— Таксиарх Антион поклялся вырезать наше племя!

Волчица Айноук произнесла эти жуткие слова обыденно, словно подобные посулы давались несколько раз в месяц. Левой рукой Мать-волчица насыпала зерно жирным домашним семихвостам, а правой — чертила формулу Сухости над священными камнями.

Формула Сухости оберегала нашу беседу от посторонних ушей. Хотя посторонних бы на утесе не потерпели. Корона беспощадными лучами жалила сквозь пальмовые листья навеса. Но после промозглой сырости северной Руси мы наслаждались зноем. Под навесом, расположившись широким полукругом, плели амулеты Матери-волчицы. За их спинами, соблюдая положенную дистанцию, сидели на корточках взрослые мужчины племени. Те, кому доверено носить посох. Четыре кувшина песка они, не перебивая, слушали наши рассказы о диковинной северной твердыне, об огромном городе русов на четвертой тверди. Мой язык трижды семь раз высох от слов, а слов, чтобы описать наше невероятное путешествие, явно не хватало. Многое могли бы добавить наши гости с Земли, Толик и Юлия, но их уши не впускали мелодичный язык раджпура, равно как и македонский. Они оба выглядели совершенно потерянными и одновременно — возбужденными, как дети после первой порции шиши. Они провалились в мир Уршада, так же как мы, неделю назад, провалились в смрадный, механический мир Пе-тер-бур-га…

— За вами следили слишком многие, Женщина-гроза. Хвала богам, наместник не догадывается, что жена благородного дома с Хибра и дочь народа раджпура — это один человек… Весть о живом Камне пути, который на Хибре выкрала жена дома Ивачича, разнеслась по всем трем мирам…

— Я не выкрала, это ложь! — Мои кулаки сжались. — Это был подарок сахарной головы, я первая заметила его. Я выкупила Камень ценой своей чести у одного подлого биржевика…

Вокруг, насколько хватало глаз, изнывали от жары родные мне джунгли Леопардовой реки. Грифы парили в пылающей высоте, на севере двоились пики Соленых гор, на юге вспухало золотое марево песчаных бурь. Самшитовый лес бормотал и бредил, предчувствуя близкий сезон дождей. Мои глаза смотрели на Матерей-волчиц, но мысли мои неудержимо стремились к сырой теснине реки, к костру из пахучего сандала, где ждал перерождения мой погибший супруг, Зоран Ивачич. С восходом Смеющейся луны мне предстояло поднести факел к его последнему земному ложу…

— Македоняне пришли по вашему следу, — сказал верховный Посох, старший из мужчин племени. — Правда, фессалийские центавры не заступили за границу шагающего леса, они проявили уважение. Зато гоплиты вели себя, как дикие свиньи. Таксиарх заявил, что в ближайшей строящейся Александрии похищены реликвии, убиты сам диадарх Аристан и несколько офицеров, а из тюрьмы бежали государственные преступники.

— Это про тебя, Женщина-гроза, — мрачно кивнул Рахмани. — Я предупреждал, что они сделают из тебя врага государства.

— Антион пообещал, что возобновит строительство дороги, которую приказал заморозить сатрап Леонид, — вздохнула волчица. — Мерзкий солдафон заявил, что нам и так слишком много чести. Якобы, им позарез нужна дорога от Шелкового пути до перемычки Южного материка…

— Новый наместник в Джайпуре не слишком умен, но не станет рисковать своими солдатами. Он знает, что все до единого умрут, если посягнут на наши владения, — сказала Мать Кесе-Кесе. — Однако македоняне не испугались проклятий. Им кто-то подсказал, что у вас есть живой Камень, и что вы сумели нырнуть на твердь Земли. Теперь они не выпустят вас, будут следить по всем известным дорогам. Всем конвоям, всем наместникам разослан твой портрет и обещана награда за голову Марты Ивачич.

— Это значит, что у проклятых греков есть такие же нюхачи, как я, — предположила Кеа, разделываясь с очередным ананасом. — Они догнали нас по запаху.

При слове «проклятые греки» Матери-волчицы вздохнули и невольно покосились на огромного центавра. Но Поликрит только оскалил зубы. Раньше он был врагом, захватчиком и повелителем безжалостной кавалерии. Но с тех пор, как выручил меня из плена и убил своих товарищей, он — никто. Для македонян он — предатель, изгнанник.

— Или еще хуже, — задумчиво заметил маленький Кой-Кой. — Возможно, у них есть такой же ловец тьмы, как дом Саади, и он тоже умеет находить Янтарные каналы.

Саади промолчал, но я ощутила его тревогу. Я никогда в жизни не встречала второго такого же, как мой ветреный огнепоклонник. Но слышала, что такие есть, их надежно стерегут или не могут найти. Ловцы тьмы очень редкие люди, способные пробивать Янтарные каналы между мирами. Болтали, что один такой мальчишка есть в Ватикане, на тверди Зеленой улыбки, что живет он под присмотром самого папы. Болтали также о пожилой женщине из моголов Синей Орды, но проверить эту правду никто не мог. Если найдется второй ловец… то он всегда нащупает каналы, которые спрятал Рахмани.

Это беда.

Мы сидели кружком. Перевертыш Кой-Кой, рисовальщик страшных узоров, потерявший в реке свою семью. Мой терпеливый любовник Рахмани Саади, прячущий свою смертоносную улыбку под платком. Нюхач Кеа, удивительная плюшевая девственница с Плавучих островов, то ли друг, то ли враг. Центавр Поликрит, бывший гиппарх, командир без армии, продавший честь и карьеру во имя спасения своего народа.

Двое уже покинули наш круг. На тверди Земля погиб Снорри Два мизинца, благороднейший из рода пауков-водомеров с Большой Суматры. Когда-то я спасла мальчишку от рабства, чтобы спустя годы он заслонил нас своим телом в неравном поединке со сталью…

— Это моя вина, что вас теперь преследуют, — прокряхтел центавр. — Я предал своих, я убил самого диадарха и еще четверых, чтобы вытащить Женщину-грозу из плена. Вместе с ее живым Камнем. Я сделал это, потому что так решили вожди на весеннем сходе табунов в Фессалии. Теперь я тоже государственный преступник. Нас обоих будут преследовать по всей Великой степи…

— Но это неслыханно! — заявила я. — Не может какой-то командир полка угрожать народу раджпура! Это подлежит жалобе и открытому суду…

— Нам угрожал не таксиарх гоплитов, — глаза Матери Кесе-Кесе глядели на меня с вечной мудростью. — Пес лишь передал слова наместника. Он мечтает получить чин диадарха, тогда он сможет управлять изрядной частью страны Вед.

— Разве нас не защищает больше эдикт самого сатрапа?! Разве не нуждаются в нашем колдовстве все монархи Великой степи и прочих твердей?!

— Этот мерзкий македонянин сказал кое-что еще… — вспомнила наставница. — Он заявил, что наместнику наплевать на дела Хибра, но ему известно, что среди нас раненый преступник Ивачич, которого разыскивает сатрапия за поругание Плавучих островов, контрабанду и грабеж…

— Вот мерзавцы! — Я не могла сдержать стон.

Мои слезы текут где-то внутри меня, не задевая лица, не мешая слушать мудрых Красных волчиц. Моего супруга разыскивали тайные службы нескольких государств Великой степи. Ведь он осмеливался заниматься контрабандой, он воровал девственниц-нюхачей с Плавучих островов и продавал их на Хибре и Зеленой улыбке. Мы с Зораном сколотили громадное состояние на контрабанде живым товаром, но не только ради собственных утех.

Все, о чем мечтал дом Ивачич, — о свободе своей гордой балканской родины от гнета султаната…

— Вас не было слишком долго, — произнесла Мать-волчица Айноук. — Здесь, на Великой степи, прошло двенадцать дней.

— Двенадцать! — ахнула девочка Юля. Она в сотый раз пыталась пригладить вздыбленные волосы и выжимала на себе слишком теплую рубашку. — А там, на Земле — прошло не больше недели!

— Очевидно, на четвертой тверди быстрее бьются сердца. — Мать-волчица покосилась на юную колдунью. — Сестренка, и ты не должна скрипеть зубами. Народ раджпура уйдет в горы, нас укроют охотники-бадайя… Или мы спрячемся на юге, уйдем в Песчаные крепости, неважно. Важно, что ты принесла Камни пути.

Да, мы принесли с тверди Земли много занятного. В центре ровной кучкой поблескивали волшебные Камни пути. Со-то-вые те-ле-фо-ны. Наконец-то я научилась произносить эти чудовищные слова почти без запинки! Здесь лежали не все телефоны, а только моя доля, посвященная Матерям-волчицам. Прочие мы честно разделили ночью. Перевертыш Кой-Кой и нюхач Кеа получили по шесть штук и по четыре запасных ак-ку-му-ля-то-ра к каждому. У Камней пути короткая жизнь, их надо успеть разогреть…

— Мне горестно произносить эти слова, но… — Я постаралась не замечать колючих пронзительных глаз наставниц.

— Ты хочешь сказать, Сестра-волчица, что Камнями пути лучше не пользоваться? — улыбнулась Кесе-Кесе. — Это мы уже поняли. Камень пути может выкинуть нас во враждебном мире, где нас будут преследовать, как взбесившихся псов, так?

— Ты права, как всегда, — с горечью подтвердила я. — Твердь Земля не ждет нас. Мы не нужны ей.

— Переведи для Матерей-волчиц, я плохо понимаю их македонский, — вставил Рахмани. — Никто не может знать, где именно вынырнешь на Земле. У них там нет карты Янтарных каналов, нет вековых наблюдений, нет жрецов-мытарей, нет таких, как я, кто ловит новые каналы… У них ничего нет, кроме жестоких пограничных правил, соглядатаев и стражников с каменными глазами. У них есть красивые, чудные страны, но люди не могут свободно нырять из одной страны в другую, как у нас. Красные волчицы попадут в беду, если отправятся туда. Эту же печальную весть я понесу Слепым старцам в пещеры Исфахана…

После слов огнепоклонника воцарилась тишина. Мертвые телефоны с планеты Земля все равно можно выгодно продать. Очень выгодно, поскольку любые подарки Тьмы имеют огромную ценность. За ними охотятся монархи и ученые всех мастей. Кроме телефонов, мы протащили сквозь Янтарный канал целый мешок ценнейших вещей. Здесь были фонари на элек-три-чес-ких батареях и фонари, свет в которых можно создавать нажимом кисти. Здесь было страшное автоматическое оружие землян, хотя порох, скорее всего, не воспламенится на нашей тверди. Музыкальные шкатулки с на-уш-никами, чудо-зеркала, в которых плясали и пели сотни людей, и чудо-одежда из нервущейся, непромокаемой ткани. Инструменты столярные, инструменты чеканщиков и ювелиров, точные весы и удивительные бритвы. Разные пилы для мгновенной распилки дерева и металла, и совсем уж редкая вещь — устройство, позволявшее добывать элек-три-чес-кую силу из выпаренной нефти. Благодаря этому чуду мы могли снова вдохнуть жизнь в телефоны! Здесь были невероятно точные приборы для мореплавания и сухопутной навигации, бинокли и волшебные стекла для чтения, редкие лекарства и краски для детей…

Но самое главное — мы привели двоих людей, лекаря и девчонку-колдунью. Толик Ромашка вытащил личинку уршада из моего покойного мужа, и не его вина, что Зорана настигла пуля. И молодую ведьмочку Юлию никто не неволил, они по своей воле нырнули в Янтарный канал, чтобы вынырнуть среди клокочущих порогов Леопардовой реки.

— Погибли трое детей племени, но… — Мать Айноук откашлялась. — Мы не будем подавать жалобу, ни в Джайпур, ни в Александрию. Здесь были гоплиты с серебряными щитами, но они не македоняне. У диадарха не хватает греков на всех, хе-хе… Это были сирийцы или наемники-бенгальцы, я уж их знаю, трусливые псы. Они добрались до верхнего порога, там их встретил старший Посох. С ним были двое мальчишек, ученики. Старший Посох показал солдатам эдикт, выданный бывшим сатрапом нашему народу. Он напомнил, что Матерей-волчиц нельзя обижать, иначе мы откажемся искать уршадов…

— Но они не послушались? — Центавр тряхнул уцелевшими косичками на некогда роскошной гриве.

— Они послушались… — Мать-волчица обнажила десны в беззубом смехе. — После того, как мы натравили на них три дюжины кобр. Гоплиты оставили двадцать три раздувшихся трупа на корм стервятникам. Но перед этим они закололи старшего Посоха и мальчишек. Мальчикам они вначале отрубили руки…

Красная волчица ткала нить своей печальной повести, а я быстро соображала. Вероятно, на дивной четвертой тверди существуют иные, более радушные и щедрые города, но… как угадать путь туда? Благородный гиппарх Поликрит не сможет спасти свой народ, на Земле не любят центавров. Нюхачей там выпотрошат и сделают чучела. Лучше всех приспособился бы перевертыш Кой-Кой, но у него до сих пор слезились глаза и не дышал нос. Планета Земля умеет медленно убивать, хотя на ней столько интересного…

— Детей убили… — прошептала я. — Они хотят мести Сторукой богини? Они хотят мести Несущего золотые бивни? Я достану этого Антиона, клянусь розовыми бивнями Ганеши!

— Ты слишком долго прожила на Хибре, маленькая гроза, — без упрека произнесла Мать Айноук. — Ты стала светской дамой и досыта искупалась в чужих обычаях. Раджастан давно меняется, и меняется в худшую сторону. Соленые горы стали пропускать вонючую пыль Шелкового пути, в Леопардовой реке мельчает рыба, а наместник в Джайпуре обложил данью наши травы…

Старший Посох приходился мне дальним родственником. Добрый и справедливый учитель, он натаскивал мальчишек и хранил в памяти все предания народа. Старику было не меньше восьмидесяти лет, когда он вышел навстречу солдатам. Безоружный, с одним лишь водонепроницаемым сундучком, в котором хранился македонский эдикт. Но его закололи, как бешеного пса.

— Как вы намерены поступать? — спросила Айноук.

— Я отправлюсь в Фессалию, — задумчиво проговорил центавр. — Отвезу старейшинам табунов мои Камни пути и мою часть ценной добычи. Вполне вероятно, что меня будут судить за измену. Но так же вполне вероятно, что мне удастся оправдаться…

— Если центавры воспользуются Камнями пути и нырнут на Землю, их ждет горькое разочарование, — сказал Рахмани. — Лучше не делай этого, гиппарх.

— Я расскажу им, — печально прогудел центавр. — Также я скажу, что с нами прибыли великие колдуны, способные вывести уршадов на всех твердях. Но мне необходимо вернуться на родину.

— Через горы вы пешком не дойдете. — Мать Кесе-Кесе что-то считала в голове. — Отсюда до свободного Янтарного канала шестьсот дельфийских стадиев, но дороги наверняка патрулируют, а сами каналы перекрыты. В Джайпуре тебя тоже схватят. Ты слишком заметен. Но и на Великом шелковом пути тебе лучше не появляться. Там много каналов, но… ради поимки таких крупных преступников, как вы, сатрап договорился с султанатом Хибра. Наверняка вас будут ловить и там. Я уверена, сатрап нанял лучших нюхачей, они настигнут тебя ночью на дирижаблях и окутают Формулой сна. Ты не сможешь проявить боевое мастерство, поскольку проснешься уже на дыбе…

Мать-волчица была права. И мне, и Поликриту не стоило выбираться на открытые просторы Шелкового пути. Либо идти тропами, через земли коварных бадайя, либо спуститься до нижних порогов и огибать джунгли вдоль границ Песчаных крепостей. Там не встретишь македонских наймитов, туда не суются самые тупые бадайя в поисках черепов, зато там…

Из Песчаных крепостей многие не возвращались.

— Мы поступим иначе… — Как случалось все чаще в последнее время, Рахмани прочел мои скверные мысли. — Мы поступим иначе! Мне все равно необходимо как можно скорее попасть на Хибр. Слепые старцы ждут меня с добычей в священном Исфахане. Я пробью для Поликрита новый Янтарный канал. Я чую канал на юге, он засыпан песком…

— Наверняка это один из скрытых колодцев в заброшенных крепостях циклопов, — одобрительно поцокала языком старуха. — Но идти туда рано. Пусть Гневливая луна сменит обиду на улыбку, тогда больше шансов выжить в песках. Закончатся свадьбы скорпионов…

— Я должна похоронить своего мужа по обычаям балканских князей, а потом… — Я поглядела на юную волчицу. — Мать Айноук, эта девочка очень талантлива.

— Я вижу, — сразу кивнула наставница. — Она даже более талантлива, чем ты думаешь. Только она не умеет управлять силой. Вот мужчина… он слаб. А в девочке скрыто многое.

Хорошо, что доктор Ромашка не понимал наш язык. Он бы непременно обиделся на такие слова. Слаб он или нет, покажет время, подумала я. Пока что они оба чувствовали себя, как котята, которых швырнули в море. У обоих волосы стояли дыбом, дрожали руки, и пот лил с них ручьями. Эти изнеженные горожане совершенно не умели управлять своим телом.

— Однако лекарь Ромашка излечил мои раны. И он голыми руками убивал уршада, — усмехнулся центавр. — Может, он и слабак, но на всех трех твердях нет другого человека, кто бы мог нас избавить от уршадов навсегда!

Волчицы прикусили языки.

— Хорошо… пусть девочка пока остается в деревне, — Мать Кесе-Кесе тревожно переглянулась с родичами, — сестры-волчицы за ней приглядят. Ей надо многому научиться, чтобы обрести себя. Если она сама хочет, мы будем ее учить…

— Я прошу прощения… — кашлянул Рахмани. — Девочка непременно станет волчицей, если вы ей поможете. Но… оставлять ее здесь надолго слишком опасно. Нас всех разыскивают, за разные преступления. Меня не оставят в покое ткачи из подвалов Порты. Я даже не уверен, кого мне опасаться больше — приверженцев Доминика или святого Августина? Нам всем придется уйти.

— Человек со спрятанной улыбкой прав, — подумав, признала мать Айноук. — У нас слишком мало времени, чтобы превратить зерно в зрелый колос. Мы не успеем за месяц воспитать новую волчицу. Но месяц вам лучше переждать, дождитесь дождей.

— Хорошо, — согласилась я, — спустя месяц мы уйдем. Мы скоро все уйдем. Кой-Кой, ты пойдешь с домом Саади?

— Разве у меня есть выбор?

— Но ты хотел идти с Поликритом?

— Я благодарен тебе, мой смелый друг, — величественно кивнул Кой-Кою гиппарх, — однако мне лучше пробираться одному. Я не смогу нести тебя на спине, это унизительно для человека моего положения, а если придется бежать, ты не успеешь за мной.

— Если это правда… — Мать Айноук показала черные от бетеля зубы. — Сестра-волчица, если это правда, что двое пришлых смогут ловить и убивать уршадов лучше нас, тогда ты сделала великое дело. Мы будем воспитывать девочку.

Потом мы спустились с утеса и пообедали в той хижине, где я выросла. Мне кусок не лез в горло. Юлька и Толик жались друг к другу. Огнепоклонник щелчком пальцев развел костер. Я видела, что его заботит не предстоящая поездка в Исфахан. Я успела достаточно изучить моего ловца…

— Рахмани, что ты задумал?

— Лучше я расскажу вам, как впервые встретил перевертыша, его тоже звали Кой-Кой. — Воин подбросил ветку в костер. — Это случилось давно, очень давно… Я еще не носил усов. Слепые старцы послали меня в проклятый город Сварга, чтобы я добыл Трехбородого беса…

…Вчера сыну дома Саади исполнилось восемнадцать. Юный воин что было сил погонял полярного единорога, но ленивое создание еле-еле переставляло мохнатые лапы. Позади по розовому серпу неба тревожным заревом полыхал стригущий смерч. Следовало добраться до ближайшей ямской станции быстрее, чем начнется снегопад.

Такое Рахмани видел впервые. Здесь, в северных уездах Руси, для восемнадцатилетнего парня все было впервые. Восемь суток назад, стуча зубами от холода, он вынырнул из Янтарного канала на берегу студеного озера Валдай и тут же, стоя по колени в ледяной шуге, оценил хваленую удаль и гостеприимство русов. О зубы его стукнулась полная чарка пшеничной водки, его принялись шустро раздевать, на плечи набросили разогретую медвежью шкуру, ноги растерли салом…

Караван с трудом выбирался на берег. А в трех шагах от измученных торговцев рослые бородатые мужики в чем мать родила ныряли в прорубь. Вокруг проруби столпилась целая деревня — бабы, девки, детишки, замотанные платками. Кто-то раздувал меха на громадных блестящих чанах с кипятком, кто-то разносил гостям горячие пышные пироги, у которых наружу торчала вся многослойная начинка, кто-то бегал по льду на ходулях, и все разом гоготали, словно накурились желтой шиши или хлебнули хаомы.

Но склавены не курили шишу и отродясь не слыхивали про священный напиток парсов. Слегка одуревшего от грохота и радостного напора Рахмани и других торговцев впихнули в сани, запряженные тройкой толстоногих лохматых лошадок, и отвезли на постоялый двор. Там молоденькая дочь хозяина, в высоком белом колпаке, расшитом птицами, в цветастой рубахе до пят, румяная, пышная, заглянула воину в глаза, и так заглянула… будто кипятком из печи окатила.

— Ишь какой, чернявенький, сладенький, а очи-то лазуревые… — и убежала.

Саади первым делом проверил, как сквозь студеную воду доехало то, самое ценное, посланное старцами. Хорошо доехало, в сухости, упаковал надежно! Он наелся до отвала, пища была жирная и сытная. Зашитых в поясе золотых монет хватило бы на сотню таких ужинов. Затем он вышел в сени, отодвинул крышку на бочке с водой. Снизу глянул на него черноволосый, кудрявый, смуглый… но уже светлели неудержимо глаза, уже светлели скулы и корни волос. Постепенно, не сразу совершалось колдовство, затеянное Слепыми старцами. К началу своего первого задания Рахмани должен был потерять облик жителя Горного Хибра, чтобы не смущать перевозчиков и шпионов…

Официально считалось, что он — представитель торгового дома Саади из Исфахана и сопровождает караван в тот Новгород, что раскинулся подле Валдайского озера на тверди Великой степи. Во владениях султана на Хибре тоже имелось озеро Валдай, точнее — не одно, а целая система озер, только о Новгороде там никто не слышал. Последним пристанищем караванщиков по пути на север Хибра, в края диких погонщиков единорогов, была деревня Русса. В ней тоже жили люди, похожие на склавенов. Рахмани первые дни, пока ждал сборный караван, изумлялся их теплым одеждам, их песням и светлой коже. Люди поклонялись дубовой колоде с вырезанными на ней глазами, а наместник султаната делал вид, что ничего не замечает. Так ему проще жилось в диком краю… Верблюдов караванщики оставили в теплых конюшнях, дальше к северу послушные животные заболевали, несмотря на летнее время и теплые шкуры. В Руссе всегда меняли верблюдов на приземистых лошадей или ездовых единорогов.

Этот Янтарный канал был одним из самых северных на Хибре и редко использовался зимой. Кому же охота нырнуть где-нибудь в жарком море и… задохнуться под толстой коркой льда? Наставники Храма могли переправить юного Саади и через удобные теплые каналы Джелильбада, но Учитель посчитал, что секретность полученного задания важнее удобств. У соглядатаев шейха и многочисленных любопытных глаз в Бухруме не должно было возникнуть подозрения, что парсы что-то затевают. Поэтому Рахмани неделю трясся на верблюде до Бухрума, затем со скучной деловитостью выбирал шелка, шерсть и камни. Затем нанимал погонщиков и арбалетчиков для защиты от ночных упырей, закупал просмоленное полотно, в которое заворачивают товары перед спуском под воду, и, наконец, отбыл на север, под началом дальнего родственника отца, купца Аль-Масуди.

Аль-Масуди не задавал вопросов, он сделал вид, что не признал младшего сына Саади. Солидный торговец легко получил ярлыки на выезд из Бухрума, погонщики взмахнули бичами, и сто восемьдесят животных сделали первый шаг в пустыню. Что-то продав и немало купив в пяти безводных оазисах, караван пришел в славный город Басру, где Янтарный канал охранялся не так строго. Здесь тоже постоянно боялись вторжения оборотней Искандера и содержали мощную стражу вокруг пруда, но сына Саади никто уже не мог узнать.

Он нырнул в жаркую водную гладь, таща за собой поводья сразу трех верблюдиц… и вынырнул на тысячи гязов севернее, в горах, возле станции светового телеграфа. Рахмани с изумлением разглядывал снежные пики страны Арам, куда привел его Аль-Масуди. Люди здесь сильно отличались от жителей Исфахана, мужчины ходили в черных бурках, а женщины носили пестрые сальвары и бусы, но не прятали лица! Впервые Саади встретил столько женщин, совсем не прятавших лиц. И впервые в стране Арам он увидел храмы с крестами на башнях. Здесь били в колокола и поклонялись человеку, который никогда не рождался на Хибре, здесь плясали в круге, на кончиках носков, жарили свинину и играли в шашки. Здесь наемные британские инженеры с Зеленой улыбки строили световой телеграф. Они закладывали заряды в ущельях, забивали железные костыли и поднимали на канатах бережно упакованные в солому линзы. Здесь, в крепости Ереване, тысячи одновременно болтали на десятках языков. Но молодой воин искал только одного человека.

Он нашел его в северной крепостной башне, согласно предсказанию Учителя. Человек был одет как британский инженер, бел лицом, высок и худ. Он курил короткую трубку и чертил при помощи бронзовых приборов на карте, разложенной на столе. Вокруг почтительно толпились помощники и руководители участков работ.

Рахмани выждал паузу, затем подошел и назвал условленный пароль. Тощий британец кивнул и скользнул в соседнюю дверь, поманив за собой. В узкой келье, повисшей над пропастью, он снял треугольную шапку, расстегнул воротник шерстяного камзола и на три песчинки показал свой истинный лик.

Шоколадная кожа, лысый сплюснутый череп, внимательные влажные глаза и грубая ткань вокруг тощей груди…

Перевертыш. Настоящий «глаз пустоты»! Один из тех, кого десятки лет выкуривали из прибрежных пещер Леванта, лазутчик в стане врага и союзник парсов!

— Теперь ты, — сказал перевертыш, вновь превращаясь в величавого британского инженера.

Рахмани развел ладони в стороны. Брат-огонь послушно заплясал на кончиках пальцев. Перевертыш кивнул и разжег трубку.

Рахмани коротко рассказал о поручении Слепых старцев. Расстегнул пояс и выложил на стол три полных кошеля золотых драхм. На эти деньги в Исфахане можно было купить небольшую гебойду с фруктовым садом и двух нетронутых арамских наложниц.

— Очень опасно, — проговорил «глаз пустоты», щурясь в узкую бойницу окна. За окном его люди вбивали в землю громадный костыль для следующей опоры телеграфа. — Я заключил договор и буду защищать твою спину. Но мне жаль тебя…

— Как тебя зовут?

— Наедине можешь звать меня Кой-Кой.

Рахмани, верный своей легенде, закупил сорок пять роскошных ковров, два десятка шкур барса и даже двух живых толстолапых котят. В гостином дворе Рахмани заглянул в зеркало и с облегчением убедился — формула действует. Черные оливы глаз стали цвета дубовой коры, а щетину на скулах уже не приходилось скрести ежедневно.

— Очень опасно, — повторил перевертыш. — Тебе говорили, что Гиперборей не любит гостей? Поедем со мной, я должен тебе кое-что показать.

Чтобы добраться до нужного места в горах, Рахмани пришлось сменить двугорбого на лошадь. Приятель Кой-Коя, богатый купец из страны Арам, одолжил им своих коней и подорожный ярлык. Ярлык известного торгового дома позволил безболезненно миновать заставы в горах, но никакое золото не могло помочь в найме охраны. Северные склоны арамских гор принадлежали полудиким горцам. Чтобы достичь астраханских юрт, караванщики предпочитали делать большой крюк либо пользовались Янтарными каналами, ведущими в страну степняков. Очередь в Янтарный канал Саади заметил издалека, она растянулась на дюжину гязов. Многие жгли костры, ставили палатки и даже купали детей. Канал пропускал на север максимум три экипажа, или три десятка конных за кувшин песка.

— Чего мы ждем?

— Не чего, а кого, — холодно улыбнулся Кой-Кой. — Просто следи за водой. Насколько мне известно, отсюда можно попасть в город степняков, на той стороне Хорезмского понта. Второй канал пропускает еще медленнее, он ведет в стан дагов, Махачкалу. Это не совсем по пути…

— Я уже вижу, брат мой… — Зоркие глаза воина разглядели двоих неприметных мужчин в серых капюшонах, они помогали мытарям у самого входа в канал. — Сдается мне, здесь что-то вынюхивают паписты с Зеленой улыбки. А мой отец велел мне держаться подальше от посланцев папы, каким бы дружелюбием они меня ни окружали. Интересно, кого они тут ловят?

— Может быть, тебя? — прямо спросил Кой-Кой. — Кто, кроме меня, знает, что ты направляешься в Гиперборей? Кто, кроме меня, знает о Трехбородых бесах? Кто слышал о том, что Слепые старцы мечтают построить летучий драккар?

— Никто, кроме старцев.

— Вот как?… — Лжеангличанин задумался. — Шпионы папы здесь тоже рискуют, хотя наверняка пользуются покровительством старого католикоса. Этот хитрец умело дружит со всеми, иначе Еревану не избежать войны.

— У них может быть нюхач, — задумчиво обронил Рахмани. Было крайне соблазнительно заплатить пару монет и за считанные песчинки проскочить трудные перевалы. Однако перспектива получить иглу с сонным зельем в затылок пугала его еще больше.

— Воистину, верная мысль, — кивнул перевертыш. — Меньше всего я хотел бы очутиться на дыбе в подземельях Ватикана. Тебе известно, огнепоклонник, как святая инквизиция любит нас? Впрочем, у тебя хорошие документы. А я вообще представляю свободные Британские острова…

— Нет, мы не будем рисковать, — постановил Саади. — Это знак, мой друг. Слепые старцы учили меня доверять знакам… Лучше мы отправимся дальше с караваном моего хозяина Аль-Масуди.

На четвертые сутки караван выбрался к последнему постоялому двору, над которым возвышался крест. Хозяин, почерневший лицом, как угли в его старом очаге, зато с белыми волосами, как вершины его любимых гор, вышел проводить путников.

— Ровная дорога вниз, это хорошо, — напутствовал он. — В этом сезоне не стоит ждать больших лавин, козы не покинули склонов. И птицы не боятся. Но я бы на вашем месте сделал крюк. В Тигране есть целых два Янтарных канала. Один ведет на Великую степь, он дорогой. Зато с Великой степи вы прыгнете сразу на три тысячи гязов севернее. Вы сразу окажетесь во владениях русских князей. Там тоже опасно, но…

— Я сожалею, отец, — склонился Аль-Масуди. — Однако мы поедем по этой дороге.

— Во-он там, видите, над тропой висит камень, похожий на сидящего медведя? — Хозяин постоялого двора вытянул морщинистую руку. — Там граница, за которой можете выбросить ваш ярлык. Дальше этого камня и до пограничных столбов дагов вас никто не защитит.

— Понятно. Мы достаточно заплатили тебе за коней?

— Да, вполне щедро. Я не рассчитываю на то, что они вернутся ко мне. Но лучше бы вам ехать по окружной дороге…

Холодный ветер развевал седые волосы на его голове. Добравшись до камня, похожего на медведя, Саади оглянулся и помахал рукой. Перевертыш Кой-Кой висел у него на спине, притворяясь мохнатой буркой. Армянин помахал караванщикам в ответ и запер за собой калитку.

— Смотри, дом Саади, — прошептал перевертыш в ухо Рахмани. — Незаметно посмотри направо и вверх…

Саади осмотрелся. По крутым насыпям, подпрыгивая, сбегали одинокие камешки. Далеко наверху, на бархате зеленых террас, паслись дикие козы. Черные и белые точки ловко сновали среди валунов. Тонкие дымки поднимались над редкими селениями. Села окружали плотные частоколы из сосновых бревен. Узкая тропа приглашала на обрыв, извиваясь, как раненая змея.

На вершине ближайшей горы застыла живая статуя. На гнедом жеребце восседал надменный горец, в папахе и бурке, смуглый, поджарый и усатый. Бронзовые капсюли патронов сияли в его газырях, по ножнам длинного кинжала струились арабские письмена.

— Хорошо, что ваш караван так сильно вооружен, — прошептал перевертыш. — Хорошо, что твой хозяин умен и осторожен. Лучше переплатить и потерять неделю, чем сгинуть в этих горах…

У Юльки второй день прическа стояла дыбом, и она ничего не могла с этим поделать. Кроме того, возникал заметный электрический разряд, если долго держать рот открытым, а потом внезапно сжать зубы. В темноте стали светиться глаза, облезала кожа, от свежего воздуха все время хотелось спать. С Толиком Ромашкой происходило то же самое, а в некотором роде — еще хуже. Несчастный хирург не вылезал из туалета, его до волдырей покусали какие-то полосатые твари, похожие на слепней, вдобавок он простудился, когда упал в реку, а пяткой накололся на шип. Шип вынули, рану моментально вылечили, и даже желудок удалось усмирить.

Однако нервов Юльке никто усмирить не мог.

Похоронный обряд начался в сумерках, под низкий рокот барабанов и заунывный речитатив старух.

— Мы потеряли замечательного друга, — дом Саади склонился над пустым промасленным мешком. — Здесь должен был взлететь к небу Снорри Два мизинца, благороднейший из людей и сильнейший из водомеров Большой Суматры. Но его тело нам пришлось покинуть на Земле. Поэтому мы предадим огню только высокого дома Ивачича.

— Кажется, склавены не сжигают своих усопших людей, а закапывают в землю, — нерешительно напомнил Поликрит.

— Глуповатый обычай, — квакнула Кеа. Похоже, ее не трогала важность минуты. — Если склавены верят, что после смерти полетят наверх, то лучше сгореть, чем зарыться в землю.

Пустой костер заполыхал. Пришла очередь дому Ивачичу спешить на встречу с его богом.

— Нюхач, а ты что предпочитаешь? — оскалился Кой-Кой. — Куда вы отправляетесь после смерти?

— Когда я умру, моя душа выберет дорогу, — увернулась от ответа Кеа. — Если ты имеешь в виду тело, то предпочтительнее упасть в море.

— Упасть? Это как?

— Это очень просто. — Кеа с хрюканьем поедала сладкий древесный картофель. — Святая обязанность внуков — столкнуть своих ослепших стариков во время прилива. Тогда они не вернутся на Плавучий остров.

— Кеа, ты могла бы прекратить жрать, хотя бы на последних проводах моего мужа? — взмолилась Марта.

От Толика не ускользнуло, что хитрый нючах быстро переглянулся с Рахмани. Явно это был их общий план — постоянно злить Женщину-грозу, чтобы не уступать ее нутро черной тоске.

Затем Марта подняла факел и выполнила последний супружеский долг.

— Подле этого огня я клянусь исполнить то, что ты задумал. — Она надолго склонилась, вдыхая дым. Барабаны гремели, сотни невидимых соплеменников глядели из мрака.

— Ты могла быть очень богатой женщиной, домина, — грустно произнес нюхач. — Торговые фактории дома Ивачичей приносят тебе много золота, но теперь султан…

— Ты забываешь о тайных схронах Зорана, — прервала Женщина-гроза пустые речи. — Перед смертью Зоран открыл мне недостающие тайные знаки. Теперь я знаю обо всех кладах, которые он зарыл. Почти обо всех. На эти деньги я смогу купить три сотни боевых слонов, пять сотен единорогов и столько же ядовитых летучих гусениц.

— Ты собираешься воевать с султаном? Собираешься протащить войска с Великой степи? Война разрушит твою торговую империю. Еще ни одна война на Хибре не приносила блага.

— Мой погибший супруг, Зоран, мечтал о свободе для своего гордого народа. Он мечтал не о мести, а о справедливости. Он собирался нанять на Великой степи катафрактов из свободных войск великого Искандера, чтобы освободить свою родину от власти султанов… Я исполню его клятву, даже если потрачу все деньги. Даже если мне придется снять последние ножные браслеты и продать себя в рабство!

Когда догорели угли, жители деревни и гости неторопливо растворились в ночи. Толик обнял дрожащую Юльку и, спотыкаясь о корни, повел к отведенному им домику на воде.

Они просидели без сна почти всю ночь, хотя вокруг, в других домиках на сваях, все давно храпели. Именно просидели, поскольку при попытке улечься Юлька моментально вскакивала.

— Ты слышал? Крадется кто-то!

— Никого, я проверил. Это просто змея.

— А вдруг… вдруг это враги? — спустя минуту вскочила Юлька. — Толик, старухи ведь говорили, что враги вокруг! Что Марту ищут, и перекрыли все дороги…

— Сюда враги не пройдут. Волчицы почуют любого недруга, и кобры проснутся. Спи…

— Толя, это… это же дикари. Настоящие дикари, наверное — людоеды!

— Тише говори, у них слух в сто раз острее нашего. Услышат — съедят нас сырьем, — неловко пошутил Ромашка.

После чего ему долго пришлось уговаривать девушку, что самые страшные и самые разрисованные деды в деревне — все они милые и приятные родственники Марты Ивачич и вряд ли нападают на туристов. Однако стоило Толику самому закрыть глаза, как с потолка хижины на него свалилась ящерица. При следующей попытке их обоих разбудил душераздирающий хохот и визг. Хохотал явно не человек. Похоже, никого из соседей вопли ночных зверей не волновали.

— Толя, я… я поверить не могу. Вдруг мы все-таки на Земле?

— Я сам до конца не верю, — отозвался он и в кромешной темноте поцеловал ее в нос. — Но все это оказалось правдой. Это не Земля. Ты видела зверей у них в клетках? Их готовят к жертве. Такие зверюги на Земле не водятся! Похожи на винторогих антилоп, но раза в два крупнее и с рогами до земли. Если такие и водились, то их давно перебили охотники. А птицы чего стоят, а эти…

— Зато хрюшки — как у нас… — Юлька вздрогнула, потому что журчание реки перекрыл далекий смачный рев. — Слушай, я все время мокрая, потная. Футболка на нитки расползается, скоро придется переходить на их тряпки. Это же Индия, да? Потому так жарко?

— В какой-то степени Индия… В нашей стране Вед, кажется, есть такой штат — Раджастан. Только у нас Индия на юге не граничит с Африкой. А здесь, как я понял, вместо океана на юге начинается пустыня, они называют это Южный материк. И на севере их Гималаи намного ниже. Но не все три планеты такие… Рахмани рассказывал про Зеленую улыбку, там уже изобрели паровой двигатель и электричество…

В джунглях снова захохотали, заухали, затем раздался далекий топот и треск. В одной из соседних хижин застонал грудной ребенок. Какие-то мелкие зверьки прыжками пронеслись по крыше, в сторону реки. Гневливая луна развесила над джунглями плаксивую перевернутую улыбку.

— Толя, слышишь? Я боюсь. Может, мы зря это затеяли, а? Они вчера весь день меня мучили. Укладывали в грязь, заставляли жевать вонючие корешки и пить давали серое что-то… Вдруг Марта ошиблась, и никакой ведьмы из меня не получится? Я не чувствую в себе силы, о которой они твердят. Я вызубрила наизусть формулу Невидимости, это самое простое. Но меня все видят…

— Из тебя получится самая замечательная колдунья. — Ромашка погладил ее по вздыбленным кудряшкам. Под ладонью пронеслись голубые искры.

— Господи, Толик, ты бьешься током. Почему это? И борода у тебя за два дня отросла, словно месяц в лесу жил! И глаза… Ты видел вечером свои глаза? Они светятся, как у кошака! Здесь все не так… Ты видел, две луны, и такие огромные?! Это же с ума сойти! Смотри, становится светлее…

— Это не я бьюсь током. — Хирург улыбнулся, во мраке блеснули его зубы. — Это от тебя исходит сила. Ты — настоящая волчица, только пока не научилась командовать стихиями. А вот я — всего лишь скромный доктор.

— Ты не скромный доктор. — Девушка прижалась к нему. — Ты… ты самый милый и любимый доктор, вот как. Давай еще раз попробуем поспать, а?..

Утром Ромашку разбудил паук. Жирный мохнатый паучище нагло расхаживал прямо по щеке, намереваясь, видимо, присоединить обросшую физиономию доктора к своим охотничьим угодьям.

Толик прогнал паука, обернулся и… обнаружил, что остался один. Юлька куда-то подевалась. Багаж лежал нетронутый. Чемоданчики с инструментами, ящики, набитые бесценными ампулами и таблетками, а главное — длинный жесткий саквояж, приобретенный в специальном магазине, предназначенный для перевозки особо опасных бактерий. Внутри саквояжа, разделенные мягкими перегородками, дремали прочные капсулы с крышками.

Для пойманных живых уршадов…

Беспощадные лучи Короны врывались сквозь щели в пальмовой оплетке. Несмотря на раннее утро, температура, как пить дать, перевалила за тридцать. Из леса доносились вопли обезьян и попугаев. Где-то у реки смеялись дети. Толик натянул бесполезную рубашку, шорты, на которые с недоумением пялилась вся деревня, и высунул нос наружу. Он сразу услышал разговор, хотя не понял ни слова. Марта Ивачич беседовала с волчицами.

— …Мы не станем подавать жалобу наместнику или в Александрию по поводу притеснений, — повторила Мать Айноук. — Тогда они сразу поймут, что мы замешаны в убийстве бывшего диадарха. Но выскочку Антиона необходимо остановить. Иначе они подожгут джунгли и начнут взрывать скалы на севере. Им нужна дорога. Сейчас Антион занят, усмиряет бунты на севере. Но скоро вернется и вспомнит о нас.

Марта молча кивнула.

— Мы воспитали новую Женщину-грозу, — деловито продолжала Мать Кесе-Кесе. — Кроме того, мы можем вызвать одну из твоих старших сестер. У нас сейчас всего четыре Женщины-грозы, но Зейноук слишком одряхлела, а та, вторая… она вышла замуж в дальних краях, как и ты. Воительницы рождаются редко. Мы можем вызвать ту, четвертую, из Леванта, или послать мужчин…

— Не надо, я справлюсь. Это мое личное дело. Эти люди довели до смерти моего мужа.

— Следует сделать так, чтобы никто не заподозрил народ раджпура. Пусть таксиарха убьет неосторожность…

— Я поняла. Он будет неосторожен.

— До нас дошли некоторые новости. Возможно, они помогут тебе. В трех неделях пути отсюда по Шелковому пути движется на восток большое посольство из страны Бамбука. Они идут под вымпелом императорского дома, это настоящее посольство с правом неприкосновенности. Однако они непременно остановятся на площади Игр, подле пожарища. Они остановятся и заночуют. Там вечно шуты, балаганы и бродячие цирки. Наверняка они захотят развлечься петушиными боями и поединками силачей. Больше сорока летучих гусениц несут поклажу и паланкины принцесс, это дочери одного знатного вельможи, двоюродного брата императора. Нам известно, что принцессы гостили в доме наследника Исламабада. Наверное, император страны Бамбука хочет выгодно выдать замуж дочерей… но это неважно. Важно то, что они не ныряют в Янтарные каналы. Они заезжают повсюду, делают покупки и никуда особо не торопятся…

— Это хорошие новости. — Марта вежливо поклонилась наставницам. — Неприкосновенный караван — это то, что нам нужно. Под его прикрытием мы проберемся сквозь заставы.

— Ты пойдешь не одна?

— Я понесу нюхача. Я обещала вернуть ее на Плавучие острова. И я возьму с собой лекаря.

— Вот как… Если тебе удастся спрятаться и обмануть стражников на заставе, вы доберетесь до Александрии. Там ты найдешь мерзавца Антиона… А дальше? Что вы будете делать дальше? Ведь ты не можешь просто так вернуться на Хибр, в свое имение? Тебя мигом арестуют шакалы султана!

— Дальше… Я навещу таксиарха, затем мы нырнем в частный Янтарный канал. Денег у нас достаточно. Мы будем искать уршадов на другой тверди. Рахмани считает, что людей с Земли надо отвести к их родичам-русам, на Зеленую улыбку…

— Мудрое решение… Теперь вернемся к девочке Юле. У нее слишком нежные ступни и невозможно нежные ладони. Иногда это хорошо… особенно для танцев дэвадаси. — Красная волчица хихикнула, уверенная, что ловко сострила.

Марта продолжала внимать наставницам в позе покорности.

— Однако у девочки слишком нежные не только ладони, — продолжала наставница. — К ее душе невозможно прикоснуться, как к озерному цветку. Цветок гибнет, не выдерживая грубой плоти человека, либо осыпается, навсегда теряя свои чудесные свойства…

— Мы думали два дня, — сообщила Мать Айноук. — Девочка очень сильная, сильнее нас в юности. Есть выбор. Мы будем учить ее, на это уйдут годы. Мы спрячем ее и будем учить. Она взрослая, к тому же не девственница и, похоже, влюблена в вашего лекаря… Она станет Женщиной-грозой, не хуже тебя…

— Каков же выбор? Она не может оставаться тут годами. Она нужна нам, чтобы истребить уршадов…

— А может, и сильнее, чем ты, — словно не слушая Марту, вставила Кесе-Кесе. — Скажи сначала, Женщина-гроза, зачем тебе этот бесполезный павиан? — Старуха ткнула пальцем в Толика, застрявшего среди лиан, на полпути к земле. — Вот этот, он уверен, что ловко спрятался! Я верю, что он хороший лекарь. У нас в деревне он вправил два пальца и вырезал одному мальчишке гнойные прыщи. Но это — не сахарная смерть, хе-хе… Вчера он чуть не умер от иголки в ноге. Если ты говоришь, что он умеет убивать уршадов и даже ловить их живьем, то он вправду великий человек. Тогда он быстро станет богатейшим из магов Великой степи. Не пройдет и месяца, как из-за него начнут драться могущественные архонты Зеленой улыбки и Хибра, затем он угодит в каземат, или его зарежут в первой стычке. Потому что он не знает законов тверди, не умеет драться сам и, похоже, не сумеет выбрать надежную стражу…

— Как всегда, ты видишь будущее, — прошептала Женщина-гроза. — Твое зрение более острое, Мать-волчица.

— Ты будешь охранять его днем и ночью? — напирала волчица. — Или его будет охранять твой друг Рахмани? Тогда вас рано или поздно убьют вместе.

— Ты снова права, Мать-волчица. — Марта Ивачич на мгновение задумалась, глядя, как шоколадные дети купают в реке ручных антилоп. — Я буду учить его. Я сделаю из него воина…

— Поздновато, — проскрипела Айноук.

— Мой друг Рахмани обещал мне. Он знает, как попасть к людям из племени варягов. Их маги умеют творить железных воинов. Не големов, а железную плоть. Я буду охранять и учить лекаря Ромашку, пока мы не доберемся туда. Ловец Тьмы хочет отвести нашего гостя к его сородичам. Там лекарь станет членом рода… Там он найдет новую семью и дом. Он чужой среди нас.

— Я что-то слышала об этом, — пробормотала Мать Айноук. — Но, кажется, берсерков выращивали гиперборейцы и ашшашины из крепостей Хибра…

— Лекарь не станет берсерком. Он обретет семью, которой был лишен. Если не струсит. Но девочку я не могу научить ворожбе!

— Ха-ха! Ну тогда… Если человек с закрытым лицом не испугается… — в тон ответила сгорбленная Кесе-Кесе.

— Саади не испугается, — успокоила Марта. — Его сложно устрашить чем-либо.

— Мы напишем письмо нациру в Вавилон… — Кесе-Кесе не договорила, но молодая волчица сразу поняла, что та имела в виду, и слегка вздрогнула. — Тебе там лучше не показываться, там не любят таких, как мы, сама знаешь.

— Да, я знаю. У них достаточно своих… жриц. И сахарных голов они убивают сами. Я побывала там трижды и всякий раз еле уносила ноги. Вы хотите… хотите, чтобы мой друг Рахмани отвел девочку туда?

— Никто из нас туда не пойдет, даже за большие деньги. — Волчица хихикнула. — Тем более что благодаря тебе мы богаты. Их бог Мардук не любит нас. Если твой друг Рахмани пойдет в Песчаные крепости, пусть идет дальше. Пусть забирает с собой девчонку и купит место на барже черноногих. В оазисе Амона он купит то, что нужно в Вавилоне. Если его боги будут благосклонны, он добудет ливийских циклопов. Рабы будут хорошей взяткой для нацира и жрецов Мардука…

— А другого такого места нет?

— Ты говоришь о месте, где можно быстро впитать силу? — Кесе-Кесе пожевала беззубым ртом. — Наверняка есть, но за пределами империи. Например, наши дальние родственники инка… Ты же не повезешь девочку за океан, не зная ни единого слова на их языке? Ходят слухи, что они убивают довольно много пленных во славу своим богам. Там должны быть сильные места…

— Да, это далеко. И ненадежно, — буркнула Женщина-гроза.

— Мы не будем писать письмо, — поправилась Мать Айноук. — Мы пошлем знак жрецу-очистителю из храма Мардука.

— Этого вполне достаточно, чтобы?..

— Я думаю, пятерых диких циклопов будет достаточно для того, чтобы твоего Рахмани выслушали, — сказала мать Кесе-Кесе. — Но недостаточно для того, что мы собираемся проделать с юной волчицей. Либо она выдержит, либо…

— Она может потерять рассудок, — честно призналась Айноук. — За мою жизнь я помню три случая, когда чужие прибегали к помощи этих… сами знаете, о ком я говорю. В одном случае юноша сошел с ума, его пришлось умертвить. В другом случае… я перед вами, и я жива.

Женщина-гроза снова вздрогнула.

— Но другого пути для девочки Юли нет. Либо изнурительная учеба, от которой ты плакала в детстве, либо…

— Либо искупаться в крови жертв Баала, — прошептала Женщина-гроза.

— Нижняя исходная позиция. Прямой в голову!

— Запястье! Да не это, левое!

— Вращай от запястья!

— Укол в грудь!

— Уффф… не могу больше, — признался доктор. Пот заливал ему глаза. — Хоть убейте, не могу. Чувствую себя полным лузером…

— Смешной ты, хирург. — Я прислонила оттокол к стволу дерева. Кажется, я казалась доктору куском бронзы, которая не способна уставать. — Смешной. И не дышишь. Хорошо, я уже поняла, чему тебя учили, но отчего ты не дышишь? Сядь! Пока ты не научишься дышать, займемся чем-нибудь простым.

Он дышал, а я ждала.

— Для начала — никогда не бросай оружие. Ты не можешь знать, как скоро оно тебе понадобится. Если ты не располагаешь охраной и находишься в незнакомых либо заведомо опасных местах, оружие всегда должно быть под рукой. Разбогатеешь, купишь рабов или наймешь рыцарей Плаща — тогда будешь кидаться…

Ромашка покраснел, схватил с земли деревянный меч.

— Домина, а почему… почему обязательно бокуто?

— Кшатрии называют это оттокол. Потому что это хребет обучения. Я понимаю, что твои лапки тянутся к чему-то потяжелее, тебе не терпится показать мне, как ты ловко управляешься с тяжелой сталью. Однако не спеши. Уверяю тебя, никто не будет ждать, пока ты встанешь в правильную стойку и взмахнешь своим западным спадоном… Поэтому мы займемся тем, чему учил меня наставник в стране Бамбука.

Я отступила, и Ромашка со стоном взял в руки деревяшку. Следует признать, он показал себя способным и послушным учеником. Если бы у него нашлось три лишних года, я бы отправила его в школу Хрустального ручья… Но трех лет нам никто не подарил.

— Начнем с главной ошибки. Ты стоишь напряженно и подставляешь себя под копья. Это македонская манера — держать меч у лица. Навсегда ее забудь! Стойка хороша разве что для палача или для парадных выездов, но в пажи тебе уже поздно!..

— А как мне стоять? — слегка обиделся Ромашка.

— Как тебе удобно.

Мне показалось, что он ожидал более подробных инструкций и потому слегка опешил. Я перешла в наступление, не прекращая рассказа.

— Анатолий, в стране Бамбука учат двигаться и держать стойку особым образом. Там много гор и камней, но там повсюду твердая опора для ноги… На родине Рахмани воинов готовят с учетом ползущего рыхлого песка. Зато на севере, в стране ярлов, учат драться так, чтобы не падать на замерзшей воде. Там повсюду лед, там целые армии зимой передвигаются на снегоступах…

Мне не понравилось, что он развесил уши. Ромашка категорически не мог делать два элементарных дела сразу — драться и беседовать на отвлеченные темы. И этот человек уверял меня, что на родине участвовал в турнирах! Любой утонченный аристократ из Кенигсберга или Рима свободно фехтует, развлекая дам дворцовыми анекдотами.

— Ой, больно!

Я дважды огрела его по ушам, затем безжалостно ткнула под коленку.

— Все, что сделано для боя, и все, что сделано для совершенного оружия, родилось здесь, в стране Вед, а не в ваших убогих подвалах. Ты слышал о вечных восьми животных-каларипатту? Ничего ты не слышал, да откуда тебе… Слушай меня, и тогда у тебя пропадет желание рассуждать о постановке ног. Задолго до того, как люди в стране Бамбука научились добывать огонь, в Южной Керале ашаны уже все знали про вечных животных. Это лошадь, кобра, дикая свинья, слон и другие… Запоминай.

Животное никто не учит, как драться. Когда оно защищает свою жизнь или своих детей, оно не машет, как ты, одной лапой! Зверь отдает победе все тело! Лошадь не думает, когда собирает усилие в центре живота и прыгает через забор. Когда кобра атакует, она распрямляется, но стоит на хвосте, она всегда может сменить направление удара! Когда петух кидается на соперника, он бьет его всеми частями тела, когтями, крыльями и клювом! Ты понял? Твое тело должно само выбрать, кем стать…

Сказать тебе, как учили меня? Никому я об этом не говорила, потому что не стала ашаном, мне нельзя брать учеников. Три полных цикла Смеющейся луны мы занимались мейтхари, мы застывали в позах лягушки, цапли и водяной змеи. Мы ловили пищу ртом, стоя на натянутом шнуре! Только после того, как я перестала замечать шнур под ногами, ашан допустил меня к колтхари, это ученые беседы с деревянным оружием. Это шесты и палки, это кривой оттокол, который воины Ниппона спустя тысячу лет обозвали бокуто. А к учению анкатхари с коротким кинжалом меня допустили спустя год… Но ты хочешь все сразу?

— Неужели я не смогу научиться?

Я поставила ему пару синяков. Мне понравилось, Толик стал более вертким, чем раньше.

— Поэтому я и веду тебя тропами Хрустального ручья. Мастера из школ страны Бамбука пошли прямо к вершине, такова их традиция, таков их уклад. Теперь проверим, как ты усвоил мои слова… Я назвала тебе три ступени обучения, назови мне четвертую… быстрее!

— Ну… наверное…

Я кинулась на него, как львица. Толик отбивался с таким усердием, что прокусил себе губу.

— Четвертая ступень, лекарь, — это бой без оружия.

— Ай, больно как!

— Будет еще больнее! Анатолий, тело дерется, а голова слушает меня! Твое тело слишком сковано, ты не позволяешь рукам и ногам действовать самостоятельно. Не думай, прекрати думать! Просто слушай меня, запоминай и будь галантен, как истинный рыцарь! Кстати, что означает «рыцарь» в вашей стране? Я понимаю не все, что ты говоришь.

— Рыцарь… — он смешно задумался, потирая ушибленную лодыжку, — это такой отважный и гордый воин. Он живет по законам чести, сражается конный или пеший, служит идее или прекрасной даме…

— Идее?! — Это меня еще больше насмешило. — Это германское слово, с Зеленой улыбки. Хо-хо, особенно мне нравится убивать рыцарей Плаща. Это подонки, которые согласились позабыть отца и мать! Это называется идея?! Вставай, мы продолжим! Рахмани поручил мне разобраться, на что ты годен! Возьми аспис. Да, вот этот маленький, круглый…

Анатолий с сомнением нацепил на локоть круглую имитацию щита, которую сам же вчера собрал, следуя моим указаниям. Засевшие на ветках мальчишки захохотали. Я подобрала из травы два сухих соцветия погремушника, не глядя, швырнула вверх. Один из сорванцов свалился с дерева, другой получил в нос и притих.

— Будем считать, что у тебя в руках настоящий аспис, — предложила я. — Еще раз повторю: не пытайся бить поверх щита. И не пытайся бить понизу. Удар в пах — замечательная идея для бродячего цирка, но против профессионала не годится. Уколоть издалека ты не можешь, не наберешь нужный замах, меч может застрять в кольчуге, и тебе тут же отрубят руку. Теперь бей! Не думай, бей, как умеешь!

Его бокуто со звоном воткнулся в перекрестие моих кинжалов. Мгновение — я погасила инерцию его деревянного клинка и с проворотом увела его в сторону. Еще мгновение — несильно ткнула Толика в ребра. Щитом он воспользоваться не успел, потому что следил за моей правой рукой, в которой тоже был бебут.

— Анатолий! Ты должен привыкнуть рубить, не отводя щит. Только что я вскрыла тебе печень, потому что ты убрал щит, для удобства собственного удара. Следи за моей рукой. Если я бью сверху — твой аспис сразу идет вперед и вверх, встречая меня на полпути. У тебя появляется время отбить саблю и ударить самому. Топор или копье ты не отобьешь, это отдельный разговор. Атакуй!..

Он отважно ринулся в бой. Меру песка мы рубились, пока его игрушечный щит не превратился в мочало.

— Если тебе неудобно, закрепи ремень, как тебя учили… ооо! — Еще до того, как он с гордым видом подвесил на локте подобие беотийского щита, я уже видела, что неделей учебы мы не обойдемся, теперь мне стало совсем грустно. — Слушай, если ты собрался в наемники, то все делаешь верно. Для сомкнутого строя, где человек сорок по фронту и у каждого длинный щит. Тогда ты прав — кулак проводишь через ремни и держишь ниже локтя. Так ты не сдохнешь от веса щита при атаке копейщиков. Но мы с тобой не собираемся пока воевать? Наша задача — пробить оборону из троих верзил, заступивших нам путь. Локоть ближе к себе, кулачный ремень — наоборот, выше, и под углом к вертикали! И доворачивай руку со щитом!

В тот момент, когда я бью, доворачивай руку! Если противник будет колоть, есть шанс, что его оружие застрянет…

— Я так не привык, — пропыхтел Ромашка. — У нас были большие щиты.

— Большие щиты? Ха-ха… Они хороши лишь против копейщика. Ты же не собираешься наняться пелтастом к сатрапу Леониду?

Он остервенело махал бокуто, причем следует признать — некоторые выпады были весьма удачны. Анатолий хорошо управлял своим телом и не строил иллюзий. Наверняка он был на треть легче Рахмани, на полголовы ниже и прекрасно сознавал пределы своей мощи. Однако истинный боец как раз и должен быть таким — поджарым, как гончая, и сухим, как выдержанный ствол для ситара. В долгих поединках важнее всего выносливость, а Толику не приходилось надеяться на быстрые победы…

Как показало время, я сильно ошибалась в лекаре!

— Сегодня мы изучим несколько основных приемов. Они помогут тебе драться в закрытых дворах, среди мебели и посторонних людей. Наверняка твои учителя на Земле предпочитали ровные пустые полянки, да?

Мне удалось как следует разозлить его. Ромашка трижды кидался вперед и трижды промахивался, пока не уловил мою хитрость. Я всякий раз отвлекала его внимание бамбуковой палкой, зажатой в правой руке. Толик признался, что сознание его как бы раздвоилось. Одной, более умной стороной своего естества он знал, что правой я не ударю, но более глупая часть заставляла косить глазами.

— Слушай и танцуй! — приказала я. — Положи щит, возьми второй бокуто. С этой минуты не нападай, а только отбивайся! Слушай меня… Фехтование страны Бамбука в целом разделяется на кодатидзюцу, татидзюцу и ретодзюцу. Последнее — именно то, к чему мы будем стремиться, — это работа двумя мечами сразу. Пока что вместо левой руки у тебя медуза или свиной окорок! Нападай с двух рук! Не так, не открывайся!

— Ну почему обязательно японцы? — взмолился Толик. — Кто сказал, что они лучшие бойцы? Отчего ты им так поклоняешься?

— Нет лучших или худших, — сказала я, ударяя его по лбу. — Есть великие традиции, которые уважают даже рыцари Плаща. А уж они не знают себе равных в любой драке. Но рыцари Плаща никому не открывают секретов обучения, а школы страны Бамбука принимают толковых детей. Монастырь Хрустального ручья, куда отдают маленьких волчиц, относится к пяти старейшим школам кэндзюцу. Ее основал монах Иидзаса, еще при прежней династии. Ты можешь мне назвать подобную школу в твоей стране? Молчишь? Так-то лучше, молчи и не прекословь! И прекрати махать левой рукой, словно сломанным крылом! Судя по всему, ты понятия не имеешь, куда нанесешь удар, лупишь вслепую, да?.. Слушай дальше. В Хрустальном ручье отдают должное искусствам содзюцу, дзюдзюцу, нагинатадзюцу, сюрикэндзюцу и многим другим…

— О, боже! Сюрикэны еще не хватало! Неужели мне придется все это изучать? — ужаснулся Ромашка. — Но… тогда я не поймаю ни одного уршада…

Я вывела его из опасной задумчивости ударом по шее. Лекарь побагровел, спохватился и, к моей радости, больше оплошностей не допускал. Каждый рубящий удар он встречал достойным заслоном. Я рубила с двух рук, нанося три удара за песчинку. Нормальный темп для любой «кедровой головы», но Анатолий еле справлялся.

— Я буду возиться с тобой, пока Рахмани не отвезет тебя к волхвам русов, они умеют… неважно, что они умеют. Я буду учить тебя основам школы кэндзюцу, а основа в том, чтобы обороняться любым оружием против любого оружия. В этом слабое место всех боевых школ Зеленой улыбки. Они уделяют слишком много значения приемам силы, но не учитывают многообразия… Ты не должен бояться врага, если у тебя только нож, а он выйдет против тебя с копьем, махайрой, шестом, булавой да еще и в полном доспехе…

— С ножом одолеть латника? — с натугой расхохотался Ромашка.

Я на мгновение прекратила рубить левой рукой и дважды больно ткнула его в живот.

— Если ты не будешь пререкаться, я научу тебя, как в полной темноте попадать ножом в точку соединения нагрудника и подола… в щели на запястьях и локтевых сгибах… и как втыкать спицу в щиколотку… Хорошо, наконец-то ты начал ровно дышать! Отдохни.

Бедолага повалился, словно ему по затылку врезали дубинкой. Я походила вокруг, разгоняя кровь. Хирург Ромашка мне определенно нравился. Он выдержал на ногах почти два кувшина песка, здоровое сердце и прекрасное дыхание!

— Скажи мне, чем мы сейчас занимались?

— Ммм… Марта, кажется, ты меня дубасила…

— На всех твердях Уршада не называй меня Мартой. Для тебя я — высокая домина, ясно? Это не гордость во мне поет, ты еще тут многого не понимаешь. Нельзя обращаться к женщине запросто, по имени, это означает, что я тебе жена, дочь или сестра. Но имена жен у многих народов запретны…

— Я понял, домина. Больше не повторится. И… кажется, я догадался. В нашем мире это называется ката.

Следует признать, хирург Ромашка меня удивил.

— Да, это была простейшая парная ката на выносливость. С каждым днем мы будем усложнять, но деревянные бокуто сменим на металл лишь тогда, когда ты перестанешь нуждаться в металле.

— Это как? — раскрыл рот Толик.

— Я все сказала, что хотела сказать. У тебя достаточно средств, чтобы победить одиночного соперника и без металла. Мы будем делать каты на маневр стоя, сидя, на коленях и лежа, пока твое дыхание не станет безмятежным, как у спящего младенца. Затем я покажу тебе, как убить врага за три удара, за два и за один.

— Ох… — протянул он, и я уже догадалась, о чем пойдет речь. — Высокая домина, а нельзя как-то сразу перейти ко второй части? Вот, к последнему, о чем ты говорила, про три удара?

Я глядела на него и не знала, то ли засмеяться, то ли сломать о его голову палку и выкинуть дурня обратно на Землю. Почему-то мне вспомнились менты из города Петербурга. Толстые, неповоротливые бобры, мучившие девочку Юлю. По сравнению со стражами порядка, Ромашка был настоящей находкой — жилистый, сухощавый, терпеливо сносил боль.

— Нельзя, — сказала я. — Мой наставник говорил, что ходить по воде очень легко. Для этого всего лишь пришлось двадцать лет учиться.

— Марта… то есть домина, я хотел тебя спросить… Как у вас тут относятся к тому, что девушка занималась проституцией?

— Не понимаю. — Я размяла кисти легким бебутом, затем бросила его и приступила к более сложному упражнению, «разные барабаны». Короткая палка бьет врага по ногам, длинный шест другой рукой приходится вращать над головой, и целишь тоже в голову. — Не понимаю твоих слов, скажи иначе!

Шест гудел, сливаясь в круг. Толик следил за моим танцем, выпучив глаза.

— Юлька… она ведь продавала себя за деньги. Это ничего? Если вдруг об этом узнают, ее не будут обижать?

— Ах, вот ты о чем! — Я расхохоталась так громко, что из ветвей вывалился сонный краснохвост, заверещал и удрал во мрак леса. — Анатолий, раз ты об этом спросил, значит, это волнует тебя, а не других. Мир Уршада велик, я не знакома с обычаями многих народов. Тебе лучше спросить у Рахмани, он прошел в сто раз больше дорог, чем я. Но один совет я тебе могу дать…

— Слушаю тебя, домина.

Я усложнила задачу, перешла к «барабану с бубенцом». Шест продолжал вращаться, но теперь, когда послушный бокуто взлетал в воздух, плоскость его вращения менялась с горизонтальной на вертикальную. И обратно — когда короткая палка возвращалась ко мне в ладонь. Упражнение для пятого месяца занятий в школе Хрустального ручья.

— Повсюду уважают силу, Ана-то-лий. Когда мы собирались нырнуть в Янтарный канал на вашу твердь, я почти поверила, что там уважают закон и справедливость. Я ошибалась. Там тоже уважают силу.

— Марта, я боюсь за Юлю…

— Пока с ней Саади, ты можешь не волноваться. Он будет защищать ее, как родную дочь. И не называй меня Мартой. Для тебя я — домина.

— Куда она пойдет с домом Саади? Скажи мне.

— Она станет Сестрой-волчицей. Или умрет.

— Но если риск так велик… — Он грязной рукой вытер пот со лба. — Я хочу сказать… может, не надо ей становиться волчицей, а? Мы и так поймаем уршадов…

— Поздно ты спохватился, — сказала я. — Сейчас твоя женщина сидит в яме с гусеницами. Пока она их не убьет, Матери ее не выпустят.

…Пришло время, и караван Аль-Масуди нырнул в Янтарный канал. В стране Арам свободно объяснялись на языке султаната, зато в северном городке Русса, построенном целиком из дерева, Саади почти никто не понимал. Кроме наместника, сборщиков податей и караульных на озере. Днем по сырым лугам, звеня бубенцами, бродили медлительные коровьи стада. Русы тоже бродили, прямо по воде, и сетями вытаскивали речных омаров. По ночам до кремля Руссы доносился хохот леших и вой вовкулаков. В этом краю крестьяне после наступления темноты не покидали своих рубленых изб. Каждую деревню окружал частокол с конскими и коровьими черепами поверху. На окраине деревни, под размеренный речитатив, крестьяне поливали кровью черного петуха своих дубовых идолов. Караульные жгли костры, не только от холода, но и чтобы не подпустить к деревянным башням лихие разбойничьи оравы. Цепи и заговоренные веревочные сети подвешивали поперек улиц. Мрачные еловые леса шумели над озерной страной, жирная рыба плескалась в рыбацких затонах, а вода… вода была повсюду.

Никогда до того Саади не ходил с мокрыми ногами. Он не мог поверить, что всевышний так несправедливо распределил воду на тверди. В Бухруме к колодцам стояли очереди, а тут с бескрайних клюквенных болот поднимались тучи гнуса, на каждом шагу журчали ручьи, и не требовалось носить с собой бурдюк…

Глубокой ночью Аль-Масуди поднял своих людей. Не всех, а только дюжину проверенных товарищей, для броска на твердь Великой степи. Документы для Саади подделывал лучший писарь Исфахана, поэтому зажиревшие ленивые стражники ничего не заподозрили. Но главное — никто во мраке не заподозрил, что толстая, теплая накидка с капюшоном, с которой не расставался кудрявый южанин, — вовсе не накидка…

Перевертыш снова стал человеком уже в Новгороде, едва Саади остался один, в жарко натопленной избе постоялого двора.

— Чтобы легко пройти в Гиперборей, тебе следует неустанно учить язык склавенов, — назидательно заметил перевертыш, подсаживаясь к печи. От долгого пребывания в образе плаща у него никак не могли разгладиться складки на боках. — Их языки похожи на всех твердях. Они непростые, но есть и удобство. Ты волен как угодно переставлять слова, но тебя все равно поймут.

— Я учу их язык неустанно. Старший сын хозяина назвал мне уже три сотни слов, я их записал, — ответил воин. — Скажи… Я могу спросить тебя, отчего ты согласился провести меня в Проклятый город?

— Больше не произноси это слово, — перебил коричневый человек. — У моего несчастного народа и у ваших Слепых старцев одна цель — скинуть власть султанов. Разве этого недостаточно?

— Достаточно, — поразмыслив, согласился Рахмани. — А ты… поможешь мне заговорить на их языке?

— Как только мы останемся вдвоем, я буду говорить с тобой только на языке руссов, — пообещал перевертыш, забрался на полати и моментально уснул, притворившись одеялом.

Спустя трое суток почтенный купец Аль-Масуди закончил торговые операции на тверди Великой степи. Он получил охранную грамоту от местного старосты, навестил полномочного посла Горного Хибра, закупил вдвое больше товаров и не спеша отправился в обратный путь. Пока дожидались благоприятного момента, сверяли часы двух твердей, чтобы случайно не провалиться в пустоту между мирами, обнаружили, что пропал молодой торговец, посланный от семьи Саади. Впрочем, не пропало почти ничего из товаров, только сам юноша, его сбережения и, вроде бы, пара небольших тюков. Срочно оповестили посла, подняли на ноги стражу, прочесали берег озера, где многие тонули по весне… но парня не нашли. Аль-Масуди честно выждал еще сутки на берегу и махнул платком своим рабам.

…В этот самый миг мохнатый единорог уносил двоих невольных приятелей все дальше и дальше на север, по просеке, пробитой поморами. Случайный прохожий бы крайне удивился, послушав, что бормочет закутанный в меха путник. Вроде бы он сидел на спине единорога один, но постоянно с кем-то спорил на чудовищном наречии, отдаленно напоминавшем язык руссов. Позади, между горбов единорога, крепился мешок с поклажей. Оттуда, из мешка, торчали диковинные загнутые палки и круглые предметы, закутанные в ткань, похожие на большие сачки для ловли бабочек.

Восемь раз ночевали в крепких усадьбах, принадлежавших неразговорчивым, хмурым лесничим, и на укрепленных ямских станциях. На станциях на Саади косились удивленно, даже неприязненно, но до прямых столкновений не дошло. Единорогов меняли исправно, давали отдохнувших, сытых, а путника купали в удивительной бане с вениками и прыжками в сугроб. Кой-Кой упорно притворялся плащом, шубой или одеялом. Ни на минуту не оставлял Саади одного, кушал и мылся только при закрытых дверях.

— Почему ты не хочешь притвориться человеком? — удивился воин. — Ведь для тебя это так просто!

— Потому что я заключил договор, что буду защищать твою спину. Если будут два человека, — появятся уже две спины. Доберемся до края земли — там я перевернусь.

Возразить было нечего. За время пути на Рахмани пытались напасть только однажды, когда единорог перебирался по камням через буйную таежную речку. Четверо оборванцев выскочили из-за деревьев, потрясая кольями и вилами. Рахмани, не слезая с седла, поджег им одежду и волосы, перевертышу даже не пришлось вмешиваться.

В другой раз приятели напоролись на лешака. Так его назвал перевертыш. В какой-то момент Кой-Кой остановил единорога и спустился вниз.

— Мы здесь уже были, — твердо заявил он, оглядывая следы.

Быстро наваливалась темнота. Среди деревьев тут и там светились крохотные багровые точки, подозрительно похожие на злобные хищные глаза. Впереди, в трех гязах, находилась развилка, самая обычная и ничем не примечательная. Рахмани вгляделся и вынужден был признать: они ходили по кругу. Причем наматывали уже третий круг.

— В какую нам сторону?

Совершенно одинаковые, наполовину заросшие колеи на жухлой почерневшей траве. Ковер из еловых иголок мешал рассмотреть следы. То есть следов было полно, но это могли быть следы других путников.

— Ни в какую нам сторону, — огорчил «глаз пустоты». — Жаль, что Янтарных каналов здесь нет. Придется ублажать местного лешего, авось выпустит. Развязывай сумку, дом Саади!

У Рахмани имелось иное мнение касательно Янтарных каналов. Устойчивых, стародавних, он действительно не мог нащупать, даже в тысяче гязов отсюда. Зато нащупал два слабеньких, похожих на весенний ручеек. По ним никто никогда не путешествовал, и даже карету, запряженную парой, не стоило бы отпускать в опасное погружение. Но всадник на единороге… вполне можно было попробовать, вот только знать бы, куда выведет Янтарный канал! Кроме того, не стоило раскрывать все способности перед первым встречным!

И потому Рахмани покорно замерзал на мохнатой спине гиганта, пока «глаз пустоты» опустошал сумку с едой. Он расстелил скатерку прямо на иголках и мокрых листьях, между двух дорог. Безжалостной рукой он выгреб на скатерку изрядную долю съестных припасов, а сам сел в сторонке и отвернулся.

— Долго так ждать? — осведомился Саади спустя два кувшина песка.

— Он уже тут, следит за нами.

— Я никого не вижу.

— И не увидишь, пока он сам не захочет. Леший управляет твоим зрением.

— Да кто он такой — нечистый дух? Местный шайтан? — Зубы огнепоклонника отбивали дробь. Мороз забрался под мех и больно пощипывал кожу. — Кой-Кой, я могу поджечь лес…

— Тогда мы не выйдем отсюда. Просто сиди и молчи. Это не шайтан, это один из низших духов склавенов. Они верят, что встреча с хозяином леса — не всегда зло. Сиди тихо, дом Саади. Мы не вольны распоряжаться в чужом доме…

Перевертыш еще не закончил свою размеренную речь, когда Рахмани увидел… Неповоротливый, мохнатый ком возник на самом краешке периферийного зрения и заскользил между сосен. Но стоило обернуться, как мохнатый гость исчез. Парс снова видел только голубые тени, бескрайние брусничные делянки и заросли папоротника. Единорог всхрапнул, задрал голову, попятился.

— Он здесь, замри, — одними губами проговорил Кой-Кой.

Одноглазые старцы учили Рахмани слышать дыхание зверя, но леший не дышал. Любой крупный зверь выдает себя острым запахом и дыханием, как бы тихо он ни ставил лапу. То, что пряталось между сосен, — не пыхтело и не пахло. Гораздо позже, обнюхивая следы, оставленные хозяином леса, Саади убедился, что запах присутствовал. Леший пах сырым мхом, перезрелыми грибами, пчелиными гнездами, кислыми муравьями… чем угодно, только не зверем. Он сам был средоточием северной чащобы.

