Сергей Николаевич МАРТЬЯНОВ
ТРИ КАМЕШКА
Рассказ
Накануне Первого мая Батурин вместе с двумя работницами фабрики выехал на подшефную заставу. По совести говоря, ему не очень хотелось ехать. Собиралась компания, договорились после демонстрации махнуть за город, подышать воздухом, выпить на лоне природы. К тому же на своем веку он повидал такое, что границей его теперь не удивишь. "Пускай поедет кто-нибудь другой, помоложе", - отнекивался Батурин.
Но директор фабрики Халида Ибрагимовна Ахундова, женщина энергичная и властная, и слушать не хотела об этом.
- Да вы что, Михаил Иванович? - удивленно говорила она. - Кого же нам послать, как не вас? Вы человек бывалый, фронтовик, солдатам будет интересно вас послушать.
- Интересно! - усмехнулся Батурин, хотя напоминание о прошлых боевых заслугах и польстило ему.
- А как же? - настаивала Ахундова. Вы начальник отдела кадров, в курсе всех дел на фабрике. Кому же, как не вам, рассказать о наших людях, о наших достижениях?
Пришлось согласиться. Больше всего подействовал довод, что он единственный мужчина на фабрике, достойный возглавить делегацию шефов. Может, это и так: фабрика швейная и на ней работают почти одни женщины. А директор не хотела отпускать работниц одних.
- Вы уж там присмотрите за ними, - наставительно сказала она. - На границу едут. Как говорят, бедняка и на верблюде скорпион ужалит.
- Ничего с ними там не случится, - успокоил Батурин. - А вот головы им солдаты закрутят.
- Это не страшно. Может, женихов найдут.
"Не хватало еще, чтобы я сватом был", - недовольно подумал Батурин и всю дорогу напускал на себя строгость. В поезде читал газеты, нацепив на нос очки, а в машине, высланной за ними с заставы, торжественно и молчаливо сидел рядом с шофером. Девушек звали Марусей и Дусей, обе они прожили на свете столько, сколько один Батурин, были смешливы и казались ему на одно лицо. И в поезде, и сейчас, в машине, они болтали какую-то чепуху, а когда он оборачивался к ним - замолкали, переглядывались и прятали смешки в ладошки. Шофер-пограничник, красивый молодой парень, так и вострил уши.
- Далеко до заставы? - спросил у него Батурин.
- Не очень, - ответил шофер.
Слева от дороги виднелось море, хмурое, невыразительное, все в белых барашках, которые сверху казались застывшими. В небе клубились два яруса облаков. Верхние, светлые и легкие, стояли на месте, а нижние - косматые и налитые дождем - бежали на сушу. Зрачок солнца выглядывал то из-за одного, то из-за другого облака, пристально и сердито смотрел на землю.
Дорога была узкой. С одной стороны над нею поднимались отвесные скалы, из трещинок в них сочились подземные воды. По другую сторону, в зеленых чащобах, таились обрывы. "В случае чего, - по старой фронтовой привычке определил Батурин, - на дороге можно надолбы врыть. Ни один танк не пройдет".
В море, недалеко от берега, Батурин увидел неподвижно застывший катер. Вдоль мачты свисал зеленый вымпел.
- Сторожевой? - спросил Батурин.
- Да, - ответил шофер.
- Это хорошо...
- Страдают от жары ребята, - посочувствовал шофер.
Девчата притихли. Но пограничник был не очень-то разговорчив.
Неожиданно за поворотом возник полосатый шлагбаум. Возле него стоял пограничник с карабином в руке. Подняв шлагбаум, он подмигнул шоферу и отдал честь Батурину.
Маруся и Дуся тотчас же удивились: почему их даже не остановили?
- А зачем? - объяснил Батурин. - Вы еще только с поезда сходили, а он уже знал, что это Мария Светловидова и Евдокия Карпенко к ним едут.
Шофер уважительно взглянул на него и спросил:
- Вы что, на границе служили?
