавшийся ещё до свержения царизма развал экономики удалось приостановить, применив для этого самые жёсткие меры. Искусственное банкротство предприятий сошло на нет, после того, как спешно образованный «Государственный промышленный банк» стал скупать (читай: национализировать) обанкротившиеся предприятия по бросовым ценам, тут же восстанавливая производство, либо перепрофилируя предприятия с учётом потребностей рынка. Не всегда это проходило гладко, но везде рабочим обеспечивалась выплата минимальной заработной платы. Капиталисты (наши и забугорные), скрипя зубами, были вынуждены либо бросать предприятия, либо соглашаться на получение минимальной прибыли в расчёте на то, что после того, как экономика новой России твёрдо встанет на ноги, эта прибыль заметно возрастёт.

Худо-бедно справлялась страна и с другой напастью. Эпидемии испанки, тифа, холеры, чумы предотвратить, к сожалению, не удалось, но удалось локализовать. Для усиления борьбы с тяжёлыми инфекционными заболеваниями ведомство Семашко и было поднято до уровня наркомата.

После того, как переговоры между Директорией и ВЦИК, которые вёл в Питере Винниченко, зашли в тупик, власть в непризнанной Украинской Народной Республике захватил Петлюра. Сейчас он спешно организует по всей Украине отряды гайдамаков и концентрирует их вокруг Львова. Ставка уже выразила по этому поводу свои опасения. На последнем заседании Совнарком признал опасения обоснованными. Со дня на день Центральная Рада может провозгласить самостийность Украины, что может привести к мятежу в ближнем от линии фронта тылу. На самой Украине военной силы для разоружения гайдамаков или подавления мятежа нет. С фронта после последних сокращений нельзя снять ни одну часть. Если объединить внутренние войска Киевского правительства и части Махно, то этого бы хватило, но позиция Гуляйполя по-прежнему остаётся мутной.

Поэтому принято решение направить в Украину две усиленные бригады ОМСН под общим командование Тухачевского, временно откомандированного из Генштаба, где комиссарами два балтийских матроса Железняков и Попов. После разоружения отрядов гайдамаков и роспуска Центральной Рады – такова цель операции – Попова предполагается направить в Гуляйполе для переговоров с Махно.

— Ладно, первый раунд остался за вами – признаю, — Артур поднял обе руки вверх ладонями вперёд, как бы сдаваясь. — И к власти вы пришли легитимным путём, и от основных фигурантов возможного мятежа, который дал бы толчок к началу гражданской войны, избавились лихо: Колчака отправили в Моонзундское сражение, где он благополучно сгинул, а Добровольческая армия во главе с Корниловым сражается на Западном фронте, а не штурмует Екатеринодар…

В этом месте я счёл необходимым возразить:

— Морского министра на фронт никто специально не посылал, такова была собственная воля Колчака. И атаку миноносцев на Кассарском плёсе он также возглавил по собственной инициативе, поступив как настоящий флотоводец!

— И погиб как герой и мужчина, — добавила, не поднимая глаз от шитья, Ольга, — за что вечная ему память и слава. А полупсиху-полунасильнику следует следить за базаром, когда он рассуждает о чужой доблести.

Артур невольно покосился на пустой рукав моей гимнастёрки, но всё же позволил себе ответить Ольге:

— Хорошо, уважаемая Ольга Владимировна, признаю: в отношении Колчака я слегка палку перегнул, но ведь и вы в отношении меня поступили точно так же.

— Это в чём же? — оторвала глаза от работы Ольга.

— Ну как же. Вы уличили меня в сумасшествии и указали на мою причастность к прискорбному инциденту с дочерью пана Граниевского, хотя прекрасно осведомлены, что и то и другое мне приписывают ложно.

— Если бы я, паразит ты мелкий, имела другую информацию, — Ольга говорила спокойно, но слова её вонзались в Артура как отлетевшая окалина, — то удавила бы тебя своими руками, можешь мне в этом поверить. Но я, как ты изволил выразиться, «осведомлена», и потому уменьшила твою вину ровно вполовину, большего я для тебя сделать не могу, да и не хочу.

Закончив говорить, Ольга опустила глаза и вернулась к шитью. Артур зябко поёжился – тут я его понимаю: Ведьмин взгляд кого хочешь в озноб вгонит – и нарочито бодрым голосом произнёс, обращаясь главным образом ко мне:

— И всё-таки я не понимаю, чего вы хотите добиться? Не в краткосрочной перспективе, а в более-менее отдалённом будущем. Ну пустили вы колесо истории по иной колее – оно ведь от этого не стало менее «Красным». Значит, маховик будет раскручиваться по тому же сценарию: большевики и эсеры сольются в одну коммунистическую партию, которая оседлает народ и на его плечах вновь попытается въехать в мифический рай, именуемый «Коммунизм».

Я смотрел на его самодовольное, отражающее убеждённость в правоте высказываемых мыслей лицо, и в который раз соглашался с Ольгой: мы с этим типом ещё нахлебаемся! Пока это на уровне «ля, ля, тополя» – можно терпеть, а как он опять практиковать начнёт?

— А почему вы, юноша, решили, что большевики и эсеры обязательно сольются в одну партию?

Мой менторский тон отколол от Ольги лишь короткий смешок, зато на лице Артура вырезал гримасу неудовольствия – чего я и добивался.

— А вы наивно полагаете, что будет как-то иначе?

Меня моим же оружием? Щенок!

— В данном случае я не полагаю, юноша. В данном случае я твёрдо убеждён, что будет, как вы изволили выразиться, «как-то иначе».

Артур открыл было рот, но Ольга метнула в него взгляд-кляп и слова застряли в горле. Губы сомкнулись, Артур угрюмо насупился. Так-то лучше! Но не будем отклоняться от классической схемы: отведал кнут – получи пряник!

— Ну а ты сам, что бы сделал на нашем месте?

Фразу я произнёс вполне дружелюбно, убрав менторство до времени на антресоли, а обращением на «ты» развязывал ему язык. Это подействовало.

Артур оживился, набрал в грудь больше воздуха и приступил к изложению своего плана по обустройству России.

— Во-первых, я бы никогда не допустил к власти большевиков – эсеры, куда ни шло, но только не большевики! Страдая от неуёмной жажды перекроить существующее мироустройство по своим лекалам, большевики непременно – в иное я не верю! — начнут резать по живому: насильничать, убивать, загонять инакомыслящих в ГУЛАГ. Или вы действительно полагаете, что удастся обойтись вашими опереточными «стройотрядами»?