Мохнатое снова возникло на краю зрения. Леший не шел по земле, он словно перетекал от дерева к дереву, сливаясь с корой, не тревожа траву и кусты.

Все ближе и ближе…

Все ближе темная угрюмая масса…

Единорог дернулся в сторону, заревел коротко и непременно бы сбежал, если бы не путы на передних ногах. Однако леший не покушался на животных.

— Он у нас за спиной, да? — еле слышно спросил Рахмани. — Он тут, совсем близко.

— Тихо, тогда он не тронет.

Больше всего на свете молодому воину хотелось развернуться и выплюнуть навстречу врагу струю огня. Он нисколько не сомневался в своей силе и ловкости, но… но если загорится лес, они оба пропали. Леший не станет убивать, он просто заберет их глаза. Так сказал перевертыш, и Рахмани поверил. Они будут вечно кружить в буреломе, рядом с дорогой, и погибнут от голода и жажды!

Вкусные дары исчезли. Испарились в мгновение ока, точно их слизнули демоны Соленых гор.

— Он нас отпустил. — Перевертыш тонкой струйкой выдохнул воздух. — Он вернул нам дорогу. Слава Оберегающему в ночи, мы свободны!

Там, где раньше была развилка и разбегались в чащу две полузаросшие колеи, теперь сиял светлый прогал. Одинокая ровная дорога выныривала из бурелома, далеко впереди переливались янтарным блеском вершины сопок, над ними кружили белые птицы.

Снег. Мокрые хлопья посыпались внезапно, вмиг замели колеи и похитили дальние звуки. Вселенную заполнили вздохи единорога и мерные удары его лохматых лап. На девятые сутки путешествия дорога пошла в гору, небо распахнуло хрустальные ладони, и Саади поневоле задохнулся от открывшихся просторов. Снежные террасы мягкой поступью спускались к хмурому морскому берегу. Над парящей свинцовой водой играли полярные зарницы, между сопок курились дымки, иногда доносился далекий стук топора. Позади, в розовом сумраке, воздух над лесным ковром сгущался, как-то нехорошо съеживался, будто собираясь в гармошку.

— Это стригущий смерч, он несет отраву с болот, — объяснил перевертыш. — Нам надо быстрее добраться до последней станции…

Только теперь Рахмани оценил мудрость Кой-Коя. Тот сразу посоветовал нанять не тройку быстрых лошадей с удобными крытыми санями, а дорогого и неповоротливого единорога. Зато в снежном краю родственник слона отлично показал себя, легко проламывал брюхом наст, преодолевал насыпи и провалы и даже ухитрялся по пути полакомиться подмерзшими кустами.

— На Зеленой улыбке в этих широтах используют не единорогов, а хаски и лохматых птиц эму, — поведал перевертыш. — У них такое густое оперение, что птица дрыхнет прямо в снегу.

— Что такое хаски?

— Собаки. Особые крепкие собаки, которых целой стаей запрягают в сани.

— А птицы? Ведь птицы хотят улететь.

— Эти не улетают, — скупо рассмеялся «глаз пустоты». — Я сам не видел, но мой брат ездил даже на эму с четырьмя ногами. Их разводят волхвы склавенов. Говорят, что четырехногие обгоняют самого резвого коня.

— Неужели тут всегда так холодно? Неужели племена склавенов добровольно соглашаются жить среди замерзшей воды? Сейчас ведь светлый сезон, верно? Как же они переносят ночь длиной в полторы сотни ночей?

— Руссы — необычные люди, — согласился Кой-Кой. — Они согласны зимовать у ледовых полей, лишь бы не платить налогов. Вон там и там, на реке, видишь? — острые глаза перевертыша каким-то чудом переносили блеск ледяных полей. — Это Двина, там портовые городища руссов. Направо, в трех днях пути, начинается земля хантов, а если плыть налево вдоль берега, можно добраться до островов норвегов. Там живут два моих брата. Сворачивай к реке, к городу.

— Нас заметили. — Далеко впереди, возле высокого частокола, сбитого из сосновых кольев, Саади разглядел вооруженных стражников на таких же, как у него, единорогах. Отличие состояло в том, что могучие звери руссов были закованы в шипастую броню. На каждом звере сидели трое, с боевым стрелометом и четырехствольной пищалью. — Как мне торговаться с ними, Кой-Кой? Мои волосы давно белые и лицо, как у них, но они сразу догадаются, что я — чужак.

Снег слепил глаза, за плоскими холмами вздымались гранитные утесы. На утесах пронзительно горланили птичьи стаи. Городок поморов казался каплей на хребте заснувшего морского зверя. Здесь царствовал северный океан, и сразу становилось ясно — жаркое лето сюда не добирается.

Край вечных льдов. Думал ли молодой воин, что спустя годы он добровольно поедет жить на самую границу света и полярной тьмы?..

— Говорить буду я. — Позади Рахмани вместо теплого плаща очутился вдруг крепко сбитый русобородый человек, стриженный под горшок, в кафтане русского сотника. — Смотри туда, где плавают льдины, видишь?

Рахмани повернулся, куда ему приказали, и не смог отвести глаз. Над свинцовой громадой полярного океана происходило что-то невероятное. Песчинку назад Рахмани казалось, что он различает лишь черное зеркало и серые глыбы льда, и вдруг горизонт придвинулся, надулся пузырем, отразив каменистые сопки, поросшие сосной, берега, развешенные на кольях сети и сотни перевернутых челнов на отмелях.

— Что это было?!

— Как ето што? — совсем на русский манер, хитро подмигнул перевертыш. — Куды хотел, туды и довезу. Гиперборей, он и есть. Хитрая сторонушка, в себя не пущает, да и назад — шиш выпустит!

Противная желтая гусеница, шевеля ножками, приближалась к Юлькиной голове. Девушка уже знала, что произойдет, если скользкую тварь не отогнать. Эта желтая порода не кусалась, но от ее слизи кожа вздувалась рубцами…

— Убирайся, сволочь, убирайся же! Сдохни, наконец!

Но проклятая жирная пакость не желала умирать.

Бесконечно долго тянулась вторая неделя страданий…

Юльке было страшно. Страшнее даже, чем в самые первые дни. Головой она понимала, что худого ничего ей не сделают, что все эти всклокоченные, размалеванные женщины — родственницы и подруги Марты. Но телу нельзя было приказать не бояться.

Она болталась в яме, почти по горло в воде. Где-то наверху, среди свисающих корней, светился кусочек голубого неба. Яма имела форму бутыли, самостоятельно вылезти невозможно, особенно если к ногам привязан камень. Если бы бабуля месяц назад хоть намекнула, что единственный способ стать волшебницей — это угодить в парашу с пиявками, Юля послала бы любимую бабушку на все буквы алфавита. Но бабуля даже не подозревала о таких «эффективных» методах воздействия, которыми пользовались местные ведьмы.

— Ах ты, гадина! — Юлька взвизгнула, пытаясь удержаться от долгого истошного вопля. К ней, радостно размахивая волосатыми ножками, по мокрому корневищу спешила длинная тварь, помесь тарантула и громадного опарыша. Долго голосить Юля не стала. Все равно помощи ждать неоткуда, никто не придет и не пожалеет. Хорошо, что ей удалось оторвать кусок коряги. Этим импровизированным оружием удавалось отогнать гадость, кишащую на поверхности. О том, что происходит под мутной водой, начинающая волшебница старалась не думать.

…Дни и ночи мучений слились в бесконечный хоровод. Утром и вечером ее заставляли растирать и проглатывать какую-то гадость. Кашицу из остро пахнущих листьев, от которой немел язык, кололо в носу, зато потом…

Пробирало на ха-ха в три раза сильнее, чем от травки, но спокойно отвалиться и слушать звезды не позволяли. Заставляли бродить, собирать листики, сажали на руки и на плечи птенцов, а под мышку совали крошечную змейку. Пока длился кайф, это было смешно.

Спать и питаться приходилось в крошечной хижине, подвешенной к дереву, на манер осиного гнезда. Юлька и до того высот не жаловала, так что в первый день волчицы буквально затолкали ее в гнездо пинками. Впрочем, издевались они вполне беззлобно. Когда Юлька потребовала душ после первой «отсидки» в яме, татуированные длинногрудые женщины никак не могли взять в толк, чего она требует. А когда сообразили — долго хохотали.

— Чего ржете, сволочи? Сам, небось, моетесь? — свирепо процедила девушка. Затем, поняв, что правды не добьешься, выкинула из волос последних заблудившихся насекомых и отправилась самостоятельно искать ручей. Красные волчицы ей не препятствовали, они развели костерок на плоском камне и, напевая, принялись жарить крысу.

Ручей пробегал где-то рядом, девушка постоянно слышала его веселое журчание, но обнаружить так и не смогла. Почти час промаявшись в непроходимом буреломе, изрезав ноги и руки, она чудом выбралась на тропинку.

После нескольких часов в яме тело ныло и зудело, хотелось немедленно отскрести грязь. Кроме того, девушку захлестывала злоба. Наверное, поэтому она не придала значения двум важным моментам. Во-первых, ее не трогали москиты всех мастей, несмотря на обильно стекающий пот и кровоточащие ранки. А кусачего комарья здесь водилось предостаточно, они сновали и жужжали вокруг, словно целый полк мелких истребителей.

Во-вторых, Юля раз двадцать налетела головой и плечами на низкие колючие ветки и вслух обозвала местных жителей «проклятыми пигмеями», «чертовыми карлицами» и даже, пожалуй, похлеще. Последние, отчаянно забористые, проклятия застряли у нее на языке, когда тропка резко вынырнула из зарослей. Спиной к Юльке, на топком бережке ручья, сидел некто с иголками на спине. Затем «некто» обернулся, и вот тут-то Юлька заорала во весь голос.

Заорала так, что даже сама от себя не ожидала.

«Некто» издал утробное рычание и довольно резво вскочил на широкие трехпалые лапы. Оказалось, что он вовсе не сидел, а лежал, чтобы удобнее было лакать воду. И тропинка с низкими сводами предназначалась вовсе не для людей, это любому ребенку из племени понятно!

«Некто» вывернул пупырчатую зеленую шею, на которой громоздились иглы, и ощерил пасть, заполненную мокрыми шевелящимися волосами. Это выглядело так, словно открылся средних размеров чемодан. Дальнейшие события развивались стремительно и непонятно. Пупырчатый монстр ринулся на девушку, но в последний миг затормозил и вернулся к воде. Окунул в воду лапу, зарычал и снова затопал к будущей волчице. Длины в чудище было метра полтора, задние лапы раза в три толще и длиннее передних, иголки торчали из его разбухшей, как шар, спины.

На вопли Юльки сквозь чащу бесшумно просочились озадаченные волчицы. И… хором захохотали. Завидев столько людей, страшный зверь завертелся волчком, затрясся и сложился в колючий шар. Прямо как огромный еж.

Мать Кесе-Кесе решительно потянула Юлю в сторону и молча указала на темный проход за ее спиной. Затем бесстрашно подошла к грозному игольчатому зверю и погладила его по морщинистой голове. А дальше произошло кое-что еще более странное! Старушка наклонилась к воде, вытащила из подводных зарослей горстку пресноводных рачков и протянула зверю. Он разинул пасть и… всосал пищу, почти так, как это делают киты.

— Килькетау, — сказала волчица и ласково почесала колючего зверя за ухом. Он расслабил иглы, заурчал и потерся о ее бедро.

Юле стало стыдно. Оказывается, все это время девушка не давала безобидному пожирателю креветок вернуться по своей тропке домой!

Волчицы вернули все еще дрожавшую девушку к костру, угостили жареным мясом и целой горкой аппетитных хрустящих чипсов. Правда, назавтра оказалось, что это были не чипсы, а поджаренные в масле тараканчики, но будущую волчицу даже не вырвало. После встречи с кошмарным полутораметровым ежом она забыла, зачем искала ручей, А когда ей напомнили — устыдилась вторично. Потому что, оказывается, та вонючая дрянь, которой утром ее натерли, спасала ученицу от малярии, клещей, глистов и прочей заразы, которую могли ей подкинуть милые зверюшки в яме…

Одна из молодых волчиц развернула плотный лист, похожий на бамбук. Там шевелились три или четыре вполне безобидных кузнечика. Жестами и ужимками Сестры-волчицы кое-как объяснили Юльке, что укус этой прыгучей гадости стоит укуса змеи, хотя в небольшой дозе приносит немало приятного. Один укус — и так хочется совокупления, что человек сходит с ума, будь то мужчина или женщина, и ничто ему не может помочь, кроме особых снадобий. Сестры-волчицы с трудом собирали редких, чрезвычайно ценных прыгунов, чтобы извлечь у них яд и продать его лекарям, состоявшим при дряхлых вельможах. Яд, шестикратно разбавленный в особом вине, возвращал мужскую силу на неделю и больше. Насекомые любят влагу. Если бы ученица, не дай боже, смыла защитную мазь в ручье…

— Круто, — только и смогла произнести Юля. Кушать ей расхотелось. Перспектива сдохнуть в вонючей яме от мастурбации вовсе не вдохновляла. Теплый цветочный ковер уже не казался ей таким приветливым, как раньше.

А после того как явилась другая старшая, Айноук, та, что с разрезанным ртом, стало совсем погано.

— Ритуал Имени, — строго повторила ведьма. Это выражение на туземном языке стало для Юли почти знакомым.

Ритуал Имени проходят в отрочестве все. Но Юлька слишком взрослая, поэтому ей тяжело. Стирается старое имя, данное отцом и матерью, почти полностью убиваются привычки и сама память о детских играх. Марта объяснила, что до конца память детям не выжигают, иначе появятся реальные кандидаты в дурку. Но после возвращения из леса отец и мать в деревне подыгрывают, делают вид, что не узнают дитя, и по новой принимают его в семейный круг. Это для обычных людей. А для будущих волчиц все сложнее.

Гораздо сложнее. Надо получить власть.

Ведьма на пальцах объяснила, что ночевать на земле нельзя. Невзирая на то, что ночи теплые. Возвращаться в деревню тоже нельзя. Что, мол, находятся они в особом сильном месте, где ведьмы воспитывают девочек-подростков, но у каждого сильного места есть своя гнилая сторона. Скажем, тут после заката местного солнышка на охоту выползает и выбегает всякая дрянь, вроде колотильщиц или речных пардусов, или рыб-плескунов, и потому ночевать приходится высоко, в сплетенных люльках. Айноук свои непонятные речи подкрепляла рисунками и наглядными примерами. Колотильщица, несмотря на грозное имя, девушку рассмешила. Эдакий комочек перьев, похожий на дятла.

«Выползает из нор и выгрызает спящим мозги через уши», — на пальцах показала Айноук. Прочие волчицы покивали без улыбок. Ползающую кровожадную птичку уважали.

— Убей ее, — приказала старуха, выкладывая колотильщицу Юльке на голые колени. Ученица закусила губу, чтобы не дернуться и не заорать. Хватит уж на сегодня позора!

— Нет, не руками. — Старуха недовольно покачала головой и постучала пальцем Юльке по лбу. — Убей. Отсюда убей.

— Не могу я, — начинающая колдунья едва не расплакалась.

Айноук не разозлилась. Показала рыбу-плескуна. Точнее, называлась рыба совсем не так, но произнести это название на языке народа раджпура уроженка Петербурга не смогла. Поэтому позже, при помощи Марты, его перевели как «рыба-плескун». Разглядев тварюгу вблизи, Юлька надолго остыла к идее купания в ручье. Рыба походила на сплошной мозоль, довольно шустро передвигалась по суше с помощью передних плавников, а ее треугольным зубкам могла бы позавидовать небольшая акула.

— Многие лишились ног, — жестами показала Айноук. — У реки неопасно. В деревнях неопасно. Там защищает Оберегающий в ночи. Здесь защиты нет…

У Юли внезапно промелькнуло странное чувство, будто она начинает понимать напевную речь волчицы. Но поддаваться глупому чувству не стоило, поскольку способной к иностранным языкам Юлька никогда себя не считала…

Показав новенькой еще с дюжину местных лесных убийц, волчицы приготовили самое «приятное» напоследок. Кесе-Кесе притащила трех змей, одна другой страшнее.

До сегодняшнего дня Юля была уверена, что скорее даст себя застрелить, чем возьмет в руки ядовитого гада.

— Полосатый крейт, убивает быстро, — охотно поделилась Кесе-Кесе, и Юлька снова частично ее поняла. Или так разволновалась, что приняла желаемое за действительное.

— Полосатый крейт — мирное и тихое существо, — Кесе-Кесе ласково погладила змею и ловким движением опустила Юльке на шею. — Если ты его толкнешь или наступишь, или помешаешь игре, только тогда крейт кусает. За меру песка твои сосуды порвутся, и кровь вытечет внутрь живота…

Волчицы оживились, радостно залопотали. Как удалось выяснить, они заспорили, от какой из змей смерть приятнее и надежнее. От кобры, крейта, мамбы или еще дюжины ползучих киллеров.

После подобных бесед Юля безропотно позволила себя обмазать вторично, на ночь глядючи. Однако в тот вечер зеленой мазью дело не ограничилось. Ведьмы запели и под пение сунули ей четыре чашки с горячим настоем, по вкусу и по виду напоминавшим расплавленный пластилин. В пластилине встречались твердые вкрапления.

— Это не мухи и не червяки, — как мантру, твердила себе девушка, давясь отваром. — Это просто кусочки фруктов, тоник такой, мать их за ногу, сейчас блевану…

Мать Кесе-Кесе в ответ на умоляющие Юлькины глаза твердо погрозила пальцем. Пришлось пить до победного.

Теперь она воняла не только снаружи, но и внутри. Юле казалось, что каждый ее выдох способен убить десяток пролетающих светляков. Женщины разожгли большой костер, в свете пламени полосы и узоры на их смуглых телах задвигались, засветились. Или это Юльке после четвертой чашки напитка стало казаться, что узоры на телах волчиц движутся?

Молчаливые татуированные женщины утрамбовали уставшую, издерганную Дочь-волчицу в люльку, сплетенную из лиан, и в четыре руки подтянули эту люльку к высокой ветке. Пестрый вечерний мир качался перед глазами. Вдали багровой раной пылал закат. Там ревели дерущиеся хищники. Гораздо выше Юлькиного гнезда, в кронах лесных великанов, вопили птицы. По мозолистым стволам деловито сновали армии термитов. На лианах раскачивались ленивцы и, не просыпаясь, кормили молоком своих малышей. Хищные ночные цветы открывали объятия доверчивым бабочкам. Зеленые птички размером с пчелу налетали звенящим облачком и нагло воровали из раскрашенных соцветий нектар. Внизу, по узким тропкам, крались к водопою пятнистые оленята. Над порогами Леопардовой реки в брызгах танцевали радуги. На востоке небо казалось разлитыми чернилами, там плавно кружили тени грифов и орлов. Каменные пальцы вздымались над джунглями, изъеденные ветром и дождем. Над ними восходили дымки и стучали барабаны…

Юлька немножко поплакала, засыпая.

А утром случилось первое серьезное озарение.

Разбудили Юлю затемно, заодно с ней разбудили еще двух девчонок лет семи и устроили марш-бросок в гору, среди колючек и травы, беспощадно резавшей ноги. Обуви не полагалось, из одежды выдали нелепый минимум — кусок грубой ткани, которой едва хватало, чтобы обернуть бедра. Прочее, включая белье, заставили снять в деревне. Впрочем, нагота Юльку уже давно не трогала, гораздо сложнее было обойтись без обуви. От красивых ногтей давно ничего не осталось, лак облез, пятки потрескались, между пальцев кровоточили язвы.

Перед привычным погружением в яму снова поднесли черной жижи. Необычным было то, что пришла Марта Ивачич. Юля впервые видела Женщину-грозу в боевой раскраске, без привычной мужской одежды, с распущенными волосами.

— Сегодня ты выпила все, — сказала Марта. — Если выпьешь еще — умрешь.

— Она глупая лягушка. — Мать Кесе-Кесе больно ткнула девушку пальцем в грудь. — Она нас понимает и радуется, как тупой кабанчик радуется тухлой наживке.

— Она еще глупее, чем дерьмо речной черепахи, — задумчиво добавила Айноук. — Она могла вылезти из ямы еще позавчера, но ей нравится там мокнуть.

Юлька тихо наливалась злобой.

— Она не приняла новое имя и не сбросила старое, — сказала молодая волчица с синим лицом. — Она не может вернуться назад и не может идти вперед. Лучше бросим ее в лесу.

— Лучше бросим в лесу, — словно жуткое эхо, прокудахтала Айноук. — Сегодня мы не придем за тобой. Ты впитала все, что могла впитать. Ты глупая. Ты труслива, как землеройка.

Юльку трясло от бешенства. Она сама не ожидала от себя таких эмоций. Хотелось выцарапать этим скудоумным гарпиям глаза, надавать им пинков и вернуться домой!

— В яму ее!

Не удалось ни глаза выцарапать, ни даже надавать пинков. Снова привязали камень, легонько скрутили руки и сбросили в зеленую грязь. Во все стороны прыснули кровососы и прочие милые обитатели болота.

— Ты хилая и глупая трусиха, — Марта склонилась над ямой и плюнула Юльке в лицо. — Я поверила в тебя, а ты способна только раздвигать ноги перед мужским хвостом! Ты способна только жрать и спать, больше ни к чему не пригодна! Значит, ты достойна жить только здесь, в вонючей яме!

Они ушли. Они бросили ее. Стало тихо, но девушка не слышала ласкового лесного щебета. Однако слезы высохли, сменившись тихой упрямой яростью. Ярость не находила выхода. Больше не хотелось биться головой, скрежетать зубами и царапать ненавистных дикарок. Хотелось выбраться, во что бы то ни стало!

Что-то свалилось на голову. Затем — на плечо. Юлька скосила глаза и ахнула. На поверхности лужи, задрав лапки, плавали дохлые гусеницы. С корней, сжав конечности в комок, попадали в воду мертвые пауки.

Она убила их!

Убила. Впервые в жизни раздавила насекомое, не притронувшись к нему! Неожиданно юная волчица сделала еще одно открытие: веревки на ногах лопнули. Она слишком хотела освободиться, слишком ненавидела эту проклятую гирю с проушиной, которую ей подвешивали к ногам каждое утро. Камень утонул, теперь ей не грозит захлебнуться. Предстоял долгий путь наверх, по скользким корням, упираясь пятками в норы грызунов…

Но в яме еще оставалось полно живых. И некоторые были вовсе не прочь полакомиться свежей человеческой кровью! Они спешили к пленнице на тонких ножках, спешили на жестких крыльях, плыли в толще грязной воды, выставив впереди ядовитые хоботки.

Черт побери! Эти сволочные старухи сегодня намазали ее другой мазью. Другой запах, иная консистенция. Кажется, они всерьез собрались ее прикончить, ликвидировать, как ненужный, отработанный материал!

Юлька перевела дух. В ушах до сих пор кипели оскорбительные слова Марты. Ну уж нет, она не подстилка, она им всем покажет! Вот только надо разобраться, как все это работает…

Она мысленно нацелилась на иссиня-черную пиявку. Та задумчиво плыла среди мелкого лесного мусора, сокращаясь, как змея.

— Умри! — На сей раз это был не только словесный приказ. Юлька отчетливо увидела, как внутри пиявки замирает пульсация крови.

— Умри! — Оказалось, что вместо глупого приказания губы шепчут совсем иное. Круглый паук с торчащими бусинками-глазками бросил паутину и мертвым комком свалился в жижу. Губы шептали формулу, которую она безуспешно пыталась выучить всю неделю. Еще вчера воздушные слова чужого языка упорно не давались, а сейчас оказалось вдруг, что заклятие уже отложилось в голове…

— Я справилась… — Девушка не могла сдержать слез. Ее начало колотить, точно в сильном ознобе, хотя Корона висела в зените, испепеляя пересохшие джунгли.

— Я сумела… я справилась… у меня получилось! Эй, кто-нибудь! Слышите, вы? Куда вы делись? Эй, Кесе-Кесе, как тебя там, старая чертовка!

Она расслабила мышцы, прислушалась. Ответом был неумолчный рев тропического леса. Птичий гомон, хруст веток, топот зверья. Стрекотание мириадов членистоногих, перепончатокрылых и прочих мелких неприятных существ. Ее слух внезапно до предела обострился. Юлька слышала, как неподалеку пробивается сквозь землю крот, как плещется рыба в ручье, как схватились насмерть в брачном поединке два древогрыза…

Оказалось, что слушать такое количество звуков — не самое приятное занятие, но еще тяжелее терпеть великую массу запахов. Перед носом словно отворили заслонку, раньше наглухо забитую! Пленница стала невольно вдыхать ртом.

— Эй, у меня получилось! Я убила их, видите? — завопила она. Точнее, планировала завопить, поскольку из охрипшего горла вырвалось лишь неровное карканье.

Как же выбраться из этой ледяной купели?

Ледяной? Неожиданно губы сами зашептали слова другой формулы. Минуты не прошло, как холодная болотная вода вокруг Юльки стала нагреваться. Еще минуту спустя от девушки повалил пар, яма стремительно мелела. Вода испарялась и, как сквозь носик чайника, со свистом вырывалась вверх. Стены глиняной бутыли потрескались, осыпались, по ним стало легко выбраться наружу.

Она выбралась и без сил повалилась на цветочный ковер.

Сестры-волчицы никуда не сбежали. Они все были здесь. Смотрели на нее молча, понимающе. Только Марта еле заметно улыбнулась и подмигнула. Юлька на нее уже не сердилась, понимала, что так было надо. Оскорбить, обозвать, встряхнуть ее неверие!

Колдуньи погалдели между собой, самую молодую куда-то услали. Юльку окатили водой и небрежно бросили на солнцепеке. Диалога культур по-прежнему не получалось, питерская ведьмочка констатировала, что понимает процентов шестьдесят сказанного, но сама за две недели выучила всего пять слов. И даже эти пять слов, произнесенные ею, жители деревни понимали со второго захода. Красные волчицы уселись, раскинули мелкие блестящие камушки. Затем, не успела девушка опомниться, ее схватили, просунули голову в петлю и повесили на ближайшем суку. Под ногами оказался замшелый чурбан. Пальцы ног едва доставали до неустойчивой опоры.

— Вот дьявол… Вы меня хотите повесить? За что? Что я вам сделала?

— Мы хотим, чтобы ты родилась заново, — сказала Сестра-волчица, та, что красила лицо в синий цвет. — Когда ты родишься заново, ты обретешь Имя. Ты станешь Женщиной-грозой.

И выбили из-под нее чурбан.

— Драться ты не умеешь, — подвела я невеселый итог, когда доктор Ромашка в шестой раз очутился на земле. В который раз мы пытались с ним фехтовать на палках.

— Я настолько безнадежен, что мне нельзя доверить даже кинжал? — обиделся Толик.

— Ты не безнадежен. Ты стар. Но махайру я тебе дам.

— Ста-ар?! — выпучил глаза поверженный хирург. — Кто же тогда господин Саади, если я у вас старый?

— Дом Саади — величайший из воинов-огнепоклонников. — Я не обиделась за своего возлюбленного. — Он учился драться и говорить одновременно. Парсы из его рода едят и спят в седле. В его роду считается позором, если ты не попадаешь двумя стрелами в одну бегущую песочную лисицу.

— А это… это так сложно?

— Мне подобное недоступно. — Я засмеялась, вспомнив, как мы с Рахмани дрались над рекой. — Есть такой мелкий верткий зверек, не длиннее твоего локтя — песочная лисица, она водится по всему Горному Хибру. Она окрашена под цвет песка и не бежит, а струится от норы к норе. Когда песочная лисица охотится на уставшую стаю перелетных уток, она всегда находит добычу, такова ее ловкость и скорость. Хороший воин, сидя верхом на скачущей лошади или верблюде, пускает две стрелы. Первая пробивает лисицу насквозь, но вторая тоже должна попасть в бегущего зверя…

— Обалдеть, — только и вымолвил Ромашка.

— Но это для лучников смешная забава, — я продолжала говорить, а сама кидала в собеседника камешки. Уже два дня Толик был вынужден постоянно уворачиваться от шрапнели. — Настоящая свобода боя приходит к поклонникам огня тогда, когда им уже не нужно оружие. Рахмани не сражается, он играет с потоками силы. Ты так никогда не научишься, я — тоже. Он великий воин, именно потому, что умеет уклоняться от боя.

— А мне показалось, что сражаться умеешь как раз ты… ой, больно!

Камень угодил ему в нос.

— Я умею другое. Пойдем со мной.

— Что это? Это мне? Мы на медведя пойдем?

— Это рогатина, и ничего забавного в ней нет. — Я осадила его излишне игривый настрой парочкой камешков, пущенных в голову. — На ближайший месяц рогатина станет твоей любовницей. Она не для медведя, это копье для рассыпного строя. Не научишься владеть копьем, нечего и приступать к мечу. Держи прямо… не так! У тебя снова неверная стойка. Следует держать рогатину так, чтобы ты легко превращал ее из копья в дубину! Если ты бьешь тычком, то стойка боковая. Но если ты собираешься использовать оба конца, то стань во фронт и держи ее как топор, от левого плеча к правому бедру! Ты стоишь так, будто собрался мешать этой палкой кашу в котле! Чем хорош хват топором? Тем, что ты можешь ударить обратным концом снизу вверх. Но не увлекайся обратным хватом…

Мы немного покружились среди кустов, я поколотила Толика своей рогатиной, затем взяла щит.

— Смотри, что я делаю. Твой обратный хват я легко прижму к земле щитом и добавлю сверху своим копьем! Теперь бей только штыковым хватом… Еще, еще! — Я дождалась, пока он ослабит внимание, и резко двинула навстречу щитом. Толик охнул, выпустил рогатину и схватился за живот.

— Ты понял?

— Да… неправильно держал…

— Я пожалела тебя. В бою никто не пожалеет. При ударе о тяжелый щит ты получишь собственным древком в печень. Постарайся сделать так, чтобы копье уходило мимо бедра… Теперь нападай! Нападай любым способом!

Толик пыхтя подхватил рогатину и ринулся в атаку. Нельзя сказать, что он выглядел, как изящный парижский кавалер. Скорее, он напоминал пьяного рыбака, погнавшегося за прудовым налимом. Вероятно, он сумел бы догнать старую раненую рыбину. Что касается двуногих противников, то красные бадайя, пожалуй, попадали бы от хохота. Но вместе с тем, Ромашка быстро впитывал мои уроки.

— Отлично, еще! Не бей прямо, ты не используешь возможности широкого наконечника! Если тело врага закрыто щитом, бей сверху, наискось, в правое плечо или в шею! Но не снизу, даже не пытайся бить под щит! Смотри, я беру меч, нападай!

Меня порадовало, что Ромашка не полез в ближний бой. Он верно угадал, что меня следует держать на дистанции, удобной для удара копьем. Конечно, долго он бы меня не удержал, но честно старался.

— Перекидывай, через низ, через верх! — советовала я, отбивая удары щитом. — Вращай концом, отвлекай меня, коли! Снова вращай, перебрасывай, делай так, чтобы я постоянно следила только за твоим наконечником! Не стой как дерево, переступай ногами, постоянно меняй направление!..

Когда Ромашка окончательно обессилел, мы пошли туда, где мужчины народа раджпура превращают мальчиков в мужчин. Еле заметная ленточка трепыхалась в ветвях масличного дерева. Ромашка непременно протопал бы дальше в чащу и получил бы копьем в лоб, если бы я не преградила ему дорогу кривым бебутом.

— Ты слеп, как все, рожденные в городах. Посмотри вверх, видишь тряпку? Теперь посмотри вниз — видишь крест из костей?

— Ой, верно…

— Это запретная земля. Нас проводят. Надо ждать.

Спустя время к нам вышел один из старших Посохов.

Он кивнул мне с улыбкой, мы погладили друг другу руки. Этот мужчина приходился двоюродным братом моей ушедшей матери, стало быть, мы состояли в прямом родстве. Но родство не играет роли для Красных волчиц. Если тебя в четыре года оторвали от родителей, ты уже не возвращаешься…

Лекарь судорожно сглотнул, когда Посох повернулся к нам спиной и змеей заскользил по звериной тропе. Приближалась недельная жертва Гневливой луне, поэтому спина моего дядьки была исполосована волосяными плетями, а с выбритого затылка грозно хмурились глаза вездесущего Шивы.

— Не бойся, лекарь, — засмеялась я. — Мужчины племени раджпура только выглядят страшными. Наш народ не погиб благодаря женщинам. Тысячи лет раджи призывали Красных волчиц, когда приходил уршад и опустошал города.

— Зачем ему глаза на затылке?

— Это же так просто — чтобы видеть вокруг себя.

Лекарь молчал, пока мы взбирались на гору к мужскому святилищу. У святилища нас поджидали еще шестеро моих соплеменников, измазанных в крови антилопы.

— Замри, — приказала я. — Не шевелись, дай им себя понюхать. Сыновья Посоха должны запомнить тебя, чтобы не убить случайно в будущем. Сестры-волчицы приняли тебя и твою женщину в семью, но охотой все же занимаются не они, а мужчины. Тебя должны запомнить, на будущее.

— Эгхм… Если они не опасны, почему мы…

— Молчи. Они пропустят нас к молочным хижинам. Там у меня кое-что припрятано.

— К молочным? Почему к молочным? — Хилый лекаришка задыхался от долгого бега по горам, но не прекращал задавать глупые вопросы. Если быть окончательно честным перед собой, он мне все больше нравился, этот Толик Ромашка. Он не смог спасти Зорана, не смог спасти Снорри, он не смог бы даже отстоять в бою свою девчонку… Но в нем укоренилось то, что Рахмани Саади называет честью.

Да, слава богам, мне пришлось иметь дело с мужчиной, а не слизняком.

— Молочные хижины так называются, потому что мы их обливаем молоком, — объяснила я. — Народ раджпура не пьет коровьего молока. В эти хижины наши женщины уходят рожать.

Потом мы добрались до лощины, оставили немножко крови у черепов, я получила там пуджу от старушек и поцеловалась с будущей роженицей. Она оказалась юной Дочерью-волчицей, такой, как я была когда-то. Я отыскала лопату и приказала Ромашке копать. Он обрадовался, наверное, решил, что это новая игра, или что я его так собираюсь тренировать. Старушки-повитухи сучили шерсть и наблюдали, как Ромашка остервенело кидает землю в центре хижины. Наконец он ударил металлом о металл, а еще полкувшина песка спустя ахнул.

— Но это же… это… ничего себе! Да тут целый арсенал!

— Откапывай и вытаскивай все это сюда, — приказала я. — В речной деревне слишком ненадежно прятать сталь. В свое время меня этому научил покойный супруг. Делать схроны. У них так принято. Его маленькая страна слишком долго задыхалась в кольце врагов. Чтобы бороться с врагом, надо прятать оружие.

— И много у тебя… — он с натугой выволок сундук на поляну, — много у тебя таких схронов? Неужели на всех трех планетах?

— Достаточно много, чтобы в нужный момент отыскать все нужное. Открывай, мы возьмем золото для Рахмани и кое-что для тебя, остальное снова зароешь.

В сумерках я повела Толика к излучине. Под висячим мостом мы снова подарили толику крови Посоху, чтобы беспрепятственно пройти сквозь мужские владения. Здесь, в тени баньяна, под крики говорунов и ленивцев, я задремала, а лекарю велела развести три костра. Спросонья я слышала, как на водопой приходил леопард с детенышами, затем на том берегу долго плескались древоглазы и хищные крылатые псы.

— Ты заснула… — Ромашка изумленно наблюдал за моим пробуждением. Очевидно, бедняга не сомкнул глаз, слушая вопли джунглей. Он честно разжег три костра, затем выхватил из груды железа двуручный спадон, подарок одного ярла с Зеленой улыбки, и провел добрый кувшин песка, зорко охраняя меня от моего родного леса.

— Конечно же, заснула, я устала. Отчего ты не спал?

— Слушай, я не уверен… но кажется, я видел пантеру, или что-то вроде…

— Это Дукху, дочь Дакхи, она живет в пещере, там, на горе…

— Вот как, в пещере, значит… — Ромашка продолжал судорожно сжимать спадон, будто его обступила дюжина пьяных гоплитов. — Это значит, что ты лично знакома со всеми хищниками в вашем лесу?

— Не со всеми. Примерно на шестьдесят стадий вверх и вниз по течению. Кстати, а почему ты схватил именно эту тяжелую железяку?

— Мне так привычнее… — Толик немного покраснел. — Точнее, я хотел сказать… ну, я ведь занимался боевым фехтованием.

— Я заметила, как ты ловок.

— Просто мы учились именно бою на мечах. Мы подражали… нет, скорее — играли в рыцарей.

— У тебя в руках много силы, но мало толку. Положи его. Сегодня начнем с топора!

Ромашка бодро схватился за рукоять секиры, и я сразу отметила, что из лекаря еще можно сделать бойца. Он сразу стал искать на рукояти место оптимального баланса. То, что он уступал мне на палках, ничего пока не значило. На шестах меня учил драться наставник Хрустального ручья, эти искусства мало знакомы на континенте.

— Топор — это лучшее оружие. Сейчас я возьму аспис, ты тоже бери. Теперь — бей!

Я накинула ремень щита на локоть. Анатолий попытался меня удивить, замахнулся сверху, в последний момент вывернул кисть и ударил слева, но я моментально разгадала его примитивный замысел. В результате вся мощь удара, направленная на мой щит, резонансом вернулась ему в руку. Толик побледнел от боли, но не бросил оружие.

— Топором с длинной рукоятью неудобно махать, поскольку его центр тяжести расположен дальше, чем у меча. — Мы кружили, я не прекращала говорить, отбивая его редкие наскоки. — Зато топором ты можешь разрубить человека пополам, и лезвие не застрянет в ране. Топором ты расколешь любой шлем и щит, если будешь бить правильно… Смотри и запоминай. Ты несешь удар не от начальной точки к телу противника, а по кругу. Начинай раскручивать телом! Секира всегда движется по замкнутому кругу за счет своей инерции! Теперь моя очередь!

Не дав ему времени опомниться, я выложилась в горизонтальном вращении. Секира тяжеловата для меня, но дубовый щит я пробила. Ромашка охнул и упал на колено, потирая плечо.

— Что, вас не так учили? — Я засмеялась ему в лицо, желая разозлить. Но он не разозлился. — Я участвовал в четырех турнирах, но мы не дрались на поражение…

— Теперь попробуй ты. Нет, теперь — без щита.

— Я боюсь тебя задеть…

— Вот идиот! Я как раз этого и добиваюсь! Не бойся, на мне доспех. В крайнем случае, сломаешь мне пару ребер, прорубить все равно не сможешь. Атакуй!

Он пошел на меня, вначале неуверенно, но после того, как я плюнула ему в лицо, несколько расшевелился. Первый удар сверху я легко парировала щитом и легонько ткнула Толика гладиусом под мышку, подсказывая, что он слишком открылся. Дальше он немножко осмелел и попытался достать меня по ногам, но добился только внушительной шишки на голове. Я резко опустила щит, топор завяз в нем, в следующий миг я показала Толику, что перерубаю ему руку мечом.

В третий заход, руководствуясь моими окриками, Толик поступил более умно. Наконец-то он вспомнил, что щита нет, и вспомнил, что замах надо начинать из-за спины, мысленно рисуя круг. Удар получился на славу, пальмовый аспис треснул, но выдержал, а у меня еще долго ныл локоть. Естественно, лекарь по щиту бы не попал, я нарочно ему подыграла, чтобы парню не было так обидно.

Спустя две меры песка Ромашка повалился спиной в муравейник и запросил пощады. Я дала ему девять минут по исчислению Земли, точнее — по показаниям красивых золотых часов, которые мы с Кой-Коем прихватили в ювелирной лавке Петербурга.

— Зачем все это? — пропыхтел он, заливая в горло воду из бурдюка. — Марта, зачем все эти секиры, гладиусы, кинжалы, если есть ружья и пистолеты?

— Не зови меня по имени. Имя Марта предназначено для мужа и его родни… Порох надежно горит только на Зеленой улыбке. На Хибре, чтобы стрелять наверняка, приходится пользоваться тромбонами и аркебузами, лишь у них на полках достаточно пороха для полета пули. А здесь, на Великой степи… — Я засмеялась, разглядывая его напряженную рожицу, утонувшую в беотийском шлеме. — Здесь даже пули летят криво. Хороший колдун легко изменит полет любой пули. Зато заговоренную стрелу или копье остановить очень сложно.

— Но на Зеленой улыбке…

— Спроси дома Саади. На Зеленой улыбке все иначе. Там формулы теряют половину силы, зато там есть Вечная Тьма на полюсе, которая рождает подарки. Там корабли ходят на черном угле, а на Великой степи только пыхтят и воняют. Ты готов?

— Да-а… — прокряхтел он.

— Теперь — меч. Положи этот гладиус. Ты неверно его держишь. Начнем с короткой махайры. Ты вцепился в меч слишком крепко, тебя хватит лишь на короткую схватку. Перед тем как выбирать оружие, проверяй центровку, это просто — кисть не должна напрягаться… Рахмани говорит, что свеи и норвеги предпочитают рубящий удар, они удаляют центровку на полторы ладони от крестовины. Греки, напротив, увлекаются колющим, наверное, потому, что им ближе копье… Старайся подбирать универсальный клинок, ровный по всей длине, тогда сможешь и колоть, и рубить. Если ты доверяешь продавцу, требуй дамасскую закалку на крови… Что касается этого дурацкого спадона, за который ты стал хвататься, едва мы стали в стойку, более тупого оружия я не встречала.

— Чем же он плох? Это оружие рыцарей…

— Он расцентрован. Ему нужна еще одна рукоять, ближе к центру! И при каждом ударе ты открываешь бок и спину для более легкого оружия врага. Неужели ты не чувствуешь? Атакуй! Атакуй, я сказала! Постарайся хотя бы раз достать меня!

Он очень постарался, но особого успеха не добился. Толик бил верхними диагоналями, затем колол, пытаясь обмануть меня финтами и перебросами. Раз двадцать он попал по щиту, а я плашмя лупила его по икрам, локтям и плечам. Наверняка бедный хирург приобрел немало синяков и проклял день, когда решил укоротить свои штаны! Однако чем дольше мы занимались, тем больше мне нравилось его изводить! Конечно, Рахмани прав — для освоения высокого искусства гладиаторов Толик был слишком стар в свои тридцать земных лет. Но если бы он не увлекался своим дурацким «историческим фехтованием» на Земле, я вообще сочла бы его безнадежным!

— Отдохни! — приказала я. — Я поняла, отчего ты делаешь столько ошибок. Ты привык к ненормально длинному клинку. Возьми этот галльский меч, мне его подарил один знатный латин с Зеленой улыбки. Меч не совсем обычный. Что ты можешь сказать о нем?

Неподалеку, в зарослях, появился человек. Рахмани, это был он, я узнала бы его и за сотню гязов. Он тоже понял, что я его чую, но не вышел, продолжал наблюдать за нами издалека.

— Ну… — Толик скинул шлем, сделал умное лицо. — Он тяжелый… хват на одну руку… крепеж не на пояс, а под перевязь… большое удобное навершие…

— Чем это плохо?

Толик на песчинку задумался.

— Им удобно рубить, но колющий удар затруднен.

— Все, что ты можешь сказать?! Хорошо, лекарь. Теперь следи. Конец почти закруглен, ни о каком колющем ударе нет и речи. Это варварское оружие, которым повсеместно дрались на Зеленой улыбке еще сто лет назад. Встань рядом со мной, представим, что мы — фаланга. Теперь бей, противник впереди! Раз… Слева! Раз… Укол вправо! Раз… Что скажешь?

— Пожалуй, он не для работы в строю. Требуется широкий замах…

— Отличная идея! Это оружие для рассыпного боя. Теперь попробуй двигаться с ним, я возьму османский сэлем. Вперед, атакуй!

Чтобы не остаться без руки или ноги, мне пришлось шевелиться гораздо быстрее. Зато Анатолий, наконец, показал себя во всей красе, я даже залюбовалась им. Естественно, при фронтальной встрече его мощного гладиуса с моим гибким клинком сэлему пришел бы конец…

— Анатолий, ты пользуешься давно устаревшими приемами!

— Конечно, устаревшими! — удивился он. — На Земле все эти приемы давным-давно устарели!

Из кустов бесшумно выскользнул Рахмани.

— Ты машешь мечом, как дубиной. Так принято в дуэлях руссов и в судебных поединках норманов, — посетовал ловец. — Очевидно, вы привыкли уступать друг другу очередность ударов? Это благородно, но не имеет практической ценности… — Рахмани поковырялся в груде моего оружия, достал именно то, что я ожидала, — короткое копье. — Женщина-гроза, позволь, я помогу тебе обуздать этого циклопа?

Толик Ромашка едва не взвыл, когда мы накинулись на него вдвоем. Рахмани беспощадно колол его в ребра тупым концом копья, а я дубасила плоской стороной меча. Ромашка наверняка полагал, что удачно противостоит нам. На самом деле мы проверяли совсем другое — правильность постановки ног и выносливость. Драться с Толиком я могла бы с закрытыми глазами, зато выносливость он показал отменную. Пот лил с него градом, но дыхание почти не срывалось. Я облегчала ему задачу: била только прямыми в голову и слева — в правое плечо. Рахмани делал ленивые переходы, минуя круглый щит, доставал то в печень, то в селезенку, то, шутя, громыхал Ромашке по шлему.

— Почему левая рука ленится? — кричал ему Саади. — Разве это плохо, подобрать незаметно горсть песка и кинуть врагу в глаза? Или подобрать камень и швырнуть в лицо? Или раскрутить пращу?! Давай, отбрось этот щит, он все равно тебя не закрывает, возьми лучше топор или бебут!

— Но если… песок… это нечестно, — прохрипел Толик. — Меня учили честному бою, при зрителях и судьях!

— А кто сказал, что бой — это честно? Если ты родился хилым человеком, а придется столкнуться с гандхарва или с черноногим циклопом? А рыцари Плаща? Они используют любое оружие. Когда они против тебя, нет места правилам. Ты будешь честным?! Не должно быть частей тела, свободных от боя! У тебя ноги переступают и подпрыгивают, как в ленивом танце дервишей. Если ты видишь, что мое копье соскользнет по твоим латам вниз, — сбей его ударом ноги! Сделай то, на что я никак не могу надеяться! Давай же!

— Дальше что? — простонал Ромашка. — Сил уже нету… честно!

Мы кружили по поляне, словно три озверевших тура в брачный период. За троих сопел и топал Анатолий.

— Тебя убьют, вот что, — флегматично отозвался Саади. — Бой на холодном оружии — это не вопли угроз и не хитрые финты, которыми ты пытался удивить домину. Это прежде всего война разумов. Если твой противник заведомо слабее тебя — убей его сразу. Если он равен тебе в силе — изматывай его ложью, катись по траве, как легкий сухой листок, пусть он устанет и сделает ошибку… Твоя ошибка сейчас — ты не сменил ритм боя. Нас стало двое, а ты всего лишь стал чаще махать правой!.. Более сильный противник требует от тебя постоянно менять ритм. Обрывай ближний бой, зачем ты постоянно подставляешься? Старайся вывернуться так, чтобы Корона резала нам глаза! Сделай так, чтобы мы растерялись или испугались.

— Испугались? Вы двое — меня одного? — Ромашка жутко устал, но дыхания не потерял. И что мне понравилось — ногами двигал весьма экономно, берег силы на побег. Он хорошо запоминал уроки. Я подумала: еще двадцать дней в таком ритме, и его можно выставить в круге гладиаторов, будет забавно!

— Напугать врага несложно, — Саади поправил сползавший с носа платок. — Притворись берсерком, пусти пену изо рта, сделай вид, что ты в бешенстве и ничего не соображаешь. Тогда мы скорее откроемся!.. Твоя вторая ошибка на сегодня — стоишь как монумент. А-аа, я догадываюсь, отчего это. Таким же глупостям подвержена франкская и прусская школа дуэлей на Зеленой улыбке. Эти самодовольные дворяне машут тонкой шпажкой, не сходя с избранной позиции. Они считают высшим шиком — удерживать любой напор, не отступая. Но ты должен навсегда забыть об этикете! Не застывай, словно тебя облили формулой Охотника! Каждую песчинку уходи, качайся, налетай смерчем, чтобы мы не могли вдвоем выработать линию атаки!

— Так как же мне драться? — Хирург едва не заплакал. — Дом Саади, ты все время говоришь разное. То быть легким, то — налетать грозой…

— Как ты думаешь, кто победит — смерть или ты? — Саади воткнул копье в землю.

— В конечном счете — смерть… — Ромашка выдержал мою долгую атаку с двух рук.

— Прежде чем Рахмани отведет тебя к волхвам склавенов, ты должен уяснить главное. В бою — ты Разрушитель мира, а не вежливый ученик из школы Хрустального ручья. Если враг подставит щель в горловом доспехе — бей. Если враг случайно обнажит пятку — бей. Поскольку смерть все равно победит тебя, в схватке с ней годятся любые приемы. Убивай, или убьют тебя!

Он слушал, высунув язык, похожий на избитую псину.

Но втайне я гордилась им.

Сегодня Анатолий впервые задел меня мечом.

— …Эй, огнепоклонник, ты уверен, что твоя карта верна? — Кой-Кой застыл, замахнувшись топором над днищем баркаса.

Рахмани кивнул, не в силах оторваться от надвигающегося берега. Карту юноша запомнил наизусть. Под руководством Учителя он рисовал ее десятки раз на песке у подземного озера. Карта выглядела обманчиво просто. Наняв лодку, следовало идти курсом на острова Двух подков, обогнуть их с востока и снова плыть строго на север. Однако севернее архипелага не заходят рыбачьи суда руссов, этих гиблых мест избегают караваны норвегов и даже разбойничьи дружины. За островами Двух подков проходит невидимая граница Гиперборея. Ледяные глыбы здесь кружат в водоворотах, глубины меняются трижды в год, тысячи безрассудных моряков находят смерть среди внезапно всплывающих скал. Сложно сказать, далеко или близко граница неприветливой сказочной страны.

Порой мглистой ночью, с музыкальным звоном, вынырнет из клубов тумана вереница гладких судов с желтыми глазами на высоких носах. И скользят они над водой, над берегом, над сопками, чтобы опуститься затем вдали, по фарватеру верхней Волги, и продолжить свой путь на юг. Иногда громадный пузырь отразит вдруг не суровые северные склоны, а чудесные теплые лагуны, раскидистые кроны дубов, воздушные очертания дворцов и фонтанов. Вскакивают тогда хмурые рыбаки, бросают работу, сбегаются на берег и жадно смотрят, смотрят, смотрят…

Испокон веков известно — торговать с Гипербореем могут лишь те капитаны, кому выписан особый ярлык. Ярлык пишется светящейся кровью морского зверя-топора на куске мягкой кожи, и кожа эта усыхает всякий раз, стоит кораблю с товаром прибыть в запретные северные порты. Нет ничего вечного, словно бы говорят человеку эти удивительные кожаные пропуска. Закончилась вдруг кожа, истлела — так тому и быть, ничего не изменишь. Нет тебе больше ходу в Гиперборей.

Многие пытались наняться на службу к седобородым красавцам, торгующим по всей тверди загадочными, ценными товарами. Но их капитаны не берут к себе в команду, не берут себе в помощники купцы и мастеровые. Пытались иные укрыться среди мешков в трюмах, да только легко находили ловкачей обученные псы мореходов. У македонских сатрапов не возникало повода воевать против северного государства. Гиперборейцы честно платили торговые пошлины наследникам Искандера, хотя власти сатрапий над собой не признавали.

Тем не менее, на памяти поморов трижды подходил к устью Двины объединенный флот греческих полисов и трижды возвращался на юг, так и не обнаружив противника. Русские ворожихи смеялись по деревням над незадачливыми македонянами, замерзавшими под лютым ветром. Для умных-то людей не секрет, что сказочный архипелаг свободно плывет меж разных времен. Норвеги и швабы тоже воевать пытались. С западной стороны тверди добирались упрямые инка. Дважды по суше, со страшными потерями, приходили полчища Орды. Да только без толку все. Сегодня висят надо льдами чудесные деревья да серебряные мосты, а моргнешь — и нет их, одни ледяные поля. А те, кто побывал в портах тайного архипелага да нажился крупно на торговле, — те помалкивают.

А что там? Да ничего такого особенного. Дома как дома, людишки — так себе, грузят споро, торгуются коротко, уступают мало. Говорят вроде по-русски, да только чудно слова выворачивают. На берег там путь заказан, местные купчишки сами на борт поднимутся, сами товары предложат и цены сразу добрые дадут. Товары, впрочем, странные, одно слово — Гиперборей. Разумником надо слыть, чтобы не проиграть в торговле сказочной. Колдуны ветра предлагают, в бочонках волшебных запечатанные. Еще сети на русалок, ловушки на леших, капканы на кикимор и прочую волшебную дребедень. Мечи кривые, с виду неловкие, письменами покрытые. В особые дни меч такой под особую формулу разгуляется — только держи в руке, не отпускай, мигом все вокруг посечет да сам после сечи той и рассыплется…

А травок тайных в горшочках сколько! Видимо-невидимо, устанешь выбирать, да и не поймешь толком. Иные травки перекупщики из Проклятых городов завозят, да сами растолковать не могут, от какой хворобы сварены. Есть такие, что росту прибавляют, и те, что морщины разглаживают, и такие, что за полгода тихонько в могилу сведут. А чего стоят ткани волшебные, что цвет по заре меняют, хозяйское плечо греют да раны успокаивают! Правда, срок их службы тоже невелик, как и зверушек невиданных… За зверушками особо жены всех архонтов Великой степи гоняются, испокон веков.

Рассказывали такое: попросил купчина бывалый в Гиперборее кожаный ярлык для своего молодого напарника, а тот единожды скатался, да и богат на всю жизнь. Вот как оно вышло. Собрал товару немерено, да в порту северном все деньги на зверька дивного, в клетке серебряной, и обменял. А бородач в шапке из меха морского зверя, продавая зверька, шепнул, что ярлык на том и кончится, уж больно ценный товар вывозится. И покрывалом черным клетку завернул. Мол, только для хозяев будущих, а морякам смотреть заказано. Торговец молодой не поверил, а в море вышел — и точно, сгорела кожа с печатями. Того зверя выкупила дочь княжеская на потеху, отдала золота втридорога, купец разбогател. Только счастья ему не привалило с тех денег. Княжна захворала и за год в могилу сошла. Говорили, что целыми днями наедине с тварью диковинной проводила. А когда померла, в клетке серебряной никого не нашли… А купчик молодой в Гиперборей больше не плавал, зато попивать стал. В кабаках шепотом рассказывал, что в море тогда двое из команды не выдержали, тряпку откинули, в клетку заглянули.

И все. Сами за борт скакнули.

Таков уж он, Гиперборей. Неведом.

Но никто склавенов в портах островных не обижает. Еще вдогонку бесплатно вина выкатят, рыбки свежей, хлебов горячих. Стоит отойти кораблю от пристани, стоит миновать рыжее око маяка, как разом навалится туман, небо колыхнется, и… все. Не видать ничего, кроме пузыря прозрачного, кроме миражей ледяных. Да и некогда разглядывать, тут только держись, Две подковы обходи с востока, чтобы днище не порвать…

— Смотри, какое чудо! — восторженно выдохнул Рахмани.

Воздушный пузырь, закрывший полнеба, переливался быстрыми радугами. В сиянии радуг угадывались белоснежные песочные пляжи, тонкие опаловые башни, соединенные ажурными мостками, гирлянды фонарей над висячими садами, буйное цветение лилий и орхидей.

— Руссы говорят в таких случаях, что бес глаза отводит, — недовольно проворчал Кой-Кой. — Решай быстрее, дом Саади.

— Праведная мысль, праведное слово, праведное дело… — прошептал юный огнепоклонник.

Рахмани разжал ладонь. Крохотный обрывок кожаного ярлыка, доверенного ему Учителем, сжимался на глазах, сворачивался в обгорелую трубочку, подобно ароматным листьям на жертвенном блюде. Огненные буквы пульсировали, точно издыхающие светляки. Он не ошибся, и карта не подвела!

— Руби! — скомандовал воин, проверил лямки заплечного мешка и столкнул в воду тяжелое бревно. На этом скользком дереве им предстояло добираться до желанного берега. Неписаный закон гласил, что единственная, хотя и слабая вероятность достичь жарких берегов — это затопить собственный корабль и покорно приплыть, обнимая бревно.

Если дэвы, стерегущие входы в страну текущего времени, позволят им пристать живыми к берегу…

Кой-Кой выбил затычки. И без того дырявое суденышко с шумом стало заполняться ледяной водой. Перевертыш столкнул в воду второй тюк, зашитый в просмоленную ткань, и спрыгнул сам.

— Гребем туда! — Тысячи ледяных игл ужалили огнепоклонника. Он предчувствовал холод, но не ожидал, что вода может так быстро высосать тепло из сердца. На несколько песчинок сердце замедлило бег, перед глазами заплясали тени ушедших. Руки стали тяжелее камня.

— Держись, воин, держись! — Подплывший Кой-Кой с размаху шлепнул Саади по щеке. Эта неожиданная грубость привела будущего ловца в чувство.

Он снова обрел контроль над непослушными конечностями. Ухватившись за скользкое обледеневшее бревно, он вознес молитвы Астарте, брату-огню, и сразу почувствовал себя увереннее. Брат-огонь проснулся в венах, проснулся с такой неожиданной яростью, что вода вокруг Рахмани согрелась.

— Мы почти у цели…

Внезапно он заметил, что стало гораздо легче грести. Его словно подхватило уверенное теплое течение. Исчезла ледяная шрапнель, резавшая руки под водой. Окаменевшая куртка и ставшие деревянными штаны снова обрели мягкость. Сердце уже не колотилось, как у пойманного в силки зимородка. Бледное небо приобрело желтизну, затем потемнело резко, словно перед грозой, и вдруг — расчистилось.

— Нас пропустили, воин. Не забудь вознести жертвы своим богам…

— Сколько… сколько раз ты плавал сюда? — Рахмани вглядывался в надвигающуюся темную полосу.

— Дважды… и дважды говорил себе, что это последний раз, — усмехнулся «глаз пустоты». — Сам бы я сюда не добрался, я лишь прикрывал спины…

— Смотри, что это с водой?

— Это пепел, воин. Это пепел тех, кто пытался причалить.

У Рахмани от этих слов снова ослабели ноги. Близкий берег совсем не походил на миражи, которые они видели с борта затопленного баркаса. Никаких цветущих садов, пленительных белых вилл и ласковых водопадов. Только пепельная пустыня, растянувшаяся на несколько сотен локтей от края прибоя, и мрачные пики гор над ней. Над некоторыми вершинами грохотали отклики подземного грома, по диким склонам стекала лава, свет Короны застилали вонючие серные облака.

Посреди серой пустыни кто-то сидел, сгорбившись.

Когда бревно ткнулось в берег, Рахмани уже не мог поверить своему счастью. Даже несмотря на острые, как стекло, камни под ногами и толстый слой жирного пепла, доходивший до пояса. Радовало одно — стало ощутимо теплее.

Сложно было сказать, мужчина или женщина горбится на краю остывающего пепелища. Существо мышиного цвета, пропитавшееся пеплом от корней спутанных волос до кончиков загнутых ногтей, даже в сидячем положении ростом превосходило взрослого воина. Издалека Рахмани принял Властелина пепла за сидящего медведя. Волосы почти целиком скрывали сгорбленную фигуру, казалось, что бес спит.

— Мы должны двигаться тихо и медленно, — сквозь зубы пробурчал Кой-Кой. — И ни в коем случае не наступать на его следы.

— Это и есть Властелин?

— Да, одна из них. Она пустила нас на берег, но это еще ничего не значит. Посмотри внимательно на тень пепла.

— Она? Разве бесы делятся на самок и самцов?

— Тссс… молчи.

Саади попытался мысленно подпрыгнуть на десяток локтей. На фоне более старых, слежавшихся слоев отчетливо просматривались контуры громадной птицы. Или не птицы, а рептилии. Контуры рептилии, которую сожгли за две песчинки на берегу, даже не дав ей толком приземлиться. Властелин сохранил целой только голову с костяным гребнем и небольшой кусок морщинистой шеи. Голова и клюв чудовищной птицы были опутаны остатками узды.

Сердце Властелина пепла билось реже, чем делает взмах крылом кружащий в небе стервятник.

— Перекрашенный парс с перевертышем на загривке, с чем ты пришел? — спросил Властелин, не размыкая губ. Вопрос был задан не на языке русов, не на фарси и не на урду. Вопрос просто всплыл в мозгу огнепоклонника.

Рахмани поразило, как быстро бес раскусил его обман. На кончиках пальцев непроизвольно заплясали молнии. Слепые старцы учили его повсюду находить и убивать жителей Плоских миров, проклятых тварей, которым вечно не хватает свежей человечины. Воин еле сдержался. Вместо того, чтобы вступить в поединок, ему предстояло быть вежливым и послушным с этим порождением мрака!

— Я пришел, чтобы нанять на службу Трехбородого.

— Прощай, Женщина-гроза. Дальше нам ни к чему оставлять следы. — Бадайя с пятнистой кожей и костью в носу коротко поклонился и изобразил улыбку.

Трое его подчиненных улыбнулись одновременно, обнажив темно-зеленые зубы. Они непрерывно жевали наркотик, две ночи и два дня, пока провожали домину с ее спутниками на север. Ночью воины из дружественного племени не смыкали глаз, а спали днем, ненадолго усаживались в тень и замирали. Когда они хотели спрятаться, то абсолютно сливались с окружающей листвой, Толик не нашел бы их и в пяти шагах. Впрочем, те, кто наблюдал за отрядом издалека, тоже не позволяли себя обнаружить.

— Это красные бадайя, — коротко объяснила лекарю Марта, когда проводники растворились в чаще. — Народ раджпура дружен с ними. Но есть черные и травоеды, они могут напасть и продать в рабство.

— Кому в рабство? — забеспокоился Ромашка.

— Скорее всего, нас купят гандхарва. Или купцы из Леванта, они всегда рады всяким диковинкам. Кеа они перепродадут дальше, тебя сделают евнухом и сошлют в один из островных гаремов, а меня… — Марта сладко зевнула. — Меня им придется убить.

— Почему тебя убить, а меня — евнухом? — обиделся явной несправедливости Толик.

— Потому что меня трижды продавали в рабство. И трижды Вседержатель помогал мне уничтожить моих хозяев. Так будет всегда, Красную волчицу нельзя держать в неволе. Что касается тебя… рабство для тебя привычно. И гнев твой смешон! Я видела, как вы пресмыкаетесь перед властью в вашем Петербурге. Все, прошу тебя, молчи.

— Но… я хотел спросить, есть ли у меня шанс исправить ситуацию?

— Непонятно говоришь.

— Я не хочу больше быть рабом. Что надо сделать, как мне стать свободным?

— Это очень просто, — отмахнулась Женщина-гроза. — Ты должен признать, что жизнь — не самое важное для тебя.

Пока Ромашка обдумывал эту сложную сентенцию, домина подхватила свою поклажу и ринулась по узким каменным ступенькам на штурм скалы. Анатолий проверил лямки рюкзака, подобрал баул с оружием и полез следом. Спустя несколько минут джунгли остались внизу. Дальше следовало пробираться по узким, едва заметным тропкам среди белых, истекающих солью скал. Марта торопила. По ее словам, следовало перевалить главный хребет, пока не взошла Корона. В противном случае, понял Толик, соль со скал начнет активно испаряться и произойдут еще какие-то неприятные изменения в воздухе. Объясняя незнакомые слова, Марта выпучила глаза и изобразила удушливый кашель…

Наконец наступил долгожданный миг. Толик Ромашка выглянул за гребень и… задохнулся.

Чувство, охватившее его, нельзя было назвать восторгом. Восторг — это звучало бы слишком просто!

За последней грядой Соленых гор распахнулась мглистая даль, видимостью не меньше десятка километров. Где-то далеко впереди, на горизонте, зеленел лес и вздымались настоящие горы. Скорее всего, решил Толик, — это отроги местных Гималаев. А внизу красноватым облаком поднималась пыль. Там, над вытоптанной равниной, гудел и рокотал Великий шелковый путь. Шелковый путь меньше всего походил на столбовую дорогу или на четырехрядное организованное шоссе. Скорее — на бесконечный ряд утоптанных полян, каждая размером с несколько футбольных полей. Поля соединялись более узкими перемычками, там движение экипажей всех мастей становилось особенно интенсивным. Кроме того, к главному пути примыкали боковые дороги…

— Спускаемся быстро, — приказала Женщина-гроза. — И не разевай рот, не то угробишь нюхача!

Основу задавали конные повозки, но что это были за кони! Белые пони с рогами, кони с бородкой под нижней губой, аргамаки с тонкими длинными ногами и с хоботками, как у муравьедов… Ромашка с изумлением рассматривал коней, у которых за спиной были веревками связаны рудиментарные крылья. Тем не менее, Пегасы тоже тащили за собой повозки и ландо с золотыми и серебряными гербами. Ехали фаэтоны почтовые, с узнаваемым изображением божка в крылатых сандалиях, синие дилижансы с грудами сундуков на крышах и фонариками по бокам, открытые экипажи, забитые спящими и жующими людьми, сверкающие бронзой, зарешеченные кареты с форейторами, вооруженными слугами на запятках и арбалетчиками на крышах! Но, пожалуй, самое большое удивление вызывали экипажи, обходившиеся без всяких тягловых животных или птиц. Еще совсем недавно, на улицах родного Питера, Толика нисколько не возмущал вид автомобилей и трамваев. Про автомобили и трамваи было наверняка известно, какие силы приводят их в движение. Но здесь…

Ярко размалеванные, украшенные богатыми коврами, скользили нал землей круглые лодки с высокими бортами. Плетенные из тростника, скрепленные асфальтом, они перемещались совершенно бесшумно, если не считать легкой журчащей музыки и стука игральных костей. Среди груд товара, внутри круглых лодок, играли и беседовали мужчины в расписных халатах и войлочных головных уборах, нелепых на жаре.

— Это гуффы ассирийцев, везут тамариск, финики и зерненое золото, — с долей грусти Марта проводила глазами тяжелогруженные плетеные суда. — Говорят, их жрецы в Ниневии и Ашшуре отдают богам по две тысячи быков ежегодно, чтобы вымолить формулу Дыма…

— Формулу Дыма?

— Да, дым же легче воздуха, — как маленькому, объяснила домина.

Толик намеревался спросить, отчего волчицы раджпура не применяют формулу полета, но его внимание снова отвлекли. Навстречу плетеным летающим лодкам, с востока, степенным шагом выступали кони со стелющейся ярко-алой шерстью, с копытами величиной со сковороду и с грудью немыслимой ширины. Эти тащили длинные пассажирские экипажи, больше похожие на снятые с рельсов вагоны. Из окошек второго этажа выглядывали дамы в средневековых, по меркам Толика, и очень богатых платьях.

Обгоняя пассажирский поезд, вихрем пронеслись три платформы. На них стояли полупрозрачные кубы, похожие на глыбы подтаявшего льда. Внутри ледяных кубов опаловым блеском переливались едва различимые фигуры. От скоростных платформ по тракту взметнулся рыжий ветер, многие пешие странники отвернулись или закричали вслед проклятия. Толик мог поклясться, что на облучке первой платформы, зажав вожжи, размахивал кнутом вовсе не человек. Во всяком случае, человек с такими ушами и с такой формой черепа на Земле закончил бы жизнь очень скоро после рождения, в банке с формалином.

Но интереснее всего был даже не сам возница, подозрительно синий и ушастый. Он стегал кнутом… пустоту. И концы широких кожаных вожжей, намотанных на кулак, тоже терялись в пустоте…

— Шустрые банту, перекупщики, — презрительно скривилась домина. — Скупают у людей-акул замороженных морских дьяволов и спешат в Геную. Могли бы продать по дороге, но жадность их безмерна.

— Но они… у них тоже формула Дыма?

— Конечно же, нет, — удивилась Женщина-гроза. — Разве жрецы бога Нергала продадут кому-нибудь полет? Пусть формула Дыма не поднимает так легко и надолго, как Трехбородые бесы гиперборейцев, но старцы из Ашшура скорее прыгнут в яму с горячим асфальтом, чем уступят свой секрет. Банту просто запрягают ветра.

— Ага, — покивал хирург Ромашка. — Просто запрягают ветра, делов-то.

Нежно-розовые и бурые ламы дисциплинированно переступали изящными ножками, каждая везла на себе либо два тюка с тканью, либо две запечатанные амфоры, литров на пятьдесят. Ближе к краю основного тракта ослики торговцев развозили по ларям тележки со снедью. Другие торговцы устанавливали тенты, спешно сооружали прилавки, пинками разгоняли нищих. Там же, у обочин, брели понурые люди, связанные цепью, их периодически погонял кнутом человек верхом на белом дромадере. С востока, навстречу каравану невольников, ползло нечто непонятное. Толик всматривался до рези в глазах, но не сразу понял, что за черные пауки тащат за собой дирижабли.

— Это летучие гусеницы торгутов, — домина говорила как о чем-то вполне обыденном. — Сыр-батырская порода, мелкие, и бабочки из них получатся мелкие. Скорее всего, везут орехи и рыбу в Синюю Орду. Им безопаснее сделать крюк на юг, по Шелковому пути, чем пробираться сквозь опасные каналы Батора.

И тут же все стало на свои места. Толик поверил в то, во что отказывались верить глаза. Не черные пауки тащили дирижабли, все наоборот. Метрах в шести над выжженной степью, слабо сокращаясь, скользили пышные, серовато-коричневые гусеницы, каждая размером с железнодорожную платформу. С их плоских, заросших шерстью морд до самой земли свешивались тонкие усы. Усы шевелились, ощупывая пространство и дорогу впереди. На холке передней гусеницы, в корзине, восседала желтолицая женщина с трубкой в зубах. Каждая гусеница была до предела нагружена тюками и ящиками, кроме того, на длинных ремнях они волокли телеги, укрытые черной тканью. Эти уродливые колесные средства Ромашка издалека принял за пауков. За крупными гусеницами поспевали несколько детенышей, эти не несли груз.

Щелчки бичей, ржание, выкрики, хохот, стук колес — звуки сливались в единый шум дальней дороги. Небо на востоке стремительно розовело, возницы гасили фонари, движение замедлялось. Не замедлялись только гирлянды величественных воздушных шаров. Они плыли высоко над землей, увешанные бусами разноцветных вымпелов. Было заметно, как на огромной высоте вспыхивало пламя в горелках и как матросы спешно меняют боковые паруса.

— Это франки с Зеленой улыбки, — задрав голову, Марта читала последовательность цветных вымпелов. — Над заставой они пишут очередной пароль, чтобы фессалийцы не выслали боевых орлов…

Если между грузовыми караванами наблюдались существенные зазоры, то пешие пилигримы брели вдоль обочин непрерывным ручейком. Они сбивались в стайки, ехали на ламах, ослах, страусах и на диковинных животных, которых Ромашка никогда не видел. Они отдыхали в шатрах, жарили мясо на обочинах, тут же мылись и стриглись, кормили скотину и что-то продавали. Особой чистотой путешественники Великой степи не отличались. Навоз за животными никто не убирал, вдоль обочин возвышались кучи мусора, по ним бродили птицы и стаи бродячих собак. Там же путешественники справляли нужду и мылись, поливая друг друга из бурдюков и горшков. От тысячелетнего торгового тракта разило потом, гнилью, пряностями, горелой карамелью, жареной свининой, паленым пером, тяжелым густым парфюмом, сандалом, ванилью, лавандой, мандаринами, кожей, аммиаком, перезрелыми дынями… и еще сотней будоражащих, резких запахов.

— Держись крепче, будем спускаться здесь, — сказала Марта. — Здесь круто, но нас не увидят из форта. Внизу ни с кем не разговаривай, даже если поймешь чужую речь. Можешь кивать и улыбаться, но молчи! Запомни, ты — мой слуга, мы идем из Бомбея в Александрию Антиона, я собираюсь наняться повитухой, ясно?..

Ромашка только кивал и озирался. Внизу, под белыми скалами, неторопливо брел караван иного типа. Винторогие горбатые зебу неторопливо влекли открытые арбы с колесами высотой с дом. На горах связанных тюков важно восседали мальчишки в тюрбанах, с длинными трубками. За караваном зебу, опустив хоботы, пылили слоны. Одни слоны размерами едва обогнали крупного быка, на них верхом сидели погонщики в кольчугах и блестящих шлемах, у многих к седлу были приторочены массивные ружья в чехлах. Видимо, законы перемирия на главном торговом пути планеты соблюдались строго!

Следом за серыми слонами-недорослями выступали белые гиганты высотой с пальму. Только бивни у них загибались не вверх, а вниз, как у мастодонтов. По прикидкам Толика, каждый бивень достигал в длину не меньше трех метров. Одни слоны несли на себе богато разукрашенные домики, с решетчатыми окнами и серебряными флагами. На холке каждого монстра помещалась отдельная корзина с охранниками. Другие непринужденно волокли за собой платформы, сколоченные из целых стволов пальм. Повозки и упряжь на платформах были надежно упакованы и покрыты слоем пыли, но небрежная роскошь все равно бросалась в глаза. Наверняка золотая и серебряная сбруя каждого животного стоила тысячи драхм, громадные бивни были инкрустированы драгоценными камнями. Мелкие слоны рысили, поддерживая строй, отгоняя от каравана нищих, попрошаек и разного рода нахлебников.

— Двор самого магараджи, — прокомментировала Марта, спускаясь впереди по узкому каналу, пробитому в камне водой. — Идут из Джайпура в Удайпур. Или дальше — в Агуджу, в Бомбей. На просторах страны Вед ни один магараджа не унизится тем, что нырнет в Янтарный канал. Это позор для властителя. Каждый подданный должен видеть блеск двора…

— Ты говорила, что техника не действует, но я вижу паровозы!..

— А, ты говоришь о машинах на воде, — отмахнулась Марта. — Это рабочие караваны строителей. Англы, латины, пруссаки, их инженеры нанимаются к царям Великой степи. Они взрывают горы, прокладывают дороги и бурят шахты. Им нужна их техника, хотя она здесь постоянно ломается и калечит рабочих.

Толик явственно разглядел на борту одного из паровиков британский флаг. Машины нещадно дымили, кочегары метали уголь, но в отсутствие рельсов дело продвигалось плохо. Обтянутые каучуком колеса еле вращались, из начищенных медных котлов вырывался пар. Каждый из паровиков тянул за собой по пять-шесть вагончиков, забитых бурильным и геологическим оборудованием. На крышах вагонов, свесив ноги, сидели люди с вполне европейской внешностью, смеялись и горланили песни. Конные повозки их легко обгоняли.