- Я, брат, ваши порядки понимаю, - отозвался Батурин.
Справа внезапно показались какие-то строения.
- Застава? - спросил Батурин.
- Да, - коротко ответил шофер.
- Ой, правда? - одновременно воскликнули Маруся и Дуся.
Они с любопытством разглядывали черепичные крыши, ажурную вышку, ровный плац. Застава стояла на берегу небольшой красивой бухты, вдоль которой широким полукружием протянулся пляж. Пляж был непривычно чист и пустынен, белый шнурок прибоя еще больше подчеркивал его девственную неприкосновенность.
- А это зачем? Обозначают границу? - показал Батурин на два высоких шеста, торчащих на пляже - один совсем близко, другой чуть подальше от воды.
- Так точно, - подтвердил шофер.
- Ой, мама! - крикнула не то Маруся, не то Дуся. - Значит та половина пляжа уже не наша и вон те горы тоже не наши?
- Не наши, не наши... - пояснил Батурин с ворчливой снисходительностью.
Двухэтажное оштукатуренное здание заставы походило на школу или колхозный клуб. Но в каменной ограде, опоясывающей постройки, зияли узкие амбразуры, а с внешней ее стороны виднелись огневые точки и ходы сообщения. "Крепко устроились", - отметил про себя Батурин.
На этом, пожалуй, кончались приметы, которые бы могли привлечь наметанный глаз бывшего военного. Во дворе было по-больничному чисто. Подметенные дорожки, подстриженные кусты, нарядные клумбы. Два уютных домика с верандами, еще какие-то постройки, одинаково побеленные, с огнетушителями на стенах. Кроме часового, двух-трех солдат, голых по пояс, и двух ребятишек, притихших при появлении машины, во дворе не было ни души.
Маруся и Дуся тотчас же принялись отряхиваться и причесываться, а к Батурину подошел большой белый кот, доверчиво потерся о штанину. Одна из девушек хотела его погладить, но кот в руки не дался и юркнул под машину. "Застава - родной дом пограничника", - прочитал Батурин на красном полотнище, натянутом над входом в помещение. Двери были распахнуты, виднелся темноватый прохладный коридор.
Ребятишки, диковатые и горластые мальчик и девочка, сорвались с места и, размахивая деревянными ружьями, с криками: "Стой! Руки вверх!" скрылись за углом казармы.
Но вот на крыльцо вышел высокий, сухощавый офицер с энергичным смуглым лицом.
- Майор Гусейнов, начальник заставы, - представился он и пожал руку Батурину, Марусе и Дусе. - Извините, что задержался. Звонили по обстановке, - и белки его глаз сверкнули какой-то странной, хищной улыбкой.
Несмотря на жару, он был в сапогах и зимней гимнастерке, туго перетянутой ремнем. Маруся и Дуся сразу заробели при нем, а Батурин отметил про себя его отличную строевую выправку.
Гусейнов пригласил их в канцелярию, расспросил как они доехали, потом повел в столовую обедать, показал заставу. Он оказался не таким уж строгим и страшным, любил шутку, и девчата снова осмелели и начали задавать вопросы.
- А почему у вас все двери открыты настежь? - спросила Маруся.
- Да как вам сказать, - уклончиво ответил Гусейнов. - Чтобы сквознячком проветривало помещение...
Маруся недоверчиво посмотрела на него, и тогда Батурин пояснил ей не очень уверенно:
- Это на случай тревоги. Так? - обернулся он к майору.
- Бывает и так...
- Ой, как интересно! - воскликнула Маруся. - А часто бывают у вас тревоги?
- Частенько...
- И нарушители идут, да? - переходя на шепот, спросила Дуся.
- Да идут иногда, но ребята у нас гостеприимные, чуть что, сразу на заставу приглашают, - и опять в глазах у него промелькнула хищная улыбка.
- А сколько вы их задержали?
- Евдокия, не приставай с глупыми вопросами, - одернул ее Батурин.