— Стройотрядами? — переспросил я. — Спасибо за подсказку, мы как-то сами до такого названия не додумались.

— Опасно шутите, Глеб Васильевич, — покачал головой Слепаков, — как бы потом плакать не пришлось!

Ольга бросила на него говорящий взгляд исподлобья, и Артур поспешил вернуться к основной теме.

— В союз к эсерам я предложил бы так называемых «меньшевиков» а по мне так истинных социал-демократов. Добавил бы в этот коктейль понемногу представителей от других партий, но не от большевиков! — вот вам и вполне приемлемый российский парламент.

— А если большевики не захотят мириться с таким положением вещей? — поинтересовался я.

— К ногтю, давить без пощады! — воскликнул Артур.

— То есть, то же насилие, убийство и ГУЛАГ… — подытожил я.

Слепаков досадливо поморщился, верно, хотел сказать, что во имя истиной демократии такие меры борьбы с инакомыслием вполне допустимы, но, покосившись на Ольгу, промолчал.

— Хорошо, — сказал я за себя и за Ольгу, — твоя политическая платформа нам ясна, а как с экономикой?

— Российская экономика должна быть ориентирована строго на Запад! — отчеканил Артур.

— А то, что кроме сырья и дешёвой рабочей силы, им от нас может ничего и не понадобиться, тебя не смущает?

— Ничуть! И того и другого у нас навалом, хватит лет на двести! Зато при таком раскладе умные люди смогут легко интегрироваться в западное общество и выбрать для проживания подходящую для себя страну.

— Это ты, что ли, умный?! — вскипела Ольга, но я остановил жену.

— Погоди, Оля, погоди… — потом обратился к Артуру:

— А если все станут умными, кто будет сырьё добывать для западных компаний?

— Зачем все? — усмехнулся Артур. — Для того и существует естественный отбор, чтобы не все…

— Не понимаю, поясни.

— Естественный отбор, негласно, разумеется, должен направляться государством ещё со школы. Что нужно хорошему рабочему? Крепкое здоровье, уменье читать, писать и считать, патриотическое воспитание, дабы отвратить неокрепшие мозги от дурных мыслей, и, в старших классах, профессионально сориентированное обучение. Всё это школьник может получать бесплатно. С таким багажом знаний на продолжение обучения в высшей школе он претендовать, разумеется, не сможет, зато сможет продолжить осваивать одну из рабочих профессий.

Ольга возмущённо фыркнула, но я придержал её жестом руки.

— То есть достичь уровня «классического» образования можно будет только за деньги? — сделал я из слов Артура очевидный вывод.

— Именно так! — кивнул он. — Мало кто из родителей захочет тратить последние деньги на отпрыска-балбеса, вот вам и естественный отбор: высшее образование получат самые умные.

— Или самые богатые, — буркнула Ольга.

— Ну не без этого, — развёл руками Артур.

— С этим нам тоже всё ясно, — сказа я. — Осталось только узнать твоё мнение по национальному вопросу…

В дверь позвонили, и вскоре в кабинет вошёл довольный Макарыч.

— О чём спор? — весело спросил он.

— Да вот, — ответил я, — наш юный «друг» предаётся критиканству, и за одним излагает собственную концепцию обустройства России.

Тут Ольга опять негодующе фыркнула. Макарыч покосился на неё, потом кинул взгляд на Артура и остановил на мне.

— И что он до моего прихода успел наваять?

Я пересказал Артуркины измышления. Макарыч вздохнул:

— Ничего, по сути, нового, всё тот же постперестроечный синдром: продавай Отчизну, пока есть что продавать, и лучше для тебя, если делать ты это будешь из-за бугра… А что он предлагает в плане национальной политики?

— Не успел высказаться, — ответил я, — твой приход помешал.

— Тогда я удачно зашёл, — обрадовался Макарыч. — Только-только закончились переговоры с финнами, я как раз оттуда…

Макарыч сделал паузу, обводя взглядом и поднявшую голову от шитья Ольгу, и насторожившегося Артура, и, разумеется, меня.

— Договорились, что финны отзывают требование о предоставлении независимости как минимум до окончания войны в обмен на самую широкую автономию вплоть до создания собственной полиции и внешнеполитического департамента при нашем, правда, Наркомате иностранных дел.

— А что взамен? — спросил я.

— А территориальной целостности государства тебе уже мало? — делано удивился Макарыч и тут же поспешил добавить: – Убедили финнов согласиться на денонсацию декабрьского 1811 года манифеста Александра I и вернули «Старую Финляндию» во главе с Выборгом в состав России. Также наши войска остаются на территории Финляндии, а флот – в Гельсингфорсе.

— Вы что, зажали для финнов независимость? — выпучил глаза Слепаков. — До такого даже ТЕ большевики не додумались.

— Так у нас, в отличие от ТЕХ большевиков, и силёнок побольше, — усмехнулся Макарыч, — Да и не зажали мы ничего, говорят тебе, отложили вопрос.

— Ой, что-то мне подсказывает, что отложили вы его надолго, — покачал головой Артур.

— А ты не гадай, ты лучше по другим нациям выскажись, — предложил Макарыч.

— Чухонцев и остальных прибалтов на вольные хлеба, — начал Артур. — Туда же всех азиатов – Сибирью надо прирастать, а не Средней Азией. Горцев надобно загнать в ущелья, пусть там сидят под присмотром казачков. Кавказ отпускать нельзя, особенно Баку с его нефтью! Украину и Беларусь, само собой, в пристяжку с Россией, а вот Молдавию я бы отдал румынам, мне их вино не нравится!

Слепаков выговорил всё это на одном выдохе, резко умолк и победно на нас посмотрел: ешьте, не обляпайтесь!

— То, что ты тут наплёл, треба ещё разжувати, — на своей излюбленной полухохляцкой мове произнёс Макарыч. — Вот ты предлагаешь избавиться от Средней Азии. Но если даже отбросить иные аспекты, то с точки зрения твоих собственных экономических воззрений это глупо: там хлопок, нефть, уран, золото, да много ещё чего, дешёвая рабочая сила, в конце концов! Дай любому новому русскому к такой титьке присосаться – не оторвёшь! А Прибалтика? Отрезать Россию от приличного куска балтийского побережья? Не по-хозяйски! Насчёт Молдавии у меня против твоих слов аргументов нет, поэтому мы её просто, без аргументов, из под нашей руки не отпустим.

