Алексей Максимович Горький называл советскую детскую и юношескую литературу «великой державой». Можно сказать, что в этой державе много республик и областей: она вбирает в себя все литературные жанры. И счастлив писатель, обладающий яркой индивидуальностью, как бы определяющий лицо того или иного жанра или тематического направления литературы, адресованной юным гражданам. Именно таким мастером этой литературы можно с полным основанием назвать Бориса Васильевича Изюмского.

Одни его произведения окрылены высокой патриотической темой, посвящены проблемам воспитания юного советского человека в духе мужества, бескомпромиссности, идейной стойкости. А другие его книги талантливо представляют исторический жанр, повествуют о временах далеких, о значительных событиях в истории нашего Отечества.

Не случайно, разумеется, писатель посвятил свое творческое вдохновение именно этим жанрам и темам… В первый год Великой Отечественной войны молодой учитель истории Борис Изюмский ушел добровольцем сражаться с фашистскими захватчиками. С оружием в руках защищал он тех, кто называл его прекрасным и гордым словом «учитель», — наших детей, а, значит, наше грядущее. Он защищал те священные идеалы, которыми одухотворял сердца своих юных питомцев.

Тяжелое ранение заставило Бориса Изюмского вернуться в класс, к ученикам. Но теперь уже это были мальчишки с алыми погонами на черных гимнастерках — суворовцы. «Алые погоны» — так и называется очень популярная, полюбившаяся миллионам юных и взрослых читателей повесть Бориса Изюмского. На киностудии «Ленфильм» был снят фильм, в основе которого — сюжет «Алых погон», события и конфликты, происходящие в повести. Космонавт Герман Титов писал, что в этой кинокартине «жизнь, товарищество показаны с исключительной силой».

О жизни юного поколения Советской страны, о светлых законах товарищества, об отваге и истинном благородстве, о воспитателях и друзьях юности — советских учителях взволнованно и романтично рассказывают и другие книги Б. Изюмского — «Начало пути», «Призвание», «Девять лет».

Все, о чем повествует в этих произведениях Б. Изюмский, он отлично знает, ибо все это он видел собственными глазами, выверил своим собственным трудом и дерзанием, своим бесстрашием и вдохновением.

Я уже писал о том, что первым призванием Бориса Изюмского было призвание учителя истории. Таким образом, абсолютно закономерным был его приход в исторический жанр нашей детской и юношеской литературы. Не раз уже писали о том, что произведения, посвященные временам очень дальним, могут звучать в высшей степени современно, если они воспитывают в читателях те качества, озаряют их сердца теми мечтами и стремлениями, которые нужны сейчас, в нашей сегодняшней жизни. Именно таковы исторические повести Б. Изюмского «Бегство в Соколиный Бор», «Соляной шлях», «Тимофей с Холопьей улицы», «Ханский ярлык», «Нина Грибоедова»…

«Детские книги пишутся для воспитания, а воспитание — великое дело: им решается участь человека», — писал В. Г. Белинский. Все книги Бориса Изюмского, обращенные к детству и юности, служат тому великому делу, о котором писал гениальный русский критик.

Да, они служат делу воспитания юного советского человека талантливо, вдохновенно. Вот почему 60-летие писателя, которое отменяется в 1975 году — это значительное событие в нашей детской и юношеской литературе. Поздравляя Бориса. Васильевича, мы желаем ему солнца и счастья во всем, а прежде всего — в литературном творчестве, которое было и всегда будет главным делом его жизни.

Подполковник Ковалев, не торопясь, походкой человека, желающего продлить редко выпадавшие минуты полного отдыха, шел из части домой.

Прохладный и мягкий осенний воздух приятно овевал лицо.

Зажглись первые огни в окнах домов. Очень широкая улица, обсаженная тополями, сбегала к извилистой реке. На улице было много молодых людей. Вероятно, кое-кто из них узнал в офицере начальника гарнизона, командира мотострелкового полка, расквартированного в городе, и поглядывал с любопытством на этого смуглолицего мужчину лет сорока.

Ковалев свернул за угол. Синеватая заречная мгла словно нехотя наплывала на город, размывая осенние краски деревьев, отдаляя ажурный мост через реку.

Четвертый год служил Ковалев здесь, и город все больше нравился ему степными улицами, умиротворенностью.

Часами сидели рыбаки в просмоленных баркасах, терпеливо дожидаясь улова. Паслись на взгорье козы. Изредка водяную гладь вспарывал «метеор», и снова наступал покой, лишь вереница уток плыла против течения да брело на водопой стадо коров колхоза, чьи земли то весной в зелени озимых, то в желтом разливе осеннего жнивья окружали город.

В свободные часы Владимир Петрович вырывался сам или с семьей к реке, а то в чисто поле, как называли они с сыном степь.

Она была грустной в стелющемся по черной земле дыме, когда жгли осенью сорняки, радовала глаз коврами майских тюльпанов.

В отдалении, в леске, притаилась богатейшая грибница с маслятами, а еще дальше — песчаная коса реки, где они варили уху.

Тишина, ласковое приволье природы воспринимались Ковалевым как благодатное переключение скоростей, как противовес жизненной озабоченности, что подступала к нему ежедневно и ежечасно.

…И день прошедший был до предела наполнен командирскими заботами, мелкими и крупными неприятностями, неожиданными психологическими ребусами, требующими мгновенного, подчас интуитивного решения.

Вероятно, можно обладать богатейшими военными познаниями и быть никудышным командиром полка. Потому что для него важно и умение разбираться в характерах, даже их оттенках, сплачивать вокруг себя помощников, быть сведущим в делах чисто хозяйственных.

Не академия, а именно жизнь дает желанный опыт организатора и воспитателя. Опыт накапливался годами, когда был взводным, ротным, командовал батальоном. И в дальних гарнизонах были неплохие стартовые площадки для командирского взлета…

Вот и сегодня с утра навалился груз неотложных дел…

Долго выколачивал асфальт для парка боевых машин; приходил со своими делами заместитель командира полка по тылу; начштаба представил план группового упражнения, уточнил боевой расчет. Один за другим следовали звонки из КЭЧ, горисполкома по поводу закладки дома для офицеров гарнизона.

Надо было проверить, как строят командный пункт на полигоне, как оборудуют учебные классы, узнать, почему не присылают бульдозерные танковые устройства.

Хозяйство было большим, «многоотраслевым»: с танками, тягачами, артиллерией, бронетранспортерами. Даже с парниками, свинофермой и бахчой.

И, конечно же, нельзя было разрешать сутолоке, стихии мелочей захлестывать тебя, нельзя было сбиваться с курса, упускать из виду стержень полковой жизни, ее главное предназначение — готовность к бою.

Ковалев с утра провел тактическую летучку, ознакомил офицеров с недавно полученной техникой, а позже говорил со штабистами об их работе, выезжал на стрельбы.

Взвод лейтенанта Санчилова показал, мягко говоря, неутешительные результаты. Два часа назад этот лейтенант понуро стоял перед Ковалевым.

У Санчилова молодой румянец на удлиненном лице, синие глаза, яркие губы, под гимнастеркой угадываются худые ключицы.

Собственно, парня следовало пропесочить крепче, потому что к службе относится он, как к чему-то скоро преходящему, недопонимая или не желая понять важности черновой, кропотливой работы.

Да и командирская жилка у Санчилова прощупывается слабовато — не хватает собранности, что ли? Вроде бы и конспект занятий составляет неплохо, и машину водит, и прилично знает технику, а взвод в середнячках.

Теперь, после университета, молодые лейтенанты обязаны были отслужить в армии два года. Вот Санчилов и «несет бремя», мечтая о будущей научной карьере и, так сказать, «перебывал».

Ковалев не признавал громких разносов провинившихся, не однажды убеждался, что тихо произнесенное ироническое замечание действует на людей самолюбивых сильнее начальственного окрика. Да это подтверждал и опыт его воспитателей — Боканова, Демина, тех офицеров, с кем служил.

Еще курсантом Ковалев любил цитировать едкие слова поэта:

…Подполковник хорошо помнил появление Санчилова в части. Лейтенанту следовало бы попасть в техническое подразделение, но велика была потребность в командирах взводов, и Санчилов, волею отдела кадров, оказался в мотострелковом полку.

Когда этот высокий, с тонкой талией и кривоватыми «кавалерийскими» ногами лейтенант представился, Ковалев, заметив на его груди университетский ромбик, поинтересовался:

— Какой факультет окончили?

— Физический, — не без гордости ответил Санчилов.

И он, Ковалев, два десятка лет назад предстал вот таким же перед своим начальником в дальнем, очень дальнем гарнизоне.

— Ваши знания весьма пригодятся армии, — сказал Владимир Петрович лейтенанту.

Санчилов смолчал, но на его бесхитростном лице можно было безошибочно прочитать: «Ну, положим, не одной только армии».

Ковалев рассказал лейтенанту о предстоящей службе, о боевых традициях и офицерах полка, о его роте. Но во время этой беседы Владимира Петровича не оставляло ощущение, что лейтенант не пытается глубоко вникнуть в подробности ожидающей его жизни, слушает как бы со стороны.

«Странно, — подумал еще тогда Ковалев, — ну, ничего, осмотрится, войдет в армейский ритм».

…Лейтенант был самолюбив, пожалуй, даже болезненно самолюбив, и его щеки побледнели, когда сегодня командир полка, заканчивая разбор стрельб, сказал:

— Прика́жете мне самому обучать ваших солдат простейшим вещам? Рассматриваете армию как транзитный зал для двухгодичника?

Это был несколько жестковатый, но точно рассчитанный нокдаун. Санчилов молчал, опустив голову, уши его горели.

— Разрешите идти? — наконец спросил он.

— Идите.

Санчилов не очень ловко повернулся кругом. При этом ясно обозначились его острые лопатки.

Ковалев пошел берегом реки. Ее уже покрыла зеленоватая ряска. Черт возьми, не такая эта река и безобидная! Когда танковая рота форсировала ее, один танк, отклонившись от заданного направления, угодил в яму. Пришлось вытягивать тросами.

Владимир Петрович свернул на улицу Гагарина. У подъезда четырехэтажного дома галдели мальчишки, похожие на возвратившихся в эту пору из степи грачей.

Дверь Ковалеву открыла мать — Антонина Васильевна. Она много лет жила в их семье, вместе с ними переезжала из гарнизона в гарнизон.

Владимир Петрович на мгновение привлек мать к себе. Ее седая голова едва доставала ему до плеча.

Все же как она сдала за последние годы. Крепится, виду не подает, а ночами стонет и все тайно лечит себя, не признавая поликлиник и курортов. Страшно подумать, что придется когда-то ее потерять, к этой мысли привыкнуть невозможно.

— Верочка еще не приходила, у нее тяжелый больной, — сообщила Антонина Васильевна, — ужинать будешь?.. Сациви?

Когда Антонина Васильевна жила в Грузии, то освоила кухню острых блюд и охотно готовила их теперь.

— Спасибо, мама. Я подожду Веру.

Из комнаты выглянула восьмилетняя дочка. У нее светлые косички вразлет, обильные веснушки на носу и возле глаз, недавно выпали два передних зуба.

— Мама в своем отделении пропадает, — уточнила Машенька и, чмокнув отца в щеку, исчезла: видно, готовила уроки.

Владимир Петрович принял душ и, переодевшись в темно-бордовый спортивный костюм, прошел в комнату, заставленную книжными шкафами, — их он неизменно таскал с собой при всех многочисленных переездах.

На стене, над тахтой, висела фотография в ореховой рамке: он с Верой в день женитьбы. И хотя Вере сейчас уже было тридцать восемь, лицо ее мало изменилось: те же большие, чуточку насмешливые, удлиненные глаза, густые, «недосмотренные» брови, улыбка, словно притаившаяся в уголках губ.

Юная любовь к Галинке Богачевой, как это бывало миллионы раз и до Ковалева, иссякла, не преодолев разрушительной силы времени и расстояния.

Конечно, большая, взрослая, любовь, осилила бы и подобные испытания. Но юношеское чувство — ни с чем не сравнимое, единственное — ушло, как сама юность, и лишь оставило в душе неизгладимый след, воспоминание о чем-то очень чистом, неповторимом.

Их переписка — сначала частая — с годами поубавилась и, не поддержанная свиданиями, в конце концов вовсе прекратилась. От жены Семена Гербова — Тамары — Владимир узнал, что Галина вышла замуж за своего однокурсника и вместе с ним учительствовала в Архангельской области.

С Верой Ковалев познакомился, когда военная судьба забросила его на западную границу, командиром взвода. В небольшом городе, за стенами старинного замка, расположился медицинский институт. Молодые офицеры гарнизона приходили сюда на танцы, вечера.

На одном из таких вечеров лечфака, где училась Вера, и познакомился с ней Владимир. Ему сразу понравилась эта впечатлительная, остроумная девушка, ее влюбленность в поэзию, природу; ясные взгляды на жизнь, кипучая энергия. Через год после знакомства они поженились.

Вместе пережили события пятьдесят шестого года в Венгрии: «бессменный гарнизон капитана Ковалева» месяц охранял склады боеприпасов на окраине Будапешта, а затей вступил в бой с контрреволюционерами у здания «Радио».

Владимир был ранен пулей в плечо, пятьдесят дней пролежал в госпитале, и там ему вручили орден Красной Звезды.

Вместе с Верой жили они в комнатке общежития, когда Ковалев учился в Академии имени Фрунзе. Закончив ее майором, Владимир получил назначение начальником штаба полка. И еще, еще сменялись гарнизоны и военные округа…

Владимир Петрович подсел к письменному столу. На нем стояла фотография отца с двумя кубарями лейтенанта. Теперь Владимир был и возрастам старше отца. А мать утверждала, что еще больше стал походить на него.

С фотографии смотрело, если разбирать в деталях, некрасивое лицо: словно смещены бледные губы, нижняя немного истончена… Энергичен зачес негустых темных волос. Великоваты уши… Проступают скулы… Над широкими надбровными дугами — гребень светлых бровей… Подбородок несколько приподнят вверх.

По краям стола возвышались стопками книги и журналы. Надо было просмотреть новинки специальной литературы. Сегодня, пожалуй, удастся посидеть и над повестью. Он условно назвал ее «Военная косточка».

Несколько лет назад внук умершего командира суворовской первой роты полковника Русанова прислал ему мемуары деда. Старый офицер вспоминал свое кадетство, годы юнкерские, службу у Брусилова, переход на сторону Красной Армии.

Внук писал: «Выполняю волю глубоко почитаемого мною человека. Он просил именно вам передать эти записки».

Ковалев сначала недоумевал: «Почему мне?» Но потом нашел разгадку: Русанов знал о его литературных опытах, и решил, что мемуары надежнее передать в молодые руки.

Записки оказались любопытными.

Неторопливо и очень искренне рассказывал Русанов о быте, нравах старой армии, ее кастовости, узости интересов офицерства.

Рядовой Владлен Грунев с момента своего появления во взводе Санчилова службу нес еще в большую перевалочку, чем его лейтенант.

Родители Владлена — отец композитор, мать певица — бесконечно то сходились, то расходились, и отец то вывозил свой рояль из квартиры, то втаскивал его по лестнице назад.

В этих суровых баталиях Груневым было не до сына, и они подбросили Владлена бабушке-пенсионерке, хлопотунье с круглым добродушным лицом и редкими, покрашенными в желтый цвет волосами.

Бабушка, Валерия Леонардовна, всю жизнь проработавшая билетершей в театре, души не чаяла во внуке, боготворила его, считала, что растет гений, ограждала его от каких бы то ни было забот и все помыслы сводила к «колорийному питанию»: закармливала сливками, гоголями-моголями.

— Вы представляте, Мария Ивановна, — восхищенно говорила она соседке, глядя на нее немигающими, детски-наивными глазами, — с утра, даже в воскресенье, как уткнется в историческую энциклопедию и — до ночи! Никакая сила не оторвет.

— Но ведь нехорошо это, Валерия Леонардовна, — возражала соседка, — ни движения, ни воздуха, ни товарищей…

— Он — особенный ребенок! — восклицала бабушка, отметая все сомнения.

Сам «особенный ребенок» не задумывался над тем, действительно ли он особенный? Просто ему было удобно так жить.

Бабушка чистила его обувь, гладила брюки, помнила за него, что ему надо сделать, куда пойти. Зачем же лишать ее удовольствия кудахтать над ним? Бабушка даже постаралась освободить Владлена от уроков физкультуры в школе, от «непосильных физических нагрузок». И все ей мерещились страхи, опасности для внука: простуды, провалы в люки, автомобильные катастрофы, налеты бандитов.

Стоило Владлену задержаться в школе на час-другой — на репетиции, собрании, — как бабушка обзванивала морг, Скорую помощь, отделения милиции: «Не было ли в последний час на улице несчастного случая?» Не смея прийти в школу, потому что Владлен стыдился таких приходов и сердился на бабушку, она, полумертвая от страха, ждала его у дома.

Правда, временами Владлена раздражала ее опека, особенно неумеренное желание «кормить питательно». Он бунтовал. Ему надоедало вечное соседство бабушки за кухонным столом, когда она подкладывала ему кусочки курицы, намазывала хлеб маслом, бдительно следила, чтобы все это исчезало. «Ты еще долго будешь хозяйничать в моей тарелке?» — раздраженно спрашивал он.

Но в общем такая жизнь Владлена вполне устраивала.

Теперь, когда ему надо было самому думать о себе, отвечать за поступки, «нести службу», когда подступали естественные тяготы солдатской жизни, Владлену приходилось очень трудно. Не однажды с огорчением думал он: «Ну и воспитали меня!» Отца, мать, бабушку, школу считал он виновниками всех нынешних неприятностей.

Более или менее благополучно закончив десятый класс и даже получив похвальную грамоту по истории, Владлен подал документы на исторический факультет университета. Конкурс был — один к десяти, Грунев недобрал двух баллов и не прошел. Бабушка была в отчаянии.

— Ничего, — успокаивал ее Владлен, — отслужу (в армии, и у меня, при новом поступлении, будут льготы.

— Ты — в армии?! — ужаснулась Валерия Леонардовна.

— Ты меня всегда считала ни на что не способным! — оскорбился внук. — Прекрасно знаешь, что я неплохо стреляю!

Он действительно в школьном тире получал даже призы.

Острый интерес к огню был у Владлена всю жизнь.

Бабушка цепенела, обнаружив в руках у него коробок спичек. А Владлену доставляло неизъяснимое наслаждение поджечь что-нибудь пластмассовое или просто бумагу на блюдце и смотреть, — как языки пламени пожирают ее, придавая причудливые формы пеплу.

Если в квартире гас свет, Владлен радостно бросался зажигать свечу и долго всматривался в ее гибкий, желтый язык, обведенный темной каемкой.

С первых же дней службы во взводе Санчилова Владлена привлек взрывпакет. Его заинтересовало и само название и даже вид этого небольшого картонного цилиндра со шнуром. Интересно, как горит шнур? Быстро или медленно, пламенем сильным или проворной змейкой?

И еще хотелось Владлену купить в военторговском магазинчике газовую зажигалку с запасными баллонами к ней для заправки и с колесиком, регулирующим пламя.

Курить-то Владлен не курил и не собирался, но так приятно будет, если кто попросит спички, небрежно преподнести огонь зажигалки.

Да, Владлена Грунева подвело его давнее пагубное пристрастие к огню.

Взрывпакет обычно употребляют на учениях для имитации взрыва. Дроздов взбудоражил воображение Владлена рассказом о том, как солдат из соседней части положил два таких положенных пакета под перевернутую миску, стал на нее и взрывом был немного приподнят над землей.

Когда Грунев решил удостовериться, как горит бикфордов шнур взрывпакета, то уверен был, что в последний момент — ведь он должен гореть пять секунд, — успеет потушить огонь.

Грунев после тактических занятий утаил один пакет, долго рассматривал его в пустом классе. Порох, вероятно, был внутри небольшого желтоватого цилиндра из спрессованного картона и в коротком, твердом столбике. Владлен приложил зажженную спичку к воспламенителю. Он загорелся ярко, красиво, как бенгальский огонь…

…Прибежавший после оглушительного взрыва дежурный по роте увидел на ладони Грунева клочья мяса, кровь на гимнастерке и полу. Вот тогда-то и возникла версия о «сильном повреждении».

После первой помощи на месте Владлена машиной доставили в госпиталь в центре города. Под руки провели его через железную калитку с красной звездой и, бледного, испуганного, посадили в приемнике. Потом немедля обработали рану, и молодой хирург — башкир, закончив несложную операцию, ободряюще сказал:

— Не горюй, солдат, через две недели будешь, как штык.

— Меня уволят из армии? — с отчаянием спросил Владлен.

Было невыносимо представить, как он позорно приезжает домой, не прослужив и полгода. Да, ему очень трудно в армии, но не хочется такого бесславного возвращения к бабушке. Он и без нее может быть самостоятельным.

— Не беспокойся, — сказал врач, — тело молодое, быстро нарастет.

И вот Грунев снова в своем взводе. Его ближайший сосед в казарме — Виктор Дроздов, — мельком взглянув на ладонь Владлена, присвистнул пренебрежительно:

— На копейку дела, а шума на рупь!

Поток испытаний опять навалился на Владлена. Все надо было уметь. Прежде в тумбочке у него царил хаос. Постель он заправлял курам насмех — простыня высовывалась, как нижняя рубашка у неряхи. Подворотничок пришивал вкривь и вкось, накалывал пальцы. Саперная лопата вываливалась из рук.

Со временем Грунев все же кое-чему научился. И продолжал познавать житейские премудрости. Он, например, сделал для себя открытие во время работы на кухне: оказывается, если смочить нож холодной водой, лук будет не таким злым. Казалось бы, пустяковое дело, а тоже надо знать.

Об армейских же тяготах не стоит и говорить. Необыкновенно тяжелым был автомат, его ремень врезался в плечо. А как трудно утром по сигналу «Подъем!» вскакивать с койки и торопиться под дождь, в холод — делать зарядку. Или переходить на бег, когда за спиной у тебя полная выкладка и хочется остановиться, передохнуть.

И уже совсем не в состоянии был Владлен в срок преодолеть полосу препятствий с ее траншеями, колодцем, пропастью, над которой надо было пробежать по горящему бревну. Спрыгивая с высоченного забора, Грунев неизменно становился на четвереньки.

Мало того, надо было еще точно метнуть гранату в амбразуру, влезть в окно… И все это за считанные минуты.

В «гражданской жизни» Грунев любил лечиться. Стоило бабушке сказать, что надо бы на ночь сделать ему ножные горчичные ванны от простуды, как Владлен сам потом напоминал ей об этих ваннах.

Старательно сверяясь с часами, принимал он лекарства — ни за что после еды, если назначено до еды! — клал примочки и компрессы, не ел, то, что «не рекомендовано».

Однажды у него закололо в левом боку. Бабушка решила, что это почки и теперь ему противопоказана редиска. Владлен обожал редиску, однако надолго отказался от нее, на всякий случай, хотя колики в боку не повторялись.

Но здесь, в армии, Грунев ничем не болел и ни от чего не лечился. Казалось, ему некогда было болеть.

Вот только эта глупая история со взрывпакетом. В госпитале Владлен отдохнул, да было время и подумать о многом.

До сих пор в «той жизни» Владленом руководило бабушкой взращенное «хочу — не хочу». Теперь следовало подчиняться суровому: «Не хочу, но сделаю, раз надо». Больше того: «Невозможно для меня, но выполню».

Все чаще повторял он про себя слова Крамова: «Из безвыходного положения есть один выход — выйти из этого положения».

И Владлен прыгал, бегал, рыл… До седьмого пота, «до посинения», как говорит Дроздов.

Виктору Дроздову многое и с первого взгляда понравилось в полку.

Когда им выдали форму, он, в погонах, тугом ремне, вдруг почувствовал себя другим человеком.

Прежний еще высовывал язык бесёнка, а новый уже смирял его, замедлял шаг, прямил спину.

«Надо будет сфотографироваться и послать Люде», — решил Дроздов, представляя, с каким удивлением Людмила станет рассматривать его фотографию.

Он встречался с ней в Таганроге в последние месяцы перед уходом в армию. Хорошая девчонка. Самостоятельная, недотрога.

«И Евгении Петровне пошлю, — сказал себе Дроздов, — и Трифону Васильевичу. Может, покажет ту фотографию в своей конторке кому из новобранцев заводских», — не без тщеславия подумал он.

…Прежде всего Виктор обежал, оглядел весь полковой городок. Везде — чистота, порядочек. Один солдат подметал двор, другой окапывал дерево, еще два мастерили футбольные штанги, а маленький Азат Бесков, из их отделения, делал ящик — макет «караульного городка». Здесь, наверно, будут учить, как нести караульную службу.

В комнате Славы Дроздов восхищенно поглядел на землю Сталинграда в прозрачной капсуле («Был бы я там, показал бы…»). Постоял у карты боевого пути их части («Полк-то наш знатный!»). Внимательно всмотрелся в портрет Героя Советского Союза Глебова — он на Курской дуге повторил подвиг Александра Матросова. Припомнил, что видел этот портрет и в клубе полка, и в казарме над пустующей кроватью в углу у окна.

На кухне Дроздов обнаружил холодильные камеры, посудомойные машины и автомат, что за час может сделать четыре тысячи котлет. В полковой чайной, облицованной черно-оранжевым пластиком, — газеты и шахматы. В коридоре — телевизор «Рубин-106», а в ленинской комнате — баян.