Ромашка хотел сказать, что паровозы не могут развить большей мощности вне железной дороги, но тут среди клубов пыли возникли новые персонажи. С запада, из отступающего сумрака, показался самый настоящий фрегат, с мачтами, парусами и тремя рядами весел, задранных вертикально вверх. Оказалось, что судно плывет в метре от спрессованной красной равнины, его полет обеспечивали живые существа, надутые, как громадные морские ежи, и затянутые в кожаную сбрую. Сотни канатов были протянуты под пересохшим днищем, надутые живые мешки шевелили глазками и плавниками. Слева и справа вдоль бортов ровными шеренгами двигались латники с лохматыми псами. Подобных собак Ромашка не представил бы даже в кошмарном сне, у каждой имелось по две головы и по две пасти, усеянных острыми дюймовыми зубами. За первым кораблем из пыльного облака возник второй. В стремнине образовался затор, там, между двух холмов, виднелось нечто вроде шлагбаума. Полуголые мужчины в кожаных юбках подкатили к борту удивительной триремы высокую башню на деревянных колесах, на ее верхней площадке стояли два центавра, их роскошные плюмажи и накидки сияли в лучах Короны.

— Мытари наместника, с гиперборейцев возьмут двойную плату, — равнодушно заметила домина. — А я бы дала вчетверо только за то, чтобы покопаться в их трюмах.

Ромашка видел, как на нижней палубе корабля показались длиннобородые мужчины в высоких шапках. Проезд был оплачен, живые кожаные мешки раздулись, и колдовской корабль заскользил дальше. Женщина-гроза тем временем вывела своего любопытного спутника на нижний ярус Соленых скал. Отсюда до палаток и костров пилигримов им оставалось не больше двадцати метров по вертикали. Ноздри щекотали запахи горячей пищи.

— Я окружу нас формулой невидимости, — предупредила Марта. — Но внизу магия запрещена. Мы должны успеть добежать до стоянки караванов и затеряться в толпе. Там будем ждать.

Толик в который раз пожалел, что не захватил с собой видеокамеру. То есть камеру с Земли он взял, но домина Ивачич лично перетряхнула его вещи и собрала в дорогу то, что сочла нужным. Во-первых, хирурга Ромашку переодели в мужской саронг, крепкие льняные штаны, подшитые между ног кожей, а сверху нацепили кольчугу. Кольчуга весила немного, зато много весили оружие в кожаном мешке и корзина с нюхачом! Сестры-волчицы вымыли лекарю голову в гадкой маслянистой жидкости, после чего волосы окрасились в пугающе-черный цвет. Зато от обжигающей мази, нанесенной на подбородок, практически перестала расти борода.

— Так ты больше похож на нормального человека, — одобрил Саади и преподнес лекарю серебряное зеркало.

Толик только охнул. Увидев себя, он даже позабыл, что Саади пришел попрощаться и уводит с собой Юльку. Из зеркала глянула исхудавшая, смуглая до черноты личина в обрамлении черных локонов. На всякий случай волчицы раскрасили Ромашке лицо яркими красками, согласно местным представлениям о красоте. Толик стоически терпел…

— …Сюда, за мной. — Марта потащила Толика в расщелину. На несколько минут чудесное видение Шелкового пути исчезло из вида. Наступила темнота, путники быстро спускались вниз по каменным ступеням. За тысячелетия вода проделала ходы в толще Соленых гор. Гул близкой толпы становился все громче.

Река! Толик нашел самое подходящее определение. Больше всего это походило на неиссякающую реку с притоками. Только текла река одновременно в обе стороны, и по притокам движение наблюдалось тоже двустороннее. С севера и с юга в главное русло Шелкового пути вливались более узкие торговые тракты.

— Мы пойдем внизу, вместе со всеми? Но ты говорила, что это опасно… — Толик подвигал затекшими плечами. Тащить на себе взрослого отъевшегося нюхача становилось все труднее. Кроме того, прожорливая Кеа набрала в корзину килограммов десять фруктов и копченостей.

— Опасно было до сих пор, нас могли подстрелить бадайя-травоеды… Помоги мне зашнуровать мешки. Внизу, на Шелковом пути никто не вправе обнажать оружие. Запрещена любая магия, даже игральная. Любого преступника выдадут стражникам, а сторожат путь фессалийские центавры, родня Поликрита. Эти парни сомнут любого. Смотри туда!

Толик послушно повернул голову на восток. В месте очередного сужения караванных троп движение замедлялось почти до нуля. Там, между двух отвесных скал, помещался небольшой красивый дворец, раззолоченный так, что тяжело было смотреть. Рядом с дворцом возвышались сразу три шлагбаума под высокими арками.

— Там, за частоколом, Янтарный канал и дворец мытаря, — пояснила Марта. — Там снова останавливают всех, берут малую мзду в пользу местной Александрии. Но не это главное. Там могут быть нюхач и жрецы из варны браминов. Они хранят изображения и запахи всех преступников планеты. Никто не проскочит мимо.

— Нюхача там нет, — ввернула Кеа. — Ближайший нюхач в дне пути отсюда…

— Мы там прыгнем в Янтарный канал? — обрадовался Толик.

— …Но там есть рыцари Плаща и пифия, которая смотрит вперед на кувшин песка, — закончила мысль Кеа. — Не советую пользоваться этим каналом.

— Согласна, это самоубийство, — помрачнела Марта. — Мы подождем обоз с принцессами, а пока повеселимся в балаганах.

Толик смотрел на домину сбоку и поражался происходящим переменам. Она стоически перенесла смерть мужа, но не это удивляло хирурга. За последние сутки, пока они пробирались по Соленым горам, домина Ивачич изменилась до неузнаваемости. Она посветлела лицом, скулы сгладились, брови выцвели, брюнетка стала светлой шатенкой, и даже цвет глаз сменился на неопределенно-серый. Оделась она по-мужски, но скорее на монгольский, чем на индийский лад, избавилась от всех украшений и смыла с лица траурную краску. Вдобавок она дважды в день натиралась пахучей мазью, от которой Кеа непрерывно икала и сплевывала.

— Мы не пойдем в канал, — подтвердила Марта. — Мы укроемся на становище и будем ждать караван сегуна. Мать Айноук выяснила точно, что сегун пойдет прямо в Александрию. Это наш единственный шанс попасть в город. Там таксиарх, и там Янтарный канал…

— Как же мы тогда пройдем?!

— Наша задача — наняться в обоз. Дальше предоставь дело мне.

— А если… ну, если попробовать обойти по горам? — под взглядом Марты Ромашка покраснел. — Ведь мы и так долго шли, я подумал, что…

— Одна я могу пройти вдоль всего Шелкового пути, вплоть до страны Сиам, — заявила Женщина-гроза. — Но Янтарные каналы надежно охраняются. Они в руках македонян или в частных владениях принцев. Вас обоих заметят. Я могу избавиться от охраны канала, но тогда за нами пошлют погоню. Ты полагаешь, нас найдут по запаху? Есть иные способы проследить за человеком. К примеру, пифии и трансильванские колдуны чуют след от мыслей. Наверняка ты не умеешь заметать следы от мыслей, да? Поэтому молчи и стой смирно. Мы с Рахмани договорились встретиться в одном месте… Ты хочешь привести к своей женщине убийц?

— Нет, не хочу, — заволновался Толик.

— Тогда — молчи, пока я творю формулу невидимости. Когда Корона зайдет за тучу, беги за мной и не отставай!

Ромашка послушно бежал вниз, оскальзываясь, каждый миг ожидая головокружительного падения со скалы. Кеа притихла в корзине. Наконец они миновали последний карниз, спрыгнули с трехметровой высоты в кучу гниющих отбросов и выбрались на тракт. Невидимая железная рука Марты Ивачич схватила лекаря за рукав и потащила за собой.

Земля подрагивала под ногами. Еще минута — они догнали медленно ползущую арбу, запряженную парой буйволов. Впереди, посреди красной плеши, показался оазис, пальмы и десятки верблюдов, склонившихся к желобу с водой. Догнали группку странствующих йогов в красных пижамах, с ручными кобрами и мартышками. Навстречу, громыхая железом, проскакали шестеро на верблюдах, все с закрытыми лицами, в высоких чалмах, с ружьями у седел. От всадников пахнуло потом и гарью. Марта припустила еще быстрее, опасаясь, что кто-то обнаружит присутствие магии. Толик спешил изо всех сил. Слева раздался вопль. По разбитым колеям не спеша катились клетки с запертым зверьем. Толик только охнул, увидев рыжих пещерных львов размером с буйвола и тигров с торчащими полуметровыми клыками. То ли бродячий зверинец, то ли цирк зверей-гладиаторов, но спешили они в ту же сторону, что и Женщина-гроза. К оазису, к воде, к бесчисленным шатрам и кострам…

«Все настоящее, это не сказка, — в пьяном восторге думал Ромашка. — Это тебе не хутор у Леопардовой реки, это целая планета, мать их за ногу!»

За пальмами, за дымами кострищ, снова возник дворец мытаря, местный форт, обнесенный частоколом, и шлагбаумы, охраняемые разумными конями. Только это больше не было декорацией, плоской картинкой, наблюдаемой сверху. Снизу дворец казался намного выше и массивнее. С минуты на минуту Ромашке предстояло живьем окунуться в эту кипящую пучину, в настоящую, реальную жизнь планеты!

Толик в последний раз оглянулся на Соленые скалы и ужаснулся про себя. Не верилось, что они только что спустились с такой огромной высоты!

— Нравится? — Голос невидимой Женщины-грозы перекрыл шум людского потока. — Я спросила: тебе нравится здесь?

— Да, здесь здорово! Здесь очень красиво!

— Это моя родина, лучшая твердь, которую создал Триединый Вишну. Это Великая степь!

Оба молодых Посоха, которых послала Мать-волчица, почти не объяснялись на македонском, а языки страны Вед были чужими для Саади. Поэтому основное общение проходило на уровне жестов и улыбок. Центавр вообще не снисходил до болтовни с варварами. На привалах он перебирал струны кифары, вполголоса напевал на родном фессалийском наречии и лениво принимал пищу. Рахмани про себя отметил, что к гордому эллину возвращаются замашки аристократа.

Молодые Посохи проводили ловца Тьмы и его друзей до северной границы шагающих лесов. На это ушло больше суток. Ниже по течению и восточнее начинались земли воинственных тамилов, западнее обитали бадайя-травоеды и многочисленные племена Кералы, в деревнях которых когда-то ашаны вколачивали воинское искусство в голову будущей домины Ивачич. На прощание Посохи подарили мужчинам половину запеченного козленка, а Юльке выдали мази для шеи, истерзанной после виселицы.

— Что это? Глядите, они… ползут, — Юлька застыла статуей на тропе, в том самом месте, где ковер из гниющих пружинящих листьев сменился ровной прохладой опавших иголок.

— Это шагающий лес, — терпеливо объяснил Саади. — Говорят, нет ничего опасного для людей, по крайней мере, днем. Если, конечно, не спать под таким деревом.

— Я тоже вижу такое впервые, — прогудел Поликрит.

Шагающий лес, на самом деле, никуда не шагал. Хвойные гиганты выбрасывали впереди себя молодые побеги, укоренялись в рыхлой земле и постепенно переливали на новое место основную массу своих веток и стволов. С тропы это выглядело как медленное переползание массы чешуйчатых стволов с места на место. Трава здесь не росла, кустарники тоже не могли соседствовать с хвойными сумасбродными великанами, которым нравилось вечно путешествовать.

Рахмани первый двинулся по тропе, выложенной розовым камнем.

— Насколько мне известно, шагающий лес ежегодно мигрирует на двадцать тысяч гязов, он следует за подземными реками, которые меняют путь. Когда лес уходит, на его месте буйно поднимается трава, ее удобряют копытные, затем лес возвращается на более сытное место, чем было раньше. Вместе с лесом гуляют многие звери и птицы…

— Но… он огромный, — ахнула Юля. Застряв на вершине холма, она пыталась оценить размеры изумрудного массива, наполовину скрытого под низкими облаками. — Он огромный… а вон там дымки. Наверное, деревня?

— Это не деревня, это пчелиные облака. Нам нельзя стоять, — посуровел ловец Тьмы. — Кой-Кой, ты прикроешь нас?

— Как всегда, дом Саади, — улыбнулся перевертыш. — Прикрывать спины — мое любимое занятие на войне.

Юлька обернулась на Кой-Коя и чуть не вскрикнула. В третий раз она наблюдала, как «глаз пустоты» перетекает из одного тела в другое. И трижды ее передергивало, то ли от страха, то ли от отвращения. Девушка ничего не могла с собой поделать. Кой-Кой стал высоким, тощим Посохом, с татуированными боками и четырьмя распахнутыми глазами на бритом затылке. Его грудь прикрывал пластинчатый костяной доспех, за спиной крепились полутораметровый лук, колчан и жуткий зазубренный тесак.

Маленький отряд тронулся по горбатой розовой тропке, сбегающей с одного холма на другой. Молодые парни-Посохи бесшумно растворились в джунглях.

— Как твоя шея? — негромко осведомился Рахмани. — Женщина-гроза тебя хвалила. Ты сумела сломать сук, на котором крепилась веревка?

— Я так перепугалась, чуть не померла. — От тяжелых воспоминаний у девушки заныл затылок, перехватило дыхание. — Я вообще не понимала, что мне делать, пока не встретилась глазами с доминой. Уже готовилась концы отдать, и тут стало мне стыдно. Настоящая волчица не позволила бы себя так просто придушить. Я стала дергаться, а потом представила, как этот сук надо мной ломается. Сама не пойму, как это вышло, я даже и не шептала ничего…

— Ты шептала, но не помнишь, — возразил ловец, — шептала одну из формул, которые тебя заставили выучить во сне. Я их не произнесу даже под пыткой. Формулы волчиц — это смесь языка двардов и санскрита. Женщина-гроза ждала, что ты сожжешь веревку, она бы так и поступила при повешении, чтобы сразу избавиться от петли. Но ты обломила ветку. Тоже неплохо.

Несколько минут шли молча. Питерская ведьмочка переваривала сказанное. Она трогала раздутую шею, пыталась шевелить губами, но ни одно колдовское заклятие не вспоминалось.

— Откуда тут такой красивый камень? — Полуконь нагнулся за сияющим обломком. — Этот мрамор переливается, как опал!

— Мне рассказывали, это редкий поющий мрамор, — пояснил ловец. — Когда-то народ раджпура добывал его в горных каменоломнях для строительства розовых дворцов Джайпура. Когда дворцы магарадж были построены, осталось много лишнего материала. Потом рухнули древние княжества, в джунгли вернулось равновесие… Мы сейчас идем по тому пути, по которому тащили глыбы. Лес давно зарастил раны, а из обломков мрамора Посохи соткали неплохую тропу.

— То есть мы выйдем к каменоломням? — спросил центавр.

— Кажется, мы уже вышли. — Саади указал вдаль, на цепь зубчатых гор.

Для того, чтобы достичь каменоломен, ушло почти восемь часов. Розовые отблески играли на брошенных мраморных глыбах. Холмы и трещины, где когда-то добывали ценное сырье, давно затянуло тропической зеленью. Раны в скалах, проделанные клиньями, заросли вьюном. Тысячи птиц поселились в провалах пещер. Фиолетовые, сочно-салатные, бело-розовые цветы стремились к небу, карабкались выше и выше по брошенным монументам и скульптурам.

— Смотрите, смотрите!

У Юли возникло вдруг странное чувство, словно она это уже когда-то видела, в кино или в мультфильме про Маугли. Заброшенные каменоломни походили на кариес, проевший насквозь исполинский розовый зуб. Но не тысячи тонн мрамора потрясали воображение. Дальше к югу холмы постепенно сглаживались, зато джунгли становились выше и темнее. Там, под сумрачными кронами, в царстве попугаев и рыжих обезьян, сидел человек.

Каменный человек, ростом не меньше пятнадцати метров. С его безмятежного плоского лица свисала трава, в пустых глазницах селились ласточки. Повернутые к небу массивные ладони скрывал толстый слой птичьего помета. Слева от сидящей статуи виднелись пилоны входной арки, они вздымались на высоту шестиэтажного дома, но ни дома, ни крепости за ними не было. Возможно, там когда-то возносились в небо башни королевского дворца. Сейчас над грудами камней порхали бархатные бабочки и цвели роскошные орхидеи. За первой сидящей статуей показалась вторая, пониже, и целая галерея полузаросших мраморных арок. В прожилках благородного камня сновали ящерицы, пчелиные семьи развесили свои гудящие шары между обрывками ажурных лестниц.

— Я слышу… он поет, только очень тихо, — навострил уши гиппарх. — Поет, словно нежные детские голоса.

— Не хотел бы я тут застрять надолго, — поежился перевертыш. — От этого пения можно потерять разум быстрее, чем в «глазу пустоты».

— Мертвые города разрушены, и пение испортилось, — кивнул Саади. — Марта предупреждала о них. Никто не знает, кто их строил, никто не помнит, куда ушли жители. Я чую засыпанный Янтарный канал.

В почтительном молчании обошли статую, снова уткнулись в завалы розового мрамора. Вблизи каменоломни оказались буквально усыпанными гирляндами цветов. Детские голоса пели отовсюду, казалось — одновременно с неба и из-под земли.

— Ой, как пахнет-то вкусно… — Юлька потянулась всем телом навстречу сказочному душистому облаку. — Глядите, там следы от костров? Можно устроить привал?

— Кажется, это деревья-орхидеи, возле них нельзя засыпать, — умерил ее пыл перевертыш. — Я бывал в местах, где растут похожие… Человек утром не просыпается. Зато можно не ожидать нападения обезьян. И другие крупные звери обходят их стороной.

— Я бы тоже предпочел обойти, — сообщил Поликрит.

На исходе третьего дня вышли к переправе. Леопардовая река разделилась на два рукава, чтобы ниже по течению снова собраться в целое. По камням перебрались на противоположную сторону и моментально угодили в царство влажных мхов. Сумрак отчетливо разделился на три уровня. Чуть выше головы Поликрита размахнули листья хвощи и папоротники. В десятке метров от земли шевелили кронами вечнозеленые деревья, с них падали и гнили под ногами пахучие плоды. Юлька радостно узнала папайю, хлебное дерево, кусты с перезрелыми бананами… И совсем высоко взметнулись гиганты, стволы которых и впятером не обхватишь. Листья падали, желтые, красные, длинные, свернувшиеся трубочкой, этот непрерывный листопад действовал на нервы. Под ногами хлюпало, все чаще попадались пруды с застывшей, абсолютно черной водой. Поганки, высотой по колено, осыпались гнилой серой перхотью. Под промокшими сандалиями извивались пиявки. Зато тропинка, верно служившая два дня, практически растворилась. Пропали все звуки, кроме неумолчного пения кровососов. По счастью, Красные волчицы снабдили всех членов экспедиции превосходной мазью, комарье падало замертво.

— Мне не по себе, — призналась Юля, когда вдали затих даже слабый шум ручья. — Дом Саади, мне все время кажется, что за нами кто-то идет. Тут так тихо и так темно…

— Тебе не кажется. За нами идут, — спокойно ответил ловец. — Я рад, что домина в тебе не ошиблась. Тебе бы еще избавиться от этих стекол на глазах…

— Но что я могу поделать? Я без них не вижу, — Юлька про себя прокляла тот день, когда отказалась от контактных линз. Хотя, в условиях полной антисанитарии, линзы было бы негде вымыть.

— Кто за нами идет? Я никого не вижу, — заволновался центавр. — Клянусь Зевсом, если какой-то дикарь вздумает шутить, я утоплю его в луже!

— Топить никого не придется, — Рахмани выбрался на относительно сухую кочку и замер, прислушиваясь к вздохам ветра. — Это, скорее всего, люди южного раджпура. Давайте разведем костер. По их обычаям, угостим мясом всякого, кто подойдет. Подраться мы успеем.

— Почему бы просто не пойти дальше? — пробурчал центавр. — Я тащу на себе столько еды не для того, чтобы раздавать ее дикарям.

— Полагаю, мы не можем пойти дальше, поскольку закончилась дорога. — Кой-Кой проявил себя изрядным философом. — Или мы спросим дорогу у местных, или будем блуждать по кругу. Домина Ивачич утверждала, что до Песчаных крепостей народ исключительно миролюбив…

Юля не понимала беседы, которую ее спутники вели на древнегреческом, однако понимать и не требовалось. Она уже заметила тех, кто следил за их экспедицией. Люди очень ловко прятались за поваленными стволами и пнями. Они не носили оружия, и внешне почти не отличались от жителей деревни, где выросла Женщина-гроза. Такие же шоколадные, неуловимо-гибкие тела юношей, невзрачные сари на девушках, из украшений — длинные хвостатые кольца в левой ноздре.

Юля помахала им рукой. Люди замерли в сотне метров. Они заметили, что их обнаружили. Тем временем, «глаз пустоты» развел костер и подвесил на шампурах козлятину. Поплыл такой аромат, что Юля едва не подавилась слюной.

— Вообще-то я не ем мяса, — кашлянул Поликрит, — но это выглядит довольно аппетитно…

— Ты видишь их, маленькая гроза? — забеспокоился ловец. — Если ты видишь их, позови. Мы их не видим, с ними наверняка волчица, и она держит своих людей под формулой невидимости…

Юльку словно жаром обдало, Рахмани не шутил! Внезапно она ощутила себя очень важной персоной. Несмотря на уродливые очки, несмотря на плохое зрение, она не только слышала дыхание чужих, но и прекрасно видела их сквозь чужое колдовство!

Она позвала их молча, не зная ни слова на их таинственном диалекте, но они доверчиво приблизились. Да, они весьма походили на тех, северных раджпурцев, но иначе наносили краску на скулы, иначе располагали тату и иначе пели. Впрочем, запели они гораздо позже, когда захмелевший от местного бамбукового рома гипнарх подыграл им на кифаре. А пока что они молчали и глазели на Юлю. Затем группу молодежи догнала очень старая одноглазая женщина, и Юлька сразу поняла — это волчица. Воздух вокруг колдуньи буквально искрил от напряжения. На ее морщинистой шее, как и у Марты, свернулась змея с капюшоном, на черных запястьях постукивали костяные браслеты.

— Ты… — беззвучно прошамкала ведьма. — Ты — волчица?

Девушка кивнула.

— Ты… можешь убить уршада?

— Я… я не совсем… — Юля сама не поняла, произнесла она фразу вслух на русском или только подумала.

— Ты не волчица! — отпрянула старуха, гремя металлическими украшениями. Ее единственный глаз жег, точно раскаленный прут. — Ты не волчица, но пахнешь как волчица. Откуда ты?

Девушка решила, что лучше не врать. В руках у молодых парней из лесного племени сверкало оружие. Центавр тоже взвешивал в громадной ручище свое копье. Одна ошибка — и затеется драка.

— Я с четвертой тверди. Меня учат… я стану волчицей.

— Вот ты какая… — неопределенно протянула женщина. — Я слышала об этом. Одна из молодых воительниц сумела нырнуть на четвертую твердь. Значит, волчицам раджпура это удалось, слава Всемогущему!

Колдунья сделала незаметный знак, и молодые воины моментально расслабились. Ножи исчезли, зато появились улыбки.

— Я одна… Ты поможешь мне?

Юлька снова кивнула. В голове у нее все скакало, точно выпустили стаю кузнечиков. Меньше всего речь ведьмы походила на русский язык. Скорее — на калейдоскоп примитивных картинок. Кой-Кой и Поликрит смотрели на молчаливый диалог, выпучив глаза. Рахмани, улыбаясь, нарезал мясо.

— Уршад посеял смерть в деревнях черных циклопов к югу от… — Имя собственное, которое она произнесла тут, Юлька не поняла, оно прозвучало в голове легким плеском ручья. — Один из них у нас… он может проводить вас к… — снова непонятно, — там рыба… погибла вся фактория…

Тут произошла следующая удивительная вещь, которую не умела или не хотела делать Женщина-гроза. Внезапно пошел дождь. Настоящий тропический ливень полил, невзирая на яркий свет Короны. Волчица что-то произнесла, что-то неуловимое, похожее на то, как поступают деньги (Виверра: опечатка?), выдувая мыльный пузырь, и…

Дальше дождь лил вокруг, всюду, за исключением высокой кочки с костром. Стена воды падала в шаге от людей, но до ног долетали лишь отдельные капли.

— Мы ищем Янтарный канал, — Юля нарисовала в голове предельно внятную картинку темной воды. — Наш друг Поликрит должен уйти домой. Его ждут в Греции.

— Здесь нет Янтарных каналов. Только на юге, в оазисах Сива и Амона.

— Мой друг, дом Саади, говорит, что один засыпанный канал есть возле сидящей статуи.

Красная волчица вздрогнула, словно получила пощечину.

— Твой друг — необычный человек, — сформулировала она, не сводя оливковых глаз с Рахмани. — Предания говорят, что там был канал. Шестьсот лет назад. Если твой друг имеет такой острый нос, он способен почуять сахарную голову…

— Что почуять? — Юлька ощутила замешательство. Колдунья обернулась к своим, но молодежь, по-видимому, ничем не могла помочь.

— Уршад, — мысленно каркнула волчица. Это слово Юля поняла, оно выглядело как расползающаяся черная клякса с агатовым глазом в центре. — Бородавчатый уршад, сахарная голова… Я не могу не идти, но нас всего трое, Матери старые, Сестры далеко…

Люди раджпура подались в стороны, повинуясь взмаху руки колдуньи. За корявым стволом баньяна прятался огромный черный человек. Когда он разогнулся, то оказался даже выше Поликрита.

— Ого! Черноногий или черный циклоп, — тихо произнес Рахмани. — Я полагал, что мы встретимся с ними только через день. Случилась беда, если похититель личинок забрел в северный лес.

— Дом Саади, эта тетка хочет, чтобы я шла с ней искать уршада. Но я ведь…

— Значит, придется идти, — не колеблясь ни минуты, оборвал ловец. — Красные волчицы всегда помнят свой долг.

Юлька следила за циклопом с восторженным ужасом. Но чем ближе он подходил, тем яснее она понимала, что с этим человеком недавно приключилась страшная беда. То, что она приняла за светлые участки кожи, оказалось грубыми бинтами, пропитанными мазью. Ступни, щиколотки, руки до локтя были замотаны или заклеены. Широкое плосконосое лицо почти не пострадало, зато голый живот и бока сочились язвами. Черноногий был весь покрыт маслянистой коркой. Наверняка он очень страдал, но застонал всего дважды — когда попытался неловко присесть и когда волчица поправила ему повязку на руке. Циклоп смотрел двумя вполне обычными глазами, но на лбу его, ровно над переносицей, имелась вмятина, слишком ровная для следа от удара. Вмятину прикрывало нечто вроде гибкой мембраны, а сверху нависал костяной бугор. Еще у черноногого оказалось по шесть пальцев, но заметила это Юлька лишь на следующий день, когда чудовищный негр менял бинты.

Кстати, при ближайшем внимательном рассмотрении выяснилось, что гость с Южного материка — вовсе не негр. Цвет его кожи скорее мог считаться темно-оливковым, чертами лица он напоминал египтянина, и ноги особой чернотой не выделялись. Рахмани потом посмеялся и сказал, что прозвище «черноногие» возникло в незапамятные времена, когда охотники за личинками гоа-гоа-чи забирались по бедра в болота. Точнее — когда у них в стране Нуб еще имелись болота…

— …Я не могу надолго покинуть… много больных… Аакха щедро заплатят Красной волчице… бородавчатый уршад убил многих в фактории Аакха, убил купцов, убил животных в оазисе… Аакха плыл по соленой воде, он потерял кожу… мы нашли его в устье ручья…

— Дом Саади, вы можете объяснить этой женщине, что я… что я пока не умею никого убивать? — в отчаянии Юлька снова обернулась за помощью к ловцу.

Саади вытер жирные руки, почтительно поклонился волчице и заговорил поочередно на всех доступных ему языках. В процессе переговоров делегацию сельчан усадили к костру, угостили мясом. Южные раджпурцы принесли бутыль тростникового вина, выдолбленную из ствола дерева. Наконец, с помощью центавра, установилось слабое взаимопонимание. Оказалось, что двое бритых юношей кое-как понимали македонский. Уцелевшие картуши и попону Поликрита обитатели джунглей рассматривали с нескрываемым страхом. Шевеля губами, подростки почтительно пересчитывали косички на его гриве. Центавр им не мешал, явно наслаждаясь собственным величием. Очевидно, кто-то из грамотных ребят объяснил остальным, что в гости забрел один из командующих имперской гвардией…

Ведьма рассказывала, Юля слушала. Черного циклопа Аакха нашли вчера. Обычно Аакха не сходят на берег возле Песчаных крепостей, обычно они плывут по каналу дальше или пристают у своей фактории. Но фактория на южном берегу канала, до нее никто еще вплавь добираться не пытался. Кроме того, Аакха боятся Ласкающих миражей. Если зазеваться, мираж может проглотить караван целиком и уползет дальше…

Кстати, всех мужчин его деревни зовут Аакха. Так вот, в песках слишком жарко, полно гигантских скорпионов и, кроме того, можно провалиться в катакомбы. Есть такая дрянь за дамбой, но чем она опасна, Юлька пока не уловила. Черный циклоп не был беглым каторжником с галеры или простым погонщиком, он имел долю в товаре. А везли они по каналам в оазис Амона самое ценное сырье Южного материка — новорожденных дракончиков гоа-гоа-чи. Аакха приплыли в факторию, были атакованы уршадом, все погибли. Единственный циклоп уцелел, потому что кинулся в соленую воду и, теряя лохмотьями кожу, вплавь добрался до границы северных лесов. То есть это для черноногих джунгли Леопардовой реки казались далеким севером…

На протяжении разговора Красная волчица вновь и вновь пыталась завладеть Юлькиным сознанием.

— Дом Саади, у меня от такого… от таких разговоров башка раскалывается. И вот еще что… — Юлька выплюнула сгусток розовой слюны. — Я не могу больше так, молча, во рту кровоточит… Скажите ей, пожалуйста, что я не настоящая волчица.

— А кто же ты? — изумленно поднял брови Саади.

Юля так и не поняла, серьезен он или шутит. Сложно угадать настроение человека, у которого на лице видны одни глаза. И по-русски он изъясняется с пятого на десятое.

— Черный брат Аакха добрался к ним вплавь, через пролив. Черный брат едва не потерял кожу в соленой воде… — с трудом переводил центавр. — Он заплатит волчицам две тысячи драхм за избавление…

— Две тысячи — мало. — Саади вдруг начал торговаться. — Столько берут за убийство простой сахарной головы. Даже нищие саамские вельвы на Зеленой улыбке берут больше!

У Красной волчицы вторично перехватило дыхание. Наверное, она стала считать Рахмани каким-то вездесущим духом. Внезапно, посреди родного болота появляется человек, которому известны расценки редких ведьм в краях Вечной Тьмы…

— Три тысячи, — поднял цену забинтованный купец. — Деньги лежат в тайнике, в фактории. Но туда никто теперь не заедет в ближайшие сто лет. Там моя баржа, мои товары, но никто не осмелится причалить, слухи разносятся быстро…

Старая ведьма улыбалась.

— Пять тысяч, — отрубил Рахмани. — Я ее… дядя, я решаю за нее. Если моя племянница будет всюду тратить свой дар бесплатно, она никогда не наберет приданое для свадьбы. Переведите ему!

— Три тысячи триста, — уперся черноногий. — И вдобавок я подарю твоей дочери к свадьбе лучшую из личинок гоа-гоа-чи. Она вырастит себе лучшего дракона, которого знала страна Нуб!

— Нет, гоа-гоа-чи нам ни к чему, их надо кормить…

Юлька снова не понимала. Она беспомощно подпрыгивала на месте, пока мужчины вели неприятный торг. И вдруг… это началось. Пожилая колдунья в очередной раз цепко ухватила мозг девушки и принудила себя слушать.

— Народ раджпура теперь знает, что молодая волчица с четвертой тверди идет в оазис Амона… Брат Аакха отвезет молодую волчицу и ее спутников бесплатно. Он отцепит баржи и отвезет ее очень скоро… Мы поделим его деньги пополам…

— Что мне делать? — Юля растерянно обернулась к своим спутникам. — У меня крыша едет от ваших споров!

— Я тебе объясню, — Рахмани примирительно поклонился циклопу, принял из рук смуглой девушки ковшик с ромом. — Ответить отказом на просьбу черноногих — означает тяжкое оскорбление. Это не раб. Заметь, у него фигурные шрамы на щеках. Это благородный, богатый человек. Он и так достаточно унизился перед нами… Но торговаться не стыдно. Погиб целый город, фактория, почти тысяча человек. Туда никто не зайдет, даже за тысячей талантов золота. Бородавчатый уршад в состоянии убийцы недалеко может уползти, ему нужны живые люди… а вокруг пески и горькая, мертвая вода каналов. У причалов фактории застряли баржи с личинками драконов. Их скоро убьет Корона и жажда, но никто не осмелится остановить рыбу Валь подле мертвой фактории… — Рахмани осторожно приподнял платок, прожевал кусок козлятины. — Ты спросишь, отчего бы не забыть о погибших торговцах? Пройдет сезон дождей, Ласковые миражи поселятся в пустых складах, а потом фактория навсегда утонет в песке. Да, все так и будет, но вдобавок произойдет кое-что еще. Личинки уршада, которых ты не убьешь сейчас, засохнут и станут семенами…

Рахмани часто путал русские слова с сербскими, ему так же неумело помогал Кой-Кой, но нужного впечатления они на пару добились. У Юльки зашевелились волосы от ужаса. Она представила себе, как сухие незаметные споры катятся вместе с песком, преодолевают сотни километров местной Сахары, затем попадают в рот какому-нибудь грязному ребенку и… все. Очередной город обречен. За несколько часов или за несколько коротких ночей.

Если поблизости не окажется Красной волчицы.

— Я поеду, — заявила Юлька, слушая свой голос словно со стороны. — Только… дом Саади, я не знаю, что надо делать. И как мне найти этого самого… сахарную голову. Толик мне объяснял, но… одна я не найду.

— Вы пойдете с Матерью вдвоем. Никто не может сопровождать вас, мы погибнем. — На сей раз голос ловца звучал, как скальпель, сухо и резко. — Я провожу вас на плоту через канал и буду ждать.

— А… потом?

— Потом вы найдете его и раздавите. Кой-Кой даст тебе один из его клинков.

— Зачем? — У ведьмочки заныло в животе. — Зачем это мне нож? Я ни с кем драться не собираюсь. Там что, бандиты, в этой, как ее… фактории?

— Там нет бандитов. Но если ты встретишь человека с уршадом внутри, ты разрежешь его. Не сомневайся, ты почуешь. Ты — Красная волчица.

Рахмани пил тростниковый ром и снова витал во временах своей юности. Он видел, как…

…как Властитель откинул голову и расхохотался. Пепел поднялся дымным облачком. На долю песчинки юный Саади сквозь лохматые патлы увидел глаза пепельного человека. Лучше бы он в них не заглядывал! У воина тут же полились слезы, началась нестерпимая резь в глазах, чихание и икота одновременно.

— Проси прощения, — шепнул Кой-Кой.

— Я… я прошу прощения, — с трудом вымолвил Саади.

Все признаки болезни мгновенно испарились.

— Ты видел, что вытворяют дураки с Хибра? — Властитель словно забыл о своем недавнем гневе. — Эти жжжелтые айны, прокисшие душонки, стали выращивать змеев размером с птицу Рух. Я сжигаю уже четвертую птицу, вместе с корзиной и экипажжжем, а они все шлют и шлют новых… глупые айны.

Саади прикинул, на какой высоте должна летать такая птица, чтобы справиться с собственным весом. Получалось — не меньше двух тысяч локтей.

— Ты сжег их, потому что они нарушили границу? — осмелился спросить Рахмани. На всякий случай он спрятал руки за спину. Соревноваться с монстром, способным жечь воздушные суда на расстоянии мили, не имело смысла. — Почему ты не сжег нас?

— Зачем сотрясать небеса глупыми вопросами? — хохотнул Властитель. — Вы проявили учтивость. Ты хочешь этой правды, ведь нет? Правда состоит в том, что вы притащщщили в мешках. Это пригодится тем, кто живет в проклятом городе. Твои Слепые старцы, юнец, пожалуй, самые разумные торговцы, которых я помню… за последние шшшестьсот лет…

Существо гнусаво захохотало. Рахмани впервые позволил себе осмотреть берег. Он убедился, что помимо сгоревшей дотла птицы здесь валялись сотни, если не тысячи обломков судов самой разной конструкции, а точнее — небольшие их части, чудом избежавшие испепеляющего огня. Саади заметил обугленные скелеты ящеров с четырьмя лапами, о таких он даже не слышал. У берега, в застоялой жирной грязи, торчали черные шпангоуты громадного катамарана. Видимо, полыхая, он по инерции до последнего несся к берегу.

Рахмани вздрогнул, представив, сколько тысяч искателей приключений нашли здесь жуткую смерть. Слепые старцы предупреждали его о дэвах, сторожащих Гиперборей, но действительность оказалась ужаснее любых предчувствий.

Примерно в двух сотнях локтей слева Рахмани разглядел шевелящуюся фигуру еще одного Властителя. Дальше смотреть мешало пронзительно яркое и удивительно горячее для севера солнце, однако Саади уже не сомневался: там в теплой пепельной луже сидел следующий бес.

Мрачная огнедышащая стража, сплошной цепью, тысячелетиями оберегающая святыни Гиперборея от назойливых гостей.

— Поторапливайся, перекрашшшенный юнец, — из водопада свалявшихся волос вынырнула мощная серая клешня. — Что тебе велели передать старцы для моих деток?

— Кой-Кой, режь мешок, — опомнился воин.

Он отвернулся на пару песчинок, помогая достать четыре плотно залитые сургучом, надежно упакованные амфоры. Рахмани не хотел знать, что там внутри. Внутри находилось что-то… что-то похожее на тягучую жидкость, потому что, при переворачивании, в амфорах лениво булькало. Но с другой стороны, никакую, даже самую ценную жидкость, не запечатывают печатями Трех пророков и не чертят повсюду знаки Оберегающего. Учитель дважды предупреждал Рахмани, что амфоры предназначены только для тех, кто встретит его на берегу. Если случится нападение разбойников, или стражники пожелают вскрыть печати, Рахмани следует вступить в бой. Убивать никого нельзя, иначе брат-огонь навсегда покинет воина, но допустить, чтобы хоть одну амфору вскрыли человеческие руки, — тоже нельзя…

Рахмани смотрел в сторону всего пару песчинок, а когда повернулся назад, Властитель… ница выпустила детенышей.

— Тебе не нравятся мои детки? — со смехом спросила она.

— Они… они чудесны, — смог выдавить огнепоклонник.

Властительница собрала свои лохматые запыленные косы в пучок и перебросила на лоб. Лица ее Рахмани так и не увидел. Зато… он увидел ее голую спину. В синеватой лоснящейся спине имелись шесть или восемь отверстий, из которых, жмурясь на солнце, выбирались детки. Рахмани слышал про материк Сумчатых, где многие звери таскали детенышей в брюшных карманах, но огненный пес не имел ничего общего с нежными белочками и кенгуру. Детки походили на жирных пиявок, с острыми задницами и мордами морских котиков. Их передние конечности были раза в три длиннее задних; сразу чувствовалось, что Властители никуда путешествовать не намерены. Их путешествие веками начиналось здесь, в теле матери, и заканчивалось здесь же, на страже границ.

— Давай жжже… — нетерпеливо прошипело чудовище.

Рахмани отважно прошагал по обжигающему пеплу, к мокрым подошвам липли хрустящие кости. Воин старался думать, что это кости громадной птицы айнов. Всего лишь птичьи кости. Он поставил амфоры в двух шагах от масляно блестевшей шевелящейся спины беса и отступил. Двое детенышей с громким чавкающим звуком покинули норы на спине матери и устремились к нему, подтягиваясь на кривых дрожащих лапках.

Рахмани про себя поклялся принести тройную великую жертву пресветлому Ормазде, если господь поможет ему устоять на месте и вытерпеть эту пытку.

— Я могу навсегда избавить вас от хворей, — прогудел бес. — И слабого мальчика, и перевертышшша. Это честная и выгодная сделка. Человеческое тело подобно телу жжжалкой лягушки, его цикл короче моей трапезы. Тебе всего восемнадцать лет, а время уже грызет тебя…

— Нет, Властитель. Условия останутся прежними. Слепые старцы приходили в твои сны и объяснили, что нам нужно. Зашитые губы.

— Еще один глупый мешшшок с костями, — рассмеялась чудовищная самка. — Ты мог прожить двойной срок своей жалкой лягушачьей жизни, но сам отказался. Хорошо, я дам тебе то, что ты просишшшь. Допустим, ты сумеешь подманить Трехбородого… что потом?

— Я построю самый крепкий боевой корабль, какой только видели моря. Трехбородый бес поднимет его над водой, как поднимает корабли твоих хозяев — гиперборейцев. Слепые старцы хотят, чтобы я нанялся на службу к императору страны Бамбука. У него есть живые Камни пути, но раздобыть их военной атакой невозможно. Я наймусь к нему на службу, охранять его водные границы…

— Ты бредишшь? Кто тебе построит на Великой степи непобедимый корабль? — хмыкнул Властитель.

— Драккар уже строят на Зеленой улыбке, — Рахмани ни на миг не забывал, что следует отвечать только правду.

— А дальшшше что? — Смех Властителя пепла был похож на шуршание мертвых крыльев. — Как ты собираешься воевать в Жжжелтых морях, когда твой летучий драккар — на другой тверди?

— Тебе ведомо многое, но не все. Победоносный Ормазда пожаловал меня даром находить Янтарные каналы.

Впервые хранитель Гиперборея задумался.

— Если ты не врешшшь… что жжж… это редкий дар. Ты мог бы неплохо заработать даже здесссь.

— Благодарю, но у меня есть хозяин.

— Ты надеешься отыскать канал, в который целиком провалится боевой драккар?

— Если я не найду такой канал, я его создам.

— Из чего ты его будешшшь строить?

— Этого я тебе не могу сказать. Ты дашь мне Зашитые губы?

— Возззьми… Будет занятно посмотреть, что у тебя получится.

К ногам Рахмани подкатился слабо шевелящийся, окровавленный дерюжный мешок. Кой-Кой тут же отскочил в сторону и принялся читать заговоры, давая понять, что эта ноша — не для него.

— Тогда тащи остальное, — стараясь не думать о том, что внутри, Рахмани взвалил мешок на плечо.

— Позади меня, смотри, это моя мать… — внезапно сменил тему бес.

Рахмани вгляделся. Шагах в сорока, за обугленным куском корабельной обшивки, сидел еще один бес. Точнее… пустая оболочка беса, съеденная изнутри. Высохшее, покрытое жидкими пепельными волосами подобие Властителя. Горка прозрачных пленок, продуваемых ветрами.

— Наступит день, и мои дети так же сожрут меня… — печально хмыкнул бес. — Разве вы, огнепоклонники, не живете так же? Вырастают дети, и старикам приходится умирать…

Рахмани смотрел на мертвый остов Властителя.

— Это твоя мать? Ты помнишь себя… ребенком? Ты помнишь, как?..

— Ты хотел спросить, помню ли я, как пожирала ее изнутри? А разве ты не помнишь, как пожирал изнутри годы своей матери?

Властитель принялся кривыми клешнями вскрывать первую амфору. Затем, поддев печать, спохватился.

— Ступайте. Вам нельзя это видеть… Ступайте вверх, до мельницы. За мельницей начинается Проклятый город Сварга. Там водятся те, кого вы ищете, — Трехбородые. Но не вздумайте свернуть по булыжной дороге к материку. Догоню и сожгу. В Гиперборей вас никто не звал. Желаю вам удачно поохотиться, хахаха…

— Почему ты смеешься? — не сдержался Саади.

— Потому… потому что ты вкусно пахнешь не только для меня, юнец.

Нежное утро не предвещало беды.

Когда Сурья на огненной колеснице взлетает над страной Вед, большая часть странников на притоках Шелкового пути ищет укрытия в тени.

Не успели мы добраться до шатров становища, как на башне форта трижды ударили в гонг. Помощники мытаря объявили, что на ближайшие три кувшина песка будут пропускать только срочные грузы, с ярлыками наместника. Зазвенели цепи, дороги перегородили бревнами, караваны встали. Впрочем, никто не обиделся. За пару ше серебра можно было продолжать движение, но в зной Шелковый путь всегда пустеет. Упрямо бредут только паломники, суфии, монахи всех мастей, дервиши, безумные проповедники и прочая голытьба, для которой дорого заплатить даже за государственный Янтарный канал. Они предпочитают месяцами шататься вдоль купеческих троп в надежде урвать пару монет или выгодно продать свою глупость.

— Иди за мной и не отставай. — Ромашка постоянно застывал с открытым ртом, мне приходилось его подгонять. — Мы пойдем в оазис, искать мираба Эль-Хаджу. Если его еще не вздернули…

— Так у тебя тут есть знакомые? — Пряча глаза от пыли, лекарь осматривал сотни повозок и десятки разноцветных шатров. — Зачем нам этот Хаджа, если мы ждем японцев? И кто такой мираб?

— Мираб — хозяин колодца. Он выкупил право на колодец в этом оазисе… Люди Бамбука провезут нас внутрь крепости… если все удастся, как надо. Но выбираться наружу нам придется самим. Если Эль-Хаджа здесь, у него найдется кое-что нужное для нас…

— Домина, дай мне край запаха этого человека, и я скажу тебе, — квакнул нюхач.

Но я уже нашла его.

Я нашла его не по запаху, хотя вонь бухарского посольства — смесь липкого шербета и верблюжьей мочи — легко узнать издалека. Меня вывела на след обрывистая мелодия, дутары и наямы привычно свивали басовитый и звонко-визгливый узор, услаждая уши почтенного мираба. Эль-Хаджа возлежал под зонтом, на полосатой курпаче из козлиного пуха, при входе в походную юрту. Он стал еще толще, стал походить на раздувшуюся рыбу-шар, с торчащей мокрой бородкой, но все теми же, сонно-хитрыми глазками. Золотые кеклики и важные голубые дрофы колыхались на белоснежных воздушных стенах его обиталища. Хозяин колодца не имел возможности построить на Шелковом пути глиняный или каменный дом, это запрещали законы империи, но он постарался окружить себя максимально возможной роскошью. Пожалуй, его походная юрта блистала особенной красотой. Плотный частокол закрывал от любопытных глаз загоны и сараи, принадлежавшие семье почтенного дельца. Тыльной частью усадьба упиралась в высокие шатры циркачей. Свои колодцы Эль-Хаджа окружил голубым мрамором, отделал жировиком и кобальтом.

Вода на засушливом Шелковом пути — это половина успеха. Кто купил у наместника право на разведку колодцев — тот начинает опасную, но крайне прибыльную игру. Ни македоняне, ни брамины из Джайпура не опустятся до того, чтобы продавать путникам свежую воду. Но их скромность и благородная чистота не мешают отбирать у хозяина источника половину его дохода. Это немало, немало настолько, что жизнь ловкого мираба может закончиться в застенке. Но только не почтенного Эль-Хаджи, этот многоопытный плут умел обзаводиться высокими покровителями.

Слева от хозяина, в айване, дремал ученый табиб, опираясь на походный сундук с книгами и кореньями, справа от хозяина воды сладчайшими голосами надрывались двое бахши. Полуголый бача махал павлиньим опахалом. Как водится, бахши рыдали о гордой деве, что брела с кувшином по краю обрыва, а прекрасный витязь наблюдал за ней, не слезая с коня. Самих музыкантов, по обычаю эмирата, прятали за войлочной кошмой. Мальчик подметал объедки, несколько нищих безнадежными голосами просили хлеба, не решаясь, однако приближаться к юрте. Мираб одним глазом следил за оазисом, где журчала его вода.

— Салям-алейкум, Эль-Хаджа.

— Алейкум-ассалям, — на всякий случай старый плут скорчил из себя подслеповатого нищего старца. Он даже попытался втянуть живот, хотя это плохо получилось. — Мир всем честным путникам, кто идет по Великому пути. Мир всем, кто чтит память Искандера Зулькарнайна и уважает богов.

Последние слова он проблеял на всякий случай, ожидая, что мы окажемся тайными соглядатаями. Владельцам воды приходится быть осторожными, особенно учитывая сотни разных божеств, расселившихся вдоль Шелкового пути.

— Клянусь Всевышним, не пристало сытому и богатому человеку отталкивать голодных детей. Разве этому учит ваша священная книга?

Мираб покосился на нищих. Меня он не узнал. Он наверняка лихорадочно соображал, кто подослал убийц, знавших его истинное имя. Людям с Хибра приходится быть осторожными на Великой степи, и особенно тем, кто ведет серьезные дела. Я заговорила с Хаджой на том варианте фарси, что принят в Джелильабаде, это стало для ленивца еще одной неожиданностью. Белокурая женщина, без чадры и хиджаба, в мужских штанах, да еще с подозрительным слугой, сама подходит и затевает разговор!

Эль-Хаджа поборол робость. Он счел нас недостаточно опасными, тем более что вокруг бродили люди. По тракту, совсем недалеко, пылили повозки. Многие сворачивали к его колодцам, кидали медяшку в кувшин, перекидывались приветствиями со сборщиком, развязывали бурдюки, поили животных. Ворот колодца скрипел непрерывно, верблюды орали, быки ревели. Корона палила сквозь кроны кипарисов, моментально высушивая опустевшие корыта. Неподалеку, в тени искусственной кипарисовой рощи, расположилось на отдых семейство бедных туркменов. Женщины раскатывали тесто, дети гоняли бродячих псов, а мужчины рыли глубокую яму — готовили Эль-Хадже новую сардобу для хранения воды.

Женщина в черном вынесла хозяину бронзовый чирак и разожгла в нем огонь.

— Что ты хотела, уважаемая? — Мираб остановил на мне слащавый взор.

— Петухов и немного риса.

Хаджа хлопнул в ладоши, ничем не выдав, что воспринял тайное слово. Из-за кошмы выскочил очередной бача в тюрбане, с поклоном поставил перед хозяином фарфоровый ляган, полный самых изысканных фруктов. Мираб протянул пухлую руку, украшенную четырьмя рубинами, и отломил гроздь синего винограда. Каждая ягода весила, как добрая слива из садов Бухрума.

— Ты ошиблась, уважаемая. — Эль-Хаджа настойчиво возвращал меня к македонской речи. — Купить мяса и фруктов ты можешь в любой из лавок на становище. Там же, в шатрах, тебе покажут бой петухов…

— Твой знакомый не слишком любит гостей, — проворчал Ромашка. — У меня слюнки текут от одного вида сладких ягод.

— В юрте двое с заряженными арбалетами, — бесстрастно доложила Кеа. — Один целится в Толика, домина, другой ждет команды. Совсем недавно здесь были рыцари Плаща, оставили здесь свои вещи… наверное, для стирки. А то, о чем ты спрашивала, домина, зарыто у него под полом овчарни.

— Это замечательно. — Я улыбнулась мирабу самой сахарной из своих улыбок. Он закинул в пасть несколько фиников и покосился на ятаган, висевший на перевязи у входа.

— Ручаюсь, старый ишак, у тебя в ножнах давно свила гнездо саламандра, — сказала я.

От звука моего настоящего голоса Эль-Хаджу подкинуло на локоть в воздух. Это выглядело так, словно под ним взорвалась бомба. Довольно смешно.

— Прикажи своим дуракам в юрте разрядить арбалеты.

— Слава Всевышнему, домина, вы живы? Впрочем, что я несу, простите меня… Тут всякое болтают, на Шелковом пути много злых языков.

— Не делай вид, будто не узнал меня.

— Клянусь здоровьем матери, не узнал.

— Мы так и будем стоять у входа?

— Умоляю вас, высокая домина, простите недостойного. Заходите, располагайтесь, пусть мой дом станет вашим…

— Он и так мой, или ты подзабыл? — Ступив на войлок, я незаметно, но чувствительно пнула толстого плута в лодыжку.

Он заквохтал, как опроставшаяся курица, но терпеливо снес обиду. Ходжа раскидал своих ленивых родственников, мгновенно устроил нам фруктовый завтрак, барбарисовый чай и послал мальчика за бараниной. Пока он суетился, я разглядывала в прорезь кошмы его двор и хозяйство.

Наместник выделил мирабу немалую территорию на Шелковом пути. За высокой оградой юноши разгоняли кровь прекрасным тонконогим аргамакам. Несколько карабаиров кашкадарьинской породы стояли взнузданные, их нагружали хурджунами, наверняка полными медных монет. Женщины отмывали громадный казан; наверняка вечером кормилось не меньше двух десятков слуг. Кроме рабов в платках и девушек в привычных хиджабах, я кое-что заметила на заднем дворе.

Там сушились подозрительно знакомые серые плащи.

— С каких это пор, ака, ты нанимаешь рыцарей Плаща в охрану? Слишком много серебра собрал за месяц саратан?

— Прости, высокая домина… — Эль-Хаджа усердно прятал глаза, пока я не ухватила его двумя пальцами за кадык. Бача с опахалом пискнул от ужаса, но я пригвоздила его формулой к полу, а тем двоим, что прятались за мягкой стенкой с арбалетами, устроила слабость желудков.

— Ты слышал про караван из страны Бамбука?

— Да, высокая домина. Они прибудут через одну зарю.

— Что о них известно?

— Вне сомнений, у них куча денег. Наверняка получат ярлык на проход в Александрию. Вероятно, их примет сам таксиарх Антион. Ходят слухи, что в караване настоящие принцессы… Они сорят деньгами, они встревают во все состязания, даже в байбу…

Мальчик принес чашку с жареной бараниной. Ромашка и Кеа накинулись на еду. При виде живого нюхача, которого мой оруженосец запросто таскает в заплечной корзине, жадные глазки мираба чуть не выпали на щеки.

— Что известно об этом Антионе?

— Ээ… Его назначили вместо погибшего диадарха Аристана. Ходят слухи, что Аристан где-то заимел живой Камень пути, и за этот Камень благородного грека обезглавили мятежники. Еще ходят слухи, что нынешний вояка Антион скоро получит лавры и картуш диадарха. Живется нам при нем несладко. Он даже с хозяев воды требует рабочих для рытья ям, неслыханная наглость…

— Стало быть, нового хозяина крепости не слишком любят?

— Его не любят даже солдаты в самой Александрии…

— Теперь скажи, что слышно обо мне.

— Но… Домина, прости меня, я…

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Ты не отправлял деньги с тех пор, как исчез мой муж. Ты решил, что можно прикарманить нашу долю, так? Ты, наверное, перегрелся тут, или выкурил слишком много шиши? Ты позабыл, что сделала я с Эль-Мусром, мирабом в городе Пенжаби? Он утаил кувшин меди, верно? Нынче он мочится под себя и не узнает собственных детей.

Толстяк всхлипнул и повалился ничком, делая тщетные попытки вылизать пыль с моих сандалий. Появись этот комедиант на подмостках Зеленой улыбки, особенно в Риме, его ждали бы лучшие театры. Но я не собиралась его убивать. Напротив, я была жутко рада мерзавцу, как давно потерявшемуся брату.

— Домина, я… прости, прости. Я ничего не потратил. Я обменял медь на серебро. Я зарыл для тебя тридцать мин серебра, я ждал, что кто-то придет…

— Отчего же ты не отозвался, когда я попросила риса?

— Я испугался, домина. Верные люди донесли, что высокий дом Ивачич не вернулся с Плавучих островов. Болтали, что его видели в зиндане смертников, в крепости Молг, это недалеко отсюда, к северу…

— Я знаю, где это.

— Я испугался, домина. Под пыткой он мог выдать тайное слово… От дома Ивачича никто не приходил. Зато явились рыцари Плаща из Бухрума, их прислал председатель биржи Гор-Гор. Они заявили, что ты украла у председателя нечто важное. Они пригрозили мне и моей семье. Они сказали, если я тебя встречу…

— Можешь не договаривать. Это их штаны сушатся у тебя во дворе?

— Они… Домина, у них бумага от мушшарифа Бухрума и от судьи в Джелильабаде. Они сказали, что не уйдут, пока не арестуют тебя. Если тебя арестуют в другом месте, их оповестят.

— Ты сказал им, что на тверди Великой степи их суды никто не признает?

— Я не стал дразнить шакалов, домина.

— И где они сейчас, эти ловкачи?

— За неделю они устали ждать, — хихикнул мираб. — Они где-то там, на регистане. Скорее всего, ставят медяшки на боевых кабанов. Сегодня большое представление.

— Дай мне двоих лучших… — Я не договорила, он понял и послал мальчишку.

Явились двое тощих, неразличимых, безмятежно уселись на корточки перед чисто выметенным айваном. Внешне они ничем не отличались от скопища местных нищих. Но у каждого из преданных слуг мираба за щекой хранились отравленные иглы.

— Домина, я умоляю тебя… Рыцари Плаща тебя даже не узнают, ты похожа на северную дэви…

— Обещаю, что не буду их убивать. Мне нужны твои парни для другого. Они понесут то, что у тебя спрятано пол полом овчарни.

Эль-Хаджа побледнел, затем покраснел. Я спокойно держала в капкане его хитрую душонку.

— И принеси мне десять мин серебра, остальное передашь человеку Рахмани. Мы сами разберемся.

— Высокая домина, лучше я тебе отдам все серебро и…

— Заткнись и прикажи копать. Живее. Ты забыл, что со мной нюхач? Или ты предпочитаешь, чтобы в овчарне покопались центавры?

Мираб повернулся к корзине и вмиг осел. Как серая болотная поганка, в которую вгоняешь иглу. Кеа весело помахала ему бараньей косточкой. Да, он совершенно упустил из виду, что нос нашей девушки практически невозможно обмануть.

Не прошло и полмеры песка, как эти же двое притащили тяжелый сверток, длиной примерно в семь локтей. Стряхнули с рогожи песок, затем я приказала развязать шнуровку. Мне необходимо было убедиться. Слишком давно я к нему не притрагивалась. Мои пальцы моментально ощутили разницу. Этот был старше, несколько жиже, но, пожалуй, мудрее, чем предыдущий, которым я пользовалась на Хибре. Да, мудрость — именно то слово, которое крутилось у меня на языке.

Эль-Хаджа постарел на десяток лет. Его напомаженная бороденка сморщилась гороховым стручком, тюрбан сбился набок, обнажив пятнистую лысину, а щеки обвисли, как у королевского мопса.

— Ты — старый баран. — Я оттащила его в сторону, чтобы рабы не видели, как чужая белокурая женщина выкручивает хозяину ухо. — Ты знаешь, чем рискуешь? Какого дьявола ты спрятал его в навозной куче? Даже самый тупой нюхач учуял бы его за сотню хибрских гязов… Или ты намеревался продать его?

— Домина, ты меня назвала самым тупым нюхачом? — невинно осведомилась Кеа.

Ромашка потел от любопытства. Он ничего не понимал в нашей задушевной беседе, но тюк, измазанный в бараньем дерьме, его весьма интересовал. Слуги покорно ждали за занавеской, не проявляя любопытства. Сказители-бахши, радуясь свободной песчинке, громко жевали хозяйский виноград. Табиб перебирал четки и громко молился, делая вид, что ничего не происходит.

— Твоих жен продали бы на рудник, а детям выбили бы на щеках клеймо вечного государственного раба… Ты знал это, жирный паук, но рискнул их здоровьем! — Я ткнула его пальцем в точку копо, и дурня согнуло в кашле. — Тебя бы не убили, тебя отвезли бы в застенок и там медленно бы жарили… пока ты не признался бы во всем. А ты признался бы очень скоро, баран! — Я незаметно ткнула его в другую точку на бедре. Его правая нога моментально отнялась.

Эль-Хаджа плюхнулся в пыль, как мешок с травой изень, и заплакал. Напоследок я выволокла почтенного мираба во двор и одарила камчой так, что ему пришлось удирать от меня на четвереньках.

— Твоя старшая жена издохла бы, таская камни. Твоих младших жен насиловали бы все, кому не лень, а потом продали бы в морской гарем, пиратам. Твоих детей… Кеа, сколько у него детей?

— Я чую четверых, домина. Кажется, есть еще взрослый сын, но он не здесь.

— Ты продал четверых детей, шакал!

— Высокая домина, прости… шайтан околдовал мой рассудок… Я решил, что раз тебя все равно убьют, семья Саади отберет у меня колодцы, что у меня оставалось, кроме него?..

— Я к тебе скоро вернусь, — пообещала я. — Скажи своим слугам, что ты продал их мне. Пусть несут поклажу и готовятся к драке. Не бойся, у тебя в доме я ночевать не намерена.

Мы снова выбрались на раскаленный песок. К становищу съезжались все новые гости. Тысячи тентов и палаток раскинулись вокруг оазиса.

— Кто он такой, этот Хаджа? Он твой должник?

— Когда-то я… — Я подумала и решила, что лекаря с Земли незачем посвящать в мою маленькую интрижку с бывшим командиром македонской армии. Я была коротко знакома с диадархом Леонидом. Он служил наместником в этих краях, затем его назначили сатрапом и отозвали в Афины. Я сделала так, чтобы диадарх Леонид благосклонно отнесся к торговому дому Миграна Саади. Это старший брат Рахмани, он заведует всеми деньгами их исфаханской семьи. Мигран Саади заплатил диадарху очень много, но покупка десять раз оправдала себя. Он получил в вечное пользование четыре ярлыка владельцев воды. Два из них, как было договорено, подарил моему покойному мужу…

— Так ты… ты хозяйка этих колодцев? — Толик схватился за голову. — Вот дела, но у тебя же целая империя! А что, если он выдаст тебя?

— Выдаст? Ха-ха, да он теперь рад отгонять бесов из моих тяжелых снов! Эль-Хаджа — порядочный подлец, но он знает, что случится с ним, если я умру, как и мой супруг. Тогда, по условиям договора, его ярлык перейдет к старшему брату Саади. А Мигран Саади может в любой момент вышвырнуть его и назначить сюда своего человека. Кроме Миграна, у Рахмани Саади есть еще братья, сестры и другие родственники на Хибре. Они всегда возьмут свое.

— Ах вот как… — Толик смешно потер переносицу.

— Прекрати много думать, наживешь лишние морщины, — сказала я. — У нас еще завтра целый день ожидания. Давай развлекаться.

И мы отправились туда, где визжали трубы, гудели таблы и звенели монеты. Я еще не догадывалась, какие развлечения нас ждут.

— А эти… его слуги?

— Это уже не его, а мои рабы. Они будут нас охранять.

— Зачем нам этот ковер? Это же ковер, да?

— Мы на нем полетим. Если придется удирать. Лекарь, ты надоедлив.

— Полетим? Стой, погоди! — Толик Ромашка стал пунцовым, вдобавок принялся заикаться. Я всерьез разволновалась, не перегрел ли он мозги. — Так этот ковер летает? А как же… Черт, черт! Так в нем тоже формула Дыма? Но ты вроде говорила, что над Шелковым путем…

— Летать запрещено, все верно! Особенно на хорезмских коврах. Летающие ковры вообще запрещены законами империи уже девяносто лет. С их помощью слишком легко проникать в верхние окна охраняемых гебойд. Однако находятся ловкачи…

— Кто за большие деньги забирается в гнезда птицы Рух, — подхватил нюхач. — Там они собирают пух птенцов, из них лучшие слепые мастерицы прядут шерсть и ткут ковры… А разве у вас на Земле не водятся птицы Рух? Вот, удивительно, правда, домина?

— Удивительно, — согласилась я. — Их Земля — вообще очень странная планета.

Ловец Тьмы следил за тучей саранчи. Туча извивалась, точно исполинский жирный червяк пересекал небо. В этот период года с Южного материка приносило много саранчи. Ее выталкивали грозовые фронты, вечно клубившиеся над экватором. Там, далеко на юге, полыхали молнии, суховей приносил эхо громовых раскатов. За перешейком, за поясом жарких пустынь, бушевал сезон дождей. Еще месяц, и стена клокочущей воды достигнет изголодавшихся джунглей. Дожди принесут жизнь и… болезни.

— Пять зорь назад на перешейке видели Ласкающий мираж, — предупредил циклоп. — Он тащил в своем коконе человек сорок…

— Мы будем осторожны. — Ловец Тьмы огляделся.

Границу джунглей словно срезало бритвой. Никаких приветливых пляжей, ароматных кокосов, добродушных обезьян и уютных гамаков. В лицо тугим сжатым кулаком бил раскаленный ветер. Песчинки залетали в глаза, путались в волосах и оседали на теле под одеждой. Ослепительно-белый свет разливался впереди, мешая понять, где застывшая вода, а где — ползущие барханы.

Вместо кобальтовой пучины океана перед путешественниками расстилалась бесконечная пустыня, красный песок перемежался мелкими белесыми озерцами. Вода в озерах просолилась настолько, что все дно покрывали извилистые колючие фигуры. Застывшие водоросли, ракушки и прочие морские обитатели давным-давно обросли сверкающими кристаллами и застряли на века в своем мрачном великолепии.

Судя по кружению птиц, устье Леопардовой реки находилось в сотне гязов к востоку. Казалось, совсем недавно ловец шагнул с утеса в бездну Янтарного канала, чтобы вынырнуть на Земле. И Женщина-гроза прыгнула с ним, рука в руке…

Рахмани вздохнул, отгоняя видение. Это произошло совсем недавно и недалеко отсюда. Но, к сожалению, тот канал не годился для Поликрита. Чтобы отправить фессалийца на родину, требовалось распечатать другой канал… Саади чуял эту темную воду, так же как Красные волчицы издалека обнаруживают нечисть. Темная вода находилась под слоем песка, как раз в той стороне, откуда приплыл израненный циклоп.

— Смотрите, вон там. — Острые глаза черноногого видели уже то, что другим казалось легким облачком. — Это он, Ласкающий… но он бороздит пески южнее, его притягивают дожди. Можно идти, этот не опасен.

— Не опасен, потому что сыт, — пробурчала старая волчица, кутаясь в накидку.

— Дом Саади, я встречал миражи в Соленых скалах Хибра, слышал о видениях в краях Вечной Тьмы, но чем страшны эти? — спросил Кой-Кой.

— Просто следите внимательно. — Ловец взял Юлю за руку, указал девушке верное направление. До этого она беспомощно крутила головой. — Ласкающие миражи делают человека счастливым. Они не проходят мимо, они захватывают кусок реальности и уносят в край грез. Я слышал, случалось так, что мираж рассыпался над глубоким океаном во время шторма. И все, кого он тащил в своем чреве, немедленно погибали.

— Ты даже не заметишь, если Ласкающий подхватит тебя, — усмехнулась Мать-волчица. — А я слышала, что один мираж унес сиамских детей на юг, до великого птичьего озера Нгама. Мираж там рассыпался, а дети вернулись домой спустя пять лет…

Искра над грядой красного песка превратилась в дрожащий лепесток, затем в легкий воздушный парус. Парус надулся и вдруг разом придвинулся. Стало очевидно, что мираж скользит над поверхностью пустыни с гигантской скоростью, не задевая земли, не вызывая какого-либо шума. Сияющий кокон цвета липового меда вытянулся на сотню локтей вверх и в стороны, он походил теперь на каплю масла, вобравшую в себя кусок мира иного, влажного и сумрачного. Внутри миража, словно в вогнутом зеркале, перемещались фигуры, люди в красных чалмах, слоны в золотых попонах, высокие хижины из тростника, украшенные лентами…

— Разве это жертвы? — усомнился перевертыш. — Разве это не воздушные картины, каких полно в плавнях Леванта, на моей родине?

— Мои предки пришли сюда в авангарде армии Искандера. Они назвали этот вид миражей Ласкающими убийцами. — Циклоп тревожно вглядывался в горизонт, готовый в любой миг рвануть назад, под защиту леса. — Ласкающий мираж ворует целые деревни, ворует караваны, в которых нет сильного вуду, ворует корабли и баржи. Он подкрадывается ночью, он может перенести несчастных на тысячи гязов и бросить их в омут или в жерло вулкана. Вуду могут разрушить миражи, но не могут подкупить их. Миражи неподкупны и безмозглы, как дождевые тучи…

Украденная деревня уплыла в сердце пустыни, точно невесомый драккар гиперборейцев. Экспедиция осторожно двинулась по его следу. Исполинский Южный материк постепенно отдалялся от страны Вед. Мелкие лужицы сменялись более крупными, они соединялись между собой протоками, отбирая у песка все больше места, пока, наконец, не сливались в единый канал. Широкая, не меньше двухсот метров, полоса маслянисто-серой воды лениво плескала в мертвый песчаный пляж. За каналом снова поднимались песчаные дюны. Там начинался перешеек длиной в день пути, соединявший два материка. Небо цвета начищенной алюминиевой кастрюли лупило по темечку. В пылающей высоте кружили грифы. Красный песок под ногами лишь казался безжизненным. Множество мелких необычных следов встречалось на пологом берегу канала. Из овальных и круглых норок выглядывали бусинки черных глаз. Верткие ящерицы ныряли среди шаров перекати-поля.

Рахмани спрашивал Пресветлого Ормазду, не совершает ли он ошибки. Вдруг тяжесть окажется слишком непомерной для юной ведьмы? Не получится ли так, что он, сам уничтоживший столько зловредных колдунов, подтолкнет эту девочку к гибели?

Но Премудрый Ормазда не отвечал.

Рахмани поглядел направо, затем налево. Справа буйный лес шевелил ветвями и лианами, словно не решаясь преступить границу мертвой земли. Южнее стелились дюны, но циклоп сказал, что песочные волны не бесконечны. Дальше к югу, после заброшенной латинской фактории, дюны уступали место ровной ряби и карликовым колючим лесам…

Слева торчала каменная баба. Лицо ее стерли ветра, остались только широкая грудь и четыре массивные руки, сложенные на животе. Со стороны спины у монумента имелся хвост. Правда, он глубоко увяз в песке. В сторонке от бабы торчали цоколи с обломками колонн. Они уводили вдаль, прямо в застывшую воду ближайшего озерка, погружались все глубже и глубже, пока над ними окончательно не смыкался горячий раствор.

— Их ставили когда-то морские центавры, — Саади негромко объяснил для Юльки. — Марта говорила, что их тут много. Но бродить среди них опасно, там могут оказаться скрытые ямы, остатки катакомб. Мы пойдем за черноногим след в след, переплывем канал на плоту и пойдем по перешейку, вон туда, к первой Песчаной крепости.

Столкнули в воду легкий плот. Понадобилось всего четыре ствола, чтобы выдержать всю компанию. Мужчины поочередно отталкивались шестами, красные дюны наплывали рывками. Мать-волчица невозмутимо жевала бетель и точила кривой нож. От монотонного скребущего звука у Юльки мурашки бежали по коже. Когда уперлись в берег, Рахмани приметил еще одну стаю саранчи. Затем стая заволновалась и рассыпалась.

— Мираж, обычный мираж, — сказал черноногий. — Будем молиться, чтобы не встретить Ласкающих… Главное — добраться до моей баржи, там укроемся.

Девочка Юля изо всех сил вглядывалась в пронзительную даль, но не видела ничего, кроме мерного колыхания песка. Стоять на одном месте становилось невозможно, пятки медленно поджаривались. Поэтому она даже обрадовалась, когда черноногий решительно зашагал, огибая низкие колючие кусты. С приближением человека кусты начали прятаться в песок. Они съеживались и зарывались в норы, как морские крабы. Когда экспедиция перевалила через бархан, стал виден следующий канал, в два раза шире первого. Очень скоро циклоп ткнул забинтованной рукой в то место, где его, обессиленного, подобрали люди южного раджпура.

Из мутной горькой воды тянулся широкий след. Здесь черноногий купец полз и здесь, недалеко от берега, обессилел. Капли крови еще сохранились на соленой корке вдоль берега.

— Он даже не помнит сам, как доплыл, — перевел слова циклопа Рахмани. — Он бросился в воду вон там, у Кладбища рыб.

— Где крепость? Где Кладбище рыб?

— Смотри под ноги, — посоветовал Саади. — Здесь можно сжечь глаза. И как только платок на голове высохнет, говори мне.

Труднее всего приходилось центавру. Огромная масса вдавливала его узкие копыта в песок. Гиппарх обладал невероятной выносливостью, но взмок быстрее всех. Отряд медленно продвигался вдоль пологого берега канала. Колючие кусты прятались и снова появлялись за спиной. Дважды издалека видели громадного скорпиона. Он промчался от каменной бабы до брошенного склепа, задрав к небу хвост. Канал расширялся, но масса горькой воды не принесла прохлады. Кроме того, начался затяжной подъем. Когда у Юльки в глазах запрыгали черные мушки, а горло пересохло, как наждак, центавр проявил любезность и взял ее на спину. Одноглазая волчица неутомимо семенила за мужчинами. Кажется, она что-то напевала на ходу.

Циклоп внезапно резко остановился, указывая на непонятный след в песке. Как будто параллельным курсом, в полуметре друг от друга, проползли две сороконожки.

— Сколопендра. Неприятный хищник.

— Скорпионы сейчас вялые, зато эту дрянь лучше не злить, — заключила старая волчица. — Один укус — и кровь станет камнем.

Молодой горячий суховей резал пылью глаза. Рахмани умел различать ветра. Этот ветер был еще неопытным подростком, он не влек за собой коварные барханы, не засыпал до крыш хижины бедуинов, не душил колодцы. Зато он отличался назойливостью, оседал под седлом, мучая животных, скрипел на зубах и заставлял детей тереть воспаленные глаза.

С высоты пропахшей потом холки Юля тотчас увидела Песчаную крепость. Крепость засыпало наполовину. С наветренной стороны узкие окна, зашитые частой затейливой решеткой, насчитывали пять уровней. С другой стороны на покосившиеся стены и башни можно было взобраться пешком. Стена развалилась в нескольких местах, но статуи двух божеств пустыни ветер не одолел. На левом пилоне ворот восседал птицеголовый бог, на правом — пес с человеческим торсом.

— Закрой глаза и выброси мысли. — Рахмани подал юной волчице бурдюк с водой. — Представь мир, как чашу с розовым вареньем. А теперь представь, как по варенью ползают навозные мухи. Это уршады. Посмотри внимательно, нет ли их в крепости.

— Она слишком старается, дом Саади, — вполголоса заключил Кой-Кой.

— Их там нет. — Юлька встряхнулась, как от глубокого сна. — Там есть кто-то живой… я научилась замечать живых. Они там, глубоко под камнями. Но они не такие, как обезьяны. И не такие, как люди, как коровы…

— Змеи, — облегченно кивнул ловец. — Или песочные лисицы. Это хорошо. Мы войдем в крепость, не хотелось бы оставлять врага за спиной. Мудрейший Аша-Вашихта, защити и помилуй нас!

— Песчаную крепость лучше обойти стороной, — мысленно транслировала Юльке Мать-волчица. — Там водятся гадкие твари, которых не всегда успеваешь убить. Очень гадкие…

Рахмани сцепил ладони, призывая уснувшего брата. Заспавшийся брат-огонь отозвался легким покалыванием в пальцах. Нежной щетиной уколы пробежались по предплечьям, проникли в позвоночник, привычно сжали сердце. Брат-огонь распрямлял плечи, напоминая о своей убийственной силе.

— Зачем вам туда? — заволновался черноногий. — Никто не ходит в заброшенные крепости, это слишком опасно. Сколопендр раздражает стук шагов. И змеям тоже не нравится, когда люди трясут землю. Не ходите! Моя фактория… нам осталось пересечь еще два канала… там мои баржи!

— Такой большой и такой нытик, — поморщилась девушка. — Кажется, он не думает о несчастных, которые погибли. Он трясется только о своих бабках!

Кой-Кой и Саади хором рассмеялись.

— Подожди нас тут, любезный друг, — обратился ловец к циклопу. — У нас в крепости есть небольшое дельце. Юлия, у тебя высохла голова? Давай польем еще раз.

— Нет, нет, я не останусь тут один. — Циклоп сунул забинтованные руки под мышки, словно ему вдруг стало холодно.