Артур обречённо махнул рукой:

— Хоть финнов-то пожалейте!

— Пожалеем, обязательно пожалеем, — заверил его Макарыч. — Ты о таком понятии, как «мягкая федерация», слышал, историк?

Слепаков осторожно кивнул.

— Вот где-то такую схему межгосударственных отношений мы финнам и предложим.

— Но ведь «мягкая федерация», если мне не изменяет память, предусматривает право сецессии?

— Предусматривает, — кивнул Макарыч. — А мы это право оговорим нашим правом на территориальную целостность, а взамен предоставим право проводить свою внутреннюю и внешнюю политику почти самостоятельно!

Артур задумался.

— Но ведь тогда и границы придётся ставить?

— Поставим, не вопрос, — кивнул Макарыч. — Лёгонькие такие границы, против браконьеров и забугорных шпионов.

— Постойте, постойте, — начал соображать Артур, — это ведь какой-то Евросоюз получается?

— В определённом смысле, да, — кивнул Макарыч.

— Так вы тогда к своему блоку и Польшу пристегните.

— А почему только Польшу? — удивился Макарыч. — У нас границы длинные…

Человека делают обстоятельства. Человек вершит Историю. Измени обстоятельства – изменишь Историю. Никогда не предполагал, что стану свидетелем проверки истинности этих постулатов на практике. Чёрт! А ведь у них и вправду может получиться, если не всё, то очень многое. Практически те же люди в изменённых обстоятельствах вполне могут привести страну к совершенно парадоксальным, с моей точки зрения, результатам. И знаете, понаблюдать за ходом этого эксперимента будет даже любопытно. Но почему обязательно изнутри? С этой стороны моя точка зрения нисколько не изменилась: в Америку, в Америку, в Америку! В самые что ни на есть Соединённые Штаты. Тем более что план этого мероприятия мной уже составлен…

Два чрезвычайных происшествия в течение одних суток виделись мне явным перебором и наводили на размышления. Прошлой ночью в моём кабинете случился пожар. Отблески пламени вовремя заметил с улицы проходивший патруль, и пламя удалось погасить ещё до того, как огонь распространился со стола, где и начался пожар, на всю комнату. Серьёзно пострадали лишь стол, стулья и палас на полу. Разумеется, сгорели все находящиеся на столе бумаги, но их было немного – нет у меня привычки разводить бардак.

Причиной пожара послужила, очевидно, непотушенная керосиновая лампа, которую опрокинул проникший с улицы через отворённое по случаю летней жары окно озорной невский ветер. Как такое могло приключиться, ума не приложу, видимо, не прикрутил до конца фитиль. В Петрограде экономили электроэнергию и отключали на ночь везде, кроме работающих предприятий и особо обозначенных объектов. Вот и приходилось работать с документами при свете керосиновой лампы.

Несмотря на выходной, порядок в кабинете удалось восстановить быстро. Мебель и палас заменили, и теперь о ночном происшествии напоминали лишь подкопчённые стены и потолок. Я занимался восстановлением утраченных документов, когда вошёл Васич. По лицу друга я сразу определил, что случилось что-то ещё.

— Артур утонул! — словами подтвердил мою догадку Васич.

Я не стал задавать вопросы и сыпать междометиями, только весь напрягся и молча ждал продолжения.

— Пошёл, понимаешь, купаться (пляж у крепостных стен был излюбленным местом отдыха многих петроградцев), а когда хватились, нашли только одежду, — сокрушённо вещал Васич. — Что самое поганое – никто ничего не заметил, что, впрочем, при таком стечении народа и не удивительно. Сейчас прочёсывают дно, но шансы найти тело, как мне сказали, невелики.

— Пойдём! — сказал я, решительно поднимаясь из-за стола.

По общему согласию, Слепаков занимал одну из комнат в квартире Абрамовых, где за ним постоянно присматривала Ольга. На пляж её догляд, разумеется, не распространялся.

— Привет, Оля, — поздоровался я с не очень-то и расстроенной нашей боевой подругой. — Ты хорошо помнишь все вещи вашего постояльца?

Ольга молча повернулась и направилась в комнату Артура, мы следом. Обыск занял минут пять, после чего Ольга решительно заявила:

— Не хватает комплекта одежды и кое-каких личных принадлежностей.

— Ни хрена себе! — присвистнул Васич. — Убёг, гнида!

Поиски по горячим следам результата не дали – Слепаков от нас ушёл, колобок недоделанный!

За окном вагона мелькали пригороды Парижа. Градус моего волнения приближался к критической отметке. Считанные часы оставались до пресловутого «блюдечка с голубой каёмочкой», на котором будущий «советский граф» Игнатьев преподнесёт мне вожделенные миллионы! А если нет? То есть преподнесёт, конечно, но не сразу? Что если часы превратятся в сутки, а то и недели? Нет, неделя – это слишком много. Не такие они там дураки, чтобы не сообразить, что к чему. А может, уже сообразили? Может, идут уже по моему следу суровые мужики в кожаных куртках? Брр… и думать об этом не хочется. И не буду думать, но всё равно: неделя – это слишком много. И даже двое суток много. Буду рассчитывать на сутки. И всё, и хватит пока об этом, а то своим взволнованным видом начну привлекать внимание попутчиков. Чтобы успокоиться, надо вспомнить о чём-нибудь приятном, например, о том, как всё хорошо начиналось…

Кончились приключения – начались мытарства. Та малая мелочь, что завалялась у меня в кармане, истратилась очень быстро, и я стал до обидного резво опускаться на дно. Когда я всё же добрался до Парижа, то мало чем отличался от местного бомжа (по-ихнему, клошара). Три дня разыскивал российское посольство, ещё день мучился сомнениями, потом подошел к входу. Ажан, то бишь полицейский, стал меня гнать, но вышел сотрудник и провёл меня в посольство, а там сразу в ванную комнату, за что я был ему крайне благодарен. Отмякнув в горячей воде, я побрился и впервые за последнее время отразился в зеркале не рожей, а лицом – пусть и слегка осунувшимся.

В предбаннике (в данном случае: в предваннике), где я скинул свои лохмотья, их не оказалось. Вместо этого на деревянной скамье аккуратной стопкой лежало чистое бельё, а на плечиках висел моего размера костюм. Так что пред светлые очи посла России во Франции Александра Петровича Извольского я предстал во всём, так сказать, великолепии. Не знаю, что думал обо мне посол в свете полученных из Петрограда указаний. Говорил он со мной мало, был вежлив и холоден.