Живи — будь здрав!

Дроздов купил в военторговском магазине карманный фонарик, проверил, работает ли в комнате бытового обслуживания электроутюг и штепсель для бритья. Подумать только — культура!

Его немало удивил «магазин без продавца» — шкаф с конвертами, зубной пастой, запасными книжками, нитками — клади деньги и бери что надо.

Дроздов сунул нос в танковые боксы, учебные классы. Особенно поразил класс эксплуатации танков. «Нечего сказать, классик!» Включается мотор, и здоровенный танк, оставаясь на месте, делает такие движения, словно идет по рвам и балкам, а перед ним расстилается полигон. Заглянул Дроздов и в ремонтные мастерские, уважительно огладил бока бронетранспортеров, повертелся у орудия и первоначальным осмотром своих владений остался вполне доволен.

Целый день его занимал личный вещмешок с фанерной биркой, на которой чернилами было процарапано: «рядовой Дроздов». Чтобы надпись не повредил дождь или снег, ее покрыли бесцветным лаком.

Мешок вбирал огромное количество необходимых вещей. В его недрах могли скрыться: плащ-палатка, полотенце, запасные портянки, механическая бритва, кружка, ложка, котелок с крышкой для каши, щетка для одежды, обувной крем, одеколон… Особым набором легли пуговицы, нитки, крючки, звездочки, эмблемы — все хозяйственно и впрок, все на своем месте!

Потом Дроздов разобрался и со снаряжением на поясе: подсумками для гранат и магазинов, флягой, пехотной лопатой. Продумано, ничего не скажешь. Кто-то башковитый предусмотрел.

Вот только с одним не мог смириться Дроздов — повиноваться безропотно, хотя бы тому же сержанту Крамову, лишь потому, что у Крамова лычки на погонах.

Не мог и не хотел!

…В день знакомства со взводом лейтенант Санчилов сказал по своей штатской простоте:

— Можете в обиходе называть меня просто Саша…

Дроздов, дурачась, сообщил, в упор глядя на лейтенанта разбойными глазами:

— А я — Витёк.

И с этой минуты твердо определил свое отношение к Санчилову, как к «дохлому либералу».

«Гад я буду, — дал он себе обет, — если запросто подчинюсь. Меня голыми руками не возьмешь!»

…Пренебрежение Дроздова вызывал и сосед по строю — правофланговый Грунев. Ну смехота одна! Этот Грунев, когда только мог, грыз угол носового платка, по рассеянности совал в сапог ногу без портянки. Дроздов не удержался — подложил ему как-то в спальне гантельку «под ребрышко». Пусть закаляется!..

А как Грунев отдавал честь?! Пальцы держал лодочкой, спина согнута — сатира и юмор.

Шагает — ноги заплетаются, недаром его Крамов учит ходить, по линии на плацу.

И если Грунев «шаг печатает» — тут и вовсе до колик насмеешься: от макушки до пят весь вздрагивает и так напрягается, что вот-вот от него ток пойдет. Левой ногой шагнет и левой же рукой взмахивает… Сержант говорит — никакой координации движений. И воинского соображения. Когда надо ползти по-пластунски, падает на противогаз так, что ребра трещат. Нет того, чтобы догадаться противогаз сдвинуть.

По твердому убеждению Дроздова, Грунев был рохлей, размазней, лопухом. Как иначе назвать человека, который в свободную минуту, перевив ноги и опершись плечом о стену, читает книгу и, как тетерев, глохнет? А потом, словно очухавшись, поднимает голову и говорит так, никому:

— Оказывается, философ Спиноза был оптиком.

— Свисток! — только и находит, что ответить Дроздов, словом этим выражая свое презрение к никчемному книгоеду, норовящему читать даже в столовой.

Когда они первый раз поехали в баню и Дроздов увидел голым этого растяпу, который, неуклюже ступая, нес на вытянутых руках перед собой шайку с водой, он не смог удержаться от смеха и крикнул братве:

— Гля, Груня до воду пошла…

Так с тех пор Грунева и стали называть Груней, безошибочно вложив в это прозвище что-то девчачье, что было в облике Грунева: в загнутых ресницах, бархатной коже лица, высоких бедрах.

Однажды Грунев попросил Дроздова помочь ему вырыть окоп.

Дроздов ответил с нескрываемым презрением к растяпе:

— Нашел няньку! Табачок врозь!

Владлен изнемогал от злых подтруниваний Дроздова, от, как ему казалось, жестокости сержанта Крамова и его «рычанья», от «дурацких требований» строевой службы.

— Груня, к командиру полка, бегом на полусогнутых! — выкрикнул Дроздов, появляясь в казарме.

— Зачем? — испуганно уставился на своего мучителя Владлен, лихорадочно перебирая в памяти, что он такое сделал, из-за чего может вызывать сам подполковник? Или это очередной розыгрыш и сейчас Дроздов скажет: «Отставить… Прошу пардону от всей глубины моей мелкой души».

— Ну, что ты, в самом деле, выдумываешь? — с надеждой в голосе сказал Грунев.

Но Дроздов уже серьезно посоветовал:

— Рви когти — командир не любит ждать!

Грунев судорожно одернул гимнастерку, пробежал пальцами по ее пуговицам — все ли застегнуты — и пошел к выходу.

— Каждая сосиска думает, что она колбаса, — пренебрежительно пробурчал Дроздов вслед Владлену.

Эх, жаль, не его вызвал подполковник. Он бы показал, как надо подходить к начальству, громко докладывать, не то, что эта мямля.

Грунев миновал военторговский магазин, где еще сегодня утром покупал леденцы, миновал заправочную станцию у парка боевых машин и асфальтовой дорожкой, обсаженной кустами сирени и маслин, стал приближаться к кирпичному одноэтажному зданию штаба полка.

Возле самого порога стояла урна в виде воробья с разинутым клювом, а на бордовом щите висел набор скребков, веничков, щеток для обуви.

Грунев, с сожалением поглядев на свои довольно замызганные сапоги, потер без особого успеха их щеткой и поднялся по ступенькам в штаб.

В коридоре на стенах вывешены какие-то графики, распорядки, наставления дежурному по штабу. Из строевой части вышла девушка в военной форме, посмотрела на Грунева, как ему показалось, строго. У телефона дежурил дневальный. В первом коротком ответвлении коридора, в самом конце его, замер часовой у полкового знамени.

Грунев отдал честь знамени. Крамов говорил им, что часовой у знамени стоит два часа. И доверяют этот пост лучшим. В Отечественную войну, когда полку не давалась вражеская высота, командир приказал вынести боевое знамя вперед. К нему рванулись бойцы, словно защищая грудью, и взяли высоту. И вот теперь оно здесь: в шрамах, пропахшее порохом, с двумя орденами на полотнище и орденскими лентами на древке.

Перед дверью, обитой коричневым дерматином, с табличкой «Командир полка» Грунев приостановился, поправил ремень, судорожно вобрал воздух и постучал.

— Войдите, — послышалось из-за двери.

— Товарищ подполковник, рядовой Грунев по вашему приказанию… пришел… явился…

— Прибыл, — мягко поправил Владимир Петрович и внимательно поглядел на неуклюжего юношу.

Подворотничок у него пришит неумело и словно бы немного вывернут наружу. Гимнастерка топорщится. На висках волосы выцвели пятнами и от этого кажутся пегими.

— Садитесь.

Грунев перемялся с ноги на ногу и осторожно сел на самый край стула, шаркнув подошвами.

Владлен не знал, надо ли, если сидишь у командира, снимать пилотку, и эта мысль мучила его.

До сих пор Владлен видел командира полка только издали, а теперь боялся поднять на него глаза и разглядеть получше. Он вспотел и, рукавом гимнастерки вытерев пот со лба, решал, куда девать руки. Наконец положил их на колени.

— Ну, как служба идет? — добро поглядев на Грунева, спросил подполковник. Голос у него густой, но гибкий.

— Ничего, — ответил Грунев так, как говорят «ничего хорошего», и посмотрел не на Ковалева, а поверх его головы, словно боясь встретиться с глазами командира полка.

— Рука зажила?

Грунев покраснел. Как надо ответить по уставу? «Так точно». Но сейчас разговор застольный.

— По легкомыслию я тогда… — извиняющимся голосом сказал он. — Зажила совсем. Вот. — Владлен положил на стол правую руку, показывая рубцы на ладони.

— До свадьбы и рубцов не будет, — улыбнулся подполковник.

— Я убежденный женоненавистник! — с неожиданной откровенностью выпалил Владлен.

— Это почему же подобная немилость? — озадаченно спросил Ковалев, вспомнив, что когда-то нечто похоже заявлял его друг Семен Гербов, а потом поразил молниеносной женитьбой.

— Да уж так! — еще гуще прежнего покраснел Грунев, сердясь на себя, что завел недостойный солдата разговор, скосил глаза влево.

У двери на стене висит лампа аварийного освещения. На ее деревянной подставке надпись: «Ответственный — ефрейтор Тучков».

«Даже это предусмотрено», — изумленно отметил Грунев.

«Совсем неоперившийся, — подумал Ковалев, — но, видно, неиспорчен и очень правдив. Интересно, как мой Петька относится к этим вопросам?»

По установившейся традиции раза два в году в полк приглашали юнцов из школ, профтехучилища. Им показывали технику, водили по учебным классам, разрешали посмотреть развод караула и внутреннего наряда. Они так же, как этот парень, робели, наверно, кое-что прикидывали, думая о своей будущей военной службе, задавали неожиданные вопросы: «А кто гладит форму?»

— Вы до армии с бабушкой жили? — спросил Владимир Петрович Грунева.

— Совершенно верно, — удивлённо вскинул густые, длинные ресницы Владлен, — как вы угадали?

Это у него прозвучало искренне и по-домашнему.

— А почему вы ей редко пишете?

Дело в том, что Владимир Петрович получил вчера от бабушки Грунева письмо. «Дорогое командование! — писала она. — Я обеспокоена тем, что наш Владик молчит. Наверно, это неспроста. Сообщите, пожалуйста, как его здоровье?»

Грунев действительно давно не писал бабушке, не до того было. И о чем писать-то? Что тяжко, что вот с рукой… Так у нее сердечный приступ начнется.

— Я напишу, — тихо пообещал он.

— Не обижайте ее.

— Ну что вы! — торопливо произнес Грунев, и его карие глаза словно бы далее подернулись слезой. — Не сомневайтесь…

— А трудностей армейской жизни не бойтесь, — сказал подполковник, — они себя оправдают. Вы читали в комнате Славы историю нашего полка?.. Был в нем молодой волгарь Дмитриев… Его батарея вела бой на реке Аксай. Наблюдатель Дмитриев окопался на кургане, стал передавать важные ориентиры. Но фашисты его засекли. Сначала минами хотели накрыть — не удалось. Выслали отделение автоматчиков… Дмитриев всех уничтожил из ППШ. Тогда в облаву пошло до взвода фашистской пехоты — кругом ползли на курган… Дмитриев видит — не уйти ему, патроны кончаются. Вызвал огонь батареи на себя… Его позже мертвым нашли… И здесь же — фрицев тридцать перебитых.

Ковалев помолчал.

— Был тихий, незаметный паренек… Даже застенчивый…

Грунев вспомнил портрет Дмитриева в комнате Славы, ясно представил себе и этот бессмертный курган, и героя на нем…

— Не бойтесь трудностей армейской жизни, — повторил подполковник. — Знаете, как в беге, когда преодолеваешь критическую точку усталости и появляется второе дыхание?

Это Грунев уже знал и согласно кивнул. Впервые за весь разговор он безбоязненно посмотрел на командира полка.

— Ну, желаю вам ратных удач. — поднялся Ковалев и крепко пожал руку тоже вставшему Груневу, — верю в вас…

— Разрешите идти? — каким-то ликующим голосом спросил Грунев.

— Идите.

Он старательно повернулся через левое плечо, немного качнувшись влево, но выровнялся, вышел из комнаты.

«Ничего, — подумал Ковалев, — основа у него неплохая. Старателен, совестлив. Надо помочь освободиться от бабушкиного тепличного воспитания, подсказать кое-что Санчилову — и будет солдат как солдат… Сергей Павлович и не с такими справлялся».

Мысль о Боканове возникала неизменно и всякий раз, когда наталкивался на трудный случай, когда недоволен был собой.

…Грунев пересек двор военного городка как в тумане: ему пожал руку сам командир полка! И сказал, что верит в него. Да он горы своротит, чтобы доказать, что в него можно верить! Да он… Вот завтра же начнет дополнительно заниматься, три раза пробежит по лабиринту полосы препятствий. Костьми ляжет, а пробежит!

Навстречу шел сержант Крамов. Грунев, шагов за шесть вытянулся, прижал к туловищу левую руку, до отказа повернул голову влево, приложил ладонь к пилотке.

«Смотри ты, — приятно удивился Крамов, — ученье впрок». И, ответив на приветствие, продолжал свой путь.

В спальне налетел с расспросами Дроздов:

— Ну, что, Груня, получил питательную клизму?

Владлен посмотрел снисходительно, на полных губах его заиграла ироническая улыбка.

— О чем речь была? — допытывался Дроздов, словно обшаривая глазами лицо Грунева.

— Допустим, об армейской жизни, — скупо ответил Владлен.

— О ней с лапшой говорить — пустяшное дело, — пренебрежительно скривился Дроздов.

И вдруг этот тихоня рассвирепел. Сжимая кулаки, наступая на обидчика, закричал тенорком:

— Не имеешь права оскорблять! Чтоб это в последний раз!

В возбуждении Грунев говорил быстро, захлебываясь, слова будто наталкивались друг на друга, громоздились, теряя окончания, пузырясь.

Дроздов, уже привыкший мимоходом подтыривать Грунева, даже растерялся.

— Псих, а не лечишься, — пробормотал он, надевая темные очки, и вышел.

Очки эти врачи прописали из-за конъюнктивита носить несколько дней. И хотя сроки уже все истекли, Дроздов не торопился распроститься со своей, как он считал, привилегией: где надо и где не надо важно надевал очки.

До армии Аким Крамов работал слесарем на станкостроительном заводе в Новосибирске и учился в вечерней школе. Так сложились семейные обстоятельства. Отец, тоже рабочий, внезапно умер, а были еще брат, сестра и часто болеющая мать. Значит, становись кормильцем.

Аким работал старательно. Относились к нему в цехе с большим уважением. Приняли в партию. Он мечтал о ракетных войсках, попал же в мотострелковый полк. Но, как человек долга, и здесь нес службу на совесть.

Крамов терпеть не мог неисполнительность, разболтанность, называл их разгильдяйством, и еще первое знакомство с Груневым, во время начальной подготовки, вызвало праведный гнев сержанта.

Рядовой Грунев был человеком, на которого, как считал Крамов, ни в чем нельзя было положиться. Решительно ни в чем!

— Рядовой Грунев, почему опоздали в строй? — спрашивал он строго.

— Часы подвели…

— Рядовой Грунев, почему расплескали воду?

— Совершенно случайно.

— Рядовой Грунев, почему не выполнили точно наряд?

— Мне плохо объяснили.

— Почему обувь не чищена?

— Не отчищается…

— Почему плохо выбриты?

— Я уже неоднократно объяснял: быстро растет…

Нет, просто этому разгильдяю лень было лишний раз побриться, почистить обувь, сменить подворотничок, но зато он охотно употреблял раздражавшие Акима выражения: «не исключаю», «весьма вероятно», «по здравому размышлению», «не может быть двух мнений», «странное совпадение»…

— Ну, а сами-то вы когда-нибудь виноваты бываете?

На такой вопрос Грунев ответа не давал, только обреченно опускал голову. «Конечно же, он никогда ни в чем виноват не был, все случайно и не стоит разговора», — сердито думал Крамов.

— Вы понимаете, чем может обернуться в бою безответственность? — наседал он. — Все должно быть в ажуре!

Это у Крамова любимое слово, как и слово «кондиция».

Сержанта возмущали в Груневе и его медлительность, и то, что ходил он, немного загребая носками, и полная житейская неприспособленность. Даже манера еды, когда тот меланхолически бултыхался ложкой в тарелке с борщом или измельчал на тончайшие волокна кусочки мяса и, прежде чем отправить их в рот, старательно рассматривал, словно решая, следует ли есть или все же воздержаться?

Большую часть времени Грунев пребывал в состоянии отрешенности, будто умышленно отгораживался от мира реального, и Крамов во всем этом усматривал небрежение службой, а подобное, в его представлении, было смертным грехом!

Порой сержанту хотелось взять Грунева за плечи и потрясти, чтобы очнулся, чтобы зажглись у него в глазах огоньки хотя бы возмущения.

Разговоры «педагогические» Крамов не признавал — не дети. Сунулся было к Груневу со строгой воспитательной проповедью, но тот с такой вынужденной покорностью слушал и не слышал его, такое унылое нетерпение было написано на его лице — когда же оставят в покое? — что Крамов в сердцах плюнул и ушел. Решил, что лучший способ воздействия на этого горе-вояку — почаще посылать в наряд вне очереди на кухню картошку чистить и тем довести его до нужной солдатской кондиции.

Сержант готов был согласиться с Дроздовым, однажды случайно услышав его отзыв о военных навыках Грунева: «Тундра!»

Да, это была глухая и безрадостная тундра. Хотя и сам Дроздов изрядная штучка! Соловей-разбойник.

— Рядовой Дроздов, что за свист?

— Полководца Груню кличу…

— Хотите наряд заработать?

— Это мне, что слону грушу съесть.

С трудом сдерживая гнев, сержант медленно, словно через силу, говорит:

— Прекратить клоунаду! Как разговариваете с командиром?

— Виноват. Молодой. Исправлюсь.

Даже непонятно: из рабочих, и вот такой шаткий характер. Только и норовит не подчиниться. Все трубы дуют «ре», а ему непременно надо «фа». Уже получил свое и за опоздание в строй, и за то, что медленно выполнял команду «равняйсь», и за то, что не отдал честь.

Такого надо взнуздывать!

Крамов настолько увлекся борьбой с разгильдяем, что когда недавно Дроздову разрешили пойти на переговорную и он возвратился на занятия с опозданием, сержант сухо спросил:

— Давно наряд не получали?

Напоминание Дроздова, что отпущен он был не без участия Крамова, заставило сержанта неловко хмыкнуть.

Не однажды думал Аким: «Вон сержант Мальцев из соседнего взвода… Сто́ит показаться вдали начальству, как начинает шуметь на своих подчиненных, ярится, разносит… А уйдет начальство — Мальцев заискивает перед нарушителями, мол, сами понимаете, вынужден… вы уж, братцы, не обижайтесь, свои люди — сочтемся».

Аким так не мог и не хотел. Все надо на совесть!

Тот же Мальцев договаривался, кого из подчиненных и о чем станет он спрашивать в присутствии командира роты. «И чтобы лес рук был, — наставлял сержант, — кто не знает, пусть левую поднимает, я его не вызову…» Возмутительное очковтирательство! О нем надо говорить на партийном собрании.

В Ростовском университете, где учился Санчилов, были у них по пятницам, с утра до вечера, военные занятия, а летом старшекурсники выезжали в лагеря.

Эти занятия и военные лагеря даже доставляли Александру удовлетворение. Он быстро овладел строевой подготовкой, лихо решал задачи по топографии. И когда подполковник с военной кафедры — неразговорчивый мужчина с седеющими усами — как-то похвалил Александра, заметив, что у него есть данные для офицерской службы, юноша усмехнулся: «Семейные традиции». У них дома висела в столовой фотография деда — полного георгиевского кавалера.

В свое время Александр увлекался музыкой, даже закончил музыкальную школу, бредил театром — был завсегдатаем драмкружка..

И к новому своему увлечению делом военным не относился как к чему-то, что может определить всю его жизнь.

Санчилов успешно прошел университетский курс военных наук, а получив звание лейтенанта запаса, совсем по-мальчишески подумал: «Интересно, выдадут ли мне в части пистолет?»

Отец Александра — доктор математических наук — про́чил сына в аспирантуру. Но сын уперся:

— Я отслужу в армии, — категорически заявил он.

Вопрос был принципиальным: не пользоваться протекцией, сделать не то, что хочется, а то, что должен по новому закону.

— Но два года? — с сожалением произнес отец.

— Ничего, отдам долг, аспирантура никуда не денется.

— Но два года!! — уже с нажимом повторил отец. — И будет ли тебя ждать Леночка?

Вот о Леночке он совершенно напрасно… В конце концов чего стоит чувство, неспособное на двухлетнее испытание? Да и потом это абсолютно их личное дело…

— Слушай, папа, — решительно сказал Александр, — ты в сорок первом уходил на фронт добровольцем. На что же толкаешь теперь меня?

Отцу ничего не оставалось, как сдаться.

«…Ну, хорошо, отца я осилил. Но служить под началом Чапеля?! Майор как-то заявил: „А что, по-вашему, штык-молодец теперь ничего и не стоит?“

Стоит-то он стоит, да ведь и семидесятые годы XX века никуда не спрячешь! Подполковник Ковалев недавно собрал командиров взводов, говорил, как необходимо применять наши технические знания в новой армии… Ну и сам я не слеп. Вижу, что к чему.

Так что, товарищ Чапель, штык вы не переоценивайте».

Будний полковой день, круто замешанный на солдатском поте, должен был начаться с минуты на минуту. В казарме досматривали последние сны.

Почмокивал полными губами Грунев: ему снилось, что бабушка наполняет большую, в зеленых разводах, кружку топленым молоком. Скрипел зубами Дроздов…

Пахло застоялым воздухом. На табуретках, возле коек, лежало обмундирование, выстроились ряды кирзовых сапог, прикрытых портянками.

Ровно в шесть раздалась громкая команда побудки:

— Рота! Подъем!

Дроздов вскочил сразу, словно только и ждал этой секунды. Правда, пробормотал: «Бог дал отбой и тишину, а черт подъем и старшину».

Грунев помедлил, поворочался, но тоже кинулся к одежде.

— Подъем! — неумолимо требовал дневальный.

Нарастал топот ног. Без гимнастерок бежали на физзарядку.

Сунув полотенце одним концом в карман брюк, держа в руках зубные щетки и порошок, мчались в умывальные и под душ.

Синие одеяла заправляли, как по нитке, и койки замирали в аскетической строгости. Вытряхивали коврики, выстраивали тапочки «ни шагу назад». Уборщики распахивали окна и протирали их.

Дроздов надраивал пол «Яшкой». Это сооружение изобрел он сам. На широкую перекладину длинной палки намотал старую, изношенную шинель, выпрошенную у старшины. Поверх огромного валика с удовольствием садился левофланговый маленький солдат Бесков, и Дроздов с азартом натирал пол.

Азат Бесков довольно улыбался, при этом его небольшие, редкие усики смешно топорщились. Груневу Азат был по душе: веселый, доброжелательный человек, с глазами, поставленными немного вкось и похожими на мохнатые веточки темной ели. Азат стеснялся, что плохо говорит по-русски, и Владлен охотно читал ему вслух, учил русской речи. Вчера Бесков, начистив мундир, сказал Груневу: «У меня солнушко в пугвичках».

…Радио передавало об отважной семерке космонавтов на орбите, о звездах необычной сварки. Дроздов, приостановив «Яшку» восхищенно вздернул голову:

— Наши дают!

Диктор перешел к рассказу о международном симпозиуме в Алма-Ате, посвященном приближающемуся столетию со дня рождения Ленина…

— Товарищ лейтенант, взвод на утренний осмотр построен, — доложил во дворе сержант Крамов.

— Проверить внешний вид, — приказал Санчилов.

Собственно следовало сказать: «Произвести осмотр», — непростительная ошибка. Интересно, заметил ли ее Крамов? Конечно, заметил. Пока он доложит о результате осмотра старшине роты, надо показать конспекты сегодняшних занятий старшему лейтенанту Борзенкову.

Из коричневой полевой сумки с картой, компасом, цветными карандашами Санчилов достал тетрадь, пробежал глазами первую страницу, отправился к командиру роты.

Шаг у Санчилова легкий, чувствуется, что он все же спортсмен, даже ноги «кавалериста» придают походке небрежную бравость.

— О! Вера! — обрадовался Владимир Петрович, когда жена появилась дома и, стряхнув с капюшона капли дождя, стала стягивать сапожки.

— А ну давай помогу.

— Нет-нет, я сама… Пришлось раньше уйти из больницы. Завтра областная конференция терапевтов, надо продумать выступление.

У Веры часто менялось выражение лица. Оно было очень разным в усталости и веселье, взбудораженности и покое. Менялся блеск глаз, то ложилась на них тень печали, то появлялась смешливая задорность.

Сейчас Вера была утомлена и резче проступили складки от носа к уголкам губ.

Владимир Петрович снял с жены плащ, повесил его. Каштановые волосы Веры пахли дождем и, едва ощутимо, духами.

— Я сегодня дала изрядный бой показухину из горздрава, — возбужденно, но как-то и устало произнесла Вера. Война с заместителем заведующего горздрава у нее была давняя. — Ты представляешь, додумался: ему открывать новый родильный дом, так для глаз начальства, на время открытия, хотел взять в моем отделении те красивые кресла, что я с таким трудом получила у шефов.

— Отдала?

— Чёрта с два! И сказала ему вещи малолестные…

Владимир Петрович улыбнулся одними глазами.

— Так держать, воительница! А обедать будем вдвоем — мама с Машкой ушли в кино.