— А я подожду здесь. — Казалось, Мать-волчица не проявила ни малейшего интереса к планам Рахмани.

Под присмотром песьеголового божества путники проникли в наружную галерею. Рахмани посещал похожую крепость, но та находилась на западной стороне перешейка и сохранилась гораздо лучше. В той крепости, под присмотром бога-сокола, даже ночевали иногда берберы, естественно, если имелся у них крепкий колдун или надежные собаки особой породы, которые умели заранее предупреждать о Ласкающих миражах. В эту Песчаную крепость ловец попал впервые. Впрочем, тело Великой степи очень велико, и жизни человека не хватит, чтобы ощупать все ее изгибы!

— Нам туда. — Саади уверенно указал в глубокую тень, образованную склонившейся башней.

Под башней шаги зазвенели. Красный зернистый песок уступил место широким мраморным плитам. Бог-сокол равнодушно глядел сверху, из узких бойниц. Бог-пес хищно щерился ему из ниш противоположной стены. Ряды скарабеев застыли на ажурных пилонах внутреннего двора. Четыре открытых саркофага зияли по сторонам от пустой чаши фонтана. В них, вместо украденных покойников, грелись ящерицы. Песок лежал на каменных плитах нежно-розовым слоем, ни один человеческий след не тревожил его естественных узоров. Крепость давно не навещали люди.

— Куда вы идете? Это очень опасно… — циклоп бубнил в спину, но не отставал.

Через узкий проход ловец вывел отряд в следующий внутренний дворик. Между высоких стен эхо шагов металось, как лисица в капкане. Под песком угадывались квадратные плиты.

— Надо поднять, — Рахмани указал на угловой квадратный сегмент, чудом сохранившийся кусок покрытия в изломанном дворе.

Поликрит навалился первый, захрипел, напружинив мышцы. Он так напрягся, что копыта со скрипом стали разъезжаться по гладкому мрамору. Рахмани и черноногий пришли на помощь, зато Кой-Кой, к удивлению Юльки, остался с ней. Удивление ее быстро прошло, когда из образовавшегося лаза стрелой выпрыгнуло чудище с загнутым шипастым хвостом. Чудище задрало заднюю часть тела и угрожающе зашипело.

Циклоп отскочил в сторону, схватился за тесак. Центавр сорвал с бока копье. Рахмани поднял руки. Но «глаз пустоты» действовал быстрее всех. Один взмах, второй… и скорпион разлетелся на куски. Юлька не уловила момент, когда перевертыш спрятал клинки в рукава.

— Хорошая работа, — похвалил Поликрит, тыкая копьем в мертвого хозяина крепости. Клешни гигантского насекомого еще шевелились.

— А как тебе моя работа? — Рахмани указал в яму.

Мраморная плита встала на дыбы. Песок устремился в пролом коварными струйками, но у него не хватало сил быстро засыпать пустоту. Отворились внутренности колодца, кем-то небрежно прикрытого. Вдоль стены вниз спускались неровные ступени. На глубине примерно в сорок локтей чернела вода. Не горькая желеобразная дрянь, в которой едва не потерял кожу циклоп, которая заполняла своим ядовитым дыханием сотни каналов Южного материка, а та самая, темная, непроглядная, как ночь, и зовущая, как жаркая любовница…

Вода Янтарного канала.

— Благодарю тебя за все, дом Саади. — Центавр вскинул кулак в фессалийском приветствии. — Тебя тоже благодарю за все, почтенный друг Кой-Кой. Мы не станем братьями, поскольку центавры не ищут родства с двуногими людьми. Но я горжусь, что нам довелось стоять плечом к плечу.

— Спасибо и тебе, гиппарх. По моим расчетам, ты вынырнешь на полторы тысячи стадиев севернее твоей родины, где-то в реке Дунай, — озабоченно произнес Рахмани. — Береги Камни пути. Ты выручишь за них состояние. Не пытайся нырнуть обратно, что бы тебя там ни ждало. Этот канал очень старый. Он пропустит тебя в одну сторону, и я его запечатаю. Чтобы никто не застрял между мирами.

— Вам обоим известно, как меня найти, — величественно произнес командир фессалийской конницы. — Прощай и ты, Красная волчица. Пусть владыка Зевс защищает тебя.

Юля снова поняла без перевода. Центавр проверил крепление мешков, поудобнее перехватил оружие и скрылся в глубине колодца. Немного позже донесся одинокий всплеск. Черноногий неистово молился своим богам. Кажется, он решил, что угодил в компанию демонов.

— Закроем. — Дом Саади первый навалился на мраморную плиту. — Юлия, теперь ты ведешь нас. Пусть тревоги оставят тебя, не оборачивайся, смотри вперед.

— Куда же мне вести вас?

— Туда, где уршад.

Рахмани произнес последнюю фразу и сразу вспомнил совсем другую дорогу. На ней тоже нельзя было оборачиваться.

Двадцать лет назад он прошел в Проклятый город Сварга по дороге Висельников.

…Мельницу юный воин разглядел почти сразу. Мельница оказалась водяной, только огромное колесо вращалось не под ногами, а на безумной высоте от земли. Оно словно висело, прибитое к лазури невидимыми гвоздями. Тем не менее, это не мешало лопаткам колеса черпать воду в реке, изливавшейся тоже прямо с блеклого неба. Так показалось Рахмани в первый момент.

Пройдя еще шагов двадцать в гору, утопая по колено в пепле, воин оглянулся. Верный Кой-Кой послушно брел по следу, прикрывая спину. У Рахмани что-то случилось со зрением. Позади он оставил неширокую полосу серого пляжа и ленивое колыхание смердящих жирных волн. Позади он оставил щедрое тепло Короны и пристальные взгляды Властелинов, стерегущих границу Гиперборея.

Ледовый океан исчез. То есть, вполне возможно, что он находился где-то поблизости. Порой Саади казалось, что сквозь вонь пожарища прорывается чистое дыхание воды, но зрение упорно диктовало иные реалии.

Бесконечная, тоскливая пустыня до горизонта. Пепельные барханы, пепельные ручьи и овраги. Черепа и обглоданные скелеты в оврагах, тусклый свет Короны, застрявшей между горных кряжей, клекот хищных птиц в вышине.

Рахмани дважды скороговоркой прочел формулу, отгоняющую миражи, но невинное волшебство не помогло.

— Это бесполезно, дом Саади, — подтвердил перевертыш. — Твой путь теперь — только вперед. То, что мы видим позади, — случится через десять тысяч лет. Или случилось тысячу лет назад. Океан отступит, на сотни гязов пустыню заселят ядовитые гады. Таков Гиперборей, он прячется от любопытных между завтра и вчера.

— Расскажи мне… — Огнепоклонник почти добрался до гребня из блестящей вулканической породы. — Ты же был здесь… Что нас ждет впереди?

— Всякий раз тут было иначе, — уклончиво отвечал перевертыш. — Но мельницу я видел. Взгляни, дом Саади, на чем она стоит.

Мельница держалась на перевернутой крыше, собранной из прекрасной желтой черепицы, а точнее — на узкой печной трубе. Печная труба упиралась в один из застывших лавовых пузырей, что еще больше усиливало нереальность происходящего. Выше черепичной крыши тянулись к унылому небу три этажа, с балкончиками, цветущим вьюном и блестящими дождевыми стоками. Еще выше к небу протягивал толстые ноги гранитный фундамент и с противным скрипом вращалось колесо. Ко всему прочему, где-то в небесах болтались клети с зерном, амбары, различные пристройки и лесенки.

Чтобы обеспечить мельницу работой, узкой речке пришлось встать на дыбы и уверенно потечь… в небо. Приглядевшись, Рахмани даже рассмотрел в прозрачных струях сумасшедшего водопада мелких рыбешек. Вся конструкция потрескивала, постанывала, сквозь щели в широких воротах можно было увидеть мощные приводы и кожаные лебедки.

— Каким образом столь тяжелая постройка держится на одной тонкой трубе и даже не раскачивается? А река? Кой-Кой, нам отводят глаза, вода не может падать вверх. Тому, кто это сделал, приходится, наверное, тратить уйму магических сил на борьбу с твердью?

— Город стал другим… — Вместо ответа перевертыш указал куда-то вниз.

Рахмани с трудом оторвал взгляд от вертикальной реки. Оказалось, что скромная со стороны берега горка в двух шагах от него превращалась в глубокий обрыв. Путники забрались на самый край чудовищного кратера. Проклятый город Сварга улыбался им снизу сотней беззубых улыбок. Конечно же, за улыбки Саади принял опрокинутые оконные и дверные проемы. Похоже, внизу дома, как и мельница, стояли на крышах. Или лежали. Или медленно кружили.

В кратер вели две дороги. Одна — аккуратная, чисто выметенная, из желтого камня, спускалась змейкой, терялась среди переулков, чтобы снова вынырнуть у далекого фонтана. Складывалось ощущение, что бледная Корона светит только над этой, приветливой, кукольной дорогой. Края гигантского кратера скрывали влажные клубы мороси. Диковинные, точно вывернутые наизнанку строения города то скрывались в полном мраке, то выплывали, подсвеченные неистовым багровым огнем. Рахмани видел внизу обломки багдадских крепостей и остроугольные здания со шпилями, похожие на соборы генуэзцев. На высоком холме, под немыслимым углом к другим постройкам, торчал маяк. Свет от его линз обшаривал тусклые окрестности. Иногда в пучок света попадали облака… только это были вовсе не облака, а живые существа, вроде летучих гусениц торгутов, с корзинами и вооруженными всадниками на спинах. Громадные воздушные киты неспешно патрулировали над самыми крышами.

— Видишь, не одни мы собираемся охотиться на Трехбородых, — усмехнулся Кой-Кой. — Ну что, спускаемся по плохой дороге?

Плохая дорога… напоминала скорее звериную тропу. Она опасно прижималась к обрыву, затем стремительно обрушивалась вниз, и возле каждого ее крутого поворота в расщелинах белели кости. Однако самое неприятное начиналось внизу, перед громадной перекошенной аркой, намекающей, должно быть, на городские ворота. Там тропа становилась сырой, непроезжей, вдоль обочин тянулись камни и колючие кустарники, а через каждые двадцать шагов…

Рахмани невольно вздрогнул.

— Что там, Кой-Кой? Вдоль дороги дыбы и виселицы? Мы можем спуститься как-нибудь иначе?

— Не только виселицы, дом Саади. Город так шутит с каждым гостем. Впрочем, ты можешь рискнуть и спуститься по светлой дороге…

— Ну, уж нет. — Воин не сомневался, что Властелин пепла выполняет свои посулы.

Он покрепче ухватил мешок с содержимым, о котором предпочел бы не думать, и зашагал вниз. Не думать он не мог. Потому что они шевелились там, в мешке. Они, которых юный воин предпочитал вслух не называть…

— Постой, дом Саади. Мы должны связаться крепкой веревкой.

— Но… тропа достаточно ровная. До первого обрыва еще далеко.

— Не ты нанял меня, дом Саади, а Слепые старцы. Делай то, что я говорю, иначе мы погибнем. Мы можем идти рядом, но если тебе покажется, будто ты гуляешь в розовом саду, только я смогу вытащить тебя из ледяной расщелины.

Рахмани не стал спорить. Довольно долго он спускался первый, пока тропа не стала крута настолько, что пришлось карабкаться с уступа на уступ. Ни один звук не достигал ушей, кроме плеска реки, текущей в небо, и далеких звонких ударов.

— Ты слышишь этот стук, Кой-Кой? Или это только мне мерещится?

— Мне неведомо, что слышишь и видишь ты, дом Саади. Здесь у каждого свои сны. Мне говорили, что это кует оружие Сварг…

— Кажется, это главный бес русов?

Рахмани не мог понять, что происходит. Впервые в жизни он задыхался. Здоровый, закаленный воин, едва разменявший девятнадцатую весну, хватал ртом воздух… спускаясь с горы.

— Кто может знать точно, какие боги покинули русов и осели в Гиперборее? — Перевертыш плюхнулся на торчащий из земли корень. — Дом Саади, давай отдохнем. Кажется, мы внизу. Только не оборачивайся назад, прошу тебя.

Некоторое время они лежали рядом на остывшей вулканической пленке и дышали, как загнанные лошади. За их спиной поднималась почти отвесная стена, без единого намека на пройденную тропу. Впереди — вся в лужах и колдобинах, уставленная орудиями пыток, дорога, ведущая под кривую арку.

Слева на ближайшей виселице болталось существо, весьма похожее на человека. Но не человек. Его трехсуставчатые ноги тряслись в пыточных колодках, пальцы с когтями скребли землю. Веревка глубоко врезалась в шею, но висельника это, похоже, не слишком заботило. Он отрастил себе на правом плече еще одну голову, изящную и миниатюрную, правда, всего с одним глазом. Нежно-розовая кожа на темечке новой головы еще не успела зарасти, в отверстии пузырилась кровь. Тело следующего бедолаги походило на живую карту мира, по его синей коже непрерывно перемещались линии и окружности, а конечности были намертво прибиты к кресту.

Чуть дальше, на виселицах, головами вниз висели две синие женщины. Они непринужденно ворковали, подметая грязными космами дорогу. Завидев путешественников, женщины хором захихикали, обнажив клыки. К их смеху присоединился персонаж на следующей виселице. Коротконогий карлик давно освободился от петли, он сидел на перекладине и обгладывал какую-то птицу, даже не потрудившись ее очистить от перьев. Дальше, на дыбе, корчилась совсем молоденькая девушка, из северных циклопов. Несмотря на то, что ее ноги и руки были крепко схвачены веревками, девушка заливисто засмеялась и показала Рахмани обрубок языка.

— Кой-Кой, что здесь такое? Они балаганщики? Они же все живы!

— В городе Сварга никогда точно неизвестно, где кончается жизнь и начинается не-жизнь, — напустил тумана перевертыш. — Однако не приближайся к ним.

Рахмани прошептал три самые сильные молитвы, его речь была встречена взрывом хохота. Он шел по жуткой галерее, готовясь в каждый миг призвать брата-огня, и решал для себя важную задачу — можно ли случайно убить одного из уродцев, если они уже и так мертвые? Во всяком случае, одноногий висельник, с торчащим в груди колом, довольно метко плюнул в Саади обрубком своего языка. Будущий ловец Тьмы отшатнулся, сражаясь с тошнотой. То, что вначале походило на лоснящийся кусок багрового мяса, в дорожной пыли мигом обернулось противной сороконожкой, длиной с ладонь.

— Ха! — Перевертыш разрубил сороконожку дважды, сразу двумя кривыми мечами. — Что, молодой дом Саади? Разве ты никогда не слышал о ведьмаках из Гленнфиорда? Скажу тебе, они вытворяют вещи пострашнее, чем превратить язык в ядовитое насекомое!

Саади только покачал головой. Много позже, став убийцей ведьм на службе у Папы, он вспомнит этот случай. Вспомнит и посмеется над тем, каким неопытным юнцом явился в Проклятый город…

Напротив пустой дыбы на крюке висела круглая клетка, вся утыканная кольями, направленными внутрь. Там рыдали два создания, издалека похожие на помесь жабы с человеком. На значительном удалении от клетки стояла плоская чашка с тухлым мясом, над которым роились мухи. Время от времени одна из женщин-жаб выстреливала липким языком на расстояние в пять локтей, подхватывала гнилые лохмотья и отправляла в безразмерный рот.

Рахмани старался никого не замечать. На всякий случай мысленно проверил, не забыл ли указания Слепых старцев. Учитель предупреждал: одна ошибка — и Проклятый город не выпустит обратно. Будешь вечно бродить по его вывернутым улицам, даже после смерти. И единственным способом выбраться тогда станет… напасть на свежего путника.

Главное — не оборачиваться. Обернувшись, можно забыть, зачем пришел.

— Дом Саади, берегись! — Перевертыш взвился в воздух, моментально распадаясь на десяток огненных вихрей, по которым так тяжело попасть из арбалета, — излюбленный прием «глаз пустоты».

Юный парс хотел спросить, что случилось, но его горло уже обвила удавка.

— Домина, я чую нюхача.

— Только этого нам не хватало! — Я мысленно занялась игрой в чет-нечет. Если Кеа не ошиблась, а Кеа никогда еще не ошибалась, то нюхачи непременно захотят пообщаться. Или хозяева нюхачей. Иначе не бывает, так гласит неписаный кодекс дорог, его соблюдают равно на всех трех твердях. Если нюхачи почуяли друг друга, даже самый свирепый хозяин не смеет им отказывать во встрече. Даже война не может служить препятствием. Другое дело, если нюхачи давно знакомы и им нечего сказать друг другу. Кстати, если на то пошло, жирные ленивые груши и не нуждаются в болтовне, они прекрасно общаются на огромных расстояниях, играя на запахах собственного тела. Человеку с обычным обонянием никогда в жизни не догадаться, что его нюхач не спит, а треплется с собратом, находящимся за тремя стенами, в стане врага.

Поэтому умные правители не мешают уроженцам Плавучих островов. А если они вдруг пожелают спариться, это вообще великое счастье и удача! Даже очень богатые архонты не откажутся от малютки, за которого платят золотом по двойному весу…

— С кем нюхач? — спросила я как можно более равнодушно.

Тут Кеа меня озадачила.

— Нюхач спит, — угрюмо сообщила она. — Это мужчина, намного старше меня. В его крови слишком много рома. Ручаюсь, что его подпоили. Могу сказать одно: нюхача несут женщина и много мужчин. И они приближаются, домина.

— Они маги? Ведьмаки? Обычные или с крыльями?

— Женщина — странная… — Кеа задумалась. — Мужчины тоже. Носят в себе зверей.

— Как это? — Мне стало нехорошо. Мне всегда становится нехорошо, если я что-то не могу объяснить.

— Оборотни, но не кровопийцы. Не мертвяки, живые. Они носят в себе зверя, но не выпускают его. Никогда не видела такого, домина. А ты?

— Я много чего не видела…

Мне припомнились давние разговоры с Рахмани. Очень давние разговоры. Когда-то в юности он спас меня из плена. Он тогда впервые охотился за живым Камнем пути и нанял себе в помощники дружину норманов. Мне смутно припоминались эти волосатые гогочующие чудовища. Кажется, они умели хранить в себе волков? Или я перепутала?..

— Ты хочешь говорить с нюхачом? — в лоб спросила я.

Кеа выплюнула три финиковые косточки, прежде чем соизволила ответить.

— Если это враги, я предупрежу тебя, домина.

— Если ты меня не предупредишь…

— Я знаю, ты меня зарежешь.

— Как замечательно, что мы понимаем друг друга, — сказала я и отправилась в сторону игорных домов.

На этом становище, у поворота на Агру, даже в сезон дождей собирается до тысячи путников и торгашей всех мастей. Так сложилось, что многие поджидают своих или перепродают товар прямо тут, у поворота на Агру, или становятся в очередь к имперскому Янтарному каналу. Сегодня с утра мы имели все шансы затеряться в громадной толпе. В саму Александрию праздным гулякам попасть почти невозможно, надо получить особый ярлык. А сам канал в этой Александрии, по слухам, пропускает очень медленно. Его единственное достоинство неоспоримо — канал выплевывает тебя на Хибр, в пределы славного торгового города Ашшура. То есть прямо в лапы султаната! Естественно, нам втроем не следовало и на тысячу шагов приближаться к пруду, который сторожили лучшие псы империи. Нам не стоило даже пытаться.

Именно поэтому я ждала гусениц из страны Бамбука.

Официально греки в состоянии войны лишь с Горным Хибром, но на деле в поединок втянута половина мелких и крупных монархов обеих твердей. Шпионы и слухачи обеих сторон пасут почти все крупные каналы. Невозможно заморозить торговлю, даже в период самой яростной войны, но очень легко обвинить честного купца в контрабанде оружия…

После второго гонга сотни повозок ринулись к колодцам оазиса, в надежде переждать жаркий день. Нас с Анатолием это вполне устраивало. За пару медяков мы выторговали место под тентом, где мальчишка, сын слепого Парнаджа, взялся стеречь наши вещи. Мальчик меня не узнал, но я неплохо ладила с его отцом. Парнадж держал тут лавку и ночлежный дом много лет и пользовался доверием. Я шепнула мальчику пару слов, после чего могла быть спокойна за поклажу. Двое рабов остались охранять ковер. Слепой Парандж грел косточки снаружи, он улыбнулся, когда мы прошли мимо. От таких ловкачей скрываться бесполезно. Поэтому я громко представилась повитухой из Бомбея и спросила на македонском, где можно напиться. Парандж мигом все понял, он дал нам мальчика в провожатые, заодно объяснил, где какие развлечения можно купить, и обещал накормить обедом спустя меру песка. Когда подойдут еще два торговых каравана из Бхубанешвара…

— Слушай, домина, вокруг нашей эээ… подстилки спят такие воровские рожи, — зашептал мне лекарь, когда мы выбрались из-под тента. — А мы там бросили оружие и одежду…

— Мы не бросили, а заплатили деньги за хранение. У Паранджа, конечно, нет нюхача, но у него есть несколько превосходных летучих собак с подрезанными крыльями. Их ослепляют новорожденными и тренируют нюх. Такая псина найдет твой платок в трех днях пути отсюда. Вора отвезут в крепость и кинут в яму с нечистотами. Поверь мне, никто из постояльцев Паранджа не ворует.

Мы отстояли очередь к колодцу, чтобы умыться и наполнить бурдюки. Ромашка следовал моим приказам, изображая послушного слугу, но любопытство его постоянно выдавало. Он крутил головой, как молодой семихвост, охал и цокал языком при виде самых обычных вещей. Он перестал мыться, когда к желобу пришла колонна прокаженных.

— Они тебя не тронут, — засмеялся мальчик Паранджа. — Они будут пить последними, даже после верблюдов.

Так и произошло. Связанные веревкой с бубенцами, понурые фигуры в капюшонах покорно ждали, пока напоят скотину. Затем своими изувеченными клешнями набрали воды и, позвякивая, пошли дальше. Естественно, никто и близко не подпускал их к палаткам.

— Восемнадцать человек, — заохал лекарь. — Куда же они пойдут, если их не пускают даже в тень? Они погибнут на солнце!

— Они не погибнут. Они идут к Ганге, в священный город Бенарес. Там на берегу есть колодец, в котором пятьсот лет назад купался Просвещенный. С тех пор все больные кожей стремятся омыться в колодце.

— Далеко им идти?

— Двадцать дней. Или тридцать. Если успеют до сезона дождей.

— И как колодец… помогает? — не слишком доверчиво осведомился лекарь.

— Помогает то, во что веришь. Во что ты веришь, Анатолий?

Он погрузился в себя не хуже ришекешского йога, но так и не ответил. Спустя меру песка он снова дергал меня за рукав, прямо как ребенок.

— Это и есть гусеницы?

— А, это шерстистые, мелкие! На них ездят желтошапочники, торгуты. На такой гусенице едва перевалишь хребет Сихоте!

— Ничего себе мелкие! — Он завороженно следил, как, цепляя лохматыми лапками песок, тяжелогруженные гусеницы уползали на север. Караван торгутов свернул с главного пути в сторону Гималаев. Им предстоял нелегкий путь вдоль предгорий, на восток, затем два Янтарных канала, пока удастся вынырнуть в родном Каракоруме. Если бы погонщики были из родового дербета ламы Урлука, я бы плюнула на скрытность и пошла здороваться. Высокий лама Урлук воспитывал меня в детстве, в его родном становище я нашла первого уршада. Но окантовка кафтанов и желтых шапок говорила обратное. Эти торговцы и всадники, скорее всего, были нукерами Синей Орды.

Ромашка, тем временем, надолго прилип к ограде, там, где стравливали боевых кабанов.

— Хорошо, пойдем, поставим пару драхм. — Я рассудила, что лишние знания наших обычаев мальчику не помешают.

Зря мы туда пошли. Очень зря.

Лучших, широкогрудых и поджарых, кабанов, как всегда, привезли меднолицые горцы из Катманду. Они поили своих зверюг забродившей сомой, надевали им на клыки стальные лезвия с запрещенным трехграным сечением и использовали магию. Магия на Шелковом пути под запретом, но ее слабый аромат повсюду. Невозможно запретить дышать.

В шатер набились зрители. Узкобородые ассирийцы, сигхи в шелковых чалмах, говорливые черкесы в бурках, лысые йоги из Махтуры, меднолицые тибетские ламы, тощие цыгане с колокольчиками и еще масса людей, чью национальность я бы не взялась определить. На местах для чистой публики расположились пузатые генуэзцы в бархатных беретах, венецианский дож со свитой, знатные кудрявые греки в тогах и увешанный золотом гарем какого-то южного магараджи.

— С ума сойти, у них даже в ноздрях золото, — бормотал Ромашка. Он крутился и совал свой нос повсюду, словно впервые увидел людей. — Домина, а кто эти, с вытянутыми ушами? Домина, а эти — зачем они красят лица белым?..

Против непальцев ставили на сиамских ленивых кабанчиков, и, чтобы разогреть публику, монголы притащили трех крупных бойцов в мешках. Однако толщина свиньи вовсе не означает силу или ловкость. Все их старые трюки меня давно не занимали, но Ромашка затрясся от волнения и решил поставить пять медяшек на сиамца. Это было так глупо, что на нас стали пялиться и показывать пальцами. Я встретила две или три знакомые рожи, но, к счастью, в обличье северной девы они не могли меня узнать. Прикрывшись веером, я изображала знатную даму, пока Ромашка расставался с карманными деньгами.

— Домина, я чую нюхача, — еле слышно пропела Кеа из корзины. — Этот мужчина проснулся, он близко. Очень скоро мы встретимся, потому что его хозяйка хочет этого…

— Этого только не хватало. — Я продолжала заученно улыбаться монгольским гостям. Торгаши, солдаты, слуги вопили и подскакивали вокруг барьера. Даже парии, уборщики выгребных ям и сжигатели трупов, радовались зрелищу. Непальский кабан, тем временем, выпустил кишки своему розовому толстому родичу, который был в два раза крупнее. Ромашка стал беднее еще на пять драхм, но, похоже, это его не остановило.

— Откуда нюхач, ты можешь сказать? — Я небрежно облокотилась о корзину, следя за обоими выходами из шатра. — Если он работает на таксиарха, нам лучше бежать, пока не стало слишком поздно.

— Нет, этого нюхача везут с дальнего северо-запада, — немедленно отозвалась Кеа. Я едва слышала ее булькание сквозь свист и хохот зрителей. — Никогда не слышала запаха этих людей. Внутри каждого зверь спит, свернувшись, как крошечный зародыш. От их вожака пахнет волком. Они недавно вынырнули из Янтарного канала. Они везут кость… много необычной кости. И необычные шкуры, очень крепкие, необычные шкуры. Никогда не видела зверя, которому принадлежит такая шкура…

В соседнем шатре зрители завопили так, что с дерева в испуге свалилась парочка бандерлогов. Там хромой Пхи-Пхи стравливал петухов. Драки петухов собирают еще больше богатых дурачков, чем кабаньи ристалища. И хороший петух стоит дороже кабана. Хитрый слепец Парандж мне когда-то рассказывал, каким образом коварный сиамец Пхи-Пхи всегда остается в выигрыше. Он связывает молоденьким петушкам крылья, затем веревкой привязывает их к собаке и заставляет пса бегать по кругу. После кувшина песка петухи валятся, у них разрываются сердца. Тех, кто выжил, Пхи-Пхи кормит особо, но все равно каждый день принуждает бегать. Их ноги становятся крепкими и твердыми, как черное дерево. Никто из противников Пхи-Пхи не додумался еще бегать вместе с петухами.

В нашем мире побеждает не тот, кто сильней, а тот, кто лучше соображает.

— Кеа, ты же не все сказала?

— Не все… — Нюхач помедлил. Мне не нравится, когда нюхач сразу не может найти причину своего недовольства. Это значит, что обоняние столкнулось не просто с чем-то незнакомым, а с явной враждебной силой. Например, с чужим колдовством.

— Я сказала не все, домина… Эти люди будут здесь через пару кувшинов песка. Их кони устали и хотят свежей воды. Они везут оружие, аркебузы. Женщина с ними… очень плохая женщина. Она колдунья с Зеленой улыбки. Она очень злая. Но нюхача она любит. Нюхач живет у них в большом почете. Он уже предупредил хозяйку о нас…

Пока я раздумывала, не рвануть ли обратно в горы, Толик Ромашка неожиданно перешел в наступление. Лекарь с четвертой тверди не переставал меня удивлять. Он за меру песка сумел разгадать ту хитрость, с помощью которой непальцы облапошивали путников десятки лет. Их черный стриженый кабанчик располосовал горло еще двоим претендентам, поэтому в следующей схватке никто не пожелал ставить на полосатого клыкача, привезенного айнами. Зазывала громко проорал условия, всячески расхваливая новичка, но ставки делали только на фаворита. Ромашка протолкался ко мне и спросил, могу ли я узнать, сколько еще кабанчиков осталось в живых. Я узнала и ответила: на сегодня всего две штуки. Включая того полосатика, который уже бился в своем загоне и пускал слюни, предвкушая драку. Он был ниже и заметно слабее черного «непальца», и клыки его были заметно короче.

— Этот полосатый победит, — заявил вдруг Ромашка. — Они нарочно подстроили так, чтобы на него не было ставок. Домина, у меня осталось сорок драхм, я буду играть…

Мне стало смешно. Я могла бы купить весь этот балаган, вместе с подставными игроками, наушниками и вышибалами. Я сказала Толику, что кредит в моем банке для него не закрыт, и тогда он взял у меня еще двести драхм. Это было более чем серьезно.

— Нет, нет… — Ромашка явно что-то замыслил. — Я поставлю в последний момент, когда претендента уже выпустят на арену.

Он сделал именно так, как сказал. И тут, внимательно наблюдая за мальчиками в загоне, я заметила то, на что раньше никогда не обращала внимания. Пока зазывала демонстрировал достоинства фаворита, мальчик чем-то быстро мазнул по клыкам полосатого кабанчика. Затем он отворил первую калитку и ударил полосатика камчой. Айны завопили хором, когда их выкормыш рванул по узкому коридору.

В этот миг Ромашка протолкался к барьеру и шмякнул на стол мешок с деньгами. Мальчик с пером за ухом и мелком в руке принял ставку. Распорядитель важно кивнул, но слегка обалдел, когда понял, сколько денег на кону. Физиономия зазывалы вытянулась, непальцы быстро переглянулись. Но отступать им было поздно, звери уже сцепились.

В проходах между перильцами зрители набились так, что к выходу никто не смог бы протолкнуться. На скамьях для чистой публики забыли, как дышать. Весть о чудовищной ставке мгновенно облетела все шатры. К нам сбежались даже водоноши и забойщики скота.

Наверняка клыки полосатого обмазали ядом, потому что черный фаворит свалился и захрипел после первого удачного удара. Полосатый тоже истекал кровью, но уверенно держался на ногах.

— Наших четыре тысячи драхм. — Ромашка запрыгал от радости.

Такого выигрыша становище не помнило много лет. Кто-то кричал, что последний раз пять тысяч драхм выиграл двадцать лет назад принц из Колькатты, когда еще разрешали поединки слонов. Другой кричал, что все подстроено, и он будет жаловаться наместнику. Дети визжали, не понимая, что произошло. Из шатра с боевыми петухами зрители перебегали к нам, огорчаясь, что пропустили самое важное. Среди непальцев начались нервные припадки. Одни визжали, что их надули, другие шумно хвалили моего лжеслугу, надеясь на дармовую выпивку, третьи вопили, что все подстроено. Естественно, все было подстроено. Весь выигрыш должен был достаться двум-трем подставным, но Толик помешал им сорвать куш. Непалец долго пыхтел, изо всех сил затягивая выплату денег. Но деваться ему было некуда, слишком много свидетелей собралось вокруг. Я шепнула Толику, чтобы он не вздумал покупать проигравшим выпивку или шишу. Этот сброд так устроен, они не ценят добра, а любое расположение воспринимают как слабость воли. Впрочем, так устроен всякий озлобленный нищий народ…

Мы покинули арену, нагруженные серебром, и отправились на поиски еды. Немного риса и овощей нам совсем бы не повредило. Под тентом гостеприимного Паранджа к нам пыталась приклеиться свора мошенников. Лекарь забывал кушать, он разглядывал этих людей с таким видом, словно его знакомили с членами королевской семьи. Вначале приперся бродячий торговец целебными травами, я его разоблачила и опозорила за пару песчинок. Вот дурень, вздумал тягаться с Красной волчицей! Затем явился человечек в красной чалме с тремя глиняными пиалками. Он занимался скучной и древней, как мир, работой — уговаривал отгадать, под какой из пиалок спрятан перстень с сапфиром. Против перстня, стоившего нескольких быков, предлагалось поставить сущую ерунду, несколько медяков. Поэтому, как всегда, нашлись скучающие люди, готовые подарить свои деньги. Тут доктор Ромашка удивил меня вторично. Глядя на игру, он тихонько произнес фразу, которую чуть позже произнесла и Кеа. «Кольца под чашками нет».

Человечек в красной чалме стал брызгать слюной и кричать, что он сам из древнего рода брахманов, и что его только что смертельно оскорбили. Пока он голосил, я жевала сладкий картофель и следила, как вокруг нас стягивается кольцо. Наверняка эти ловкачи вознамерились отобрать выигрыш у слабой женщины и ее щуплого слуги!

— Переверни чашки! — сказала я, поднося к горлу «брахмана» кинжал. Одновременно я изогнулась «пьющим аистом» и угодила пяткой в зубы тому, кто уже лез к Толику в корзину. Ромашка тоже не сплоховал, шустро извлек меч и крутанулся, освобождая пространство. Кому-то он слегка порезал одежду. Не стоило так поступать, но вся эта шваль моментально отхлынула. Чашки перевернули. Старики, мирно курившие кальян под тентом, сердито заворчали. Я тихо сказала Толику, чтобы он купил всем пива, свидетели нам теперь очень были нужны. Жулик пытался рыпаться, но я положила его на пол, рожей в пыль, и приказала слугам отыскать перстень. Мальчика послали за оценщиком и за местным нациром.

И меры песка не прошло, как явился нацир. Важный, надутый, в сопровождении четверых стражников. Напившиеся дармового пива свидетели в один голос указали на виновного в обмане и подтвердили попытку мошенничества. Примчался оценщик и подтвердил, что перстень фальшивый. Впрочем, я и не сомневалась.

— Что с ним сделают? — всполошился Толик, когда плута связали и вместе с чашками увели к дворцу мытаря.

— Его кинут в яму, но скорее всего — ненадолго. Его дружки выкупят его, и он снова будет дурачить глупцов.

Я повернулась к своей остывшей еде, но толком пообедать мне сегодня было не суждено.

— Домина, караван сегуна в сорока британских милях отсюда. Но люди с нюхачом в тридцати пяти милях. Они придут раньше, они торопятся. Их шестеро, и с ними страшная женщина. Теперь я знаю твердо — они искали не нас, а дома Саади.

— Так какого же дьявола?..

— Ты впитала его запах, домина. Ты навсегда впитала запах ловца Тьмы.

Кой-Кой без улыбки отдал девушке кривой кинжал. Юля несла оружие несколько на отлете, боясь порезаться. Рукоять приняла форму ее ладони, руны ползали под пальцами, выстраиваясь в цепочки. Клинок все время что-то говорил, но даже хозяин не знал этого языка… Юля и прежде видела, на что способно это лезвие. На привале перевертыш распарывал в воздухе три подброшенных кусочка ткани.

Пожилая Красная волчица ожидала спутников в тени ворот, там же, где ее оставили. Она никак не отреагировала на исчезновение центавра, зато живой клинок перевертыша в Юлькиной руке ее возбудил не на шутку.

— Веселая у нас компания, — прошептала ведьма. — Осторожнее с этим металлом, девочка. Этот металл помнит все, что с ним было.

На вершине бархана Юлька невольно сощурилась. Ветер с юга приносил грохот и еле заметные толчки.

— Что я должна увидеть, дом Саади? Я вижу только белые домики и пески. Еще я вижу далеко три реки. И еще… кажется, это снова Ласкающий мираж.

Саади вылил ей на макушку еще немного воды, но пить не позволил.

— Мираж далеко, пройдет стороной. А это каналы, не реки. Их когда-то вырыли черноногие. Уршада ты не увидишь, Красные волчицы чуют уршадов так же, как дромадер чует воду на глубине в сотню локтей. Постарайся его нащупать сердцем, печенью, коленями.

— Я помогу ей, — прошипела одноглазая ведьма. — Жаль, что у нас с собой нет грибов… Грибы помогли бы ей. Неизвестно еще, добрый уршад побывал в фактории или злой…

— Как это «добрый»? — изумилась питерская ведьмочка. — Разве добрый может убивать?

— Добрыми мы называем тех, кто погибает сам и больше не размножается. Большинство уршадов добрые, иначе людей бы давно не осталось…

— Толик прав, это как раковая опухоль, — вздохнула про себя Юлька. — Хоть бы нам достался добрый!

Миновали покосившуюся пристань. Вода давно отступила, и доски на сваях сиротливо торчали посреди обнаженного русла. Белые соляные узоры скрипели под ногами. Ветер тянул жалобную песню, пользуясь гулким пересохшим деревом, как струнами.

— Смотри вперед… не глазами! — поправила колдунья.

— Но я еще… — Девушка запнулась. — Мне кажется…

— Ты его видишь?

— Там впереди, за барханом… человек. Нет, мне не кажется, он вполне здоров.

— Что там такое, впереди? — Саади повернулся к циклопу. — Похоже на деревню. Я никогда не ходил по перешейку с этой стороны.

— Еще одна старая фактория из Лондиниума, — черноногий сплюнул. Слюна с шипением испарилась на красном песке. — Пока первый канал не обмелел, они водили баржи в обход оазиса Амона, прямо до Александрии. Если там есть живой, наверняка он заразен. Попросите Красную волчицу, пусть пойдет и выпотрошит его.

— Непременно, — пообещал Рахмани.

С вершины дюны он в последний раз оглянулся на далекие джунгли и на Песчаную крепость. Крепость торчала из багровых отложений, как последний больной зуб. Под напластованиями красного песка ловец ощутил еще один зародыш Янтарного канала. Рахмани подумал, что пройдет немного времени, совсем немного, и каналами на перешейке уже никто не сумеет воспользоваться. Станет слишком глубоко копать.

Впереди, на многие тысячи гязов, расстилалась пустыня. Настоящая пустыня, а не преддверие ее. Три рукотворных канала расходились веером от главного русла. Они разрезали мертвое тело перешейка уже много веков. Рахмани слышал легенды о фараоне страны Ра, который угробил сорок тысяч своих подданных, чтобы вырыть эти каналы. Когда-то по ним свободно проплывали галеры с восемью рядами весел. Когда-то по берегам шумели финиковые рощи и охотились львы. Когда-то черные женщины вертелись в бешеных танцах на плоских крышах своих домов, но все кануло…

Рукотворные реки засолились, стали непригодны для питья и для промысловой рыбы. Веселье и работа, дети и праздники — все они отступили южнее, к пресным озерам, или на запад, к факториям греков.

— Здесь живут циклопы? — Юлька тревожно оглянулась. — Эти хижины… они слишком большие для обычного человека.

— Жили когда-то. — Рахмани не мог объяснить, что ему не нравилось. Фактория состояла из десятка белых башенок, крашенных известью, сужавшихся кверху. Некоторые наполовину занесло песком. На крышах оправляли перья стервятники. Забор повалился. Под красноватой пылью еще угадывалась дорожная развязка, здесь телеги не так давно сворачивали к пристани. У колодца кружили песочные лисицы. Мертвый городок, заброшенные дороги. Впрочем, за белыми одинаковыми домиками находилось нечто, никак не вписывающееся в голый пейзаж.

Словно исполинской пяткой раздавили железную паутину вместе со сгустками слюны неведомого космического паука. Продавленные, покореженные квадраты, шестиугольники и овалы тянулись на сотню метров. Под ними в окаменелом песке зияли норы местных обитателей.

— Что это? — Юльке почудилось нечто знакомое в нагромождении ржавых конструкций.

— Это вокзал, — Рахмани употребил вполне понятное слово. — Вокзал строили англы из Лондиниума. Я имею в виду тех англов, что обитают на Зеленой улыбке. Надеялись выстроить тут город. Они вечно пытаются брать подряды у местных вельмож… и сама видишь, чем это заканчивается. Великая степь отторгает любую технику…

И сразу же все стало на свои места! На склоне дюны покоился кусок громадной арочной крыши, почти такой же, как на Николаевском вокзале в Питере. Крышу наполовину занесло песком, большинство стекол растащили бедуины по своим деревенским нуждам.

— Там человек. — Девушка уверенно ткнула пальцем в самую высокую башенку деревни. — Он болен, но… не уршадом. Он очень старый.

— Ах, это чиновник из британской фактории, — хихикнул циклоп. — Он отказался уезжать, когда Лондиниум расторг договор с имперским наместником в Мемфисе. Чиновник нашел себе женщину из вуду, она защищает его от миражей. Он поддерживает колодец, к нему заходят за водой. Незлой человек, но сумасшедший. Один живет, один верит, что сюда вернутся рельсы и стальные колесницы.

— Ты знаешь, что такое «рельсы»? — удивился Рахмани.

— Я продавал гоа-гоа-чи на Зеленой улыбке, — горделиво подбоченился циклоп. — Я видел рельсы в Лондиниуме. Но стальной колесницы я так и не дождался. По нашему следу пустили монахов-доминиканцев. У них был нюхач. Они преследуют и убивают всех, кто не похож на англов.

— Да, эти ребята мало кого любят, — согласился Рахмани, с новым интересом оглядывая отважного черноногого купца.

— Там живые, — сказал Кой-Кой. — Пахнет хлебом. Моя мать так же пекла хлеб.

— Тут нечего делать, — заявила Красная волчица.

Ловец Тьмы решительно обогнул глиняную башню.

Под навесом лениво пережевывали сено двугорбые. Женщина в черном халате пекла в тандуре лепешки. Заметив Саади, она опрометью кинулась в дом. За плотной занавеской, у письменного стола, сидел лысый старый человек. Письменный стол, глобус Великой степи, перья, счеты, навигационные приборы настолько дико смотрелись среди дикой пустыни, что Рахмани зажмурился и быстро прочитал оберег. Но видение не лопнуло и не сместилось.

— Вы слышали, что неподалеку объявилась сахарная голова? — Рахмани заговорил с чиновником на языке папского двора.

Британец оторвал обветренное лицо от бумаг, его воспаленные, замутненные опием глаза бессмысленно блуждали. Наконец, забытый всеми чиновник взял себя в руки, зашелестел документами.

— Здесь все гибнет, все… От оазиса Амона до Гизы гибнут все фактории… Дорогу на Мемфис затянуло… миражи сожрали караван с техникой… Мы ждем подкрепления, лорд Бакен убит… Кто вы такой? Хотите купить воды?

— Я — друг. — Саади переглянулся с перевертышем. — Вы слышали, что на факторию черноногих напал уршад? Это в паре миль отсюда, за дамбой. Вы должны были слышать. Кто-нибудь бежал оттуда?

Лысый британец молчал, уставившись в одну точку. Его пальцы перебирали страницы бухгалтерских книг. За войлочной портьерой шептались дети. Суховей с пилящим звуком подтачивал решетку на узком окне.

— Лорд Бакен выписал чек… миражи окружили… но у меня есть девочка… мы дождемся новую партию… достаточно взорвать дамбу за Кладбищем рыб…

— Пойдем, он нам не поможет. — Ловец со вздохом выбрался на жару. — Он ждет своих, но они не вернутся.

— Куда нам дальше? — спросил Кой-Кой у циклопа.

Черноногий показал направление, но старая волчица внезапно заупрямилась.

— Нет, там пусто… я слышу что-то плохое вон там, за этой горкой.

— Но мне лучше знать, где я оставил баржи, — возмутился черноногий. — К фактории Аакха лучше идти под прикрытием дюн!

— Ты хотел нанять Красную волчицу, и ты ее нанял, — напомнил Рахмани. — Веди нас, волчица.

По широкой дуге, перешагивая скрюченные рельсы, обошли разрушенный вокзал. Саади многое повидал, но такое зрелище открыл для себя впервые.

Кладбище рыб располагалось за высокой дамбой, отделявшей воды судоходного канала от системы мелких прудов. Красные пески уступили место розовому кварцу. Выбеленные ветрами ребра рыбы Валь обнимали пустоту. Хвостовые позвонки застыли в последнем напряженном усилии, когда титан выпрыгнул из воды. Рядом из скопища розовых кристаллов торчали острия другого скелета и ошметки кожи, толстой, как кожа слона. Пологий берег канала населяли тысячи мелких трупоедов всех мастей. Они месяцами грызли мертвечину, ожидая, пока очередной стареющий гигант не совершит самоубийство.

Отсюда же, с высоты, стала заметна фактория, недавно уничтоженная уршадом. Она располагалась на берегу следующего канала, он был вдвое шире предыдущего. Ни одного дымка у ленивой полосы серой воды. Ряды складов, распахнутые двери, пустые причалы, приспущенный флаг, несколько привязанных живых ослов. Кажется, у причалов застыло несколько барж и, как минимум, одна живая рыба. Вдалеке, на глади канала, виднелись черные точки, это двигались другие караваны.

Торговля не прекращалась, но Рахмани знал, что больше ни один из черноногих не пришвартуется в фактории. Они поплывут дальше, до оазиса Сивы, Амона, или до выхода в Нил, даже если им нужен отдых и не хватает воды. Пока в фактории не объявится Красная волчица, или вуду, или иной знающий маг, и не поднимет на башне белый стяг освобождения. Но Рахмани также прекрасно знал, что в подобных случаях не приходилось рассчитывать на новую жизнь для погибшего селения.

Никто толком не представлял, как размножаются сахарные головы в отсутствие людей. Возможно, спорами или семенами, или через птиц. Потому что мертвых птиц с высосанными внутренностями тоже часто находили в убитых деревнях. Большой город имело смысл спасать, туда призывали много колдуний и еще долго следили, не объявятся ли смертоносные личинки. Факторию никто спасать бы не стал, дешевле построить новую…

— Что это? — Юлька замерла на гребне бархана.

— Это ребра рыбы Валь.

— Их тоже сожрал уршад?

— Нет, нет. — Черноногий впервые улыбнулся, когда ему перевели вопрос. — Рыбу Валь никто не ест, кроме людей. Но иногда она сама хочет умереть, и тогда ее нельзя спасти. Она больше не слушается погонщиков и кидается на берег.

— Рыба?.. Но там настоящие киты… — Сощурившись, девушка разглядывала невероятные просоленные кружева. Налетавший с юга знойный ветер наигрывал на костях и пел скрипучие песни. На востоке, в дрожащем мареве возник очередной мираж — серебряные минареты, ступенчатые дворцы и парящие исполинские фигуры с крыльями…

— Нет, они намного больше кита, я видела наших китов по телику и в музее. Как же люди сожрали столько китов?

— Этих рыб никто не ел, — мягко перевел слова циклопа Рахмани. — Их было много. Они приплывают сюда умирать. Так повелось, это место называется Кладбищем рыб. Иногда детеныша рыбы Валь может медленно убить гоа-гоа-чи, за которыми охотился наш трехглазый приятель. Личинка забирается под кожу, когда еще может прогрызть ее, и жрет рыбу изнутри, это немного похоже на уршада. Только дракон гоа-гоа-чи не хочет убить рыбу, ему просто нужна пища… Но сюда приплывают не детеныши, а старые рыбы, очень старые. Они заранее знают, где умирать.

— У них есть руки?

— Это кости от плавников. У рыбы Валь большие плавники, похожие на пальцы. В этих каналах никто не может плавать, кроме рыбы Валь. В них невозможно утонуть, соль вытолкнет тебя на поверхность, но нужны широкие плавники, чтобы грести.

Юлька поглядела налево, поглядела направо. На фоне искрящихся соляных барханов виднелись скелеты еще четырех громадных китов и останки перевернутой баржи.

— Они пошли туда. — Девушка уверенно указала на каменистую тропу, еле различимую на гребне дамбы.

— Кто пошел туда?

— Их трое. Они… они несут в себе это… — Она никак не могла выговорить страшные слова.

— А там? Там, на берегу, кого ты чуешь, волчица? — Черноногий все никак не мог успокоиться, его волновали брошенные в фактории товары.

— Представь, что ты уже внизу, — тихо посоветовал Саади. — Закрой глаза, если так удобнее.

Старая волчица с непонятной улыбкой наблюдала эту сцену. Она не делала попыток вмешаться.

— Отстаньте от меня, дайте подумать! — Девушка сердито вывернулась из-под руки Рахмани, отошла в сторону и решительно уселась на камень. Правда, почти сразу же вскочила, взвыв от ожога. Но никто из мужчин не засмеялся. Напротив, они деликатно отвернулись в сторону.

— Передайте ему… на берегу, там, где склады, живых нет. И уршадов тоже нет, — добавила девушка. — Зато те, кто убежал по дамбе… они… как бы сказать?.. я вижу их целиком черными внутри. Они очень торопятся.

— Тогда — вперед?

— Нет, не вперед… — разогнулась старая волшебница. — Мы спустимся в факторию. Пусть мужчины ждут нас. Там могут быть…

— Подарки? — криво усмехнулся Кой-Кой. — Хочешь подзаработать?

— Здесь вам не Хибр, — показала клыки одноглазая ведьма. — Здесь слово женщины весит больше, чем пердеж любого хвостатого осла. Я уважаю твой род, перевертыш, но не мешай мне делать мою работу. Иначе я уйду.

— Прошу тебя, не уходи! — Черноногий едва не повалился на колени.

— Тогда ждите нас. — Волчица плотнее запахнула платок.

— А вы не возьмете нож? — жалобно спросила Юлька. Клинок, доверенный Кой-Коем, бесновался в ее в потной ладони. Сердце бешено колотилось.

Предстояло идти туда, куда никто на этой планете, кроме ведьм, не ходил.

— Нож нужен для того, чтобы лечить, чтобы возвращать к жизни, — ухмыльнулась ведьма. — Для того, чтобы убивать, оружие ни к чему.

…Рахмани хрипел, пытаясь освободиться от удавки. Позади лязгнул металл, что-то мокрое ударило воина в спину, и петля ослабла.

— Дом Саади, беги!

Ловец еще не успел понять, кто на них накинулся, но ноги уже понесли его инстинктивно вверх, по стволу кривого, змеящегося дерева. Дерево росло вплотную к дороге. Ловец даже не скинул петлю с горла, настолько быстро все происходило.

Врагов оказалось, по меньшей мере, пятеро. Двое тут же легко погнались за Саади по черному скользкому стволу, двое накинулись на Кой-Коя, а один, самый неуклюжий, радостно причмокивая, занялся мешком с Зашитыми губами.

Возможно, четверо из них когда-то были людьми. Потерявшись в Проклятом городе или позабыв условия договора, они так и не смогли умереть. Первым лез, выкрикивая хриплые угрозы, солдат неизвестной армии, в форменных лохмотьях, с деревянной ногой и ржавым трезубцем вместо правой руки. Из его беззубой пасти при каждом вопле выплескивалась черная дымящаяся жижа. За служивым спешила широкоплечая чернокожая женщина с распущенными зелеными волосами. Очевидно, женщина недавно утонула, в ее кожу вцепились рачки, по глазам ползали улитки. Вместо одежды несчастная утопленница нарядилась в рваный гобелен. Она не удержалась на скользком стволе, свалилась в грязь и принялась с невероятной ловкостью швырять железные обломки и куски пушечных ядер. Второй ее бросок едва не стоил Рахмани жизни.

Саади пустил им навстречу ревущего фантома, вооруженного громадным кривым бебутом. Второго фантома он заставил прийти на помощь перевертышу, а сам спрыгнул с дерева в другую сторону. И очень вовремя — пузырящаяся тварь желтого цвета, без головы, но со ртом в животе, четырьмя лапами тащила в кусты самое ценное — подарок Слепых старцев, приманку для Трехбородого.

— Дом Саади, береги ноги! — «Глаз пустоты» вращался, как маленький вихрь, отгоняя своих брызжущих ядом противников. Его удары достигали цели, но нежить не собиралась сдаваться. На глазах Рахмани один из противников Кой-Коя отрастил новую кисть, а другой ловко исчез в одном месте, чтобы тут же возникнуть позади перевертыша. К счастью, маленькому проводнику пока хватало ловкости.

Саади хлестко полоснул огнем по серым бородавчатым лапам. Зверь с пастью в животе взвыл, но не выпустил мешок с Зашитыми губами. Это никак не мог быть человек или даже дэв, рожденный в одном из миров Уршада. От его шкуры несло чужими берегами, а от его ядовитого выдоха у Саади потемнело в глазах. Рахмани ударил молниями с обеих рук, не рассчитал силы и сам отлетел назад. Безголовый демон лишился половины тела, но из его разорванного живота не вылилось ни капли крови. Он уронил мешок и тут же, вращаясь ужом на грязной земле, стал подбираться к добыче сохранившейся бескостной конечностью.

Позади на дороге послышался скрип и перестук колес.

— Дом Саади, мельник едет! Нам нельзя его упустить!

— Что я должен сделать? — Молодой воин отбил очередную атаку утопленницы. После выплеска огня руки свело судорогой. Мертвецы на дыбах дружно хохотали и гремели цепями. Кто-то шумно плескался в грязи за обочиной.

— Нам надо ухватиться за его телегу! Без мельника мы не пройдем дорогу Висельников!

Солдат с деревянной ногой разрезал фантома трезубцем и продолжал бить его до тех пор, пока призрачный воин не развалился окончательно. Зато утопленницу так легко обмануть не удалось. Она одной левой ручищей отшвырнула своего фантома в кусты, а сама с рычанием прыгнула к настоящему Рахмани.

— Эй, красавчик, поцелуй меня! — защебетали с виселицы женщины, подвешенные вверх ногами.

— Куда ты так торопишься, милашка? — пробасила их товарка, игриво обнажив покрытую рубцами старческую грудь.

— Дом Саади, сзади! — Перевертыш вел бой, как это принято у его хитрого народа. Он превратился в одного из нападавших — угловатого детину с рябой рожей обожженного, и, пользуясь замешательством противника, нанес два страшных удара прыгающими лезвиями. Два серпа на долю песчинки выскользнули из локтевых пружинных карманов и снова убрались внутрь. В следующее мгновение перевертыш начал распад. Вначале он породил одного обожженного, затем второго, третьего… Только в отличие от фантомов парса каждый из двойников Кой-Коя был уязвим и нужен хозяину. И существовать они могли очень короткое время; один из придворных поэтов левантийского эмира назвал древнее искусство перевертышей «убийственным веером». Действительно, сказал себе Рахмани, это чертовски похоже на то, как раскрывается и трепещет веер в дамских руках…

Обожженный детина, который в обычном мире давно бы скончался от своих страшных ран, с ворчанием рухнул на колени. Его голова скатилась с плеч, но продолжала изрыгать проклятия.

Шепча формулу, Рахмани развернулся к утопленнице, и очень вовремя. Безумная наяда уже валилась на него, растопырив когти. По скромным прикидкам, она весила раза в два больше, чем худощавый парс.

Рахмани сместился в сторону, выпустил двоих свежих фантомов. Он чувствовал, что это последние, на большее сил не хватит. В драке с обыкновенными бойцами, даже с рыцарями Плаща, четырех фантомов достаточно, чтобы хозяин успел скрыться или перезарядить огнестрельное оружие. Учитель не рекомендовал слишком часто вызывать двойников — любое боевое волшебство походит на палку о двух концах. Причем тот конец, который во время боя не заметен, бьет больнее. Кроме того, он выбирает для удара неожиданные точки тела и души.

Слепой учитель вспомнил случай, когда огнепоклонник выпустил восьмерых послушных фантомов, а спустя неделю у него навсегда отнялись ноги. Другой ученик сопровождал караван. В лесу напали разбойники, и горячий парень совершил непоправимое — он приказал фантому нанести смертельный удар. Ничего страшного не произошло, ни в первый день, ни спустя неделю. Но когда перепуганный ученик добрался до святых пещер, оказалось, что его никто не помнит и он никого не может узнать. Огнепоклонник, посвященный в тайны магии, не смеет своими руками совершать убийства людей, так записано в склепах невидимыми перьями на серой паутине. Совершивший тяжкий грех расплатился потерей памяти. Его приютили в родной семье, он так и жил в Исфахане, но мальчишки прозвали его «глупым Додо». Он так и не узнал родителей, наставников, жрецов и никого из бывших друзей. Рахмани тоже в детстве дразнил несчастного человека, но только пройдя все ступени Посвящения огню, узнал о его проступке и наказании.

Фантомы могут убивать, но не людей…

Брат-огонь сорвался с ладоней. Фиолетовая молния разрезала страшную женщину надвое. Молния такой силы неизбежно приводит к головным болям, к сердечным спазмам и судорогам. Старцы сто раз предостерегали юного ученика, но непросто быть хладнокровным и взвешенным, когда на тебя летит разъяренное чудовище!

Утопленница горела, изрыгая чудовищные богохульства сразу на четырех языках. Рахмани замедлился, лишь на долю песчинки он ослабил внимание, да и то только потому, что кожа на руках стала похожа на один сплошной ожог.

И тут его повалили подсечкой. Тот мертвяк, которого вроде бы успокоил Кой-Кой.

Пятый мертвец плюнул на перевертыша и кинулся к упавшему Рахмани. Вместо Рахмани на земле его ждал двойник, воин успел откатиться в сторону. Закусив губу от боли, он снова призвал огненного брата. Раскаленный шар остановил висельника в прыжке, до земли долетели только чадящие ошметки. Воин снова перестарался. Он впервые серьезно испытывал брата-огня в бою. Первые признаки завтрашней ломящей боли уже прокатились по суставам и сжали сердце. Однако хватило сил выпустить еще одного фантома.

Одноногий солдатик принялся всерьез рубиться с фантомом, и дрались бы они еще долго, но, к счастью, подоспел Кой-Кой. Перевертыш молниеносно превратился в копию мертвеца, с такими же ржавыми вилами вместо кисти и, вдобавок, с поющим клинком. После атаки перевертыша существо в военной форме уже не поднялось. Оно стало дымящейся грудой смрадной плоти.

— Непросто прикрывать твою спину, — рассмеялись четыре Кой-Коя. Веер снова схлопнулся, перевертыш отряхнул черную кровь с заговоренных клинков.

Женщины-жабы улюлюкали в клетке. Впереди дорогу перебежали три скользящие тени, похожие на пришибленных собак. Но в бой ввязываться не стали, растворились в чахлых кустиках. Высоко над головой, в ясном небе, невозмутимо взмахивая плавниками, проплыла дюжина воздушных рыб. Острые глаза парса различили даже золоченые гербы на каретах. Наверняка безумно дорогие рыбы принадлежали какому-то королевскому двору. За небесным караваном следовала стая чаек-прихлебателей…

Тем временем грохот подков и скрип колес приблизился вплотную, хотя Саади никого не замечал. Он видел лишь криво ухмыляющиеся рожи на виселицах.

— Мельник едет, дом Саади! Вставай скорее! Добей эту тварь… — Казалось, голос перевертыша лился из шести мест сразу. Распавшись на части, подобно убийственному вееру, перевертыш не сразу возвращался в обычное состояние. — Я слышал о таких, дом Саади! Это выкормыш циклопов, пес Бирюзовой стражи. Если его не добить, он снова отрастит лапы и будет преследовать нас!

Безголового демона юный парс жег медленно и осторожно. От останков повалил такой смрад, что перевертыш стал дышать через рукав. Там, где на обочине растекалось серое тело, жухла и умирала трава.

— Что это за твари? — Воин приблизился к последнему сопернику Кой-Коя. Тот, хоть и обезглавленный, удивительно энергично кружил на месте, размахивая порыжевшей секирой.

— Оборви его муки, дом Саади, он страдает, — посоветовал перевертыш, снова собираясь воедино. — Проклятый город никому не дает умереть спокойно. Сдается мне, дом Саади, нам не придется здесь отдыхать. Очень плохо, что ты пользовался огнем, боевая магия здесь запрещена…

Они побежали между двух шеренг из виселиц, дыб, крестов и иных жутких инквизиторских орудий, на которых корчились в чем-то провинившиеся жители города Сварги.

Перед высоченной аркой из чистейшего хрусталя их нагнал мельник. Битком набитая телега, подпрыгивая на огромных, обитых бронзой колесах, с веселым скрипом везла товар в сердце Гиперборея. Путешественники еле успели отпрыгнуть в сторону. Только что казалось, будто телега катится неторопливо, но она просвистела, как пушечное ядро. Бородатый, кряжистый мельник сидел на облучке, зажав в руке вожжи. Вместо коней дикую повозку влекли пойманные северные ветра. Рахмани обдало холодом, ресницы склеились, на бровях повис иней.

— Дом Саади, хватайся!

Разгоряченного парса не надо было упрашивать дважды. Он подпрыгнул и мертвой хваткой вцепился в борт. Ему показалось, что ветром немедленно сдернет с ног сапоги или сорвет со спины мешок. Все, что находилось по сторонам дороги, слилось в пляске зарниц. Опытный проводник Кой-Кой сказал правду — мельник притормаживает только раз, перед магической аркой у дороги Висельников. Дальше он снова разгоняется так, что догнать не могут даже самые шустрые птицы. Конечно, в Проклятый город можно войти и пешком, но дорога опасна и займет не одну зарю. Дорога не просто опасна, она периодически исчезает…

Спустя бесконечно долгое время парсу удалось перебраться через борт. Он застрял в узком пространстве между жесткой боковиной и стеной из крепко набитых мешков. Зерном от груза не пахло. Рахмани упирался ногами, изо всех сил сжимал свой узелок, оружие и мешок с посылкой старцев. Перевертыш тоже перевалился через борт, съежился в углу.

Нежно-лазурное небо потемнело. Стена кратера, по которой совсем недавно спускались друзья, незаметно отодвинулась за горизонт. Зато город впереди поднялся, вырос, как молодой бамбук. Там мерцали огни, перелетали с места на место, на зубчатых стенах играли отсветы костров, диковинные дома пыхтели разноцветным дымом через прорези печных труб.

— Кой-Кой! — Юный парс попытался крикнуть, но жестокий ветер сдул его слова в сторону, как сдувает он легкие пушинки. — Кой-Кой, что он везет в мешках?! Ты слышишь меня? Мой Учитель говорил мне, что на его мельнице мелят вовсе не зерно…

«Глаз пустоты» приблизил ухо почти вплотную, покивал, зажмуриваясь.

— Да, мельник отвозит верховным магам в Гиперборей измельченное и перетертое время. Благодаря запасу времени у них всегда есть возможность подсыпать лишнего или переждать беду в прошлом. Но ты даже не вздумай… я пошутил! Разрежешь мешок — нам конец!

— А ты не слышал, чтобы он кому-то продал?

— Кусочек времени? — расхохотался перевертыш. — Ты представляешь, что станет с твердью, если каждый начнет пользоваться личным временем? Деды обгонят внуков, вчерашний день прорастет в завтрашний… Нет уж, дом Саади, пусть гиперборейцы и дальше хранят свой секрет…

Эти шестеро направлялись к нам.

Я не двинулась с места. Локтем я ощутила, как задрожал лекарь, и незаметно ударила его по ноге, чтобы не паниковал. И выпустила формулу Безмолвия. Тихое невидимое облако расползлось над юртой Эль-Хаджи, над загонами для его коз, над мыльней, хаммамом и кузницей. Я постаралась на славу. Как минимум, на два кувшина песка мы стали неслышимы для сотен путников, спешивших в оазис. К сожалению, у меня одной не хватило бы сил сделать нас невидимыми. Чтобы охватить сотню локтей пространства, нужны три опытные волчицы…

— Домина, женщина с нюхачом идет впереди. Она снова поит его ромом… — Кеа едва не плакала. — Он не может больше говорить со мной. Он устал…

— Кеа, где эта гадина?

— Не могу понять, домина… Она использует какие-то сладкие семена… сбивает мне нюх. Повсюду разит семенами!

Мне крайне не понравилось то, что я услышала. Нет таких растений, аромат которых смог бы обмануть чуткий нос нашей приятельницы. Просто она была еще слишком молода и не так много повидала на свете. Я не стала пугать Кеа, что пахнет вовсе не семенами, а черным колдовством. Женщина, спаивавшая нюхача, училась у некромантов. Либо принадлежала к редкому клану саамских вельв, которых безжалостно уничтожали ярлы на пороге вечных льдов. В таком случае многое объяснялось.

Вельва ненавидела Рахмани, поскольку он отправил в лучшие миры несколько ее подруг. Однако мне некогда было заниматься поисками…

— Домина, кажется, нас окружают, — с горящими глазами доложил Ромашка. — Эти шестеро рассеялись среди чужих повозок. Они собираются напасть на усадьбы сразу со всех сторон?

— Домина, может, мне лучше вызвать стражников нацира? — едва не плача, взмолился Эль-Хаджа. На плече он держал мортиру, в дуло которой я могла бы просунуть кулак. Четверо его слуг засели с отравленными стрелами в курятнике и на крыше конюшни. Детей и женщин он отослал прочь. Помимо мортиры, Хаджа положил под рукой два взведенных арбалета и бутыли с бесовским огнем. Наблюдая за нашим хозяином, всякий бы изумился, как может такой большой человек быть таким трусом.

— Высокая домина, позволь, я пошлю бачу в казарму наместника? Достаточно одного слова, и любых твоих врагов свяжут!

Кеа не дала мне ответить.

— Домина, Нэано просит, чтобы ты забрала его себе.

— Как ты сказала? — от удивления я оторвалась от оконной щели. — Кто такой Нэано?

— Это их нюхач. Эти люди неважно обращаются с ним. Шесть лет назад разбойники ограбили караван на Зеленой улыбке, в караване были два нюхача, он сам и его подруга. Ее случайно убили, а его забрали вместе с награбленным. Потом его перепродали. От горя он стал пить вино вместе с викингами. Потом он попал к этой женщине. Нэано сказал, что не будет помогать серебряной вельве, если ты обещаешь забрать его…

— О, дьявол! Как ты ее назвала? Серебряная?!.

— Их двое, женщина с корзиной и с ней один бородатый чудак! — Ромашка занял пост у соседнего зарешеченного окошка. — Идут сюда. Остальные отстали.

Я обдумывала предложение пьяного Нэано. Скорее всего, это была ловушка. Нюхачи так легко не бросают и не предают своих хозяев. В конце концов, мою Кеа я тоже отбила в бою у хинских монахов. Так что, теперь она должна меня бросить и сбежать к первому встречному гончару из хинского монастыря? Но с другой стороны…

— Они пришли и стоят в двадцати шагах, госпожа, — от волнения Эль-Хаджа осип. Наверное, он проклинал тот день, когда позарился на место хозяина воды.

Я выглянула вторично. В тени саламандрового дерева я разглядела высокую женскую фигуру с корзиной за плечами. От женщины исходило серебряное сияние. Такое сияние можно иногда видеть в северных широтах, когда лик Смеющейся луны застилает тень. Все удаленные предметы кажутся слегка подсвеченными. Естественно, вельва рассыпала серебро не для всех. Мои спутники ничего не замечали, кроме худой фигуры, завернутой в грубый холст. Рядом с вельвой почесывался кривоногий мохнатый мужлан в клетчатой шерстяной рубахе и кожаных расклешенных штанах. Вооружен он был превосходно, но пустые ладони вежливо держал перед собой.

— Кеа, ты чуешь волка?

— Волк спит внутри него, домина. Волк чутко спит, но, чтобы вырваться, ему нужны грибы.

Зверь спал в его груди. Вельву сопровождал оркнейский берсерк, один из тех жутких парней, которых Рахмани нанимал когда-то для своих маленьких войн. Тем более странно, что они его разыскивали. И мне тем более важно было распутать этот узел.

В тот миг я совершила ошибку, едва не стоившую нам всем жизни.

— Эль-Хаджа, отвори и впусти их, — предложила я. Наверное, Владыка Вед помутил мой разум, раз я так поступила. Следовало выйти с тромбоном и расстрелять их в упор.

— Но… госпожа, они исчезли…

Я метнулась к оконной решетке. Они не исчезли, но глаз обычного человека их уже не различал. Вельву словно срезало наискосок бритвой, песчинку она глядела мне прямо в глаза, затем подвинулась в тень и растворилась окончательно.

— Они прячутся в тонком мире! Быстро все на пол! Эль-Хаджа, запирай! Анатолий, не вздумай вставать. И стреляй сразу, как только их увидишь!

В то же мгновение на меня сзади словно набросили плотный черный мешок. Это была не ткань, а формула неизвестного мне заклятия. Проклятая ведьма перехитрила нас, ударила с тыла! Я барахталась в густой маслянистой каше, задыхалась и ничего не могла поделать. Я не сообразила, что их нюхач все заранее доложил своей хозяйке. О том, что мы прячемся в доме, сколько нас, и как мы готовимся отразить нападение! Меня успокоила Кеа, сказав, что вражеский нюхач спит. Впоследствии выяснилось, что нюхача усыпили сразу после того, как он в последний раз доложил обстановку. Очевидно, викинги не слишком ему доверяли…

Я вскрыла черную паутину формулой Иглы. Где-то неподалеку заорал Эль-Хаджа, затем раздался выстрел. Я толкнулась всеми конечностями, как пантера, и полетела, вращаясь, тоже как кошка. Пола подо мной не было, хотя солома и сухая глина давно должны были ударить меня в пятки.

Вторично я ударила формулой Иглы, на долю песчинки промелькнули серебряные волосы вельвы. Она зашивала вокруг меня пространство еще быстрее, чем я его резала.

Грохнула мортира, снова кто-то заорал, но не близко, а словно из глубокой ямы. Я ничего не могла поделать, я была совершенно беспомощна и оставалась жива только благодаря нерасторопности вельвы. Когда-то Мать Кесе-Кесе рассказывала мне об этих гранях колдовства, но на собственной шкуре испытывать не приходилось. Сильные вельвы выходят зимой в лес и лежат на снегу, расстелив лосиную шкуру. Они поклоняются лосю, это такой громадный олень, он живет только на севере, бегает по болотам на длинных ногах и дважды в год разговаривает с людьми. Лосиная шкура не дает вельве замерзнуть, она впитывает обнаженной кожей серебряный свет луны, обрастает этим светом, как коконом, так плотно, что может потом плести из слежавшегося света черную паутину…

Только саамские вельвы и некроманты умеют ходить по грани тонких миров. Еще туда умеет забредать и заманивать путников наш приятель Кой-Кой, но, чтобы провалиться в «глаз пустоты», надо вначале долго рисовать цветные узоры на стенах пещер, и рисовать их может далеко не всякий перевертыш…

Вельва прыгнула на меня, растопырив конечности, как кошка, когда она падает с дерева. Пока мерзавка летела, я успела ее хорошенько рассмотреть. Ее белые, как снег, волосы удерживала нить с камешками, похожими на четки. Позже выяснилось, что это зубы неизвестного мне зверька. Кожа вельвы отливала удивительной атласной белизной, так что ей приходилось прятаться от жадных лучей Короны. Полупрозрачное лицо она подкрашивала ореховой краской, кисти рук прятала в перчатках. Ее платье было прошито тонкими проволочными нитями, на горле красовалась шкурка белого котенка.

От первой атаки я легко ускользнула и сразу же набросилась на нее сбоку. Я орудовала двумя клинками, но никак не могла ее зацепить. Женщина с прозрачным лицом гнулась, словно фигурка из мягкой глины. Клинки свистели, не достигая ее.

Мы обе находились в удивительном месте, точно внутри разбившегося зеркала. Осколки разной формы летали вокруг меня, и в каждом осколке я видела хохочущую пасть вельвы. Она была одновременно старой и молодой, она высасывала из меня силы и молодость, даже не прикасаясь ко мне. Я разбила несколько осколков, они раздробились на более мелкие, но стало только хуже. Похоже, в том месте, куда меня заманила вельва, в воздухе плавал яд. Кроме того, воздуха становилось все меньше…

Я начала выбиваться из сил. Пожалуй, это был самый удивительный поединок за последнее время. Далеко не сразу я догадалась, что происходит. Наивная Марта Ивачич полагала, что ей хотят вцепиться в волосы, но вельва поймала в когти мою чакру, захватила мою жизненную силу и медленно рвала ее на куски.

Такому коварному волшебству меня не учили.

Тонкие миры бесконечны, и бесконечны сущности, их населяющие. Так считает народ перевертышей, и в тот момент я поверила Кой-Кою. Мне казалось, я вижу на сотни гязов вокруг, но это были лишь зеркала. Твердь не тянула меня вниз, ноги свободно порхали, но внизу тоже блестели серебряные отражения. Вельва могла меня не убивать. Ей было достаточно бросить меня в царстве без дна, и я погибла бы тут от жажды. Я металась из стороны в сторону, пространство послушно расступалось передо мной со звуком рвущейся ткани, но в юрту Эль-Хаджи я вернуться не могла.

Я даже не могла понять, живы ли они до сих пор, поскольку звуки тоже исчезли. Звуки стали отражениями. Каждый мой вздох, хрип и невольный вскрик теперь возвращался обратно, кружил подле меня алчным стервятником и норовил прогрызть мне уши. Я отмахивалась заговоренными клинками, а сама шептала молитвы многорукой богине Аакшми, ведь кому, как не ей, подчинены отражения и желания, блуждающие в бесконечных коридорах души!

Меня спас Анатолий Ромашка. Вот про кого я совсем позабыла, метаясь между сарайчиков и лениво развалившихся коров во дворе Эль-Хаджи. Наверное, лекарю надоело ждать, пока меня прикончат. Он вышел на крылечко, неумело приложил тромбон к груди и выстрелил. Отдачей Толика внесло обратно в дом, спиной он повалил два столба, сломал Эль-Хадже любимый чайный столик, подарок префекта из страны Хин, и едва не проломил себе голову. От грохота выстрела вскочили на ноги спавшие двугорбые, заметались птицы, над внутренним двором повисло пороховое облако…

Вельву убило наповал.

Она лежала, прекрасная и белая на рыжем песке Шелкового пути. Ее льдистые глаза что-то искали в небе Великой степи, а прозрачное хищное лицо покрывалось смертельной бледностью. Косточки и черепа вздрагивали на ее груди.

Серебряное сияние угасало вокруг ее прелестных волос. Вельва лежала, а рядом, как морские звезды, распластались все мы — Эль-Хаджа, его слуги, я и даже Кеа. Саамская кудесница всех нас засосала в черную паутину колдовства. Наверное, ей не хватило самой малости, чтобы нас скрутить.

Но ей не удалось заманить в силки Толика Ромашку. Позже он рассказал мне дивную историю. Мы все внезапно стали исчезать, мы гасли, словно светляки на заре, истончались, как горящий папирус, таяли, как дымные кольца в вышине. Он ругался, хватал меня за рукав, но ничего не помогало. А скоро мы все исчезли, включая нюхача. Из корзины Кеа выкатилась наполовину съеденная груша. Толик растерянно проследил за грушей и вдруг увидел во дворе вельву. Она кружилась, притоптывала, как взбесившийся дервиш, кружилась с такой скоростью, что черепа и кольца летали за ней по воздуху. А под ее пальцами разматывались серебряные нити, становились коконом, и в коконе этом кружились мы все, жалкие и беззащитные…

— Что ж ты творишь, сука такая? — спросил Толик и спустил курок.