- Ничего, ничего, пускай спрашивают, - усмехнулся Гусейнов. - Только вот не помню точно, сколько мы их задержали, - обратился он к Дусе с серьезным видом. - Память у меня неважная.
Дуся покраснела, но ее поддержала Маруся:
- А как вы их задерживаете, расскажите. Ну, хотя бы, в последний раз?
Гусейнов снова улыбнулся.
- Ну что ж. Так и быть, расскажу. Пойдемте на берег.
Майор что-то негромко сказал дежурному, тот сбегал в казарму и принес начальнику бинокль и пистолет в огромной деревянной кобуре, которая сразу придала майору грозный, воинственный вид. Девчата опять присмирели, а Батурин деловито осведомился:
- Новой системы?
- Да.
- Хорош!.. На фронте мы "ТТ" носили.
- А где воевали? - спросил Гусейнов.
- Начал под Москвой, а кончил в Прибалтике.
- А я отступал от Прибалтики до Москвы. Потом в эти края, на границу.
- Ну, а меня под Каунасом ранило, и вышла отставка. Да, было дело...
И они оживленно заговорили, вспоминая, в каких полках и дивизиях воевали и кто был командиром. Когда они вышли на берег, майор замолчал. Умолк и Батурин. Они стояли на галечном гребне пустынного пляжа, в какой-нибудь сотне метров от высоких шестов.
- Вот тут у нас и проходит передовая.
Широкая полоса разномастной гальки. С одной стороны - берег, кусты, деревья, зеленые крутые взгорья; с другой - море. Небо очистилось и морская гладь искрилась на солнце. Прямо сквозь кусты и деревья просматривались какие-то строения, а дальше тоже поднимались взгорья. Это уже была заграница.
К берегу на той стороне подходило какое-то судно.
- Ой, как интересно, - прошептали Маруся и Дуся. - Вон корабль какой-то идет.
- Это швербот, - уточнил майор.
- Он чужой, да?
- Чужой.
- А куда он идет?
- Постоим - увидим... Так вот, здесь мы и задержали в последний раз нарушителя.
Швербот, видимо, не давал ему покоя, он все время посматривал на него.
- Да, так вот... Нарушитель прошел прямо по урезу воды, чтобы не оставлять следов. Дело было ночью, и он прошел метров пятьсот по нашей территории, но был задержан вон там, видите? Надеялся, что у самой заставы мы не очень-то будем его ждать.
- А кто задержал? - спросила Маруся.
- Рядовой Краснов. Между прочим, интересный человек. В прошлом году по нему два раза стреляли с той стороны.
- Что вы говорите?! - воскликнула Дуся. - И не попали?
- Промахнулись.
Все опять приумолкли. Над пляжем струилось марево горячего воздуха, нагретого раскаленной галькой. Море было спокойным и пустынным. Недалеко от берега появлялся и исчезал нырок, охотясь за рыбой. Волна то накатывалась на большой камень, то скатывалась, и казалось, что кто-то невидимый то надувает его воздухом, то выпускает воздух - так он менял свои размеры. И здесь, мимо этого камня, прошел нарушитель...
Батурин подошел к самой воде, посмотрел на колеблемое, мелкое дно. Вода была такой чистой и прозрачной, что в нее неудобно было бросить окурок. Батурин скомкал его и спрятал в карман.
Он посмотрел на ту, чужую, сторону и увидел, как на пляж вышел человек в военной форме, видимо, офицер, судя по нарядной фуражке и мундиру. Батурин ни разу со времен войны не видел офицеров чужих армий, и какое-то странное чувство настороженности и тревоги охватило его.
А Марусе и Дусе было очень интересно, и одна из них спросила:
- Зачем он вышел, встречать швербот, да?
- Проверять билеты у пассажиров, - серьезно ответил Гусейнов.
Батурин уже давно заметил за ним эту странную манеру шутить, но сейчас она показалась ему неуместной.