Он любил слушать рассказы Веры о коллегах, больных, поисках в лечении таинственной и коварной аллергии. О каком-то слесаре Анашкине, приговоренном врачами к смерти. Вера усиленно скрывала от Анашкина его положение, а потом все же спасла этого Анашкина.

Вероятно, сказалось не только самоотверженное лечение, но и то, что Анашкин безоглядно поверил в своего врача: кто-кто, а Вера Федоровна его вызволит. Этот внушенный ему оптимизм оказался, быть может, решающим лекарством.

Вера была врачом «божьей милостью», одержимой, проводила ночи у постели больных. Для нее святая святых — гиппократовское откровение: «Чисто и непорочно проводить свое искусство». При этом Вера не рисовалась, для нее действительно не существовало на свете ничего выше долга помогать людям, ограждать их от напастей.

Если Вере необходимо было срочно положить на обследование больного, она переворачивала вверх дном горздрав, но добивалась своего. И как свирепела, когда благодарные больные пытались сделать ей подарки.

— За кого вы меня принимаете?! — возмущалась она.

Куда бы ни забрасывала их судьба — в края, где обжигал пятидесятиградусный мороз или где пыль душила летом, а весной не спасали и резиновые сапоги, — Вера не раскисала. Даже в тундре, в городках, куда добраться можно лишь на гусеничных транспортерах, в «медвежьих уголках», палатках на семи ветрах, в берендеевых кущах находила она себе занятие.

Каждый сигнал боевой тревоги был сигналом и для нее. В углу всегда стоял наготове «тревожный» чемодан со всем необходимым Ковалеву. Но Вера умудрялась сунуть в этот чемодан в последнее мгновение еще и бутерброд, и пирожок, и горсть карамелек.

Через несколько минут муж исчезал, а тревога оставалась с Верой. Как пройдут «бой», учения? Когда возвратятся? Успеет ли приготовить к этому моменту любимый Володей пирог с мясом и капустой?

Вера нервничала и переживала, если у мужа что-то не ладилось. Капитаном споткнулся он так, что звон пошел по всему военному округу — нагрубил начальству. Вера матерински врачевала Владимира.

Она гордилась удачами Ковалева, ценила и поощряла его правдолюбие. Никогда интересы карьеры, служебного благополучия мужа не ставила выше порядочности, скромности и в этих правилах да в уважительном отношении к профессии отца воспитала и детей.

Что кривить душой, встречал Ковалев и таких офицерских жен, что интересовались службой мужа лишь постольку, поскольку это определяло их собственное благополучие. Узнав же о переводе «в дыру», грозились разводом, а то и разводились или оставались сторожить квартиру.

Даже Верину склонность «воспитывать мужа» — какой жене это не свойственно? — Ковалев воспринимал, как неотъемлемую и естественную часть их жизни. Наоборот, раз «воспитывает», значит, все идет своим чередом, все в полном порядке.

Ковалевы устроились на кухне. Владимир Петрович зажег газовую плиту, поставил разогреть суп. Ему нравилось, если он имел хотя бы малейшую возможность, «ухаживать» за женой. Было приятно, когда она сидела вот так, скрестив на груди маленькие сильные руки — редко могла Вера позволить себе подобное, — а он заботился о ней.

— Чудовищно устала! — призналась Вера. — Досталось нам… — Она потерла висок. — Тяжелейший случай диабетической комы…

…Семнадцатилетнюю студентку техникума Свету без сознания привезла в больницу мать.

Как выяснилось, Света уже несколько лет болела диабетом.

На этот раз возникли роковые наслоения: с тяжелой ангиной девушка пошла сдавать трудный для нее экзамен. Первой сдав его, возвратилась домой и, как решила мать, уснула. В действительности же часа четыре пролежала в своей комнате без сознания, прежде чем попала в больницу. Срочно стали вводить инсулин. Час шел за часом, а Света не приходила в себя.

По всем медицинским канонам ее следовало считать погибшей. Но Вера все вводила и вводила инсулин. Не хотела сдаваться, на что-то надеялась. И упорство совершило чудо. Света приоткрыла глаза, тихо попросила пить.

Владимир Петрович представил себе эту борьбу Веры за жизнь девушки, и волна нежности подступила к его сердцу.

Ковалев иногда заезжал к Вере в больницу. В белоснежном халате, шапочке, озабоченная и серьезная, она сосредоточенно рассматривала рентгеновский снимок, что-то вписывала в историю болезни.

Ему нравилась видеть, как доверчиво слушают ее больные, как «докладывают» сестры и врачи, как принимает она решения. Нравилось ощущать ее собранность, ответственность.

— Ну и денек сегодня выдался! — закончила Вера свой рассказ о Свете.

Вера уже несколько дней жаловалась на головные боли, на то, что покалывает сердце, но, как большинство врачей, не обращала на это внимания.

— Ты измерила себе давление? — спросил Владимир Петрович.

— Больше мне нечего было делать! Вот сейчас поем — и все пройдет.

— Это не разговор, — сердито произнес он. — Или не для тебя классическое: «Врач, исцелися сам!»

— Володя, я присмотрела в универмаге новый плафон для кухни… — совершенно неожиданно объявила Вера.

Это у нее пунктик: забота об уюте, пусть нестойком, ломком, но пока они здесь, ей хотелось, чтобы все было вылизано, вычищенно. Не щадя себя, затевала побелку квартиры и старалась закончить ее, пока муж на учениях, чтобы к его приезду все оказалось убранным, вымытым, сияло. И мать к этим делам не допускала.

Владимир Петрович огорчался, что Вера не желала в таких случаях пользоваться его помощью, но ничего не мог поделать, и в каждый свободный час Вера продолжала натирать полы, сдирала и стирала занавески, сердилась на мужа, что он по-солдатски равнодушен к украшению быта.

Когда она уж очень расходилась, Владимир Петрович, охлаждая, спрашивал:

— Ты ящики не выбросила?.

Об этих ненавистных ящиках для перевозки самых необходимых вещей при переездах она старалась не думать. Пусть подольше пылятся там, где-то в подвале, глаза бы их не видели! Вера не хотела мириться и не мирилась с бивуачным образом жизни и поэтому вечно искала скрытые резервы уюта, выписывала журнал «Новые товары», вносила в облик квартиры свой стиль.

— Даже если суждено нам быть здесь год, — убежденно говорила она мужу, — удобство, красота должны окружать нас и в этот год.

Вере претило местничество тех офицерских жен из военных городков, что будучи «подполковницами», чурались общаться с «лейтенантшами» и поглядывали на них сверху вниз. Для нее главное было — хороший ли это, интересный ли человек? Она охотно дружила с молоденькими «офицершами», обсуждала с ними фасоны платьев, делилась опытом житейским, и, как чуму, обходила обывательниц. Терпеть не могла, например, мадам Градову именно за приверженность той к сплетням, накопительству, обожествлению вещей. Но зато как весело было на «ковалевских вечерах». Вера охотно пела, танцевала, играла на пианино, была неистощима на выдумки.

— Володя, есть у тебя солдат Дроздов?

— Из Таганрога? — удивленно посмотрел Владимир Петрович.

— Да…

— Есть…

— Ну как службу несет?

— А почему тебя это интересует?

— Моя подруга Женя — помнишь, я с ней в Сочи познакомилась? — его заводская воспитательница.

— А-а-а… Солдат как солдат.

— Ничего, если Женя как-нибудь к нему приедет?

— Что же здесь такого? Матери приезжают…

— И у нас остановится?

— Да пожалуйста… Буду рад.

— Он ей шлет такие письма: «С горячим армейским приветам к Вам и массой наилучших пожеланий… Я жив, здоров, самочувствие хорошее, чего и Вам желаю…» На конверте печатными буквами выводит: «Шире шаг, почтальон!», а послания заканчивает неизменной строчкой: «Жду ответа, как соловей лета».

— Да уж ничего не скажешь — соловей, — усмехнулся Владимир Петрович.

— А вот от нашего Ковалева-младшего давно вестей нет, — с тревогой сказала Вера.

— А ты бы хотела получать письма каждый день? — резонно возразил Владимир Петрович. — Парень осваивается в новой обстановке.

…Около месяца тому назад Ковалев пробыл сутки в Минском суворовском училище. Уж очень просила об этом Вера. Он сел в свою «Волгу» и повел ее на Минск. В пути был привал, а утром, оставив машину на стоянке, Ковалев подходил к длинному светло-серому зданию в центре города.

Сюрприз ждал Ковалева при знакомстве с воспитателем Петра. Им оказался капитан артиллерист Федор Григорьевич Атамеев, который поступал в их суворовское в год выпуска Ковалева.

Атамеев высок, крупные черты лица его резко очерчены. Рубленным подбородком, прядью, опадающей на лоб, он похож на Маяковского. А голос у Федора Григорьевича негромкий, речь медленная. К такому несоответствию не сразу привыкнешь, первое время кажется: сдерживает себя человек.

После артучилища и командования батареей потянуло Атамеава сюда, воспитывать суворовцев. Мастер спорта, альпинист, он мог бы возглавить в военном округе, как ему и предлагали, службу военного туризма, это подполковничья должность. Но Атамеев отказался…

— Ну, как мое чадо? — спросил Ковалев у Федора Григорьевича, когда они сели в одном из пустующих классов.

— Акклиматизируется… Есть в нем военная закваска… Пойдет… Вы не хотели бы посмотреть наши кабинеты, пока рота возвратится со стрельб?

— Конечно, хочу…

Атамеев начал с кабинета физики. Здесь распределительный щит, телевизор «Горизонт», собранный самими ребятами, электронный осциллограф. Капитан, словно бы мимоходом, но с явным удовольствием, включал механизм, опускающий шторы, прикасался к киноаппарату, приподнимал механизированную указку.

— Подводка электропитания к каждому столу… Пульт управления с радиоподключением…

Они зашли в лингафонный кабинет, где обычно проходили уроки иностранного языка: магнитофоны, устройства для двухсторонних переводов и коррекции разговора, озвученные диафильмы, записанные тексты… Пульт преподавателя.

— Как усваивают? — спросил Ковалев.

— Отменно, — кратко ответил Атамеев.

Они снова возвратились в пустой класс, сели за стол друг против друга.

— Тяга в суворовское усилилась… — сказал Атамеев.

— А то, что вы теперь принимаете пятнадцатилетних с восьмиклассным образованием, осложнило или облегчило работу?

— И то и другое. Решение поступить в суворовское стало осмысленным… Дисциплина — выше, чем в наше время. — Скупо улыбнулся, глаза его потеплели. — За первый год не успевают созревать круговая порука, умение лукавить, лавировать… А второй год уже выпускной — не до того. Труднее же прежнего потому, что только за два года надо преодолеть и тепличность, и психологически подготовить к службе в совершенно определенном роду войск. Да и приходят с почти сложившимися характерами… А предупреждать, как вы знаете, легче, чем переделывать…

Лагеря у нас не столько оздоровительные теперь, сколько воинские. Марш-броски… Военно-инженерная подготовка… Связь… Но есть и такие предметы, как этика, эстетика. А принципы воспитания все те же: учить — доверять — проверять — поощрять… Избегать морализирования… Главное — положительные примеры.

Атамеев достал из полевой сумки книгу Зорина «Опыт воспитания суворовцев». Ковалев увидел ее впервые.

— Помните, был у нас начальником политотдела? — спросил Атамеев.

— Еще бы не помнить! — Владимир Петрович полистал книгу. — Нет уже Степана Ивановича в живых…

Они помолчали. Раздался электрический звонок. Атамеев вышел ненадолго из класса.

— Сейчас Петр ваш придет. Увольнение даем ему до вечера.

— Не многовато ли?

— Наверстает…

Через полчаса Ковалев с сыном вышел из ворот суворовского училища.

Петр очень вырос, возмужал, в уголках губ его появились темные волоски, голос ломался.

Они вошли в парк, остановились у канала.

— И в какой род войск ты надумал идти? — спросил отец.

— В авиацию, — как о деле, окончательно решенном, сказал Петр.

— Почему?

Петр метнул в отца быстрый взгляд:

— Дед был летчиком.

Владимир Петрович внимательно посмотрел на сына. Ему сейчас было столько же, сколько суворовцу Володе Ковалеву, когда к ним в класс впервые вошел воспитатель Боканов.

И разве тот суворовец не имел своего мнения, своих желаний, независимости суждений и собственного представления о жизни? Вероятно, все это надо уважать и не думать, что перед тобой несмышленыш. Пятнадцать лет, это уже не мало!

Некоторое время они шагали молча по дорожке парка. Шуршали под ногами листья, на ветках сидели нахохлившиеся воробьи, редко, неохотно чирикали.

— Мне выдали суворовское удостоверение, — сообщил Петр и достал книжечку с фотографией. На ней он — совсем взрослый. — Скоро буду прыгать с парашютом. У нас многие идут в десантные войска.

— Автодело изучаете?

— А как же! Полностью пересели с коня на машину… — тонким голосом подтвердил Петр. — Надо будет еще заработать удостоверение альпиниста…

Отец посмотрел вопросительно.

— В прошлом году суворовцы были на Эльбрусе… — Это Петр сказал уже баском. — На перевале Донгуз-Орун — там в Отечественную войну воевал 242-й горнострелковый батальон — ребята нашли альпийские «кошки», ржавый пистолет с обоймой, продырявленные термос, каску, штырь от ледоруба. Представляешь? Приволокли все это в наш музей… А на вершине Эльбруса оставили свои погоны…

Ковалевы долго бродили по городу. Сначала попали в парк Челюскинцев возле ботанического сада, потом, вспомнив, что матери надо привезти белорусский гостинец, заглянули в магазин «Алеся».

Чудно́ было читать на афишах, что идет фильм «Кот у ботах», в ресторане заказывать «бульон с колдунами».

Город был наполнен приветливыми людьми. Шли троллейбусы на часовой завод и к МАЗу, издали виднелось Комсомольское озеро.

— А ты как сюда приехал? — спросил у отца Петр.

— Своим ходом…

— Правда? — встрепенулся Петр. — Па, давай съездим в Хатынь?

Владимир Петрович мысленно упрекнул себя, что не догадался предложить это сам.

На стоянке они сели в машину и, расспросив, куда ехать, двинулись в путь. Стал накрапывать дождь. Над дорогой повисли низкие серые тучи. Менее чем через час Ковалевы были у мемориала.

Все двадцать шесть хат тихого лесного сельца, вместе с жителями, сожгли каратели в марте сорок третьего года. Лишь одному колхозному кузнецу, Иосифу Иосифовичу Каминскому, удалось вырваться из огня с мертвым пятнадцатилетним сынам Адамом.

И сейчас, отлитый в бронзе, стоял над Хатынью кузнец, держа на руках обуглившееся, прошитое автоматами тело подростка. В огне остались другие дети Каминского — Адепа, Ядвига, Миша, Випа…

Открыты калитки в сожженные дворы, высятся только трубы. На каждой из них, на медной дощечке, — имена убитых. Сто сорок девять…

Вот целая семья Иотко. Отец, мать, семеро детей. Младшему — Юзику — был тогда год.

Мерно бьют колокола, поют реквием всем белорусским Хатыням…

А надпись на белом мраморе взывает: «Люди добрые, помните…»

Сумрачно темнеет бор вокруг Хатыни. Юзику сейчас было бы под тридцать…

Ковалев снял фуражку, и сын сделал то же.

Молча возвращались они к машине.

Было часов пять вечера, когда поезд остановился у вокзала города, где Ковалев более двух десятков лет назад окончил суворовское училище.

Владимир Петрович пошел вверх по взгорью. Высились корпуса огромного завода, целые кварталы многоэтажных домов; век стекла и алюминия энергично проложил свою трассу и здесь, лишив этот, прежде маленький, городок патриархальной тишины.

Собор, казавшийся когда-то огромным, словно бы врос в землю, сгорбился рядом с обступившими его новыми зданиями театра, универмага, Дома офицеров.

Припорашивал землю снег. Сквозь голые ветви акации проступало багряное небо в синей штриховке.

Ковалев миновал городской парк с дремлющими фонтанами. А вот завиднелись и колонны училища. Сердце Ковалева забилось сильнее. Кого увидит он сейчас?

Встречи в суворовском, в день его рождения, стали традицией. В разные годы приезжали Братушкин и Гербов, Кошелев и Мамуашвили. Прилетали и другие, слали письма, телеграммы.

Ковалеву задалось вырваться сейчас впервые за два десятка лет — так распорядилась воинская судьба, ревниво не выпускавшая его из жесткого круга обязанностей и неотложных дел.

Собственно, и теперь Ковалев очутился здесь вопреки, казалось бы, всем запретам службы: назначено инспектирование их дивизии, ждали высокое начальство.

Когда Владимир Петрович получил из Москвы письмо от Боканова, где Сергей Павлович просил: «Постарайся приехать хотя бы на несколько часов», то с горечью подумал: «Это невозможно».

Вчера, доложив командиру дивизии Алексею Уваровичу Барышаву о готовности полка, он уже собирался выйти из кабинета, когда генерал спросил, сняв очки и всем видом показывая, что служебная часть беседы закончена:

— Ну, а что дома-ш, Владимир Петрович? От сына вести есть-ш?

К этой особенности генеральской речи, прибавлять букву «ш» ко многим словам, не сразу привыкли, а привыкнув, перестали даже замечать.

Барышев знал, что Петр — в Минском суворовском и в свое время одобрил эту «наследственность».

— Парень, видно, прижился, — ответил Ковалев, — я был у него.

И вдруг Ковалеву захотелось показать генералу письмо Боканова. Он достал письмо из кармана кителя, протянул Барышеву.

— Вот… Получил от своего воспитателя, полковника Боканова.

Алексей Уварович снова надел очки, брови, словно бы седыми навесиками, легли на дужки, внимательно стал читать письмо.

К командиру дивизии Ковалев относился с большим уважением. Он начал войну сержантом, а закончил ее в Берлине командиром батальона, Героем. Академии Фрунзе, Генерального штаба сделали Барышева очень грамотным военным.

Генерал никогда не вызывал в дивизию офицеров без истинной необходимости и своим помощникам запрещал это делать, называя «заседательским зудом» склонность к необязательным, говорливым совещаниям, кабинетным бдениям. Иные из них офицеры прозвали КВН — клубом веселых и находчивых.

Не было такого случая, чтобы Барышев оскорбил или принизил своего подчиненного.

При всей строгости и взыскательности генерала с ним хорошо служилось, ни в чем никогда не хотелось его подводить.

Кончив читать письмо, Алексей Уварович задумчиво сложил его.

— Я понимаю, товарищ генерал, — как о деле само собой разумеющемся сказал Ковалев, — поездка моя сейчас, конечно, невозможна…

Барышев вскинул на него серые, немного усталые глаза.

— А, собственно, почему невозможна-ш? — спросил он.

— Но…

— Неужели вы так неуверены в своем полку-ш?

— Нет, но…

— А я думаю, поехать вам надо-ш.

Ковалев ошеломленно молчал.

— Непременно поехать надо. — Барышев даже слегка прихлопнул ладонью по столу, словно печать ставил. Возвращая письмо, сказал: — Вашему воспитателю передайте от меня привет-ш… А мы здесь без вас как-нибудь обойдемся… Уверяю вас-ш!

— Володя, — тихо сказал Боканов Ковалеву, — Алексей Николаевич Беседа оставил письмо. Просит, чтобы мы поговорили с его орлятами. Так сказать, педагогический заказ…

— Но когда?

— Отсюда все пойдут в ресторан, а мы на тридцать-сорок минут задержимся…

— С удовольствием…

— Тогда пошли…

Когда Ковалеву было столько же, сколько его Петру сейчас, тридцатидвухлетний Боканов казался ему стариком. Теперь эта разница в годах словно бы стерлась, и свои сорок Владимир Петрович не воспринимал, как стариковские, а в Сергее Павловиче, хотя и продолжал чувствовать учителя, но не на столько уж старше его, Ковалева.

Вообще произошли странные сдвиги в возрастных представлениях: Каменюка выглядел ровесником Ковалева, Павел Анатольевич Авилкин — старше Снопкова. В детстве разница в три-четыре года казалась огромной, ныне орбиты сблизились.

Дежурный по училищу, молодой горбоносый майор, привел Боканова и Ковалева в свою комнату.

Под настенными часами стоял, с трубой, вдавленной в слегка приподнятое колено, парнишка из музвзвода. Он вытянулся при появлении офицеров.

— Алехин, трубите сбор! — приказал майор, и горнист вышел.

…Актовый зал до отказа наполнен подростками. Боканов стоит перед ними, ждет, когда наступит полная тишина, таким знакомым Ковалеву жестом поглаживает ладонью щеку.

Владимир Петрович сбоку смотрит на воспитателя. «Все-таки время свое берет: стал сутулиться, вон складка пролегла на щеке. А так — всё те же большие, сильные руки, внимательные, не утратившие силу, глаза, неторопливость… В каждом из нас есть что-то от него. У одного — больше, у другого — меньше, но есть».

— В наше училище я пришел к исходу войны. А мой друг, полковник Беседа, был здесь с самых первых дней… Еще когда чернила суворовцы делали из черных ягод, бумагой для письма служили прочитанные газеты, а вместо стекол в спальнях вставляли фанеру. Ребята попадали к нам с улицы. Всяко добро… Но мы верили, очень верили…

Сергей Павлович говорил недолго, понимая, что припасенное им «наглядное пособие» должно произвести на ребят наибольшее впечатление.

— Я предоставляю слово командиру полка Владимиру Петровичу Ковалеву, из первого выпуска нашего училища…

Юнцы замерли. О-о-о! Совсем интересно! Орден Красной Звезды. Значок мастера спорта СССР. И суворовский…

Неужели и они такими будут? Но когда? Но как это произойдет?

Владимир Петрович подошел ближе к рампе:

— Я командир общевойсковой и хотел бы передать вам кое-какой личный опыт: чтобы прямее шли вы к цели, не уклонялись от нее. В ваши годы я тоже думал: «Пехота за лето проходит полсвета. Пылит… Тащит на себе снаряжение… оружие, навьючена до предела, это мне не подходит… выберу лучше что-нибудь техническое… Или на иняз поступлю, стану военным переводчикам».

Теперь с острым интересом посматривает на Ковалева Боканов. Так и не смирён темный хохолок на макушке. Вспыхивают желваки на широких челюстях. Во всем облике — сдержанность и внутренняя сила.

— Не подумайте, что я против вашего поступления в училища летные, танковые, ракетные, — продолжал Ковалев. — Но разрешите замолвить слово в защиту матушки-пехоты?..

В третьем ряду, у высокого сводчатого окна, сидит мальчишка, очень похожий на сына Петьку, и Ковалев, избрав его главным слушателем, говорит, словно бы обращаясь к нему одному. По выражению лица этого паренька старается определить — доходит ли то, что говорит, до всех?

— Сейчас у пехоты стальные ноги и панцирь. Пехотинец стал мотострелком, сел в бронетранспортер. Инфракрасная техника, электроника помогают нам видеть ночью так же, как днем… Специальные приборы обостряют слух. Уверяю вас: революция в военном деле это не только межконтинентальные ракеты, подводные атомоходы, стрелокрылые самолеты, прорвавшие звуковой барьер, всепогодная авиация вертикального взлета и посадки, птурсы[3], точно поражающие танки, и танки, заправляющиеся из трубопровода… Революция эта преобразила и «царицу полей» — пехоту. Она стала еще могущественнее. Ракеты находятся в ее негустых боевых порядках. Удесятерилась плотность огня. Быстроходная траншейная машина заменяет труд тысяч землекопов… Мотострелковая дивизия, пройдя за короткое время огромное расстояние, вступает с ходу в бой. Скорость — огонь — маневр. Точный расчет… Решающая роль секунды… Требование небывалой организованности… В армии просто интересно служить!

Зал слушает, затаив дыхание. Это не обычные настораживающие уговоры воспитателя — мол, идите в пехоту, когда думаешь: «Ну ясно, там кадров не хватает, вот и агитируют». Нет, здесь совсем другое дело, человек на своем опыте все испытал… не старый, а подполковник. Такого не надоест слушать до утра.

— Нам, общевойсковикам, следует знать артиллерийское, танковое дело, уметь управлять приданными ракетными подразделениями. Так не теряйте времени, не вихляйте на своем армейском пути.

«Петька» из третьего ряда одобрительно качнул головой: мол, будьте спокойны, не потеряю, вихлять не буду.

— Иностранный язык самостоятельно изучать — не проблема, как и закончить заочно еще один приглянувшийся вам институт. Мой друг детства, полковник Гербов, закончил, например, заочно факультет английского языка… Но знайте, что военные академии сейчас полнятся бывшими суворовцами. У нашего выпускника, генерала Гурыбы, они осваивают кибернетические устройства, телемеханику… Запомните: офицеру необходимы внутренние, «духовные моторесурсы», ваша судьба — в ваших собственных молодых руках. Высшее общевойсковое командное училище даст вам не только лейтенантские погоны, но и диплом инженера. Почти все офицеры теперь с высшим образованием. Сейчас в армии пятьсот профессий, и ее без инженера, техника представить невозможно. В управлении войсками используются автоматика, телевидение, радиоэлектроника… Чтобы вы яснее почувствовали нынешнюю нашу мощь, назову только две цифры…

Паренек в третьем ряду выхватил из кармана блокнот, стал записывать: «Современная мотострелковая дивизия превосходит дивизию 1939 г. по танкам — в 16 раз, по бронетранспортерам и бронемашинам — в 37 раз…»

Ковалев сделал небольшую паузу, выждал, пока его слушатель записал эти цифры.