Заряд тромбона угодил ведьме в бок. Я посмотрела туда один раз и больше не стала. После такой раны саамскую вельву могли бы спасти Матери-волчицы, и то, если бы накинулись все вместе. Одна я не в состоянии собрать легкие, печенку и склеить разбитые ребра.

Анатолий терпеливо ждал, пока Корона и облака прекратят пляску в моих зрачках. Когда я наконец собрала себя воедино, это была заслуга не моя, а покровительницы, мудрой Лакшми. Я разогнулась со стоном и только тут заметила, что Ромашка держит на прицеле оркнейца, сопровождавшего ведьму. Тот послушно сидел у входа в овчарню, баюкая на руках корзину с их нюхачом. Наверняка бородачу не терпелось вынуть из-за плеча секиру и сделать из одного лекаря двоих, но против фунта картечи с топором не попрешь. Зверь ворочался в его груди, но проснуться мы ему не дали. С помощью слуг Эль-Хаджи я обезоружила и связала этого вонючего пса.

— Храни меня Милостливый, что я буду делать? — запричитал толстяк Хаджа. — Сейчас сюда сбегутся стражники нацира, меня швырнут в яму к шакалам за убийство, мои дети останутся без отца…

— Скажи слугам, пусть копают могилу. И не трясись. Снаружи никто ничего не слышал. Только забери у нее с тела все побрякушки и кинь в огонь. Не закапывай ее с амулетами!

Я сказала чистую правду. За частоколом, огораживавшим владения моего данника, текли обыденные людские реки. Неповоротливая рессорная берлина притормозила подле источника Эль-Хаджи. Невозмутимых буйволов выпрягли, повели на водопой.

Из берлины гурьбой повалили дети, все чистенькие, опрятные, — скорее всего, частный гимнасий из Александрии. Чуть в сторонке выкрикивал свою песню точильщик ножей, он даже не повернулся на выстрел. Вздымая длинными ногами тучи пыли, подползал караван одногорбых. Медлительные пустынники почти приседали под грудами кожаных чайных цибиков. Аромат бергамота и степной ромашки даже перебил пороховую вонь.

Погонщики одногорбых тоже не обратили на нас внимания.

Формула Безмолвия действовала надежно.

Я кинула слугам Хаджи кошель серебра и вернулась к связанному берсерку.

— Что вы везете?

— Бобров, куницу… две телеги поделок из мыльного камня…

— Еще? — Я сдавила ему горло кнутом. — Я же видела, у вас полно поклажи.

— Двадцать талантов железного крепежа для кораблей, четыре таланта птичьего пера, два таланта пуха и молотую сушеную рыбу…

— Это все ерунда, не достойная внимания. Сколько рабов вы продали на рынке в Удайпуре?

— Триста…

— Что-о? — Мне показалось, пленный неверно назвал цифру. — Кто вас послал? И кого вам поручили убить? Если скажешь мне правду, я сохраню тебе жизнь.

— С чего ты взяла, что мне нужны твои подачки? — Пленник гордо сплюнул.

— Вы все слабаки и предатели, — зашла я с другой стороны. — Вы готовы лизать сапоги всякому, кто позвенит золотой мошной. Вы даже не знаете, на кого охотитесь, а ведь этого человека уважают ваши конунги!

Мои слова не понравились берсерку. Он разговорился, и спустя меру песка я знала достаточно, чтобы спокойно прервать череду его перерождений.

— Что он говорил? Что? — насели на меня все они, включая нюхача.

— Все ясно, — сказала я. — Прочие товары лишь для отвода глаз. У них было письмо сатрапа, который разрешил им охотиться на дома Саади. Очевидно, сатрапу хорошо заплатили посланцы Ватикана с Зеленой улыбки. Не представляю, кому еще воин мог насолить… Прикрываясь грамотой сатрапа Леонида, эти прохвосты беспошлинно протащили на Великую степь триста невольников. Эй, придурок, вы везли наложниц?

— Евнухов из Итиля, — прохрипел полузадушенный оркнеец. — Девчонок из Тмутаракани для левантийского архонта…

— Так эти сволочи кастрируют славян? — Толик заметно обозлился. Он вообще сильно изменился на Великой степи. Мой далекий друг Рахмани сказал бы, что лекарь сбрасывает чужие ненужные шкуры, чтобы оставить лишь одну, удобную и любимую…

— Охотнее всего эти парни продают рабов скупщикам на Хибре. На Зеленой улыбке они в открытую орудовать не могут, там их преследуют ордена крестоносцев. Невозможно продать одних служителей креста другим. Зато легко можно продать всех нас, кого папские легаты назвали язычниками. Они шуруют на севере, от оркнейских островов до земель хантов, захватывают рыбачьи деревни и везут в Хедебю. По слухам, там крупный невольничий рынок, там тайно продают даже украденных особ королевской крови и новорожденных колдунов. Еще ходят слухи, что там можно купить нелюдей, но я бы не стала проверять… Дальше женщин и детей перекупают франки и иудеи, их гонят в Марсель, оттуда — в Каир, Карфаген и Танжер, на Южный материк. Мальчиков проверяют особыми способами, получатся ли из них достойные защитники гаремов, и тогда оскопляют. Впрочем, можешь не скрипеть зубами. Весьма часто евнухи занимают посты визирей и ближних слуг у султанов.

— Что теперь будет, что будет? — причитал Эль-Хаджа, сметая солому с остатками ведьминой крови. — Эти чудовища теперь не выпустят меня…

— Хозяин, их нигде нет, — доложил вернувшийся бача. — Эти бородатые, что были со страшной женщиной… они все куда-то исчезли.

— Анатолий, никому не рассказывай о том, что здесь произошло, — попросила я. — Хотя бы пока не рассказывай. Я должна посоветоваться с Рахмани…

— Не буду… да мне и некому. — Лекарь искренне удивился. Похоже, он так ничего и не понял. Просто удачный выстрел, так он считал. Всего лишь удачный выстрел.

Зато Кеа мигом разобралась.

— Он отторгает магию, домина. Насколько мне известно, на Великой степи только элементали обладают достаточной броней. Если все жители четвертой тверди умеют так…

Кеа не договорила. Слишком много ушей было вокруг.

Анатолий никак не мог унять свои трясущиеся руки.

— Домина, их нюхач просит нас, чтобы мы выкупили или забрали его.

— Ах, я совсем забыла! — Я кликнула слуг. Сообща мы отпихнули в сторону мертвого берсерка. Бедного нюхача сплющили и придавили. Слава Всевышнему, его нежные кости, а главное — его чудесный нос — были целы. Нэано мучился от горького похмелья; скорее всего, вельва давно приучила его к вину и упорно наращивала дозу. Сказать по чести, я впервые встретила такого старого и такого несчастного, опустившегося нюхача. Кеа чуть не вывалилась из корзины, когда мы извлекли пленника на свет. Но разглядев, с кем придется иметь дело, наша подружка заметно приуныла.

— Эль-Хаджа, чистой воды, корзину, соломы… Его надо отмыть и отпоить настоем раун-травы… И можешь взять из моей доли еще меру серебра. У тебя есть травы?

— Будет сделано, высокая домина. — Хозяин щелкнул пальцами. Деньги семьи Ивачич оказали на почтенного Хаджу самое благотворное влияние. Он мигом позабыл про лужу крови, переломанную мебель и необходимость объяснять ордену Плаща, куда делась со двора толпа пришельцев. — Высокая домина, а что если… что если я верну тебе все это серебро в обмен на нюхача? Зачем тебе два нюхача, госпожа? У тебя есть молоденькая, а этот седой и старый…

В другое время я бы ему не отказала. Но сейчас у меня созрел иной план.

— Ты не годишься в мужья нашей девочке, — сообщила я Нэано, когда он пришел в себя. — Ей нужен молодой, красивый и сильный. Но я хочу отплатить тебе добром. Как ты смотришь на то, чтобы провести старость в стране Бамбука?

— Я с вами, — после яростной внутренней борьбы заявил циклоп.

Рахмани посмотрел на него снизу вверх. Темнокожий сын страны Нуб был выше него на три головы.

— Я не сомневался, что ты скажешь именно так, — с чувством произнес ловец. — Среди вашего народа не рождаются трусы!

Про себя он подумал, что храбрость черноногого подогрело золото, покинутое в зараженной фактории. Если бы не деньги и не груз личинок, великан не вернулся бы к своей рыбе и своим баржам.

— Вы будете следить за дамбой, — распорядилась Красная волчица. — Если увидите кого-то, кроме нас, бегите. Мы с девочкой спустимся вдвоем…

Дамбу вдоль судоходного канала возводили из песчаника в течение всего правления Тутмоса. По крайней мере, так гласили двуязычные надписи на мраморной стеле. Стела издалека походила на четырехгранный штык. Меру песка тропа вела в гору, до следующей стелы. Но следующая оказалась гораздо новее, ее поставили фессалийские центавры, которых вел на юг неутомимый Селевк, первый сатрап самого Искандера. Огромные глыбы песчаника в основании дамбы постепенно разрушались. Если бы уровень воды соответствовал отметкам пятисотлетней давности, канал бы давно вырвался из своего русла и затопил перешеек. Но лицо тверди неумолимо менялось.

Саади слышал, как позади все тяжелее дышат его спутники. Корона вылизывала их мокрые спины горячим языком. Острый край дамбы вздымался все выше, подобно хребту уснувшего ящера.

— Они там… там есть живые. — Саади приподнял платок, чтобы очистить рот от горькой слюны.

— Я вижу их. — Старая волчица недобро рассмеялась. — Сахарные головы ищут тех, кто понесет их дальше. Теперь оставайтесь тут, найдите тень. Дальше мы пойдем вдвоем.

Юлька спешила за ведьмой, выставив изогнутый кинжал перед собой. Рука почти не тряслась. Впервые в жизни ей предстояло ударить человека ножом. Пусть это был и не совсем человек…

Следом за старой волчицей девушка вступила в ворота фактории. Торговое поселение когда-то выстроили по очень простому плану. Две параллельные улочки вели к длинной пристани. Их пересекала одна широкая улица. У пристаней находились примитивные пакгаузы, множество сараев, крытых загонов и деревянных многоэтажных башен, очевидно, для засушки трав и плодов. Жилые дома вдоль улиц выглядели одинаково — обмазанные белой краской «термитники», иногда двухэтажные, с палисадниками и даже розариями. Полив осуществлялся с помощью виадука, его широкие аркады начинались на главной площади, у колодца, и шагали куда-то за горизонт.

Факторию окружали два ряда заостренных кольев, между ними бродили тощие львы. Завидев приближающихся женщин, клыкастые хищники вплотную подобрались к частоколу и жалобно заскулили. «Прямо как котятки брошеные», — отметила про себя Юля. Вышки по углам фактории пустовали. Линзы светового телеграфа слепо уткнулись в небо. Возле полуоткрытых ворот, оскалив пасть, вытянулась дохлая сторожевая собака. Юля издали приняла ее за теленка; псов таких размеров на Земле она ни разу не встречала. Настоящее баскервильское чудовище! В самой сторожке, домике с двумя флагами на крыше, гулял ветер. На столе среди перевернутых тарелок копошились жирные тараканы.

Первое, что поразило Юльку внутри городка, — не гадкий запах разложения, не трупы носильщиков, а вполне живая и здоровая рыба Валь, ожидающая отправки. Розовая громадина тяжело вздыхала, выпускала через мокрые ноздри ленивые фонтанчики воды, иногда пошевеливала плавниками. У причала рыбу удерживало штук восемь кожаных канатов. Три нагруженные баржи и одна полупустая ждали с натянутыми постромками. Сложная система ремней опутывала бока и плавники невиданного розового кита. От кончика хвоста до торчащей черной губы чудовища было не меньше тридцати метров. Боковые плавники покачивались в воде, словно гигантские ладони.

— Хочет есть… — мысленно передала Красная волчица. — Он привязан… не может добраться до придонных рачков… он может долго без воды… иди за мной…

— Боже! — Юля едва не наступила на труп черноногого. Тело мужчины, совсем недавно здорового и крепкого, растеклось по песку, точно его переехало катком. Расплавилось все, даже кости черепа. Мухи с нервным жужжанием кружили подле трупа.

Скоро девушка приметила еще двоих. Эти смотрелись чуть лучше, если так можно сказать о мертвецах. Рослая смуглая женщина в белом и циклоп в доспехах воина, с жетоном имперского мытаря на груди. Благодаря дому Саади Юля уже научилась читать простейшие государственные символы и отличать профиль Гермеса от Зевса и Апполона. Наверняка черноногий в блестящих латах был одним из тех, кто собирал дань с караванов. Голову ему отгрызли, правая нога валялась в стороне. Вцепившись зубами в оторванную ногу, подыхала тощая собака. Она вздрагивала и скулила, пока Красная волчица не взмахнула тесаком. У мертвой женщины живот был разорван пополам, словно изнутри кто-то вспорол ее ножом.

— Дай огонь, — скомандовала ведьма.

Юлька непослушными пальцами протянула мешочек с огнивом и бутыль с маслом. Сама она не отважилась бы поджечь трупы. Волшебный клинок перевертыша тоненько звенел.

— Бородавчатый уршад… — бурчала ведьма, поливая мытаря и женщину маслом. — Они разные… этот убивает даже псов… но осла не тронул… слышишь, осел кричит?.. придется осла тоже… огонь спасает все… восславится пусть огонь! Ты чуешь… семена уршада живы в них?

Юля приложила сумасшедшее усилие, чтобы удержать в повиновении желудок. Она понимала далеко не все, что молча говорила ей старшая подруга, однако честно попыталась принюхаться.

И она их почуяла!

— Да, эти мелкие, словно маковки, — прошептала она, — но есть и большие… как черви!

Возле самой воды располагалось несколько глинобитных сараев. Судя по беспорядку, погрузка барж оборвалась на полпути. Бочки и тюки с тканями мокли в горькой воде, не в силах утонуть. В стороне от склада ведьма указала на троих мертвых носильщиков. Тонконогие бритые подростки с клеймами на плечах пытались убежать, но не успели. Уршад попал к ним внутрь и убил их на бегу, в считанные секунды. Ведьма приказала Юльке идти на склад и вспороть ближайший мешок с тканями. Там оказался алый бархат. Но волчицу не занимали мирские ценности, она быстро соорудила первый погребальный костер.

— Огонь всепрощающий… огонь лечит раны… это дыхание Слоноподобного… его жажда справедливости… его жажда покоя…

Дальше пошло легче. Переборов первый страх, Юля без напоминаний собирала топливо, вскрывала сундуки и мешки в поисках хоть чего-то горючего. Она с болезненной жадностью всматривалась в мертвецов, послушно переворачивала их и стаскивала в кучу. Она даже позабыла о том, что может заработать солнечный удар. За все время, проведенное в фактории, у нее ни разу не возник страх заразиться. То есть даже намека на такой страх не было! Она вспоминала, с каким ужасом глядел на покинутый город отважный ловец Тьмы. Даже он был не в силах повторить то, на что способна любая девчонка из племени волчиц!

К счастью, разложение не сильно затронуло тела носильщиков и купцов. Очевидно, личинки уршада высасывали из людей всю влагу. Кроме черноногих встречались люди совсем других рас и народностей, богато и бедно одетые, светловолосые и лысые, женщины и совсем еще мальчишки. Некоторые трупы наполовину расплавились, у других личинки проели дыры в теле, выбрались наружу и тут же рядом издохли. Чудовищная форма жизни уничтожала носителей, как раковая опухоль, не задумываясь о собственном сохранении.

— Сахарная голова напал внезапно… — шипела ведьма, устраивая очередной погребальный костер. — Наверняка черноногий привез семена уршада на своих баржах… кто-то был заражен… теперь они все погибнут… это хорошо, мы успели раньше птиц… но я чувствую, что кто-то сбежал… надо проверить на корабле…

Сквозь распахнутые ворота Юлька видела емкости, заполненные финиками, ряды запечатанных амфор, ящики и тюки. В ноздри ударяли ароматы тмина, муската, корицы, благовоний. На круглой площади стоял грустный ослик, запряженный в ворот колодца. Никем не понукаемый, он уснул на жаре.

По шатким мосткам колдунья проникла в темное чрево баржи. Юля направилась следом. Внутри она дико закашлялась. В горле запершило, словно в воздухе недавно рассыпали мешок цемента.

— Помет гоа-гоа-чи… они погибнут, если не поить и не кормить… дюжина гоа-гоа-чи стоит на рынке Мемфиса, как стадо двухорбых… это не наше дело… ищи людей…

Стараясь дышать ртом, Юля бродила среди трехъярусных клеток. Верхний ярус пустовал, зато внизу, за частой железной решеткой, копошились… дракончики. Вначале девушке показалось, что они похожи на противных безглазых червей, но тут из матросского кубрика вернулась волчица и все расставила по местам.

Караван на двое суток застрял у причала. За это время личинки гоа-гоа-чи начали закукливаться, только вместо бабочек из ороговевших оболочек вылуплялись крошечные мокрые дракончики. Их крылья еще не могли развернуться, трепетали, прижавшись к мокрым спинкам, но крошечные зубы уже лязгали, стоило поднести палец. В клетках среднего яруса, где температура днем поднималась выше, вылупившиеся змееныши почти все погибли. Некоторые заживо жрали друг друга, но пищи им все равно не хватало.

— Слишком долго в пути… — прошамкала волчица. — В оазисе Амона их охлаждают, а в Мемфисе держат в ледниках… тогда личинки застывают… купцам не нужны готовые змееныши, их не прокормить… позже…

Дальше Юлька не разобрала, или у волчицы не нашлось подходящих слов. Помимо дракончиков, обреченных на голодную смерть, на барже обнаружились двое погибших матросов. В отдельной каюте черноногий спал в обнимку с девушкой. Очевидно, уршад настиг их и убил в самый разгар любовной схватки. Ничтоже сумняшеся, Мать-волчица воткнула между окостеневших тел клин, затем без тени смущения вскрыла мужчине живот. Пятнадцатисантиметровая белесая личинка, похожая на бородавчатую гусеницу, выпала на пол и попыталась уползти.

— Руби! — прикрикнула старуха. — Последышей надо убивать, пока у них не отросли ножки!

Не слишком соображая, Юля исполнила команду. На секундочку ей показалось, что кривой меч Кой-Коя изменил направление удара, подправил нетвердую руку хозяйки. Она ударила дважды, но три части разрубленной гниды продолжали извиваться, никак не желая погибать.

— Эту баржу придется сжечь… давай огонь! — Старая волчица разбила в узком коридоре три масляные лампы. Пламя радостно вспыхнуло, обняло балки и поперечины. — Теперь ступай, обруби канаты… рыба Валь не должна пострадать…

Не прошло и минуты, как баржа запылала. Огонь шутя перекинулся на следующую баржу, остановить его было некому. Розовый кит, освобожденный от ремней, в испуге отплыл на середину канала, но там застыл, вяло перебирая плавниками. Выросший в неволе, он не умел плавать без приказа.

Юлька не помнила, как выкатилась наружу. Ей хотелось только одного — поскорее вернуться в джунгли. Или в любой город. Или в болото. Куда угодно, лишь бы покинуть это кошмарное место! Марта Ивачич не предупреждала, что ей придется резать людей! Толик — врач, вот он пускай и режет…

Но охота еще не закончилась.

— Слышишь? — Ведьма приподняла правое ухо. — Дитя рыдает… надо искать… дитя в подполе спрятали…

Юля ничего не слышала, кроме посвиста ветра, рыканья голодных львов и возни грызунов. Правда, иногда ей казалось, что откуда-то со стороны канала волнами налетает непонятный ласковый шум, словно терли друг о друга наэлектризованные синтетические рубахи. Юлька поглядела назад, в сторону дамбы. Как же далеко они ушли! Ей показалось, что в колеблющемся жарком мареве она различила крохотную фигурку Рахмани…

Очередного выжившего они обнаружили в клетке. Узкая клетка, связанная из бамбуковых стволов, утыканная внутри шипами, раскачивалась на канате над ямой. В яме плескались три оголодавших рептилии. Очень похожие на крокодилов, но с круглыми, плоскими, как у лягушек, пастями.

— Его придется убить… — без тени сожаления произнесла Красная волчица.

— Но он… в нем нет ни семян, ни личинок.

Мужчина в клетке, тощий, всклокоченный, протянул в прорезь решетки покрытую лишаем руку. Он жалобно заговорил на незнакомом языке, указывая на пустую глиняную миску. Юлька подумала, что этот человек достоин свободы уже за то, что трое суток без воды просидел на солнцепеке.

— Ты смешная девочка… в нем нет ростков сахарной головы… но он не выберется отсюда… уршад найдет его… уршад путешествует только в живой плоти… убей его…

— Но… но… — Юлька лихорадочно искала способ, как не стать убийцей, — он ведь и сам погибнет… солнце его зажарит.

Вместо ответа Красная волчица коротко ударила по канату, накрученному вокруг блока. Юля не успела заметить, откуда взялась в руке ведьмы заточенная сталь. Канат оборвался, клетка рухнула в яму с голодными рептилиями. Юлька отшатнулась, стараясь не слушать, что там происходит внизу.

— Зеленых можно не трогать, они не разносят уршадов. — Старуха уже брела дальше как ни в чем не бывало.

Юлька намеревалась обозвать ее фашисткой, злобной гадюкой или еще как-нибудь покруче, но… в последний момент прикусила язык. Да и кто она такая, чтобы вмешиваться в дела чужой планеты! Этот несчастный вор из клетки наверняка бы заразился и унес бы на своей коже сотни убийц!..

Крошечные маковки затаились в трупах, притворились до времени рыжим песком. Они не обладали разумом, но у Юльки неожиданно возникло премерзкое чувство, словно ее разглядывают. С ненавистью, с холодной злобой. Семена предпочитали отлежаться в засохших мумиях, они мечтали дождаться, пока их склюют стервятники или проглотят наземные хищники пустыни. А затем эти хищники полетят и поползут туда, где есть люди, а люди наверняка занесут эти маковки в рот, и тогда все повторится снова, цикл перерождений, рост кокона и личинки, освобождение от ненавистных, мертвых, неуклюжих тел и попытка жить вне человека, но…

Юлька едва устояла на ногах. Ей хватило сил облить себя из фляги нагревшейся водой. Она только что словно побывала в шкуре уршада, изнутри почуяла его агрессию, его безнадежную жажду самостоятельной жизни… До юной ведьмы внезапно дошло нечто очень важное. Она поклялась себе, что как только встретит Рахмани, сразу же расскажет ему о своей догадке, о том, какие они, проклятые уршады, на самом деле, и как их можно победить, если послушаться советов Толика…

Но мысль исчезла так же быстро, как появилась, поскольку имелись более важные дела.

— Здесь! — Волчица замерла возле очередного белого домика, похожего на муравейник.

Юлькино сердце билось кузнечным молотом. Где-то проблеял козленок. От его нежного беканья она едва не подпрыгнула. Зазвенела цепь, это ослик, вращавший ворот колодца, пытался дотянуться до кормушки.

Они сломали запор и вошли в дом. Внутри лучи света били сквозь многочисленные круглые окошки, пыль клубами летала по темной комнате. Наполовину растекшийся мужчина лежал ничком на постели, его ноги были почти целы. Несколько мелких тварей, то ли насекомых, то ли грызунов, бросились врассыпную. Юлю едва не вырвало от смрада. Красная волчица удивилась, сама она давно натянула на лицо мокрую маску.

— Держи! — Она сунула товарке серую марлю, плеснула кислятины из флакона. — Как вы там охотитесь?..

Дальше мысли потекли невнятно, но Юля разобрала главное — колдунья удивлялась, как ее коллеги на четвертой тверди бьют уршадов без защитных средств. Юля даже не нашла в себе силы возразить, что никаких уршадов на Земле не водится; от беззвучного диалога снова разболелась голова. Зато дышать в маске стало легко, кислота почти перебила запахи тления.

Вдвоем приподняли крышку люка. Красная волчица зажгла факел. Дальше случилось то, из-за чего Юлька еще много ночей подряд просыпалась в холодном поту. В глубоком подвале, на красочных циновках, лежала мертвая молодая женщина. Внутри нее, — Юлька сразу это почувствовала, — шевелилась личинка. Личинка убила хозяйку дома совсем недавно, и скончалась та, видимо, в страшных муках, до крови расцарапав себе живот. Возможно, в последний момент женщина собиралась ударить себя ножом, чтобы уничтожить проклятого врага. Юлька на секунду представила себе, какой чудовищной должна быть боль, чтобы человек решился разрезать себе живот!

В медном корыте, накрытом крышкой, плакал практически здоровый голенький мальчик. На вид маленькому циклопу было годика полтора, он до изнеможения сосал собственный палец, не в силах дотянуться до матери. Наверное, почуяв в себе заразу, мать постаралась спасти сына.

— Добей его, — походя, как о собаке, сказала волчица. Она уже потеряла к ребенку интерес. — Я пойду к пристани… догонишь меня… живых тут больше нет… кажется, сбежали… подожги тут все…

Кто сбежал, Юля не разобрала. Речь ведьмы возникала и проваливалась в голове, точно сбивалась настройка радиоприемника. Но девушка и сама ощущала — живых в фактории больше не было. Тот мужчина в клетке, львы, ослик и ребенок…

Были другие, трое взрослых. Они ушли. Совсем недавно. Их еще предстояло догнать. Красная волчица что-то смутно объяснила про разные способы, которыми сахарные головы распыляются… или разползаются? Нет, скорее всего, речь шла о размножении, но словарный запас двух женщин часто не совпадал. Мужчина наверху расплылся, как сахарная голова на жаре, женщина тоже погибла, но ребенок…

Юлька застыла на полпути с занесенным для удара ножом.

Она никого не боялась в данный момент. Даже львов, охранявших факторию. Красная волчица усмирит любую зверюгу, как усмирила она свирепых драконьих личинок. Юлька никого не боялась, но ее трясло.

Ведьма бродила где-то поблизости, поджигая трупы и целые дома, если они казались ей подозрительными.

— Дом Саади меня не простит! — вслух произнесла ведьмочка. — И Толика я подведу. А в Толика все верят, он коня оперировал… Сама напросилась, вот дура-то!

Неизвестно, кому она пыталась объяснить. Ребенок затих, увлеченный сполохами огня на кинжале перевертыша. Руны всплывали из стальной глубины, роились, выстраивались в замысловатые цепочки и снова растворялись в заколдованном металле.

Ребенок был здоров. Юлька попыталась представить, как поступит старая ведьма, если его сейчас завернуть в тряпку и вынести наружу. Тут и представлять нечего, оборвала себя девушка. Прикончит его старая моментом, а саму Юльку посчитает ненормальной! И на все сто окажется права, потому что вывести из зоны заражения никого невозможно. Впрочем, Рахмани вспоминал случаи, когда счастливчики отсиживались в норах, имея запас продуктов на несколько месяцев. Только Красные волчицы и некоторые другие ведьмы могут проникать в убитые селения…

Она зажмурилась, взмахнула кинжалом, но так и не смогла ударить. Черный ребенок доверчиво глядел на нее заплаканными глазками, розовая мембрана на его третьем налобном глазе еле заметно вздрагивала.

— Ступай наверх! — За спиной Юльки словно ниоткуда возникла ведьма.

Потом они вместе поджигали дома. Шестнадцать костров оставили они после себя. В последний момент Красная волчица вспомнила про деньги циклопа, потащила Юльку на склад и заставила вскрывать сундуки, спрятанные в задних комнатах. Они взвалили на осла два перевязанных хурджуна, набитых золотом, допили остатки воды и вышли за ворота.

Вдоль аркад виадука, в застывшей красной ряби песка, виднелись три цепочки следов.

— Их трое, уршад вселился в них… ведет их в оазис Сивы… — Старая волчица еле держалась на ногах. — Девочка, если мы их не догоним… погибнет город… двенадцать тысяч…

— Я догоню их! — с внезапной решимостью заявила Юлька. — Я догоню их и прикончу!

С высоты дамбы Рахмани следил за тем, как один за другим превращаются в костры домики и склады фактории. Рядом на узелке с вещами сидел Кой-Кой и сосредоточенно наблюдал за своей правой рукой. Его дергающаяся кисть крепко сжимала рукоять несуществующего меча. Того самого клинка, который он отдал девочке Юле. Глядя на мокрое от пота изменчивое лицо Кой-Коя, Саади снова и снова проживал свое первое знакомство с перевертышем, их удивительный поход в дебри Проклятого города Сварга…

…Город нависал над ними пятнами разномастных крыш, извивами труб, роскошной пестротой цветов. Под кривой аркой они попытались прочесть высеченные в камне слова, но так ничего и не добились. Саади казалось, что вот-вот он ухватит смысл изречений, ведь значки так походили на буквы его родного языка. Он дважды прочел справа налево и наоборот, попытался переставить слова и даже отбросил крайние.

Ничего не получалось. Ворота словно насмехались над ним.

— Это и есть формула проклятия, — объяснил Кой-Кой. — Если здесь появится мудрец, способный прочесть ее, многое может сильно измениться.

— Мой Учитель считает, что лучше бы такой мудрец не рождался.

— Угу. Я всегда говорил, что Одноглазые старцы — самые умные среди тех людей, с кем я знаком. Неизвестно, что станет с миром, если заключенные здесь твари обретут свободу. Держи ухо востро, дом Саади, в городе Сварга нет правил поведения. Не позволяй никому, кроме меня, встать у тебя за спиной. А также смотри вверх и под ноги.

— Так куда же мне смотреть?

— Во все стороны сразу. Не позволяй никому завладеть твоим вниманием.

— Ты говоришь о невозможном, друг мой.

— Невозможным является только то, в чем нас убедили другие, воин. Например, я выгляжу юным, но я много старше тебя. Невозможно преодолеть границы Гиперборея без торговых ярлыков, но мы с тобой здесь. Невозможно приручить Трехбородого беса, ведь никто не умеет готовить лакомство для него… но Одноглазые старцы это сделали. Когда мне было восемнадцать, как тебе, воин, границы невозможного казались мне неприступными стенами… Войдем же.

Несмотря на все предупреждения Учителя, город потряс Рахмани. Громоподобные удары божественного кузнечного молота сюда доносились глухо. Зато воина сразу оглушила какофония воплей и дикой, непотребной музыки. Смердело так, точно он угодил в нечищенную лет двадцать скотобойню. И тут же, стоило сделать шаг в сторону, воздух благоухал чарующим ароматом цветущих каштанов, сандала, разогретого розового масла. На прилавках искрили, сияли и шевелились самые диковинные товары. Легкой музыкой наводнялись тысячелетние стены, Корона разделилась на четыре звезды, и четыре легкие тени обнимали всякий вертикальный столб. В музыке городских стен слышались жиги оркнейских островов, клезмеры иудеев и сертаки эллинов. Далекий молот бога вспахивал небесный свод, следом за ним будто хлопали в ладони тысячи невидимых танцовщиц.

— Не позволяй себя увлечь, воин…

Миновав ворота, Саади очутился на широкой площади, усыпанной опилками и соломой. По опилкам к нему тут же бодро поползли самые обычные с виду человеческие дети, скрюченные различными хворями. Если бы Кой-Кой не дернул за рукав, Саади плотной толпой окружили бы слепые, безрукие и прокаженные. Они выли и что-то выкрикивали вслед, а одна крохотная, очень красивая девочка молча пошла рядом. Саади этот ребенок напомнил его сестру в младенчестве; такие же выразительные доверчивые глаза, такие же тощие, разбитые коленки, такая же сахарная улыбка до ушей.

— Стегни ее огнем, — краем рта прошипел перевертыш, — она выглядит как человек, но это не человек. Она сосет твою жалость, воин.

Рахмани не успел обдумать кошмарное предложение, как девочка протянула ему крохотную ручонку. Она ничего не требовала, напротив, — на ее коричневой ладошке лежало прекрасно выполненное в золоте изваяние крылатого Ормазды, верховного божества огнепоклонников. Не чувствуя никакой опасности, Рахмани протянул руку, и в тот миг, когда их пальцы встретились…

Кой-Кой одним свистящим взмахом заговоренного меча отрубил ребенку руку по локоть. Дальше все происходило в таком темпе, что поблагодарить телохранителя Саади догадался, лишь когда все закончилось. Палец девочки, прикоснувшийся к безымянному пальцу охотника, начал нестерпимо жечь ему кожу. Прочие маленькие пальчики внезапно удлинились и, точно змейки, принялись карабкаться вверх по руке мужчины. Они обвили запястье, прижигая кожу холодным ледяным огнем, и полезли выше, к локтю, волоча за собой отрубленную кисть, которая уже не была кистью. Она стала чем-то другим, сбросив кожу, обзаведясь склизкой чешуей и множеством цепких крючков на подвижном брюшке…

— Руби ее, дом Саади, скорее!

Пламя горячее схлестнулось с пламенем ледяным. С шипением нежить отвалилась от раскалившейся руки воина, но добить он ее не успел. Упав в грязные опилки, мерзкая ящерица в мгновение ока закопалась в землю и исчезла. С улыбчивой девочкой произошло примерно то же самое. Оскалившись на огонь, она подпрыгнула, перевернулась вверх ногами и пробила головой дыру в земле. В самый последний миг она показала истинный лик, перекошенную клыкастую морду…

Вокруг захлопали и засвистели.

Рахмани обалдело оглядывался, не слишком понимая, кого считать следующим врагом. Им мог быть любой, например — этот, однорукий, с лошадиной головой и трубкой в зубах, одетый, как британский шкипер. Или вон тот коротышка, явно притворяющийся слепым, тискающий сразу двух раскрашенных девок. Или та девица, что слева, у нее под широкой юбкой — зазубренный палаш, а под языком — отравленные иглы. Такие очевидные вещи Саади был приучен вычислять сразу, но маленькая нищенка совсем не пахла врагом…

— Этот лавочник говорит на старом варяжском наречии. — Кой-Кой показал Рахмани, что осталось от заговоренного клинка — жалкие ошметки. — Он говорит, что поставил против кикиморы мискаль золота и хорошо заработал. Он сразу говорил, что кудрявый — не так прост, как кажется. Он приглашает выпить с ним пива.

— Кой-Кой, так они знали, что на нас нападет чудовище, и никто не предупредил? Они делали на нас ставки?! — Рахмани недобро оглядел хохочущие рожи.

На пальцах снова заплясали огоньки, мгновенно отозвавшиеся острой болью в позвоночнике. Увидев его потемневшее лицо, толпа прыснула в стороны. Спустя песчинку рядом никого не осталось. Только дымящаяся воронка в том месте, куда нырнул бес. Даже угрюмые дома вокруг площади словно развернулись задниками. На окнах захлопнулись ставни, откуда-то подул сырой ветер, небо заволокло тучами.

— Не печалься, воин. Позже ты научишься их различать. Это несложно, надо смотреть сквозь кожу. Я тебе говорю — никому не подавай руки.

— Что такое эта кикимора? Это человек или зверь?

— На некоторые вопросы нет внятных ответов, воин. По слухам, в этом Проклятом городе большая колония склавенов. Они завезли с собой воинов-берендеев, кикимор, горынов и лешаков. Лешаки самые востребованные, их нанимают проводниками, когда надо идти через дикие шагающие леса. Взрослые кикиморы вяжут защитные покрывала, ткут самобранки и варят снадобья из болотных трав. Говорят, на Руси они жили только в болотах. Ну а их дети… — перевертыш выразительно показал на дымящуюся дыру в земле, — их дети, как видишь, развлекаются.

— Ничего себе развлечение! — выругался воин. — Ладно, Кой-Кой… Куда мы теперь пойдем?

— Нам нужно попасть в торговые ряды, где продают компасы. Кроме того, нам нужна особая клетка, специально для перевозки бесов. Охота здесь поставлена на широкую ногу, сам увидишь. Трехбородые нужны многим, ведь их век в неволе короток, а гиперборейские купцы постоянно нуждаются в летучих кораблях. Впрочем, здесь охотятся не только на Трехбородых… Осторожно, это не колодец, а улица.

От площади разбегались вверх и вниз сразу дюжина корявых, один другого страшнее, переулков. Кой-Кой не обманул. То, что Саади принял за полукруглый колодец, оказалось улицей, ведущей вертикально вниз. Таким образом, приходилось привыкать к мысли, что город Сварга тянется не в двух, а сразу в трех измерениях. Рахмани заглянул, и в первый миг у него закружилась голова. За проймой колодца открывался широкий, ярко освещенный ведьмиными огнями проспект со множеством блестящих особняков и увеселительных заведений. От него в разных направлениях разбегались переулки поуже.

Там с грохотом носились экипажи и прогуливались прохожие, которых Саади считал до сих пор исключительно персонажами детских сказок. К примеру, величаво совершал моцион некто с таким длинным хвостом, что хвост за ним катили на тележке. Отталкиваясь золочеными туфлями от земли, верхом на пони, проехала компания длиннобородых карликов. Саади невольно сморгнул и ущипнул себя за руку. Он был готов поклясться, что только что по булыжнику важно прошагала двухголовая крыса в парадной ливрее, с двумя трубками в зубах. Крыса нырнула в низкую дверцу. Стрельчатые окошки ее дома уверенно переползали с одного угла кирпичной стены на другой, следуя за лучами Короны.

— Пожалуй, нам как раз туда, — не слишком уверенно заявил Кой-Кой. — Для начала купим лунный компас, он не подведет. Не робей, дом Саади, просто сделай шаг вперед — и все!

Рахмани сделал шаг вперед, каждую песчинку с замиранием сердца ожидая полета в бездонную пустоту, но… ничего страшного не случилось. Екнуло в животе, и то, что казалось пропастью, стало устойчивой мостовой.

Обстановка резко изменилась.

Он стоял на приличной брусчатке, посреди чистой и ухоженной площади. Невдалеке двое пухлых слуг в алых камзолах тщательно натирали булыжники лаком. В ажурных фонарях плавали светящиеся грибы, окружающие здания дышали благородством, несмотря на повсеместное отсутствие входных дверей, а в центре площади длинноносый человек извлекал плаксивую мелодию из создания, похожего на раздувшуюся рыбу. Назойливо пахло жасмином и акацией.

Рахмани не успел насладиться музыкой. Очевидно, в городе Сварга ни песчинки не обходилось без происшествий. Ближайший к площади трехэтажный дом, потрепанный, скрепленный подпорками и костылями, внезапно с чавканьем выдернул из земли одну из опор фундамента, затем — вторую, напрягся и… пошел вверх по улице. Он топал, роняя с гнилых подвальных бревен улиток и лягушек, задевая торчащими стропилами другие дома, но никто не удивлялся и не роптал. Редкие прохожие пригибались и ловко уворачивались. На балконе верхнего этажа этого шагающего дома Саади разглядел статную женщину с повязкой на глазах, вязавшую длинный черный шарф. Шарф так и волочился за свихнувшимся домом, свисая до самой земли.

Рана в земле на месте бывшего фундамента моментально затянулась. Сырая земля вспухла пузырем, пузырь прорвался, из него полезли грибы на длинных ножках, а вместе с грибами — очевидно, и будущие обитатели нового жилища. Блестящие, многорукие, похожие на громадных жуков, они принялись шустро крошить челюстями ножки грибов, растаскивать их и возводить стены…

Рахмани совсем было уверился, что подлые насекомые окончательно выгнали красавицу с черным шарфом, как вдруг жуки подверглись самому жестокому нападению. На площадь, сотрясая ударами ног мостовую, вбежало пузатое создание ростом крупнее мохнатого единорога. Впереди животное тоже имело хобот, больше похожий на вытянутую морду муравьеда. На холке у него, в железной корзине, сидело не меньше дюжины стражников.

— Храни меня Ормазда! Это же…

— Да, дом Саади, это снежные дэвы. Значит, сейчас в городе время Белой стражи. Я рад, что хоть что-то осталось по-прежнему. Они уж наведут порядок!

Стражники принялись колоть своего пузатого муравьеда, он испустил рев и залил из хобота «новостройку» клейкой желтой массой. После чего дэвы слезли и принялись энергично добивать жуков длинными копьями. Грибы, из которых жуки вели строительство, моментально почернели и погибли.

Осуществив акт правосудия, зубастые стражники, больше похожие на полярных медведей, с хохотом и ворчанием погрузились на спину своего отощавшего зверя и исчезли с той же скоростью, с какой появились. Впрочем, зря Саади понадеялся, что старый дом, измученный подземными грызунами, вернется на свое место. Едва пузырящаяся желтая масса впиталась в землю, как соседние дома стали активно расширяться, поскрипывая, постукивая и ощутимо тесня друг друга. Кстати, ближайший дом оказался без наружных стен. На закопченных кухнях толстые женщины помешивали в котлах бурлящее варево, в соседних, открытых всему миру, помещениях мужчины и мальчики склонялись над непонятными станками, седой старик висел в воздухе над креслом, поджав ноги, кошка с двумя шипастыми хвостами вылизывала котят…

Навстречу попалась компания слепцов в шутовских нарядах, бредущих вереницей друг за другом.

— Подайте на новые глаза… — проблеял первый.

— Подайте на девочек, — более правдиво сформулировал второй, с удивительной точностью нацелившись на пояс Рахмани с зашитыми монетами.

— Пода-айте ветерану битвы при Сира-акузах… — задумчиво пропел третий.

— Я начинаю любить этот город, — сказал Рахмани.

— Гусеницы из страны Бамбука уже близко, — подала голос Кеа.

Караван сегуна Асикага прибыл на становище в прекрасное и нежное время, когда Гневливая луна еще не успела покинуть чертог, а Смеющаяся подружка порхала по грани востока, пробуждая сонную Корону. Три тени протянулись от каждого дерева, смелая и две робкие, и любой мудрец сказал бы, что нам явлено счастливое знамение. Три тени от трех светил нечасто посещают страну Вед. Это значит, что далеко на севере, во владениях снежных дэвов наступил месяц Сириуса, так любимый огнепоклонниками…

Эту ночь мы провели в повозке торгутов, среди банок с сушеными змеями. Не самое прелестное соседство, но после вчерашних событий я не рискнула возвращаться к Эль-Хадже. Наверняка Волчий Хвост уже зализал раны и находится на пути к тому, кто его послал. Гордый ярл — не десятилетний бача, которого пинками гоняет водоноша, его нелегко приручить и заставить ходить на цыпочках. Можно только представить себе, каких страшных врагов нажил мой несносный любовник Рахмани, если свободный ярл из Хедебю у них на посылках!

Я не ошиблась. Рабы Хаджи уже ночью принесли весть, что оба ближайших Янтарных канала заперты, там досматривают всех женщин, путешествующих налегке, в обществе одного лишь слуги. Также заперты дороги на Мумбай и в северные провинции. И на главной заставе Шелкового пути движение резко замедлилось. Мытарь вызвал пелтастов из Агры, они досматривали теперь даже бедных крестьян…

Хвала Оберегающему, что не оставил мои молитвы без внимания! Конечно, после крайне неприятного знакомства с серебряной вельвой нам следовало бежать в горы или отсидеться в джунглях. Однако самостоятельно пересечь границу Александрии мне было не по силам. Даже на ковре из пуха великанши Рух. С давних пор македоняне защищают стены полисов плотной пеленой Египетской тьмы. Вдобавок они нанимают колдуний вуду, моих «любимых» монахов из монастырей Шао и чернокнижников Порты.

Прорваться можно, и такие случаи записаны в хрониках. Во времена кровавых восстаний Александрии жгли и втаптывали в землю, но давалось это ценой гибели десятков и сотен кудесников. А я не горела желанием умереть раньше времени. Я еще не до конца оправилась после встречи с саамской вельвой…

Похоже, мой план вполне удался. От Эль-Хаджи явился посыльный с добрыми известиями. Придворные желают сделать привал перед последним переходом до Александрии. Придворные желают развлечений, но бои петухов и скачки тараканов — не для них. Зато кто-то донес сегуну, что в оазисе остановилась загадочная женщина, владеющая искусством иой-дзюцу.

Господин уже послал слуг. Он жаждет устроить состязание, дабы повеселить принцесс.

— Держись за моей спиной, не поднимай глаза, кивай и улыбайся, — велела я Ромашке, когда нас пригласили в шатер.

Горсть серебра, умело розданная нужным людям, способна порой сделать больше, чем самая искусная магия. Не успела Кеа обсосать очередной финик, как из золотого шатра выгнали музыкантов, факиров и побирушек, а людям уважаемым предложили фруктов под соседним тентом. Мы остались втроем — я и лекарь с нюхачом в корзине. Двое рабов со свернутым ковром ждали нас в сторонке.

Походный шатер сегуна разливал аромат цветущего сада. Лилии покачивались на васильковой ряби, лоснились невинной белизной на фоне изумрудных отражений плакучих ив. Толик выпученными глазами следил за рыбой, плещущей в пруду, за ласточками, что стремглав падали с неба в поисках стрекоз. Мой слуга и лекарь совершенно не умел скрывать свои чувства. Оказывается, у них на четвертой тверди не умели ткать полотнища с живыми картинами!

Сегун не спешил нас принять, а мы не напрашивались. Тем временем ударил гонг на башне мытаря. Центавры подняли цепи, щелкнули бичи погонщиков, на Великом пути снова заклубилась пыль. Луны спрятались, Корона жгла, как прежде, но ее скрыла гряда низких туч.

— Как же мы наймемся на службу, если тут будем сидеть? — недоумевал лекарь.

— Ты все еще глуп, тебя придется долго учить. — Я расстелила чистую кошму, расставила вокруг себя дорожные предметы в правильном порядке, собрала волосы в пучок. — Но глупость твоя не от узости ума, а от незнания. Ты видел — они сами пришли и пригласили меня. Я сделала так, чтобы сегуну Асикага намекнули обо мне. Эль-Хаджа все устроил.

— Бог мой! Откуда ты знаешь, как его зовут?

— Вижу его штандарт.

— С ума соскочить! Ты ведь училась там так давно! Неужели ты до сих пор помнишь их фамилии?

— Это несложно. В стране Бамбука не так много фамилий, которые следует запомнить. До начала последней реставрации фамилии у них получали только дворяне-кугэ и буси — это особо отличившиеся на службе самурайские роды. Реставрация Мэйдзи, когда в божественных лучах воспарила семья нынешнего императора, породила массу смешных и глупых прозвищ. Тогда прапрапрадед нынешнего императора запретил все прозвища, хоть в чем-то похожие на фамилии аристократов. Но сотни и тысячи мелких дворян оказались обижены, они тоже желали оставлять детям память о себе, а не только передавать по наследству глиняные горшки и заляпанные грязью кимоно. Многие обратились к поэтам, и за несколько лет страна Бамбука расцвела стихотворными именами.

Я же рассказывала тебе о школах боевого мастерства при монастырях? Есть школа Хрустального ручья, Утренней росы, Полет белого пера, Дыхание волны… Все эти красивости родились именно в начале эпохи Мэйдзи, как и названия школ танцовщиц, училищ каллиграфии, заведений гейш. Есть такие же фамилии, их традиционно берут наставники и, в виде особого поощрения, могут присвоить лучшим ученикам. Следом за наставниками даже слуги и нищие монахи стали воровать фамилии у поэтов. Начальники в провинциях вначале растерялись, так говорят хроники. Но красота покорила сердце монарха. Вот уже сто сорок лет, даже в глухих деревушках, спрятанных в недрах горных туманов, грубые собиратели хвороста могут удивить поэтическим именем, достойным оперной певицы… Но настоящих аристократов не так много. Несколько сотен древнейших семейств, переживших падения и взлеты монархий. Было бы глупо не слышать о самых достойных.

— И у каждого свой флаг?

— Именно так. — Я лучезарно улыбнулась младшим охранникам сегуна, закованным в тяжелые панцири. Бедняги истекали потом под слоем пластинчатой брони. Наверняка их послали осмотреть округу, чтобы никто не смог угрожать принцессам. — Запоминай флаги, Анатолий. Вот эта двойная корона под лучами светила принадлежит семье Асикага уже несколько столетий. Она означает, что семья Асикага верно служит обоим императорским домам…

Занавески в шатер были откинуты. Нацир, на которого возлагался порядок в оазисе, с помощью пикейщиков отгонял докучливых попрошаек. Я кушала виноград и наблюдала, как люди нацира теснили хорезмских караванщиков. Они освобождали место поближе к пруду для гусениц сегуна. Красные волчицы не подвели нас — мне в сети шла действительно крупная рыба. Множество любопытных сбежалось поглазеть на роскошные паланкины и воздушные кареты, украшенные драконьими рогами. Сияя парадными доспехами, прискакали два важных центавра из свиты наместника. К счастью, до меня им не было дела. Парии в красных рубахах подпрыгивали в ожидании, когда им сбросят канаты.

— Разве в стране Бамбука два императора? — Толик снова отвлек меня от формулы Созерцания. А мне сейчас как раз требовалась полная отрешенность, Предстояла серьезная работа, которой я давно не занималась.

Тем временем рабы подхватили канаты, обернули вокруг намасленных бревен, притянули трех первых летучих гусениц к земле. Почуяв близкую воду, послушные насекомые заволновались, чаще зашевелили усиками. Из головного портшеза скинули изящную лесенку. На ступеньке показался утонченный юноша в белом, с двумя церемониальными мечами на бедре. Он легко соскочил вниз, учтиво, но с достоинством поклонился центаврам. Те взмахнули плюмажами в ответ. Стражники надавили на толпу, мне стало не видно.

— Анатолий, император у них один. До династии Мэйдзи правила династия Сейдзю, кажется, так… Дом конюшего Асикага верно служил обеим династиям. Насколько я разбираюсь в их геральдике, иероглиф «но гоген» на знамени означает «главный конюший двора» или что-то в этом духе. Дом Асикага, конечно, не сессе и не кампаку… до регентов при малолетних правителях они не дослужились, но у них все впереди… сильная семья. Я слышала от наставника, что две женщины из их дома были женами императоров. Это великая честь — потерять фамилию и жить во дворце с одним только именем.

— А твой наставник… он тоже был дворянин?

— Он из дома Токугава, наследственные буси.

— Самураи? — разулыбался хирург.

— Чему ты обрадовался? — возмутилась я. — Ты хоть представляешь, насколько трудно иметь дело с человеком, у которого фамильная честь заменяет долг? Раньше наставники школ конфликтовали со старой аристократией, вот что я знаю. Потому что их идеалом были не гербы и не древние мечи, а воинская честь. Однако буси почти никогда не становились сегунами, им не доверяли управлять войсками. Вот что я знаю. Императоры боятся отдавать военную власть в руки самых ловких и опытных бойцов. Отсюда вечные трения.

— Я вообще не понимаю, как императорская Япония… то есть я хотел сказать — страна Бамбука, как они уживаются с всепланетной властью греков?

— Не греков. Македонян. Вы у себя на Земле неверно понимаете власть. Власть — это мудрость, а не сила.

— Сложно быть мудрым, когда умираешь, не дожив до тридцати лет…

— Ты говоришь об Искандере? — Мне совершенно не хотелось затевать сейчас лекцию по истории Великой степи, но, с другой стороны, заняться было нечем. Сегун не спешил к обещанной аудиенции. — Слушай, лекарь, это у вас он умер молодым. На Великой степи Роксана родила императору сына, но… его никто не убивал! Хотя… Вероятно, для многих смерть этого младенца была бы лучшим выходом. То, что в вашем мире у Искандера не осталось наследников, о многом говорит. На четвертой тверди он исчез совсем, его власть порвали между собой его сатрапы, как стая воронов…

— А у вас? Кто же после Александра правил империей?

— Искандер дожил до шестидесяти двух лет. Но не это главное. Вы читаете книги, но не понимаете основ. Его отец Филипп, вот кто был воистину гений! Он начал дело, которое Искандер только завершил. До самых последних дней благодарный сын советовался с отцом, а позже, вместе с пифиями, посещал его гробницу. В первом и втором походе против Дария Филипп вел войска вместе с сыном. Пока Искандер бился на берегу Ранги с боевыми слонами, Филипп во главе преданных фаланг штурмовал Иерусалим. Погиб он позже, его заколол раб, но не это важно… Тебя волнует, как уживаются в мире воинственные империи? Об этом рассуждают книжники уже тысячу лет по исчислению Великой степи. Первое, что сделал Филипп, — он разделил власть в сатрапиях. Но он не ставил начальниками персов в Персии, ассирийцев в Ашшуре, иудеев в Палестине. Он забирал мальчиков и юношей из знатнейших семейств в гимнасии Македонии, десять лет он учил их повелевать, он учил их власти не над убогим уездом, а над будущей империей! Он сделал так, что каждый ребенок мужского пола, родившийся на тверди Великой степи, мог дослужиться до наместника, сатрапа и до первого сатрапа-императора! Искандер учился у отца…

Когда он стал назначать наместников самостоятельно, он сразу разделил власть на три части. Одни ведали казной, другие управляли гарнизонами, третьи вершили гражданский суд. Искандер сделал так, чтобы ни один сатрап провинции не мог собрать в кулаке достаточно сил против Македонии. Он отнял у провинций право чеканить монету, лишь Вавилону, Мемфису и Лондиниуму позволено содержать монетные дворы. Он повелел всюду перейти на серебро и взамен сотен разных монет ввел драхму со своим венценосным профилем… Кроме того, он сделал то, что до него не смели делать другие императоры. Он повелел вынуть все камни, золото и ценности из сокровищниц побежденных царей, но не спрятал в подвалах, а обернул в деньги и отдал в оборот торговым домам. Летописи говорят, это было счастливое время для всякого азартного человека… Подай мне воды!

Мне казалось, Ромашка не улавливал и половины того, что я с таким жаром ему втолковывала. Но я чувствовала свой долг — объяснить ему, почему вечная империя Искандера Двурогого — это лучшая и мудрейшая власть во вселенной!

— Ты знаешь, куда пошел Рахмани с твоей женщиной? Они наймут рыбу и поплывут по соленым каналам Южного материка. А знаешь, откуда взялись каналы? Их рыли рабы фараона Ра, они работали и гибли под бичами надсмотрщиков. Затем династия Тутмоса зачахла, каналы обмелели, засолились, и судоходство погибло. Только во времена Искандера появились отважные строители и смелые деньги. Там, у каналов, возвышаются стелы, на них имена первых отважных банкиров империи. Многие вышли из рабов! Они получили у императора кредиты, миллионы драхм, и восстановили судоходство. Другие смелые люди заселили фактории, приручили рыбу Валь, вдохнули жизнь в прииски страны Нуб… Они построили императору сорок семь столичных полисов, и ни один из этих полисов не занесло песком, не съели лианы и корни баньяна.

Почему так случилось, лекарь? Потому что Филипп был мудр. Он знал, что военный гарнизон не сможет стать процветающим полисом, и доказал это сыну. Искандер объявил, что каждый торговец и ремесленник, кто будет уважать эллинскую веру и выкупит ярлык на право работать в любой Александрии, тот будет навечно защищен законами империи. В новые полисы люди хлынули, как море, прорвавшее плотину! Прошло много столетий с тех пор, как боги забрали Искандера на его вожделенный Олимп, но те, кто умеют прибавлять и умножать, по сей день стоят в очереди на право поселиться в полисах его имени…

— Это называется офшорные зоны, — с умным видом перебил меня Ромашка. — Как я понимаю, ваш Александр переманил мировой капитал налоговыми льготами!

— Я не знаю, что такое «льготы», но про налоги ты сказал верно. Искандер сделал так, что купец, ростовщик или простой кузнец мог найти защиту от местных поборов… Конечно, после смерти Двурогого началась драка, иначе быть не могло. Вавилонская династия Пердикки дважды поднимала бунт, права на Афины предъявлял Оксиарт, сын Искандера, а сын индийского сатрапа Пифона убил на пиру троих соперников и сам был свергнут… Анатолий, я не знаю историю так хорошо, как дом Саади, и как знал ее Зоран. Все же они учились прилежнее меня. Тебе следует побывать в библиотеке Вавилона, там есть живые чтецы, их готовят с младенчества, каждый запоминает и пересказывает без запинки свою часть истории…

— Ни фига себе! Я непременно доберусь до библиотеки с живыми страницами. Но как же они помирились? Я имею в виду сатрапов. Как они выбирают главного? А вдруг он захочет подчинить себе всех?

— Они трудно мирились. Селевк Второй в союзе с Золотой Ордой, Птолемеем Нильским и еще кем-то, не помню, раскрыли штук пять заговоров. Или десять… Тогда начали рваться Янтарные каналы, словно они не выдерживали вес боевых метательных машин и тяжелой кавалерии. Каналы рвались, тысячи солдат гибли, созвездия изменили форму, а год Великой степи укоротился еще больше относительно года на Хибре. Наступил день затмения, оракулы по всей тверди заявили в один голос: если не остановить кровь, Великая степь совсем оторвется от других твердей Уршада, мир ввергнется в хаос, океаны встанут на дыбы и похоронят сушу.

Тогда цари, князья и ханы собрались в Пелле, там до сих пор стоит обелиск, посвященный Трехдневным играм. Осенью, когда закатились Плеяды, наследники Искандера объявили великие игры и три дня обсуждали без оружия, как поступить дальше. Фригийцы, галлы, тевтоны мечтали о своих удельных царствах, но тогда пришлось бы начать войну. Войну всех против всех. Даже каганы Белой орды, а им принадлежат степи от Хорезмского до Аттийского понта, высказались за сохранение единой империи. Ведь их семьи тоже отдавали по жребию каждого десятого мальчика в Афины и Фивы, к ним тоже стекались серебряные драхмы за охрану Янтарных каналов, за поставки коней и пшеницы, за охрану северных рубежей. В летописях сказано, что на Трехдневном совещании сатрапов были приняты три главных закона. Их высекли золотыми буквами на десятках обелисков, и развезли по столицам. Когда мы попадем в Александрию, я покажу тебе обелиск…

Я замолчала. Мне показалось, что за мягкими стенами с живыми ласточками и расцветающими лотосами появился хозяин. Но там всего лишь орудовали умельцы чайных церемоний. Они установили для хозяина инкрустированный столик, раздули жаровню, распаковали нежнейший сервиз из хинского фарфора. Я услышала, как едва слышно запели голубые чашки.

— Какие же главные законы, домина? — нетерпеливо подпрыгивал Толик.

Я хотела рявкнуть на него, но вовремя вспомнила о его вчерашнем подвиге. Ничто не происходит случайно, сказала я себе. Если многорукой Лакшми было угодно вдохнуть в него силы для праведной борьбы, какое право имею я, простая смертная, затыкать ему рот?

— Законы простые, — тихо сказала я. — Любой, посягнувший на единство империи, подлежит уничтожению, и с ним весь род его. Это первое, хотя и не точно. Второй закон касается мира, лежащего за пределами Александрий. Это относится и к стране Бамбука. Македония больше не воюет и не жаждет чужих земель, но свободные цари могут присоединиться. Все, кто не присоединился, не могут служить, учиться в пределах империи, занимать посты и сочетаться браком…

— Хитро, ничего не скажешь!

— Третий закон самый простой. Никогда власть в Великой Македонии не должна доставаться одному человеку. Выбираются всегда три соправителя, и выбирают их честным жребием. Один возглавляет армию, другой становится казначеем империи, ему подчинены полиция, мытари, тайные стражники и многое другое. Третий возглавляет суд, без него не принять ни один закон.

— И с тех пор никто не воюет? Ни страна Бамбука, ни империя Хин, ни магараджи? Но такого не может быть!

— Воюют, Анатолий. Воюет и плачет Великая степь. Оттого Матери-волчицы и мечтали получить Камни пути. Мы верили, что на вашей тверди страна Вед живет счастливо… А теперь молчи и улыбайся, к нам спускается сам сегун!

Девочка Юля почти нагнала уршада.

Саади бежал следом, в сотне малых гязов, он тек, как молодой мед стекает по сотам, неслышно и прозрачно. Кой-Кой и циклоп нарочно отстали. Старая ведьма осталась ждать в верхней точке дамбы.

— Береги девчонку, — шепнула она ловцу в момент расставания. — Девчонка — не Красная волчица, она намного сильнее, хоть и трусиха… береги ее, воин!

«Трусиха» шла по следу сахарных голов уже четыре часа. Она почти не отдыхала, только поливала голову водой и изредка отпивала по глотку. Рахмани повидал немало людей, он наблюдал, как воруют магию и как теряют колдовскую силу, но впервые столкнулся с тем, как обычная славянская девочка на глазах превращалась в Красную волчицу. Несколько раз от нее отлетали искры, а клинок перевертыша уже не позвякивал изредка, он пел непрерывно на высокой зубодробительной ноте. Девчонка вела их через барханы, а три цепочки следов упорно стремились к ближайшему крупному оазису.

Дважды путь преграждали Ласкающие миражи. Саади молил Пресветлого Ормазду, чтобы мираж случайно не захватил в плен тех троих. Никому неведомо, где мираж выпустит из чрева свою добычу и какие бедствия тогда постигнут Южный материк! Но, к счастью, оба Ласкающих были пусты. Чуть позже на огромной высоте проплыли крылатые рыбы, в роскошной гондоле с комфортом путешествовал кто-то из высших чиновников сатрапии. Рыбы не замедлили своего плавного скольжения, полупрозрачная паутина крыльев растворилась в лазури. Рахмани с неожиданной злобой подумал о недосягаемых богачах, которые никогда даже не приближались к судоходным каналам, приносившим им миллионы драхм прибыли…

— Вот они, дом Саади!

Когда последний из троицы обернулся, Саади разом вспомнил весь пройденный путь. Прежде он не слишком верил в эти сказки, он заглядывал в лицо смерти неоднократно, но жизнь не представлялась скорым перебором карт Таро… Слепые старцы не обманули, истинный край любого пути таит отражения. Рахмани смотрел в расплывшееся лицо сахарной головы, а видел свое детство и юность…

Ловец шагнул в сторону дважды, выпустил фантома, но уршад не успел напасть.

Юная волчица первая нанесла удар. Заговоренный клинок перевертыша воткнулся живому трупу в горло и плавно, как раскаленная струна в головке сыра, пополз вниз. Волосы на голове волчицы встали дыбом. Девушка рычала, она совершенно не контролировала себя. Девочка Юля, недавняя питерская путана, потерялась, сгинула, канула в розовом прошлом. К Рахмани повернулось чужое, каменно-напряженное лицо, с заострившимися скулами и глубоко запавшими глазами.

С клинка густо капала кровь. Священные руны перевертышей скользили по эфесу, изгибаясь, точно змеиные детеныши.

— Юлия, сзади! Они сбегут! Не позволяй им…

Рахмани мысленно воззвал к чужому божеству, к тому, кто погиб на Кресте. Ведь если девушка верила в Крест, его и следовало молить о помощи?

У второй сахарной головы уже не было лица. Нос скатился на подбородок, стал бородавчатой грушей. Глаза вытекли, волосы отваливались с черепа вместе с кожей. Не так давно тело принадлежало могучему черноногому воину, но сейчас его сил хватило только на то, чтобы идти. Тело человека послушно передвигало ноги в ту сторону, куда гнал уршад. А уршад алчно стремился к оазису, тонкой зеленой полосой уже видневшемуся на горизонте. Туловище циклопа раздуло, ремни нагрудного доспеха глубоко впились в ребра, кожа на открытых участках тела покрылась кровавыми язвами. Щеки ввалились, нижняя челюсть не держалась, наполовину откушенный язык свисал черной тряпкой.

Сахарная голова взмахнул рукой, пытаясь отбиться от непрошенной гостьи, но тут же получил удар в живот. Однако бывший солдат не упал. Он повернулся к волчице спиной и грузно зашагал к своей далекой цели, одной рукой придерживая вываливающийся кишечник. Рахмани застонал от бессилия — девочка Юля совершенно не умела драться, а он ничем не мог ей помочь! Он даже не был уверен, что на таком расстоянии он сам в безопасности. Однако далеко уйти ходячий мертвец не сумел. Волчица догнала его и с воплем перебила сухожилия на ногах. Циклоп рухнул на спину и больше не поднялся. Краем глаза ловец заметил, что отставший Кой-Кой точно так же взмахивает руками, как девочка, вооруженная его магическим клинком…

— Стой, сволочь! — устремившись за третьим беглецом, девушка произнесла несколько слов, значение которых для Саади осталось загадкой. Во всяком случае, благородный Зоран Ивачич никогда таких оборотов не употреблял.

Третий беглец сохранился лучше своих собратьев по несчастью. Уршад избрал в носители крепкого паренька с медной бляхой скорохода на груди. Когда скороход обернулся к Юльке и выхватил саблю, у ловца потемнело в глазах. Брат-огонь послушно запрыгал на кончиках пальцев, а ноги сами понесли Рахмани навстречу смерти.

— Не трогай его, отойди! Отойди назад! — Кажется, он орал что-то еще, по щиколотку проваливаясь в раскаленный песок.

Позади догонял Кой-Кой и на ходу кричал, что можно не бояться, что он держит руку девочки, что клинок не подведет, как не подводил он уже триста лет никого из «глаз пустоты»!

И клинок действительно не подвел. Тот, что недавно был человеком, сделал всего один выпад и лишился правой руки до локтя. Он удивленно уставился на отвалившуюся конечность, уцелевшей рукой стал нащупывать на поясе кинжал, но тут девочка Юля рубанула дважды, с плеча, как заядлый кавалерист…

Сраженные Юлькой сахарные головы на глазах превращались в пузырящуюся массу. Острый глаз Рахмани уже различал среди оплывающих костей что-то блестящее. Уршад попался невероятно злой; вполне естественно, что он оставит после себя подарок. Из гибнущих тел выскользнули последыши, но далеко отползти не сумели. Девочка Юля неожиданно преобразилась. Он зарубила всех до одного, затем сгребла их в кучу, к останкам людей, и подожгла. Поджигать было легко, ловец Тьмы снабдил девочку мешочками с бесовским огнем. Это редкое растение собирают венды на границе Вечной Тьмы. После определенной обработки оно не выносит контакта с воздухом, его держат под слоем воска. Зато достаточно разрезать мешочек, как раздается хлопок и брат-огонь получает свободу.

Саади подождал немного, пока прозрачные языки пламени не улеглись на гребне бархана. Оазис Сива был спасен. Двенадцать тысяч его жителей никогда не узнают, какой страшной опасности подвергались.

— Ты цела? Все хорошо, ты победила…

— Я не хочу никого убивать! Вы слышите?! Я никого не хочу убивать, я домой хочу… я не могу больше…

Молодую волчицу била крупная дрожь. Она не могла идти, но не могла и сидеть на месте. В точности как настоящая волчица, она нервно наматывала круги подле угасающего кострища, воспаленными глазами всматривалась в угли. Ловец Тьмы хорошо понимал ее состояние — девочке теперь всюду мерещились бородавчатые личинки. Это пройдет, непременно пройдет, но требовалось вернуть ее в спокойное состояние до прихода в Вавилон. Иначе жрецы не возьмутся помогать, даже за очень крупную мзду…

— Все закончилось. — Ловец Тьмы присел рядом с рыдающей девушкой, оторвал зубами кусок белой шиши. — Попробуй пожевать, это веселит!

Девушка отрицательно помотала головой. Потом ее дважды вырвало. Черноногий от всего увиденного начал икать и никак не мог остановиться. Его не радовало даже спасенное золото.

— Дом Саади, куда катится мир? — Кой-Кой поцеловал амулет, висевший у него на груди, затем поцеловал рукоять вернувшегося к нему клинка. — Ты помнишь, чтобы раньше уршады делились на трех кукол? Ты слышал хоть раз, чтобы бородавчатый уршад убивал собак и птиц? Старая волчица клянется, что видела в фактории мертвых грифов. По крайней мере, я счастлив, что мои клинки еще послушны мне…

Он сделал неуловимое движение, точно расправлял крылья, и… принял свою естественную форму. Длинный воин бадайя пропал.

Циклоп отступил на шаг, пораженно уставился на низкого щуплого человечка с большой головой и глазами, словно припорошенными пылью.

— Что я вижу? Ты… Ты из тех, кого называют «глаз пустоты»? Меняющий облик? Вечный странник Леванта? Вот уж не думал, что снова увижу таких…

— А где ты еще встречал таких, как я? — жадно спросил Кой-Кой.

— Я покажу тебе. — Циклоп на мгновение задумался. — Если вы хотите попасть в оазис Амона, то нам теперь по пути. Я покажу тебе путь дальше. Но это далеко на юг, вверх по Нилу, до оазиса Джума. Там нет Янтарного канала…

— Я доберусь… — прошептал перевертыш. — Дом Саади?..

— Я уверен, что тебе стоит сделать попытку, — покивал Рахмани, подливая плачущей девушке сонного настоя из фляжки. — Мы с волчицей вполне справимся вдвоем. Мы доберемся до Вавилона и будем надеяться на милость Премудрого Ахурамазды. Если светлые асуры будут благосклонны к нам, мы встретимся с Женщиной-грозой уже в земле руссов. Но ты всегда найдешь меня там, где мы начали путь.

— В Ютландии? На Зеленой улыбке? Ты вернешься к Вечной Тьме, несмотря на то, что тебя ищут убийцы из Порты?

— Да, я вернусь. Так велели мне Слепые старцы. Но до этого я принесу жертвы всем известным богам в Вавилоне, чтобы ты разыскал свою семью! Пошли, Юлия! Нам надо вернуться к каналу.

— Мы пойдем пешком? — испугалась ведьмочка. После всего пережитого, после сонного напитка она едва могла двигаться. Ее руки отяжелели, язык превратился в непослушный студень. Последние двести гязов до берега Рахмани нес ее на руках.

— Пешком восемь зорь пути, — фыркнул перевертыш. — Мы будем ждать рыбу.

— Кого будем ждать? — Юная ведьма подумала, что жара сыграла злую шутку с ее слухом. Она уже почти не помнила своих недавних подвигов.

— Мы разожжем костер, вывесим белый флаг и будем ждать другую баржу циклопов, ее тащит рыба Валь, — подтвердил Рахмани. — Наш черноногий приятель считает, что завтра вечером есть вероятность уплыть отсюда. Или послезавтра. А пока помогите мне растянуть тент. Еще нам надо развести костер, будем выпаривать воду. Своей воды мало, ее надо беречь.

Сутки они провели на берегу, у края дамбы. Циклоп молился и поглаживал мешки со спасенным золотом. Красная волчица уехала на ослике, прихватив свою долю. Кой-Кой молился, рисовал на песке узоры и тут же стирал.

Спустя примерно час после рассвета ловец показал Юльке розовое пятнышко на глади канала. Еще через час пятно стало похоже на горбатую гору с руками. Затем стали видны мокрые усы, как у сома, ноздри, из которых плескала вода, и канаты, закрепленные в основании спинного плавника. Рыба тащила за собой пять длинных барж. Циклоп, сидевший на серой макушке речного кита, взмахнул рукой, демонстрируя, что видит и огонь, и белый флаг.

За путешественниками спустили лодку. Очень скоро черноногий купец, Рахмани, Кой-Кой и Юля получили по узкой каюте на пассажирской палубе. В каждой имелись лишь жесткий матрац, масляная лампа и дырка в полу, прикрытая деревянной крышкой. Ниже этажом блеяли овцы и ревели верблюды. Всю баржу пропитал удушливый аромат благовоний.

Но после всего пережитого девушке даже этот убогий «гостиничный» номер показался раем. Она рухнула на верблюжью шерсть и моментально уснула.

Проснулась она от разговоров за стенкой. Кой-Кой что-то быстро произнес на мелодичном незнакомом языке. Мужчины засмеялись. Загремели игральные кости. Юля опасливо поплескала в лицо водицей из кувшина. От воды разило тиной. Кой-Кой снова сменил облик. Своим у него сохранился лишь тембр голоса. Теперь это был степенный важный купчина в белой хламиде, почти как настоящий катарский араб. Рядом метали кости трое черноногих. Рахмани точил ножи. Ловец Тьмы словно ждал, пока девушка заглянет в дверь, он тут же приветливо помахал ей, приглашая войти.

— Что он говорит? — зевнула Юлька. — Он сказал что-то о десяти тысячах подарков?..

И сама испугалась последовавшей реакции.

«Глаз пустоты» резко побледнел, на мгновение из-под искусственной сытой рожи купца проступили узкие скулы перевертыша. Дом Саади едва не выронил точильный брусок. Циклопы переглядывались, не понимая, что произошло.

— Искандер Двурогий женился на Статире, дочери своего врага Дария, кроме того, взял в жены еще дочерей четверых царей Востока, чтобы поощрить своих солдат и офицеров на смешение кровей… — Кой-Кой медленно говорил на языке своего народа, а перед Юлькой словно одно за другим падали цветные полотнища. Музыкальный язык потерянного пещерного народца раскрылся ей во всей красе. — Искандер, а по-вашему Александр, жаждал мира, а не войны. Он призвал своих первых сатрапов взять в жены дочерей местных вельмож. Он призвал не разрушать храмы богов, которым поклоняются племена Азии. Он роздал десять тысяч богатых подарков верным гейтарам, которые женились на дочерях парсов.

— Я… я ничего не… — Юльке внезапно стало холодно. — Почему я понимаю, что вы говорите?!

— Естественно, понимаешь, — очень серьезно подтвердил Саади. — Ты убила уршада. Ты становишься настоящей Красной волчицей.

— Мне снилось страшное… — Ведьмочка поежилась. — Мне снилась какая-то дрянь, дом Саади. Будто я ударила человека ножом, а он развалился на части… ужас! И еще какие-то зашитые губы…

Рахмани вздрогнул.

Только что эта скромная девочка побывала в снах его далекой юности. Ведь Зашитые губы…

…Зашитые губы шевелились в мешке за плечом. И это было даже страшнее, чем несносные чудовища, встреченные в Проклятом городе.

— Дом Саади, ты увидишь здесь еще не такое… Пойдем, нам нужен лунный компас. Кстати, в Сварге в ходу любые деньги, все равно металл идет на вес, и случаются периоды, когда железо дороже золота. Однако не торопись платить…

Они двинулись прочь от площади и прочь от печального музыканта. Где-то совсем рядом приветливо светилась та самая булыжная мостовая, по которой пронесся мельник. Светлая дорога разрезала город ровной чертой, на нее можно было наткнуться всюду. Чуть позже Рахмани заметил, что на эту праздничную дорогу не смел опустить ни стопу, ни лапу никто из обитателей Сварга. Жители шагали по мосткам, переброшенным на большой высоте, или пролезали по тоннелям, прорытым ниже уровня первых этажей. Хозяйскую дорогу будто бы никто не замечал. Лишь изредка по ней проносился один из экипажей знатных гиперборейцев, похожих на истекающие пламенем метеоры.

Широкий проспект изменился за долю песчинки, стоило свернуть за угол. Вокруг зияли провалы мертвых окон, некоторые дома почти лежали на боку, некоторые по крышу ушли в землю. Архитектура показалась Рахмани настолько необычной, что он, забыв о предупреждениях, дважды чуть не свалился в распахнутые жерла колодцев. Одни дома повторяли форму графинов, другие напоминали шахматные фигуры, третьи опять вывернулись наизнанку, явив миру спальни, кухни и уборные. Дом в виде стилизованной крепостной башни не имел внизу дверей, жильцов поднимали и опускали с балконов на веревках. На самом верхнем балконе — Рахмани готов был в этом поклясться — приземлились двое людей с крыльями и клювами…

Неопрятные женщины с закрытыми лицами настойчиво пытались продать охотникам цветы, больше похожие на мелких уснувших змей. Перевертыш шепнул, что желательно кинуть цветочницам монетку, но брать у них букеты категорически не следует.