Швербот медленно подходил к берегу. На палубе его толпились какие-то люди, кто в пиджаках, кто в белых рубашках. Вот он уткнулся высокой носовой частью в отлогий берег, и тотчас же эти люди стали спрыгивать прямо на гальку. Прыгали они довольно ловко, как на военных учениях. Интересно...
- Три, четыре, пять, шесть... - считал майор, наблюдая в бинокль.
- Кто это? Зачем они? - забеспокоилась Маруся.
- Экскурсанты. Двадцать один человек. И все молодые. Хотите посмотреть? - и Гусейнов протянул Батурину свой бинокль.
Молодые парни, все как на подбор рослые и загорелые, лениво поднимались по пляжу, с любопытством посматривая на нашу сторону. Они видели его, Батурина, видели майора Гусейнова и Марусю с Дусей, показывали на них пальцами и о чем-то переговаривались. Потом к ним подошел офицер, что-то сказал и все остановились, стали разглядывать советский берег, заставу, пограничную вышку.
- Все-таки, кто же это? - спросила Дуся.
- Экскурсанты, - повторил Гусейнов. - Они часто сюда приезжают на катерах и автобусах. Смотрят на Советский Союз.
- Может, нам лучше уйти? - посоветовала Маруся.
- Ничего, стойте. Пусть видят, что и к нам экскурсии приезжают.
Парни разделись и как по команде бросились в море.
- Все в белых трусиках, - вслух отметил Батурин.
Гусейнов молча кивнул.
Над морем пронзительно кричали чайки. Одна из них пролетела так близко, что был виден ее немигающий красный глаз.
- Не хотите ли и вы искупаться? - предложил Гусейнов.
- А можно?! - обрадовались Маруся и Дуся.
- Почему же? Пожалуйста!
- А что это никто из пограничников не купается?
- Они тоже будут купаться. Только в определенное время...
Девчата отошли подальше, а Батурин разделся тут же и полез в воду. Майор остался на берегу.
- А вы? - спросил Батурин и смутился от неуместности своего вопроса.
- Я посижу.
...Вечером шефы вручили солдатам подарки, поздравили с 1 Мая и рассказали о делах своей фабрики. Их слушали с вежливым вниманием, дружно аплодировали, особенно Марусе и Дусе. На Батурина посматривали с каким-то странным отчуждением, хлопали жидко, и он отнес это за счет того, что вот он, здоровый мужчина, а работает на швейной фабрике. И ему вдруг пришла в голову нелепая мысль: хорошо, если бы на заставе сейчас что-нибудь случилось, и тогда он себя покажет.
От пограничников выступил рядовой Краснов, тот самый Краснов, по которому стреляли на границе и который задержал нарушителя на берегу моря. Он неуклюже подошел к столу, стеснительно посмотрел на Марусю и Дусю, развернул бумажку и неестественно громким голосом заверил дорогих шефов, что советские пограничники будут и впредь бдительно и самоотверженно охранять священные рубежи Отечества. О себе он не сказал ни слова. Потом прогромыхал сапогами на свое место и оттуда до конца собрания украдкой посматривал на Марусю и Дусю.
Остальные ораторы тоже заверяли шефов, а один ефрейтор скороговоркой, будто стыдясь, провозгласил здравицу в честь дружбы между швейной фабрикой и подшефной заставой.
"Понятно, солдаты, говорить не умеют", - подумал Батурин, гордясь тем, что так хорошо знает солдатскую душу.
После собрания были танцы, и девушек приглашали нарасхват. Батурин стоял в сторонке и ревниво наблюдал за ними. "Женихи" все были как на подбор, ладные, в новеньких, надетых по случаю праздника гимнастерках. Время от времени дежурный выкликал фамилии, и танцующие пары распадались, вызванные поправляли фуражки и уходили в казарму. Танцевали на волейбольной площадке, под баян. Когда баян умолкал, было слышно, как вздыхало вечернее море. Прозрачный месяц встал в темнеющем небе. Рядом с ним зажглась Венера. Вскоре стало совсем темно, и танцы пришлось прекратить.