— Однако, друзья мои, и спортом не гнушайтесь. С ним надо быть на «ты». Пресс, спину накачивайте! Не посчитайте это бахвальством, но ваш слуга покорный в двадцать пять лет стал неплохим хоккеистом. И, если бы не тренаж в прыжках… Когда на меня в Москве неожиданно, из-за угла, налетела «Волга», сработала мгновенная реакция. Я подскочил, что было силы, и машина, ударив меня по ногам, отбросила вверх и в сторону на несколько метров. Как видите, остался жив…

Зал приглушенно зашумел, зашушукался, мальчишеское воображение, наверно, сработало, и они зримо увидели мчащуюся машину и чудом спасшегося Ковалева.

— Хилый комроты, скажу я вам, зрелище непривлекательное! Вот, пожалуй, и все… Поверьте мне, офицер из суворовцев — это высокая марка! Вы — преемники и продолжатели славных традиций нашего офицерского корпуса.

В ресторане, усилиями Снопкова, было организовано застолье в отдельном зале.

Боканова и Ковалева встретили шумно:

— Карбонарии!

— Кубок Большого орла!

Поднялся Пашков:

— Предлагаю тост за наших воспитателей.

Снопков подхватил с готовностью:

— Геша, ты прочитал мои мысли!

Боканов, улыбаясь, поглядел на него. Снопков был натурой увлекающейся. Увлекался футболом, цветной фотографией, мемуарной литературой. А вот теперь — сбором бывших суворовцев. Прямо забрасывал Сергея Павловича своими письмами. Рассылал приглашения, адреса, разыскивал друзей и друзей друзей, добывал редкие фотографии суворовских времен и подробности биографические. У него на этот случай был даже специальный толщенный блокнот. «Досье», — говорил о нем не без значения Павел Харитонович.

— Справедливость требует отметить и усилия нашего генерального организатора встречи, — сказал Боканов.

Все поддержали и этот тост. Потом веселье неизбежно вышло на орбиту суворовского прошлого.

— Помните часы-цибулю Семена Герасимовича? — спросил Каменюка. — Да, да, фирмы «Павел Бурэ». В знак особого расположения Гаршев торжественно выдавал их на сутки «объявителю времени». Удостоен однажды был этой чести и я. «Товарищ младший лейтенант, до конца урока три минуты осталось», — говорю. «Сейчас, сейчас, — умоляюще посмотрел на меня математик, — вот только вывод допишу. Да правильны ли часы?» — «Бурэ!» — безжалостно напомнил я.

«Да, Гаршев, — подумал Пашков, — научил всех нас почаще задавать себе в жизни вопросы: „А если вникнуть? Нельзя ли найти вариант лучше?“»

У полковника Пашкова красивое, дородное лицо, но черты его отвердели, исчезла прежняя надменность взгляда.

Нескладно начал он свой путь.

Старшим лейтенантом послали Гешу воспитателем в Свердловское суворовское, к малышам пятой роты. Когда один из «подчиненных» показал Пашкову язык, Геша дал ему затрещину и на этом закончил свою педагогическую деятельность.

«Песталоцци из меня не получился, — писал он еще тогда Гербову, — но важный вывод я все же из грехопадения извлек: надо научиться держать в узде эмоции».

Поднялся Ковалев:

— Я вам расскажу об одной встрече.

Владимир Петрович окинул всех призывающим ко вниманию взглядом:

— Представьте — Московское метро, станцию Дзержинского. Движется лента эскалатора. Еду вниз. А наверх, гляжу, плывет майор Гербов. Я ему: «Семен! — Не слышит. — Семен!» — И ухом не повел. Я кричу: «Бас-Карабас!» Обернулся. Теперь я стал подниматься вверх, а он съезжает. Кричит: «Жду внизу…» Наконец воссоединились. Сели на скамейке в метро, досыта наговориться не можем. И надо же такому случиться: идет на нас… Кто бы вы думали? Андрей Сурков! Журавлем вышагивает. Потащил к себе в мастерскую, в Студию Грекова, новые работы показать. Одна — «В лагерях»: июльский день… палаточный городок суворовцев… часовой под грибком (явно Авилкин)… А в реке плещутся малышата. И еще картина — «Воздушный бой…» Очень здорово передана его динамика…

— Кстати, — оказал Боканов, — Андрей с женой и сыном несколько раз были у меня дома… И тещенька его, Берта Брайнес, часто в Москве гостюет…

— Споем под сурдинку, — предлагает Артем Иванович. — Вице-президент общества «Красные кадеты», — обращается он к Снопкову, — начинай!

Павел Харитонович, держа дымящуюся трубку в вытянутой руке, запевает:

Ковалев поражен: его слова пошли по суворовскому кругу! А потом Рогов зачастил, пристукивая ладонью по столу:

«Все это так, именно так… — думает Ковалев. — Семен писал: „В конце мая в пустыне цветет… один песок. И дождь — это песок, сквозь который ничего не видно. И жара 45°. И ползучие гады…“ Служат на Камчатке, Сахалине… И не пищат. Работы по горло, в семье готовы выписывать „квартиранта“ из домовой книги… неделями не видят… А что поделаешь?

Жизнь действительно нелегкая… Но кто ищет легкую? Разве не сами избрали себе такую? В горах, на полигонах, танкодромах, днем и ночью. И это бесконечное кочевье, контейнеры с вещами, переправляемыми (в какой уже раз!) в новый гарнизон, и ожидание тревог».

Пашков сидит по правую руку Ковалева.

Геннадий успел сегодня, еще с утра, побывать дома у библиотекаря, старенькой Марии Семеновны Гриневой, отдал ей подарок — пуховый платок.

Мария Семеновна, глядя сквозь очки на полковника, ахала:

— Бог мой! Глазам своим не верю!

— Вам сыновний привет от Саввы Братушкина. Помните такого?

— Чтобы я не помнила Савву! — даже возмутилась Мария Семеновна. — Он всегда, при ходьбе, правой ногой что-то в пол ввинчивал… У него был такой чубчик… — Мария Семеновна словно запятую поставила у себя на лбу.

— Этот подполковник сначала «ввинчивал», и неплохо, строевым командиром, а потом занялся некими немаловажными делами. И, кажется, тоже не безуспешно.

— Подумать только, а? Подумать только! — поражалась Мария Семеновна.

Внешне, как это ни странно, Гринева почти не изменилась. Седеть ей было некуда уже давно. Разве что «подсохла» немного и вроде бы росточком стала меньше. А так — прежней белизны отглаженная кофточка под бретельками…

Теперь исповедальня была у нее на дому, а в училище Мария Семеновна появлялась на два месяца в году, но и этого оказывалось достаточно, чтобы суворовцы круглый год приходили к ней со своими делами.

Боканов и Ковалев вместе вышли на улицу заснувшего города. Укутанный снегом, в мягком свечении ночных фонарей, он по-особому уютен.

Ковалеву вспомнилось, как Галинка, когда он в юности провожал ее домой, сказала: «Снег хрустит, будто кролик капусту жует».

Нахлынула теплая волна грусти по ушедшей молодости.

…Сергей Павлович начал расспрашивать Ковалева о его семье, службе, рассказал о своей работе, об инспектировании училищ, о том, что думает по дороге домой, в Москву, завернуть в родной артполк.

— Чадам своим и врачевательнице передай поклон.

— Непременно…

— И Антонине Васильевне.

— Передам. А когда вы видели последний раз Суркова? — спросил Ковалев.

— Недавно был у меня. С Катариной и Иваном…

Отправив Боканова ночным поездом, Ковалев пошел в гостиницу для приезжих офицеров. «Все же нам здорово повезло, что именно Бокановы пестовали нас в детстве и юности», — думал он. К офицерам-фронтовикам — а в полку Ковалева их осталось три человека — Владимир Петрович относился особенно бережно. Это шло и от памяти об отце, и от преклонения перед всеми людьми, честно прошедшими суровое испытание.

В жарко натопленной комнате гостиницы накурено. Ярко горит под самым потолком лампочка без абажура, слепит глаза. На одной кровати лежит Авилкин, справа и слева от него, на своих кроватях, в нижних рубашках — Снопков и Каменюка. Щегольской китель Снопкова, с орденскими планками под целлулоидом, висит рядом на стуле.

Снопков то и дело выбивает трубку, а Каменюка тычет окурок в пепельницу, стоящую на голом животе Авилкина.

— Увы, — говорит Снопков, — я своей лысиной уже перегнал кое-кого из наших воспитателей. Шевелюра нам только снится…

— Ну, а дети у тебя хоть курчавые? — хитровато суживает зеленые глаза Авилкин и прочно устанавливает пепельницу на животе.

— Могу успокоить: оба парня курчавые.

— А ты не запамятовал, скромняга, — спрашивает Авилкина Артем Иванович, — как хулиганил на уроке преподавательницы русского языка Дворецкой?

— Я-а-а?! Не может быть! — протестуя, воскликнул Авилкин и приподнялся на локте, рукой придерживая пепельницу.

— Еще как может быть! На твоем счету было столько подобных невинных деяний…

Пожилая, с длинным красным лицом, Дворецкая, вечно неряшливо причесанная и небрежно одетая, появилась однажды в классе в узеньких белых погонах с одной маленькой звездочкой. Из-под платья зеленого габардина выглядывали кружева. Авилкин умудрился сунуть ей в карман записку: «Товарищ младший лейтенант, подбирите кружева».

Дворецкая прочитала записку и невозмутимо сказала:

— «Подберите» пишется через «е».

Сейчас, когда Каменюка напомнил эту историю, Авилкин расхохотался, при этом его большой живот долго подрагивал вместе с пепельницей.

— Был изрядным шалопаем, — согласился Авилкин. — Я еще лейтенантом в отпуск к бабушке приехал, так она собрала знакомых старушек, дедов. Один из них — Власыч — с недоумением спросил, глядя на меня: «Кто ж те люди, что из тебя, дуралея, человека сделали?»

— Хорошего? — невинненьким голосом поинтересовался Каменюка, прищурив левый глаз.

— Вполне, — без ложной скромности подтвердил Авилкин. — А ты, Артем, помнишь, как тебя ножом пырнули на танцплощадке?

Еще бы! Он ушел в самоволку через лаз дальнем углу забора и очутился в парке на танцплощадке. Заступился за девчонку, а бандюга ударил его ножом в бок, к счастью, неглубоко. Друзья Артема переправили его в училище тем же ходом. Когда Каменюка шел по двору, его остановил генерал Полуэктов.

— Как дела, суворовец Каменюка?

Артем выпрямился.

— Отлично, товарищ генерал!

— Ну-ну, — произнес Полуэктов, — так и продолжайте, — и отошел дальше.

А Каменюка, потеряв сознание, стал валиться. Друзья подхватили его, принесли в санчасть, умоляюще просили медсестру:

— Тетя Нюся, сделайте перевязку, только чтобы никто не знал…

— Спартанец, — добродушно пробурчал Авилкин, глядя смешливо на Артема Ивановича, — и джентльмен…

«Чего это Авилка заговорил о джентльменстве, — вскинул брови Каменюка, — уж не о Василисе ли пронюхал?»

В тринадцать лет Артем тайно влюбился в розовощекую, с льняными волосами помощницу библиотекаря Марии Семеновны — Василису. Чтобы увидеть ее из окна, полез вечером по водосточной трубе на третий этаж, но был перехвачен командиром первой роты подполковником Русановым. Об истинной причине этих цирковых упражнений никто, конечно, не знал, разве что сама Василиса догадывалась.

Каменюке очень хотелось зайти сегодня домой к Василисе Ивановне. Ей уже под пятьдесят, у нее давно своя семья. Но что-то остановило Артема. Может быть, боязнь разрушить святой образ Василисы детских лет?

В авиаучилище ему как-то пришлось пережить нелегкие минуты. При посадке заело шасси. Нависла катастрофа. И вот тогда, вдруг вспомнив Василису, он даже насвистывать стал что-то дерзкое. Дал каскад фигур… и шасси подчинилось.

Вероятно, Василисы где-то рядом с нами всю жизнь.

Боканов подошел к своему купе. Не захотелось будить пассажиров, и Сергей Павлович остановился у окна, вглядываясь в непроницаемую тьму. Вагон сонно покачивало, лампочки светили утомленно.

До города, где теперь расквартировался его гвардейский артполк, менее пяти часов езды. Наконец-то он снова окажется в своей части.

За послевоенные годы были нечастые встречи ветеранов их полка. И каждая из таких встреч приносила свои горечи и свои радости. Боканов то узнавал подробности гибели фронтовых друзей, то вдруг обнаруживал, что жив человек, в мыслях давно похороненный.

В прошлую встречу, в Москву, в гостиницу «Урал», приехала с протезом вместо правой ноги сибирячка Маша-колокольчик, радистка, прозванная так за песни под гитару в окопах.

Появился комбат Мартесян, кому в сентябре сорок второго года, под Сталинградом, давал Боканов рекомендацию в партию.

Ветераны сидели в зальце ресторана, когда открылась дверь из зала большого — там шла свадьба — и на пороге остановились молодожены. Белая фата невесты, казалось, делала еще ярче ее румянец. Жених — парнишка лет двадцати трех, с руками рабочего человека — обратился к ветеранам:

— Дорогие отцы! Спасибо за то, что вы сделали для нас. Если бы не вы — не было бы этой свадьбы.

…В первое десятилетие после окончания войны Сергей Павлович был несколько раз в своем полку. Но потом очень долго не мог выбраться туда.

…Под Сталинградом даже год пятидесятый казался непостижимо далеким, неясным, как цель, уловленная в перевернутый полевой бинокль.

Удивительны прихоти памяти: она способна утратить что-то большое, важное, но десятилетиями удерживает мелкие детали.

В июле сорок второго года от их дивизии выдвинули в район Цимлы передовой отряд, был в нем и Боканов со своим дивизионом. Бой протекал скоротечно, кроваво. Отбросив противника, остатки отряда возвратились в дивизию. Но сейчас, как ни силился Сергей Павлович вспомнить фамилию командира этого отряда, она ускользала.

Видел его худощавое лицо, слышал высокий голос, даже вспомнил, что когда стояли в резерве под Тулой, то на занятиях по тактике в классе покинутой школы командир все катал глиняные шарики по крышке парты.

Семачев? Сенчаков?

А вот случайное память подсунула с готовностью… От Цимлы Боканов возвратился в Потемкинскую, окопал свои орудия на окраине и тихим солнечным утром шел один широкой станичной улицей. Казались странными и эта мирная тишина, и беззаботные мальчишки, пропылившие к реке.

На высоком крыльце дома с синими ставнями стояла озорная молодуха, кричала через дорогу подруге:

— Наша-то Зинка письмо прислала! Она теперь — зенитная батарея!

…Двумя днями позже полк уходил на рассвете из Потемкинской. На ее околице дед с седой бородой, опершись обеими руками о палку, сказал, глядя мудрыми глазами:

— Нехай вам помогут мужество и сила…

И было в облике деда, в его словах что-то исконно русское, древнее. Может быть, и в 1812 году вот такой же дед говорил такие же слова крестьянам, поднявшимся против Наполеона.

…Их полк перебросили к дальним подступам Сталинграда, под Абганерово. Были яростные артиллерийские дуэли, налеты авиации, когда черные кресты, казалось, вдавливали орудия в землю, прорыв фашистских танков в тыл наших огневых позиций, стрельба прямой наводкой. И подвиг Николая Платова…

Юго-западнее хутора Блинникова Николай, спасая отходящую нашу пехоту, принял бой с двадцатью фашистскими танками, десяток подбил и двумя тягачами приволок все четыре своих орудия к Сталинграду. Николай получил звание Героя. Позже он погиб под Харьковом…

Еще тогда — Сергей Павлович даже точно помнил этот день: тридцатое августа, — в огненном аду, Боканов сказал себе в одну из немногих минут затишья: «Если выживу, то после войны всякие житейские мелочи буду отбрасывать, как малозначащие пустяки».

Но прошло совсем немного времени, и уже в суворовском он остро переживал невыдержанность Ковалева, эгоцентризм Пашкова, легкомыслие Братушкина…

Все же ему очень нужны были эти встречи с повзрослевшими воспитанниками. Они снова и снова подтверждали веру в неограниченные возможности улучшения человеческой природы.

Город, куда приехал Боканов, оказался небольшим, не торопился проснуться и тоже был уютно укутан снегом. Вдали виднелись белые шлемы церквушки. Всходило солнце, и крест на куполе слепил глаза расплавленным золотом.

Узнав в комендатуре, где найти командование артполка, Сергей Павлович пошел туннелями из сплетенных заснеженных веток.

Словно вспарывая тишину, упали на землю тугие звуки реактивного самолета.

Дежурный у ворот, проверив документы Боканова, куда-то позвонил и разрешил пройти во двор, объяснил, где командир полка.

Длинными рядами стояли кирпичные строения, залепленные снегом. Боканов миновал спортивный и огневой городки, аккумуляторную, столовую, откуда доносился вкусный запах свежего, хлеба, и открыл дверь в штабной корпус.

Новый для Боканова командир полка подполковник Шатров, с бледным, удлиненным лицом и почти красными бровями, ресницами, познакомившись с гостем, повел его на завтрак.

Немного позже в своем кабинете, увешанном расписаниями командирской подготовки, тренажей с офицерами, Шатров отдал несколько распоряжений и предложил Боканову «осмотреть хозяйство».

Они зашли в артиллерийский класс с макетом полигона и пультом, вызывавшим вспышки разрывов.

— Отрабатываем пристрелку по измеренным отклонениям… — пояснил Шатров. — Так ведь, Матвей Семенович? — обратился он к капитану невысокого роста, следующему за ним, словно тень.

— Так точно, товарищ гвардии подполковник! — подтвердил капитан.

Затем командир полка, не без гордости, показал «уголок сержанта». Здесь едва ощутимо попахивало оружейной смазкой, собрано было все, что необходимо младшему командиру для подготовки к занятиям с солдатами.

В комнате комбата Шатров достал новые огневые планшеты, напоминающие плоские ящики, что-то тихо сказал капитану. Офицер исчез, а командир полка повел Боканова к артиллерийскому парку, похожему на высокий гараж.

Недалеко от этого сооружения стояла зачехленная гаубица. Возле нее напрягся в готовности сержант, застыл, немного сутулясь, тот самый Матвей Семенович, что таинственно исчез несколько минут назад.

— Может быть, посмотрим действия орудийного расчета? — как-то небрежно, словно бы мимоходом и не надеясь на согласие, спросил Шатров.

Но Сергей Павлович прекрасно понимал, что командиру полка хочется показать гостю слаженность расчета и что именно для того, чтобы привести сюда расчет, исчезал Матвей Семенович.

— Я бы хотел посмотреть, — только успел произнести Боканов, как раздалась властная команда сержанта:

— Орудие — к бою!

И парни-крепыши подбежали к гаубице, расчехлили ее.

Все было, как всегда: ефрейтор-наводчик, рядовые — замковой, установщик, заряжающий… Но сама гаубица оказалась необыкновенной: домкрат приподнял ее колеса, и орудие прочно легло на три широко раскинувшиеся лапы. Это устройство, видно, давало возможность и кругового обстрела, и необходимую устойчивость для точного огня.

Ефрейтор-наводчик, широконосый паренек лет девятнадцати, уже самозабвенно прильнул к оптической панораме. Ствол орудия приподнялся, грозно высматривая ему одному видимую цель.

— Орудие к бою готово! — так же властно доложил Матвею Семеновичу сержант.

— Время? — спросил подполковник Шатров.

— Сорок пять секунд, — тонким голосом произнес Матвей Семенович.

— Отбой! — разрешил подполковник, ревниво кося краешком глаза из-под красной брови в сторону гостя: оценил ли сноровку бойцов?

Гаубица покорно опустила ствол, вобрала свои лапы, стала на колеса.

— Разрешите познакомить вас с расчетом? — спросил Шатров у Боканова. — Сержант Еськов… До армии — колхозник. Изъявил желание поступить в Высшее командное военное училище.

Еськов щелкнул каблуками.

— Донской казак ефрейтор Васильченков.

Довольная улыбка тронула губы ефрейтора: видно, рад был, что командир полка назвал его донским казаком.

— Рядовой Юсамбаев… Прибыл к нам из Караганды. После окончания средней школы… Отличник боевой и политической подготовки…

Юсамбаев приподнял скуластое лицо, расправил грудь.

— Полковник Боканов — ветеран нашей части, — обращаясь к бойцам, сказал Шатров, — в Великую Отечественную войну был командиром артдивизиона… Сергей Павлович, — перешел он на неофициальный тон, — не смогли бы вы сегодня, после обеда, побеседовать с артиллеристами? Рассказать, как воевал наш полк…

— Считайте, что договорились… Кто у вас командир дивизии? — спросил Боканов Шатрова, когда они возвращались в штаб полка.

— Новый… еще молодой. Полковник Гербов…

Сергей Павлович пораженно уставился на Шатрова:

— Семен Прокофьевич?!

— Да… Из Казахстана к нам приехал.

— Ну и как?

— Насколько я могу судить, человек справедливый и знающий. Недавно орденом Красного Знамени награжден…

Навстречу Боканову шагнул от стола приземистый, широгрудый полковник. Неужели Семен? Да, его тяжеловатый подбородок на удлиненном лице, его выжидающе всматривающиеся глаза, рассыпчатые волосы…

— Сергей Павлович!

— Семен!

О таких, как Гербов, говорят — «широкая кость». Семен склонен к полноте, но, вероятно, побеждает ее спортом.

В кабинете Гербова — клавишный телефон. На нем, за матовыми окошечками, загораются огоньки, когда почтительно напоминает о себе зуммер. На стене, между окнами, — карта районов учений, а в углу — несколько неожиданная… пальма.

Они сели в кресла перед небольшим столом. Неторопливым движением Гербов протянул Боканову пачку сигарет «Аида» в красно-черной упаковке.

— Ку́рите?

Посмотрел смеющимися глазами.

— Я уже два десятка лет… — начал было Сергей Павлович и осекся. Ведь они вместе тогда бросали, на выпускном вечере. — Так ты куришь?! — уличающе воскликнул Боканов.

Гербов спрятал сигареты в шкафчик.

— Только для гостей, — сказал он по-английски.

— Ты человек слова, — тоже по-английски ответил Сергей Павлович.

Боканов рассказал Семену о вчерашней встрече в суворовском. Гербов вздохнул сокрушенно-виновато, лицо его даже помрачнело:

— Я здесь изрядно запарился и не смог приехать. Так жалею.

Гербов стал выспрашивать, как выглядят Ковалев, Снопков, Каменюка, Пашков, как устроилась их жизнь. И опять сокрушенно поцокал:

— Эх, служба… Но на следующую-то встречу непременно приеду. Я ведь, Сергей Павлович, года три работал воспитателем в Орджоникидзевском суворовском. По вашим стопам пошел…

Семен и теперь не выговаривал букву «л», и у него получилось: «пошев».

— А я кое-что успел посмотреть в твоем хозяйстве, — сказал Боканов.

— Ну и как? — встревоженно поглядел Гербов. И стал походить на прежнего вице-старшину, обеспокоенного тем, все ли в его подразделении в порядке.

Они еще поговорили с полчаса. Гербов спохватился:

— Да что же это, Сергей Павлович, все обо мне и обо мне. А как вы живете?

— В трудах и заботах, — весело посмотрел Боканов, — инспектирую училища… Половина жизни на колесах…

— А сын?

— Поторопился сделать дедом. Нина немедленно меня на внука променяла.

— Все идет своим чередом, — задумчиво, по своему обыкновению, медленно, произнес Гербов.

Зазвонил телефон. Семен снял трубку.

— Полковник Гербов… Слушаюсь, товарищ генерал. Вас понял. — Положил трубку, вздохнул: — Труды и заботы… Сергей Павлович, — просительно посмотрел он, — я надеюсь, вы зайдете сейчас к нам домой? Познакомитесь с моим святым семейством…

Боканов прикинул: до отхода поезда оставалось часа четыре.

— С удовольствием.

Гербов набрал телефонный номер:

— Жека, ты?

В трубке послышался юный голос.

— Буду через десять минут. Приведу с собой дорогого гостя… Какого? Своего воспитателя…

Да, да, Сергея Павловича. Что за визг? Приготовь там всё…

Семен Прокофьевич положил трубку:

— Это Женька. Учится в девятом классе, математик и… музыкант — не частое сочетание? Старший учится в московском баумановском… Прямой проводник технической революции…

Они подошли к небольшому дому, минутах в пяти ходьбы от штаба дивизии.

Дверь открыл худенький белокурый юнец, уставился на Боканова с нескрываемым интересом. Помог ему снять шинель, положил на вешалку папаху.

— Ну, давай знакомиться, — протянул руку Боканов.

— Евгений Гербов, — почтительно, но с чувством собственного достоинства представился мальчишка. — У нас в доме все вас знают…

— Разговорился… — усмехнулся Гербов. — Мама где?

— Побежала в магазин… — выпалил Женя и спохватился: не сказал ли лишнего, — Сейчас придет…

— А Гербов-младший?

— Спит как бобик, — сообщил он мягко и смутился: можно ли так в присутствии воспитателя отца?

…В большой комнате, обставленной со вкусом, они сели на диван.