— Один из тех, кого я водил в город Сварга, пожалел им медяка. Позже его укусила змея… очень похожая на цветочек из этого букета.

Над мостовой, степенно помахивая ажурными крыльями, проплыли сразу три летучих кита. В свете фонарей снизу можно было наблюдать, как у громадных рыб бьются аметистовые сердца. Из закрытых гондол доносились музыка, аромат клубничного табака и женский смех. Рахмани едва успел подумать, что не все тут так уж плохо, как новый окрик Кой-Коя заставил его прижаться к стене.

Мимо, брызгаясь грязью, пронесся длинный экипаж. Это был плоский ящер, вроде аллигатора, с восьмью лапами, но без головы. Прямо в крапчатую чешую уходили железные дуги, на которые был натянут тент. Поверх тента подпрыгивала лестница, вроде пожарной, а внутри, точно зерна в огурце, подпрыгивала и кричала сама пожарная команда. Саади так и не понял, кто управляет безголовой рептилией, превращенной в скоростной экипаж. Ящер свернул за угол так быстро, что хвостом выбил искры из той самой башни-ладьи.

— Это не пожарники, но мысль верная, — впервые за долгое время Кой-Кой позволил себе улыбнуться. — Это верные псы Оберегающего в ночи. Элементали из маяка. Наверное, в одном из времен город столкнулся с чем-то неприятным. Например, со странствующей медузой. Или со стаей пожирателей времени. Вот они и понеслись исправлять неполадки…

— Оберегающий в ночи? — поразился Саади. — Значит, этот маяк, который мы видели сверху?.. Значит, он существует наяву, тот, чью формулу каждый ребенок учит с детства? Могу ли я увидеть его?

— А бог Сварг существует, как ты думаешь? — с хитрецой спросил перевертыш. — Я слышал, что многие руссы потратили здесь годы, пытаясь найти своего бога по стуку молота. Кто такой Оберегающий в ночи, дом Саади? Если тебе хочется верить, что есть добрый Смотритель маяка, спасающий путников от ужасов ночи, ты веришь в это. А днем тебе удобнее верить в крылатого Ормазду, так? И еще в дюжину покровителей? Что если каждое имя — это лишь одно из мимолетных настроений истинного бога?..

Саади не стал спорить. Про себя он решил, что непременно должен повидать маяк вблизи. Порой ему казалось, что совсем недалеко по небу и по гнутым крышам пробегает мощный луч света, но саму башню маяка никак рассмотреть не удавалось. Она точно пряталась от глаз.

Компас они купили за двадцать золотых гульденов у старухи с тремя лицами. Он оказался совсем не похож на привычный морской прибор. Три тяжелых диска бирюзового цвета свободно вращались, один в другом, ничем не скрепленные. Между ними пробегал такой же бирюзовый лучик света, и там, где он замирал, на гладкой поверхности камня возникали символы и цифры. При попытке задержать один из дисков рукой два других начинали крутиться быстрее, издавая неприятный вой. Рахмани слышал от Учителя о таких инструментах, способных, при умелом обращении, указать путь домой из любой точки вселенной, но в руках держал впервые. Старуха тут же швырнула монеты в печь и показала жестами, что этого мало.

— Дай ей волосы. Ты забыл?

— Ах, точно! — Рахмани и в самом деле забыл, для чего таскал с собой склянки с волосами шести мертвых красавиц. Кой-Кой велел приобрести волосы умерших женщин еще в Ереване, это обошлось будущему ловцу Тьмы совсем недешево, но тугие пряди он получил.

Торговка выхватила пучки волос из склянок, быстро понюхала и удовлетворенно засмеялась. У Рахмани от ее смеха засосало под ложечкой. Он даже не хотел думать, для чего гиперборейской ведьме волосы мертвых красавиц. Когда торговка отвернулась, слова благодарности застряли у воина в горле, поскольку с выбритого затылка старухи на него уставились круглые совиные глаза и загнутый клюв. Третье лицо торговки скрывала черная маска.

— Кой-Кой, куда мы теперь?

— Теперь, когда у нас есть компас, он покажет нам, где бес. А мы пойдем искать пустую гебойду, удобную, чтобы переждать померанцевую стражу…

Но укрытие они нашли нескоро. За первым же поворотом их поджидала засада. От замшелой стены отделились пять широкоплечих фигур в коротких плащах.

— Не трудись, не успеешь, — просипел главарь, скидывая капюшон. Его сиреневый плащ на плече скрепляла живая фибула — переливчатая тварь, похожая на хамелеона, с длинным острым хвостом. — И представляться не спеши, мне наплевать, кто ты и откуда. Это наш квартал, не заплатишь — не пройдешь. А ты чего хрюкаешь, мышонок? — Он почти любовно оглядел скромную фигурку перевертыша. — Давай мешок, молча и быстро… Куда ты, мышонок?

Кой-Кой уже стоял с Рахмани спиной к спине.

— Меня зовут Король кррыссс. — Главарь закашлялся, из его волосатых ноздрей полезли кровавые пузыри. — У тебя есть кое-что… Продай мне губы… я заплачу тебе больше, чем наместник. Сколько ты хочешь? Хочешь десять тысяч? Никто не даст тебе больше, клянусь Воданом!

— Отчего тебя зовут Король крыс? — Саади вдруг стало интересно, каких пьяных грибов обожрались родители этого бугая, чтобы назвать сына таким нелепым именем. — Ты не нашел себе другого народа? Или только крысы тебе подчиняются? Или ты умеешь быстро прятаться в отхожих местах?

Приятели крысиного короля переглянулись, не понимая, издевается огнепоклонник, весело шутит или восхищен их предводителем.

— Двенадцать тысяч, — набычился разбойник. — Честный торг, ты уедешь отсюда богачом.

— Не продавай, дом Саади, — пискнул Кой-Кой. С перевертышем что-то происходило. Молодой парс спиной ощущал жар от его маленького тела. Скорее всего, Кой-Кой в очередной раз менял облик.

— Ты не донесешь их один, — осклабился Король крыс. — Ведь ты же один, верно? В этом городишке не стоит бродить одному…

На перевертыша он бросил лишь один, презрительный, высокомерный взгляд. Этот косой взгляд ясно показывал, что слугу за серьезную силу никто не считает. Разбойники зажали их в угол и молча сжимали круг. Никто не собирался приходить на помощь, мрачный переулок словно вымер. Рахмани не стучал зубами от страха, но заметно вспотел.

— Кой-Кой, как от них отделаться? — мысленно Саади уже призывал Астарту, брата-огня, но вовремя себя одернул. В недрах города магия Астарты навлекла бы большую беду.

— Тринадцать тысяч, — процедил вымогатель. Его остроухий приятель выпустил Рахмани под ноги порцию тягучей коричневой слюны. Только теперь до парса дошло, что уличные братья наглотались какой-то дряни. Не шиша, это точно, не хеттские черви и не водоросли. Их сумрачные злые физиономии постоянно менялись, словно никак не могли удержать на себе человеческое выражение.

— Я ничего не продаю. Ступай на рынок, там тебе кинут кость.

Король крыс скрипнул зубами. Его клыки неожиданно перестали помещаться во рту.

— Сколько ты хочешь за губы?

— Я хочу Трехбородого беса.

— На пятнадцать тысяч полновесных золотых ты скупишь всех демонов города Сварга.

— Ты жадный, ты долго не проживешь… — Главарь обнажил гнилые синие пеньки. Он нарочно использовал обороты низкого латинского наречия. Рахмани тогда не владел официальным языком Зеленой улыбки настолько, чтобы достойно полемизировать с наглецом. Может быть, оно и к счастью, не то пришлось бы вынуть жизнь из нахала и остаться без защиты брата-огня навсегда! — Отдай по-хорошему, не будем шуметь, э?

Бандиты захихикали, раздуваясь на глазах. Их темные рожи колыхались, вытягивались в крысиные рыла. Живые фибулы на их плащах заржали вместе с хозяевами.

— Отойди, у тебя воняет изо рта. — Кой-Кой мило улыбнулся горе мяса. — Убирайтесь в свои норы, иначе я загоню вас в зеркало!

Надутые приятели захлопнули рты. Наконец-то стало тихо. Рахмани не понравилось, что прямо в лицо орут да еще плюются прокуренной слюной. На его родине, в светлом Исфахане, курили только инжирный и виноградный кальян. Отец рассказывал, что во всем виноваты далекие инка, родственники народа раджпура. Это они приучили эллинов и норвегов курить табак.

Главарь крыс неожиданно сделал обманное движение. Он резко переместился вправо, точно его дернули на веревке, зато его наплечный хамелеон прыгнул парсу прямо в лицо. Рахмани не успел среагировать. Он невольно съежился, выставив вперед ладонь, и получил ощутимый толчок сзади. Кой-Кой отпихнул его в сторону и разрубил хохочущего бесенка на лету. Кривой клинок вылетел из локтевого кармана его куртки и убрался обратно. Хамелеон все же царапнул задними лапами или хвостом лоб огнепоклонника, кровь закапала на одежду.

«Глаз пустоты» действовал с убедительной скоростью. В течение нескольких мгновений он превратился во что-то весьма неприятное. Рахмани видел провожатого только со спины, но разбойники попятились. Даже спина перевертыша, ставшая похожей на ржавую стиральную доску, не внушала приязни. Кто-то из бандитов успел выпустить своего хамелеона. Кой-Кой не стал уклоняться, он поймал тварь на лету и раскусил зубами, не дожидаясь удара отравленным хвостовым шипом.

— Это была всего лишь шутка…

— Бей их, дом Саади!

Огнепоклоннику не пришлось повторять. Он взвился в воздух, миг спустя оказался на карнизе второго этажа, среди зарослей мха и сонных светляков. Две раздутые крысы кинулись за ним по вертикальной стене, они рванули инстинктивно, не задумываясь о последствиях. Первому преследователю Рахмани рассек мечом морду, второму ткнул лезвием прямо в пасть.

Внезапно откуда-то сверху ударил поток воздуха, раздались хлопки огромных крыльев. Разбойники кинулись врассыпную, зажимая раны. В переулке остался один Кой-Кой, еще не до конца вернувший себе свой обычный облик. Грохоча жестяными крыльями, на карниз возле Рахмани опустилась громадная птица в наморднике, или скорее — в наклювнике. Седока парс не разглядел, над седлом у того сияли два оранжевых фонаря. Рахмани даже не успел сказать «спасибо», таинственный воздушный жандарм гоготнул, дал птице шенкеля и взмыл в небо.

Путешественники подхватили свои мешки и бегом ринулись наутек. На залитой огнями площади воин оглядел ряды красочных вывесок.

— Кой-Кой, а почему бы нам просто не поискать приличный постоялый двор? Свободный от всякого колдовства. Если честно, я до сих пор воняю единорогом. Мне срочно надо помыться, не то меня съедят заживо. Причем не кикиморы, а обычные вши.

— Дом Саади, ты разве хочешь, чтобы тебя утопила ванна с графскими вензелями или ночью задушил диван? Когда мы вернемся к поморам, ты можешь мыться в бане хоть целую неделю.

— Клянусь Авестой, так и сделаю! А что такого ужасного в следующей страже?

— О, в ней нет ничего ужасного. Кажется, здешние сутки делятся то на семь, то на восемь, то на девять страж, в зависимости от того, какое из светил восходит. Померанцевую стражу снаряжают жители одного из миров, о котором я слышал очень мало. Но известно наверняка, что им нет равных в метании формулы Охотника. И формула у них… сильнее раз в десять, чем у колдуний раджпура, слышал о таких? Вдруг мы им не понравимся издалека? То, что нас пропустил в город Властелин пепла, еще не значит, что нам позволено охотиться на Трехбородых. Скатают нас с тобой, как паук мошку, и подвесят до зеленой стражи. С людьми будут разбираться люди, так уж заведено.

— Ты сказал — нас повесят?

— Возможно, они лишат нас тел, а головы оставят жить. В городе Сварга мягкие законы, друг мой…

Караван из страны Бамбука важно прошествовал через ворота между двумя петрариями. Красочные ленты на мордах гусениц рассыпались искрами. Впереди колонны, расчищая путь, поскакали пикейщики нацира.

— И как же ты подружишься с этим важным самураем? — Толик сглотнул комок в горле. Над головой, грузно хлопая крыльями, промчалась шестерка почтовых гоа-гоа-чи. Они сделали круг у дворца мытаря, затем ловко опустили ладью голубого цвета прямо на площадку башни.

— Я же сказала — меня наймут на службу. Им станет интересно и обидно — как это белая неповоротливая корова лучше них управляется с мечом.

Классическая формула Созерцания разделена на несколько ступеней. Я легко преодолела первые две, обращаясь лишь к внутренним ресурсам. На третьей ступени случилась заминка, я слишком давно не пользовалась этой стороной магии. Ведь Красные волчицы не относят к великим достоинствам то, что почитается в боевых островных школах. Мне пришлось расплетать формулу на ходу и заново собирать ее разрозненные нити в свежий узор…

Мне нельзя было проиграть.

— Домина, сегун уже здесь. Он незаметно вошел в шатер с другой стороны.

— Хорошо, Кеа. Анатолий, там в кожаном мешке лежит мортира с широким стволом…

— Я уже зарядил, как ты сказала, домина.

— Замечательно. Надеюсь, ты не напутал с порохом, иначе тебе оторвет голову. Сядь так, чтобы ты мог выстрелить, не пошевелив ни плечом, ни локтем. Иначе тебя убьют раньше.

— В кого мне стрелять, домина?

— Надеюсь, что стрелять не придется. Целься в тех, кто будет стоять за порогом. Нам понадобится свободный проход. Стреляй только после того, как я кого-нибудь убью. Если я никого не убью, не вздумай доставать оружие.

— Я понял, домина… — По его вспотевшему лицу было ясно, что он ничего не понял. — А что если… мне прикрыть твою спину?

— Это сделают они, — я кивнула на рабов Эль-Хаджи. Молчаливые узкоплечие парни восседали верхом на наших свернутых вещах, похожие на застывшие статуи. — Я обещала им свободу и деньги в обмен на риск. Они согласились… Теперь помолчи, не мешай мне.

Я опять сосредоточилась на формуле Созерцания.

Из второй гусеницы, заносчиво принюхиваясь к дерьму Шелкового пути, вылезли трое раскрашенных парней. Я сразу отметила, что все трое — не бойцы и не колдуны. Хорохорятся, выставляются перед девушками, но серьезной подготовки не прошли. Она им и не нужна, подготовка. Эти мальчики не для драки, а для того, чтобы повелевать. Один из них, несомненно, владел зачатками магии, но не развил в себе это искусство. Причем, при желании, он мог бы многого добиться, в его венах текла кровь магов Тумана с Окинавы. Я встречала их только раз, эти люди прибыли к моему наставнику в синих летних одеждах среди зимы. Двое суток они гостили в школе, упражнялись с младшими наставниками, а затем, на заре, уплыли так же незаметно, как появились, в сгустке тумана. От их тел валил пар, и следов не оставалось на снежном пушистом покрове гор.

«Это элементали с Окинавы, — сказал тогда наставник. — Мы щедро делимся с ними. Они получают все, что пожелают. Они трижды прятали в тумане школы Утренней росы и Хрустального ручья, и враги не смогли нас найти…»

— Домина, это его сыновья? Сыновья сегуна?

— Да, Итиро, Дзиро и Сабуро…

— Откуда ты их знаешь? — Ромашка даже вблизи не различил бы между собой их плоские лица. Все они были одеты в широкие белые одежды, у всех на макушке закручивались черные косы.

— Так в стране Бамбука всегда зовут сыновей. — Я размяла кисти рук, мысленно прогнала желчь и кровь, затем неторопливо занялась тем мечом, который лежал передо мной, спеленутый, точно любимый сын. — Так их зовут, Анатолий. Первый, Второй, Третий… Когда они повзрослеют, родители добавляют к имени благородный титул. Отец дает каждому тайное имя, оно защищает от колдовства. Еще позже, в год первой седины, мужчины-кугэ отправляются к монахам в горные монастыри, чтобы получить посмертное имя. Это долгий, изнурительный путь, но, не стоптав сандалии, невозможно предстать перед духами предков. Если тебе это любопытно, могу добавить, что господин по желанию меняет имена слуг, но не их жен. Женам всегда остаются имена, данные отцом.

— Обалдеть! — только и вымолвил Ромашка.

Я видела, ему хотелось бросить корзину с нюхачом и затесаться в толпу за пределами шатра. Он прямо сгорал от нетерпения! Я подумала, что на пляже тверди лекарю Ромашке досталась счастливая ракушка в моем лице. Без меня он бы уже помчался, влез бы между ног одному из центавров Искандера или попытался бы пожать руку сегуну… Ему немедленно отрубили бы глупую голову, и путь покорителя уршадов завершился бы в яме с крокодилами!

В сорока гязах от нас из чрева гусеницы по узкой, обитой пурпурным бархатом лесенке выгружались самые настоящие принцессы! В раззолоченных кимоно, с кинжалами в высоких прическах, с веерами, с набеленными лицами и подведенными сурьмой глазами.

— Я точно в кино попал, — восхищался лекарь. — Точно на съемках исторического боевика! Только тут каждый сам себя играет…

Моему слуге явно напекло голову, он понес бред.

— Анатолий, попытайся не выстрелить раньше времени!

— А почему мне нельзя взять меч?

— Тогда никто не поверит, что ты мой слуга. Тем более, что мечом ты не успеешь даже взмахнуть.

Толик огорчился, но не обиделся.

— Как ты наймешься к ним? Им уже сказали про тебя?

— Придется вызвать кого-то из этих индюков на поединок. — Я оглядела галдящую толпу. — Они обожают драку, но не мужланские забавы с шестом, а утонченные дворцовые состязания. Кроме того… По правилам чести, никто из дома потомственных кугэ не станет драться с простолюдином. Необходимо назвать свое полное имя и титул, иначе он вправе отказаться от поединка.

— Так тебе придется открыть, кто ты? — ойкнул Ромашка.

— Иначе нельзя. — Я обтерла меч, в последний раз кинула его в ножны и осталась довольна. — Я скажу сегуну, что я домина Ивачич, княгиня из дома балканских Ивачичей. Хотя князь Михаил меня не водил под короной, и крест их я не целовала… Но надеюсь, сегуну этого будет достаточно, чтобы выставить бойца.

— А разве благородно мужчине выходить на бой с женщиной? — иронически осведомился Толик, но его ирония повисла в воздухе.

— Нет никакой разницы. На тверди Великой степи встречаются сущности, у которых… скажем так, нет явного пола. Об этом ты лучше спроси дома Саади. Но некоторые из них — прекрасные бойцы. Кроме того, против человека в гладиаторских домах могут выставить обезьяну, обученного медведя, циклопа или морского центавра. Я уже не говорю про перевертышей, таких, как наш друг Кой-Кой.

Я говорила, а сама не прекращала воевать с забывчивыми пальцами. То есть мои пальцы ничего не забыли, они были так же стремительны, как в ранней юности, но, по меткому выражению одного хинского поэта, «груз повседневности тянет к земле наши лучшие стрелы»…

— Как ты будешь драться, домина?

— Сядь спокойно и смотри. Тебе надо научиться доставать меч из ножен. Или саблю, что, впрочем, не играет роли. Поскольку ты не способен вытащить из ножен ничего.

— Я способен!..

— Слишком медленно, — отрезала я. — В том и заключено высокое искусство иой-дзюцу. Это древнее искусство обнажения меча…

— Госпожа, тебя приглашает в шатер высокий гость Шелкового пути, благородный рыцарь из страны Бамбука, сам главный конюший императорского двора, сегун провинции Бедзи, Мио Асикага… — Эль-Хаджа ухитрился выпалить фразу и ни разу не сбился. Жирный плут прискакал сам, нарядившись в свое лучшее платье. Переводчик сегуна мелко кивал, улыбаясь сжатыми губами.

— Передай мое совершеннейшее почтение господину. Пусть ему передадут — я почту за великую честь удостоиться беседы с господином Асикага…

Внутри витал аромат розы. Передо мной поставили дымящуюся пиалу. Сегун оказался пожилым, но подтянутым и сильным мужчиной. Он подсел к столику лишь в одном грудном ламилляре, выказывая явное презрение к опасности. Перед сегуном поставили пиалки с рисом, уткой и темпурой. Слуга подполз на коленях с фарфоровым чайником сакэ. В шатер набилось человек пятнадцать его потных подданных, однако Асикага одним жестом выгнал их вон. Остались лишь две изящные девушки, они заиграли чудесную мягкую мелодию на цитрах. Зато явились два старших сына Асикаги и принцессы. Было забавно наблюдать, как они мучаются под слоем белил, из последних сил сохраняя осанку и зачем-то удерживая раскрытые зонтики.

— Я вижу, вам нравится, как звучит цитра? — переводчик кланялся мне при каждом слове.

— Да, господин. — Я позволила в адрес хозяина шатра одну смиренную улыбку. — Ваши музыкантши прелестны. Их музыка подобна переливам весенних цветов на склонах Фудзиямы.

— Вам доводилось бывать в стране Бамбука? — Седовласый сегун не мог скрыть удивления. — Вы знаете, какого цвета Фудзи весной?

— Ее склоны облиты сливовым снегом, господин.

Принцессы заахали, переводчик покраснел.

— Месяц мы наслаждаемся гостеприимством страны Вед, мы встречаем одну загадку за другой, но никто еще не удивлял меня так сильно. — Голос сегуна походил на хриплое карканье, на его фоне тоненький визг переводчика звучал, как пение комара. — Очень редко мне встречаются люди, способные оценить и верно передать красоту моей родины. Я не слишком хорошо говорю на македонском, но твой ответ напомнил мне стихотворные правила рэнга. Это так?

— Вы правы, Асикага-сан, — я смиренно потупилась. — Пусть господин меня простит, это вырвалось непроизвольно. Когда-то в юности мне посчастливилось общаться со знатоками хокку и агэку. Мне привили любовь к сцепленным строкам ранга, это величайшее достижение вашей древней поэзии.

— К какой школе относился ваш учитель? — быстро спросил сегун, желая поймать меня на лжи.

— Он принял имя Нагани на празднике любования сакурой в сто четырнадцатый год правления Мэйдзи, по имени поэтической школы Нагатани-сан. Настоящее его имя я не вправе произносить.

— Не был ли… случайно! — поэт Нагани одновременно наставником в боевой школе? — вкрадчиво осведомился сегун.

— Всякое возможно на тверди Великой степи, — вежливо улыбнулась я:

Сыновья Асикаги зашептались. Я убедилась, что утеряла лающий резкий язык страны Бамбука. Половину слов я кое-как понимала, но говорить практически разучилась.

Сегун шевельнул пальцем. Ему подлили горячего сакэ.

— Неужели столь прекрасная, столь великолепная домина желает вызвать на поединок императорского воина?

— Если воины почтенного сегуна владеют искусством дзюцу, — смиренно произнесла я.

— Я слышал одну историю… — Асикага неторопливо потянул губами желтый чай. — В стране Бамбука есть много школ воинского мастерства. Одни из лучших — школы Хрустального ручья и Утренней зари.

— Это интересно, — сказала я.

— Однажды к наставнику школы пришла девушка-чужеземка. Она появилась, как призрак из долины смертей. Оказалось, что ее три года назад отправил учиться один из высоких лам торгутов, из тех, что кочуют по владениям Синей Орды…

— Бывает и так, — согласилась я, принимая пиалу с цветочным чаем.

— Однако совсем юную девушку по пути из становищ торгутов похитили лесные разбойники-гандхарва и продали ее в рабство. Прошло почти четыре года, прежде чем девочке удалось сбежать. Она не только сбежала, но привела в императорский порт страны Бамбука джонку со связанными и обезоруженными пиратами. Так рассказывают уважаемые люди…

— Удивительная история, но мне она не кажется вполне завершенной, — возразила я. — Ходили слухи, что Одноглазого Нгао и прочих пиратов обезвредила не скромная девушка, а наемник, из тех, кого зовут ловцами Тьмы. Позже император не пожелал выплатить наемнику обещанное вознаграждение, в результате произошли какие-то трения… Кажется, семья Асикага показала себя в том конфликте с наилучшей стороны, как и следует ожидать от могучего и древнего рода.

Я дьявольски рисковала, но риск того стоил. Я понятия не имела, как вели себя воины дома Асикага в конфликте почти двадцатилетней давности. Рахмани тогда скрутил пиратов, но император страны Бамбука не отдал ему обещанные Камни пути. Рахмани нанял северных берсерков, они ворвались в священную рощу императора, ценой многих жизней одолели охрану, захватили камни и скрылись. Одно мне было известно точно: многие аристократы, несмотря на законы личной преданности, втайне ругали императора.

— Вот как? — Почтенный кугэ отпил из пиалы. В его бесстрастном лице что-то неуловимо дрогнуло. — Что ж, если это правда, то ее сеет благородный человек. Чего бы вы хотели, домина? Вы намерены выиграть поединок с сильными воинами, но не назвали цену игры.

— Слышал ли уважаемый сегун о людях, именуемых магами Тумана? — Чтобы придать вопросу непринужденный характер, я потянулась за сладостями.

— Да, о магах с Окинавы рассказывают много удивительных историй, — после краткой паузы согласился высокий гость. — Они умеют насылать туманы, они вращают горы, запутывают целые армии и насылают цунами. Говорят, они даже умеют находить уршадов…

— Представьте себе, Асикага-сан, что вы поставили наместника в область, где живут люди Тумана, — я разом произвела сегуна в имперские министры. — Наверняка такой умный и дальновидный человек, как вы, заранее предупредил бы своего вассала, как надо обращаться с магами. Известно, что они не раз оказывали услуги народу, наместникам и даже самому императору-Короне. Представьте теперь, Асикага-сан, что наместник, зная все это, задумал строить дорогу через священные для магов холмы. Он задумал сжечь тутовый лес, в котором маги Тумана черпают свою силу. Его грубые солдаты безжалостно вырубают прекрасные коричные деревья. Кроме того, он послал солдат, и они убили несколько детей и старейшину их племени. Убили беззащитных людей, которые вышли их встречать с подарками…

— Полагаю, такой наместник заслуживает не тюрьмы, а смерти.

— Я тоже полагаю именно так. Поскольку уважаемый сегун разделяет мои мысли, я делаю одну ставку в игре. Я прошу взять меня на службу. Мы не обременим вас, мы можем путешествовать в брюхе грузовой гусеницы. Мы не нуждаемся в жаловании и пище. Прошу об одном. Моего слугу, если господин проявит такую щедрость, я просила бы в свободное время учить воинским искусствам. Когда ваш караван будет делать остановки, пусть об него обтреплют палки и шесты ваши буси.

Когда переводчик закончил речь, принцессы захихикали.

— Это все, что ты просишь в случае победы?

— Да, господин.

— Иными словами, ты хочешь проехать заставы незаметно?

Я вежливо поклонилась.

— Но мы идем в ближайшую Александрию. Там мы нырнем в Янтарный канал на Хибр и прошествуем вверх по реке, именуемой Тигр! Когда мы достигнем города Багдад, мы снова нырнем в канал и снова вынырнем на Великой степи, уже во владениях айнов. Оттуда наш путь лежит над морем…

— Во владениях айнов мы покинем вас. Если господину будет угодно.

— Вы хотите попасть в Александрию? — Асикага проявил потрясающую проницательность. — И там вы нас покинете, да?

— Вы не будете иметь с нами хлопот, господин.

— Я пока еще не господин вам… — Сегун задумался, затем выгнал всех, даже переводчика. — Ты ведь понимаешь наш язык, да? Ты ведь на самом деле Красная волчица? Я знаю, школа Хрустального ручья берет в обучение ведьм из страны Вед.

Я не стала скрывать правду. С трудом я произнесла несколько фраз на родном языке сегуна. Как я и предполагала, он неплохо знал моего престарелого наставника из школы Хрустального ручья. В молодости они как-то вместе посещали кварталы гейш, затем каждый избрал свой путь служения. Заключительным аккордом в моем танце ублажения стал нюхач Нэано. С разрешения кугэ Анатолий внес корзину с отмытым и трезвым старцем Нэано.

— Ты уверена, что нюхачу не будет нанесен вред? — почтительно спросил кугэ, обращаясь как бы сразу ко мне и к нему.

— Я буду счастлив найти родное гнездо в доме столь приятного вельможи, — пропел Нэано.

— Вероятно, ты желаешь поговорить со мной с глазу на глаз? — спросил сегун.

— Нет, господин. Эта женщина не обижала меня. Так сложилось, что она убила мою бывшую хозяйку, но я рад этому. Эта женщина защищала свою жизнь.

— Вот как? — поднял брови Асикага.

— Мне довелось служить людям, не имеющим понятия о чести, — Нэано ловко перевел тему в благоприятное для всех нас русло. — Я буду счастлив служить там, где законы чести выстилают путь от рождения до входа в небесный чертог.

Мысленно я зааплодировала нюхачу. Старый увалень оказался гораздо умнее, чем моя Кеа. Я подумала, что все мы трое весьма забавно коверкаем македонскую речь, каждый на свой лад уродуя высокий язык Афин и Пеллы.

Сегун молчал. Небесными колокольчиками рассыпалась музыка, изящным иероглифам на стенах шатра могли позавидовать лучшие мастера каллиграфии. Нэано движением, полным благородства, отправил в пасть сливу. В пристрастии к обжорству он не слишком отличался от Кеа.

— Хорошо, я позволю тебе сразиться с моими лучшими бойцами, — Асикага потер руки. — И велю сломать несколько палок о спину твоего слуги. Но сделай так, чтобы твоя катана и цитры моих хинских музыкантов действительно сцепились, как неразлучные слоги-рэнга.

— Я обещаю, вам будет весело, — сказала я.

Розовый кит причалил.

Правильнее было бы сказать — его причалили. Юлька проснулась от острой боли в боку. Ее словно кололи бесчисленными острыми спицами. Очень быстро девушка догадалась, что иглы кололи не ее, а беззащитного розового титана. Но каким-то образом страдания животного передались и ей. Изучать новое явление было некогда. Рахмани заторопился на высадку.

Черноногий купец перед расставанием дважды склонился перед застеснявшейся Юлькой, повесил ей на шею маленькую вязаную куколку, а Рахмани пришлось знакомиться с многочисленными родственниками и партнерами циклопа. Слух о погибшей фактории уже пронесся по Южному материку, на причале гостей встречала местная волчица, сухощавая женщина с кислым лицом. Увидев Юльку, она выпучила глаза, но Рахмани ловко увел свою подопечную, избавив от ненужных расспросов. Сказать по правде, девушка мало что могла рассказать, ей казалось, она видела триллер с участием знакомой актрисы…

Десятки масляно-черных, улыбавшихся во весь рот матросов подталкивали кита пиками к деревянному пирсу. Пирс возвышался над поверхностью бухточки где-то на полметра, толстые балки обросли кристаллами соли. Канал заметно расширился, навстречу в сонных соленых струях двигался другой кит, волоча за собой целых четыре баржи. Капитаны обменялись веселыми приветствиями, улыбки сверкнули на солнце.

Вообще, здесь многие улыбались. Юльке сразу все понравилось. И сухая жара, в которой тело не потело бесконечно, как в лесах страны Вед. И люди, очень разные, смуглые, курчавые, бородатые, но почти все веселые, шумные, орущие песни. Совсем не такие, как мрачноватые, сосредоточенные на своих богах соотечественники Марты. Еще сразу понравился город. Он чем-то неуловимо походил на заброшенные крепости, встреченные тремя днями раньше. Такие же высокие глиняные стены, сужавшиеся наверху, бойницы окошек без стекол, плещущее на плоских крышах белье. Почти такие же обелиски, посвященные жутковатым птицам и крокодилам, но наряду с обелисками — парадный эллинский храм с колоннами из пятнистого мрамора. Храм чем-то напоминал Казанский собор в Петербурге, его колонны поддерживали похожую балюстраду со статуями, только вместо купола с крестом возвышалась квадрига лошадей с какой-то венценосной теткой. Еще там бил фонтан и горел огонь.

Пахло животными, гниющими фруктами и сладким табаком. Узкие кривые улочки спускались к самому пирсу. Они обросли лачугами и палатками, и прямо на глазах, из подручных материалов, сооружались новые и новые смешные домики. Мужчины месили глину ногами, женщины в пестрых накидках подбрасывали им солому, рядом зазубренными ножами рубили пальмовые листья и тут же ловко сплетали из них стены хижин. У корыт с пресной водой мычали верблюды разных пород — желтые, лохматые, и красные, двугорбые, эти были выше на полметра. Еще там толкались забавные коровы с горбом на загривке, крошечные слоники с ящиками на спинах, не крупнее носорога, Юля таких никогда не видела. А также смешные ослы с опущенными ушами, ездовые ламы и…

Летучие гусеницы!

Юлька чуть не свалилась в соленую мутную воду, пока рассматривала новое чудо. Кой-Кой и другие пассажиры давно уже освободили палубу, а она все не могла наглядеться. Гусеницы показались ей средоточием элегантности и утонченного высокомерия. На самом деле, они наверняка были довольно тупыми существами, намного глупее розового кита, который тяжело всхлипывал в неприятном горьком кипятке.

— Как и всякий оазис, поселение Амона выросло там, где была вода, — Рахмани говорил на ходу, энергично прокладывая себе дорогу в толпе. — Оазис лежит во впадине, на сорок локтей ниже чаши океана и ниже Плачущих песков Ливии. Здесь раз в год вырывается из недр новый источник, иногда это грязь, иногда целебные соли, реже всего — чистая ключевая вода. Когда пески рождают чистую воду, оракулы затевают большой праздник, с песнями, танцами и великими жертвами. Смотри… отсюда видны ванны царицы Клео, она приезжает сюда купаться. Говорят, у себя во дворце, в Мемфисе, она купается по утрам в молоке, днем в крови, а ночью — в семени своих воинов… Что, не веришь?

— Клео? — жалобно переспросила волчица. — У вас сейчас жива… то есть живет Клеопатра? Это та, которая заставляла с собой всех спать, а потом им рубили головы?

Рахмани и Кой-Кой озадаченно переглянулись.

— Хорошо, что нас никто не слышит сейчас… и не понимает. Но лучше таких слов не повторяй. Официально страной Ра правит сатрап в Александрии, но царскую власть никто не отменял. Царица приезжает в оазис дважды в год, на весенние и осенние игры, ее колесницу влекут шесть леопардов, а в кортеже едут сорок вождей. Что касается ее любовников… за распускание таких слухов можно поплатиться головой.

Юлька только охнула вместо ответа. С плоского пригорка, куда вывела их улочка, открылся потрясающий вид на город и акрополь. Перед рядами склепов, в окружении пальм, ярко-синим пятном светился овальный пруд. Издалека казалось, что воду кто-то подсвечивает снизу. Но никаких ламп на дне пруда не оказалось, зато оттуда сплошными струйками всплывали и лопались пузырьки газа. На крутых каменных ступенях недвижимыми изваяниями застыли смуглые охранники с копьями. У их ног лениво развалились громадные пятнистые кошки. Дальше, за ваннами Клео, за сотнями белых домиков и высотками храмов, до горизонта расстилались ровные квадраты пальмового леса. По просекам медленно ползли тележки сборщиков фруктов, но что именно они собирали, разглядеть с такого расстояния было невозможно.

Юле показалось, что грозовой фронт на юге придвинулся. Она даже различала крошечные молнии, пляшущие на свинцовом горизонте.

— Там всегда грозы, — объяснил ловец. — Грозовые тучи собираются у подножия двойного пояса гор. Тучи не могут перебраться за горы. Они выливают свою ярость над бескрайними болотами, где циклопы собирают личинок. Зато за горным хребтом Южный материк тянется еще далеко, до самой гузки тверди. Там снова сухо, там живут мудрые змеи и ходячие цветы, но мы не можем там дышать. Недра тверди рождают ядовитый газ, он стекает со спин вулканов в долины, он невидим и вкусно пахнет. Но никто из нас, северян, не проживет и недели в объятиях сладких ароматов.

— Так туда нет Янтарных каналов?

— Есть. Туда ездят купцы, но не задерживаются и дня. Из-за отравы там нет постоянных факторий. И нет сатрапий. Граница македонской империи проходит по северному краю болот…

— Пойдемте, скоро час оракула, — напомнил Кой-Кой.

— А кто он такой, этот оракул? Волшебник?

— Иногда он купается в воде, которая еще на небе, — туманно объяснил «глаз пустоты». — А разве на Земле это великая магия?

— Ну… уж и не знаю, что же тогда магия, — растерялась будущая ведьма. — А мы зачем к нему? Вы хотите посоветоваться насчет будущего? Хотите узнать, какие у нас шансы?

Рахмани только покосился на нее и тяжко вздохнул. За последний день девушка задала столько вопросов, что ловец начал бояться за свой рассудок. Он вспомнил, как любимица Марты вела себя совсем недавно — ее не было видно и слышно! А нынче испуг растворился. Очевидно, девчонка считает, что, прикончив пару личинок, она покорила вселенную?

— Дом Саади не стал бы тревожить оракула пустыми расспросами. — Верный Кой-Кой пришел на выручку. — В оазисе Амона нет иной власти, кроме власти оракулов. Они не ведьмаки, не волхвы и не чернокнижники. Возможно, они даже не люди. Как они передают свою власть и свое знание, неизвестно. Но оракулу совершенно точно известно, что мы пересекли тропу Рабов…

— Тропу рабов? — ойкнула Юлька и боязливо оглянулась, точно беглые рабы уже подкрадывались отовсюду.

Но никто не подкрадывался.

— Тропой Рабов называется та широкая мостовая из белого камня, по которой мы только что шли. Кстати, если по ней идти месяц, она тоже приведет к Великому шелковому пути.

— Мы ведь плыли сюда, чтобы купить рабов, — вполне естественно объяснил перевертыш. — Просто когда приходит час оракула, на рынке начинаются торги.

— Ра… рабов? Зачем нам?

— Дело в том, что оазис Амона заселен серверами, — Рахмани продемонстрировал чудовищный запас терпения. — Считается, что серверы относятся к северной ветви черноногих, но точно про них известно мало. Зато известно другое — серверы приводят сюда на продажу отличных рабов с юга материка, оттуда, где воздух вреден нам для дыхания. Среди рабов встречаются не только дикие берберские семьи, но и циклопы, а также нубийцы и ливийские подземники, которых изловить крайне непросто. Как-то я купил пятерых ливийцев для одного богача с Зеленой улыбки… его имя неважно. Эти дьяволы напрочь отказывались работать и пытались укусить руку, в которой им давали воду. Они предпочитали сдохнуть от жажды, но не желали служить господину! Я уважаю таких людей.

— Но ведь на Зеленой улыбке нет рабства, — спохватилась Юлька. — Марта… то есть домина Ивачич мне рассказывала про Пруссию, там совсем…

— Рабство есть везде, — веско уронил Кой-Кой. — Меня продавали дважды, причем оба раза — именно на Зеленой улыбке. Мы купим здесь рабов. Дом Саади преподнесет их в дар тому, кто будет тебя учить дальше.

Путники ступили на очередную мощеную улицу. Верхний город приобрел почти европейский вид, в окнах заблестели витражи, за заборчиками показались розовые кусты. И сразу возникло неуловимое ощущение праздника. Заиграла приветливая музыка, загремели бубны. Всюду порхали легкие накидки из черного, красного, зеленого шелка, расшитые серебряными нитями, украшенные пышными кистями, белыми перламутровыми пуговицами. Из лавок выскакивали радостные торговцы, рассыпались в любезностях, подносили сласти. Встречались черные, как смоль, женщины, в голубых, изумительно вышитых сари, с закрытыми лицами. На висках, на щиколотках и запястьях у них звенели золотые украшения. Встречались тощие коричневые мужчины с разрисованными лицами, они вели в поводу тяжело груженных огромных страусов. Юльке понадобилось несколько минут, прежде чем она поняла, что же так удивило ее в величавой поступи птиц. У них было по четыре ноги!

— Это не эму, это одомашенные птицы Рух, карликовых пород, — улыбнулся перевертыш. — Им подрезают крылья, из перьев получаются лучшие украшения.

— Ничего себе карлики, — только и сказала Юля. — Каждый с жирафу ростом! Так это и есть главный город пустыни?

— Еще триста лет назад главным был Сива, там перекрещивались караванные пути. Но после войн за соленые каналы Сива потерял свое значение, — вел экскурсию перевертыш. — Последние рабы, проданные на его рынках, осели здесь, смешались с местными серверами и племенами ливийцев.

— Чем они тут живут? Рыбой торгуют? Или этими… как их, гоа-чи?

— Здесь полмиллиона финиковых пальм, и каждую весну высаживают все больше. Здесь лучшие сорта фиников, это признают на всех трех твердях. Представители торговых домов с Зеленой улыбки порой скупают оптом до трети урожая, чтобы перепродать его на севере или на западе. К концу месяца Сбора, на пристанях вырастают горы из бурых сахаристых фиников, горы высотой с дом. Их раскатывают ковром по земле и сушат несколько недель. Говорят, что после сбора фиников земля на локоть в глубину становится сладкой… Но самым большим спросом пользуется сорт «саид», купцы с Хибра берут целые караваны перед священным рамаданом. Считается, что правоверные целый месяц могут кушать только финики и соки, и то после захода Короны…

— Кроме того, отсюда идет на продажу лучшая пальмовая древесина, — вспомнил Рахмани. — Здесь разводят рыбу Валь и много промысловой рыбы. Но главное — невольничий рынок, здесь торгуют на миллионы драхм в день…

Раскрыв рот, Юлька следила за караваном китов. Громадные розовые туши разворачивались в соленом проливе, с ювелирной точностью швартуясь у сходней. К баржам моментально выстраивались очереди носильщиков, и было заметно, как на глазах поднимаются над водой борта. Одна партия носильщиков разгружала заморские товары, другая партия уже выстраивалась к свободным сходням с полными корзинами фиников. Сахарный запах вился над оазисом, невидимой сладчайшей пеленой оседал на взмыленных спинах людей.

— Что они привезли?

— Много малахита. — Кой-Кой приложил ладонь козырьком ко лбу. — Вина из Сирии, каракуль и краски для женщин.

— Кроме фиников грузят слоновую кость, черное дерево, ладан, перья птиц… А вот и мудрые змеи. Смотри внимательно, такое ты вряд ли где увидишь.

Юля не сразу поняла, куда именно нужно смотреть. На нее говорливыми волнами налетала и отступала многоязыкая толпа. Зато, когда она встретила змеиные глаза, еле сумела отвести взгляд.

Змею везли на тележке, в длинном зарешеченном ящике. Двое в белых чалмах бережно катили тележку, рядом шел мальчик с ведерком и подкидывал змее какие-то лакомства. Дно ящика было выстлано мягкой травой, а впереди шли еще двое — дюжий воин в македонском доспехе и человечек с кадильницей. Дым из кадильницы овевал всю процессию, носильщики вышагивали к пристани с таким важным видом, словно сопровождали царскую казну.

Треугольная морда змеи лежала на крупных пятнистых кольцах ее тела. Она совсем не походила на тусклых, скучных земных рептилий. Юля почувствовала: в тот момент, когда их взгляды встретились, словно кто-то покопался у нее в мозгах. Эта странная щекотка появилась и исчезла…

— А вот и святилище оракулов, — Рахмани вернул девушку в реальность.

Храм нависал над ними десятиметровой глухой стеной. Эхо от их шагов немедленно зацокало по стенам внутренних дворов. За внутренним двориком начиналась анфилада залов. Одинаковые, пустые, без росписи и украшений, они нагоняли тоску. В пустом коридоре, соединявшем залы, горели факелы и возвышалась чаша для сбора подаяний. Возле ниш, украшенных цветами, застыли местные гвардейцы с обученными леопардами. Кошки даже не поднялись с прохладных камней, завидя непрошенных гостей. Трехметровые двери в святилище были наглухо заперты.

— Положи в чашу монеты, — тихо подсказал Рахмани. — Только не швыряй, положи с поклоном. Лучше золото. Взамен возьми венки из свежих цветов.

— Так мы не пойдем слушать будущее?

— Боюсь, я не слишком сведущ в их языке, — уклончиво ответил ловец. — Впрочем, в святилище днем все равно не пустят.

— А зачем нам цветы?

— Чтобы положить на воду перед гробницей. Следует отдать долг чести перед величайшим из императоров этой тверди.

— Как его зовут? — Юля выглянула за угол храмовой стены и замерла. Там на постаменте из черного мрамора сиял лес золотых колонн.

— О, Высокий Ормазда, прости меня за мой гнев, — прошептал Саади. — Юлия, перед тобой гробница Искандера Двурогого, называемого еще Александром.

— Вы что-то путаете, — Юлька наморщила лоб, пристально разглядывая центральный портик, взметнувшийся на добрых сорок метров. — Толик сказал, что Македонского похоронили не здесь. Это в Александрии, на Средиземном море… или у вас тут нет такого города?

— Александра похоронили именно здесь, потому что он завещал так поступить. Впервые он прибыл сюда со свитой после покорения Иудеи. Восемь дней он шел через пустыню из Мерса-Матруха. У подножия храма Амона император снял доспех, оставил оружие и омылся в священном источнике. Затем жрецы, распевая хвалу, отвели его в святилище к оракулу. Тут, на стене, все это написано. Александр вышел к своим македонянам и сказал лишь одно. Он заявил, что желает быть похороненным здесь. Когда настал срок, тело завоевателя уложили на носу корабля, и флотилия из трехсот судов вышла из Афин.

— Ни фига себе… А кто теперь тут главный? Наместник или сатрап? Или Клео…патра?

— Сатрап страны Ра живет в Гелиополисе. Сатрап Верхнего Египта живет в Александрии… но правят не они. Наместники только собирают дань с караванов и с каждого праздника Жен бога. Они почти не вмешиваются в жизнь Южного материка. Любая война здесь обойдется себе дороже… к тому же прекратятся поставки золота и алмазов с юга… Кой-Кой, если я не ошибаюсь, нынешняя царица принадлежит к женской династии?

— Да, ты прав, дом Саади.

— А что такое «женская династия»?

Юля провела ладонью по длинной цепочке клинописных символов.

— Что здесь написано?

— Кой-Кой, ты можешь перевести?

— Попытаюсь, — перевертыш смешно поморщился. — Эээ… Царь единственный, совершенный, нерукотворный… не понятно… уста его назвали все вещи мира… сущность всех богов, умом не познаваемый, носящий множество имен, число которых незнаемо, да восходит он… непонятно, да приносит он жертвы…

— Ой-ой, — поежилась Юлька. — Вот ведь забавно. С детства мечтала в Египет попасть, но так и не добралась. А нынче угодила в самое пекло.

— Что такое «пекло»? — оживился Рахмани.

— Это когда очень жарко.

— Гм… Здесь сейчас вовсе не жарко.

— Давайте уйдем отсюда, — попросила девушка, потирая озябшие руки. — Здесь плохое место… словно кто-то наблюдает.

— Нам надо кое-кого найти, — оживился ловец, заслышав снаружи тайскую мяукающую речь. — Поспешим. Если человек, о котором мне говорили, еще не болтается на виселице, то нам очень повезет.

— Дом Саади, а почему… почему вы дружите со всякими бандюками?

— Я охотно знакомлюсь со всеми, кто продает знания, — ловец рассмеялся под платком. — Кстати, твой жених, доктор Ромашка, тоже говорит, что самое ценное — это ин-фор-ма-ция. Я верно произнес?

— Он мне вовсе не жених, — покраснела Юлька.

— Вот как? — задумался Рахмани. — Хорошо, тогда мы подыщем ему невесту. Кой-Кой, у тебя нет на примете серьезной девушки из достойной семьи?

— Есть одна, — с готовностью откликнулся перевертыш. — Юна, как царица ночи, нежна, как фиалка, горяча, как вулкан. Правда, она из племени людоедов, но семья очень приличная…

— Только попробуйте! — Волчица дала мужчинам понюхать грозно сжатые кулачки. — Я вам покажу «из приличной семьи»! Вот превращу всех троих в лягушек, будете знать!

Рахмани лавировал в толпе, продвигаясь все ближе к невольничьему рынку, а память услужливо возвращала его в совсем другую толпу, в Проклятый город, в разгар той опасной охоты, которая принесла богатство детям Авесты…

…Город менялся всякий раз, стоило пробить колоколам, сменяющим стражу. Порой город менялся и без всякого сигнала, повинуясь тем силам, природа которых так и осталась для юного парса тайной. То становилось темно, то разгорались полчища светляков. То на мили вокруг тянулись разбитые хибары с обитателями самого разбойничьего вида, то, без всякого перехода, к небесам взлетали бриллиантовые дворцы. Порой за спиной исчезала целая улица, а вместо нее возникала глухая серая стена. А там, где только что высился жуткий железный забор с насаженными на колья хрипящими головами, расцветал вдруг феерический фонтан со скульптурной группой. При ближайшем рассмотрении скульптуры оказались живыми, двухголовый морской ящер действительно подыхал на трезубце у героя, из его пасти и из пробитого чешуйчатого бока хлестала черная вода, удивительно похожая на кровь… А вокруг толпились азартные горожане и подбадривали участников поединка.

— Всего одну монетку, огненный воин, и оракул откроет тебе будущее… — Шепоты ползли из распахнутых подвальных окошек вместе с благовониями.

Саади не различал лиц, только пунцовые шевелящиеся губы и огни свечей.

— Не пожалей монетку и каплю крови, ты, охотник за бесами…

— Сын человека со спрятанной улыбкой, не пора ли увидеть будущее?

Рахмани вздрогнул. Обитатели этой кривой улочки пугали его. На медном крыльце сидела молодая женщина с лицом, плотно закутанным тряпками. Только красные губы шевелились в прорези.

— Один серебряный гульден, и ты узнаешь, как найти свою неистовую Женщину-грозу…

— Не пожалей для бедной старушки, я расскажу тебе о Продавце улыбок, ха-ха-ха… Тебе еще предстоит встретить его…

— Кой-Кой, о чем они болтают? Откуда им знать, что я охотник? Откуда им знать о Продавце улыбок?!

— Это оракулы, они не опасны. — Кой-Кой сосредоточенно вычислял путь по кольцам лунного компаса. — Во всяком случае, прежде они были не опасны. Я тебе не говорил? — один из норвегов, которых сюда водил мой брат, пожелал открыть будущее. Он получил правдивый ответ, в ту же ночь рассудок покинул его… и назад он не вернулся. Он сгинул в Проклятом городе.

— Оракул обманул его? — Саади невольно вздрогнул. Из переливов витражного окна на него смотрела миловидная женщина с очень высоким лбом. Глаз на ее лице не было совсем, даже следов от глазных впадин. Зато глаза имелись на кончике каждого ее пальца, которыми она нежно махала вслед охотнику.

— Хочешь узнать, где ждет тебя живой Камень пути?..

— Подари мне каплю крови, я покажу тебе, как уйти от смерти…

Голоса сладко нашептывали, змеились среди колонн и уютных беленьких надгробий. Рахмани и не заметил, как они очутились на кладбище.

— В том-то и дело, дом Саади, что оракул не обманул, — Кой-Кой решительно свернул направо и вертикально вверх, — норвежский охотник прозрел. Он осознал вдруг, как скудны и скучны его желания…

Сложнее всего сохранять рассудок Рахмани стало, когда Кой-Кой привел его на внутренние уровни города. Небо над головой постепенно пропало, вместо него появились параллельные улицы с домами, словно подвешенными вверх ногами. Первое время Саади охватывал ужас, когда в дюжине локтей над ним грохотала перевернутая карета, влекомая шестеркой мохнатых эму, или верхом на громадных рыкающих псах проносилась лиловая стража. Чуть позже лиловые стражники уже возвращались по нижней улице, волоча за собой в сетях нечто, напоминающее скелет кракена, если бы у кракена был скелет.

— Ага, вот и поймали беса, — заметил по этому поводу Кой-Кой. — Только не спрашивай, я не разбираюсь, кого именно поймали. Его растворят в котле с мудростью, это самый надежный способ избавиться от темной силы навсегда.

Сквозь подворотни перевернутого города проглядывали другие площади и переулки, изогнутые под самыми немыслимыми углами, но обитателей Сварга это совершенно не пугало. Они ловко перескакивали с лестницы на лестницу, за меру песка могли трижды сменить небеса над головой, да еще в придачу волокли за собой самых диковинных домашних животных и телеги с грузом. На голову из перевернутых дворов ничего не падало…

Впрочем, иногда что-то сбивалось в устройстве этого сказочного мира. Саади наблюдал, как на мостовую с огромной высоты шлепнулся человек в коричневой рясе и разбился всмятку. Труп тут же подобрали и унесли, на ходу стаскивая обувь и выворачивая карманы. В другой раз Саади стал свидетелем, как с крутой горы, сорвавшись с тормозов, покатилась повозка и потащила за собой запряженного винторогого. Бычок сломал ноги и шею, а из развалившейся повозки во все стороны прыснули четырехногие лиловые цыплята. Все окрестное население тут же бросило свои занятия, началась веселая охота. Чуть позже Кой-Кой показал Рахмани на грустную фигурку хозяина повозки. Тот даже не посмел вмешаться.

— Город насыщен магией, — объяснял перевертыш. — Представь себе, насколько сильные требуются формулы, чтобы удерживать такой шар. Да еще между разных времен. Да еще сделать его невидимым для прочих миров. Иногда случаются неприятности, где-то ткань заклинаний ослабевает. Для того и нужны свежие стражи, чтобы следить за порядком…

То, что Проклятый город насыщен магией, Рахмани ощущал на каждом шагу. Мало того, что его собственные кудри искрили в темноте, руки приходилось прятать под плащом, фиолетовые молнии текли из пальцев, как пот. На очередной площади охотник встретил големов, вращающих винт для подачи воды. Две безголовые глиняные фигуры, раскачиваясь и крошась на ходу, брели по кругу, толкая впереди себя громадный брус. Голубая вода вырывалась из прорезей винта и заполняла акведук, тянущийся вдоль улицы. На краю вытоптанного големами круга сидел мальчик лет восьми и замешивал из глины следующих великанов…

— А кто поддерживает заклинания?

— Наверное, мудрецы Гиперборея, — пожал плечами «глаз пустоты». — Тебе здесь никто не скажет правды. Кроме оракулов. Но оракулов лучше не слушать… Ага, так я и думал! Наш компас врет!

— Почему?

— Потому что я настраивал его по шести координатам, которые запомнил в прошлый раз. Мы должны были выйти в торговые ряды, а куда попали? Ладно, по крайней мере, мы вовремя обнаружили ошибку… Ты помнишь, как вести себя в толпе?

— Я помню: отвечать грубо, сразу бить в ответ и не смотреть в глаза.

— Очень хорошо. Если обнаружишь, что у тебя в руках или в кармане появилось нечто, что ты не покупал, немедленно выкинь это. Если тебя кто-то возьмет за руку, отруби эту руку… Тебе покажется, что нежная слепая девочка робко касается твоей руки, а на самом деле это тварь с Изнанки пытается втиснуться в щель между мирами, используя твое доверчивое сердце. Ты еще так молод, дом Саади…

Невидимые колокола отбили время следующей стражи. Небо на закате приобрело цвет мокрого пепла, исчезли грифы-могильщики, теперь в зените кружили зубастые ящеры. Они медленно взмахивали розовыми крыльями с фиолетовыми прожилками вен и с клекотом раздували горловые мешки. Стоило путешественникам покинуть укрытие, как несколько штук сразу увязалось за ними. Рахмани несильно плюнул огнем, и могильщики отстали.

— Дом Саади, осторожнее. В городе никто не должен видеть твою силу.

— Кой-Кой, смотри, что это?

Над изгибом улицы строем летели перевернутые рыхлые пирамиды, издалека похожие на термитники или осиные гнезда. Как по команде, близлежащие переулки и лестницы опустели. Не стало глаз, до того напряженно следивших за каждым шагом охотников.

— Впервые вижу, — нервно отозвался перевертыш. — На всякий случай, держимся ближе к укрытиям. Сейчас налево и вниз. Да, да, именно сюда, вниз… Или вверх.

Саади осторожно пробирался следом за перевертышем, все вниз и вниз, по спиральным лесенкам, по тоннелям и шатким мосткам, повисшим над пустынными площадями. Впрочем, иногда ему казалось, что он идет не вниз, а вверх, поскольку сила тверди меняла направление. Навстречу пробежали дети с подозрительно большими руками и ногами, похожие на подрощенных щенков овчарки. Затем верхом на эму проехал старик в потертом бархатном камзоле, с татуированной лысой головой. Под мышкой он держал большую клетку, внутри нее бесились три ящерицы. Во всяком случае, так показалось Рахмани в первое мгновение. Старик исчез за поворотом, и тут до огнепоклонника дошло:

— Кой-Кой, ведь он вез в клетке маленьких драконов?! Я считал, что их можно встретить только в диких областях Великой степи.

— Дракона здесь можно купить запросто, на выбор. Красного хинского, яванского рогача, пятнистых черногорских, водных, даже трехголовых горынов, хотя это уже баловство и шутки магов. Одно плохо, дом Саади, ты замучаешься дракона кормить. Говорят, в нежном возрасте они довольствуются крысой в день, а спустя пару месяцев тебе придется ежедневно забивать свинью… Я сильно подозреваю, дом Саади, что на Хибре драконов перебили именно из-за их прожорливости. Кому нужен скот, бесполезный в хозяйстве и неловкий в бою? С его спины даже из лука ни в кого точно не прицелишься, один крик от них и кучи навоза…

Кто-то почти невидимый, шурша плащом, быстро прошел навстречу по лестнице. Руководствуясь заветами провожатого, Рахмани не подвинулся, а, напротив, демонстративно занял весь пролет. Встречный потеснился, скрипя невидимыми зубами.

— Отчего же мы называем город Проклятым? — Рахмани со стоном разогнул спину. Мешок с Зашитыми губами становился все тяжелее. Спуск по очередной каменной винтообразной лесенке дался с колоссальным трудом.

— Не мы, а вы, — поправил «глаз пустоты». — Вы, самодовольные неучи, часто проклинаете все, что не способны понять.

Саади мог лишь вздохнуть в ответ на упрек. Перевертыш говорил те же слова, что и мудрый слепой Учитель.

— Осторожно, дом Саади, не смотри вперед. Подожди немного, я подготовлю тебя к этому зрелищу…

Но Рахмани уже поднял глаза. И на меру песка забыл обо всем. Он увидел, сколь чудесен может быть Проклятый город Сварга, когда смотришь на него не сверху, а изнутри.

Они застыли, точно два крохотных муравья, на одной из тысяч улиц-лесенок, вырывающихся за границы колоссального шара. Где-то вдалеке лазурь сплеталась с охрой и опалом, вздымались языки пламени и опадали, растекаясь на сотни ручейков. Сразу три Короны блекло светили, преломляясь обманчиво, вспыхивая и удаляясь. Невозможно было сказать, что там, за краем светящегося тумана — шершавая стена кратера в потеках лавы, или звездная россыпь, или темнина вечного океана…

Следующий шаг Саади предстояло сделать в пустоту. И полететь в бесконечную пропасть, в которой клацали зубами ящеры, неторопливо плыли прогулочные киты и кружили молчаливые страшные термитники.

На всякий случай воин опустился на колени и заглянул за край. Совсем рядом, за острым углом, начиналась новая улица, уставленная двух- и даже трехэтажными лавками.

— Надо только решиться, — подмигнул Кой-Кой. — Все, как и раньше. Сделать шаг за край.

Перед Рахмани открылся самый необычный рынок на свете. Складывалось впечатление, что совсем недавно в этой части города бушевал пожар, который никто не тушил. Между насквозь прогоревшими, спиралью закрученными башнями на теплой еще золе раскинулись сотни и тысячи палаток, столов и ларей.

— Как ты починил компас? — отдуваясь, спросил Рахмани, когда самый страшный шаг остался позади. Корона снова сияла сверху, а ноги крепко стояли на булыжной мостовой.

— Подарил ему немного крови, — просто ответил перевертыш. — Теперь ищем продавцов клеток. Разве ты не знал, воин, — любое устройство надежно работает, лишь когда даришь ему кусок себя!

Передо мной усадили одного из ближних буси господина Асикаги. Этот коренастый, жилистый ниппонец был наполовину айном, судя по желтизне кожи и слишком широким скулам. Он носил дорогую кольчужную юбку, поверх вышитого шелка, и наплечники, отделанные редкой чеканкой.

— Домина предлагает игру или дружеский поединок?

Тем временем, снаружи, на утоптанной площадке перед шатром, затеялось иное развлечение. Свист и хохот сопровождали появление в круге Толика Ромашки. Лекарь был смущен и вначале зол на меня, но скоро освоился. Я напомнила ему, что на четвертой тверди он нигде не нашел бы себе бесплатных мастеров боя, да еще из легендарной страны Бамбука. Против Толика выставили коренастого паренька с жидкой бородкой, затем к нему присоединился другой молодой буси. Они хохотали и развлекались, гоняя беднягу по кругу, но сегун точно выполнил обещание. Учеба для моего лекаря началась. Переводчик выкрикивал слова, которых Ромашка не понимал, однако он на лету схватывал жесты, положение рук и правила ударов.

— Выбираю игру. Ставку пусть назначит уважаемый сегун.

— В таком случае, сто серебряных драхм! — переводчик подождал, пока я кивну. — Из какого положения домина желает сражаться? — перевел тонкоголосый. — С одного колена, с двух колен, стоя, либо сидя? На касание, на шелковый платок, или… на кровь?

Мне показалось, в его тоне прозвучала едва уловимая издевка. Хотя скорее всего, он лишь передавал издевку хозяина.

— Сидя, — я вложила в улыбку всю возможную ласку. — Сидя спиной друг к другу. На касание.

Сегун приподнял бровь. Его слуги переглянулись. Я выбрала самый сложный вариант из практики дзюцу. Предметом этого единоборства является не сила и, пожалуй, не ловкость. Признанными мастерами становятся те, кто овладел дзен или хотя бы приблизился к дзен. Лишь полностью оттолкнувшись от реальности, можно ухватить скорость чужого движения.

Когда-то в школах бугэй, при прежней монархии, дзюцу не выделяли в отдельный вид. Технику изучали как свод приемов для нападения из засады либо для предотвращения покушений на царствующих особ. В течение веков дзюцу сводилось к молниеносным прыжкам, из положения лежа или сидя, с одновременным выхватыванием меча. Мой наставник сам учился в школе Дзинсукэ, он застал времена, когда несколько месяцев подряд ученики делали лишь два движения. Они либо выталкивали пальцем меч из ножен, либо хватались за рукоять, мешая схватиться за нее противнику. Но уже во времена его юности возобладал здравый взгляд на вещи, и дзюцу превратилось в гордый оборонительный стиль.

У мастеров Южной Кералы нет представления об этих техниках, поскольку им чужды придворные этикеты и ночные походы нинзя. Нас уже учили иначе. Я помню, как наставник Хрустального ручья беспощадно лупил нас бамбуковой палкой за неверный выбор места в чужом помещении. Первая заповедь — независимо от того, где находишься, занять самую безопасную точку в комнате. Я же упрямо садилась поближе к свету и обижалась на старика, а ведь он спасал нас от смерти…

Затем, на третьем году обучения, мне досталось еще немало шишек. Я была самоуверенной дурочкой, ведь я научилась танцевать на поверхности ручья! Но очень скоро оказалось, что я не умею угадывать, кто из прохожих на узкой улице нападет первый и как именно нападет. Никакие колдовские навыки волчиц мне не помогали, бой начинался и заканчивался так скоро, что не хватало времени на защитную формулу! Пристыженная, я возвращалась в келью к моим товаркам, дожидалась, когда все уснут, и сотни раз упрямо повторяла гибкие незаметные движения наставника. Наступил день, когда я стала первой среди девочек. Затем — первой среди одногодок. Но первой в монастыре мне удалось стать лишь через год, когда я прекратила поиски вокруг себя и отдала все силы формуле Созерцания…

Наставник называл это дзен.

— Сидя, спиной, до касания, — провозгласил квадратный человек в высокой войлочной шапке, с жезлом в руке. Кугэ назначил его судьей.

Толик Ромашка, тем временем, снова упал под ударами противника. Я уже думала, он не поднимется, но упрямый хирург выплюнул песок и, прихрамывая, ринулся в атаку. Сегун закусил изюмом, одновременно наблюдая за ходом поединка, за зеваками, толпящимися у входа в шатер, и за мной.

Партнер Толика поступил великодушно. Он занял фронтальную стойку, на расстоянии середины меча, и кое-как втолковал своему туповатому оппоненту, что с места сходить нельзя. Наверняка Ромашка сложил в эту песчинку на мою голову все проклятия, ведь я учила его совсем другому, но молодой буси знал, что делает. Он заставил Толика играть в «размен слонов», когда противники наносят удары строго поочередно, но с максимальной скоростью. Нанеся девять одинаковых рубящих ударов плашмя, буси резко сменил тактику, провел тычок в корпус и петлю под колени. Как я и предполагала, Толика усыпили предыдущие однотипные движения. Он их слишком легко парировал, а тут… он под улюлюкание и хохот зрителей свалился, держась за живот. Буси ждал без улыбки, пока незадачливый вояка поднимется. Желтокожий был абсолютно прав: драться надо сперва головой, а уж после — руками. Кроме того, «размен слонов» снимает страх перед железом. У Ромашки не было ни щита, ни доспеха, ему ничего не оставалось, как надеяться на свою палку.

Мой противник снял наплечники, закатал правый рукав и только после этого уселся. Мне понравилась обстоятельность этого человека. Он серьезно отнесся к незнакомому противнику. Тем временем, во все щели шатра просунулись любопытные носы. Весть о поединке разнеслась со скоростью стрижа. На становище обожают зрелища.

Судья сравнил длину клинков, проверил ножны, платки и отступил. Пока он крутился возле нас, я засыпала, призывая в помощь владычицу Кали. Это она, многорукая, лобызает сразу двенадцать клинков и разносит кровавое подаяние сразу дюжине страждущих. Я впустила владычицу в себя, впитала ее боевой дух, подобный равнодушному ожиданию хамелеона…

Я засыпала, оставляя для бодрствования единственное окошко. Все это окошко целиком занимала заскорузлая ладонь моего оппонента. Сейчас она вяло и свободно покоилась на его правом колене. Сердце буси билось ровно, чуть реже, чем мое. Принцессы захлопали в ладоши, посторонние зрители пошумели и затихли.

— Начинайте, — скомандовал сегун. Судья стукнул жезлом об пол.

Мы оба ждали. Буси проявил себя истинным самураем — хладнокровным и терпеливым.

Большой палец его левой руки напрягся, готовясь вытолкнуть рукоять.

Мы сделали это вместе, настолько вместе, что даже глаз орла не различил бы, кто быстрее овладел лезвием. Две сияющие молнии вспороли воздух, два бесплотных пера начали и закончили фугу без нот…

Я исполнила опаснейший трюк, называемый «пьющий журавль». Суть его состоит в том, что вместо поворота вокруг оси надо побороть ужас и откинуться назад, одновременно совершая замах. Причем не тупо назад, а дополнительно выгнув шею, чтобы запутать врага.

Я вспорола платок на его горле, чуть ниже кадыка. Буси отстал ненамного. Он поступил честно. Лезвие его катаны замерло в ширине ладони от моей шеи.

— Это было красиво, — пропела одна из раскрашенных принцесс.

Воин побледнел, но с достоинством принял поражение. Мы поклонились друг другу, как старинные друзья. Сегун задумчиво потягивал сакэ, наслаждаясь в своем женском цветнике. Я поклонилась судье, хозяину шатра и уделила немножко внимания неудачам моего слуги.

На самом деле Толик Ромашка обрел большую и редкую удачу. Истово выслуживаясь перед кугэ, молодые самураи разыгрывали с участием Толика целое представление. Изрядно поколотив его тремя видами палок, они занялись сложной разминкой. Буси верно подметил деталь, на которую обращал внимание еще Саади, — Толик совершенно не привык разминать кисть. Кто-то на четвертой тверди серьезно испортил мальчиков, внушив им, что вся надежда рыцаря — в мощном ударе сплеча.

Желтокожий вручил Толику дубинку и заставил крутить ее одной кистью, дюжину раз вперед и столько же назад. Затем дал вторую дубинку и заставил крутить уже локтем. Когда взмокший Ромашка сообразил, что от него требуется, буси усложнил задачу. Теперь следовало атаковать прямо из прокрутки, не снижая темпа. Естественно, двуручный спадон крутить сложновато, да Толик и не привык к обманным движениям. Дубина у него вылетала из руки и попадала прямо в толпу зрителей, на радость детишкам, пока буси не научил лекаря верному хвату. Затем они встали в ряд и сообща перешли к чередованию нижних и верхних петель, тоже из прокрутки. Затем они снова стали драться, и завершился поединок весьма предсказуемо.

— Уффф… — прохрипел Ромашка, поднимаясь, весь в пыли, соломе и птичьем помете.

Зрители, купцы, солдаты, монахи орали как резаные.

Место предыдущего воина занял следующий. Я поклонилась ему с достоинством, он кивнул небрежно и цыкнул выбитым зубом. Мне очень хотелось выбить ему еще парочку, но я сдержалась. Гнев — отвратительный напарник, особенно в практиках дзюцу. Возможно, этот рослый парень рассчитывал вывести меня из себя…

Очень скоро он покинул циновку. Принцессы оживленно щебетали, раскачиваясь, как болванчики со свинцовым дном. Асикага ответил согласием царственным родственницам, похоже, он им ни в чем не отказывал. И выдвинул третьего претендента на бой со мной. Парня привели откуда-то с улицы. Позже я поняла, что он состоял при гусеницах или служил носильщиком. Это было вдвойне удивительно, что кугэ не нашел никого достойнее из числа личной охраны. Впрочем, когда я встретила узкие глаза нового соперника, многое разъяснилось. Он, вне сомнения, учился в школе Утренней росы.

Он тоже внимательно пригляделся ко мне, а затем попросил изменить условия. Он пожелал сражаться лицом к лицу. Впрочем, лица его я не запомнила и даже не заметила, настолько глубоко я загнала себя в формулу Созерцания.

Зато носильщик, который наверняка был тайным телохранителем одной из принцесс, хорошо рассмотрел меня. Там, где другие видели светлокожую простушку, он угадал Красную волчицу. И совершил удивительную вещь, которая могла стоить ему карьеры, — сразу заявил сегуну, что проиграет бой.

— Эта женщина — колдунья, — предостерег он.

— Ты хочешь сказать, Танаки-кун, что она отводит нам глаза? Она обманывает нас чародейством?

— Нет, господин. Она сражается честно. Она обманывает чародейством только собственную плоть. Не знаю, как она этого достигает, но моя рука будет подобна прыжку лягушки, а ее — броску змеи. Однако я приму вызов, господин.

Он проиграл мне меньше песчинки. Погонщик гусениц владел техниками дзен, просто у него не нашлось времени для погружения. Мы расстались друзьями.

— Сын мой, Итиро, — сегун впервые заговорил серьезно, не сводя с меня глаз. — Не желаешь ли ты развлечь себя и нас?

Итиро был первенцем сегуна. По некоторым неуловимым отличиям в чертах лица я обнаружила, что средний и младший сыновья рождены другой женщиной. Кроме того, Итиро был как раз тем, кого я боялась. Вероятно, именно его мать состояла в родстве с магами Тумана.

Итиро обвел шатер сонными глазами. Сел, скрестил ноги, бережно погладил рукоять катаны. Больше я на него не смотрела. Я слушала, опустившись на самое дно формулы Созерцания. Когда платок оторвался от пальцев принцессы, прозвучал нежнейший вздох.

Итиро вне сомнения владел иой-дзюцу лучше, чем я. И я об этом заявила во всеуслышанье сразу после поединка. Вполне вероятно, что Итиро вообще не упражнялся, его доблесть и точность росли из иной, магической, почвы.

Но он совершил непростительную ошибку. Точнее — две ошибки. Первая состояла в том, что он увидел во мне женщину. Истинный воин не смешивает полусвет и полутьму, истинный воин не замечает красоты змеи, он бережется ее яда. Итиро заметил переливы на теле змеи, заметил блеск ее ночных желаний и потому совершил вторую ошибку.

Длинный меч — не самый удобный, а в техниках дзюцу длина меча не должна быть больше руки. Для того, чтобы одним пальцем вытолкнуть жало из ножен, бравому сыну сегуна понадобилось на четверть песчинки больше, чем мне. Да, я слукавила, я нарочно взяла короткий меч, но правила не вносят запретов. Итиро летел как ястреб, его гибкая, жилистая рука опережала мою, но зато отставала сталь.

Высшее искусство в том, чтобы разделить взлетевший платок на две части, не повернув головы. Если бы наш поединок судили наставники из боевой школы, я не заслужила бы похвалы. Потому что скосила глаза. Я не выдержала и посмотрела на шелковую приманку в полете, а это позор для мастера иой-дзюцу. Кстати, Итиро к вспорхнувшему платку не повернулся. Он просто знал, куда надо метить, вот и все. Старший сын Асикаги был честнее и достойнее меня, но ему помешали две ошибки.

Он бы проиграл, но я позволила ему выиграть. Честь семьи Асикага не должна была пострадать. И сегун оценил мою вежливость. Вне сомнения, судья доложил, что я могла быть первой, но отступила. Половинки разрубленного платка нежными бабочками опустились на пол.

— Отец, позволь мне… — Младший сын, краснея, выдвинулся вперед.

— Нет, достаточно, — оборвал сегун. — Теперь ступайте, купите родным красивых подарков. Завтра мы нырнем в Янтарный канал и уже не вернемся сюда. Здесь продают много удивительных вещиц. И не забывайте развлекать наших благородных спутниц! Идите, я сказал.

Сыновья и преданные буси коротко поклонились. Песчинку спустя мы остались в шатре одни, не считая личных телохранителей сегуна, переводчика и нюхачей. От нюхачей все равно не имеет смысла таить секреты.

— Хорошо, — произнес сегун. — Вы можете идти вместе с нашим караваном. Для вас вскроют одну из грузовых гусениц. Если вас найдут, мне придется драться с македонянами. Для меня нет сатрапа Леонида, есть лишь император Мэйдзи. Однако дай мне одно обещание, волчица.

— Непременно, господин.

— Если ты хочешь кого-то убить в Александрии, сделай это после того, как мы нырнем в канал. Поклянись, потому что я отвечаю за жизнь принцесс.

— Я клянусь всеми жизнями народа раджпура, господин. Я не убью никого, пока вы не уйдете в Янтарный канал.

— Мы почти пришли, но нам всем не мешает переодеться. — Рахмани скептически оглядел измятый, разорванный костюм молодой волчицы. Человек, с которым ловец Тьмы надеялся повстречаться, не терпел неаккуратности. Впрочем, даже при отсутствии первого лица всегда найдется тот, кто его замещает. И реакцией на вонючие тряпки будет полное отторжение.

— Между прочим, мне эту одежку, пенжаби, или как вы ее там называете, дала домина, — слегка обиделась девочка Юля. — Она, конечно, грязная, но я не пойму, где у вас тут стирают?

— Что делают? — Кой-Кой удивился многозначному глаголу. А когда уяснил смысл сказанного, здорово развеселился. — Юлия, у людей с достатком все стирают слуги. У людей бедных, например, в моей бывшей семье, стирала вторая жена отца, ей помогали две дочери. У тебя много золота, ты можешь нанять себе служанок или купить рабынь, искусных в любом ремесле…

— Нанять служанок? — заволновалась девушка. — Это круто! А сколько им платить? И где же мы с ними будем жить? В домике на сваях?