Зато за дверьми посольского кабинета меня ждал крайне «тёплый» приём. Та самая троица, что упустила меня у дома Игнатьева, заступила мне дорогу. Один, как бы невзначай, занял позицию между мной и окном. Нет, ребята, я уже набегался! Удивительное дело – я был даже рад их видеть. Возвращение в Россию, пусть даже в наручниках, которые, впрочем, на меня надевать похоже не собирались, не казалось мне теперь менее привлекательным, чем вожделенное ещё недавно путешествие за океан.

Итак, Артур под конвоем бойцов Кравченко возвращается в Россию. Сухие строчки дипломатической депеши вызвали во мне много больше положительных эмоций, чем красочный рассказ Кравченко после его недавнего возвращения из Парижа.

«…Тогда он вскарабкался на двухметровый забор и исчез в Парижских переулках! Признаться, я тому очень удивился. …Когда стоял на перроне вокзала Сен-Лазар, а до отхода поезда Париж – Шербур оставались считанные минуты, я уж было подумал, что Слепаков меня переиграл, но обошлось. …Вы бы видели лицо Артура, когда мы вошли в купе! …И тут я по выражению лица Слепакова определил, что денег на билет до Нью-Йорка ему хватает. Пришлось одному из моих людей сработать под местного карманника. …Теперь Слепаков малым ходом следует в Париж, и будьте покойны, спеси в нём это путешествие поубавит!»

Честное слово, не знаю, что на меня тогда нашло. Может неуместное, на мой взгляд, Ольгино веселье? — она сопровождала рассказ взрывами смеха. Или я был недоволен, опять-таки, на мой взгляд, нарочито киношными действиями Кравченко – хотя ему-то про это откуда знать? Или мне просто вожжа под хвост попала? А может, и не первое, и не второе, и не третье. Может, четвёртое, пятое или шестое? Мало ли причин у такого важного государственного мужа, как я, быть чем-то недовольным? Так, Миша, так! Хлещи себя по самодовольной роже выдернутыми из собственного хвоста павлиньими перьями!

Процесс самобичевания был прерван появлением в кабинете секретаря.

— К вам нарком внутренних дел, Михаил Макарович!

— Просите!

Александровича я встретил почти у порога. После обмена приветствиями спросил:

— Ты нынче завтракал, или как всегда?

— Как всегда! — рассмеялся Александрович.

Я вызвал секретаря и попросил принести чай и бутерброды. До прихода персоны, ради которой мы и собрались сегодня в моём кабинете, оставалось ещё довольно времени, которое мы вполне могли употребить для беседы под чаёк. Поскольку я-то как раз успел позавтракать, и мой мозг не был отвлечён для приёма пищи, то, глотнув из стакана ароматного напитка, я и положил начало беседе.

— Во время совместного заседания Президиума ВЦИК и Совнаркома ты, хотя и проголосовал в конечном итоге «за», довольно холодно отнёсся к предложению прервать перемирие и начать широкомасштабное наступление по всей линии фронта… или мне показалось?

Александрович уж очень неторопливо дожевал бутерброд, потом поднял на меня твёрдый взгляд.

— Ты ведь прекрасно знаешь, что тебе не показалось. И если уж ты вызываешь меня на прямой разговор – давай оставим на потом все эти буржуйские политесы.

— Извини, — смутился я.

Александрович кивнул и продолжил:

— Если честно, то я, Миша, так до конца и не понял, для чего нам нужно продолжать лить рабоче-крестьянскую кровь с обеих сторон? Даже при том, что вы с Духониным и Брусиловым очень убедительно показали, что победа практически гарантирована.

Товарищ дорогой, если бы ты один так нас не понимал! Даже людям, посвящённым, кто мы и откуда (я имею в виду Ленина и Спиридонову), пришлось полночи талдычить про геополитические интересы России и утопизм мечтаний о скорой мировой революции. Первым, к счастью, они таки прониклись, да и то, подозреваю, один Ленин, Маша просто поверила мне на слово. Второе отвергли категорически и накрепко привязали к первому. Пусть пока так, наступлению это никак не помешает.

А Александровича я понимал. Мне и самому выступление Ленина на совместном заседании показалось не вполне убедительным, в отличие от доклада Духонина – вот кто разложил всё по полочкам! Не зря мы последние месяцы втайне от всех разрабатывали план осенней кампании. Попробую объясниться с наркомом внутренних дел простым языком.

— Понимаешь, Слава, мы, конечно, можем избежать потерь, о которых ты говоришь, если наши фронты просто останутся стоять на месте. Думаю, что к зиме Антанта победит и без нашего наступления. Скорее всего, падут обе монархии: и австро-венгерская, и германская, а Австро-Венгрия к тому же распадётся на отдельные государства. Какими они будут? Уж точно не монархическими! А, может, и социалистическими, такими, какое строим мы. И наше наступление тому только поспособствует. — Да простится мне этот панегирик во славу мировой революции!

— Складно у тебя получается, — хмуро кивнул Александрович.

— А почему тогда не весел? — поинтересовался я.

— Да не о том я, Миша, мечтал, не о том!

— А о чём? Да и про что ты, собственно, говоришь?

— Говорю я, товарищ ты мой дорогой, про нашу с тобой революцию. Какая-то она у нас не совсем марксистская получается. Рабочий класс хоть и у руля, но при действующей буржуазии. Сословия вроде как упразднены, а мы с бывшими угнетателями сюсюкаемся, вместо того, чтобы твёрдой рукой загонять их в ряды трудового народа, а кто не согласен – выжигать калёным железом!

— Огнём и мечом по ним пройтись предлагаешь?

— А хоть бы и так! Сила и правда сейчас на нашей стороне!

— Насчёт силы спорить не буду, а что касается правды… я заглянул Александровичу в глаза. — Не по правде истреблять своих соотечественников, если они не подняли на тебя оружие.

— Какая-то правда у тебя не такая, Миша, — покачал головой Александрович. — Они, значит, нас столетиями угнетали, стреляли, вешали, а мы их так не моги?

— Даже будь они России бесполезны, я бы и тогда ответил: «не моги». Но они, Слава, большую пользу нашему общему Отечеству приносят, хотя бы тем, что являются носителями культуры и знаний, которых нам в массе своей не хватает. Так что угнетать их нам не резон, а вот заставить – да, да, если потребуется и заставить – принести накопленные знания и культуру в народ – это по-хозяйски, не согласен?