— Ты уроки сделал? — поинтересовался отец.

— Сочинение не дописал… Ничего, успею.

— Понимаете, Сергей Павлович, лепит орфографические ошибки без зазрения совести… В кого бы это? Мать грамотная, да и я вроде бы…

Сергей Павлович улыбнулся, и Гербов, вдруг вспомнив что-то, помял крутой подбородок:

— Ну, не так, правда, сразу…

Когда Семен появился в суворовском, то хотел изучать только науки военные. А его, фронтовика, заставили учить: почему надо писать «на площади», но «на площадке», «в тетрадке», но «в тетради»… Ничего — одолел.

Позвонили в дверь.

— Моя донская, семикаракорская казачка! — просиял Гербов и быстро пошел открывать.

Рослая, статная Тамара Леонтьевна, в пуховом платке, облепленном снегом, остановилась на пороге:

— С приездом!

Снег еще не стаял на ее темно-каштановых волосах, выбившихся из-под платка, на сросшихся бровях; полные губы, карие глаза приветливо улыбались.

Она передала сыну увесистую сумку, быстро сбросила шубу — ее подхватил муж, — крепко пожала руку Сергея Павловича. Собственно, такой он ее и представлял по описаниям Володи: правильные, прямо-таки классические, черты лица, покатые плечи, высокая шея, решительность и величественность во всем облике.

— Историк, директор школы и… начальник семейного гарнизона… — шутливо начал перечислять Гербов.

В том, как он это делал, как смотрел на жену, Боканов почувствовал, что Семен гордится ею, что он из тех мужей, что дома с удовольствием признают над собой неугнетающее повелевание любимой. Вероятно, даже самому сильному человеку необходима разрядка, часы, когда он с готовностью ослабляет волю.

Здесь, по всей видимости, был необременительный и добровольно принятый матриархат.

Половину обратного пути Ковалев проделал поездом, а затем взял билет на самолет.

Из аэропорта, перед отлетом, позвонил в часть. Дежурил старший лейтенант Борзенков.

— Гости были? — поинтересовался Ковалев.

Борзенков, сразу поняв, что подполковник спрашивает об инспектирующих, успокоил:

— Никак нет…

«Странно», — подумал Владимир Петрович.

— Как настроение, Алексей Платонович? — спросил Ковалев.

— Все в порядке, — после едва заметной паузы бодренько ответил старший лейтенант.

Незадолго до отъезда в суворовское у Ковалева был достаточно неприятный разговор с Борзенковым.

Алексей закончил высшее общевойсковое училище с отличием. Любил говорить, что «воковец».

Вымытый, отутюженный, с гребнем каштановых вьющихся волос, с неким намеком на бакенбарды, старший лейтенант был модником: носил узкие брюки, укороченную шинель, фуражку блином (вытащил из нее пружину). Пытался даже сшить ее «по морскому образцу», с кантом повыпуклее, но ироническое замечание Ковалева: «На флот переводитесь?» — заставило Борзенкова не появляться в этой фуражке на службе.

Даже рукава рубашки Борзенков в жару подтягивал с какой-то небрежной молодцеватостью, повыше запястий, всем видом показывая готовность исполнять приказание.

Огромную свою энергию Борзенков часто тратил на достижение целей пустяковых.

Он умел легко организовать для друзей отдельный столик в переполненном ресторане, бутылку «Твиши» из-под полы, разговор на междугородной по телефону вне очереди.

«Одну минуточку, все будет», — успокоительно говорил Борзенков тем, кто его сопровождал, и, доверительно пошептавшись с метрдотелем, отпустив комплимент телефонистке, мило улыбнувшись продавщице, сообщив буфетчице, что он «на данном этапе холост», творил сомнительные чудеса сервиса.

Борзенков, несомненно, знал тактику, связь, инженерное дело. В случае нажима проявлял старательность, умел выполнить приказ и уже два раза выводил свою роту на первое место. Но у него почти отсутствовала, как принято говорить в армии, личная инициатива в службе. Именно в службе. К тому же старший лейтенант был начинен бодренькими стереотипами.

— Как дела, богатыри? — останавливался он возле солдат.

— Копаем…

— Правильно!

Довольно неприятная манера говорить с людьми как-то сверху вниз и мимоходом.

И еще любил Борзенков погулять. Жена его, Валя, работала литсотрудником в городской газете, была заботливой матерью, верным человеком. Когда дело коснулось ее чести, не захотела идти на компромиссы и едва не выставила муженька из дому.

Он каялся, умолял «ради сына» простить, говорил, что «оступился», что подобное никогда не повторится.

…Да, разговор с Борзенковым у Владимира Петровича был не легкий.

— Не пора ли, — спрашивал Ковалев, — прекратить ваши похождения, ставшие в городе притчей во языцех? Какую значительную цель в жизни поставили вы, Алексей Платонович, перед собой? И как к ней идете? Объясните — как? Или предпочитаете обочину? Не лишайте меня возможности уважать вас!

— Все понял, — только и нашел что ответить Борзенков.

В аэропорту Ковалева встретили Васильев и Карпов. После рукопожатий Карпов сообщил, что инспектирование дивизии отодвинули на неопределенное время, а через два месяца будут двухсторонние полевые учения.

— Может быть, это и к лучшему: тщательнее отработаем взаимодействие подразделений, — посмотрел Ковалев на своего начштаба. — Новая техника пришла?

— Сполна…

Они сели в машину. Карпов — за руль.

— Как вы, содруги, очутились в аэропорту? — спросил Владимир Петрович у Васильева.

— А на что смекалка Борзенкову?

— Между прочим, наш старший лейтенант выступил в своем репертуаре. — Губы Карпова язвительно дрогнули.

— Что такое? — насторожился Ковалев.

— Я вчера на одиннадцать ноль-ноль назначил сбор офицеров в клубе…

Да, услышанное очень, походило на Борзенкова. Все были вчера уже на месте в клубе, когда он появился.

— Разрешите присутствовать?

Карпов поглядел на Борзенкова ледяными глазами.

— Сколько на ваших часах? — спросил он.

Борзенков сдвинул рукав кителя:

— Десять пятьдесят семь.

— Выбросьте часы, — тихо сказал Карпов.

Борзенков мгновенно расстегнул ремешок и жестом, в котором было величественное пренебрежение к личной ценности, готовность выполнить немедля любое, даже неразумное, приказание начальства, лихо запустил часы в угол зала, так, что оттуда брызнули стекло и металл.

— Присутствуйте, — невозмутимо разрешил Карпов.

— Красивая нелепость, — сказал сейчас Васильев таким тоном, что было непонятно, сожалеет он или досадует.

…Дома Ковалев застал странную картину: жена, в слезах, сидела посреди комнаты на каких-то ящиках, обернутых плотной бумагой.

— Что произошло? — в тревоге спросил Владимир Петрович.

Вера подняла, на мужа разнесчастные глаза:

— Купила сервант и не знаю, как собрать… Какие-то шурупы…

— Из-за шурупов — слезы? — поразился Ковалев. Это так не походило на его Веру.

— Нет, из-за тебя… Ты забыл, что вчера… наш день…

Черт подери! Как же он действительно мог забыть о дне их свадьбы? Они ежегодно вдвоем отмечали его. Если же Владимир Петрович был в отъезде, то присылал телеграмму или звонил по телефону, И вот — на тебе, вылетело из головы!

— Ну прости меня… Все время помнил… Закружили встречи…

— Солдафон несчастный! — уже смягчаясь, сказала Вера. — За тебя все сделала твоя дочка. — Вера протянула мужу цветную открытку: — В почтовом ящике нашла…

На открытке Машкиным почерком было написано: «Дарагая Верочка! Пусть для тебя и зимой цвитет сирень. Володя!»

— Воистину дети воспитывают нас, — смущенно сказал Ковалев. — Ну, а что это за разгром? — обвел он глазами комнату.

— Я ж объяснила: купила сервант… хотела к твоему приезду собрать, да не успела. Ты представляешь, какой прогресс в армейском быте?..

— И как мы этот прогресс будем таскать за собой? — с сомнением спросил Ковалев.

— Понадобится — потащим.

«Действительно, чего это я так ринулась за сервантом? — с некоторым недоумением подумала и Вера. — Может быть, потому, что еще со времен общежития академии тосковала по настоящей обстановке?»

В общежитии у них была девятиметровая комната и кухня на… тридцать шесть хозяек. Три года прожили так.

Тонкое и нелегкое это искусство — ладить со всеми тридцатью пятью на кухне. Но общительная Вера сумела миновать опасные рифы.

…Машкина открытка внесла умиротворение.

— Володя, — обратилась Вера, — прими душ, я тебя накормлю, и ты подробно расскажешь о встречах в суворовском.

— А потом мы разберемся в этих премудрых шурупах, — пообещал Владимир Петрович.

Ковалева опять и безраздельно захватила полковая жизнь с ее обучением в классах, неожиданными тревогами, полевыми выездами.

В боевую подготовку он старался внести, насколько это было возможно, напряженность, внезапность, даже элементы опасности и риска.

Солдаты в атаке, на ходу, метали настоящие гранаты, стреляли ночью, совершали марш-броски в пургу, гололед, преодолевали очаги пожаров, уничтожали «вражеские десанты», разминировали участки.

Вскоре возвратился из Москвы со всеармейского совещания молодых офицеров Санчилов — светился новым светом.

«Надо расспросить, каких впечатлений набрался», — подумал Ковалев, мгновенно, уловив настроение лейтенанта.

Еще до командировки Санчилова в Москву его взвод на стрельбах был отмечен благодарностью в приказе. Потом снова заслужил благодарность на тактических занятиях. Ковалев счел возможным послать лейтенанта на совещание — так сказать, авансировать…

И правда, Санчилов был теперь в особом состоянии восторженной возбужденности.

Все, что происходило в Краснознаменном зале Центрального Дома Советской Армии: лейтенанты вперемежку с маршалами за столом президиума, доклад самого министра обороны, разговоры в кулуарах с одногодками — все это, оказывается, касалось и его, Санчилова.

Это к нему были обращены слова маршала: «Малодушие и нерешительность чужды офицерскому характеру». (Александр склонялся к тому, что подобными изъянами характер его не грешит).

Это и от его имени всеармейское совещание молодых офицеров обратилось с приветствием к III съезду колхозников, проходившему в Москве.

А как интересно выступал лейтенант-сибиряк! Под конец он прочитал письмо своих товарищей, призванных из запаса — двухгодичников. Лейтенанты просили министра обороны оставить их в кадрах офицерского корпуса потому, что хотели «не покидать боевой строй».

В перерыве Санчилов познакомился с одним старшим лейтенантом, недавним командиром роты. Сейчас его взяли в лабораторию с оборудованием, о котором инженер может только мечтать.

…Сияя бесхитростными глазами, делился Санчилов всеми этими впечатлениями с майором Васильевым и командиром полка, когда они позвали его к себе.

— Армия решительно омолаживается! — говорил он так, словно сам — и только что! — сделал подобное открытие.

— Надо бы, Александр Иванович, о совещании рассказать молодым офицерам нашего полка, — предложил Васильев.

— Сочту за честь! — с готовностью воскликнул лейтенант. — Я даже привез фотографию… С нами беседует маршал Якубовский. Он сказал: «Вы — армейская юность».

Что греха таить, Александр послал из Москвы такую же фотографию Леночке.

— Приду, послушаю вас, — пообещал майор.

В их полку процентов семьдесят офицеров моложе тридцати лет. Но, вероятно, собрать на беседу следовало самых молодых.

Отпустив лейтенанта, Ковалев весело подмигнул Васильеву:

— Кажется, комиссар, мы его недаром посылали в Москву.

— Выходит, что так. Правда, опять он пытался подменить сержанта. Возглавил команду из четырех человек… разгружавших машину. Но спохватился, возвратил Крамову его права и обязанности.

— Как ты смотришь, Юрий Иванович, если мы создадим для молодых командиров лекторий по педагогике и психологии?

— Попрошусь лектором. Да и методические занятия с командирами взводов надо бы возобновить.

— Очень — за, — поддержал Ковалев.

Васильев поднялся:

— Пойду послушаю отчет совета ленинской комнаты. Кстати, в нем — небезызвестный тебе товарищ Грунев. По-моему, этому организатору чтений сегодня достанется на орехи.

— Почему?

— Предпочитает действовать по принципу: «Лучше я сам прочту, чем других просить».

Ковалев, оставшись один, подумал о Санчилове: «Кабы знал ты, милый человек, сколько дополнительных сложностей прибавляет нам только-только открытое тобой омоложение армии. Оно делает моложе нас всех, но и требует неизмеримо больше сил… Учить молодость».

Санчилов вызывал у Владимира Петровича растущую симпатию. Ясная голова, упорен. В стеснительной улыбке было что-то от купринского Ромашова, но теперь это «что-то» все яснее дополнялось подтянутостью и обретаемой командирской «изюминкой».

Ковалев терпеть не мог сквернословов, любителей пошлых рассказов о своих любовных похождениях, выпивках, о том, как объегорил начальство.

Санчилову все это было чуждо.

Суровость армейского быта не обязательно должна порождать грубость солдафона. В мире, где приказ — закон, где не остается места суесловию, духовной расслабленности, идет шлифовка мужского характера. И тем более ценил Ковалев офицера, умеющего держать себя с достоинством, деликатно. А это как раз было прочно в Санчилове. Неудачи первых месяцев службы не смогли поколебать основу его характера, ожесточить или озлобить.

И еще одно привлекательное для себя качество обнаружил командир полка в молодом лейтенанте: он был человечен.

В последнюю встречу Боканов признался Ковалеву, что когда только-только появился в суворовском, то не был уверен, нужна ли сердечность в отношениях между подчиненными и начальниками.

Ковалев твердо знал — необходима. И не только в суворовском — во всей армии.

Ей нужны такие, как Санчилов, по душевному складу.

— Чем увлекается рядовой Дроздов? — спросил Санчилов у сержанта.

— По-моему, гречневой кашей, — нахмурился Крамов, но, увидев осуждающий взгляд лейтенанта и вспомнив разговор с командиром полка, изменил тон: — Да вроде бы мастеровой человек, возле ремонтной вьется в свободное время…

— Вы знаете, я, пожалуй, возьму его помощником… Есть кое-какие идеи…

Крамов очень уважал университетское образование своего командира взвода и человеком считал неплохим, но к его «кое-каким идеям» внутренне отнесся весьма скептически.

— Каждое дело надо делать на совесть, — произнес Крамов свою излюбленную фразу, — а Дроздов…

Он не успел напомнить лейтенанту, что у Дроздова еще весьма невысокая кондиция сознательности, как Санчилов быстро произнес:

— Посмотрим, посмотрим… Вы похвалили Дроздова за успехи на стрельбах?

— Не тороплюсь. Сегодня похвалишь — завтра будете на гауптвахту сажать, — пробурчал сержант, удивляясь лейтенантскому либерализму.

— По-моему, что заслужил, то пусть и получает, — немного неуверенно, но все же не отказываясь от своей точки зрения, настаивал Санчилов.

Борзенков, проходивший в это время мимо, услышал, о чем говорил Санчилов, и приостановился.

— Правильно, лейтенант! — одобрил он. — Разделяю ваше убеждение.

…Не просто складывались у Санчилова отношения с командиром роты. На первых порах Борзенков почти не скрывал снисходительного отношения «истинно военного» к человеку в армии временному.

Но рядом соседствовали подсознательная осторожность, боязнь в чем-то обнаружить свою, в общем-то однолинейность.

Санчилов завидовал бравости, внешнему лоску Борзенкова, безупречному знанию тонкостей армейской жизни. Самолюбиво переживал не всегда справедливое отношение к нему командира роты, старался не вызывать его недовольства или упрека.

В трудном для Борзенкова разговоре с Ковалевым командир полка сказал:

— Разве может быть оправдано ваше безразличие, Алексей Платонович, к судьбе молодого офицера Санчилова? И не ваш ли долг помочь ему в становлении? Не подменять, а помогать…

В последнее время старший лейтенант то приносил из дому Санчилову книгу, то знакомил его с новой техникой, то показывал, как лучше работать с топографической картой. Был на последнем классном занятии со взводом, и позже заметил, как полагает Александр, разумно: «Следует научиться выделять главное… Избегать расплывчатости».

Санчилов уловил потепление со стороны Борзенкова, был благодарен и все же не мог преодолеть неприязнь к легкомыслию, несерьезности ротного вне полка, к «пижонству», как называл Александр все это.

Санчилов пытался убедить себя, что недостатки Борзенкова относятся к разряду тех, до которых ему, лейтенанту, не должно быть дела. Но как отмежуешь одно от другого? Разве нравственный облик офицера — не важнейшая часть его существа? Он писал об этом и в письме к Леночке.

Услышав от сержанта, что его, Дроздова, вызывает лейтенант Санчилов, Виктор не торопился прийти к «гнилому либералу». Когда же пришел и узнал, что ему предстоит быть у взводного помощником «по слесарной части», — не принял это предложение всерьез: «Попробуем, служба-то идет, чин чинарем…»

Но стоило им вместе смонтировать в учебном классе «кибернетический экзаменатор», запрограммированный для изучения Устава, как Дроздов решил, что «ковыряться в технике» — милое дело, что все же «либерал» в физике «петрит» и держаться ближе к нему смысл имеет.

Правда, это входило в противоречие с его наставлениями Груневу.

— Запомни, — назидательно говорил Дроздов, — у солдата три заповеди: будь ближе к кухне; подальше от начальства, а то даст работу; если что неясно — ложись спать. Вопросы есть, чмырь?

— Я тебя уже просил не обзывать меня, — как мог суровее отвечал Владлен, — и категорически настаиваю на этом.

Азат Бесков, слышавший разговор, поддержал Владлена. Он это делал в последнее время все чаще:

— Правда, Дроздов, не нада… в семье мирна… Зачем чимирь-чимирь…

Грунев с благодарностью посмотрел на Азата.

— Спелись, — недовольно пробурчал Дроздов. — Ладно, ладно, Груня… Сахару у меня в мозгу маловато.

Ну, сахару у него хватало. А что касается второй заповеди, то и здесь не все сходилось: Дроздову интересно было с лейтенантом. Они вместе сделали «Универсальный тир». В нем поставили электронный указатель результатов стрельб с обратной информацией на пульте управления. Отсюда же регулировалась и скорость движения цели. Позже соорудили световой имитатор: он изображал стрельбу противника.

За все эти нововведения получили благодарность в приказе командира полка и денежное вознаграждение…

Перед сном Грунев обреченно оказал Дроздову:

— Читай не читай — Груней помрешь, — отрезал Дроздов, — мозгой шевелить надо. — И покосился: как там Азат Бесков, не возникает?

На строевой подготовке Крамов обучал Грунева подавать команды своему товарищу, потом — отделению. Но все это получалось у Грунева как-то мямлисто, он то и дело запинался, вставлял совсем неподходящие «гражданские» слова и вроде бы стеснялся командовать.

— Вы поймите, — внушал Крамов, — голос должен быть крепким, твердым, как в бою.

Грунев беспомощно бормотал:

— Совершенно верно. Но у меня не получается…

— Должно получиться! Вы родились мужчиной, так будьте им!

Грунев уже бодрее отвечал:

— В таком случае…

Его впервые назвали мужчиной, и он на полосе препятствий заработал оценку «хорошо».

А Крамов продолжал «обкатку»: добился того, что Грунев преодолел тысячу метров за 4,3 минуты, учил подходить к спортивному снаряду, вести рукопашный бой с автоматом Калашникова в руках. Отрабатывал удар ногой.

Багровея от напряжения, отрывал Грунев, до кровавых мозолей на ладонях, окопы. Прорывался через полосу, охваченную огнем, а потом сбивал с шинели язычки пламени, прыгал через ров, наполненный водой…

Но вот хоть плачь, а победить Дроздова в рукопашной — не мог. Тот легко валил его, обезоружив, цедил с пренебрежением: «Дохляк!»

…Даже армейский быт давался Груневу труднее, чем остальным. Но и он мыл ноги перед сном, стирал себе носовые платки, гладил брюки…

Сегодня Крамов впервые за все время похвалил Грунева. Небывалая вещь!

Когда взял из пирамиды автомат Грунева и через канал ствола уловил багряное солнце, Грунев ждал слава одобрения, но Крамов смолчал. А мог бы похвалить. Ведь масло Владлен тщательно вытер, чтобы на морозе оно не загустело и автомат не дал осечку. Скуп, ох, скуп сержант на похвалы.

…На занятиях по гимнастике у Грунева все эти месяцы не получалось упражнение на перекладине. Он тянул ноги к ней, а они не тянулись. И сколько сержант ни показывал ему, сколько ни говорил: «Делай, как я!» — ничего не получалось.

…Стыдно было перед ребятами отделения, и появилось какое-то презрение к своему телу, к себе: да неужели он хуже всех? Вечерами, тайно от остальных, стал бегать по площадке, лазить по шесту. Лежа на спине, поднимал ноги. До болей в животе «качал» брюшной пресс.

А сегодня — вот удачный день! Грунев сделал подъем переворотом и спрыгнул наземь по всем правилам. Даже сам себе не поверил.

Но и на этот раз сержант лишь произнес:

— Так…

Грунев, расслышав в этом «так» одобрение, расцвел и ответил не по-уставному:

— Старался ж…

После чего Крамов помрачнел.

Потом начал учить Грунева не бояться танка: приказал ему подлезть под днище немой машины и оставаться там после включения мотора.

И, наконец, на стрельбах…

Усвоив все наставления сержанта, Грунев отменно стрелял. Тщательно и спокойно целился, плавно нажимал на спусковой крючок, не вздрагивал при выстреле, не сжимался в ожидании его.

«Полный ажур!» — удивился Крамов.

Автомат, уверенно приложенный Груневым, не подскакивал, линия прицеливания не сбивалась. Рядовой Грунев не напрягался, не вытягивал шею, как прежде. Он наклонял голову немного вперед и не менял ее положения во все время стрельбы, отчего стрельба приобрела особую точность.

— Доложу лейтенанту, — довольно сказал Крамов. — От лица службы объявляю благодарность.

— Рано еще, — самокритично ответил Грунев.

И Крамов подумал, что, может быть, действительно рано. Поторопился же он с поощрением Дроздова за оборудование учебного класса. Об этом даже полковое радио сообщало. А на следующий день, когда потребовал: «Рядовой Дроздов, приведите себя в порядок!», разгильдяй посмел огрызнуться: «Может, кто другой не в порядке», — и немедля схлопотал за пререкание наряд вне очереди. Когда же что-то забубнил, сержант веско сказал: «На строгость командиров не жалуются, — и властно скомандовал: — Кру-гом!» Сам же подумал: «Правильно командир полка говорит: „Душа службы — повиновение“. Как это внушить Дроздову?»

Мороз и ветер к ночи усилились. Грунев стоит часовым у склада с боеприпасами.

Лампочка на столбе бросает неяркий круг на снег, а за ним, за этим кругом, — кромешная тьма.

На Груневе — постовой тулуп поверх шинели и валенки. Правой рукой он сжимает приведенный к бою автомат. Часовой — лицо неприкосновенное. Закон охраняет его личное достоинство. Это звучит веско!

В Уставе записано, что часовому запрещается сидеть, читать, петь, разговаривать, есть, пить, курить. Все понятно! А думать-то не запрещается? И Грунев вспоминает, как он принимал присягу. Еще летом.

Молниеносный «солдатский телеграф» сообщил, что это произойдет через три дня. К воинской присяге готовились, о ней не однажды говорили и командиры, и политработники. Теперь впервые назван был точный срок.

Грунев совершенно не представлял, как именно это произойдет, но, поддаваясь общему волнению, тоже не оставался спокойным.

Еще за неделю до присяги Груневу вручили оружие. Его из рук в руки передал уходивший в запас автоматчик Кундыбаев.

— Хороши оружи, верны, — сказал он.

…С вечера, накануне присяги, Грунев пришил свежий подворотничок, надраил пуговицы и сапоги.

Спал он беспокойно, все мерещилось, что перепутал слова присяги.

Утром, перед тем, как идти на площадь, успел просмотреть газету: обнаружили новые месторождения нефти в Тюменской области… Шли сражения в Ольстере… Строили злые козни греческая хунта и ЦРУ… Росла Асуанская плотина… Наша страна готовилась к ленинскому юбилею…

Кругом бурлила страстная, напряженная, сложная жизнь. И он оказался в эпицентре: вот идет принимать присягу.

…Полк выстроился у мемориала, неподалеку от Дома офицеров.

Груневу виден на постаменте танк с вмятиной в боку от снаряда. Танк в сорок третьем году участвовал в освобождении города. В орудийное дуло сейчас кто-то вложил красную гвоздику.

Горел Вечный огонь. Трепетало на ветру развернутое знамя полка. Торжественно глядело высокое синее небо. Полукругом стояли рабочие с завода, школьники, ветераны Отечественной войны при всех наградах, нарядные девушки из педагогического института.

Печатая шаг, Владлен подошел по вызову к одному из столиков, где лежал текст присяги.

— Рядовой Грунев прибыл для принятия военной присяги.

Командир роты вручил ему текст.

«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, — громко, на всю площадь, начал читать Владлен, — вступая в ряды Вооруженных Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь…»

Грунев поставил подпись на листе. Командир роты пожал его руку.

И в это время одна из студенток — круглоглазая, маленькая — подбежала к нему, глядя снизу вверх, и, зардевшись, подала цветы. Рукой, свободной от автомата, Владлен неловко взял их, сказал тихо, стесненно:

— Спасибо.