Раскрасневшиеся, оживленные Маруся и Дуся еле добрались до канцелярии, повалились на диван и о чем-то зашушукались, обмахиваясь платочками. Батурин хмуро поглядывал на них, обдумывая, как бы отчитать построже - за излишнее веселье. Но в это время по какому-то делу вошел Краснов. Девушки сразу умолкли, потом Дуся спросила:
- А почему вас не было на танцах?
- Я не танцую, - ответил Краснов и покосился на Батурина.
Тот понял, что никакого дела у Краснова в канцелярии не было, он просто хотел поболтать с девчатами наедине и вот теперь не знает, как ему быть.
- Разрешите задать вопрос. Вы нам рассказывали, что у вас на фабрике нет отдела технического контроля, - быстро нашелся солдат. - Значит, главный контролер - совесть?
- Конечно! - подтвердила Маруся. - А почему это вас интересует?
- Нас многое интересует, - сказал Краснов и вдруг добавил: Приезжайте к нам почаще, рассказывайте!
Краснов еще немного поговорил в том же духе, потом Маруся попросила:
- Расскажите, пожалуйста, как в вас стреляли?
- Мария! - строго одернул ее Батурин, однако на него не обратили внимания.
Девчата усадили солдата рядом с собой и заставили рассказывать. Рассказ был до обидного прост и скуп. Ничего особенного не произошло, двигался ночью по дозорке, освещал фонарем контрольную полосу, ну, и стрельнули с той стороны. Пуля над головой пролетела, ветку с дерева сорвала. Ну, он фонарь выключил, прилег, в оттуда еще стрельнули. Опять ветка упала. Ну, он, конечно, не отвечал на провокацию. Дождался майора Гусейнова, потом они искали пули в деревьях, но не нашли. Вот и все. В общем, неважный стрелок попался, а то бы "отдал концы".
- А зачем вы пули искали? - спросила Маруся после продолжительной паузы.
- Как зачем? Чтобы доказать ихнюю провокацию.
Девчата с восхищением смотрели на Краснова, а Батурин придвинул ему пачку "Казбека".
- Спасибо, - отказался Краснов и опасливо покосился на дверь: как бы не вошел командир.
- Курите, курите - улыбнулся Батурин, поняв опасения солдата.
Краснов закурил, но папиросу прятал в ладонь, огоньком внутрь.
- Что это вы так? - поинтересовался Батурин.
- Привычка.
- А-а!.. Интересно. Ну, а что еще вытворяют соседи?
- Камнями бросаются, затворами клацкают, кричат: "Стой, руки вверх!"
- По-русски?
- По-русски.
- Смотрите-ка! Выучили.
- Выучили, - спокойно ответил Краснов и пояснил с усмешкой: - В общем-то, это они все больше от страха. Когда ночью на сухую ветку наступишь или камешек пнешь.
Батурин вдруг почувствовал холодок в сердце.
Вошел майор Гусейнов. Краснов спрятал руку с окурком, потом попросил разрешения и вышел. А Маруся и Дуся набросились на майора с просьбой отправить их ночью в наряд и непременно на самый опасный участок. Это так интересно, так интересно, а они теперь все знают и не боятся.
- Товарищ майор, мы вас очень просим! - умоляюще заключила одна из девушек.
- Как, отправим, товарищ Батурин? - подмигнул ему Гусаннов, хотя лицо его оставалось серьезным.
- Этого еще не хватало! - озлился Батурин. - Девчата, прекратите! А если что случится?
- И ничего не случится, - обиделась Дуся.
- Вот увидите, не случится, - подхватила Маруся. - Мы посидим немного на пляже, посидим и вернемся.
- Посидим немного на пляже... - передразнил Батурин. - Что вам здесь, курорт?
- Смелые девушки, - похвалил Гусейнов и выжидательно посмотрел на Батурина.
- Разрешите, лучше я схожу! - вскочил тот со стула. - На берег, к урезу, а? Тряхну стариной, а!