— Согласен, — неохотно буркнул Александрович. — Не был бы согласен, не сидел бы теперь в твоём кабинете. Я, Миша, умом тебя почти во всём понимаю, а вот сердцем…

— Крепи сердце, Слава, — посоветовал я. — В твоей должности оно не должно стать уму помехой.

В кабинет заглянул секретарь.

— Гражданин Романов дожидается приёма.

— Убери это, — кивнул я на стол, — и проси!

Я с удовлетворением нашёл на лице бывшего Великого Князя, а нынче председателя «Русской Консервативной Партии» Михаила Александровича Романова признаки душевного волнения. «Боится – значит, уважает!» От этой пришедшей из прежней жизни глупости отчего-то стало весело, и я улыбнулся, чем немало удивил и Романова и Александровича.

— Михаил Александрович, — произнёс я, сгоняя с лица улыбку, — у нас к вам дело. Собственно, не столько у меня, сколько у наркома внутренних дел. Просто мы решили, что вызов в Совнарком принесёт вам меньшие неудобства, чем приглашение посетить ведомство товарища Александровича. Приступайте, Вячеслав Александрович!

— Гражданин Романов, — проигнорировав мой укоризненный взгляд, довольно сухо произнёс Александрович, — я предлагаю вам пост в Наркомате внутренних дел.

Судя по виду, князь ожидал чего угодно, может, даже расстрела, прямо тут, в моём кабинете, но только не этого.

— Вы предлагаете мне поступить на государственную службу? — выдавил из себя, наконец, Романов.

— Именно это я и хочу вам предложить, — подтвердил Александрович. — Постойте! — решительным жестом остановил он открывшего было рот князя. — Дослушайте предложение до конца. Дело в том, что, по вполне понятным причинам, между новой властью и Русской Православной Церковью, а также бывшим дворянством, существует мало понимания, можно сказать – его нет вообще! В связи с этим при Наркомате внутренних дел решено создать отдел, отвечающий за работу с данной категорией граждан. Вы, как лидер партии, представляющей интересы именно этой прослойки общества, на наш взгляд являетесь наиболее подходящей кандидатурой на должность начальника такого отдела.

Выпалив всё это, Александрович замолк и откинулся на спинку полукресла, на котором сидел. Я тоже молчал, наблюдая за тем, как князь собирает белоснежным платком выступившие на лбу капельки пота. Наконец Романов заговорил, с трудом подбирая слова:

— Ваше предложение столь же лестно, сколь и неожиданно… Но, право, вам лучше подобрать кандидатуру на этот пост из… вашей среды.

Александрович хотел ответить, но я его придержал и ответил сам:

— В этом, Михаил Александрович, вы совершенно правы: у нас нет недостатка в кандидатах на этот очень ответственный пост. И если бы мы хотели оказать на церковь и бывшее дворянство исключительно силовое воздействие, мы бы поступили так, как советуете нам вы: назначили бы начальником отдела одного из наших товарищей. Но мы искренне хотим установления в стране гражданского мира. Поэтому предлагаем пост вам, человеку из враждебного лагеря, — будем называть вещи своими именами! — поскольку надеемся, что вы справитесь с ролью посредника.

— Посредника… — задумчиво повторил Романов. — Я вас понял, господа, простите, товарищи. Я могу подумать?

— Думайте! — ответил Александрович, взял у меня со стола песочные часы и, перевернув, поставил на стол перед князем. — У вас ровно пять минут!

Выплывающий из сизой дымки белый город был виден уже без бинокля. С крыла ходового мостика Берсенев отчётливо различал округлые очертания Константиновского равелина (хотя правильнее называть это сооружение фортом), а чуть дальше – вход на Большой рейд Севастополя.

Стены форта окутались дымами, сразу после этого до ушей долетели звуки артиллерийского залпа. Это главная военно-морская гавань на юге России приветствовала прибытие самого крупного линкора Черноморского флота. Берсенев отдал приказ, и пушки левого борта дружно рявкнули ответное приветствие.

— Мне кажется, господин Геворкян, — голос Мустафы Кемаля звучал холодно, а взгляд походил на взгляд палача, прикидывающего, как его визави будет выглядеть с петлёй на шее, — что вы неверно истолковали мои суждения касательно внешней политики Стамбула, которые я озвучил во время наших предыдущих встреч. Моим голосом говорил патриот, а не заговорщик, и уж тем более не изменник, а то, что предлагаете мне вы – это измена!

Внимающий словам Кемаля мужчина, будь он на самом деле Геворкяном, от этих слов, отдающих смертным холодом, должен был, как минимум, побледнеть. Но в том-то и штука, что Геворкян, со всей его подноготной, включая фамилию, был всего лишь прикрытием, тщательно продуманной легендой для сотрудника российской внешней разведки полковника Симона Аршаковича Тер-Петросяна, некогда известного в революционной среде по партийной кличке Камо. Его могли убить ровно столько раз (только судом он был четырежды приговорён к смертной казни), сколько раз ему удавалось обмануть смерть. И поверьте, нынешний случай был далеко не самым трудным. Хотя принятая им поза была почтительной – иного Кемаль бы не потерпел – но без признаков страха или просто замешательства на лице.

— Кемаль-паша, — произнёс Камо, выдержав небольшую паузу после того, как тот закончил говорить, — это вы неверно истолковываете мои слова. Не к измене призываю я вас, а к спасению Турции, к избавлению её от позора унизительной капитуляции.

— О какой капитуляции говорит твой блудливый язык? — высокомерно выгнул бровь Кемаль. — Доблестная турецкая армия успешно отражает все попытки этих вонючих шакалов англичан и их прихвостней на всех направлениях. А на Кавказе мы даже наступаем!

— Уже нет, — спокойно возразил Камо. — Под Елизаветполем и Ереваном турецкая армия остановлена, а в районе Поти части Юденича разгромили султанские войска, выбили их из Батума и теперь стремительно продвигаются в направлении Эрзурума, грозя отрезать вторгшимся на Кавказ армиям путь к отступлению. Сегодня вечером, в крайнем случае, завтра утром, вы получите подтверждение моим словам. Кемаль-паша, вы прекрасно понимаете, что ожидает Турцию в самом ближайшем будущем, если события будут развиваться подобным образом.