Уже возвратясь с цветами в строй, он увидел, как студентка что-то защебетала своим подружкам, и те стали весело поглядывать на Грунева. Может быть, потому, что правофланговый…

От строя отделился Дроздов…

Когда все новобранцы, а их было человек сорок, приняли присягу и тоже получили цветы, раздался голос подполковника Ковалева:

— Молодым солдатам возложить цветы на могилу павших героев!

Грунев с остальными положил цветы на плиты с высеченными именами погибших в гражданскую и Отечественную войны и вернулся в строй.

Оркестр заиграл Гимн.

— К торжественному маршу! — подал команду подполковник, когда звуки Гимна умолкли.

…Грунев прошелся вдоль стены склада. Вгляделся в темноту. Нет, все спокойно.

«Вот, если бы та девчонка, из пединститута, увидела меня сейчас. Только не с этими опущенными наушниками… С ними походишь на мокрую курицу».

Он решил, что, в конце концов, это его личное дело — оставить опущенными клапаны, как называет их сержант, или поднять.

Подняв наушники, Владлен, как научил его Дроздов, закрутил, а не завязал, и подвернул тесемки на макушке. Теперь совсем другой, бравый вид. Теперь пусть та девчонка смотрит.

Правда, мороз сразу же хватанул за уши, но это пустяки.

Перед тем как идти в караул, Владлен схлестнулся с Дроздовым.

— Смелый — это кто сидит на бочке с бензином и курит, — сказал Дроздов.

— Это лихач, лезущий на рожон, — возразил Грунев.

— Не тебе, Спиноза, судить!

— Нет, мне, — оскорбился Грунев. — Надо научиться разумной храбрости, подавлять страх…

Сейчас, вспоминая этот спор, Владлен решил, что все же он дал правильный ответ.

Мысль снова возвратилась к дню присяги. Грунев за эти месяцы часто о нем думал…

…После праздничного обеда и до самого отбоя Владлен ходил тогда задумчиво-серьезным, словно прислушивался к чему-то в себе, к звучанию этого «Клянусь!».

Слово было ёмкое, обретало особый смысл, становилось голосом совести. Ни за что не нарушит он клятву, преодолеет в себе расхлябанность, будет нести службу с честью. Как Герой Глебов, чей портрет висит в клубе, как сын Героя (он проходил службу в этом же полку).

«Старинное русское слово „рота“— „присяга“, — думал Владлен. — Ротники — это дружинники, давшие присягу. Я теперь народный боец. От меня зависит покой нашей земли, бабушки… Прежде, когда я слышал слово „армия“, оно было чем-то отвлеченным… картинками в журнале „Огонек“. Теперь я сам — частица армии. У ракетчиков есть ритуал — всякий раз при смене расчетов на боевой вахте зачитывается приказ: „Дежурной смене к выполнению боевой задачи по обеспечению безопасности нашей Родины — СССР — приступить!“ Вот и я заступил на свою вахту, должен пройти древнюю науку — научиться быть в бою солдатом, да еще единственной в мире армии! Должен, чего бы это мне ни стоило».

Скрипнул снег. Из темноты к посту двигались какие-то зловещие фигуры.

— Стой, кто идет? Стой, стрелять буду! — грозно выкрикнул сразу две команды Грунев, весь напрягаясь, готовый стрелять.

— Идет разводящий, — слышится спокойный голос Крамова.

«Фу-у, напугался!» — с облегчением вздохнул Грунев и приказал:

— Осветить лицо!

Но это уже так, пользуясь правом часового покомандовать, а не потому, что не узнал сержанта:

— Все в порядке? — спрашивает Крамов, подойдя ближе.

— Так точно, — отвечает Грунев, а мысль лихорадочно заметалась: «Если захочет оружие проверить, ни за что не дам. По Уставу не положено выпускать его из рук…»

Уж что-что, а раздел Устава о несении караульной службы он знал назубок. Дроздов, слушая, как Владлен оттарабанивает пункт за пунктом, только диву давался, говорил не без зависти: «Ассистент Кио».

Но Крамов не собирался протягивать руку к оружию. Вглядевшись в Грунева, он заметил, что тот поднял наушники шапки.

— Опустите клапаны, — сказал Крамов. Однако произнес это не приказным тоном, а будто советуя, только что не сказал — «лучше опустите».

— Не имеет смысла, — самолюбиво и как-то по-домашнему, словно перед ним бабушка, ответил Грунев, усмотрев в совете сержанта умаление своего мужского достоинства.

— Выполняйте приказание! — на этот раз властно потребовал сержант, и Грунев поспешно раскрутил тесемки на макушке.

«Ишь ты, ухарь, — даже с симпатией думает Аким о Груневе, возвращаясь в караульное помещение, — захотел уши отморозить. Конечно, с ним работы тьма. Но букварь, пожалуй, постиг…»

Когда их рота прыгала со стены на движущийся танк, Дроздов прыгнул сразу, будто всю жизнь лишь этим и занимался. Грунев же не смог заставить себя, и Дроздов немедля окрестил его «отказчиком».

На следующем занятии Грунев все же прыгнул, и тогда Дроздов одобрительно подмигнул Азату Бескову:

— Груня выходит на рубеж…

«Да, пожалуй, выходит. Медленно, но выходит».

— О чем, Груня, размечтался? — подозрительно-вкрадчивым голосом спрашивает Дроздов.

В казарме они одни, свободный час, Грунев заскочил положить в тумбочку книгу маршала Рокоссовского «Солдатский долг». От этой книги трудно было оторваться. В полку готовилась читательская конференция, и Владлен на ней хотел рассказать о маршале-человеке.

— Да просто так, — ответил Владлен Дроздову.

— Просто так только блох ловят…

Дроздов открыл дверцу своей тумбочки, достал учебник по радиотехнике. Скосил глаза: что там делается во владениях рохли? Нет, тоже неплохо. Стопкой — носовые платки, вот чудак — альбом с марками…

То ли дело у него: уставы, книга о Шерлоке Холмсе, новенькие эмблемы, асидол для чистки бляхи ремня, чтоб горела она и полыхала. Вообще Дроздов аккуратист и гардероб свой содержит в идеальном порядке. Даже рабочую одежду и повседневную куртку. Не говоря о парадно-выходном обмундировании, которое подглаживает и на неделе, когда не предполагает надевать.

И прическу все же старается сохранить. Хорошо бы иметь такую, как у ротного — старшего лейтенанта Борзенкова. Тот и кольцо носит. Может, перстенек завести? Нет, сержант взовьется.

— К отцу-то на свидание пойдешь? — спрашивает Дроздов у Владлена.

Отец Грунева гастролировал где-то неподалеку и позвонил, что хочет повидать сына.

— В наряд же мне на кухню, — как-то странно-равнодушно отвечает Владлен Дроздову.

Вот тюха-митюха! К нему отец приехал, а он так безразлично… Да если бы у него, Дроздова, был истинный батя! И вдруг приехал…

— Подожди здесь, есть мыслишка, — быстро говорит Виктор Груневу, — испробую.

«Надо Груню выручать, — думает Дроздов, пересекая двор, — отец же…»

И хотя сам Виктор был сегодня на тяжелой работе, очень устал, но решил попросить Крамова разрешения заменить Грунева в наряде.

Интересно, какое у сержанта сейчас настроение? Дроздов давно уже заметил: если Крамов сосредоточенно ковыряет носком сапога землю — «копыта точит», — назревает разнос, лучше не подступать, переждать. А если довольно подергивает мочку уха — можно подкатиться, успех почти обеспечен.

Сержанта Дроздов нашел в ленинской комнате. Он читал стенгазету и подергивал ухо.

— Товарищ сержант, разрешите обратиться?

Крамов повернулся лицом к Дроздову:

— Обращайтесь.

— Товарищ сержант, у рядового Грунева на несколько часов отец приехал, а ему рабочим на кухню идти… Разрешите мне вместо Грунева…

Сержант внимательно и вроде бы даже с одобрением посмотрел на Дроздова. Ответил не сразу — что-то прикидывал. Наконец сказал:

— Придите вместе с Груневым. Я доложу лейтенанту…

Отец, собственно, был Владлену чужим человеком. Последний раз они виделись более года назад. Даже с окончанием средней школы он забыл поздравить Владлена.

Перед тем, как пойти на свидание, Грунев достал парадный мундир, рубашку с галстуком, брюки навыпуск, хромовые ботинки. Может, зайдут куда-нибудь, на люди.

Потом надел шинель с нарукавным знаком — звездочка в венке — и буквами — «СА» на алых погонах. Шапку он немного сдвинул набекрень, как это делал Дроздов. Подошел к зеркалу и впервые в жизни понравился самому себе. «Надо на висках волосы нарастить. Это мне пойдет. — Усмехнулся своему отражению. — Вот так-то, Владлен Геннадиевич». В нем появилась какая-то значительность. Не бабушкин внучек — солдат!

Когда он учился в школе, то в шестом и седьмом классах его вечно угнетали драчуны и задиры. Попались бы они ему теперь!

И вообще, увидела бы впечатлительная бабушка, как в прошлую среду его утюжил танк в окопе… Сто раз умерла б от страха, истребила все свои лекарства.

А он совладал с собой. Сначала прощался с жизнью, тошнота подкатывала к горлу., Но потом взял себя в руки… Тем более, что недалеко стоял сам Ковалев. Нельзя было перед ним показать слабость.

Как Владлен и предполагал, встреча с отцом принесла мало радости. Шел рядом мужчина в модном коротком пальто, розоватом мохеровом шарфе, в дорогой меховой шапке на гриве седеющих волос, с глубокими бороздами на щеках, выбритых до синевы, с перстнем на пальце. Слушал больше самого себя, преувеличенно восхищался «Воинственным обликом наследника», сунул ему кулек с шоколадными конфетами. Владлен терпеть их не мог и решил, как только возвратится в часть, раздать ребятам. Азат — сластена…

Предлагал Владлену деньги «на мелкие расходы». Но Владлен не взял:

— Да зачем же? Мне бабушка прислала…

И все ждал, когда отец заговорит о матери.

Наконец, он словно бы мимоходом, сообщил: «Бывшая моя жена, а твоя мать, по имеющимся у меня сведениям, вышла замуж снова». И посмотрел на ручные часы. Владлен, облегчая гостю уход, придумал, что ему пора идти заступать в наряд.

На следующее утро произошла в полку пренеприятнейшая история. Дежурный по части старший лейтенант Борзенков доложил командиру полка, что рядовой Дроздов обнаружен во время наряда на кухне в нетрезвом состоянии: нечетко отвечал, язык заплетался, был бледен.

«Безобразие, — гневно думал Ковалев, — мало того, что шляется по ночам, забывая о часе возвращения в казарму, так еще и пьянствует. Вероятно, решил: Командир добренький, простит и это».

— Рядовому Дроздову десять суток ареста! — жестко приказал Ковалев Борзенкову.

Когда рота узнала об этом, то большинство осудило Дроздова. Сам же он, словно обезумев, стал кричать:

— Не виноват я, спиртного и не нюхал! Устал… Не виноват я!

— Прекратить истерику! — потребовал Борзенков. — Старшина! Отведите в санчасть, пусть подтвердят.

Ковалев, встретив на плацу сержанта Крамова, посмотрел с осуждением:

— Докатились…

— Недоразумение, — убежденно ответил Крамов.

Он говорил об этом так уверенно потому, что с некоторых пор изменил мнение о Дроздове.

Книга по психологии, которую посоветовал ему прочитать командир полка, на многое открыла Акиму глаза. Да, «твердая рука» — это вовсе не разговор только в приказном тоне, насаждение духа старой казармы: «Приказал — выполняй!» И все.

Необходимо не «взнуздывать», а терпеливо формировать характер. И, конечно же, стремление постичь внутренний мир солдата — не мягкотелость, как думал он прежде.

Человека надо узнавать!

Отрицательные эмоции легче вытеснить положительными, чем снять.

Недавно, на привале, Владлен читал своим товарищам по отделению «Витязя в тигровой шкуре». Крамов поразился, с каким чувством Грунев произнес слова: «Не давай врагам Отчизны угрожать родному краю!»

А позже услышал, как Дроздов говорил Груневу о своих ненавистных дядьках-пьянчугах. «Я бы всех пьяниц…» — зубами скрежетнул.

Самому же сержанту Виктор рассказал о собаке Тайфун, оставленной в Таганроге. И столько было нежности в его рассказе, так мягко светились глаза, что Аким подумал: «Нет, он хорошей души человек».

Да, их надо узнавать!

Разве этих парней подгонишь под один ранжир? И зачем? В природе нет даже двух одинаковых листьев на дереве… Что же говорить о людях?

Дроздов — сангвиник, Грунев, пожалуй, — меланхолик. Разные жизненный опыт, темперамент, характер… Дроздов не терпит нравоучений. А на Грунева безотказно действует тон доброжелательный, спокойный, немного учительский, что ли. Ведь как научил его Крамов строевой ходьбе? Поставил рядом с собой, когда вокруг никого не было, и сказал:

— Запросто пойдем. Так, как вы дома по улице ходили. И думать о шаге не надо.

Они пошли словно два друга.

— А теперь — ногу потверже ставьте. И руками отмашку, в такт, как я. Ну вот, все просто и хорошо. Верно?

Грунев почувствовал, что шаг у него стал армейский, и даже заулыбался от удовольствия.

Грунев ценит участливость. Когда ему окажешь:. «Ничего, не унывайте», он из кожи вон лезет, чтобы заслужить одобрение, не подвести. Поможет, если попросят, бессребреник…

В поступке нельзя видеть только внешнее, а надо доискиваться до источника. Это даже лейтенант понимает. Неужели ж самому Ковалеву неясно?

Все это промелькнуло в мыслях сержанта мгновенно.

— Недоразумение, — повторил Крамов командиру полка так настойчиво, что тот, поглядев с недоумением, сухо сказал:

— Вы свободны..

Недавно у Акима с Дроздовым неожиданно произошел доверительный разговор.

Акиму пришло из дому письмо, в нем — фотография сестренки Дуси, в седьмом классе она. Когда Крамов рассматривал эту фотографию, рядом оказался Дроздов, Аким показал карточку ему.

— Ух, ты, дзыга! — добро воскликнул Дроздов. — А мне вот тоже прислали. — Он полез в карман, осторожно развернул пакет. — Это — мать, это Люда, ну, сами понимаете… Это — Евгения Петровна, с завода. И Тайфун…

Дроздов начал говорить о своей заводской воспитательнице: «Такой человек!..»

Зачем же командир полка с плеча рубанул?

Экспертиза объявила, что рядовой Дроздов совершенно трезв. Значит, переутомился, и потому был сонлив, бледен, отвечал невпопад.

Ковалев, узнав об этом, стал темнее грозовой тучи и так посмотрел на Борзенкова, что старший лейтенант готов был провалиться сквозь землю.

— Выстройте свою роту, — приказал Ковалев.

На плацу мела поземка. Низко нависло серое небо. Ковалев вызвал к себе Дроздова. Солдат, зло сжав зубы, встал перед ним.

— Рядовой Дроздов! — внятно, так, что все слышали, произнес подполковник. — Произошла ошибка. Вы ни в чем не виноваты, я снимаю с вас взыскание.

Дроздов встрепенулся, поднял глаза, еще не веря тому, что слышит.

— Приношу вам свои извинения, — закончил командир полка.

Строй колыхнулся, будто по шеренгам прошла снежная волна.

У Дроздова задрожал подбородок.

— Я же честно… — тихо сказал он.

Аким вздохнул с облегчением. Лейтенант Санчилов неотрывно смотрел на своего командира полка.

Вечером Ковалеву удалось выкроить часа два для работы над повестью, это занятие его все больше увлекало. Владимир Петрович «начинен» был блокнотами: в одном он делал пейзажные зарисовки, в другом — портретные.

В дороге, ночью, записывал интересные выражения, любопытный диалог, сюжет. Это были кладовушки заготовок. Кто знает, пригодится ли что-либо из подобных запасов.

Вероятно, существовал какой-то неписаный закон притяжения слов к бумаге. Чтобы преодолеть его, заставить слова оторваться от бумаги, проникнуть в сердце, следовало подключить к восприятию и слух, и зрение, и обоняние, и тактильные ощущения читателя.

Просто грамотный человек в письме к другу напишет: «У нас весна».

Художник, возможно, скажет: «Сегодня я вышел на балкон. Солнце нагрело железные перила. Со стороны реки доносились гудки теплохода. Пахло весенней, талой водой, набухшими почками. На мотоцикле промчалась девушка в сиреневом костюме».

Надо научиться рисовать словами, сливать в одну гамму звуки, запахи, краски. Наверно, в этом главный секрет.

Владимир Петрович перечитал только что написанную страницу.

Было бы несправедливым видеть в старом офицерстве только отрицательные черты.

В мемуарах Русанова есть фигура поручика Зубковского из офицерской династии, прославившейся еще во времена Бородинского сражения.

Второго августа 1914 года у города Сокаль 13-я конно-артиллерийская батарея оказалась на открытой позиции, в поле. Свистят пули. Но Зубковский стоит между двумя орудиями в полный рост, потому что десять пар солдатских глаз тревожно посматривают, как их поручик ведет себя в первом бою?

А позже, когда иссякли снаряды, Зубковский с орудийной прислугой бесстрашно бросается с обнаженной шашкой с криком «ура» на подступивших немцев и выходит победителем. Поручика награждают георгиевским золотым оружием.

Правда, Русанов утверждал, что многие офицеры, которых он знал, были лишены инициативы. Полагали, что в бою достаточно опираться на «слушаюсь» и «как прикажете», что не существовало войскового товарищества.

Но это уже особая статья.

— Володя! Давай пить чай, — слышится голос Веры из соседней комнаты.

Черт возьми, даже любимый голос не всегда кстати.

Открытое комсомольское собрание батальона проходило в клубе. Говорили о предстоящих полковых учениях. Уже к самому концу собрания слово попросил майор Васильев.

Фигурой, лицом, энергичными жестами и речью замполит вполне еще мог сойти за комсомольского вожака.

— Я хочу вас познакомить с одним необыкновенным протоколом… — Васильев достал из кармана кителя вчетверо сложенный листок. — Представьте себе: конец сорок второго года, пригород Сталинграда… Комсомольское собрание во взводе…

Майор обвел всех присутствующих взглядом, словно желая удостовериться, внимательно ли слушают? Дроздов разглядывал какой-то винт на ладони, Грунев уткнулся в стихи. Плохо. Из рук вон плохо.

— «Слушали: о поведении комсомольцев в бою.

Постановили: лучше умереть в окопе, но не уходить… с занимаемой позиции…»

Дроздов засунул в карман брюк винт, Грунев закрыл книгу.

— «Вопрос к докладчику: Существует ли уважительная причина ухода с огневой позиции?

Ответ: Только одна… — смерть.

Ввиду начавшейся двенадцатой в этот день атаки немцев докладчик от заключительного слова отказался».

Васильев помолчал. Медленно спрятал листок в карман кителя.

— И еще хочу рассказать вам о сталинградском Данко…

Майор сделал шаг вперед, остановился напротив Дроздова.

— Идут бои у стен завода «Красный Октябрь». Шестьдесят дней и ночей. Матрос Михаил Паникахо из 193-й дивизии, увидя фашистский танк, прорвавшийся на центральную улицу поселка, бросился наперерез. В руках у него — бутылка с горючей смесью. Пуля разбила бутылку. Михаил стал гореть. Но второй бутылкой ударил по решетке моторного люка. Взорвал танк и погиб сам.

В зале мертвая тишина.

«Вот это люди», — восхищенно думает Дроздов.

«А как бы я… если под Сталинградом?.. — мысленно спрашивает себя Грунев. — Я бы мог?..»

Сержант Крамов хмурит брови: «На учениях ясно станет, чего мы стоим».

— В предстоящих вам «боях», — тихо заканчивает майор Васильев, — вы отчитаетесь перед Родиной… «Бои» пройдут на земле, обильно впитавшей кровь ваших отцов и дедов…

Ковалев приехал в полк по сигналу «Тревога!». Дежурный по части капитан Градов после официального доклада, понизив голос, доверительно сообщил:

— Старший посредник полковник Гербов у вас в кабинете…

— Гербов?! — поразился Ковалев.

— Так точно, — не понимая, почему командир полка столь необычно воспринял это известие, подтвердил капитан и, словно успокаивая, добавил: — Документ посредника он мне предъявил.

Владимир Петрович быстро подошел к двери своего кабинета, распахнул ее. Семен, заканчивая разговор по телефону, положил трубку. От неожиданности, радости, необычности встречи Ковалев на секунду застыл, потом начал было:

— Товарищ полковник…

Но Гербов крупным шагом пересек кабинет, обнял друга:

«Вот как довелось встретиться!»

Минутой позже сказал.

— Получай задание, — и протянул Ковалеву запечатанный конверт.

Владимир Петрович, прочитав задание, позвонил дежурному по части:

— Немедля вызовите командиров подразделений для получения задач.

— Есть…

Сигнал «Тревога!» вспыхнул на электрическом табло дежурного в час семнадцать минут ночи. Взревела сирена. Зазвонили телефоны. Дневальные в казармах полка прокричали:

— Рота, подъем! Тревога!

Недолгий водоворот, разбор оружия — и казармы опустели. Зарокотали в парках боевые машины, и скоро потянулись их колонны по спящему городу, в степь.

Лейтенант Санчилов сидит в первой машине. От Борзенкова он получил задачу: его взвод в боевом разведывательном дозоре, вся рота действует как головная походная застава и потому вышла раньше остальных.

Метет сухой снег. Бешеный ветер бьет снежными зарядами по бронетранспортерам, тщится задержать их.

Ни огней, ни остановок..

Сначала пытается развлечь всех в машине своими неисчерпаемыми историями рядовой Антон Хворыська. Он начинен побасенками, случаями из армейской жизни.

«Между прочим, была такая история…» — обычно начинал Антон и рассказывал о злоключениях сапожника, что после повара важнейшее лицо в роте. При этом все поглядывали на Азата: тот лихо подбивал им подметки и набойки.

Или о том, как один рассеянный солдат пошел в увольнение и только на главной улице, у витрины, обнаружил: фуражку-то надел он козырьком назад. И все знали — речь идет, конечно же, о Груне. На Хворыську не сердились за его шутки, даже любили их. Во время рассказа мускул на лице у него не дрогнет, глаз не моргнет. Голос ровный, глуховатый, словно бы даже бесцветный. А «между строк» таится, плещется смех, но вроде бы Антон к нему никакого отношения не имеет.

Сегодня начал он с рассказа о своем деде, что служил в царской армии.

— Между прочим, была такая история… — пересиливая шум мотора, привычно произносит Хворыська. — Приехал в их полк инспектирующий генерал. Сами понимаете — пер-со-на!.. Пошел на урок словесности. Вызывает моего деда: «А скажи-ка, братец, э-э-э, кто такой Ганнибал?»— «Жеребец второго взвода, ваше превосходительство!» — браво отчеканивает дед. «Дур-рак! Полководец!» — рассердился генерал, аж посинел. «Никак нет, ваше превосходительство! Полководец в третьем взводе… На левую ногу захромал…»

Дроздов хохочет:

— Вот то словесность!

— Ну, это давняя быль, а я вам посвежее расскажу.

Все затихли: что еще выдумает балагур?

— Решил один наш модник усы отрастить, — продолжал Хворыська. — Я его спрашивай: «Зачем они тебе?» — «А как же, — отвечает, — на что я буду наматывать указания сержанта Крамова?»

Дроздов расхохотался пуще прежнего, понимая, что это скорее всего камушек в его огород.

— Ты только о других… А о себе?..

— Пож-жалуйста! — охотно соглашается Антон. — В прошлый раз я почему в баню не поехал?

Он сделал паузу.

— Сержант накануне мне персональную организовал.

Крамов довольно подергал себя за мочку уха: «Шути, шути, а банька та тебе на пользу пошла».

Наконец и Антону надоедает развлекать друзей, он умолкает.

Машина продолжает свой бег. Час за часом…

Дроздова начинает клонить ко сну. Он делает движения, как на гимнастике: руки вверх и — к плечам, вверх и — к плечам.

В прошлый раз, во время дальнего ночного марша, когда водители бронетранспортеров стали клевать носами, командир полка приказал остановить на несколько минут боевые машины, предложил побороться шеренга на шеренгу, а потом водителям, советовал пожевать сухари — сон как рукой сняло.

«Люда, небось, спит, как сурочек, — с нежностью думает Дроздов, — и не представляет, как это — мчаться по тревоге… Интересно, а что там мой Тайфун?»

Полтора года назад купил Виктор в Таганроге щенка овчарки и окрестил Тайфуном. Серый, с темным хребтом, белой «слюнявкой» на груди и белой точкой на самом конце хвоста.

Тайфун оказался удивительно смышленым, привязался к Дроздову всей собачьей душой.

Виктор и купал его, и расчесывал, конуру роскошную построил, обучал, мечтая вместе с Тайфуном служить на границе. Даже вел об этом переговоры с военкоматом.

Но жизнь распорядилась по-своему, и теперь Виктор очень скучал по Тайфуну. В письмах к матери расспрашивал о любимце: выпускает ли его на прогулки, тепло ли ему, не обижают ли?