Гусейнов немного подумал.
- Ну что ж, тряхните, - он перевел взгляд на Марусю и Дусю. - Не обидитесь, девчата?
Девчата тяжко вздохнули и смирились.
...Батурин долго не мог уснуть. Ворочался на узкой жесткой койке, прислушивался к гулким шагам в коридоре, к телефонным звонкам и все ждал, что вот сейчас что-нибудь случится.
Дежурный называл себя по телефону "анодом", а вызывал каких-то "чаек" и "бакланов".
- Анод слушает, - отвечал он на звонок, а потом долго и однообразно повторял: - Так... так... есть... понятно.
- Чайка, алло, чайка? - кричал он через некоторое время. - Ну, выловили корягу? Ноль два приказал прибуксовать к берегу.
Разговоры были непонятные и это еще больше взвинчивало Батурина. "Неужели я боюсь? - думал он и тут же успокаивал себя: - Пустяки! Не в таких переделках бывали. Держи себя в руках. Спи".
Но сон не приходил. Все-таки здорово, что он пойдет в наряд! Надо что-нибудь взять на память о границе. Подобрать несколько камешков там, на урезе, и привезти домой ребятишкам. Да, камешков, обязательно камешков...
С этой мыслью он и уснул.
Разбудили его в два часа ночи. Ему принесли солдатские сапоги и брезентовый плащ. Он облачился и пошел в канцелярию. Майор бодрствовал. Они выкурили по одной папиросе, потом майор проводил Батурина до крыльца. Там их ожидал солдат с автоматом. Гусейнов дал знак рукой, и они пошли.
После света глаза ничего не видели. Где-то неподалеку глухо шумело море. Солдат сразу куда-то исчез, и Батурин подумал, что если отстанет от него, то заблудится и пропадет. Пугаясь, почти наугад, он догнал его и пошел впритирку, чуть не наступая ему на пятки.
Постепенно глаза привыкли, и Батурин стал различать не только фигуру солдата, но и окружающие предметы. Вот миновали калитку, вот прошли мимо какой-то постройки, вот слева зачернели кусты. Солдат шел медленно, как бы нехотя, неслышно ступая на вытянутые носки. Очевидно, это и была знаменитая пограничная походка. Стараясь ступать легче, сдерживая дыхание, Батурин старался не потерять из виду плывшую впереди спину и не пнуть ногой какой-нибудь камешек. Но сапоги то и дело наступали на что-то хрустящее, в одном месте он запнулся о корень. Корень загудел как бубен. Солдат приостановился и взглянул на Батурина.
Они пошли дальше. Слышнее стал шум морского прибоя. Внезапно где-то сбоку, на берегу, заработал мотор и вспыхнул прожектор.
- Ложись! - шепотом приказал солдат.
Они упали рядом на теплую жесткую землю. Луч освещал море, но отсвет от него бледно озарял все вокруг. И Батурин вдруг увидел, что они находятся совсем рядом с заставой, там, где проходили вчера вместе с майором, Марусей и Дусей. Черт возьми, отвык старый солдат от ночных походов!..
Но вот луч потух, мотор заглох и стало еще чернее вокруг и таинственнее. Под ногами загремела галька, значит они вышли к пляжу. Тут из-за коряжины их кто-то тихо окликнул, солдат присел на корточки, и они о чем-то там пошептались.
- Ну как, все тихо? - услышал Батурин шепот своего провожатого.
- Тихо.
- И на нашей и на той стороне?
- Да.
Это был наш наряд. Проходя мимо коряжины, Батурин так и не различил рядом с ней человека.
Теперь они шли вдоль пляжа, к пограничным вешкам. Оглушительно гремела галька, от этого грома некуда было деться, куда бы ни ступила нога. Они шли к самой границе, и впереди них, наверное, уже не было никого.
"Пуля над головой пролетела, ветку на дереве срезала", - вспомнил Батурин слова Краснова.