Кемаль, с лица которого надменность к этому времени уже стекла, хрипло спросил:

— Кто вы на самом деле, господин Геворкян?

— Я прислан к вам советским правительством России, чтобы договориться о немедленном прекращении военных действий между нашими странами. В том случае, разумеется, если вы возьмёте на себя ответственность за судьбу вашей Родины. Помимо этого, Россия готова стать посредником в переговорах между Турцией и странами Антанты по аналогичным вопросам.

Глаза Кемаля блеснули.

— Хорошо, — сказал он. — Мы вернёмся к этому разговору тогда, когда сказанное вами о положении наших войск на Кавказе подтвердится. Если этого не произойдёт – мы с вами больше не увидимся. А пока вы останетесь в моём доме как заложник собственного языка. — Кемаль хлопнул в ладоши и приказал вошедшим слугам, небрежно мотнув головой в сторону Камо: – Заберите!

Начальник кайзеровского Генерального штаба генерал-фельдмаршал Пауль Людвиг Ганс Антон фон Бенкендорф унд фон Гинденбург страдал сомнениями. Собственно в самих сомнениях Гинденбург ничего страшного не видел. Сравнивал их с зубной болью. В смысле: как зубная боль сигнализирует о том, что во рту не всё в порядке, так обоснованные сомнения дают понять, что «не всё спокойно в Датском королевстве». Если вовремя отреагировать, то можно обойтись и полосканием.

Потому Гинденбург считал сомнения обычным хроническим заболеванием для людей его чина и звания. Однако на этот раз ломило так, что впору было предполагать в ближайшем будущем потерю значительного количества «зубов», если не всех.

Австро-Венгрия воюет из последних сил. Огромная империя на грани распада. Но тут надежды пока остаются. А вот Турция с Болгарией, похоже, не сегодня-завтра выпадут из обоймы. Какого чёрта этот кретин Энвер-паша вторгся на Кавказ, чем нарушил условия заключённого с Россией перемирия? Ведь только, казалось, турецкая армия стабилизировала обстановку на всех фронтах – и на тебе! Не устоял Энвер-паша перед соблазном отхватить жирный кусок от кавказского пирога, в итоге им же и подавился. Юденич нанёс туркам жесточайшее поражение, и вот уже Энвер-паша бежит из Стамбула в неизвестном направлении, а власть переходит в руки генерала Кемаля, человека, наделённого многими достоинствами, среди которых любовь к союзникам по альянсу, увы, отсутствует. Потому и не удивляют тревожные сообщения от агентов из Стамбула о том, что Кемаль при посредничестве России уже вступил в тайные переговоры с англичанами.

Россия… Самое жестокое разочарование для германского истеблишмента. Какие надежды возлагались на русскую революцию, как хотелось запрыгнуть на спину ослабшего от междоусобиц русского медведя, пригнуть его мордой к земле так, чтобы и пикнуть не смел, а потом загнать в клетку мирного договора на самых выгодных для Центральных держав условиях, и что? Нет, прыгнуть-то прыгнули, но так получили лапой, что пришлось срочно заключать перемирие безо всякой для себя стратегической выгоды.

С той поры не прошло и года, а Россия, отсидевшись за мирными протоколами, не переставая устами своих лидеров призывать ко всеобщему миру, перемещает серьёзные войсковые соединения к линии фронта. Зачем? Русский Генеральный штаб утверждает, что идёт плановая замена войск. Сомнительно? Ещё как! И что прикажете делать ему, начальнику Генерального штаба? Как выбраться из лабиринта сомнений, если чёртова головная боль, порождённая бессонницей, притащившейся по следам всё тех же сомнений, стучит в висок, не даёт сосредоточиться на выборе единственно правильного решения?

Гинденбург склонился над картой. Приказ в войска о приведении в полную боевую готовность уже отправлен. Удар русских армий, если те действительно вздумают наступать, они выдержат, должны выдержать. Если только… Если только Брусилов и Духонин не соберут все резервы в одном месте и не нанесут там сокрушительный удар. А все последние разведданные говорят как раз о том, что русские именно так и собираются поступить. А откуда будет нанесён удар – тут и гадать не приходится: вот он, хорошо видимый на карте прогиб в линии фронта, чуть севернее Львова, результат удачных действий одной из русских армий, так и не поддержанный на флангах. Именно с этого плацдарма, будь он командующим русскими армиями, нанёс бы решающий удар сам Гинденбург. Именно сюда, по данным разведки, стягивают русские многочисленные резервы.

У этого плана есть только один минус: выступ неширок и с флангов простреливается практически до середины. На что же рассчитывают русские? На то, что мы, в надежде сохранить так необходимое нам перемирие на Восточном фронте, не станем наносить превентивный удар. А после того, как ударят русские, всё для нас будет кончено. Прорыв будет расширяться за счёт введения в бой новых резервов. Нам, чтобы остановить русское наступление, придётся бросить к месту прорыва все имеющиеся в распоряжении немногочисленные резервы, а когда иссякнут и они, снимать части с других фронтов, тем самым ослабляя оборону. Последуют новые удары, образуются новые прорывы, фронт расползётся, как шов, сделанный руками нерадивой портнихи. Делать нечего. Надо добиваться от кайзера разрешения на нанесение превентивного удара!

Проницательный читатель уже, конечно, догадался, что на плацдарме севернее Львова русский Генеральный штаб, не без подсказки со стороны наших попаданцев, готовил противнику грандиозную ловушку. И с одной лишь целью: заставить супостата первым нарушить перемирие. Рассчитывать на то, что молодая власть сохранит целомудрие на долгие годы, было наивно, но, сколько можно, его следовало блюсти. Сказали: мир народам! — и стоим на своих позициях неколебимо. Но уж коли коварный враг вероломно нарушает данное им слово, то кто ж нас осудит за ответные меры? Как-то так…

Операция под кодовым названием «Шекспир» проводилась в условиях строжайшей секретности. Скажете, странное название? А вы что, хотели, чтобы супер-пупер засекреченную операцию назвали прямо: «Много шума из ничего»? «Шекспир» всё-таки не так в лоб, да и театрального в затее было немало. Зрителями грандиозного спектакля должны были стать все вражеские агенты и разведчики на данном участке фронта. Секретность была такая, что даже на передовой считали, что в ближнем тылу происходит накопление войск для скорого наступления. Войска прибывали целый день с немалым шумом, а ночью очень тихо выводились. На следующий день всё повторялось. И так в течение длительного времени, достаточного для того, чтобы скопить на плацдарме как минимум армию, одни и те же части сновали взад-вперёд, не накопив в целом ни шиша.