— Вначале ты должна закончить ритуал Имени, — отрубил Саади. — Если Премудрый будет благосклонен к тебе, до конца месяца мы войдем в Вавилон… После можешь нанимать хоть армию служанок. Нам сюда — кажется, неплохие ткани.

Рахмани завел спутников под очередной балдахин, в лавку, набитую роскошными товарами. Здесь царили полутьма и прохлада. В клетках дурачились попугаи, обезьянка с бантиком грызла орех. Обрадованный приказчик, непрерывно кланяясь, раздал подзатыльники мальчишкам, раскидал веером шерстяные платки, льняные юбки и газовые шарфы. Юльку усадили на низкую подушечку, подали стаканчик каркаде, но Рахмани пить отсоветовал. Девушка с любопытством разглядывала лавку. Серебряные мониста едва слышно напевали, каждое — свою мелодию, рулоны парчи меняли цвет от нежно-розового до глубокого кармина, на шелковых покрывалах в вакхической пляске кружились диковинные цветы.

Приказчик угодливо разложил кожаные сандалии с костяными и деревянными врезками, плетеные пояса, шаровары, сари, халаты всех фасонов. Рахмани не позволил своим спутникам слишком долго выбирать, он выбрал сам. Поскольку стиркой старья никто заниматься не собирался, все трое быстро и полностью обновили гардероб, несказанно осчастливив лавочника. Юлька застряла бы в лавке еще на полдня, ее разочаровали скромные фасоны и невзрачные цвета, выбранные Рахмани, но спорить она не стала. Саади сказал, что в Вавилоне она переоденется во что угодно, хоть в рясу епископа. Но не здесь.

На невольничьем рынке ни к чему было излишне сиять. Поэтому все трое переоделись в блеклое, но самое добротное. При выходе из лавки питерская девчонка ничем не отличалась от богатой горожанки из страны Вед.

— Дом Саади, мне в этой юбке будет трудно драться…

— Тебе здесь не с кем драться, здесь нет дикарей и уршадов. — Про себя он подумал, что в оазисе наверняка полно шпионов, которые уже могли его опознать.

— А там что?

На задворках храма Амона начинался бесконечный крытый загон, разделенный на секции. Непрерывное низкое мычание перекрывало звуки улицы. Собственно, о назначении крепкого забора можно было догадаться по запаху.

— Там быки. Несколько сотен быков принесут в жертву в ночь полной Смеющейся подруги. Говорят, здесь очень красиво все три жертвенные ночи. Жрецы в белых балахонах двумя колоннами спускаются со ступеней храма, затем процессия с факелами идет до канала, в воду кидают горящие венки. Затем все призывают оракулов, люди падают на колени…

— Я слышал от измирского старшины, что на колени невольно падают даже иноверцы, — добавил Кой-Кой. — Никто не в силах устоять перед мощью Амона.

— Да, лучше нам не пробовать, — согласился Рахмани. — Они режут сотни быков у подножия гробницы Искандера, который объявлен здесь сыном божества. Кровь течет по желобам вниз, и каналы на три дня становятся цвета очищения. Мясо убитых быков оракулы позволяют беднякам забрать по домам, если разрешат Жены бога… Кой-Кой, не пора ли нам подкрепиться? Я слышал, здесь отличная камбала?

Пока Кой-Кой покупал жареную рыбу на прутиках, девчонка завороженно рассматривала мозаичные панно на стенах домов, повествующие о жизни цариц. Когда-то эти белые башни, похожие на вытянутые вверх луковицы, тоже наверняка принадлежали храму Амона. Но после десятков лет раздоров, эпидемий и воин роскошные строения достались местной аристократии.

— Дом Саади, а кто такие Жены бога? И почему Клео из женской династии? Разве бывает отдельно мужская?

— Насколько мне известно, верхней страной Ра много столетий управляли верховные жрецы Амона. Во всяком случае, Искандеру пришлось иметь дело с ними. Когда-то, при прежних династиях, жрецы посвящали маленьких цариц богине Тефнут, каждая вырастала и удочеряла следующую избранницу. Их называют «Женами бога». Здесь есть мозаики, где показано, как отрубали головы нечестивцам, посмевшим взглянуть на пыль от проехавшего кортежа дочери Тефнут. В прежние века, когда царица в окружении жрецов проезжала по улицам, все падали лицами в пыль. Однако еще до последнего разрушения Мемфиса царицы стали править единолично, и порядки смягчились. Жрецы теперь довольствуются данью, которую собирают оракулы.

— Удочерить? Вот здорово… — Юля несколько метров прошла, озаренная новой идеей. Затем подняла взгляд и надолго позабыла про Жен бога, про оракула и чудесную гробницу. Навстречу шел человек сразу с четырьмя живыми змеями на шее. И какими змеями! Страшилища хуже королевской кобры. Только уличный продавец не слишком боялся своих питомцев, а, заметив внимание к своей персоне, попытался пересадить одну клыкастую змею Юльке на руки.

— Боже! Они же его покусают!

— Не покусают, это кольчужные аспиды. — Ловец лениво отстранил торговца.

— А зачем ему аспиды?

— На продажу. — Кой-Кой кинул уличным псам обглоданную рыбью кость. — Их неплохо берут сирийцы для защиты полей… насколько мне известно, за них хорошо платят Багдад и Карфаген…

— Кар-фа-ген? — по складам повторила Юлька. — А разве… разве Карфаген не разрушен?

— А почему его надо разрушать? — изумился Саади. — Это одна из столиц Южного материка… на этой тверди. Впрочем, ты права! На Зеленой улыбке от столицы финикийцев остались одни развалины. Я не настолько силен в истории Зеленой улыбки… но кажется, это сделали римляне еще до принятия Креста. Да, это определенно натворили римляне. Проклятые доминиканцы!

Невольничий рынок внезапно распахнулся перед ними. Сразу за загонами для жертвенных быков начиналось утоптанное поле, сплошь уставленное высокими помостами, сколоченными из пальмового дерева. В первую секунду Юльке показалось, что сотни и тысячи людей хаотично перемещаются между помостами и бесцельно тратят время. Но Саади не позволил ей стоять столбом. Он шепнул ей, чтобы плотнее запахнула покрывало, и решительно потащил за собой. Кой-Кой сопровождал их в образе богатырски сложенного воина без знаков отличия.

— Черт побери… — Юлька сглотнула. Новое зрелище следовало переварить и не выплюнуть обратно, как-то удержать в себе. Иначе дом Саади сочтет ее слабачкой, неврастеничкой и еще, чего доброго, вернет назад! Ну уж нет!

Быстрым шагом они двинулись по центральному широкому проходу. Рахмани уворачивался от встречных, цепким взглядом ловил подозрительные фигуры, улавливал обрывки чужих речей, выкрики продавцов и шепот тайных сделок.

Слева проплыл чистый помост, укрытый циновками. Высокие иудеи с голыми руками, обвитыми тфиллинами, считали по головам детей. Справа посланцы кордобского халифата трясли четками и молча потягивали кальян. Они никогда не зазывали, гордясь своими лучшими евнухами из далеких северных окраин. Провели связанных одной веревкой, обритых наголо гуннов, их хлестал по икрам мужик с порванными ноздрями, сам недавно раб. У закрытого шатра эфиопов покупали себе будущих гвардейцев суровые усатые сигхи. Полудиких ливийцев держали связанными в узких клетках, их придирчиво осматривал хозяин гладиаторского двора. Его баржу с флагом Карфагена ловец заметил еще рано утром, на самой середине канала. Как принято при перевозке опасных преступников и гладиаторов, баржи не допускались к пристани. На мгновение Рахмани уловил звуки родной речи. Торговцы живым товаром из Горного Хибра предлагали девственниц с Кавказа, закутанных с ног до головы в черное. По правилам, покупатель мог за четверть цены увидеть только двух девушек, если товар ему не нравился, деньги не возвращались…

Как и во всех южных городах, покупатели толпились возле северных дев. Тощий коричневый человек в тюрбане брызгал слюной, выкрикивая цифры сразу на четырех наречиях. За двух полуголых блондинок, скорее всего, украденных на Зеленой улыбке, давали уже цену полусотни босоногих туркменов. Девы тихонько всхлипывали, исподлобья зыркая на толпу возбужденных кочевников.

— Слушайте! Но так же нельзя, нельзя так! — взбесилась вдруг русская ведьмочка. — В конце концов, у меня есть куча денег, я их честно заработала. Давайте кого-нибудь выкупим?..

— К чему тебе эти толстухи? — на ходу бросил Рахмани. — Они годятся только для услаждения мужчин, да и то быстро зачахнут. Хороших служанок из них не получится. Обрати внимание на ноги, у них ступни сбиты в кровь. Слишком нежные ноги — это гибель. Их купит кто-то из берберских номадов, а спустя год их выкинут. Если хочешь иметь надежную работницу в доме, следи за тем, что покупают женщины. Смотри, вон экипаж, где на гербе антилопа и колосья, это наверняка одна из ближних дам царицы Клео. Когда у тебя будет свой дом, будешь выбирать работниц, как она…

— По широким ладоням, широким спинам и широким голеням, — вставил перевертыш. — Когда моя бабка была жива, она выбирала именно так. В Измире был хороший рынок, особенно ценились служанки из калмыцких степей. Это далеко на севере…

— Какие к черту служанки? — рассердилась Юлька. — Я их выкуплю и отпущу на волю. Что вы притворяетесь злодеем? Ведь вы же не зверь какой-то, я знаю…

— Зачем выкупить?! — Ловец даже остановился от изумления. — Куда они пойдут? Даже если ты им дашь денег на дорогу, номады украдут их прямо с баржи. Они здесь никто, их некому защитить и некому за них поручиться. Кроме того, две белые коровы стоят как дюжина работящих вендов.

— А мы на что?

— Мы не станем из-за них портить отношения с другими покупателями. Ты считаешь, что добиваешься справедливости? Это хорошо. Но хаос не приносит справедливости. Здешняя жизнь сбалансирована как часы на ратуше в Кельне. Когда-нибудь я отвезу тебя и Толика на Зеленую улыбку, в красивый город Кельн. Ты увидишь часы с двадцатью фигурами святых, они танцуют и играют на лютнях. А мастер-часовщик поднимается внутрь чудесных часов лишь дважды в год. Он смазывает механизм маслом, но ничего больше не трогает. Эти часы обрели превосходный баланс… Так и здесь. Ты намерена нарушить баланс, который установился за тысячу лет?

Девчонка потупилась, но явно не согласилась. Рахмани это даже нравилось. Настоящая Красная волчица и должна быть такой — до всякой правды доходить сама, ломая ногти и зарабатывая синяки.

— А Марта? — неожиданно всколыхнулась она. — Как же домина Ивачич?

— У домины Ивачич три больших поместья на Хибре, в уезде Ивачичей, там не меньше трех сотен холопок. Кроме того, домина Ивачич, по моему настоянию, приобрела усадьбу на Зеленой улыбке, недалеко от Генуи. Сколько у нее факторий, мне неизвестно. Думаю, что на торговый дом Ивачичей работают не меньше тысячи свободных и столько же клейменых рабов.

— Клейменых… это как? — подавленно спросила девочка Юля.

— Это те, кто родился в семье холопов. Дети, которых некому выкупить.

— Я ведь почему с вами пошла? Я Марте поверила. Она настоящая. Она… она — как Бэтмен.

— Кто такой Бэтмен? — Саади не смеялся.

— Да он один из этих… Зорро, Бэтмен, Робин Гуд, они все сказочные. Теперь вон еще человек-паук появился. У нас есть судьи, адвокаты, но ни хрена не действует. Одно дело — закон, а другое — как его толкуют. Вы понимаете, к чему я? Я Марте поверила, потому что она… как Бэтмен, справедливая. Она меня от ментов и от хачей спасла. А нам без летучей мыши ну никак…

— Без летучей мыши? — Саади беспомощно переглянулся с перевертышем.

— Да как же вам втолковать? Вот у меня Любаха, знакомая, так у нее в московском роддоме ребенка нарочно убили. Чтобы ткани из него высосать! Вы понимаете, и поделать ничего нельзя, некуда жаловаться. И врачи, хари наглые, в камеру лыбятся. Или вот, мне менты рассказывали. Поймали дяденьку очередного, который девочкам и мальчикам в попы пихал стекло. Дяденька, хорошенький такой, тоже в экран ухмыляется, и никто его, гниду такого, кастрировать не может. А вот Марта может… то есть домина Ивачич. Или вот мэр бывший, закопал на хрен миллионы долларов под новый вокзал и свалил на повышение. Они нам все врут. Я вот рожу ребенка, он вырастет и спросит: отчего везде вранье? Отчего мы в дерьме, а рядом особняки и тачки? Что я скажу? Я потому и поверила и вместе с Толиком сюда прыгнула, я думала, что здесь по справедливости… Я не права?

— Государственное правосудие повсюду лживо, — успокоил Рахмани. — Мы тоже верили, что на вашей тверди это не так…

— А теперь вы во что верите? Ах, да что говорить…

Саади полагал, что ведьмочка не успокоится, будет и дальше забрасывать его глупыми вопросами, но та уже отвлеклась, разглядывала сетки с личинками гоа-гоа-чи. По приказу наместника, порождения нильских болот продавали тут же, в невольничьих рядах. Монополию на гоа-гоа-чи держали черные и красные циклопы. Красных Юлька видела впервые, их хвостатые задницы, похоже, потрясли ее больше, чем сам живой товар. Ловец же не находил ничего увлекательного в том, что людям нравится отращивать и украшать хвосты. В Гиперборее он встречал куда более интересных разумных.

Подрощенные дракончики гоа-гоа-чи метались под куполами высоких клеток, обдирали когтями дохлых крыс и пронзительно вопили, когда очередной покупатель тыкал сквозь решетку палкой. Но покупатели все равно мучили дракончиков, заставляя показать мягкий живот. Именно по окрасу живота опытный заводчик определял, стоит ли крылатая рептилия дальнейших усилий. Саади узнавал штандарты известных гладиаторских дворов Великой степи, балаганщиков с Зеленой улыбки и даже расписную карету кабульского хана. Тот наверняка интересовался новинками для своего зверинца. Взрослых гоа-гоа-чи было немного, штук восемь. Желторогие кружились над площадью, поднимая крыльями клубы пыли, зеваки внизу чихали и кашляли. Плешивые взлетать упорно не хотели, словно понимали, что со стальным кольцом на лапе далеко не улетишь. Они жались друг к другу парочками на насестах и сердито шипели на восхищенных северян.

Рахмани сочувствовал хозяевам гладиаторских дворов и богатым медикам со всех трех твердей. Личинок гоа-гоа-чи через Янтарные каналы провозить нельзя. Они там бесятся и гибнут, как и многие другие, менее ценные неразумные виды. Гоа-гоа-чи предстоит дальняя пешая дорога до Великого шелкового пути, там посадка на дирижабли или снова — вьючный караван до места назначения. Через тысячи гязов лесов и степей, часто за границы имперских поселений, за линии каменных столбов, установленных непобедимыми фалангами Искандера. Гоа-гоа-чи лечат мужскую слабость и женскую немощь, от них проходят болезни трясучие и прободной живот, а еще лечат густую кровь и вечернюю слепоту. Говорят, что ворожеи склавенов умеют варить из гоа-гоа-чи жидкую мазь-броню, которую не пробьешь даже из станкового арбалета.

— Зачем их так мучают, совсем маленьких? — не утерпела девочка Юля. — Смотрите, их набивают в клетки, как селедок, совсем крошек!

— Тех, кто вылупился, торопятся провезти через пески до первого кормления. Их набивают так плотно не чтобы мучить, а чтобы они не замерзли. Им нужна пища, но первое мясо и кровь гоа-гоа-чи должны получить из рук будущего хозяина. Тогда они становятся для человека самыми преданными защитниками, намного лучше кольчужных аспидов и полуразумных хаски. Жаль, что их век так короток, гоа-гоа-чи живут меньше кошки…

По соседнему проходу, звеня колокольцами, неторопливо прошагали сборщики податей. Первым бежал глашатай, оповещавший ряды о приближении хозяина. Дальше выступал громадной высоты и толщины евнух в богатом кафтане, с напомаженными буклями и имперским гербом на груди. Золотая цепь, державшая герб, весила не меньше трех мин. Мытарь смотрел выше голов, словно ему давно все наскучило, однако замечал каждого неплательщика и замирал точно возле очередной палатки. Он лениво делал запись, но не прикасался к деньгам. Четверо слуг, прикованных за запястья цепями к сундуку, ставили железную поклажу на землю. Второй евнух, с серебряным картушем на необъятной груди, тщательно пересчитывал монеты, небрежно откидывал негодные, остальные ссыпал в щель. Дюжина рослых пелтастов со спатами наголо сопровождали кортеж по сторонам.

— Теперь не отставайте. Юлия, ни с кем не заговаривай и опусти на лицо кисею. На этом рынке домины только указывают, торгуются их слуги-мужчины…

Саади чувствовал здесь себя как рыба в воде, но ни на миг не забывал о бдительности. Его не интересовали обнаженные девицы северных стран, укрытые за ширмами бородатых ассирийцев. Помосты с силачами из акульего племени он тоже миновал с полным равнодушием, хотя ведьмочка и пыталась застрять там надолго. Саади пришлось ждать, пока она насладится тем, как человек-акула зубами перегрызет бронзовую цепь. Затем ловец обменял немного золота на местные драхмы и всем троим приобрел маски. Без масок все трое привлекали лишнее внимание, считалось диким показывать свое лицо в столь деликатных операциях, как оптовая торговля. В лавке менялы сквозь небольшое круглое окошко Саади заметил тех, кого искал. Двое коренастых тайцев в масках мышей прошмыгнули между помостами и скрылись в чреве пивной. В их озабоченных движениях угадывалось что-то нечистоплотное, подобное легкому дыханию гнили, всегда сопровождавшему подобный сорт людей.

Рахмани намеревался оставить девушку под защитой перевертыша и броситься следом за тайцами, но в последний миг чувство опасности завыло сотней волков. Он вовремя отдернул руку от занавеси, прикрывавшей вход в лавку. По широкому проходу между помостами, не торопясь, вразвалочку, приближались посланцы далекой Порты. Монахи-августианцы, несмотря на жару, были обряжены в черные сутаны, над каждым мальчишка держал зонт, а в центре процессии мускулистые рабы несли спаренный портшез. Когда-то в таком же экипаже Рахмани сопровождал на невольничьем рынке Женщину-грозу…

Ловец Тьмы вздрогнул, отгоняя воспоминания, сладкие и болезненные, как коричневая шиша, замешанная на меду.

— Хозяин, дай нам мальчишку в помощь. Госпожа интересуется товаром.

— Что угодно господину? Мы найдем любой товар. — Меняла тут же прислал мальчишку.

— Госпоже угодно найти тех, кто торгует оборотнями тафэй. Я только что видел тех, кто обычно этим занимается. Они зашли в пивную.

— Это… это опасные люди, господин.

— Мы тоже, друг мой, — хихикнул Кой-Кой. — Мы тоже опасные.

Саади на мгновение смежил веки. Вокруг него снова вскипел Проклятый город Сварга, оборотни тафэй в горящих сосудах и сам он, восемнадцатилетний, с лунным компасом в руках.

…В полутемной лавке существо, с головы до пят укутанное покрывалом, продавало прозрачные пирамидки. В центре каждой пирамидки плавал и подмигивал человеческий глаз.

— Самая нужная вещь, — настойчиво зашептал безлицый купец. — Ставите над входом в жилище и мгновенно видите намерения каждого входящего… Недоброжелателя можно заколоть сразу, не дожидаясь, пока он станет явным врагом…

В соседней лавке продавцов было двое. Рахмани полагал, что привык уже ко всему, но снова вздрогнул. Один из продавцов, похожий на жирного волосатого паука, целиком взгромоздился на прилавок. Сидел он, впрочем, спиной к входу, посему лицо или то, что ему заменяло лицо, воин рассмотреть не сумел. Толстый паук с трудом дышал через длинную трубку, уходящую куда-то вниз.

— Я слышал, что многие бесы плохо переносят наш воздух, — шепнул Кой-Кой.

Зеленые оборотни тафэй пускали пузыри за прозрачными стеклами кувшинов. Голубое пламя стекало из горелок, установленных на крышках кувшинов, волшебное стекло нагревалось, не позволяя оборотням прорвать преграду. Второй продавец в лавке больше походил на человека, но тоже пользовался вспомогательным дыхательным аппаратом. Он развалился в глубине помещения, в кресле сложной конструкции, больше похожем на орудие пыток. Одной рукой торговец раздувал меха, другой — держал возле длинного носа воронку шланга, двумя руками перебирал что-то в сундучке, еще две его конечности с бешеной скоростью орудовали спицами.

Зато глаза долговязого плавали в высоких стаканах, стоящих по сторонам прилавка, и пристально оглядывали каждого прохожего. Что эти двое продавали, кроме оборотней, Рахмани так и не понял.

— Кой-Кой, что они предлагают?

— Они продают хозяйкам вечную пряжу. Ты можешь купить немного, скатать в клубок, а затем вязать из этой шерсти все, что угодно. И клубочек никогда не кончится… Во всяком случае, так говорят.

— Занятная пряжа… но в чем же здесь подвох?

— А ты растешь на глазах, — подмигнул перевертыш. — Подвох в том, что раз где-то прибывает, то где-то и убывает. Только никто не может сказать, где убывает, пока тебе вяжут новый халат и чулки!

Ноздри Саади зачесались от тучи ароматных запахов. На широком столе яркими блестками сияли блюда с травами, красителями, сушеными цветами.

— Прошу вас, господин. — Торговка с рыбьим лицом умело прятала под шарфом клыки. Видимо, для пущей важности она обращалась к покупателям на латыни, но тут же переходила на невнятный диалект северных руссов, который с грехом пополам изучил Рахмани. — Прошу вас… мандрагора, мирт, фиалка, алоэ, мускат, тамаринд, астрагал, имбирь… Нигде лучше не найдете, целебные бальзамы Ханаана и Петры, охх…

Рыбоголовая застыла, жадно шевеля ноздрями. Она явно принюхивалась к заплечному мешку парса, где шевелились Зашитые губы.

Приветливый мужичок с рожей прокаженного бойко торговал раскрашенными масками из черного дерева страны Нуб. Как ни странно, возле его шатра толпились покупатели. Человек с львиным лицом со вкусом описывал, какие страшные болезни и напасти приносит имениннику та или иная подаренная маска.

Раздвигая праздную публику бронзовыми плечами, прошли четверо стражников с ворчащим двухголовым псом на цепи. Оторвавшись от черных масок, Рахмани с изумлением обнаружил, что бронзовая стража состоит из… циклопов. Это были не черноногие циклопы, с зачаточным третьим веком посреди лобной кости, неловкие длинноногие порождения пустынь, чьи занятия сводились к ловле личинок. В бронзовой страже состояли легендарные циклопы Атласа, барельефы с их могучими торсами украшали сияющие столицы страны Ра. Согласно легендам, циклопы Атласа составляли одну семью с морскими сиренами, затем они разделились на две отдельные ветви. Морские ушли на восток, спасаясь от горькой соли, извергнутой каналами материка, а бронзовые одноглазые красавцы населяли широкую полосу земли, от Берега слоновой кости до Геркулесовых столбов. У отца Саади в кабинете имелась книга в кожаном переплете, где бронзовые циклопы назывались народом давно погибшим. Они ушли в небытие еще до того, как были выстроены Гелиополис и первый храм песьеголового бога…

Один представитель якобы давно вымершего народа нес на сгибе локтя внушительное серебряное зеркало. Он непрерывно наводил зеркало на толпу, затем хмуро вглядывался в него. Некоторые из встречных, завидев стражу, заблаговременно полезли в щели сгоревших гебойд.

— Зачем ему зеркало? — осведомился Саади, когда грозная четверка свернула за угол. — Он навел зеркало на нас, но мы там не отразились.

— Благодари Милостливого, что мы не отразились, — нервно хохотнул Кой-Кой. — Это значит, на нас нет вражьего клейма и мы не принадлежим к Плоским мирам. Я слышал, кто льет для бронзовой стражи эти зеркала… Они никогда не отражают то, что происходит сей же миг. Зато они очень верно показывают то, что произойдет спустя несколько песчинок.

— Разве входы в Плоские миры открыты? Мой Учитель говорил, что последних джиннов-ключников давно истребили.

— В Гиперборее нет закрытых дверей и нет ключников, — мрачно возразил перевертыш. — Зато здесь есть надежная стража.

— Дорого бы я дал, чтобы владеть хотя бы осколком такого зеркала, — вздохнул Саади.

— И ты не один! Но вряд ли нас с тобой допустят к подводным мастерам царя Нептунии. Ходят слухи, что эти зеркала шлифуют морские центавры для своих сухопутных братьев…

На высокой телеге, запряженной единорогом, была навалена груда самых разных клеток.

— Здесь? — обрадовался Рахмани.

— Нет, это не те клетки. Это для поимки северика, муссонов и прочих ветров.

— Превосходный ловчий инструмент, — проскрипел из кресла-качалки носатый торговец. — Если у господ серьезный интерес, могу предложить нечто совершенно оригинальное. Сеть для поимки градовой тучи с формулой освобождения. Простой и изящный способ уничтожить посевы у целой деревни… Эй, куда же вы?

— Не желаете ли приобрести рифмы, господа? — Юноша с ангельскими лазурными глазками и пшеничной бородкой неторопливо перебирал струны гуслей. Он произносил все слова с нажимом на «о», отчего речь его казалась подобной пышной закругленной сдобе, выпирающей из деревянной посудины. — Свежие рифмы, приговоры на верность лебединую, на возврат суженых, на зубную боль…

Он ударил по струнам, в воздухе поплыл чудесный серебряный звон. Из-за спины баяна выступили две румяные девки в кокошниках. Одна затянула скороговоркой, другая завела немую песню пологими волнами.

— Ой ты, скрипия-змея, уйми своих детищев, пестрыих, перепелесьих, водяныих, боровыих, а то пойду Михайле Архангелу поклонюся, пусть тя камчугой изведет, пусть те руду выпустит… А как у мертвяка зубки не болят, чирки не пухнут, не бьет червь коренновая в ночи, на ветху и на молоду, так пущай и у добра молодца, красной девицы не болят зубки, не стекают десны, не при Короне, не при Луне, пущай крепки зубки, столь же лепки… Да слова мои замком верным заключаю и ключик в воду, будь же приворот крепче камня…

— Красиво поют, да? — хохотнул Кой-Кой. — Хочется подле них прикорнуть да меда напиться? Такие рифмы любого приманят и любую боль отведут… Да только заплатить дорого придется, дом Саади.

У следующей лавки кружились подростки и дети, словно ожидали циркового представления. Рахмани тоже туда потянуло, будто прилавок намазали сахаром. Там двое карликов и один кряжистый берендей с рожей, заросшей бурой шерстью, весьма профессионально торговали оружием.

— Вниманию почтеннейшей публики, — бубнил мужик с медвежьим лицом, двумя пальцами вращая тяжеленное древко. — Алебарда закаленная, киевское литье, тавро неизвестного мастера. Последний владелец, витязь Ослабя, убил этой алебардой змеев огнедышащих — две штуки, кабанов-людоедов — пять штук, чуду-юду о пяти головах — одну… Незаменимый предмет в хозяйстве, просим недорого…

Два карлика усердно фехтовали на саблях, затем перешли на мечи, не прекращая хором расхваливать товар. Саади слышал от Учителя о расе подземных кузнецов, обитающих на гористых островах Скотланда, но живыми встречал их впервые. Оба карлика, несмотря на уродливые толстые ноги и торчащие уши, необычайно ловко управлялись с оружием. Саади невольно охнул, когда выяснилось, что фехтуют мастера не на мечах, а на живых змеях. В следующем поединке один карлик схватил цепь с шипастой гирей на конце, а второй вооружился маленьким щитом и топором. Совершенно неожиданно из центра щита выскочила клыкастая пасть на длинной костлявой шее и едва не откусила первому карлику ногу. Зрители разразились свистом и счастливыми возгласами, но Кой-Кой не дал напарнику досмотреть представление.

— Вроде это здесь. — Перевертыш замедлил шаг у неприглядной потертой вывески.

Парс остановился и стал по слогам читать:

— «Волхв Гаврилка Жданов сын посадский сварожеский ремеслом рудомет и коновал умеет ворожить на вереску бобах и костях и на руку смотрящий и нутряные болести у взрослых и дитячей исцеляет и спасает от хвороб шептами и оберегами и щепоту и ломоту уговаривает и росным ладаном могущий для свадеб и похорон, а также сети и силки кудесные плетет и от ведунов лихих оберегает».

— Ага, сети и силки! Зайдем, лавка та же самая, — предложил Кой-Кой.

Внутри под закопченным потолком кружились на нитях засушенные диковинные рыбы, свисали вязанками жабы, в банках копошились болотные и морские гады, из кривых зеркал скалились прыщавые рожи. За чугунной дверцей печи полыхал холодный белый огонь.

— Эту покупай. — Перевертыш ткнул пальцем в невзрачную серебряную сеть, запутаться в которой, кажется, мог бы лишь воробей.

— Почему эту?

— Желаете порыбачить? — ощерила синие зубы прыщавая краснорожая торговка. Возникла она за прилавком внезапно, точно выступила из-за невидимой ширмы. — А я помню тебя, перевертыш, хе-хе. Берегись бронзовой стражи, хе-хе.

— Помалкивай, не то уйду искать сеть в другом месте, — скрипнул зубами «глаз пустоты».

— Слушай, есть хорошая сеть на русалок. Липнут, как рыбьим клеем намазанные…

— Нам не нужны водяные. Нам нужна вот эта сеть.

— Знаю, знаю, догадалась уж… Ох ты хитрец, хе-хе… Знаешь цену? Плати по весу.

Сорок золотых монет упали на чашу весов, пока два клюва на чашах выровнялись. Саади печально вздохнул. Человек с такими деньгами в кошеле мог считаться богачом в Исфахане. Сеть была тяжелой, ласкала ладонь нитями жирной липкой паутины.

— Что за красавчика привел на сей раз? — Старуха жадно уставилась на Рахмани. — Небось, вкусный, хе-хе. Ходят слухи, на Пытошной дороге кто-то плевался огнем…

— Молчи лучше, не то вырвут тебе язык, — пригрозил Кой-Кой. Захлопнув за собой дверь, они еще долго слышали кудахчущий смех ведьмы.

За шестым рядом торговых палаток, поминутно оглашая воздух ревом и свистом, притаился ипподром. Снаружи он казался не крупнее деревенского амфитеатра, но стоило Рахмани заглянуть в одну из распахнутых калиток, как стены из розового камня раздались в стороны и вдаль, явив взору набитые публикой трибуны. Беговые дорожки оказались такими длинными, что дальний край трибун терялся в сумраке. Освещение давали костры, ярко пылающие примерно через каждые сто локтей.

Сначала Саади показалось — наездники на эму просто соревнуются в скорости. Но когда плотная группа пернатых, вздымая клубы пыли, зашла на очередной круг, он обнаружил, что все гораздо сложнее и страшнее. Лапы птиц были обуты в металл, спереди и сзади торчали загнутые шипы, а в руках всадников блестели короткие дротики. Перед толпой возбужденных эму зигзагами несся крошечный человечек верхом на юрком, глянцево-черном зверьке. Зверек представлял собой помесь крысы и кенгуру. С необычайной ловкостью он уходил от погони, то дразня преследователей коротким пушистым хвостом, то увеличивая дистанцию до сотни локтей.

Приглядевшись внимательнее, ловец обнаружил, что на кенгуру сидит не один, а два наездника. Передний, наклонившись вперед, давал зверю шенкелей, а второй, связанный с первым веревкой, устроился задом наперед с оружием наперевес. В маленьких ручках он держал рогатку и с завидной меткостью стрелял по своим преследователям. Каждое удачное попадание сопровождалось одобрительным ревом толпы и падением одного из загонщиков. Либо кувырком летел страус, либо человек повисал вверх ногами на стременах и волочился в пыли, следом за своей птицей.

Почти наверняка гном на крысе стрелял отравленными шипами, либо скрученными в узел смертельными заклятиями. На следующем круге от дюжины загонщиков осталось всего семеро. Они одновременно метнули дротики, но крыса-кенгуру совершила невозможный прыжок и локтей сорок неслась по вертикальной стене, огибающей дорожки. Дротики плотно воткнулись в беговую дорожку. Толпа прыгала на трибунах, гудели литавры, громовым голосом кто-то комментировал результаты забега. Наезднику в синем камзоле достался следующий снаряд из рогатки. На полном скаку, схватившись за лицо, он вылетел из седла и тут же угодил под окованные бронзой лапы других страусов…

— За их играми можно следить неделю, а нам необходимо отдохнуть. — Кой-Кой настойчиво потащил спутника в сторону.

Осталось неизвестным, в какой момент перевертыш сделал ошибку. Или ошибка родилась в мерцающих недрах компаса. Так или иначе, за поворотом пропал рынок, пропал шум ипподрома, и почти сразу — пропал сам поворот.

Они угодили на кладбище. Но кладбище совершенно необычное. Это влажное, звенящее гнусом болото наводило на мрачные мысли. Насколько хватало глаз среди зарослей папоротника и черных мхов возвышались угрюмые склепы и надгробия, увенчанные фигурами горгулий, скрюченных бесов и рогатых змей. Душная тишина нарушалась подозрительными чавкающими звуками и далеким воем. Под ногами хлюпала жидкая глина.

— Ничего страшного, сейчас выставим новые риски, — потерянно бубнил Кой-Кой. — Неужели нам кто-то решил насолить? Ох… Дом Саади, загляни к себе в карманы. Нет ли там чего-то лишнего?

Рахмани не сомневался, что все карманы куртки надежно зашнурованы. Но едва он прикоснулся к левому боку, как волна липкого холода пробежала между лопаток.

Там внутри, за шнуровкой, что-то шевельнулось!

— Так и есть, — огорчился Кой-Кой, когда огнепоклонник скинул куртку, — тебе подсунули железного прыгуна, он сбил все настройки компаса.

— Но кто это сделал? — Саади в недоумении следил, как по лежалой листве прыгает пузатый железный лягушонок. Один прыжок, второй, третий… и вместо лягушки в лужице очутился неровный комок тяжелого металла. Короткая жизнь покинула голема.

— Это сделал тот, кто хочет нас остановить… — Перевертыш шустро крутил компас в тонких ручках. На короткое время он принял свой настоящий образ, превратившись в смуглого, щуплого человечка, больше похожего на подростка, чем на взрослого мужчину. — Но нас могли попросту разыграть, дом Саади. Здесь полно шутников, и шутят не слишком весело. Сейчас, сейчас, мы попытаемся взять ориентир по луне…

Но выставить лунный компас Кой-Кой не успел. На них напали не сверху и не из-за угла.

На них набросились снизу.

Эти пятеро дышали злобой.

Они ворвались в шатер сегуна, раскидав охрану. Кеа не могла меня предупредить, потому что грызла кешью в компании двух послушных рабов Эль-Хаджи. Рабы охраняли свернутый ковер и прочую нашу поклажу и ни слова не понимали на языках, знакомых нюхачу. Кеа сорвала глотку, пытаясь докричаться до нас с лекарем. Это была всецело моя вина. Мне следовало сперва разобраться, насколько далеко готовы зайти враги Рахмани по пути исполнения своих желаний, а уж потом покидать юрту Эль-Хаджи. Я уверилась, что победила вельву и больше никто не посмеет приблизиться к нам. Я горько ошиблась, и за мою ошибку поплатились другие. Рядом шумел оазис, бродили купцы и солдаты, но никому не было дела до пятерых разбойников, потому что с обратной стороны шатра смешной лекарь потешал публику. Ромашка старательно дрался с младшими буси из эскорта Асикаги и ничего не слышал.

Викинги. Но не мирные, зажиревшие ютландцы с Зеленой улыбки, подданные короля Георга, которому честно служил Рахмани. Про этих парней я много слышала, но сталкивалась всего пару раз. Это были вольные бандиты с оркнейских островов!

Наверное, им надоело ждать вельву и своего приятеля, которые так и не вернулись из дома Эль-Хаджи. Эти паршивые наемники искали крови Рахмани, меня же они никогда не видели. Но это мало что меняло.

Дело обстояло так. На ходу дожевывая свои мутящие рассудок грибы, они серыми тенями проскользнули под телегами, просочились сквозь спящий цыганский табор и спрятались под животами дремлющих гусениц. Им никто не мог подсказать, где ловец Тьмы, но своего нюхача они каким-то образом выследили. Наверное, волчьим нюхом…

Слуги сегуна поили последнюю гусеницу, наполняли кожаные мешки и поднимали их на веревках. На страже стоял молоденький мальчик без доспеха, он устал и едва выдерживал полуденный зной. Однако он заметил подозрительные фигуры, слишком близко подобравшиеся к имуществу кугэ. Он вскинул арбалет… и сам получил стрелу в горло. Слуги сегуна побросали мешки, но не успели сбежать. Двоих оркнейцы добили на земле.

— Чего желают знатные господа? — Когда берсерки пересекли строй привязанных гусениц, их догнал служка балаганщика. Его наверняка послали разведать, не убивают ли тут кого-то. — Господа желают ягненка? Господа желают горячий хамам?

— Проваливай, вот тебе. — Товарищ Волчьего Хвоста швырнул слуге монетку. — Проваливай, подставь зад в другом месте.

Тот поймал ее в изящном выпаде, выдававшем в нем мужеложца. И пошел от них, оборачиваясь, покачивая бедрами, явно обиженный, что его игнорируют такие чудные красавцы. Этот придурок мог нас предупредить, но трусливо сбежал. Ему следовало немедленно предупредить нацира, что к высоким гостям из страны Бамбука подкрадываются какие-то темные люди.

— Дай пройти. — Первый оркнеец оскалился на стражника перед входом в шатер. Здесь они не рискнули стрелять, лицо стражника закрывала кольчужная маска.

— Это дом кугэ. — Молодой солдат не струсил, он отважно преградил им путь.

— Уходите отсюда. — На помощь к молодому стражнику пришел старший.

Больше он ничего сказать не успел. Горячая волчья пасть сомкнулась на его горле. Младший от ужаса выронил саблю и завопил.

Сегун вскочил на ноги едва ли не быстрее, чем я. Мягкая стена палатки затрещала, чудесные лилии поникли, пруд опустел. В образовавшуюся дыру просочились пятеро. Они еще не стали волками, но волчьи зародыши уже проснулись в них. Двое тут же воткнули ножи в землю и зашептали формулы, замыкая магическое кольцо. Я им не мешала, эту смешную примитивную магию я могла разрушить одним мизинцем. Снаружи закричали. Зрители отхлынули из борцовского круга. У входа в шатер истекали кровью двое солдат, но прочие слуги кугэ никак не могли прорваться внутрь. Они просто не видели входа.

Толик Ромашка удивился, что его никто не бьет, но не рванул за встревоженной толпой, а первым делом кинулся спасать Кеа. В который раз он проявил себя хладнокровным и разумным человеком.

Четверо викингов были одеты в широкие штаны в трехцветную крупную клетку. Несмотря на жару, они прели в шерстяных рубахах с бронзовыми застежками. В полукруглых вырезах рубах болтались цепочки с игрушечными бронзовыми секирами. Я слышала о том, что секиры означают их главного бога. Все четверо выстригли волосы на затылках, зато спереди до самых глаз спустили челки. Эти парни щеголяли в коротких башмаках, и что меня здорово поразило — башмаки были целиком сделаны из коровьих ног. На пятке каждого оркнейца вместо каблука торчало копыто! У каждого за спиной торчала рукоять секиры, а на шее болтались застежки от остроконечной шапки.

Сам могучий ярл выглядел иначе. Он один носил длинные, примечательно-рыжие патлы, бородку клинышком и усы. Его плечи укрывал полосатый плащ с бахромчатыми краями, рубаха под плащом рябила бесконечным желто-зеленым повтором. На его штанах карабкались друг на друга диковинные животные и человечки. Давно на Великом пути я не встречала мужчин, настолько одновременно и зверей, и щеголей.

У викинга с окровавленным ртом в шапку были вплетены красные ленты, а рубаху украшали человеческие руки и морды драконов. У другого в качестве украшения одежды выступали черепа, отделанные золотой фольгой. На крепких шеях северян звенели ряды золотых монет, нанизанных на серебряные гривны. Кажется, этим людям не терпелось показать свое богатство. Плащ на плече ярла удерживала громадная заколка, инкрустированная алмазами. Иглой от этой заколки я бы легко проткнула барана. Ноги ярла облегали высокие сапоги на костяных пуговицах. Его левое запястье украшали шесть браслетов, на шее болталась увесистая цепь с серебряным молотом. От всей приятной компании разило, как со скотного двора. Мне показалось, они своим запашком слегка гордились.

Но не запах и не костюмы меня взволновали. Я внезапно поняла другое. Этих людей заговорили от металла. Красные волчицы умеют останавливать кровь и заживлять раны, но заранее заговорить плоть от холодного оружия мы не в силах. Это черное колдовство некромантов; раз последовав их учению, начнешь превращаться в живого мертвеца…

— Мое имя — Волчий Хвост. — Битюг снял шлем и растрепал по плечам свалявшиеся жирные космы. Очевидно, он планировал покорить мое невинное девичье сердце с первой попытки. — У тебя в палатке — преступник, а у меня бумага от самого сатрапа!

Он кинул свиток. Асикага поймал на лету, передал подскочившему офицеру. Офицер в красных доспехах захрустел завязками свитка. Другой офицер прикрыл сегуна. Третий, тот самый пожилой буси, с которым я мерилась силами, набычился с двумя катанами в руках. Однако бумага от сатрапа многое меняла. Лишнее доказательство того, что нежданные гости не врали — это приказ об аресте, написанный в канцелярии сатрапа на настоящей бумаге.

— Человека по имени Рахмани Саади тут нет, — с достоинством произнес сегун. Он демонстративно не замечал порванной стены шатра, злобных рож и кинжалов.

Было слышно, как снаружи толпились солдаты, кто-то во весь голос звал стражников оазиса. Но в шатер по-прежнему никто не мог войти. Меня словно не замечали. Я тихонько сидела на подушках и пила чай.

— Я — свободный ярл, еду из Хедебю, свободного города свеев, — объявил Волчий Хвост. — Можешь назвать мое имя любому чиновнику. А теперь скажи, где Рахмани Саади и где мой нюхач. Последний раз я тебя прошу мирно.

— Бумага в порядке, — громко произнес Асикага, чтобы я услышала. — Однако есть препятствие.

— Какое же? — Низкий хриплый голос принадлежал другому берсерку. От одного звука его гортанной речи у меня в памяти возникали образы нелюдей. — Слушай, желторылый! Я отдал сорок шкур куницы, сорок шкур выдры, пять шкур медведя, пять ездовых оленей и пять канатов из моржовой кожи, каждый по сто двадцать локтей длины. Все это за старого нюхача, который дрыхнет в обнимку с бутылью бражки. Но нюхачи, даже старые, не ошибаются. Тот, кого мы ищем, наследил в твоей палатке. Он украл нашего нюхача… Я не вижу иного препятствия, кроме твоего жирного брюха. Даю тебе три песчинки, чтобы ты убрался с дороги. Иначе, клянусь Воланом, у твоего хозяина появится новый конюх…

Он неплохо изъяснялся на языке империи, хотя в столицах его бы высмеяли за дикий акцент. Если бы кто-то осмелился его высмеивать. В душе этого человека дремал зверь.

В этот самый момент лекарь Ромашка с нюхачом за спиной протолкался сквозь галдящую толпу к самому шатру. Он никак не мог понять, отчего воины из бамбукового каравана прыгают вокруг, но не решаются проникнуть под занавеску. Наконец ему ждать надоело, Толик вздохнул, на всякий случай поправил на плече заряженный тромбон в чехле, перехватил поудобнее меч и шагнул внутрь…

— Там пятеро с волками внутри, — предупредила Кеа. Но Толик ее не понял.

— Препятствие не во мне, — бодро откликнулся Асикага. — Если вы ловите преступника, рожденного на другой тверди, с вами должен быть государственный чиновник…

— Мы сами поищем. Что у тебя там в сундуках? Отойди, косоглазый, не мешай.

Все стало на свои места. Я узнала этот вечный нагловатый тон, смесь спесивости, подозрительности и лжи. Никогда не понимала, как Рахмани не брезговал нанимать этих ублюдков для своих дел! Я бы скорее наняла кладбищенских веталов или людоедов!

Ромашка без напряжения преодолел магическую линию. Оркнейцы подпрыгнули и уставились на него, как на чудо.

— Их нюхач передал мне, что Волчий Хвост — дурной человек, — беззвучно прошептала Кеа из корзины. Однако у оркнейца с романтическим звериным именем оказался изумительно тонкий слух.

— Кто у тебя там шепчется, тюлень? Или, может, я ошибся, и ты не глупый мешок с дерьмом, а прекрасная богиня, пифия-чревовещательница из опийного подвала?

Свора захохотала. Меня они все еще игнорировали. Теперь их внимание переключилось на того, кого они посчитали колдуном. Я беззвучно переместила вес тела таким образом, чтобы вовремя взлететь. Сегун выглядел как даос, медитирующий среди камней.

— Домина, ты в порядке? — спросил Ромашка, подозрительно оглядывая викингов.

— Сдается мне, это свора ярла из Хедебю. — Я лихорадочно размышляла, как же избежать драки. — Рахмани когда-то вел с ними дела… умертвил для них парочку ведьм. Тебе еще предстоит познакомиться с этим народом… позже.

— Ого! Неужели скандинавы? Что они тут делают? И зачем мне с ними знакомиться?

В следующую меру песка в шатре Асикаги разыгралось удивительное представление. Берсерк с окровавленным ртом решительно потянулся к заплечной корзине лекаря.

— Вы все, уходите немедленно, — сегун все еще сдерживался.

— Не знаю, что такое «скандинавы», — ответила я Толику. — Рахмани расскажет тебе позже. Мне они не нравятся. Слушай, когда я встану, сразу ложись. Не хватайся за спату, против них это бесполезно.

Мое предчувствие, как всегда, оказалось верным.

— Они ведут себя так, словно хотят затеять драку? — Толик изо всех сил старался не стучать зубами.

— Эти люди не дерутся просто так. Уже в колыбелях они спят в обнимку с мечами. Это убийцы…

Асикага едва заметно шевельнул бровью. Молодой буси положил ладони на рукояти мечей.

Берсерк рывком откинул крышку корзины. Кеа ухмыльнулась и щедро отрыгнула ему на грудь завтрак.

Ромашка дернулся, но что мог поделать хилый лекарь с четвертой тверди против откормленной горы мяса?

— Это не наш нюхач! — заорал викинг, оборачиваясь к главарю. Лекаря он держал за шиворот.

— На первый взгляд, выглядят не слишком ловкими, — пробурчал Толик. — Грузные они какие-то, и рожи испитые…

Я не стала возражать. Вместо возражений я прошептала формулу и щелчком ногтя смяла их магическое кольцо. На Великой степи хирург с четвертой тверди вел себя как дитя. Я не стала ему рассказывать, как держатся эти парни в бою. Одна дюжина берсерков способна разогнать фалангу пелтастов. В обычной рукопашной, из ложной гордости, они разбегаются в стороны, и совместный бой превращается в несколько отдельных поединков. Предводителям хирдов понадобилось несколько сотен лет, чтобы их дружинники привыкли к дисциплине. Их военные изобретения были просты и эффективны, как удар дубиной по темечку. Самые крепкие бойцы собирали «стену щитов», за которой могли держать осаду часами. В наступлении это же построение называлось «рылом свиньи»; общая мощь «рыла» позволяет вспарывать построения броненосной конницы. Что же касается мужчин со спящими волками в животах, как их окрестил нюхач, то им дисциплина только мешала. Рахмани когда-то давал мне попробовать пятнистый гриб, который они толкут и жрут перед боем. Мое сердце вначале замерло, затем едва не выпрыгнуло через рот, а руки стали хватать и рвать все, что попадалось…

Мне некогда было рассказывать Толику, как лет пять назад, по исчислению Великой степи, мне довелось побывать на турнире в германском Карлсбаде. Эта забава привлекает множество бойцов, охотников за призом местного курфюрста. Там пенятся в турьих рогах эль и черное пиво, там курфюрст заливает глотки желающим, многие шатаются и храпят на земле. А лед в пруду перед замком шлифуют до такой степени, чтобы он походил на зеркало. Затем участникам выдают сапоги с плоскими подошвами и крепкие защитные шлемы. Выбор оружия, по правилам поединков, происходит так. В первый день — только на деревянных тупых пиках. Можно двое на двое, а можно четверка на четверку. Важно, чтобы до шеста, обмазанного салом, добрался хотя бы один и захватил укрепленный на вершине серебряный рог. Рог доверху заполнен янтарем и жемчугом…

Солидный куш для любителей подраться.

Зрители орут и делают ставки, королевский кравчий объезжает всех по кругу, принимая серебро. В первый день дерутся весело, пьянящие напитки никому не помеха. На второй день ставки удваиваются, поскольку приезжают благородные персоны, а многие выходят на лед в масках. Там можно встретить и рыцарей Плаща, и асассинов из Дамасских крепостей, и кулачных бойцов русского князя, и усатых коптов с берегов Нила, и даже сыновей изнеженных венецианских дожей. Словом, кого угодно. Разрешены доспехи и легкое оружие. Драка на льду до первой крови.

Самое интересное начинается на третий день. Случаются такие морозы, что к горячительному зелью прикладываются даже те, кому не дозволено верой. Стольник разливает эль в рога такой вместимости, что одного хватает на двоих взрослых мужчин. Дальше начинаются кровавые танцы на льду. И как бы ни старались заезжие претенденты, потомственные викинги одерживают верх. С рычанием они вскакивают на щиты, птицами проносятся по глади льда, бесшабашно кидаются под ноги врагу. У прочих разъезжаются ноги. Почти невозможно нанести точный удар, когда противник скользит перед тобой, словно челнок на ткацком станке. И уж тем более непонятно, как драться со звероподобным мохнатым существом, которое повисло на намазанном салом столбе вверх ногами, да еще и отмахивается секирой.

Они только выглядят не слишком ловкими. Но груда янтаря и золота чаще всего достается уроженцам Хедебю…

— Странное дело, домина… — Кеа не договорила. Оркнеец схватил ее грязной пятерней и вытащил из корзины.

Молодой офицер сегуна сделал молниеносный выпад. Удар достиг цели, меч проткнул ближайшего к нему оркнейца насквозь, но тот только загоготал. Он схватился за лезвие рукой и попытался сломать. В результате ему отрезало три пальца, хлынула кровь, но тут же утихла.

Мое заклятие перебило их хлипкую формулу. Занавеску сорвали, в шатер хлынули солдаты сегуна. Волчий Хвост подпрыгнул и в полете стал превращаться в волка. Вместе с ним затеяли превращение еще двое. Остальные чуть отстали, это стоило им жизни.

Я взлетела за миг до того, как Волчий Хвост упал сегуну на грудь. Асикага отважно выставил клинки, но сдержать напор оборотня он бы не сумел.

Это было даже красиво. Чтобы стать волком, берсерку требуется оборот в прыжке, неважно, назад или вперед. Невежественные склавены сочинили легенду, будто вовкулаку необходимо кувыркнуться через воткнутые в землю ножи. На самом деле, ему всего лишь ненадолго требуется оторваться от земли, а ножи — это выдумка лихих мальчишек. Только в полете оборотень обретает устойчивую форму.

Ромашка упал на колено, стаскивая с плеча тромбон.

— Толик, стреляй, клинки их не возьмут!

Я плюнула в глаза тому мерзавцу, который тащил за ноги моего нюхача. Формула Короны неважно действует в закрытых пространствах, но я недаром все утро собирала свет Короны в кристалл альпийского шпата. Оркнеец взвыл, выпустил нюхача и завертелся, схватившись за лицо. Между его ладоней валил дым.

Волчий Хвост падал, превращаясь в серую зубастую тварь. Его наручи, наколенники и грудной доспех словно впитались в кожу, пестрая расцветка костюма растворилась, уши потянулись назад, а челюсти — вперед. На спине вспухал горб, коленные суставы вывернулись, ноги стремительно укоротились, зато руки стали еще массивнее…

Ромашка выстрелил раньше, чем я долетела. Хотя я очень спешила.

На Великой степи порох горит отвратительно, но если упереть ствол в живот, получается совсем не плохо. Звук улетел вверх и неторопливо вернулся назад, словно эхо гуляло в ватном тоннеле. Тромбоны и картечь к ним весили невероятно много, но Волчьего Хвоста не сломил бы и лучший дамасский клинок.

Сегун ударил под колени другого человека-волка. Ударил удачно, перебил сухожилия. Но оборотень успел оторваться от земли.

Волчий Хвост, уже вовсе не человек, улетел в угол, мотнув головой, оставив за собой кровавый ручей. Ромашка едва не улетел в другую сторону от отдачи.

Кеа голосила, брошенная всеми на произвол судьбы. Берсерк, испытавший на себе мою формулу Короны, ослеп, но дрался отчаянно. Его со всех сторон кололи пиками и мечами.

Следом из короткоствольной мортиры выстрелил пожилой самурай, чуть более удачно. Двое подручных Волчьего Хвоста стояли спинами друг к другу, поэтому оба лишились голов. Или половин голов. Во всяком случае, ухищрения вельвы не помогли, и мухоморы тоже их не спасли.

Я упала на ноги вплотную к сегуну, как раз вовремя. Одной рукой я подхватила Кеа, другой швырнула формулу Льда второму обернувшемуся волку. Он играючи порвал на части двоих солдат, не замечая их разящих ударов. Его загривок и грудь бугрились, словно под кожей бился морской прибой. Когда формула Льда достала его внутренности, в волчьей шерсти торчало не меньше пяти лезвий.

Весивший добрых четыре таланта Волчий Хвост, получив заряд в живот, сломал сразу несколько подпорок. Шатер заскрипел и слегка накренился. Целым пока остался лишь один из берсерков. Его загнали в кольцо, но никак не могли добить. Вопили все одновременно, толкались и мешали друг другу. Пороховой дым плыл слоями, окончательно запутывая картину боя.

Сегун все понял правильно. Тремя скользящими ударами он развалил замерзшего викинга на части и приказал слугам раздробить его окончательно. Поглядывая на меня, те принялись за работу.

В шатер ворвались сыновья Асикаги. Не разобравшись, они едва не прикончили меня и Кеа, но отец их вовремя окликнул.

Песчинку спустя я услышала, как из ножен достают меч. Уцелевший оркнеец прорвал круг солдат и кинулся следом за мной. Он действовал быстро, но я оказалась чуточку быстрее. Я швырнула нюхача на руки Ромашке, сама подпрыгнула и побежала по плечам мужчин.

Вовкулак прыгнул за мной!

Грохнул выстрел, заложило уши, в стене шатра появилась дыра размером с голову. Я порхала очень быстро, на ходу готовясь к схватке. Драться придется голыми руками, сомнений у меня не было. Потому что тварь, скакавшая долгими прыжками следом за мной, могла уже сто раз погибнуть от мечей и дротиков.

Я обернулась лишь раз, чтобы плюнуть новой формулой Льда. Из-за тесноты я не могла использовать более действенные средства.

Формула заморозила берсерка на пару песчинок, не больше. Я не промахнулась, но колдовская натура выдержала мороз. Оказалось что по кругу мы носились не вдвоем, а по крайней мере — вчетвером. По следам оборотня мчался тот самый пожилой буси с двумя мечами. Он вопил тонким голосом, его клинки слились в два сияющих колеса, с загривка зверя клочьями отлетали шерсть и мясо, но… раны моментально зарастали.

Я приготовилась ударить замерзшего зверя в пасть. Это крайне трудный прием, ему меня учил наставник в стране Бамбука, а применять пришлось в жизни лишь дважды. Один раз на Хибре на меня напал взбесившийся тигр, он упорно не желал признавать власть Красной волчицы. Пришлось заморозить ему морду и вырвать язык. В другой раз… Я не люблю вспоминать ту историю. Рыцарям Плаща удалось меня опоить и надругаться, но после я нашла всех четверых и навсегда превратила их в комнатные растения.

— Стой, домина, я сам.

Я не поверила своим ушам. Позади стоял кугэ!

— Асикага-сан, он проснется… — Я пыталась уберечь изнеженного дворянина от смертельной опасности, но едва не нанесла ему смертельное оскорбление. Хвала мудрейшей разрушительнице Кали, она вовремя сковала мой язык. Я почтительно поклонилась и уступила сегуну место.

Берсерк тем временем успел вырасти до размеров коровы. Его слишком массивные ноги вздрагивали, кровь капала с распухших суставов. Шерсть лезла клочьями, не везде стерся узор нательной рубахи. Слишком тяжелая голова смотрела вниз, иней от моего плевка таял и стекал талой водой на пол. Заледеневшие бока хрустели, пытаясь протолкнуть воздух в легкие. Известно, что волчье обличье дается человеку непросто. Для человека удобнее всего оболочка льва либо медведя, волк мелковат и узок в конечностях. Однако оркнейцы не гнались за удобствами. Им нравилось нас пугать, в этом ремесле паршивые псы преуспели…

Под вопль одобрения сегун коротким ударом пробил волчью пасть. Черная кровь забрызгала его благородное лицо, но сегун не отстранился. Следующим неуловимо резким движением, выдававшим в нем достойного ученика школы Хрустального ручья, Асикага голыми пальцами вырвал язык вместе с куском трахеи и показал всем.

После этого подвига он позволил слугам разрубить злодея на сто частей. По мере того как солдаты рубили волка, он отогревался и отрубленные куски ползли друг к другу. Но берсерк был обречен, потому что Асикага убил его голой рукой.

— Я поражена вашим умением, Асикага-сан, — вторично поклонилась я и нисколько не польстила ему. — Не могла даже догадываться, что вы владеете этим ударом.

Асикага вытянул руку, он выглядел очень довольным. Глубокие царапины от волчьих зубов сочились кровью. Мигом подоспели его походные лекари с тряпками и снадобьями.

— Похоже, мы с вами учились у одного наставника, — улыбнулся кугэ. Как всякий истинный самурай он пришел в бодрое расположение духа от удачно проведенного боя. И неважно, что пятеро слуг было убито. Зато в пути, в далекой стране Вед случилось настоящее приключение с волшебством и кровью, и честь дома Асикага поднялась на новую высоту!

В суете мы забыли про конунга. Главарь очнулся, его рана почти затянулась. Два его обезглавленных приятеля тоже подавали признаки жизни, но их связали и готовились нести в яму. Волчий Хвост взмахом лапы отшвырнул сторожившего его мальчишку и, прихрамывая, выскочил во двор. Обоюдоострая секира в его когтистых ручищах кружилась, как хворостина. Он не произнес ни слова, даже не вскрикнул, из чего я заключила, что дела наши плохи. Перезарядить оружие мы не успевали. Почуяв окровавленного хищника, две летучие гусеницы оторвали швартовочные канаты и едва не сбежали. Их потом ловили слуги мытаря на обученных орлах.

— Мы вернемся… — прохрипел Волчий Хвост.

И… начал проваливаться под землю. Придворные сегуна прыснули в стороны, как мыши. Пол в шатре закачался, еще две подпорки повалились, накрыв кого-то с головой. Это только усилило панику, женщины из цыганского табора разбегались, похватав детей. У водопоя никого не осталось, мычали брошенные быки. Но я уже не волновалась. Я могла лишь позавидовать усердию, с каким серебряная вельва готовила свой боевой отряд.

Нет ничего необычного в формуле Червя. Эка невидаль, проделать дыру в пару сотен локтей и засыпать ход за собой! Необычность заключалась в том, что паршивый оркнейский вовкулак никак не мог владеть такой сильной магией! Его кто-то вел, кто-то намного более сильный, чем я. И теперь этот сильный догадается, с кем заодно Рахмани Саади. Вот уж воистину, у нас с ловцом Тьмы теперь даже враги одни на двоих!

Там, где только что упиралось лапами смердящее чудовище, осталась воронка, полная черного горячего пепла.

— Что здесь происходит? — раздуваясь от сознания собственного величия, прискакал нацир становища. За его спинами толпились пелтасты. Разглядев вскрытых волков, они в ужасе зашептались и подались назад.

Слишком серьезное преступление для Шелкового пути. Слишком сильная боевая магия.

— Я должен арестовать всех, кто замешан… — Нацир струхнул и явно запутался. Чувствовалось, ему очень хотелось послать за военными. — То есть вас это не касается, почтенный сегун! Вы можете продолжать свое приятное путешествие… Заберите этих двоих… — Нацир указал на нас с Толиком. — И нюхача не забудьте!

— Я сожалею, но эти люди состоят в моей свите, — сегун Асикага заговорил негромко, но его все услышали. — Если вы будете настаивать на аресте этих людей, я буду вынужден считать, что вы совершили вооруженное нападение на семью императора Мэйдзи.

Самураи, как по команде, взялись за рукояти мечей.

— О, нет, я ни в коей мере… — затряс щеками представитель власти. — Раз это ваши слуги…

— Вот и прекрасно. — Сегун, не глядя, швырнул в ножны меч и повернулся ко мне. — Знахарка, забирай своего слугу и бегом ко мне в гусеницу! Мы отплываем немедленно!

Они хлебали темное ячменное пиво за длинным щербатым столом. Четверо коротконогих в печальных полумасках. Саади выбрал место за угловым столом, где никто не мог напасть на него сзади.

— Мне нужен господин Ци-Ци.

— Зачем тебе нужен Ци-Ци? Ты можешь рассказать о своих проблемах нам.

— Он давний друг одного моего друга. Я принес ему подарок. Очень ценный подарок. Господин Ци-Ци непременно будет рад подарку. Если я расскажу то, что собираюсь рассказать господину Ци-Ци, кому-то другому, господин Ци-Ци будет вынужден убить этого человека.

Черные глаза, как острые иглы, рассматривали ловца сквозь прорези унылых масок. Рахмани внутренне ликовал. К счастью, тайного хозяина этого рынка еще не зарезали.

— Зачем ты носишь под маской платок? Ты болен проказой? Покажи свое лицо.

— Я ношу под платком улыбку.

Маски отшатнулись, в пивной словно повеяло холодом.

— Тебя пометил Продавец улыбок? Если ты нам врешь… Покажи губы.

— Позже. Она еще не стала сильной. Передайте Ци-Ци, что его друг восхитительно готовит трепангов под сладким соусом.

Одна из масок исчезла. Рахмани неторопливо потягивал пиво. Он знал, что очень скоро его пригласят в логово атамана.

— Идем со мной, — вернулся маленький. — Все железо выложи при входе. И эти двое пусть останутся. Зайдешь ты один. Запомни — будешь сидеть на подушке у входа. Руки держи перед собой. Если сойдешь с подушки или спрячешь руки — тебе конец.

— Я не буду прятать руки, — клятвенно пообещал ловец. — Мне вообще нравится держать руки перед собой.

Их повели кругами на тот край, где генуэзцы в расшитых камзолах и игривых птичьих масках продавали живые редкости. Под крайним помостом, за пирамидами бревен, отворилась неприметная дверца.

— Я — Ци-Ци. — Круглый мужчина в маске тигра полулежал на атласной перине. Одна обнаженная невольница массировала ему плечи, другая втирала масло в грудь, третья копной волос укрывала пах. Совсем юная девушка с татуировками на щуплых ягодицах подносила хозяину длинный костяной мундштук. Ци-Ци курил опий пополам с черной шишей и травами долголетия. — Так ты знаешь повара Хо-Хо? — Голос дельца напоминал сонное бормотание тигра, его македонский был безупречен. — Если ты так хорошо знаком с поваром Хо-Хо, ты должен ответить, из какой провинции родом он и его братья?

— Так случилось, что мы с поваром Хо-Хо оказали друг другу несколько серьезных услуг, — подстраиваясь под сонный ритм речи, зашелестел ловец. — Три года назад по исчислению Зеленой улыбки он нанялся ко мне на службу, на полное содержание. Я живу на Зеленой улыбке в краях вечной Тьмы. Это я говорю тебе сразу, чтобы ты не утруждал себя вопросами. Повар Хо-Хо родился на острове Пхе, но братьев у него нет. Его мать родом из Сычуани, там у него сестры.

— Опиши мне, как выглядит Хо-Хо, и что он умеет, кроме жарки трепангов. — Господин Ци-Ци потянулся погладить обнаженную девушку, услаждавшую его чресла, и Рахмани увидел, что у тайца четыре руки.

Не безвольно висящие плети, с какими порой рождаются дети на склонах вулканов, а четыре крепкие татуированные змеями руки. Саади воздержался от расспросов, хотя спросить очень хотелось. Он считал, что четверорукие тайцы есть только на океанских островах Зеленой улыбки.

— Повар Хо-Хо умеет плыть под водой и под песком расстояния до двенадцати чжанов. Он поклоняется хинскому духу огня Чжунжуну, хотя наполовину он таец. Он умеет убивать изысканной пищей так, что человек почувствует немощь лишь спустя две полные луны. Он знаток поэзии цы, особенно несравненного Ван Дзюня, знаток боя на шестах и знаток в изготовлении масок.

— Да, это он, наш давний друг, — рык тигра слегка смягчился. Томным жестом разбойник отослал рабынь, накинул на чресла кумачовое покрывало. — Не попал ли повар Хо-Хо в неприятности?

— Когда мы с ним прогуливались по ледникам в поисках подарков Тьмы, на нас внезапно и вероломно напали люди… такие же, как те, что сейчас неподалеку изучают зубы пигмеев.

— Так ты ловец Тьмы? — В голосе работорговца зазвучал интерес. Он скосил глаза, чуть отодвинул занавеску на окне, кивнул. — Мы здесь плохо разбираемся в ваших обычаях. Однако вы сумели разозлить вечно голодную змею.

Рахмани тоже выглянул в окошко. Торговля шла своим чередом. Скорбные маски прикрывали лица монахов. Коварные посланцы Порты молитвенно складывали кулачки, пока их доверенный проверял зубы у клейменых коротышек. Рыцари Плаща молчаливым кольцом окружали грозных покупателей. Место, где торговались августианцы, прочие торгаши обходили стороной. Очевидно, зловещая слава верных папских псов достигла даже отдаленных оазисов Великой степи.

— Ты выбрал удивительно меткое сравнение, — учтиво поклонился ловец. — Эта ватиканская змея вечно голодна, она с радостью проглотила бы меня и нашего общего друга. Однако я верю, что повар Хо-Хо ждет меня в надежном месте.

— Чего ты хочешь от меня, ловец Тьмы?

— Первая просьба касается моего слуги, повара Хо-Хо. Я прошу тебя послать человека на Зеленую улыбку, в северный город Брезе, либо в Гаген. Оба города принадлежат славному королю Георгу Второму и расположены в пределах Ютландии, на северной границе Кипящих озер. Твой человек должен владеть латынью и иметь надежные документы. Твой человек ничего не должен знать, кроме двух адресов, которые я сейчас назову. Он нырнет в восемь Янтарных каналов, короче пути я не знаю, придет по указанному адресу и скажет повару Хо-Хо, что я жду его у одной красивой развилки.

— Это очень сложная просьба. — Ци-Ци пожевал губами.

— Здесь пятьсот драхм. — Столбики серебряных монет глухо звякнули о полировку стола.

— Моего человека могут убить, — вслух рассуждал разбойник, словно не замечая тяжелой блестящей горки перед собой. — Это печально, однако все мы движемся к тому краю, где начинается нирвана. Хуже, если моего человека привяжут в подвале вот эти, со спрятанными крыльями… — Он коротко кивнул в сторону окошка, за которым еще виднелись ажурные зонты монахов. — Я не хочу, чтобы крылатые пришли сюда со своими зеркалами… Я чувствую, что ловец Тьмы поймал во Тьме нечто важное для них.

Рахмани про себя оценил информированность подпольного торговца. Ци-Ци даже было известно тайное оружие монахов — зеркала прошлого, куда сам ловец чуть было не угодил на берегу Кипящего озера.

— Если твоего человека поймают, он сможет сказать правду. Он скажет, что его нанял в оазисе Амона некто в маске и просил передать слуге, что ждет его в условленном месте… Я добавлю еще двести драхм.

— Я думаю, такой умелец найдется, — кивнул Ци-Ци. — Что еще?

— Это дело касается моего другого друга. Он ждет меня за порогом…

— Перевертыш? — небрежно спросил четверорукий.

— Я восхищен твоей прозорливостью, — пропел Саади, практически не покривив душой. — Он ищет своих родственников. Ходят слухи, что беглецов из хибрского Леванта видели к югу отсюда…

— Я могу дать ему надежную охрану через Плачущие пески. — Ци-Ци щелкнул пальцами, что-то прошептал на ухо вбежавшему малому в маске лисицы. — Я тоже слышал, что перевертыши укрылись в плавнях… Это хорошие люди. С ними не надо ссориться. Но искать он будет сам. Янтарных каналов там нет.

— Как ты догадался?

— Его глаза, — таец тонко улыбнулся. — Твой приятель перевертыш носит личину сильного безмозглого борца, но у него глаза мудрой кобры.

— Двести драхм для надежной охраны в течение месяца будет достаточно? — тут же невинно осведомился Рахмани.

— С тобой приятно иметь дело, ловец Тьмы. Но я полагаю, что твоя главная забота — женщина?

— С тобой тоже приятно иметь дело. Госпожа желает купить нечто необычное.

— Я достану ей все, чем богат этот рынок. Не выпьешь ли ты со мной пару шэней превосходного сливового вина?

— Моя вера запрещает мне вино, но я с радостью угощусь твоим виноградом.

Ци-Ци пошевелил пальцем. Моментально возникла гора свежих фруктов. На подносе сочно блестели семь сортов винограда, от лакомых «медовых пальчиков» до надутых фиолетовых «слив Сицилии».

— Я могу предложить госпоже оборотней тафэй. Они стали редки и пугливы, их ловят в тутовых рощах страны Хин, это безумно далеко отсюда. Оборотни ничего не умеют делать, кроме одного — они перекрашивают душу человека на расстоянии, еще они умеют насылать полчища крыс…

— Почем же оборотни тафей? — заинтересованно спросил Рахмани, сплевывая в кулак косточки.

— Они очень дороги, почти как нюхачи. Но мы с тобой найдем общий язык. Кстати, можно достать нюхача, молодую самку. Госпожа не желает? — В разбойнике Ци-Ци проснулся буйный контрабандист. — Есть призраки мо-мо, прекрасные черные глазастые призраки, в запечатанных кувшинах… Если госпожа желает надолго отравить жизнь хозяевам какого-либо каменного замка, то призраки момо — превосходное средство. Только замок должен быть непременно из старого камня… Есть даже красные номады. Но номадов придется подождать недели две, и деньги отдать вперед. Здесь держать живого номада слишком опасно. Еще лучше, если госпожа укажет место, на любой из трех твердей, товар ей доставят прямо туда…

— Вы можете пройти через любой Янтарный канал? — Рахмани изобразил восхищение размахом запрещенных сделок.

— Знаком ли тебе человек, овладевший всеми ремеслами на свете? — моментально парировал таец. — Моя семья может выполнить сложную работу, этого вполне достаточно.

— Госпожа желает купить оборотней, а также десяток ливийских борцов. Пожалуй, еще троих крепких черных девушек для работы по хозяйству и дюжину невинных детей. Не старше возраста молочных зубов. Поровну мальчиков и девочек. Красивых и белых.

— Белых? — Ци-Ци бросил на гостя поспешный косой взгляд. — Это легкая просьба. Мой слуга укажет тебе продавца, который не обманет. Госпожа получит лучший товар.

— Это не все. — Рахмани сунул очередную ягодку под платок. — Нам нужно попасть вместе с купленными детьми в Вавилон.

Ци-Ци резко сменил позу. Расслабленный сытый котенок превратился в готового к прыжку хищника. Все четыре руки напряглись. Саади воочию представил, как этими крепкими пальцами сразу в четыре руки Ци-Ци пытает своих врагов. А то, что врагов у него полно, говорили шрамы на теле.

— Ты неудачно пошутил, ловец Тьмы. Я могу тебя проводить в тот Вавилон, что на Хибре…

— Нет, спасибо. Нас не занимают развалины. Нам надо попасть в тот город, что на Великой степи. Я нарочно приехал именно сюда, чтобы попасть в нужный канал.

— Тебя ищут, ты сам это сказал. С вами будет целый караван невольников, вам понадобится охрана. И кстати, две дюжины детей. Я не думаю, что тебе нужны оборотни тафэй, тебе нужен караван, чтобы походить на обычного купца. Я не спрашиваю, зачем вам дети, но вы хотите попасть туда, где маленькие рабы всегда очень нужны. Они нужны настолько, что стража наместника проверяет всех, кто приближается к родине Иштар.

— Я слышал об этом…

— Ты не слышал многого, раз так легко упрекаешь меня в слабости. Или ты слишком давно там не был, ловец?

Рахмани задумался и признал, что не был очень давно.

— Ты пытался изящно выведать у меня, стражу каких Янтарных каналов могу я купить. В Вавилоне два канала, еще есть один в Уре и два мелких — в деревнях поблизости. И все охраняются с тех пор, как наместнику донесли о жрецах Баала. Ты слышал о таких?

Саади состроил удивленные глаза.

— Эти люди возвращают к жизни то, что иудеи, египтяне и греки стараются забыть. Зачем мне, маленькому человеку, совать голову в мельничное колесо?

— Если ты мне не поможешь, нам придется нанять повозки в Багдаде или Ашшуре… — Рахмани с тоской подумал о коварных властителях Вавилонии. Последние две сотни лет они усердно заливали человеческой кровью все подозрительные лужи, в которых мог зародиться Янтарный канал. Они не желали, чтобы неприятель проник в города внезапно. В результате каналы там рождаться перестали. Совсем перестали. Когда-то Саади сделал попытку пробить слежавшуюся глину Двуречья, но не обнаружил даже крошечной янтарной блестки, только жирную грязь.

— Откуда ты пойдешь? Или поплывешь вниз по Тигру с оборотнями, борцами и двумя дюжинами младенцев? Они передохнут в пути, а оставшихся у тебя отберут возле первой цепи, что перегораживает реку. Оставь эту идею… — Ци-Ци на некоторое время задумался. — Скажи мне, зачем тебе в Вавилон, и я подумаю тогда, как подкупить стражу канала.

— Девушку велено отвести к Входящему-в-дом. Он знает, как провести над ней обряд Имени.

— Вот оно что… забавная у вас компания, ловец Тьмы. Так твоя спутница — ведьма? И столько затрат, лишь бы обмануть стражников с печатью Двурогого?

Казалось, от четверорукого невозможно что-либо скрыть. Рахмани взмолился, чтобы Ци-Ци не пришло в голову самому пообщаться с питерской волчицей. Какая бы крепкая дружба ни связывала контрабандиста с поваром Хо-Хо, такой жирный кусок Ци-Ци не упустит. Настоящая женщина с четвертой тверди, это стоит…

— Моя спутница — ведьма. — Саади осторожно, чтобы не получить стрелу в глаз, завел руку в карман и выудил золотой «Ролекс» из ограбленного Мартой петербургского ювелирного магазина. Таких у него в мешке еще оставалось штук двадцать. — Не поможет ли тебе эта вещица разобраться со стражей Янтарного канала?

— Что это? — Ци-Ци мигом собрался в комок. Его темные глаза заблестели.