И еще о чем-то он хотел вспомнить, но никак не мог. Какая-то мысль временами не давала ему покоя, но тут же ускользала, вытесняемая оглушительным грохотом гальки. И тогда его охватило ощущение беззащитности. Самым скверным в его положении было то, что он не знал, как действовать, если что-нибудь случится. И плохо, что при нем не было оружия. Но он шел и шел, потому что рядом с ним шел солдат.
Вот солдат припал на четвереньки, пополз куда-то в сторону, и Батурин последовал его примеру. Тут их снова тихо окликнули, и солдат снова о чем-то пошептался. К Батурину подполз тот, кто окликнул их, и он узнал в нем Краснова. А солдат, провожавший его, отполз назад и пропал в темноте.
Краснов знаком велел Батурину приблизиться вплотную к нему и зашептал в самое ухо:
- Обстановка такая. В десяти метрах от нас граница. Еще в десяти метрах, на той стороне, прямо напротив нас, расположен ихний наряд в составе двух человек. Слышите, переговариваются?
Батурин и впрямь услышал, как впереди, в темноте приглушенно бубнят два голоса.
- Это они от скуки, - пояснил Краснов. - Наша задача - охранять всю полосу пляжа, от уреза до прибрежных кустов. Ясно?
- Ясно, - машинально ответил Батурин, прислушиваясь к голосам.
А Краснов так же серьезно, распорядительно, по-хозяйски продолжал:
- Вы заляжете вон там, ближе к воде. Наблюдаете в сторону моря и границы. Я смотрю в тыл и влево. Связь держать будем так: один камешек брошу, вы отвечаете тоже одним. Два камешка брошу - это изготовиться к задержанию. Три камешка - это значит спешите на помощь. Понятно? На самом урезе лежит младший наряда, с ним такая же связь. Свою задачу не забыли?
- Нет, - прошептал Батурин, зубря про себя со старательностью ученика: "Два камешка - изготовиться к задержанию... три камешка - спешить на помощь"...
Потом он пополз за Красновым к тому месту, где должен был находиться, и послушно залег там. Краснов еще раз повторил ему насчет сигналов и отполз на свое место. Батурин остался один. Ни Краснова, ни младшего наряда у воды не было видно. Совсем один.
Острая мелкая галька больно впивалась в колени и локти. Пахло камнем и морской водой. Море шумело тревожно и глухо. Впереди тихо бубнили два голоса.
Там - уже другая страна. "Другая" - не то слово. Чужая, враждебная, пожалуй, самое враждебное из всех государств, граничащих с нами. Батурин смотрел не на урез, не на море, а только туда, в темноту.
И огневые точки вокруг заставы, и настежь открытые двери в казарме, и неулыбчивое, строгое лицо майора, и даже то, что он не купался вместе с ним, а остался на берегу, - все это приобрело для Батурина совершенно определенный смысл. А два выстрела по Краснову? А нарушитель, прошедший здесь, по урезу? А парни в белых трусиках? Кто они, где они сейчас?
Батурин сделал над собой усилие, посмотрел влево и вправо: ни Краснова, ни его помощника. Один, совершенно один, впереди всех, впереди всей страны, кончающейся у его ног.
А голоса бубнили совсем рядом. Не так ли было июньским рассветом сорок первого года? Пограничники лежали в секретах, прислушивались к подозрительной возне, к позвякиванию металла по ту сторону рубежной черты... Догадывались ли они, что через каких-нибудь пять минут весь этот вороватый шум обернется войной? Они, конечно, ждали ее, они всегда ждали, но где и когда наступит этот рубеж между жизнью и смертью?
Батурин снова стал смотреть туда, в темноту. Вот кто-то прошел с фонарем. Вот где-то залаяла собака. Вот хрустнула галька. Голоса смолкли. Наступила такая тишина, что можно было пересчитать камешки, уносимые волной с берегового уреза. Прошло десять, пятнадцать минут. Никто не бубнил. Почему они замолчали? Батурин затаил дыхание. Он не дышал так долго, что в висках застучала кровь.