С «большим трудом» германской разведке удалось уставить точные дату и время начала наступления. Превентивный удар решили нанести по квадратам, которые должны были кишеть войсками, за три часа до начала русского наступления.

За час до артналёта русское командование вывело все войска с передовой, заменив их небольшим количеством спецназовцев, которые должны были в нужный момент обозначить сопротивление, а потом скоренько убраться из котла. Риск был, конечно, велик, потому дело и поручили профессионалам.

В назначенное время тонны смертоносного металла обрушились на ближние тылы русских войск, расположенных на злополучном выступе. Целый час за спинами спецназовцев бушевало адское пламя, потом артиллерия противника принялась утюжить передовые позиции. На войне как на войне и спецназ, конечно, понёс потери – и во время артподготовки, и во время последующей атаки вражеской пехоты, которая с трёх сторон атаковала выступ. Но эти потери не шли ни в какое сравнение с теми, на которые рассчитывал Гинденбург. Спецназ покинул плацдарм так ловко, что солдаты противника ещё некоторое время, не разобравшись, воевали друг с другом. А потом удивлялись отсутствию трупов вражеских солдат (спецназ забрал своих убитых с собой) и малому количеству уничтоженного и захваченного вооружения. Они ещё не устали удивляться, когда их накрыли залпы русской артиллерии.

Вопреки ожиданиям германского Генерального штаба, Юго-Западный фронт, нанеся ответный артудар севернее Львова, наступать не спешил. Честь открытия осенней кампании 1917 года на Восточном фронте была предоставлена 1-й гвардейской дивизии морской пехоты. При поддержке кораблей Балтийского флота Шишко со товарищи высадился на вражеский берег в районе Виндавы, коротким штурмом захватил этот город-порт, создав таким образом плацдарм для высадки остальных частей Гвардейской Ударной Армии. Штаб генерала Хуго фон Катена, сменившего на посту командующего 8-й германской армией моего старого «приятеля» генерала Гюнтера фон Кирхбаха, начало десантной операции прошляпил.

Потом, правда, противник предпринял неуклюжую попытку отбить Виндаву, для чего ввёл в бой все резервы, и даже снял с правого фланга один армейский корпус. Согласитесь, грех было этим не воспользоваться! Левый фланг моего Северо-Западного фронта тут же пришёл в движение, и 2-я армия, прорвав ослабленную оборону, начала наступление на Митаву, грозя германским войскам в районе Риги котлом. Одновременно начал наступление, закончив перегруппировку войск, Юго-Западный фронт. Сжав свой правый фланг, мой сосед слева нанёс распрямляющейся пружиной сокрушительный удар в районе Брест-Литовска и устремился к Кракову.

Постой, постой, воскликнет дотошливый читатель, который сопровождает чтение, одним глазом заглядывая в карту. Левый фланг Северо-Западного фронта загибается вправо, правый фланг Юго-Западного фронта загибается влево, это вроде как разрыв линии фронта получается?

Можете называть это разрывом, хотя мне больше по душе термин «оперативный простор», на который тут же вырвался вновь созданный Западный фронт – сюрприз, господа германские и австрийские штабисты! Откуда он взялся? А собрала Ставка в одном месте все резервы (почти все), глядь, а их на целых две армии набралось – чем не фронт? Так и назвали. Туда, кстати, направили и все бронерезервы, тут Ёрш облажался в своих догадках! И вся эта силища пошла в прорыв на нешироком участке фронта. Стоит ли удивляться, что прорвала она его без особого труда? И пошла прямиком на Данциг, попутно создавая на левом фланге линию обороны от возможных контратакующих действий противника, хотя кому там контратаковать?

Погодите, ребята, а как же Варшава? И вообще, вы Польшу освобождать собираетесь? А на фига нам, спрашивается, этот уже отрезанный от России Первым Временным правительством ломоть? Взад признание на независимость не потянешь, неудобственно-с! Вот и пусть себе ждёт, пока Германия капитулирует – будет тогда панам и дудка, и свисток, и независимость. Нам куда важнее занять Восточную Пруссию и помочь обрести государственность Чехословакии и Венгрии; да и той же Болгарии вылезти из-под кучи малы посодействовать надо.

Дымы эскадры Саблина, ещё, наверное, не растаяли в небе над внешним рейдом Севастополя, а я уже ступал с трапа самолёта на питерскую землю. Да и то. Я ведь не барышня кисейная, чтобы махать платочком вслед уходящим кораблям. Мудрость своего поступка я оценил сразу, как узнал две новости, одна из которых требовала срочного решения. Исчезновение Слепакова я посчитал новостью хорошей; умышленно при этом не использую слово «возвращение», поскольку никто точно не знает: вернулся ли он в своё время или просто утоп. В любом случае: сгинул и ладно, с глаз долой – из сердца вон!

Плохой новостью я посчитал свежую оперативную информацию о готовящемся покушении на лидеров Советской власти. Соратники Савинкова сколотили-таки небольшую боевую группу. К счастью, люди в ней собрались интеллигентные, с силовыми структурами связь не поддерживающие – потому доступ к военному имуществу не имеющие. Но грамотные – потому сумевшие организовать небольшую мастерскую по изготовлению самодельных бомб.

Однако новоявленные террористы не учли, что имеют теперь дело не с царской полицией, а со своими бывшими товарищами по борьбе, знающими это дело изнутри. И нет ничего удивительного в том, что боевики засветились сразу, как начали закупать оборудование для мастерской и материалы для изготовления бомб.

Боевиков выследили, мастерскую накрыли. Пятерым – двум мужчинам и трём женщинам – удалось остаться на свободе. Они знают, что их ищут, потому тянуть с акциями не будут. Хотя они и остались без бомб, но и с пистолетами в руках тоже представляют немалую опасность.

Поиск террористов вёлся основательно – Кравченко даже Львова подключил – и вскоре дал первый результат. При попытке покуситься на жизнь Александровича были ликвидированы двое мужчин и женщина. Сам Вячеслав при этом добровольно сыграл роль подсадной утки. Оставались ещё две женщины. Действовать они, скорее всего, будут вместе и очень скоро.