Мать, когда уходил Виктор в армию, грозилась отдать Тайфуна в клуб собаководства, говорила, что не до пса ей, некогда с ним возиться. Но угрозу свою, конечно, не выполнит, не захочет сыну нанести такой удар. Да и сама уже к Тайфуну привыкла. Вообще, мать добрая. Покричать — это может. А так — от себя все отдаст Виктору. И Людмила к ней нет-нет да заходит, мать ее хорошо, родственно принимает. Это Виктору тоже приятно.

Ну, ничего, вернется на завод, облегчит матери жизнь.

А дядьку выгонит, пусть пьет где хочет, не устраивает из их дома забегаловку. Один из братьев матери, дядя Сева, — главный любитель попоек — уехал в Воркуту, на заработки. А другому надо отпечатать, где положено, тридцать две морозки… Так солдаты называют шипы на подметке сапога.

…Гудят моторы. Боевые машины, не уменьшая скорости, все мчатся и мчатся в темень и неизвестность — к району сосредоточения.

Небо стало сереть, улегся ветер, почти не падает снег. Машины остановились.

— Бронетранспортеру в укрытие! — приказывает лейтенант Санчилов. — Всем надеть маскхалаты и на лыжах — к тригонометрическому пункту!

Они целиной движутся к этому ориентиру: по балкам, мимо старых окопов.

Начинается робкий рассвет. Сквозь рваные тучи проглянула над головой Большая Медведица и снова скрылась. Где-то впереди, левее, послышалась петушиная перекличка.

— Дроздов! — раздается голос лейтенанта Санчилова.

— Я.

— Грунев!

— Я…

— Пойдете в сторожевую заставу на окраину села Красновки. Дроздов — старший…

Вот и пригодилась «тропа разведчика»! Ничего, все будет чин чинарем…

…Дроздов и Грунев идут полем. Вдруг Дроздов сел, потер снегом лицо, шею, затылок.

— Ты чего? — недоумевает Грунев.

— Сержант говорил: в темноте, чтобы лучше слышать и видеть, надо холодной водой обтереться.

Дроздов прислушался:

— Танк где-то урчит. А вон, глянь, справа — лес.

— Нет, то, несомненно, деревня, — возражает Грунев.

— Нет, лес!

— Уже светает, холодная вода, наверно, только ночью на зрение действует, — высказывает деликатное предположение Грунев.

— А я тебе, тюха, говорю — лес! — уже сердясь, настаивает Дроздов.

— Между прочим, — с достоинством отвечает Грунев, — в Уставе записано, что все военнослужащие должны соблюдать вежливость и выдержку.

— Расскажи об этом своей бабушке, — огрызается Дроздов.

— А я говорю тебе…

— Знаток уставов, — фыркает Дроздов.

— Вот и знаток…

Дроздов сверяется с компасом, и они движутся дальше. Долго идут молча. На невысокой насыпи останавливаются у обелиска неизвестному солдату. Дроздов вздыхает, вспомнив, что самый старший брат матери погиб в Отечественную войну в этих краях, а деда фашисты расстреляли под Таганрогом.

Положив у подножия обелиска сосновую ветку, Дроздов и Грунев направляются в сторону деревни. Чертов Груня оказался прав — Красновка это.

Совсем рассвело. Сиреневое небо избороздили недвижные белые тучи. Всходило солнце, разжигая неяркий костер.

Красновка вольно раскинулась у реки. Дома кирпичные, добротные усадьбы — с гаражами. Гакают гуси, вяло брешут собаки.

Навстречу разведчикам идет старик в меховой шапке и шубе из черного сукна. Старику, наверно, за семьдесят, лицо его изборождено морщинами, но держится он прямо.

— Здорово, служивые, — говорит старик приветливо.

— Доброе утро, — отвечает Грунев.

— Гвардеец я, сапер, — рекомендуется старик. — Сила-то у нас подходящая?

— Нормально. Не сомневайтесь, папаша, — солидно заверяет Дроздов.

Военному человеку многословие ни к чему.

— Вчерась здесь два проходили в шлемах.

Дроздов настораживается: «Не иначе „заброшенные диверсанты“».

— А оружие у них какое было? — вроде бы между прочим спрашивает он.

— Да чудное, — словоохотливо отвечает старый сапер, — автомат в два раза короче, чем у тебя.

«Ясно — парашютисты, — твердо решает Дроздов, — автоматы с откидным прикладом».

— А мои сынки, — явно желая продлить беседу, сообщает старик, — один — в Ленинграде, инженером на Кировском, другой — здесь комбайнером…

Ну, без этих сведений разведчики могут и обойтись.

— Бывайте здоровы, папаша, — не очень-то вежливо говорит Дроздов, всем видом показывая, что не склонен к долгим выяснениям семейных отношений.

Теперь гляди да гляди.

— Груня, ты сзади меня прикрывай, — приказывает Дроздов, когда они отошли от старика.

Настроение у Дроздова все же хорошее, удалось кое-что узнать. Да и Груня оказался неплохим напарникам: безропотно выполняет приказания.

На окраине, у дома с голубыми дверями, стоит женщина, похожая на Евгению Петровну. Почему-то все симпатичные женщины для Дроздова походили на Евгению Петровну. Но эта — особенно. Дроздов даже замедлил шаг.

Женщина приветливо улыбнулась:

— Заходите, отдохните, солдатики!

Может быть, и здесь удастся кое-что разведать? Они долго сбивают снег с валенок, пройдя коридор с крашеными полами, заходят в жарко натопленную кухню, садятся возле печки.

— Отдохните, разуйтесь, оружие снимите… — чистосердечно предлагает хозяйка.

— Не положено, — отвечает Дроздов.

— Ну, вам видней… Мои-то дитяти еще сны досматривают, через час подниму их…

— Скажите, хозяюшка, — спрашивает Дроздов, — к вам военные недавно не заходили?

— Как же, вчера два… В роде бы летчики. Может, я вам яишенку с салом изжарю? Со шкварочками…

Грунев заколебался, сглотнул слюну. Яичницу он как раз любил. Дроздов же стойко говорит:

— Никак нет… Отогреемся и айда.

Владлен поддерживает:

— Мы торопимся… Извините… Спасибо…

— Жаль, дети вас не увидят. Младший-то мечтает об армии…

Они решают держаться поближе к роще — не нарваться бы на засаду, не попасть в плен. У моста через реку обнаруживают указку — «Мост разрушен», а возле криницы другую — «водоем отравлен».

«Вот гады, — зло думает Дроздов, — уже успели нашкодить. Правильно говорил Санчилов: „Без разведки ты — сильный слепец“».

Вскоре их пришли сменить Хворыська и Халилидов.

— Пропуск, — потребовал Дроздов.

— Приклад. Отзыв?

— Псков.

Сдав сторожевую заставу, Дроздов и Грунев стали пробираться назад. Очень хотелось есть, прямо кишки подводило. Может, сварить суп из концентратов? Нет, долгая история. Пожевали сухари, стало легче. Грунев попытался напиться из фляги, но вода в ней замерзла, и раздутая фляга походила на зеленую жабу.

Дроздов протянул свою, с остывшим чаем.

— Чудик, разве ж воду наливают…

Грунев покраснел. Вспомнил, как в прошлом месяце они делали многодневный выход в поле на учение. На привале отдыхали в палатках. Груневу поручили поддержать огонь в походной печке. Она дымила и скоро затухла. В палатке темень, холод. Посапывал во сне Дроздов. Владлен скорчился на земле и тоже вздремнул. Проснулся оттого, что кто-то прикоснулся к плечу. Светил карманным фонариком сержант Крамов. Тихо приказал принести переносную лампу, ветки и брезент для постелей. Пока принес — в печи заполыхал огонь.

Крамов только и спросил:

— Ясно?

Уж куда яснее.

…Возвратясь в расположение роты, разведчики обо всем подробно доложили Санчилову.

Дроздов не смог отказать себе в удовольствии подтрунить над Груневым и шепнул Бескову:

— Попроси у Груни водички испить…

Азат невольно рассмеялся, увидя раздутую флягу. Но Грунев на этот раз не рассердился, уж больно комично эта жаба выглядела.

Разведчики похлебали из котелков наваристого борща и прилегли отдохнуть.

Стоило полку втянуться в район сосредоточения, как заботы удесятерились. Организовали охрану района, окапались, нанесли разведенным мелом камуфляж на бронетранспортеры, скрытые по ложбинам, набросили белые маскировочные сетки на штабные машины, установили проводную связь с батальонами. Объехав их, Ковалев с Гербовым отправились на КП.

Генерал Барышев был оживлен и казался даже помолодевшим.

Ковалев доложил ему о том, что сделано. Барышев поглядел из-под седых бровей-навесиков на полковника Гербова:

— Как полк-ш выходил в район сосредоточения?

— Точно по плану, товарищ генерал, — скупо ответил Гербов.

— Вот то и ладно-ш, — сказал Барышев и поставил перед Ковалевым задачу.

«Значит, все же будем наступать», — удовлетворенно подумал Владимир Петрович.

— Так как ваш полк, — сказал генерал, — на главном направлении, вам придаются два дивизиона зенитно-самоходной артиллерии для прикрытия от ударов авиации, саперная рота и артдивизион.

Барышев приказал адъютанту:

— Вызовите майора Садовского.

В комнату вошел майор. У него тонкие черты нервного лица, из-под шапки выбивается на висках прядь светлых волос.

«Батеньки, Олег!» — переглянулись Ковалев и Гербов.

Ковалев после окончания Ленинградского пехотного училища несколько лет переписывался с Садовским, а потом потерял его из виду.

Где-то по самому краешку сознания прошло воспоминание: офицерское училище, очень важный вечерний разговор с Олегом, но все это в то же мгновение отодвинул голос Барышева:

— Товарищ майор-ш, ваш артдивизион придается командиру мотострелкового полка подполковнику Ковалеву… Прошу любить и жаловать, а главное — помогать-ш…

Они втроем вышли от генерала. Долго тискали друг друга.

— Ну, Олег, — оказал наконец Ковалев, — цепляйся за мою машину, определим район твоему дивизиону. Работенка, видно, предстоит — не замерзнешь!

…Ковалев снова созвал командиров подразделений, объявил им о своем решении и времени выезда на рекогносцировку. Позже отдал боевой приказ. Были уточнены маршруты выдвижения, порядок взаимодействия, рубежи безопасного удаления, сигналы.

Васильев провел политическую «артподготовку»: собрал парторгов, агитаторов, дал задания редакторам «боевых листков», комсомолии.

Ковалев заглянул в штабную машину. Здесь, в кузове мощного ЗИЛа, на столе разложены карты.

Над ними сутулится Карпов с помощниками, вымеряет расстояния, отрабатывает сведения о противнике, готовит данные: каковы берега, глубины речек, плотность огня, соотношение сил…

Тускло светит лампочка, слышатся негромкие фразы:

— Увеличить скорость движения на участке…

— Продумайте порядок поддержания связи по рубежам…

— По мосту не пройдешь…

— Колесные машины пустить по льду…

Пощелкивают клавиши счетной машины, мелькает логарифмическая линейка. Связист тихо говорит с батальонами в микрофон, вмонтированный в стену кузова.

…У дежурного радиста, в своей командирской автомашине, Ковалев задержался дольше. Ему нравилось это тонкое и точное хозяйство, щелканье реле, тумблера, многозначительное подмигивание зеленых, белых, красных индикаторов.

Вахту у пульта нес лейтенант Ткачев, инженер по образованию. Он пришел в полк сразу после института, очень собранный, волевой человек. Кажется, не в плохих отношениях с Санчиловым. Вместе они потрудились и в этой машине, кое-что улучшили.

Подозрительно потрескивает в наушниках эфир. Ковалев спрашивает встревоженно Ткачева:

— Что такое?

— Не проходит сигнал — видимо, помехи… — поднимает расстроенное лицо Ткачев. У него густые тени под большими карими глазами.

— Проверьте установку частоты и подстройте выход передатчика… — приказывает Ковалев.

— Есть…

Вскоре Ткачев с облегчением докладывает:

— Сигнал проходит.

— Радиостанции исправны?

— Так точно…

Ковалев подошел к боевой машине, начиненной умной техникой. Здесь сейчас сидели и занимались каждый своим делом: начальник связи, начартиллерии, механик-водитель. Ковалев посмотрел на светящийся циферблат командирских часов, отбросил люк, и свежий ветер охладил его лицо.

По лестнице кто-то поднимался в машину. В проем люка сначала заглянула папаха, затем стали спускаться сапоги, и появился Гербов. Он вынужденно пригнулся, полушутливо, тихо сказал:

— Посредник выполняет свои обязанности и следует по пятам за командиром полка…

У них еще не было возможности поговорить, как хотелось. Видно, такой разговор придется перенести на «после боя».

С полчаса понаблюдав за работой Ковалева, Гербов подумал: «Пожалуй, не следует сейчас навязывать ему свое присутствие».

Он по себе знал, как необходимо бывает командиру иногда остаться наедине с мыслями, сосредоточиться, еще и еще раз выверить решение.

— Я буду в соседней машине, — сказал Гербов, имея в виду радийную машину посредника.

Ковалев благодарно кивнул головой.

За двое суток Ковалев спал не более трех часов, но, как это ни странно, спать не хотелось — вероятно, от нервного напряжения.

Внимательно разглядывая рабочую карту в цветных стрелках, пунктирных штриховках, ромбах, кружках — свою партитуру, — он зримо представил траншеи, населенный пункт впереди, где сосредоточены главные силы «неприятеля».

Все как будто выверено, продумано… Но мысль снова и снова возвращается к аэрофотоснимку, странно он выглядит: множество дорог вокруг оврага, обнесенного леском. Для расположения тылов «противника» овраг слишком близок к передовой. Резервы? Необходима дополнительная разведка… И усилить внимание к левому флангу, подтянуть туда противотанковые средства… Так будет вернее.

— Ну, друже, — сказал Владимир Петрович Гербову, когда «бой» отгремел и они остались вдвоем на НП, — дом-то мой ты не минешь?

У Ковалева синие круги под глазами, лицо опало, но не усталое, а взбудораженное, как у человека, который еще не отошел от недавно пережитого огромного напряжения.

— Как можно, — ответил Гербов. — Не знаю, правда, надолго ли затянется разбор учений.

— Насколько бы ни затянулся, а моих ты увидеть должен… Да и с тобой хочется наговориться досыта.

Гербов привлек к себе Ковалева:

— Век не видел. Расскажешь подробно о встрече в суворовском?

— Ночи не хватит, товарищ вице-старшина!.. Садовский! — окликнул Ковалев Олега, идущего по нижней тропе.

Майор поднял голову:

— Иду!

Он взбежал наверх.

— Товарищ майор, — с напускной официальностью произнес Гербов, — вы действовали безупречно.

Садовский покраснел от удовольствия.

— Олег, — обратился Ковалев, — ты ко мне домой сможешь заглянуть после разбора?

— Не сердись, не могу… Обещаю специально приехать… Созвонимся тогда.

— Ну смотри, не пропадай на десятилетие.

— Теперь не пропаду, — сказал Садовский и, попрощавшись, ушел.

— Слушай, — повернулся Гербов к Ковалеву, — а этот лейтенант, из первого батальона, которого ты командиром роты назначил вместо вышедшего из строя…

— Санчилов…

— Ведь неплохо в ситуациях разбирался. Он что, из училища?

— Двухгодичник.

— Поди ж ты! Я наблюдал, как он сочетал действия на бронетранспортерах с действиями в пешем строю. И потом у реки принял рискованное, но единственно правильное решение… У него гибкое тактическое мышление.

— Даже? — показавшимся Гербову странным голосом произнес Ковалев, в нем прозвучали не то ирония, не то радость.

— Вполне грамотные решения человека с военной интуицией… На роту поставишь?

Ковалев посмотрел внимательно:

— Не будем ускорять события, дорогой полковник. Хороший командир взвода тоже фигура немаловажная.

Опасался торопливостью испортить то, что давалось так нелегко.

«В итоговом приказе Санчилова я, конечно, отмечу, — подумал Ковалев. — Градова же надо аттестовать на выдвижение».

Подъехали на машине высокий длиннолицый генерал Горяев, из штаба округа, и генерал Барышев. Они вышли из машины. Горяев подал Ковалеву руку порывисто и как-то вниз, почти к колену, при этом всем телом наклонился вперед. У него мягкого блеска, пытливые глаза.

— Ну, комдив, — обращаясь к Гербову, спросил Горяев доброжелательно, — ваше общее впечатление?

— Хорошее. — Гербов запнулся. — Хотя не обошлось и без накладок.

«Ну, о них ты мог бы сказать мне отдельно», — самолюбиво нахмурился Ковалев.

Барышев, как показалось Владимиру Петровичу, посмотрел на него с осуждением.

— Подробно поговорим на зимних квартирах, — кивнул Горяев.

Костры разложены на поляне, в лесу. Возле них сушатся, греются солдаты первой роты. Дроздов сидит на коряге, очень близко к огню. Пар идет от его валенок, в синих глазах на грязном, счастливом лице пляшут огненные отсветы. Рядом Азат Бесков подбрасывает ветки в костер, и они горят с веселым потрескиванием.

Дроздов набрал горсть снега, лизнул языком, словно умеряя еще не остывший внутренний жар. Благодать! Снег пахнет Таганрогом, зимним Азовским морем, может, оттуда залетел? Теперь, когда возвращусь в казарму, самый раз и письмо матери написать.

На поляне говор, смех.

Антон Хворыська рассказывает, как кто-то совершал марш-бросок от столовой до санчасти, а потом ловко «отливал пули».

— Между прочим, была еще такая история… Вел Расул грузовик. И машина остановилась. Зачхала. Подходит старшина. «Что случилось?»— спрашивает. «Мотор заглох, товарищ старшина». — «Садись, я подтолкну», — благородно предлагает старшина. «Но…» — «Садись, садись. Чего там…» Метров двести толкал. Заработал мотор. Старшина пот на лбу вытер, спрашивает: «Что ж это в машине такое тяжелое?» — «Да там… — отвел глаза Расул. — Двенадцать отпускников спят… На станцию их везу…».

— Иди, Грунчик, сюда, — миролюбиво зовет Дроздов Владлена, — садись. — Он подвинулся на коряге, растопил в кружке снег, протянул ее Груневу, чтобы тот попрел руки. — Ну, как самочувствие, истребитель танков?

У Грунева тоже измазанное лицо, левая рука перебинтована, шинель насквозь пропахла порохом.

— Нормально, — любимым словом сержанта Крамова ответил Грунев и улыбнулся.

Хотя Грунев и окреп — развернулись плечи, появилась сила в руках, — но лицо осталось «дитячьим», разве что кожа огрубела да глядел независимее.

Дроздов, сбив шапку на ухо, сказал Бескову:

— А я сначала струхнул, когда танк на меня попер… Потом увидел: наш лейтенант не растерялся — и совестно стало.

— А я думал, конец мне, чертов проруб, — блестя черными глазами, скороговоркой зачастил Бесков. — Груня, спасибо, за шиворот схватил, потянул… потянул…

Азат показал, как Грунев тащил его.

Владлен фыркнул:

— Уж больно ты глаза вытаращил.

— Вытаращишь, — тихонько засмеялся Бесков. Его маленькое лицо с усиками приобрело конфузливое выражение. — Я тебе теперь такой ремонт сапоги сделаю, до конца служба не сносишь!

Подошел сержант Крамов, спросил у Бескова грубовато:

— Ноги-то сухие?

Дроздов подумал: «Этот Аким ничего… Он от меня требует больше, чем от других, потому что я неподдающийся обормот. А недавно сказал: „Поручаю, значит — доверяю“. Вот ведь как дело повернул». Дроздов довольно сопнул.

— Сухи, сухи, — успокоил Бесков, — сразу сменил…

В одной из палаток были запасные валенки.

— Посредники ротой довольны. — Тонкие губы Крамова раздвинулись в скупой улыбке. — Полный ажур!

Если сержант говорит «довольны», значит, точно знает.

Дроздов непроизвольно подергал ухо, точь-в-точь, как это делал сержант, когда был в хорошем настроении.

— Старослужащие! — подражая голосом сержанту, сказал он раздельно: — Стать солдатом это — не значит съесть определенное количество каши… — Дроздов хитро поглядел на Крамова.

Сержант усмехнулся. Достав пачку сигарет, протянул ее:

— Курите…

И Грунев вытащил из сержантской пачки сигарету, неумело раскурил ее. Зажигалку так себе и не купил.

Подъехала полевая кухня, остановилась у костров. Тощий — не в коня корм — повар Харитонов с большим кадыком и белыми ресницами, отбросив крышку, взялся за черпак.

Был Харитонов великим знатоком своего дела. Когда готовил соус — поджаривал косточки, из них варил бульон, а тем бульоном разводил муку, подкрашенную томатом.

Соус получался — пальчики облизать! Азат вожделенно закатывал глаза: «Вах-вах!..»

— Подходи, пехота! Получай без ограничений! — прокричал Харитонов басом, неожиданным в таком тощем теле.

Запахло мясом, кашей. Дроздов сладостно раздул ноздри:

— Да, теперь не грех и рубануть!

Из поселка принесла пышки и круг колбасы пожилая женщина в белых бурках.

— Покушайте домашнее, — предложила она радушно.

Дроздов проницательно посмотрел на нее и тихо сказал Груневу:

— Наверно, у нее внук в армии.

Но женщина услышала, улыбнулась, как Евгения Петровна:

— Нет, это я просто так…

Ее усадили, накормили солдатской кашей с мясом.

— Знатный харч, — сказала гостья, возвращая котелок, пуще всего удивляясь, что зимой у солдат есть зеленый лук.

— Почту везут! — раздался радостный крик.

Перед большими праздниками почта, словно бы притаившись, накапливала силы, чтобы затем обрушить лавину писем. Послезавтра день Советской Армии, и писем пришло особенно много.

Почтальон стал выкликать фамилии:

— Дроздов!

Протянул два письма.

Первое — от матери. Виктор прочитал обратный адрес на втором конверте. От Людмилы!

Доверительно сказал подошедшему и за своим письмом Санчилову:

— Моя прислала… В техникуме учится.

Санчилов улыбнулся:

— Я тоже получил от «нее».

Обветренное лицо лейтенанта за один этот «бой», казалось, стало мужественнее, к синеве глаз примешалась темная краска, лишившая их прежней наивности.

Грунев опечалился: от бабушки письма не было, а больше ждать не от кого.

Людмила писала Виктору: «Я считаю тебя своим настоящим другом, скучаю и буду с нетерпением ждать возвращения».

Дроздов еще раз перечитал эту фразу.

«Дождется — не пожалеет. Это уж честное солдатское…»

Виктор на секунду представил в весеннем вишневом цвету улочку, где живет Людмила, деревянную калитку с чугунным кольцом.

Всякий раз, когда они подходили к этой калитке и Виктор пытался обнять Людмилу, она приседала, выскальзывала и убегала.

Не то что Клавка.

Потом Виктор начал читать письмо матери:

«Долго от тебя весточки не было, я места себе не находила. И Тайфун все скулил, от миски морду воротил. А вчера стирала на кухне, он пришел, стал меня лапой оглаживать, потом взял зубами за фартук и потащил к почтовому ящику на калитке. Я заглянула, а там — письмо от тебя. Унюхал! Подпрыгивает, лизнуть письмо норовит и домой меня не пускает, чтоб я здесь же, во дворе, читала. Начала вслух читать, а он сел на снег, уши торчком. Как прочту слово „Тайфун“ — повизгивает, рад. А дочитала, он зубами конверт отнял, лег в конуре, положил между лап и отдавать не хочет».

Виктор, к удивлению Грунева, вдруг пошел вприсядку, непонятно приговаривая:

— Ай Тайфун, ай Тайфун! Друг человеческий, Тайфун!

…Заиграла гармошка, соперничая с транзистором. Молодой голос запел:

Лейтенант Санчилов приказал откинуть борт у грузовой машины, и на «эстраде» начался концерт: легко, изящно танцевал Азат; похлопывая себя ладонями по пруди, пяткам — Хворыська. Заливалась гармошка. И словно не было недавнего огромного напряжения «боя». Вот запел сам лейтенант:

Владлен слушал напряженно, и сердце его тоскливо сжималось. Эту песню пела мама. Неужели она совсем забыла его?

Дроздов так аплодировал, что отбил ладони.

В большом зале клуба собрались офицеры. Действия подразделений разбирали обстоятельно и с пристрастием. Кроме самого главного, говорили и о том, что не всегда соблюдались меры предосторожности: не сумели внушить солдатам, что «бой» — настоящий, и поэтому кое-кто пошел в полный рост, а кто-то землю копал на полштыка. Что минометчики взяли с собой неисправный дальномер, а один офицер даже не раскрывал рабочий планшет, потому что, видите ли, снег мокрый шел. И не додумался заранее сделать специальный щиток для планшета.

Даже о том говорили, что был, пожалуй, переизбыток имитаций, слишком много дыма, взрывов и треска: «Крым в дыму, бой в Крыму — ничего не видно».

О действиях полка Ковалева в общем отзывались похвально, хотя не обошлось без замечаний.

Но Ковалев, особенно ценивший в армейской службе точность, считал, что к нему сейчас снисходительны, что его щадят.

Гербов обдумывал свое выступление. Конечно, мельчить, делать замечания второстепенной важности не стоило, о них можно сказать Владимиру позже, один на один. Речь должна пойти о вопросах принципиальных — и здесь лавировать нельзя.