Тишина не предвещает ничего хорошего. Тишина - это подготовка к атаке, когда достают гранаты и приподнимаются на колено, перед последним броском. И нужно встретить этот удар не дрогнув, самое главное - не дрогнув. Батурин напряг все свои мускулы, твердые камешки острее впились в его тело.
Вспыхнул прожектор, и Батурин облегченно перевел дух. Длинный голубой луч медленно пополз по морю слева направо, потом справа налево. В его сиянии блестели белые гребешки волн, порхали ночные бабочки, два или три раза выпрыгнула из воды какая-то рыбешка. Батурин повернул голову еще круче назад и вдруг увидел белое пятно, приближающееся к нему сзади. Он замер. Белый комок скачками приблизился почти к самым ногам, остановился, фыркнул и покатился обратно. Это был белый заставский кот. Батурин узнал его в свете прожектора. Фу, черт, напугал как! Потом снова обрушилась темнота. И Батурин снова остался один.
Все, что вчера было таким ясным и понятным, сейчас стало таинственным и тревожным. На фронте, пожалуй, все было понятней и проще, а главное там была война; здесь же в тридцати шагах от противника лежал начальник кадров швейной фабрики, привезший подшефной заставе подарки. И в него могли выстрелить; и на его участке шириной в тридцать или сорок метров не должен пройти ни один человек.
А Краснов, в которого стреляли два раза и который задержал нарушителя, лежал здесь и вчера, и позавчера, и много ночей подряд. И будет лежать еще много ночей, до конца срока военной службы. Как это он сказал? "Главный контролер - совесть"? А каким же словом можно оценить его труд?!
Рядом звякнул камешек, и вслед за этим звякнуло еще и еще раз... Три камешка бросил ему Краснов, зовя на помощь. Да, это был сигнал "спешите на помощь", и как только Батурин сообразил это, в горле у него стало нестерпимо сухо. Но нужно было спешить на помощь, и Батурин сначала приподнялся на руках, потом встал и, пригибаясь, гремя галькой, двинулся туда, где находился Краснов. Кругом было по-прежнему тихо и спокойно, и Батурина поразило это. Вот и Краснов - цел, невредим, все на том же месте, где лежал раньше. Что за чертовщина!..
- Вы звали? - шепотом спросил Батурин.
- Нет. Я бросил один камень, но он подпрыгнул три раза. Понимаете? Подпрыгнул, - деликатно пояснил солдат. - Нужно уметь различать. Но ничего, это бывает... Возвращайтесь на свое место.
Батурин поплелся назад. Какой стыд! А еще бывший фронтовик, командир взвода...
Но главное было даже не это, не чувство стыда. Главное - все спокойно, ничего не случилось, просто камешек подпрыгнул три раза. Вот уже час или полтора он, Батурин, в секрете, а все спокойно. Никто не осмеливается идти оттуда.
И потом он уже лежал спокойно и уверенно.
Через час за Батуриным пришли. Краснов остался. У него еще не кончились часы службы.
...Только утром, искупавшись в море, Батурин вспомнил, что так и не взял на память ни одного камешка. Вот это ночка была! Он посмотрел туда, где лежал с Красновым, и удивился: да неужели все это было с ним? Пляж как пляж, шесты как шесты, а на берег лениво и мирно набегают волны. В небе сияет солнце, и от него по морю тянется ослепительная дорожка.
Уезжали шефы после обеда. Маруся и Дуся уже распрощались со всеми и садились в машину, как вдруг к Батурину подошел Краснов, отвел его в сторону и сказал тихо и задушевно:
- Вы ничего не забыли?
- А что?
- Вот, возьмите, - и Краснов протянул три гладких морских камешка. Я подобрал их там, ночью.
- Спасибо! - обрадовался Батурин. - А как вы догадались?
- Ну, как... - улыбнулся Краснов. - По собственному опыту.
И он отошел, потому что на них уже обращали внимание.