«Скоро» случилось уже на следующий день. Эту женщину я узнал сразу. Фанни Каплан стояла в толпе в первом ряду и ждала, когда Ленин выйдет из машины. Пока ребята по моей наводке вязали террористку, которая не успела даже ни разу выстрелить, сам я вертел головой по сторонам, пытаясь вычислить сообщницу. Вон женщина очень подозрительная и очень знакомая, даже со спины, торопливо уходит прочь. Бросаюсь за ней. Я за угол, она – за другой. Я за тот, а её нигде не видно. Сзади как кнутом щёлкнули. Руку рвёт боль. Вскрикиваю и роняю оружие. И тут до боли знакомый голос из-за спины:

— Провернись к смерти лицом, Миша.

Поворачиваюсь, морщась от боли, произношу:

— Здравствуй, Нина.

— Не могу пожелать тебе того же, — горько усмехнувшись, качает головой моя бывшая любовница. — Ибо кто же желает здравия без минуты покойнику? Ты и вправду поверил, что я хочу выстрелить в Ульянова? Нет, Миша, мне нужен был ты. И вот ты здесь. Прощай!

Браунинг в руке Нины гавкает два раза подряд. Два удара в грудь отбрасывают меня назад, а потом и в небытие.

Нина Беринг подошла к лежащему навзничь Жехорскому. Удивилась: почему дырки на куртке есть, а кровь не идёт? Стала поднимать руку, чтобы произвести выстрел в голову, но сама получила пулю между глаз, удивилась, потом обиженно всхлипнула и рухнула рядом с бывшим любовником.

В отеле «У коменданта» нынче было шумно. По случаю победоносного для русского оружия окончания Великой войны (она же Империалистическая, она же Вторая Отечественная, она же Первая Мировая), нынешним днём в Георгиевском зале Зимнего дворца состоялось первое в истории советского правительства вручение наград. Нелёгкую ношу (в Зимний дворец для получения наград были приглашены 122 награждённых!) взвалил на свои плечи лично Председатель Совнаркома Ульянов (Ленин), поскольку Председатель ВЦИК Мария Спиридонова, в силу своей более чем заметной беременности была от этой процедуры освобождена. В течение нескольких часов Владимир Ильич крепил к мундирам и пиджакам и привычные глазу обывателя Георгиевские кресты, и пока ещё экзотические ордена Боевого Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды и Орден Почёта, вручал наградное оружие.

На состоявшемся после церемонии награждения лёгком фуршете (всё-таки страна испытывала определённые трудности, и шиковать в такой ситуации сочли неверным) Георгиевские кресты 1-й степени можно было наблюдать на мундирах генералов армии Брусилова и Духонина; ордена Боевого Красного Знамени украсили френч товарища Сталина и мундиры генерал-полковников Фрунзе и Абрамова, генерал-лейтенантов Тухачевского и Жехорского, контр-адмирала Берсенева; Орден Трудового Красного Знамени красиво смотрелся на лацкане пиджаков Главного авиаконструктора России Сикорского и председателя ВОК Ежова; Орден Красной Звезды тускло отсвечивал на мундирах сразу трёх полковников: Кравченко, Бокия и Абрамовой.

На этом – стоп! Если я буду перечислять все фамилии, то, боюсь, сотру язык. Кому интересно – тот может найти полные списки награждённых (и не только тех, кто присутствовал на церемонии в Зимнем дворце) во всех центральных газетах.

«С корабля на бал» – сегодня это про меня и про Тухачевского. В Зимний дворец нас привезли прямо с аэродрома. Машина неслась по принарядившемуся по случаю праздника Петрограду, а у нас перед глазами стояли дымящиеся развалины форта «Король Фридрих-Вильгельм I» или, говоря более простым языком, форта № 3, где обер-бургомистр Кёнигсберга вручил нам ключи от города. К этому времени все форты, входящие в так называемую «Ночную перину Кёнигсберга» – мощную кольцевую систему оборонительных сооружений, блокирующих подступы к городу, украсились белыми флагами. Тевтонское упрямство разбилось-таки о стальной русский кулак.

Если был выбор, Камо отдавал предпочтение чаю. Нынче выбора не было, и шестая по счёту чашка кофе стала его личным рекордом. По две чашки на каждый час времени, что он сидит в этой кофейне, из окна которой открывается вид на бухту Золотой Рог и стоящие на Константинопольском рейде суда. Хотя припорошивший улицы ночной снег с первыми лучами скупого зимнего солнышка быстро стаял, много тепла это не прибавило.

В кофейне полно народа – озябшие горожане спешат к теплу жаровен и аромату любимого напитка. Камо это на руку. В постоянном шуме и сутолоке – кто-то приходит, кто-то уходит, кто-то, как и он, сидит часами – контакт вполне может остаться скрытым от взглядов, которые время от времени ласкают ему спину. Камо усмехнулся. Тёплая атмосфера, в которой сегодня ведут за ним наблюдения агенты турецких спецслужб, определённо должна их расслабить.

Камо бросил взгляд на рейд. Нынче там тесно от кораблей. К обычной порции судов добавился «Русский конвой» в составе 30 транспортов и сопровождающей их эскадры британских ВМС, и встречающий конвой линкор «Воля» под флагом командующего Черноморским флотом адмирала Саблина. Именно на «Воле» проходит в эти минуты беседа, содержание которой так важно знать Камо.

Судьба Львова не выходила у меня из головы. Последний раз Кравченко видели на юге в дни подавления мятежа. Мало мне этого головняка. Теперь ещё вызов к Сталину. Хотя Сталин и был назначен заместителем председателя Совнаркома, непосредственным моим начальником он не был. Жили мы по соседству, в неофициальной обстановке могли встретиться в любой день. Что кроется за этим вызовом? Странно всё это…

В приёмной Сталина толокся его новый порученец Лаврентий Берия. Открывая дверь кабинета, я чувствовал на себе его внимательный взгляд.

— Здравствуй, Иосиф! — сфамильярничал я, на правах приятеля идя к столу с протянутой рукой.

Сталин вышел из-за стола и пожал мне руку.

— Садись, дорогой, — указал он мне на мягкое кресло возле низкого столика. Сам сел в соседнее.

— Ну говори, что приключилось? Что нужно товарищу Сталину от наркома обороны? — нарочито бодрым голосом спросил я.

Сталин посмотрел на меня особым «сталинским» взглядом, от которого против воли мурашки бегут по коже.

— От наркома обороны товарищу Сталину ничего не нужно, — сказал он, отводя в сторону руку с неизменной трубкой. — А вот от товарища из будущего товарищу Сталину нужно очень много!