Он испытал однажды подобное чувство неловкости, раздвоенности, что ли. В его дивизии заместителем командира батальона служил майор Бадыгин. Гербов, объезжая полки и знакомясь с офицерами, сразу узнал Димку Бадыгина из пятой роты их суворовского училища.

Когда-то, как шеф, Гербов обучал этого мальчишку шахматной игре. Остались те же, немного навыкате, маслянистые глаза, взлетевшая правая бровь, отчего казалось, что Димка постоянно чему-то удивляется.

Позже Гербов вызвал Бадыгина к себе, и они долго и очень дружески беседовали. Майор расценил эту беседу, как право на некую исключительность, на снисхождение к его не очень-то ревностной службе.

Он заочно учился в университете, был уже на четвертом курсе юридического факультета и, вероятно, это считал для себя главным, к армейским же обязанностям относился довольно формально.

Когда на учениях, из-за неисполнительности Бадыгина, батальон его очень проштрафился, командующий сердито бросил Гербову:

— Придется майору повременить с университетом… В конце концов, не юристов мы готовим…

Гербов, объяснив, как сложились у него отношения с Бадыгиным, честно оказал, что на такую запретную меру пойти ему по-человечески трудно. Генерал отнесся к признанию командира дивизии с пониманием.

И снова Гербов имел с Бадыгиным на этот раз довольно жесткий разговор.

— Слушай, Дмитрий, — говорил ему Гербов, — ты мне друг, но истина дороже.

Он объявил Бадыгину выговор в приказе, и, кажется, это было воспринято майором как должное.

…Генерал Горяев предоставил слово Гербову. Он начал с преждевременного выхода первого батальона на рубеж атаки, пагубности такого просчета. Говорил о спаде динамики наступления в его серединной стадии.

— Ведь общеизвестна истина: каждому темпу продвижения соответствует свой огонь…

Удивительно устроен человек: только что Ковалев винил себя за эти же грехи, думал, что в дальнейшем штабу полка следует детальнее проводить рекогносцировку местности, точнее разрабатывать маршруты выдвижения, взаимодействие.

А стоило Гербову заговорить о том же, как возникла невольная мысль: «Цену себе набиваешь, дорогой Семен».

Он посмотрел на Гербова сердито, и тот подумал: «Узнаю дружка. В пузырь полез».

Но тут же Ковалев с возмущением отшвырнул недостойную мысль. На месте Семена он выступил бы точно так же. Есть вещи, которыми не поступишься даже во имя дружбы. Именно во имя ее: «Хорош я… Заподозрить друга черт знает в чем, а себя обелить».

Генерал Барышев внимательно слушая, рисовал карандашом на белом листе, лежащем перед ним: зимняя фронтовая дорога, тянут орудие…

Почему сейчас припомнилась она Алексею Уваровичу?

После завершения сталинградских боев их дивизия двигалась на запад. И вот эта дорога. Трактор, тянувший орудие, остановился. Водитель начал что-то исправлять. А бойцы, подбежав к прицепу с дымящей железной печуркой, протянули к ней озябшие руки. И тогда Барышев услышал фразу, поразившую его. Усач украинец оказал молоденькому бойцу:

— Видмолотилы, идемо молотити на инший ток…

Прозвучало это просто, хозяйственно, очень по-крестьянски.

Вообще Алексей Уварович не однажды думал о повседневности, некрикливости истинного подвига на войне.

Связистка Аня Лемешева ползла исправлять обрыв провода. Раненая, истекая кровью, соединила зубами концы провода и не выпускала их, пока не подоспел санитар.

Раненый врач Гранин вытащил с поля боя рядового Гуриадзе, подорвавшегося на мине.

Все это было естественной, повседневной фронтовой жизнью.

Сумел ли он, Барышев, передать готовность к самопожертвованию своим нынешним подчиненным? Кажется, да. Ковалеву необходимо было переправиться на другой берег реки, в расположение приданного резерва.

На мосту охрана объявила: «Мост взорван». Ковалев снял рацию с машины и, пешком перебравшись по ненадежному льду, точно выполнил задание. Возможно, проявил переизбыток «личной храбрости», но журить за нее Барышеву не захотелось.

«Ставит ли тот же Ковалев интересы армии выше личного самолюбия?.. Несомненно! И любит не себя в армии, а именно ее».

Недалеко от столовой, по коридору влево — солдатская чайная. Здесь можно и свежую газету посмотреть и, конечно, чаем побаловаться.

…Был вечерний час солдатского отдыха. Одни выбирали себе книгу в библиотеке, другие пощелкивали шарами в бильярдной, кто-то тихо наигрывал на баяне, редколлегия выпускала стенгазету, а на клубной сцене шла репетиция драмкружка.

В ленинской комнате Санчилов и Крамов склонились над шахматной доской. Выигрывал Крамов и Александр Иванович нервно покусывал нижнюю губу. «У Акима хорошая голова», — думает он.

Санчилову это стало особенно ясно после того, как начал он готовить Крамова к летним вступительным экзаменам.

…Владлен заглянул в чайную, купил у тети Дуси, полной женщины с веселыми глазами, медовый пряник и пристроился в дальнем углу за столиком — написать письмо бабушке. Давно пора было, да дела не позволяли. Владлен достал два листка, вырванные из ученической тетради, шариковую ручку и, широко разбросав по столу локти, начал писать:

«Дорогая бабочка! Ну, как ты там порхаешь, неугомонная? А я неплохо живу, хлеб солдатский недаром жую. Нагрузочки — космические… И часов по шесть быть в противогазе… И делать ночной марш-бросок километров на десять в гололед… И стрелять из ручного противотанкового гранатомета — РПГ. Положил его ствол не так — и до беды недалеко».

Нет, это он не пугал бабушку. Но должна же она в конце концов знать истинную обстановку.

«Теперь обучаюсь самбо — как обезоруживать противника, нападающего с ножом. Сержант сказал, что мужчина должен это уметь.

И еще — водить машину… Уверяю тебя, сержант от своего никогда не отступит. Недаром у нас говорят: „Крамовский почерк“.

А наряды? Нет, не вне очереди, а обыкновенные.

Или вот — идешь в караул… Стоишь на посту, охраняешь важный государственный объект. Все спят. А ты стережешь… Помнишь, когда мне из военкомата повестка пришла, ты разволновалась, запричитала соседке: „Заберут, пропадет там ребенок. Он такой неприспособленный“. А вот и не пропал!»

Почерк у Владлена еще не устойчивый, буквы лепятся, наползают одна на другую, строчки то лезут вверх, то неожиданно сбегают вниз, будто не признают переноса:

«Знаешь, как мы мгновенно спешиваемся с БТР?» (Он не стал объяснять, что БТР — бронетранспортер. Пусть пугливая бабушка пофантазирует, что это за чудовище и как можно с него спешиваться).

«Ты бы посмотрела, как твой внук в „бою“ подорвал танк гранатой. И сержант Крамов сказал: „Я вас начинаю уважать“».

У нашего сержанта заслужить такие слова — о-го-го! Это, бабуля, не просто. Не хала-бала, как говорит Дроздов.

Между прочим, ему сержант сказал: «Из вас, со временем, может получиться командир отделения». Вполне допускаю!..

Между прочим, если Дроздов решит вступать в комсомол, я, несмотря на нелегкий его характер, дам рекомендацию.

А командиром взвода у нас лейтенант Санчилов, с университетским образованием. Мы сначала думали — кисель, рохля. Заблуждение! Он первым танк подбил. А командир полка у нас из суворовцев. Ну, сама понимаешь.

Когда меня в клубе фотографировали перед развернутым знаменем полка — это такое поощрение, — подполковник Ковалев, проходя мимо, сказал: «Так нести службу, рядовой Грунев!»

…Да, действительно он стоял с автоматом, в парадном мундире, у знамени полка и старался придать лицу суровость бывалого, обстрелянного солдата.

Эх, жаль, нет у него на груди знаков солдатской доблести, щитка с белым кружком и красной звездой — отличника Советской Армии. Хотя бы зеленого значка третьего спортивного разряда. Синего или красного — не добиться, а зеленого вполне по силам. У Дроздова уже есть знак война-спортсмена. Его выдают, если сделаешь марш-бросок на шесть километров, пробежишь как следует стометровку, удачно бросишь гранату, проплывешь…

В конце концов, и это все возможно. Вот здорово бы возвратиться домой — вся грудь в значках… А пока что сфотографировали. Тоже не маловажно.

Владлен достал фотографию, на оборотной стороне ее — полковая печать, а под текстом — подпись Ковалева.

Грунев в уголке написал: «Баб, это — я!». Словно не верил своим глазам. Вложил карточку в конверт с надписанным адресом, на секунду представил: бабушка получает конверт с лиловым треугольником штемпеля и надписью: «Солдатское письмо — бесплатно». Опасливо ощупывает… Что-то твердое? «Извещение о несчастье?! — подумает она, холодея. — Наверное, была ангина с осложнением на сердце. Ведь ребенку приходится стоять на ветру с открытым горлом».

Дрожащими руками вскроет конверт. Боже мой! Вроде бы и ее Владик, и совсем не он. Какая элегантная форма — так любит она изъясняться, — какое волевое лицо!

А прочитав письмо, побежит показывать фотографию соседке, Марии Ивановне. Или переправит маме. Надо узнать ее адрес и написать. Кто-то из нас должен быть сердечнее и… умнее.

«Пожалуй, пора закругляться, — думает Грунев, — да посмотреть хоккейный чемпионат на стокгольмском стадионе „Юханненсхоф“».

«Дроздову, — написал он, — дали отпуск домой. Так надо же такому случиться — вдруг у него обнаружили большой гнойник, какой-то абсцесс, и вот положили, в госпиталь. Был человек в таких переделках! Ты себе не представляешь, в каких переделках!»

Грунев снисходительно усмехнулся: «Вообще, что ты знаешь, дорогая, наивная бабочка».

Размашисто черкнул: «Твой солдат». Но этого ему показалось недостаточно, и Владлен лихо подписал: «В. — Грунев — В.».

Эти два «В.» он давно придумал. Бывают же в цирке два — Бульди — два.

Грунев вывел P. S. и, еще более наезжая буквой на букву, дописал: «Замполит майор Васильев, что, по прежнему, комиссар, дал мне вчера, как агитатору, поручение провести беседу в пединституте на тему: „Служим народу“.

Очень боюсь, как это получится. Там такие насмешницы, лучше еще раз в „бою“ побывать».

Владлен сложил листы, положил между ними фотографию и щедро провел языком по клею на конверте.

На следующий день Грунев получил у лейтенанта разрешение навестить Дроздова в госпитале.

Владлен миновал знакомую зеленую калитку с железной красной звездой, клумбы во дворе, припорошенные снегом, беседку под тополями, где когда-то — это было так давно! — посиживал и сам, выздоравливая.

По крутой деревянной лестнице поднялся на второй этаж и вошел в ту самую палату, в какой поместили его тогда. Дроздов лежал в углу, у окна.

Неловко сжимая под мышкой кулек с арахисом — знал, что Виктор любит его, — Грунев приблизился к постели.

Дроздов был бледен — видно, не отошел еще от операции.

Появившаяся сестра с острыми буравчиками глаз взяла у Грунева кулек, заглянула в него и, сердито сказав: «Не до того», унесла кулек.

Владлен сел на белую табуретку рядом с койкой, произнес с наигранной бодростью:

— Здорово, ефрейтор!

Белые губы Дроздова едва шевельнулись:

— Груня…

— Ну, как ты?

— Одюжу.

— Вот не повезло.

Губы Дроздова дрогнули в улыбке:

— Сами удивляемся…

Владлен, стесняясь, неуклюже притронулся к его руке:

— У нас в роте все тебя ждут…

Глаза Дроздова потеплели:

— Так уж и все.

— Точно. Будешь, как штык. Тело молодое, — повторил Грунев фразу, услышанную когда-то от хирурга. — Выздоровеешь — в отпуск домой…

Дроздов представил, как он в военной форме отправляется на свидание с Людмилой… А вот, вместе с Евгенией Петровной, входит в цех. И они открывают дверь в комнату мастера Трифона Васильевича:

— Ефрейтор Дроздов!..

А если частенько прихварывающей матери понадобится лекарство или даже путевка в санаторий — достанет. Матери солдата не откажут!

Привиделся Тайфун. Став на задние лапы, передние положил ему на грудь.

Дроздов так ясно представил все это, что даже чуть улыбнулся опять.

— Как взводный? — опросил тихо.

— Привет тебе передавал.

— Взаимно.

— Ты знаешь, — Грунев робко снова притронулся к руке Дроздова, — у меня такое предчувствие, что мы после армии еще с тобой встретимся…

— Запросто… после «дембеля»… уже треть отпахали, — ответил Дроздов и прикрыл глаза. Верно, устал от разговора.

— Ну, ладно, певчий дрозд, — с грубоватой нежностью сказал Грунев, — выздоравливай, я еще приду…

В последний раз Санчилов проверил, все ли в порядке у него во взводе, и отправился домой. Сначала шел вместе с капитаном Градовым и лейтенантом Ткаченко — с ними Александр охотно сблизился и норовил встречаться почаще, зайти в гости или пригласить к себе. Влюбленность этих офицеров в технику была по душе Санчилову, да и порядочность их привлекала.

Они постояли немного на перекрестке улицы и, попрощавшись, разошлись в разные стороны.

По дороге Александр повел свой обычный разговор с Леночкой.

Страшно он по ней соскучился! Впечатление такое, что годы не видел. Правда, каждую субботу непременно вызывал на переговорную… И всякий раз задавал один и тот же, довольно дурацкий вопрос: «Так все остается в силе?» И она тихо, терпеливо отвечала: «В еще большей…».

Перед отъездам из Ростова в армию они условились: как только Леночка окончит университет, пожениться. Не раньше. Так хотели ее родители. Ну, бог с ними. Может быть, рассчитывали на проверку временем и расстоянием?

Но теперь все, как говорит Ковалев, предельно ясно. Вот только куда пошлют ее на работу?

«Ты знаешь, — мысленно говорил он Лене, — внутренне преодолев какой-то очень важный психологический рубеж, я в состоянии разумно поглядеть на себя и свою офицерскую службу. Честно признаюсь: мне очень по душе армейская жизнь с ее требовательностью, четким ритмом, напряженным и очень целенаправленным трудом. Все это делает меня другим. Выяснилось, что инженерные знания необходимы и здесь. Открываются заманчивые горизонты: можно поступить в адъюнктуру, стать ученым, преподавателем. Заняться, как я мечтал, кибернетикой, алгоритмами, проблемой переработки различной информации.

И — если не любишь покой — лучше офицерской службы ничего не найдешь!

После того, как я стал больше доверять сержантам, у меня освободилось время…

Оказывается, во мне есть и воля, и настойчивость, и, как ни странно, умение учить и воспитывать людей. Собственно, я и сам открыл себя нового…».

Санчилов повернул к реке. Она была еще заснеженной, но уже появились первые полыньи, сейчас синевшие под холодным светом луны. Приближение весны чувствовалось в особенной мягкой свежести воздуха.

…Подполковник Ковалев сказал на разборе учения: «У лейтенанта Санчилова есть способность к творческому решению тактических задач». Александру и приятен был подобный отзыв, и казался незаслуженным: неужели такое о нем? Не ослышался ли?

«Ты знаешь, как вели себя на последних учениях мои Дроздов и Грунев? — мысленно продолжал свой разговор с Леночкой Александр. — А остальные бойцы? Я горжусь ими и чувствую себя Драгомировым».

Ну, это он слишком. О Драгомирове. И об отзыве Ковалева напрасно, не подумала б, что хвастает. А вот о самом подполковнике ей надо рассказать: «Все, что и прежде наговаривал тебе на командира полка: „ходячий устав“, „монолитный Коваль“ — чушь и бред! Если говорить правду: вот бы на кого мне хотелось предельно походить. Предельно — это его словечко и заменяет такие, как „четко“, „ясно“, „хорошо“, „во всех деталях“ — и еще много других.

Я хотел бы достичь этого предела.

Теперь слушай о главном: как ты отнесешься к моему желанию остаться в армии?»

Это решение становилось все прочнее и окончательно укрепилось после недавнего разговора с командиром полка на стрельбище.

А дело было так. Ковалев встретил его и спросил:

— Не пострелять ли нам, Александр Иванович, из автомата?

В тот раз Санчилов стрелял необыкновенно удачно, словно какое-то вдохновение на него снизошло. Как олимпийский бог, стрелял!

Ковалев похвалил. Они сели на скамейку, в стороне. Спускались сумерки. Прокричала электричка на станции.

И подполковник стал опять, в какой уже раз, рассказывать о генерале Гурыбе, его работе, но теперь еще подробнее.

Проблема алгоритмов остро интересовала Александра и в университете. А после этого разговора с подполковником Санчилов подумал: «Разве невозможно создать распознающие, самонастраивающиеся и обучающие системы? Прав Эйнштейн: машина может решить любую задачу, но не в состоянии поставить ни одной. И, конечно же, автоматизированные „интегральные полководцы“ не в состоянии заменить командира, вырабатывающего замысел, человека с его творческими взлетами, дерзкой инициативой, критичностью ума, интуицией, предвидением боя…

Но командир обязан применять самые современные технические средства управления войсками. И в этом случае наука должна прийти ему на помощь…».

…Санчилов замедлил шаг, остановился у причала — здесь сейчас было так же пустынно и тихо, как тогда, на Дону, в их первый вечер.

«Очень важно, что ответит Леночка. Если она меня любит так, как я того хочу, то поймет мое желание и одобрит его. Потому что в первый вечер нашего знакомства и позже, в Ростове, говорила о великом счастье найти каждому свое призвание: „Это не может быть связано с соображениями корысти, материального благополучия“.

Значит, она такая же, как я. И думает, как я. И не заскулит, если понадобится оставить насиженную благоустроенную квартиру, город, обеспеченных родителей, отправиться в глушь…

Везде найдет свое место в жизни, будет учить детей, помогать мне. Далеко не каждая женщина способна стать настоящей женой офицера. Для этого необходима большая любовь, самоотверженность.

Конечно, встречаются ограниченные, мещанки, сибаритки. Но, бог мой, как они далеки от идеала офицерской жены. Если ты решишься идти со мной рука об руку по нелегкой тропе, поручик Санчилов будет счастливейшим человеком на земле. Получишь летом диплом, я приеду, мы сыграем свадьбу, и увезу тебя, мою единственную, в „полк Ковалева“».

Владимир Петрович вышел на балкон своей квартиры. В предсумерках ясно проступала излучина реки. Медленно плыли вниз по течению последние льдины, и на заснеженном берегу распластались, словно выброшенные рыбины, просмоленные лодки. В серовато-синей воде отражались роща, баржа на причале, столбы…

Весна в этом году бралась медленно: в балках и лощинах еще притаился, до первого дождя, снег, но уже прилетели грачи, и в природе разлилось покорное, затаенное ожидание теплых дней.

Говорливая электричка прошла по высокому мосту.

Где-то далеко натруженно брал подъем «МАЗ». Сиреневое небо прочертила золотистая, подрумяненная заходящим солнцем линия, оставленная истребителем.

Владимир Петрович только что звонил Вере в больницу, сказал, что дома, и она обещала скоро прийти. Пожалуй, успеют попасть на концерт югославской эстрады.

Он приготовил Вере сюрприз: в округе обещали две путевки в ялтинский санаторий на апрель. Владимир Петрович полтора года не отдыхал, и сейчас это было бы весьма кстати. Можно прихватить с собой рукопись…

…Отголоски дневной жизни еще не улеглись в его памяти. Написал отменную характеристику Крамову для поступления в высшее военное училище… Васильев к ленинским дням разослал письма… И в Таганрог, Евгении Петровне: «Ваш земляк и заводской воспитанник — уважаемый в роте человек…» Недурно звучит для «соловья-разбойника».

Евгения Петровна, когда приезжала сюда, останавливалась у Ковалевых. Привезла семена — посадить у казармы цветы… По просьбе Васильева рассказала солдатам о заводских делах. А на прощание сфотографировалась со взводом Санчилова. Дроздов пристроился возле нее, выставя ногу вперед, лихо сбив набок шапку и воинственно поглядывая на мир.

…Санчилов сегодня доверительно сообщил, что его будущая жена — учительница, летом навсегда, как он не без значения подчеркнул, приезжает сюда.

Все-таки решил судьбу.

И, в какой уже раз, Ковалев подумал о своей пожизненно избранной профессии. Конечно, бывает очень трудно… Это вечное ощущение непринадлежности себе, каждодневная напряженность, перегрузки, от которых наваливается подчас страшная усталость… Чаще всего неосуществимое желание хотя бы ненадолго выключить мозговые рубильники, оторваться от дневных забот.

А все же иного он для себя не хотел. Шла отливка сильных характеров. Как говорил Макаренко: «нового типа поведения».

Все эти Дроздовы, Груневы, Бесковы, пройдя школу возмужания, возвратятся домой иными, унося что-то и от нас, вероятно, частицу и нашей души.

Мы готовим умелых, духовно стойких защитников, и нелепо предполагать, будто я могу желать убийств. Даже если пальцы мои окажутся на пульте управления ракетами, они подчинятся голосу разума и гуманности. Но если возникнет опасность для страны Октября…

Эту мысль надо отчеканить и в «Военной косточке». Повесть все же перевалила за половину.

Любопытны его собственные метаморфозы, как автора.

Композитор Шарль Гуно писал: «Когда мне было двадцать лет, я признавал только самого себя. Тридцати лет я уже говорил: „Я и Моцарт“, сорока: „Моцарт и я“, а теперь уже говорю только: „Моцарт“».

К счастью, еще до сорока я понял — только Моцарт!

Внизу из-за угла вышла Вера. Запрокинув голову, весело подняла руку.

Усадив Машу за уроки, они стали собираться на концерт. Ковалев позвонил дежурному по части и, предупредив его, что с девятнадцати тридцати будет в драмтеатре, стал надевать штатский костюм. Вера не могла к нему привыкнуть. В этом пиджаке со шлицами по бокам Володя походил на… аспиранта, что ли. Еще не оперившегося, но уже не без значительности. И весьма спортивного.

Владимир Петрович старательно завязывал галстук. Никак не маг научиться этому искусству, узел получался немного перекошенным.

— Ну-ка, мой начинающий модник… — Вера, поправив галстук, повернула мужа кругом. — Э-э-э, на макушке у тебя волосы явно поредели. Я брала замуж густоволосого… И такого уговора не было…

— Это от головного убора, — неуверенно ответил Владимир Петрович.

— Не знаю отчего, — шутливо отвела самозащиту Вера, — только не хочу лысого и пузатого.

— Не буду, — пообещал Ковалев.

— Хотя, ладно, — смилостивилась Вера, — не отрекусь от любого. Тоже молодуха объявилась!

И уже серьезно:

— Удалось договориться: выделяют двадцать пять коек для больных аллергией. Боюсь произносить эти слова вслух, но, кажется, мы в лечении кое-что нащупываем… Кажется…

Раздался долгий, настойчивый телефонный звонок. Так звонят издалека.

— Слушаю. Подполковник Ковалев.

— Владимир Петрович, как жизнь?

Голос очень знакомый. Кто бы это? А-а-а, Иван Васильевич Курылев. Был у него такой дружок в штабе округа. Тоже подполковник и тоже вафовец, как называли они тех, кто закончил Академию Фрунзе. Когда-то вместе они служили в Сибири.

— Живем не жалуемся, — ответил Владимир Петрович. — Вот с женой собрались на концерт.

— Хорошее дело, — каким-то хитрым голосом сказал Иван Васильевич. Темнит дружок, неспроста позвонил. — Завтра тебя на военный совет к десяти вызывают, так ты загляни ко мне.

— Вот как…

— Вот так… Готовь, брат, чемоданы.

Значит, передвижение по службе. Но куда?

Хотя бы намекнул Иван Васильевич. Нет, делать этого по телефону он не станет и спрашивать его не следует.

Курылев уже знал, что Ковалева прочат послать в другой округ начальником штаба дивизии. И завтра вызывают для предварительного разговора, прежде чем поедет Ковалев в Москву, где подобные назначения решаются окончательно. Но сейчас только сказал, будто бы даже с завистью:

— Интересная работа. И от нас рукой подать, всего километров девятьсот. Ну, бывай здоров. Завтра жду.

Первое чувство, какое возникло у Ковалева после этого разговора, была жалость. Жаль было оставлять Васильева, Карпова, Санчилова — свой полк. И этот город, к которому уже привык, обжил. Но ничего не поделаешь — приказ свят.

— Что, Володя? — с тревогой спросила Вера.

— Все то же, солдатская подруга, — мягко, словно бы винясь, притянул ее к себе Владимир Петрович, — кажется, опять придется сворачивать наш походный бивак.

— Новое назначение?

— Да…

И у Веры защемило сердце: прощайте, мои аллергические койки и недолеченные больные, прощай, Дарима, и эта теперь уже такая уютная квартира. Дождались своего часа распроклятые ящики в подвале! Прав тот, кто сказал, что два переезда равны одному пожару.

Но такому настроению поддаваться нельзя. Вера быстро посмотрела на мужа:

— Ну что ж, мой командир, чему бывать, того не миновать.

— На концерт не пойдем? — спросил он с сомнением.

— То есть, как это? Конечно, пойдем!

По всем правилам искусства (лат).

Рассказывай!

Противотанковые управляемые реактивные снаряды.