— Это не просто редкая вещь. Второй такой ты не найдешь. Это часы с четвертой тверди. Они идут и показывают время. Там их носят на руке, вот так… Время на четвертой тверди идет медленнее, чем на Хибре, и быстрее, чем на Великой степи…

— Это неважно, — перебил таец. — Дай мне взглянуть. Это золото?

— Это золото и драгоценные камни. Для тех, кто собирает редкости, эти часы стоят больше гробницы самого Искандера.

Ци-Ци послушал ход, понюхал и попробовал редкость на зуб. Саади спокойно наблюдал за отчаянной внутренней борьбой разбойника. Ему ужасно не хотелось возвращать золотой браслет обратно.

— Там бегают паутинки!

— Это стрелки. Они отображают песчинки, меры и кувшины песка.

— Зачем тебе дети? — Ци-Ци поочередно примерил часы на все четыре запястья. — Если ты намерен продать их поклонникам ужаса, то я тебе не помощник…

— Жрец Входящий-в-дом не убивает детей. Его бог Мардук охотно пьет кровь петухов и баранов… Кстати, я мог бы оставить тебе эти часы. Если они тебя интересуют.

— Не сегодня и не завтра, — оборвал контрабандист. — Две ночи сделай так, чтобы вас никто не видел. Послезавтра приходите сразу после утренней молитвы… Да, кроме подарка, с тебя еще сотня драхм. Обычных стражников в той смене мы купим, а вот рыцаря Плаща придется убить. Поэтому гони еще сотню.

Прощаясь с Кой-Коем, Рахмани снова и снова проживал тот далекий день в Проклятом городе руссов, когда они дрались спиной к спине. Правда, тогда спину парсу прикрывал совсем другой «глаз пустоты»…

Разглядывая железного прыгуна, Рахмани пропустил песчинку, когда на них напали. Мхи и папоротники постоянно шевелились среди надгробий, а над головой ухмылялась странно близкая рябая луна, но не та полновесная Укхун, что любовно освещает степи Хибра. Эта изможденная красавица словно рожала болотные огни, а ее огонь высвечивал на лицах и руках прожилки сосудов.

— Дом Саади, снизу!

— Йоо-хэй! — Что-то схватило воина за колено.

— Дай, дай, дай, гы-гы-гы!..

«Глаз пустоты» снова оказался на высоте. Он распластался на мокрой тропе, полностью потеряв устойчивую форму, чтобы песчинку спустя возникнуть на обочине в облике шестирукого демона Вирабхадра с загнутым клинком в каждой руке.

— А, вот вы где, сладенькие охотнички? — сипло каркнула тварь с железным хоботом, усаживаясь на ближайшем могильном камне.

Рыхлая почва под сапогами Рахмани взорвалась тысячей грязных брызг. Две костяные лапы ухватили парса за ноги, он отсек их мечом, но кто-то уже хватался позади за мешок. Могильные камни стали раскачиваться, точно гнилые зубы. С пронзительным скрипом отворилась решетка на склепе, оттуда выскользнуло нечто мокрое, в червях и улитках.

Рахмани четко провел двойную «нижнюю петлю», бебут послушно снял гнилое мясо с двоих зубастых карликов, сросшихся головами. Чьи-то отрубленные костяные конечности подпрыгивали во мху, как рыбы, лишенные воды. Посреди лужицы внезапно вынырнула чья-то плешивая, усыпанная язвами голова и выстрелила в перевертыша узким острым языком.

— Это момо, могильные кровопийцы! — успел крикнуть перевертыш, перед тем как на него бросились сразу трое. — Им нужны Зашитые губы, береги мешок!

Саади крутанулся на пятке, выпустил двоих фантомов, сам вскочил на холку ближайшей каменной горгульи. Неподвижная до того скульптура предательски зашевелилась, ее основание пошло пузырями, увлекая ловца в бездну. Из-под соседнего камня лезли двое лохматых существ в прогнивших насквозь цилиндрах, разбитых пенсне и с явной претензией на светский лоск.

Саади выпустил им навстречу еще одного фантома с мечом, соскочил обратно на тропинку, но… тропинки уже не было. Вместо кривой тропы возникла круглая площадка, на глазах заполняющаяся темной водой. С протяжным скрипом с крыши склепа соскочил некто без головы, в ржавых доспехах. Из мрачных дверей склепа дохнуло мертвящим холодом, Саади еле успел отпрыгнуть. Там, где он только что стоял, болотная вода превратилась в ком грязного льда.

Кой-Кой в теле шестирукого демона бился с карликами в цилиндрах, у каждого из них оказался внушительной длины палаш. Кроме того, перевертышу пыталась откусить ногу опрятная старушка в кисейном платьишке и с веревкой на шее. Каждый удар перевертыша достигал цели. Он бил, отскакивал на два шага, пропускал над собой звенящее зазубренное лезвие палаша, другое пропускал под собой и успевал отрезать старушке очередной кусок ее мертвой плоти.

Из могильного холмика выскочил крупный короткошерстный зверь, нечто среднее между павианом и бурым медведем. Легко вращая обоюдоострой секирой, павиан неспешной трусцой припустил за человеком.

Рахмани тем временем отразил два мощных выпада безголового рыцаря. Призраки момо оказались чрезвычайно изобретательны, по части использования чужих личин они могли бы легко превзойти перевертыша. У безголового под латами выросли сразу три дополнительные руки, и каждая вооружилась длинной пикой. Рахмани скользнул влево, легко отвел мечом колющий удар, пропустил противника мимо, добавив ему скорости, и наотмашь рубанул сверху. Меч отскочил от наплечника, не принеся никакого вреда. Рыцарь замер по колено в воде, из-под рыжих колец кольчуги высунулась еще одна рука и метнула в парса нож…

Нож в полете отбил перевертыш. Лезвия мелькали в его руках, как спицы самой искусной вязальщицы. Его недавние противники безуспешно пытались собраться из разрозненных кусков.

— Дом Саади, нам их не одолеть! Призывай огонь!

Рахмани выпрыгнул из болотной жижи за мгновение до того, как черные рты склепов выдохнули очередную порцию льда. Приземлился парс уже на ровный каток, под которым скрючилась еще одна старушка с бантиком. Безголовый рыцарь застрял во льду, он махал всеми лишними конечностями, но не мог продвинуться ни на шаг.

Пока рыцарь откапывал из замерзшей грязи свое оружие, павиан совершил безумный прыжок. В надежде захватить заветный мешок он метнул впереди себя секиру. Саади развернулся к нему очень вовремя, так как секира, вылетев из лапы павиана, разделилась в полете на четыре части.

— Быстрее, дом Саади! Их тут много!

Огнепоклонник успел выпустить двоих фантомов, на большее не хватило сил. Секиры с ужасным воем принялись рубить призрачных парсов, оба призрака сражались стойко, но надолго их не хватило. Третью секиру Рахмани встретил огнем. Расплавленный металл стек ему под ноги, не долетев буквально шаг. С четвертым топором схлестнулся «глаз пустоты» и немедленно остался без двух мечей.

— Дом Саади, береги мешок! Береги губы! Зашитые губы их освободят…

Рахмани уже видел краем глаза, как замшелые изваяния медленно покидают насиженные места и замыкают их в кольцо. Змея с четырьмя рогами с хрустом вытягивала свое каменное крошащееся тело из длинного барельефа. Квадратный человек в латах ковылял, таща за собой кусок своего же постамента. Женщина с двумя лицами изнутри отперла решетку на окошке усыпальницы, в ее глазах ворочались мутные дымные воронки.

— Отдай нам сладосссти, миленький…

— Отдай… мы заплатим тебе…

Саади отрубил еще одну лапу, тянувшуюся к нему из-под земли. Все его фантомы рассыпались, потеряв связь с хозяином, это произошло слишком быстро.

Слишком быстро! В Проклятом городе двойники не сумели даже толком взмахнуть оружием…

— Отдай ссссладенькое…

— Хочешь сотню девочек, красавчик?..

Рахмани плюнул в павиана огнем, только после этого перевертышу удалось отбить удары свободно летающего топора. Двуручный сияющий топор упал на лед и тут же с шипеньем погрузился в него, словно был раскален добела. А может, так оно и было?

Загоревшийся момо потерял облик обезьяны и медведя, он зигзагами помчался между могил, издавая тонкий вой, и вскоре пропал из виду. Прочие момо не реагировали на фантомов, они настойчиво подбирались к своей главной добыче. Рахмани проверил мешок, поудобнее перехватил меч и без особых ухищрений отрубил пару тянувшихся к нему рук. Он кружил, безуспешно подыскивая место, куда прислониться спиной. Как назло, нигде рядом не нашлось надежной стенки.

Еще два карлика в котелках ринулись ему под ноги.

— Ах ты, змеиное семя! Берегись, они позади!

Кой-Кой разрубил своими голубыми клинками двоих мертвяков, третий с ядовитым шипением убрался в папоротники. Рахмани не успевал разглядеть противников, он кружился, оберегая тяжелый мешок за спиной. Внезапно лужа брызнула ему в лицо жирной грязью, ровная земля вздыбилась холмом, оттуда выкатились еще трое человекоподобных существ. Одновременно произошло совсем уж странное событие — на кладбище опустилась темнота. Но эта темнота не означала заката лун или местных отражений Короны, к земле стремительно приближалось само небо. Тучи висели буквально в десятке локтей над головой парса и продолжали наливаться дождевой мощью. Редкий моросящий дождик грозил превратиться в тропический водяной обвал. Неподалеку в куст ударила молния.

— Никак Трехбородому хижинку подыскали? — прошипел тощий момо, издевательски ударив по серебряной клетке ногой.

Его приятель, похожий на огородное пугало, с двумя серебряными колышками в черепе, стремительно нагнулся и ухватил меч парса зубами. Третий лупил по земле хвостом, больше похожим на саблю.

Саади, чертыхаясь, потянул меч на себя, но половины лезвия уже не было. Вместо превосходной стали бугрилась и пенилась желтая вонючая масса. Момо заржал, разинул пасть, желтая пена падала оттуда клочьями.

— Отдай нам Зашитые губы, мальчик!

— Отдай нам губы и проваливай…

Рахмани отшвырнул бесполезный клинок и выставил впереди себя ладони.

— Дом Саади, только тихо, — предупредил Кой-Кой, в прыжке отрубив нелюди хвост. — Бронзовая стража не потерпит огнепоклонника.

— А как же от них отбиваться? Пальцем? — ощерился Рахмани.

Лишившись хвоста, приземистый житель подземелий тут же принялся отращивать следующий. Его тощего приятеля перевертыш с левой руки разрубил пополам.

— Эхма, кутерьма! — кто-то грузный и страшно вонючий прыгнул Саади на спину. Охотник почувствовал, как острые клыки безуспешно пытаются прокусить брамицу. Он дважды ударил позади себя кинжалом — никакой реакции, кроме утробного хохота. Мертвецов не пугала даже заговоренная сталь Кой-Коя.

Перевертыш умело дрался своими фамильными голубыми кинжалами, ни на миг не прекращая защищать своего нанимателя. Каждый его удар попадал в цель, во все стороны летели ошметки, с хрустом ломались полусгнившие кости. Однако на смену упавшим поднимались новые бойцы.

— Дом Саади, их не берет ни сталь, ни бронза, нужны заклинания Матери мертвых.

— Я не колдун, ты же знаешь! Ах, дьявол, получай!.. И ты — тоже, на тебе, скотина! Ты же знаешь, Кой-Кой, что человек, не рожденный магом, сгорит за пару месяцев, если начнет творить формулы…

— Тогда бей их огнем!

— Ты говорил мне, что во время бронзовой стражи…

— Во время любой стражи тебе не стоит обнаруживать себя, — простонал перевертыш, растекаясь лужей под клыками очередной бестии, — твой брат-огонь пострашнее любой магии. Но сейчас… ах, ты, гад!.. сейчас не до споров, нас просто сожрут!

Рахмани кинул запасной меч в ножны, сосредоточился, призывая покровителя. На пару песчинок ветер стих, прекратились шипение и хохот, момо отпрянули назад, словно почуяв опасность.

Но ненадолго.

Мгновение — и они с хохотом ринулись на беззащитного, как им показалось, человека.

Рахмани выкинул впереди себя ладони. Четверо ближайших мертвецов вспыхнули жирными факелами, прочие с воем подались назад. Рахмани бросился на помощь Кой-Кою. Перевертыш был ранен в трех местах, он держался из последних сил, используя фамильную магию.

— Со мной… все в порядке… береги мешок…

Они снова подбирались, ползли под землей, расталкивали замшелые камни. А из черного зева склепа собиралось выбраться на свет нечто отвратительное. Оно еще не дотянулось до верхних ступеней, но у Саади начали искрить пальцы и волосы, как всегда случалось перед встречей с необычайно сильной магией.

— По поющим нитям твоим, по спирали бесконечных миров твоих, проведи меня верного…

На изрытой тропе возник очередной холмик. Тяжело дыша, перевертыш и человек прижались друг к другу спинами. Голубые серпы на локтях Кой-Коя были наполовину изгрызены, точно их поел древоточец.

— Аша Вашихта, премудрый, дважды по сорок раз шепчу я славу именам посвященным, проведи и направь меня, верного…

Человек успел чуть раньше. Золотая гудящая стена огня опередила гнилостный ледяной выдох болота. Воющий хор голосов забился на высокой ноте. Рахмани разворачивался, исступленно выкрикивая слова молитвы. Его руки превратились в молнии. Брат-огонь рвался наружу с той первобытной яростью, с какой гулял по твердям десятки тысяч лет назад, когда никто не мог его остановить, кроме воды…

Поток синего пламени с ревом заткнул перекошенную пасть склепа, ворвался внутрь, выжигая себе путь среди подземных лабиринтов. Раскалившиеся камни крошились и оседали с криками боли, почти как живые…

— Достаточно, хватит, хватит, дом Саади!

Рахмани ослабил напор.

Кой-Кой еле успел подхватить свою поклажу и серебряную клетку, чтобы они не угодили в пламя. В радиусе сорока локтей от тропы не уцелело ничего. Болотная вода вскипела, мрамор усыпальниц оседал порошком. Жирная копоть хлопьями опускалась на тлеющую землю. Дотла выгорели корявые деревья, кусты и папоротники. Тропинки между надгробий спеклись в блестящую корку. От момо осталось несколько жалких кучек золы. Дальше, за гранью сплошного пожарища, брат-огонь с ревом пожирал все, до чего мог дотянуться. Кренились полусгнившие кресты, раскалывались мраморные изваяния, у химер отпадали крылья и головы. Искусственные холмы оседали со стоном, окончательно погребая под собой то ли живых, то ли мертвых обитателей. От жара у самого Рахмани затлели брови.

— Кто здесь играет с огнем?

Рахмани еле сумел сдержаться. В голубом свете рябой луны, сияя бронзой, высились четыре стражника. Двухголовый пес беспокойно принюхивался к золе. Зеркальная чаша на локте крайнего стражника роняла скупые серебряные слезы.

— Клетка? Вольный охотник? — грозно спросил командир стражи. — Забирай свое барахло, ты пойдешь с нами, — не дожидаясь возражений, циклоп повернулся и зашагал через кусты.

— Покорись, дом Саади. Любое сопротивление страже оборачивается здесь на себя. И молись, чтобы они меня не заметили, — вполголоса произнес плащ, уютно устраиваясь на широких плечах молодого парса.

В животе гусеницы оказалось не так уж противно, как хирург Ромашка предполагал. Он смутно понял из объяснений Марты, что крупные породы гусениц обладают особым отталкивающим запахом, сбивавшим с толку нюхачей. Скорее всего, гусеницы просто воняли так сильно, что портилось обоняние у любого охотника. Первый час после старта Толик едва удерживался, чтобы не вытошнить остатки жалкого обеда. Но постепенно кое-как приноровился, даже подремать удалось.

Он так и не разобрался, как эта горячая, пронизанная венами сарделька летает. Марта только пожала плечами и уснула, ее такие мелочи вообще не волновали. В конце концов Толик заключил, что в теле исполинского насекомого имеются тысячи каверн, заполненных легким газом. И газ этот, скорее всего, гусеницы добывали прямо из воздуха. Проплывая над горным кряжем, Толик почти уверовал, что гусеницы разлагают воздух на компоненты, а себе оставляют сверхлегкий водород. С поступательным движением было проще, живой аэростат функционировал на манер кальмара. Внутренности гусеницы размеренно сокращались.

Их запихали в душную полость между спинными плавниками, сверху завалили тюками и намертво притянули тюки ремнями. Дышать стало нечем, тело взмокло от пота, но после быстрого подъема ситуация резко изменилась. Гусеница раздулась, Марта и Толик в обнимку с нюхачом провалились во внутренний карман. Конечно, этот орган не имел никакого отношения к желудку. Скорее всего, судя по влажной жаре и густому переплетению сосудов, пазуха предназначалась для естественного теплоотвода. При желании, высунув голову, можно было наблюдать край горизонта и ноги погонщика в стременах.

Пока центавры не опустили за караваном сегуна шлагбаум, Женщина-гроза не расставалась с оружием. Но формальности удалось пройти очень быстро.

— Хочешь пожевать? — Женщина-гроза протянула комок, похожий на запылившийся белый пластилин. — Это белая шиша, она безвредна и даст покой. Мы оба устали. Теперь нужно поспать, отсюда кувшина три лета до Александрии.

— Почему ты непременно хочешь затеять войну? — спросил Ромашка, опасливо пробуя наркотик.

— Я не хочу войны. Это предел моей кармы… У вас нет такого слова?

— Слово есть, — оживился Ромашка. — То есть ты считаешь, что непременно должна отработать этот долг? Это для тебя вопрос чести — затеять восстание славян?

Женщина-гроза пощелкала пальцами, подыскивая верные слова. Слов не хватало. Стоило коснуться любой философской темы, как они начинали говорить на разных языках.

— Ты говоришь, что хочешь мира, а сама клянешься затеять войну ради памяти своего мужа? — Толик вдруг заметил, что усталость отступает. Белая шиша вызывала жжение во рту, от нее немел язык, зато голова прояснялась необычайно.

— Зоран Ивачич научил меня думать. — У Марты тоже заблестели глаза, черты лица смягчились. Толик неожиданно заметил в суровой воительнице сходство с нежными индийскими девушками, улыбавшимися с календаря в ординаторской его родного хирургического отделения… — Рахмани мало думает, его ведет долг перед Слепыми старцами. Их еще называют Одноглазыми. Считается, что тот, кто добровольно лишил себя зрения, имеет во лбу третий глаз… Но Зоран имел этот третий глаз с детства. Он спрашивал себя: отчего так происходит, что человек создан лишь для поклонения? Так говорят муллы, так говорят священные книги султаната.

Человеку поклоняются дэвы и светлые асуры, но сам он не имеет воли. Он рождается, чтобы пасть ниц перед Милостливым и вверить ему любые свои решения. Отчего же так, спрашивал Зоран у старших, отчего они отбирают нашу волю? Или наши отцы были неправы, когда строили валы и рыли рвы, чтобы защитить родину от султанов? Никто ему не мог ответить внятно, даже дядя его, князь Михаил, а это муж великой учености, ритор и книжник. Зоран уехал учиться на Зеленую улыбку, в университет Кенигсберга, хотя его семья возражала… Он поступил на факультет философии, чтобы ответить на те вопросы, которые воспаляли его мозг.

Когда он задал эти вопросы мне, я замерла, точно передо мной разверзлась бездна. Словно глубокая трещина пробежала по цветущей земле, и перешагнуть ее не было больше сил… Ивачич сказал мне, что ищет не славы, не богатства и даже не покоя. Он ищет ответ, ради чего живет так много людей на Хибре, пять раз в день поклоняясь Всевышнему. Вначале он вовсе не желал войны, о нет… Напротив, он убеждал меня, что хочет разобраться. Если зеленое знамя так ласково и всепрощающе ко всем заблудшим, если правду знает только Всевышний, не проще ли покориться и принять иную веру? Зоран стал искать, что же главное в жизни людей, мучивших его родину…

Марта замолкла, кусая губы. Ромашка затаил дыхание. Он никак не ожидал услышать от Женщины-грозы такие сложные признания. Домина говорила слишком быстро, смешивая местный сербский диалект с местным русским, или скорее тем славянским, из которого русский родится позже. Однако Ромашка не перебивал, он словно впал в оцепененье. Возможно, тому причиной стала липкая вяжущая жвачка во рту, или просто схлынул стресс последних часов…

— …С детства Зорана наставляли, что в учении святого Креста главное — любовь и прощение. — Марта выплюнула белую пену в кулек и протянула кулек Толику. — Слушай, лекарь, я не пьяна, слушай… В стране Вед главное — это карма, а у нашего нынешнего хозяина, сегуна Асикага, главное — это честь. Вот так. Македоняне видят смысл в накоплении мудрости, Волчий Хвост и его братья одержимы личным героизмом… Это их правда, пусть живут и умрут с ней. Но вера людей пророка означает лишь одно — покорность. Ивачич прочел сотню книг на разных языках, говорил с сотней мудрецов, он даже ездил в багдадский университет… Вместо причин веры он нашел лишь «пять столпов» ее… это хадж, намаз, честные налоги, пост и шахада. Зоран спрашивал меня — если Творец создал все сущее, чтобы оно безропотно поклонялось ему, для чего человеку голова? Для чего руки, если Творец все сделает сам? Для чего ученость, книги, знания, и для чего на твердях живут миллионы людей, кто верит в иных богов? Если же их Творец столь мудр и проницателен, что они не нуждаются в собственных мыслях, как он допускает столько смертей и столько мучений?..

Ромашка молчал, слегка ошарашенный. Он не понимал, наверное, трети слов, которые употребляла Марта, но даже того, что он понял, было предостаточно. Оказывается, люди на твердях Уршада не только резали, душили и стреляли друг друга, они точно так же искали истину, как и их «продвинутые» собратья на Земле. Толику внезапно стало до боли ясно, какое разочарование пережили в Петербурге Рахмани и домина Ивачич. Ведь они так верили, что мудрость и справедливость давно воцарились на четвертой тверди!

— А ты в кого веришь, лекарь? Ты веришь в Крест?

— Сложно сказать… Я верю в то, что бог когда-то все придумал очень правильно и хорошо. А потом он ушел.

— Куда ушел? — Женщина-гроза криво улыбнулась. Ее улыбка походила на змеиный изгиб, да и та сразу пропала. Ромашка внезапно понял, что после смерти Зорана смех умер на лице Марты.

Толик беспомощно оглядел живой горячий мешок, в котором они сидели. Как назло, не нашлось ни ручки, ни бумаги.

— Домина, я попытаюсь тебе объяснить… Вот у нас есть такой писатель, Милош Кундера. У вас он родится полторы тысячи лет спустя, если вообще родится… И он придумал, будто бог собрал компьютер. Эээ… компьютер — это такая штука, помнишь, у меня на столе в больнице?

— Помню, — кивнула Женщина-гроза. — Твой компьютер работает как световой телеграф, только не с одной следующей вышкой, а со всеми сразу. Ты мне уже объяснял!

— Ээ… гм… ну это не совсем телеграф, но неважно, — махнул рукой хирург. — Так вот. Бог придумал, как сделать так, чтобы всем было хорошо. Он вставил в свой комп загрузочный диск, убедился, что программа работает, а сам отправился дальше, покорять другие миры. То есть… как бы тебе понятнее… Скажем, на диске не указано, что я, Толик Ромашка, непременно должен закончить первый медицинский, затем должен жениться и развестись, а на пике своей карьеры оперировать раненых кентавров… Таких мелочей бог, конечно, не записывал, это допустимые отклонения. И про то, что мы будем преть в желудке гусеницы, он тоже не писал. Но он записал всю программу развития мира…

Гусеница дернулась и едва заметно пошла на снижение. На пару секунд, оглянувшись назад, Толик увидел в щели между тюками осколок неба и следующий за ними хвост каравана. Мохнатые дирижабли плыли по два в ряд, строго соблюдая дистанцию. Далеко на западе, там, где небо буйно фонтанировало всеми оттенками алого, плыли три настоящих воздушных шара. Даже можно было разглядеть крошечные огоньки горелок. Но вот гусеница закончила маневр, и дивное видение пропало…

— Постой, — остановила Марта. — Ты произнес много непонятных слов. Вот что я поняла. Ты и твой знакомый Милош считаете так: бог предписал мужчинам любить и оберегать женщин, женщинам надлежит рожать и любить детей, детям надлежит быть послушными и походить на родителей, так? И что нельзя воровать и лгать, и прелюбодействовать с чужими женами, и убивать… так придумал ваш бог? — Марта озорно подмигнула, наблюдая за растерянностью Толика.

— Но… ты права, ты абсолютно права! — встрепенулся Ромашка. — Как же ты верно все угадала! Бог оставил нам главное, а повседневность мы должны доделать сами. Это вроде как мелкие куски, которые он нам поручил. Могут убить меня или тебя, для основной задачи это не принципиально, понимаешь? Зато если все будут долго нарушать заповеди, включится… гм… такая всплывающая подпрограмма и будет нас мучить, укорять, разъедать… Вот так я думаю, домина. Дисковод попискивает себе, поколения чередуются, пандемии сменяются демографическими всплесками, на месте руин цветут новые цивилизации… Эээ, извини, я говорю много непонятных слов?

— Ты мечтатель. — Женщина-гроза печально отвернулась. — Ты в чем-то похож на моего Зорана. Он тоже мечтал.

— А хочешь правду? — разошелся вдруг Ромашка. — Если бы меня спросили, я бы сделал перезагрузку.

— Не понимаю. Пе-ре-за-гур?..

— Перезагрузка. — Толик забыл, что следует дышать ртом, и едва не задохнулся, втянув в ноздри желудочные ароматы гусеницы. — Кхе… ахх, уфф, пакость какая! Перезагрузка — это… В смысле, я бы начисто сменил на планете все религии. Или объявил одну для всех, чтобы не дрались.

— Это верно, — оживилась Марта. — Учение Креста мне тоже не нравится.

— Почему? А-а, наверное, из-за инквизиции? — ахнул Толик. — Из-за костров?

— На Великой степи нет инквизиторов, — возразила волчица. — А на Зеленой улыбке папа тоже запретил жечь ведьмаков. Дело не в кострах. Зоран мечтал, чтобы меня окунули в купель, он мечтал надеть мне на шею крест. Мать Зорана была поражена, когда увидела, что я не возражаю. Она едва не скакала от счастья! Отчего же мне возражать? Не знаю, поймешь ли ты меня, лекарь… Мне было немножко жаль старую домину Ивачич. Она прожила на свете столько лет и искренне считала, что бог вяжет чулки внутри ее фамильной иконы.

Я поехала с Зораном вместе в одно святое место… Это был монастырь Блаженной… забыла, как звали ее! Анна, или Ксандра? Неважно… Мы прогулялись по кладбищу, завернули в часовню этой святой. Горели сотни свечей, тоскливые молчаливые люди стояли в очереди. Они стояли, чтобы поцеловать грязный заляпанный лик и сунуть свернутую записку с просьбой между камней. Потом эти записки достает и сжигает служка, я сама видела. Косой слабоумный мальчик сгребает их в ведро и швыряет в печь… Я спросила Зорана, о чем пишут люди в этих обрывках. Я думала, они говорят со своей любимой святой о чем-то важном. Я думала, они, как Зоран, пишут о свободе для родины, о гордых балканских горах, о будущем детей. Но оказалось, они просят бога о сотне динаров, о том, чтобы разродилась коза, или чтобы не пьянствовал муж…

Мы не попали внутрь часовни. Меня там обругали за слишком светлое платье и слишком веселую улыбку. Тогда я много улыбалась, лекарь, тогда я носила светлое… Женщины в черном бродили вокруг часовни, касаясь ее руками, с мрачными, насупленными лицами. Зоран, сказала я, тут нет ни одного счастливого человека! Зачем мне господь, подле которого все несчастны, потому что никогда не сумеют искупить свою вину? Ивачич тогда обиделся на меня, но я была тверда, как гранит. Я сказала ему: на свете так много мест, где следует трижды что-то обходить, прикасаться, потереть или оставить записку… И совсем необязательно, что это святыни Креста. Но люди любых исповеданий трут, касаются, пишут и ходят вокруг. В стране Вед, в свейском Тралленберге, в Иерусалиме, в папской резиденции, в пагодах страны Бамбука… Тогда зачем очередь в часовню? Если тот, кто нам нужен, везде? Мать Зорана так и не поняла этого. Зато мне тогда спустилась на душу великая печаль. Я увидела, как слепы эти люди, и как они порой ненавидят все радостное…

— Ну да, вы же «Камасутру» изобрели. — Ромашка решил ловко сменить печальную тему. — А для правильных христиан это разврат.

— О боги! Ты говоришь о Кама-шатре, своде искусств, записанном в прошлом веке великим мастером полезных трактатов Ватсьяяной? Но Кама-шатра — это вовсе не наука разврата. Понаблюдай за собой, лекарь, ты тоже стремишься загнать квадратное в круг… Это трактат о желаниях и способах услаждения всех чувств человека, книга о шестидесяти четырех чату шашти и кала, владение которыми дает счастье, уважение и привязанности как женщин, так и мужчин… Среди прочего следует выделить пение, игру на струнных инструментах, танцы традиций, нанесение краски на тело, ранголи золой на полу…

Услышав возглас погонщика, Марта легко поднялась, выглянула в щель. Толик тоже высунулся. Встречным курсом прошел караван гусениц со штандартами ланкийского королевского двора. Шелковый путь внизу сузился, подпираемый изгибами пересохшей Ямуны. По галечным плесам бродили стада тощих коров, звездными россыпями засияли огоньки рыбачьих деревушек. Далеко справа по курсу колыхалось могучее зарево.

— Агра, старая столица, — сказала Марта.

— А еще? — вернулся в тему Толик. — Что еще в Кама-шатре?

— Еще многое. — Женщина-гроза задумалась. — Умение составлять букеты и рисунки хной, складывание мозаик, украшение спальни, плетение гирлянд, создание диковинных причесок, составление ароматов из редких цветов и трав, умение создавать новое в одежде, знание магических основ, приемы Кучумары по усилению храбрости… Это лишь малая часть. Когда меня девчонкой продали в Черную пагоду, нас начинали обучать Кама-шатре, но я не закончила обучения. Я сбежала на корабле с джайном, после меня выкрал пират Одноглазый Нгао, а у Нгао меня отбил Рахмани.

— Чокнуться можно, — несмотря на то, что около трети слов лекарь не понял, у него появился лишний повод восхититься судьбой Красной волчицы. — Так ты не приняла Крест? Ты так и следуешь своим Ведам, или как там?..

— Знаешь, чем хороша пера народа раджпура? — задумчиво произнесла волчица. — Если ты придешь к нам с иконой и скажешь, что надо всех любить, народ раджпура не выгонит тебя. Наша вера обнимет любую веру. Мои предки когда-то обняли учение Просветленного. А Просветленный был мудрым человеком, стократ мудрее ваших пророков…

— Это ты про Будду? — догадался Толик. — Ну, допустим, мудрый, но с чего бы умнее всех-то?

— Когда я, глупая девчонка, кочевала вместе с банджаром высокого ламы Урлука, я многое повидала. Я видела, что такое вера. Там веру можно потрогать. Ты знаешь, что делают монахи просто так? Они не учатся этому нарочно, это приходит вместе с приближением к Просветленному. Они ходят по воде, они умеют разогреть своим телом замерзшего во льдах, они могут ненадолго взлетать без всякой магии… А достигшие высших ступеней оживляют умерших и отодвигают собственную смерть, пока существование не пресытит их… Теперь скажи мне, лекарь, отчего пророки креста и зеленого знамени отказывают нам в том, чем владеют мальчишки-ламы? Ты понимаешь меня, лекарь? Вот что не давало спать моему Зорану. Он любил свой очаг, своих батраков и свои церкви. Но он искал четвертую твердь много яростнее, чем мы с Рахмани… Он искал в вере свободы, а не оков.

— Так ты считаешь буддистов самыми продвинутыми?

— Не понимаю.

— Ладно, проехали… — Толик чувствовал, что спорить уже не может. Мягкие лапы сна схватили его и увлекли куда-то вдаль…

Когда он проснулся, Женщина-гроза чистила оружие. Две крошечные свечи в прозрачных фонариках освещали тесное пространство внутри гусеницы. Волчица снова стала сдержанной и свирепой.

— Впереди видны стены Александрии. Стены окружены тройным колдовством, но в проеме ворот магическую защиту снимают. Особенно когда идет такой караван, под штандартами дружественного императорского двора. Но нас все равно могут заметить. Если захотят осмотреть грузы. Вся надежда на запах гусеницы.

— Даже я сквозь эту вонь ничего не чую, — пожаловалась Кеа. — Я даже толком не могу разговаривать с Нэано, хотя он летит в сотне локтей от нас!

— Если стража ворот использует хинских гончаров из монастыря Шао, нас непременно найдут.

— И что тогда? Придется драться?

— Тогда нас, скорее всего, убьют. Гончаров с номадами мне не одолеть. Однажды это получилось, но мне тогда просто повезло…

— Что же делать? Так и будем сидеть и ждать? — Ромашка с трудом протиснулся между влажными горячими стенками, высунул нос на свежий воздух.

Впереди наплывало море огня. Не море огней, привычное человеку с четвертой тверди, а море живого огня. Там полыхали не прожектора и посадочные огни аэропорта, а сотни факелов, костров и бочек с нефтью. Огромный город строился и ширился среди океана джунглей. Просеки рубили даже в сумерках, было видно, как далеко внизу работают слоны, стаскивая свежесрубленные стволы в штабеля. Еще дальше стелился дым, огнем выжигали пустоши под новую застройку. Промелькнули груды белого камня на баржах, ими мостили новую дорогу. Над недостроенными стенами полыхало зарево. В тучах пыли надвигался исполинский монумент — горбоносый профиль в венце. Ветер все отчетливее доносил размеренный грохот барабанов и визг труб.

— Кажется, нам повезло, лекарь. Молись своему ушедшему богу, если хочешь! — Марта почти кричала, свистящий ветер относил ее слова в сторону.

— Почему повезло?

— Смотри, они устроили смотр войскам. Это значит, что западные ворота открыты. Скорее всего, сегуну не придется ради нас обнажать мечи…

Авангард каравана резко нырнул вниз. Гусеница качнулась, накренилась на тридцать градусов. В животе у Толика образовалась невесомость, он в испуге стал хвататься за торчащие вокруг тюки. Стали видны золоченые кареты принцесс, уже подлетавшие к широченным распахнутым воротам. Слева и справа от створок ворот с горящими факелами стояли мраморные колоссы, высотой не меньше пятнадцати метров каждый. Левый, по всей видимости, изображал Фаэтона, правого Ромашка не разглядел. Караван снижался на огромной скорости.

Зато он, к великому облегчению, разглядел человечка в пурпурной мантии. Тот стоял на балюстраде, над верхней перекладиной ворот, и махал флагом на длинном древке, точь-в-точь уличный регулировщик.

— Прячемся! — Женщина-гроза ухватила Ромашку за воротник. — Теперь ложись и не дыши!

Толик послушно свалился в хлюпающее разогретое нутро гусеницы и терпеливо ждал, пока Кеа не сообщила, что они уже внутри.

Когда хирург Ромашка снова выглянул наружу, он позабыл про злобных гончаров, страшных ведьм и прочие кошмары.

На громадном, чисто выметенном плацу тренировались боевые картахенские слоны. Каждый в богато инкрустированном нагруднике и налобнике, они шли десятка на десятку, затем разворачивались, перестраивались в сдвоенную фалангу. На холке каждого слона, на кольчужной попоне, сидел махаут с палкой, в башне за его спиной стояли сариссофоры и стрелки с луками. Рядом с ногой каждого гиганта бежали воины в легких кольчугах со щитами и сулицами. При остановках они занимали позиции четко каждый у «своей» ноги. Два громадных барабана на помосте издавали оглушительный шум. В них лупили сразу четверо рабов, а человек в пышном шлеме задавал ритм.

Прошла минута, пока Толик разобрался: слоны тут были разные, по меньшей мере, трех пород. Бивни серых гигантов казались неестественно длинными из-за железных наконечников. Командир трубящего воинства восседал на совсем маленьком белом слоне, украшенном цветастым ковром и бронзовым наголовьем. Толик сначала даже принял его за слоненка, но Марта уверила, что именно такие водятся в магрибских саваннах. Несмотря на мелкий рост, они жутко свирепы и часто сами топчут львов.

Когда взвод серых великанов перестроился в третий раз, им дали передышку и фруктов. Тем временем из распахнутых ворот на рысях выбежали чудища в кроваво-красных чепраках, покрытые медными щитами, словно чешуей. Их бивни, одетые в браслеты, росли из нижних челюстей, почти черные уши свисали, как у спаниелей, а ноги были покрыты густой черной шерстью. На раскрашенных лбах животных взлетали плюмажи из страусиных и павлиньих перьев, а на спинах помещались не будки, а целые башни, набитые воинами. Цветастое воинство развернулось веером, повинуясь трубе командира, из башенок посыпались солдаты и шустро построились, каждый «боевой расчет» — слева от своей «машины».

Пронзительно взвыли литавры, смотр только начинался. С южной стороны на мелких коренастых лошадках показалась группа военачальников, они помахали жезлами, затем разъехались по своим подразделениям. Сотрясая землю дробным грохотом, на площадь вползали пешие полки. Доспехи гоплитов звякали в такт ударам щитов о землю. Начиная с четвертого ряда, за тяжеловооруженным авангардом выступали копьеносцы, они превращали фасад фаланги в ощетинившегося ежа. Повинуясь выкрикам лохагов, при остановке правофлангового, они вздернули копья вверх и продолжали маршировать, выравнивая строй.

Толик смотрел во все глаза, не обращая внимания на то, что грузчики давно принялись за работу, что принцесс страны Бамбука увезли в отведенные покои, что Марта раскланивается с сыновьями сегуна, а с кем-то даже поменялась ножичком. Лишь гораздо позже Толик узнал, что кажущаяся удачливость при въезде в город обернулась проигрышем. Из-за воинского смотра сегуна впустили только за внешнюю стену, хоть и отвели ему для ночлега лучшую резиденцию. Марте теперь предстояло ломать голову, как преодолеть внутреннюю стену города. Восторженный хирург Ромашка ничего этого не знал. Он воочию наблюдал то, о чем с натугой снимали лживые фильмы и писали бесконечные хрестоматии. Фракийские шлемы и бронзовые тораксы педзетеров сияли в свете костров, хрустели кожаные налокотники и кнемиды, гребни с перьями тропических птиц затмевали буйство цветников, высаженных вдоль бесконечного тренировочного плаца.

Четыре, шесть полков выползли на площадь, замерли на минуту перед рядом слонов, затем перестроились в прямоугольник, глубиной в восемь рядов. У каждого бойца, кроме вздернутой сариссы, на поясе висел ксифос, на груди блестел металл, но спины прикрывал лишь грубый лен.

Пройдя рядом по четыре под городскими воротами, фаланги разворачивались в боевой строй, глубиной в шестнадцать человек. Они заняли почти треть площади, обрамленной розовыми клумбами. Войска затихли, стало слышно, как сопят и переступают слоны. И над этим сверкающим великолепием, над крышами изящных резиденций, над десятками малых святилищ, статуями и курильницами, акведуками, тавернами и игорными домами простер тяжелую десницу Зевс. Сидящая статуя громовержца венчала колоннаду собора в центре города и была красиво подсвечена снизу.

— Тебе нравится армия, Анатолий? — удивилась Женщина-гроза.

— Это невероятно… это божественно красиво!

— Это Александрия, лекарь.

Девчонка крутила головой и едва не подвывала от восторга.

Рахмани не мешал ей крутиться и следил только за тем, чтобы воры не срезали у нее кошелек и чтобы она не свалилась с дороги. Когда юный парс впервые прошел под голубыми воротами Иштар, у него тоже едва не открутилась голова. Этот город — самое роскошное сборище храмов со времен Нарамсина. Он безумен, как спаленный Короной манкурт, он прекрасен, как тело иллирийской девственницы, умащенной маслами…

И поверх него, восторгая и принижая каждого, высится зиккурат, обитель Мардука, священное место для всякого, кто родился меж двух великих рек. Зиккурат возлежит между двух медлительных вод, как степенная змея, как грива божественной черепахи. Он строился еще прадедом нынешнего царя, он тянется на двести стадиев с каждой стороны, окруженный двумя рядами рвов. Зубчатая стена шириной в семьдесят царских локтей позволяет проезжать по гребню двум боевым колесницам. Башни из обожженного кирпича стоят через каждые сто локтей, на трех этажах каждой башни дежурит лох арбалетчиков и метателей, на верхнем этаже стоят снаряженный «скорпион» и готовая к бою баллиста с недельным запасом снарядов. Стена дробится на сотню отрезков сотней медных ворот, пробить которые не сумели бы лучшие петрерии Искандера.

Впрочем, с македонянами город давно не воюет. Жрецам его дарованы воля и даже право чеканить собственные драхмы с рогатым змеем бога Мардука на лицевой стороне. Если кого-то и опасается нынешняя царская династия, потомки славного Навуходоносора, так это своих же буйных соседей. Нет покойного мира между двух рек-кормилиц, претенденты на трон приходят то из Ниневии, то из Ашшура… Кроме того, войска султанов с Хибра не раз вторгались на Великую степь именно через широкие Янтарные каналы Двуречья. Поэтому решили двести лет тому назад жрецы-очистители, что все Янтарные каналы вокруг следует залить кровью. Жестокое решение, стоившее им потом головы. Но кровь сделала свое страшное дело, многие каналы захлопнулись, разом отделив великий город от соседей неделями конного или речного пути.

Контрабандист Ци-Ци не подвел. Его человек сопровождал скромный караван дома Саади до самых северных ворот внешней стены. У лодочной переправы он распрощался, и новоявленные работорговцы остались одни. Если не считать живого товара и четверки нубийцев, нанятых в охрану.

— Смотрите, сколько кораблей! А какая широкая река, и прямо внутри города! — не умолкая, верещала девчонка. — Ой, смотрите, а здесь что? Как красиво, жаль, что не пускают!

— Это Евфрат, он рождается на склонах арамских гор, — терпеливо объяснял Рахмани. — Мы прошли воротами Иштар, но дальше прямо нельзя. Отсюда начинается Дорога Процессий, она тянется до первой лестницы зиккурата…

Юля до всего хотела дотронуться рукой, еле себя сдерживала. За воротами, облицованными синей плиткой, стены внутреннего города взлетали на новую высоту. Стены играли цветными мозаиками, львы догоняли быков, быки преследовали диковинных грифонов. Сейчас Дорога Процессий была пуста и чисто выметена, оставалось несколько недель до празднества богини Иштар, когда с воплями и безумными танцами понесут между голубых стен статуи богов, от обиталища Матери плодородия, мимо стелы Хамурапи, до ворот ее супруга, покровителя Мардука…

— А кто такой Мардук? Ой, глядите, а там на горе какой дворец — ошизеть можно! А туда пускают?

— Это царский дворец, туда могут привести или приказать прийти. А на той стороне, за мостом — святилище Ахиллеса, храм Белла, дворец наместника и казармы. И никого не спрашивай больше, кто такой Мардук. Он живет на вершине башни, ему служат поколения жрецов, и спускается он в город лишь три раза в год.

— Сам спускается? — выпучила глаза Юлька.

— Жрецы спускают по тысяче ступеней его статую. Только в дни праздников можно приблизиться и даже поцеловать руку сидящему богу.

— А почему же эти… греки его не запретят, если ихний Ахиллес тут же тусуется? Да и Зевс, ага!

— Потомки Двурогого дважды пытались уничтожить статую. Начинались волнения, реку перегораживали, крестьяне бросали поля и скот…

— Ой, а там? Зачем эта белая стенка с каракулями? Ведь она ничего не закрывает! Как красиво, а цветов-то сколько…

— Эти мраморные стены выстроены во славу касситской династии, каждый новый царь желал быть прославленным на новом отрезке стены… Прочесть надписи, кажется, никто уже не может, старым языком не пользуются двести лет.

— А потом? Почему стена оборвалась?

— Потом власть перешла к потомкам Шаммурамат. Видишь, наверху, над жилыми кварталами — зелень? Туда день и ночь поднимают воду из реки, чтобы висячие сады не погибли… Не спрашивай, пройти туда мы не сможем, это тоже царская резиденция.

— А куда-нибудь мы можем зайти? — с ноткой ехидства осведомилась ведьмочка.

— Мы можем зайти в греческую таверну, — указал пальцем Саади. — Говорят, здесь лучшая кухня, а рыбу доставляют живой из Афин и Халкидик.

Как только они завернули под прокопченные своды, стало ясно, что оба зверски проголодались. Юлька осматривалась с любопытством, ее ноздри трепетали, как у гончей псины. Все занимало ее внимание — бородатые лавочники, тащившие на смешных носилках остроконечный сосуд с вином, ряд вертелов, на которых целиком жарились метровые тунцы, матросы с купеческих гуфф, распевавшие песни на длинных скамейках. Здесь впервые ей встретилось много греков, наверное, таверна с национальной кухней служила чем-то вроде клуба. Все запахи улицы, то приятные, то откровенно отвратительные, перебивал густой чад готовящейся рыбы.

— Чего желают господа? — Перед Рахмани вырос широкоплечий приказчик в фартуке, с мелком и связкой дощечек для записи заказов. Взмахом руки он распорядился принести табуреты и очистить для новых гостей угол стола. О своем столике здесь не могло идти и речи. Соседи, адепты какой-то неизвестной религии, мужчины и женщины в одинаковых синих рясах, в железных бусах и браслетах на щиколотках, дружелюбно потеснились. Кудрявый парень в короткой тунике принес им полную тарелку моченых маслин и шкворчащего усатого налима, обложенного душистыми травами. Соседи жадно набросились на еду. Они без стеснения рвали рыбу руками, куски макали в горячий маринад и вытирались одним куском холстины на всех.

Впрочем, Юлька тоже вполне освоилась. Впервые она угодила в местный ресторан, и, судя по всему, это заведение относилось к разряду приличных. За длинными выскобленными столами важные купцы в полумасках питались наравне с местными лавочниками, офицерами гарнизона, паломниками и босоногими бродягами. Под сводами древнего здания не смолкал разноязычный говор, взрывы хохота перемежались визгливыми всхлипами флейт и выкриками официантов. Здесь на сотне квадратных метров собрался настоящий Вавилон! Только, в отличие от ветхозаветного ужастика, все друг друга вполне понимали, не дрались и не ругались.

Юльке нравились массивные светильники, свисавшие на цепях с черных балок. Мальчик периодически подливал в них оливковое масло. Другой мальчишка натирал тем же маслом роскошную камбалу, перед тем как запечь ее в раскаленном песке. Ее внимание надолго заняли поварята, практически на виду у зала разделывавшие на столе омара таких размеров, что вначале девушка приняла его за картонный макет. Однако метровый монстр, извлеченный крючьями из бочки, еще дышал. Подгоняемые приказчиком, мальчишки окатили омара чистой водой и набросились с короткими кривыми ножами.

— Господа желают угря? — кружил у стола предупредительный юноша. — К наслаждению путников самые жирные угри из мессинского пролива, зажаренные с мятой… Не желаете ли соленую морскую собаку? Редкое удовольствие, господа…

Тем временем на выбеленных и выскобленных досках перед ловцом и девушкой появились миски с тремя видами уксуса, оливками, маслом и закрытые крышечками емкости с горячими рассолами. Юля почувствовала, что если сию минуту не начнет есть, задохнется от собственных слюней.

— Желают господа зимней кефали? Отменного качества, кефаль из Босфора, жаренная без толики уксуса…

— Давай кефаль, — повелел Рахмани.

Приказчик махнул полуголым мальчишкам, орудовавшим двузубыми вилками возле открытых печей.

— Желают господа жирного тунца? Нам только что доставили из Византии, молодые самки в этом году бесподобны, особенно в тминном соусе…

— Давай тунца.

— Желают господа отведать нежнейшей скумбрии из Эгейского моря? Мы печем ее в золе, в тростнике и фиговых листьях, сам наместник заказывает скумбрию у нас…

— Давай скумбрию. Не забудь зеленый маринад, — небрежно проявил осведомленность Рахмани.

На следующий кувшин песка или около того боги застенчиво удалились, не мешая усталым путникам набивать желудки. Мальчишки сновали с запеченными крабами, с полными мисками жареной тюльки, с горками натертых сыров. Входили какие-то люди с серьгами и курчавыми бородами до пояса, степенно раскланивались и обнимались с хозяином. Другие люди омывали руки в каменной чаше, полной розового вина, и, блестя жирными губами, с трудом покидали таверну.

— Ох, я так нажралась, аж пузо торчит, — пожаловалась девушка, когда они тоже выползли на разогретый камень мостовой. — Дом Саади, зачем вы разрешили мне столько есть? От такой вкуснятины лопнуть можно.

— Ты должна быть сильной, — отвечал ловец. — Когда мы доберемся до… до храма, тебе долго не придется есть.

Они спустились к реке. Строительство набережной было в полном разгаре, бесконечная череда осликов стояла в очередь с полными сумками камня. У пристани разгружались плоские корабли со спущенными косыми парусами. На возвышении важно восседал счетовод и перекладывал цветные камешки из одной кучки в другую, по мере того как грузчики проносили мимо него мешки с товаром. Счетовод ухитрялся обсчитывать три корабля одновременно, используя три вида камней.

— Ой, вот это номер! Настоящая вавилонская башня! — указывая на противоположный берег, простонала девочка Юля. Рахмани так и не понял, что она этим хотела сказать. Естественно, раз зиккурат выстроен в Вавилоне, как же ему иначе называться?

Девять башен до того прятались за добротными трехэтажными домами. Кривые улочки взбегали в горку или отчаянно бросались к пристаням. И вдруг как по команде город отступил, скромно потупившись на фоне своего сокровища. Девять ступенчатых кубов, один на другом, подпирали небо. Где-то на недосягаемой высоте жрецы-омыватели купали статую и готовили к отходу ко сну. Жрецы-очистители раскуривали фимиам, расставляли жаровни и повторяли слова молитвы. Жрецы-стольники уже варили пищу для бога на следующий день. И неважно, что их Мардук не умел ни кушать, ни спать, не нуждался в ванне и вине, его распорядок не нарушался столетиями, его привычкам и роскоши мог позавидовать любой вельможа. Мардук спал на золотом ложе и ел на золотом столе…

— О нет, неужели и это из золота? — Юлька замерла с открытым ртом.

— Все из золота, — равнодушно пояснил Саади. Его совершенно не занимали статуя Зевса высотой в пятнадцать локтей и золотой алтарь Мардука перед Дорогой Процессий. — Здесь очень много золота, этот город богат. Поэтому Горный Хибр никак не может успокоиться. Они будут вечно затевать ссоры, оправдывая себя борьбой за веру… Идем, нам надо продать рабов. Нас ждут на рынке.

Они пересекли реку по понтонному мосту, обошли башню Этеменанки по кольцу из узких улиц, со всех сторон наслаждаясь ее разноцветными этажами. Затем внимание Юльки снова надолго приковала крепость Навуходоносора с висячими садами. Она чуть не устроила ловцу истерику, почему же с их большими деньгами нельзя еще кого-нибудь подкупить и пробраться внутрь. С большим трудом Рахмани втолковал ей, что любой дворец на Великой степи — это не музей, а частное владение. На рынке Саади быстро определил рабов и стражников на постой, половину самых ненужных, взятых для отвода глаз, он продал. Освободив руки, они с Юлькой прошли в толчее мимо греческого театра, недолго послушали гогот зрителей и плаксивые причитания трагиков. Давали Аристофана, но Рахмани не был любителем комедий и решительно потянул ведьмочку прочь, хоть она и упиралась обеими ногами.

В тихом переулке ловец, ни слова не говоря, внезапно втолкнул Юльку в нишу, сам влез следом и достал нож. Не успела девушка набрать воздуха в легкие для жалобного вопля, как Саади уже отпрянул. Теперь он прижимал к стене рослого босоногого детину в невзрачном коричневом плаще. Кончик ножа упирался парню в кадык.

— Кто тебе приказал следить за мной?

— Не убивай меня, высокий дом, не убивай! Мне приказано следить за всяким, кто укрывает лицо платком…

По вежливому обращению, принятому в центральных районах Хибра, Саади моментально вычислил соотечественника.

— Иными словами, тебе приказано убить того, кто встречался с Продавцом улыбок?

— Да, высокий дом… — Наемник вздрогнул, понимая, что выдал себя. — Нет, клянусь тебе, никого убивать я не собирался. Да разве я похож на человека, способного убить? Посмотри сам, я худ, слаб и раздет. У меня даже ножа порядочного нет…

— Зато ножи были у тех, кто ждал тебя во дворе у таверны Ираклиса, — небрежно обронил Рахмани. — Нет, я не убивал их. Мне запрещены убийства. Но больше твои приятели никому не причинят вреда. Пока моя спутница кушала, я лишил их… неважно чего. Последний раз тебя спрашиваю, ничтожный червяк, кто подослал тебя?

— Он врет тебе, дом Саади. — Молодая волчица горящими глазами уставилась на пригвожденного к стене врага. — Он врет… мне страшно, я слышу его мысли, они похожи на опарышей. Его послали люди с крыльями за спиной. У них нюхач. Они выследили нас от Янтарного канала.

— Вот как?.. Папские прихвостни, тайные ордена Порты… — помрачнел Рахмани. — Они считают, что владеют мной безраздельно, раз я столько лет выполнял их приказы. Но они ошибаются. Мы сбежим! Юля, у меня к тебе одна просьба, мне самому этого не сделать. Ты не могла бы убить этого человека?

— Конечно, — сказала Юлька. — Без проблем.

Бронзовая стража Проклятого города Сварга крепко знала свое дело.

— Отлично, лучше не придумаешь… — Перевертыш бегал вокруг Рахмани по наклонной стене, нервно потирая тонкие ручки. — Здесь мы переждем бронзовую стражу, а затем сбежим.

— Сбежим? — Рахмани скептически оглядел каменное яйцо, в которое их поместили.

Точнее — поместили его одного, поскольку перевертыша стражники приняли за плащ. Из темного яйца выход был только один — крохотная дырка в самой верхней части, да и та закрыта тяжелой решеткой. Огнепоклонник с трудом удерживал равновесие. Трижды он обошел свою новую тюрьму, повсюду натыкаясь на шершавый прохладный камень. Внизу стены сходились в одной точке, так что нельзя было не только прилечь, но даже присесть. Кроме того, периодически начиналась качка, Саади швыряло из стороны в сторону, спасали многолетние тренировки ловца. К счастью, циклопы ничего не отняли — ни оружия, ни мешков, ни волшебной клетки.

Рахмани даже не заметил, как оказался в западне. Казалось, только что он брел по кладбищу, подпираемый недобрыми взглядами бронзовых исполинов, и вдруг, в один миг, провалился в душный каменный мешок. Сюда не долетали звуки и запахи, застойный воздух пах, как в забытом запертом склепе.

— Да, сбежим, если успеем, — хохотнул перевертыш. — Не хотел бы я ждать, пока они принесут нас к судье.

— Принесут? Нас разве кто-то несет?

Точно в подтверждение этих слов каменное яйцо снова затряслось.

— Командир стражников носит на поясе четки, собранные из особой породы ракушек. Мы в одной из ракушек, и не спрашивай меня, как они это делают. По сравнению с магией гиперборейцев наши жалкие формулы звучат как детский лепет. Главное, чтобы он не успел сдать нас судье…

— Судье? Но за что нас судить? Ведь это на нас напали!

— За попытку незаконной охоты. Ловить бесов имеют право только гиперборейцы. За то, что ты применил в городе боевую магию. За покупку запрещенной ловчей сети.

— Я не применял магию, я не колдун! Это всего лишь энергия разума, освобождать ее может научиться каждый… ох! — Рахмани снова швырнуло на стену и весьма больно ударило набитым мешком.

— Очень непросто будет объяснить это судье… Кстати, освободи немного энергии, подожги мне фитиль. Да, да, вот так, вполне достаточно. — Перевертыш запалил маленький факел, порвал зубами зашитый пакет, обмазанный салом. Внутри, в футляре, оказались цветные мелки. — Однажды мой брат видел здешнего судью. Одного из них. Говорят, что честность судьи вызывает восхищение, он во всем следует книгам законов Гиперборея, но не слишком жалует людей.

— Так судья — тоже циклоп?

— Нет, почти человек. Он из тех фоморов, которые когда-то плотно заселяли Оркнейские острова. До того, как их перебили кельты.

— Не слышал ни о тех, ни о других.

— Ты можешь держать факел повыше? — Перевертыш провел на серой стене первую ломаную линию. — Ничего странного, что ты не слышал. Фоморов перебили кельты, кельтов перебили скотты, скоттов лет триста назад перебили латины, а этих, в свою очередь, постепенно извели и прогнали бритты…

— Так ты говоришь о Зеленой улыбке?

— Насколько мне известно, на других твердях латинской империи не существовало. — Кой-Кой принялся мурлыкать песню. Казалось, что он наносит штрихи беспорядочно, спирали, прямые и ломаные линии трех цветов ложились на камень как придется.

— Что ты собираешься делать?

— Я уже делаю. Рисую.

— С чего это ты так счастлив? — не выдержал Рахмани.

— Я счастлив, что нас не швырнули сразу в котел мудрости. Они вполне могли так поступить, в котле мудрости вываривается любая вражеская магия…

— И что им помешает швырнуть нас в котел чуть позже? Разве никто не придет, хотя бы допросить меня?

Он еще раз с тоской оглядел овальную тюрьму. Звук голоса отзывался здесь противным скрипучим эхом, оно продолжало гулять по каменным изгибам, постепенно превращаясь в ядовитый шорох. Тряска ослабла, сменившись плавным покачиванием.

— Моли своих богов, чтобы у бронзовой стражи было много работы. Я уверен, сейчас они стянули все силы на кладбище, чтобы выкурить момо. Для них — что мы, что призраки момо — одинаковые нарушители спокойствия.

— Зачем нам твой рисунок? Ты убеждал меня, что магию применять нельзя, а сам…

— Я не вижу другого способа бежать. Дом Саади, помнишь, когда мы были на рынке, ты рассматривал маски из черного дерева?

— Да… и что?

— Ничего особенного. А теперь вспомни, еще раньше ты меня спрашивал, что за длинный сверток, промазанный салом, у меня в мешке? Так вот, я привез с собой холст, на нем я заранее нарисовал… что?

— «Глаз пустоты»! — охнул Саади. — Но тебя на Хибре за это могли… если бы кто-то нашел…

— Жизнь под чужой личиной — всегда риск, — посерьезнел перевертыш. — Я забрал холст с рисунком из тайника, когда ты приехал в Ереван и показал мне тайный знак. Я знал, что в Проклятом городе это может пригодиться. Хотя здесь это тоже запрещено. Запрещено все, что способно отпирать двери… Да, дом Саади, сегодня, пока ты разглядывал маски, я заглянул в ближайшие сгоревшие руины. Там, в подвале, в полной темноте, я его приклеил к потолку. Надеюсь, никому не придет в голову забраться в тот подвал…

— А теперь? Ты рисуешь другой, чтобы?

— Тссс… Дом Саади, твоя задача — охранять Зашитые губы, а сюда — не смотреть, — строго приказал перевертыш. — Пока «глаз пустоты» не готов, в него глядеть еще опаснее, чем потом…

— А зачем вы вообще их рисуете?

— А зачем вы братаетесь с огнем?

— Огонь… это символ нашего божества, он помогает нам сражаться.

— Дом Саади, когда-нибудь мы с тобой поговорим обо всем. Если выберемся отсюда… Пока я тебе скажу одно. Имя «Глаз пустоты» придумали не мы, а враги моего народа. На древнем языке пещер это звучит иначе — «тот, который заполняет собой вселенную». Тебе трудно представить, дом Саади, что для кого-то объемен не наш мир, а то, что за гранью рисунка? А наш мир, который кажется нам таким полновесным и цельным, — это всего лишь слабая тень реальности, отзвук мудрости…

Когда-то мальчикам моего племени давали в руки мелок уже в двухлетнем возрасте, но не для того, чтобы запугать пришельцев. Дети рисовали, и дети уходили туда, откуда можно выйти в любом месте… Да, именно дети, потому что взрослым труднее торить дороги в Плоских мирах. Дети уходили, тянули за собой нить, и по этим нитям путешествовали целые семьи. Это было задолго до того, как вы, называющие себя людьми, научились нырять в Янтарные каналы. Народу перевертышей не нужны были Янтарные каналы, мы владели тем, чего вам не достичь и за тысячу лет. Что стало с моими предками, кто вовремя не бежал из-под власти султанов? Многие были казнены или проданы в рабство пиратскими капитанами. Кто теперь вспомнит, как находить нити среди Плоских миров? Все забыто, после казней и избиений, после того, как мое племя рассеялось по трем твердям… Остался только страх.

Какое-то время спустя, меняя факел, Саади не выдержал и коротко взглянул на стену. Вначале он не заметил ничего особенного — хаотичное переплетение трех цветов. Кой-Кой рисовал мелками, получалось что-то вроде большого птичьего гнезда, если смотреть сверху.

Голубые, белые, зеленые линии сталкивались, закручивались в спирали, ломались и снова росли.

— Дом Саади… Дом Саади!! — От окрика приятеля охотник едва не свалился.

Оказалось, «глаз пустоты» притягивал не только взгляд. Сам того не желая, Рахмани карабкался вверх на скованных, почти негнущихся ногах. Несколько раз он сморгнул, потер виски, подергал головой, прежде чем беспорядочное вращение цветных линий снова превратилось в плоский невзрачный рисунок. Короткий факел почти не давал света, зато вызывал кашель и резь в глазах. Каменное яйцо постепенно заполнялось дымом.

— He смотри, дом Саади, пока еще рано, отвернись и держи факел…

— Почему ты залез выше меня, а мне кажется, что ты внизу?

— Город Сварга выстроен не только для людей, потому он и не выглядит как город для людей, — бормотал перевертыш, один за другим нанося на серый камень изогнутые штрихи. — Сверху тебе кажется, что он плоский, как блин. Но это лишь потому, что ты привык к плоскому. Я не был в других Проклятых городах, но туда ходили мои старшие братья. Один похож на висящий среди миров пчелиный улей… Вот почти как этот. Не плоский блин, но шар. Он висит свободно, но не внутри вулкана, как кажется тебе. Он висит сразу внутри нескольких миров. В этом и сила Гиперборея. Они умеют ладить с иным разумом.

Есть в Гиперборее город, который сворачивается. Точно пугливая улитка, затыкая своим же хвостом свой нос, и тогда путник может месяцами блуждать внутри по кругу… Есть город, где правят элементали, способные добывать для себя все насущное одной лишь силой разума. Им не нужны глина и дерево для жилищ, им не нужны скот и зерно для питания. Они умеют силой взгляда отворачивать с пути луч света и усмирять волнение на море. Говорят, что сами гиперборейцы почитают обитателей того Проклятого города, как богов, и стараются приобщиться их тайн… Почти готово. Дом Саади, теперь слушай меня очень внимательно. Бери нашу поклажу…

Кой-Кой с огрызком факела в руке пристроился сбоку, крепко ухватил парса за локоть.

— Дом Саади, как только станет светло, ты сразу закрой глаза. И не открывай их, что бы ни случилось. Возможно, тебе покажется, что кто-то трогает тебя или зовет, или угрожает… Не открывай глаза, слушай только меня, делай только то, что я говорю. Иначе мы погибнем оба.

— Ты страшишься канала, который сам же построил? — Парс храбро взглянул на стену. Зеленые, белые, голубые линии немедленно пришли в движение. Они кружились, мягко, трепетно, засасывая взгляд, маня куда-то вдаль, в ласковую, теплую, беззаботную страну…

— Это не Янтарный канал, — голос перевертыша словно доносился из невероятной дали, — это нить, натянутая между мирами. Моли Всевышнего, чтобы никто не забрел в подвал, где я оставил второй рисунок…

— А если кто-то забрел?

— Я тебе говорил: на мою долю вместо мастерства остался только страх. Если кто-то дернул за нить с той стороны, мы можем провалиться куда угодно. Перевертыши разучились…

Дальше Рахмани не слушал. Звуки пропали, пропали верх и низ, все заслонила сплошная стена ослепительного, праздничного света. Свет казался столь же густым, как разогретая кукурузная каша, и столь же непреодолимым. Саади краем сознания ощущал на локте крепкое пожатие пальцев, маленький человечек находился поблизости. Саади ощущал тяжесть мешков за спиной, жесткие ножны на спине и на бедре, но окружающий мир весь превратился в свет.

Рахмани закрыл глаза и сделал шаг. Даже сквозь плотно прикрытые веки пробивалось яркое свечение. Возможно, воину только показалось, что он шагнул вперед. Здесь не требовалось двигаться, казалось, что пронзительно-яркий, скрученный веретеном колодец ринулся навстречу.

Колодец, ведущий вверх.

Колодец, который стал быстро превращаться в расширяющуюся воронку, наподобие воронки стригущего смерча, только теплую и лучистую, без мокрой грязи и отравы.

— Они будут с тобой говорить, дом Саади… ты можешь отвечать им, не открывая рот… но лучше спрашивай…

Вначале Рахмани услышал шорохи, они переросли в низкий, вибрирующий гул, в такт которому стало вибрировать все тело. Затем, очень скоро, гул распался на множество отдельных, слабых, пронзительных звуков. Так случается, если резко отворить двери в помещение, заполненное спорящими людьми. Общий невнятный шум голосов внезапно распадается на возгласы, смешки, кашель…

— О чем мне спрашивать? — Молодой воин сам не заметил, как заговорил, не разжимая губ.

Рахмани не мог отделаться от врожденного страха. Учитель много рассказывал о народе перевертышей, но в храмовой горе и во всем славном городе Исфахане не находилось человека, которому довелось побывать по ту сторону «глаза пустоты». От неведения передавали друг другу жуткие легенды, о чудовищах, запертых между мирами, о доверчивых путниках, затянутых в хаос линий и навсегда потерянных для родных. О дряхлых полумертвых стариках, найденных рыбаками в заброшенных пещерах, подле таких же обветшавших рисунков. Поговаривали, что эти, потерявшие разум, иссохшие люди в нелепых одеждах — такие же несчастные путники, провалившиеся сотни лет назад в «глаза пустоты» и с тех пор блуждавшие среди рваных нитей мироздания…

— Спрашивай, о чем хочешь… о самом главном для тебя… Нить цела, нас ведут.

— Кто это? Бесы?

— Мы не верим ни в бесов, ни в ангелов, дом Саади. Ты можешь считать, что это твой бог, если тебе так удобнее.

— Я не понимаю… — С каждой следующей песчинкой тревога отступала. Ничто не подсказывало ему, что следует ожидать опасности. Сияющий смерч рассыпался на части, со всех сторон воина окружало нечто, похожее на нежный пух, мерцающий, как мириады далеких звезд. В то же время, с ним говорили. Сколько Рахмани ни напрягал мозг, он не мог вычленить отдельной нити разговора, это было странным и пугающим. Чудилось, будто не один, а сотня мудрых Учителей произносили прямо в уши внятные, свежие и чистые истины. Он сам себе казался копилкой, бурдюком, туго раздувшимся от внезапных, незаслуженных знаний. Совершенно неожиданно он получил ответы на вопросы, которые мучили его с детства, но которые он стыдился задавать матери, отцу и уж тем более — Учителям. Причем ответы не явились к нему во внятной словесной форме, они внезапно обнаружились в глубине памяти, как нечто давнее, понятное и вразумительное, не требующее дальнейших толкований.

Он узнал, отчего птица, змея и волк не могут разговаривать на языке людей.

Он узнал, насколько далека от тверди Хибра рябая луна, и поразился этой истине. Он узнал, отчего она темна ликом ранними вечерами и ярко сияет в полночь.

Он узнал, отчего сын рождается похожим на мать, а дочь — на отца, и поразился, насколько сложно устроен человек. Он хотел спросить про уршадов, но получил ответ, который не смог объять разумом…

— Нить цела, дом Саади. Не шевелись, не дергайся, не открывай глаз.

Рахмани казалось, что каждая клетка кожи дрожит, что в каждый момент его трогают несколько дюжин настойчивых рук. Примерно так ощупывали лицо каждого новенького Слепые старцы, только присутствие Учителей внушало волнение, здесь же воина окружало тихое счастливое течение.

— Многие назовут это богом, дом Саади… Помнишь, я говорил, что уважаю твоих учителей, Одноглазых старцев не только за седины? Да, я взялся защищать твою спину потому, что твои учителя узнали бога. Они никогда не были тут, но сумели догадаться, что такое бог…

Сердце стучало молотом, кровь шумела в висках. Голоса то внедрялись в мозг острыми иглами, то рассыпались ворохом злобных окликов.

— Не сопротивляйся, дом Саади… это не люди и не бесы, это мысли тех, кто думает о тебе… когда ты вспоминаешь о своих друзьях или врагах, твои мысли точно так же мучают их тонкие тела…

Свет стал нестерпимым. Рахмани зажмурился изо всех сил. Его теребили, ощупывали, щипали, гладили, не стесняясь. Ничто не мешало дышать, ветер не шевелил ни волоска на голове, но Рахмани не мог отделаться от ощущения, что летит с безумной скоростью. Причем нить вела его не прямо, а по сложной кривой траектории. В Янтарном канале никогда не возникало подобных ощущений, там все происходило быстро и тихо…

— Что же такое бог?

Он продолжал общаться с сотнями и тысячами разумных сущностей. Это оказалось невероятно трудно, намного труднее, чем торговаться на базаре сразу с десятком продавцов. Здесь никто не навязывал свой товар, никто не предлагал лучшую цену и не тянул в свой шатер, но единожды зацепленная мысль оказывалась столь важной и интересной, что Рахмани сам метался из стороны в сторону, насилуя свой уставший мозг.

— Если бы я знал, что такое бог, — рассмеялся перевертыш, — я бы, наверное, давно покинул нашу несчастную твердь и поселился там, где моих детей ждет вечное счастье… Но долго здесь находиться нельзя, знания выжгут твой мозг изнутри, мои предки так и не научились… Наверное, бог — это верные ответы, которые ты можешь получить только здесь. Наверное, в твоей голове, дом Саади, тоже есть верные ответы, в которых кто-то нуждается…

— Да, да, да, это точно! — хотелось закричать Рахмани, поскольку в одну песчинку он прозрел и увидел, что именно так все обстоит на самом деле, и Учитель говорил о том же самом, только иными словами. Ну, конечно же, бог — это самый честный обмен, без денег и условий, когда каждый может получить из пространства то, что пожелает, а то, в чем нуждаются другие, они возьмут сами, без спроса, и никто не обеднеет…

— Вытяни руки, дом Саади… ты можешь удариться!

Возглас перевертыша прозвучал очень вовремя. Тьма сменила свет, в ноздри ударил запах гари, тело в мгновение ока обрело вес. Рахмани успел сжаться в комок за миг до удара. Он выпал из потолка в каком-то мрачном, загаженном помещении и с размаху грохнулся об пол. К счастью, руки и ноги погрузились на палец в слой остывающей золы. По спине снова больно ударили клетка и мешки с поклажей.

Он был свободен.

— Знаешь, что это? — Я показала мальчику шею, и он предсказуемо отпрыгнул.

Это было чертовски смешно. В наше время не часто встретишь человека, который хотя бы раз не видел кольчужного аспида. Новорожденного змееныша я таскала на себе и кормила молоком весь месяц Сева, пока не убедилась, что он принимает меня за мать. И я брала его с собой на четвертую твердь, чтобы не отвык от хозяйки. Такова уж их судьба — влюбляться навсегда в тех, кто их выносил из яйца, под мышкой. Конечно, иногда змееныши кусают хозяев, и тогда счет идет на минуты, удастся или нет быстро проглотить противоядие.

— Их разводят только в Горном Хибре, для защиты от кровососов. — Я нежно погладила малыша по теплому капюшону. Аспид сверкнул язычком и снова задремал.

— Ты… ты хочешь напустить его на?..

— О, нет. Кольчужный аспид слишком мне дорог. Кроме того, их не воспитывают для нападения. Для нападения хорош сиамский крейт. Зато с аспидом на шее можно не опасаться алчных упырей.

По гребню стены, лязгая железом, прошли часовые. Я схватила Ромашку за ворот и втащила в узкую щель между телег. В ноздри ударила смесь пряных ароматов. Палестинцы в огромных количествах везли тмин, шафран, нард и крокус. Соседняя повозка была доверху нагружена миртом. Неподалеку гомонили у костра неугомонные италики. Эти насквозь пропахли оливковым маслом. Сонные быки всхрапывали и жевали сено.

— Они так опасны? Ты говоришь о летучих мышах?

Толик Ромашка не прекращал меня веселить. Мы пролезли под повозками и юркнули в наше временное пристанище, узкую комнатушку на задворках резиденции. Смешная моя судьба не переставала меня удивлять. Я могла купить весь этот дом, с террасами и фонтанами, но ютилась в конуре у псарни. Анатолий разжег огонь и добавил зерен в курильницу. За стенкой пьяно смеялись соседи, это отдыхали от трудов слуги сегуна. Где-то плакал ребенок.

— Когда-нибудь, Анатолий, я покажу тебе этих мышей. Даже с выбитыми зубами и вырванными когтями они кидаются на всех, в ком течет горячая кровь. К счастью, они водятся только в Соленых скалах. Там привыкли каждый вечер развешивать ядовитые сети над дворами… Когда мы попадем на Хибр, я куплю для тебя яйцо аспида… А теперь нагни голову.

— Ты хочешь оставить его мне? — Ромашка напрягся, точно его уже укусили.

— Он тебе нужнее. Не бойся, я приказала ему охранять тебя. Расшнуруй ворот.

Аспид поворочался немного, привыкая к новому человеку. Ромашка застыл столбом, боясь вдохнуть глоток воздуха.

— Домина, я виноват… Кажется, когда началась драка с этими… викингами, я потерял меч и арбалет. Я забыл их там, у шатра.

— Забудь. Все, что происходит, — решено не нами. И запомни: дырявую лодку можно пустить на костер. Подай мне кожаный мешок.

— У нас говорят — «нет худа без добра», — вздохнул Толик.

— Пифия проснулась во дворце, — сообщила из своего укрытия Кеа. — Пока она спокойна, ее третье око спит. Но если ее что-то взволнует…

— Постараемся ее не волновать.

Анатолий справился с завязками мешка.

— Дай мне это… Осторожно, не трогай ремни!

По стене заплясали отсветы факелов. По мощеной мостовой шагом проехал конный патруль. Из дверей игорного дома повалили пьяные. Полотнище на узкой двери нашего жилища заколыхалось.

— Что это?!

— Это уруми вищаль… Осторожно развязывай, ты можешь отрезать себе кисти.

— Гибкий меч! — ахнул Толик, когда до его неторопливых мозгов дошло, что же именно он держит в руках.

— Помоги мне опоясаться… нет, не так. Держи лезвие рукавицей, а я буду поворачиваться… Помнишь, ты возмущался, почему я предпочитаю школы страны Бамбука? Когда ты прекратишь изумляться всякой очевидной вещи, когда освоишь мантры, тогда, вероятно, сумеешь стать достойным воином. То, чем заняты желтокожие мастера в школе Хрустального ручья, известно в стране Вед уже тысячи лет. Я сказала, что тебе надо освоить искусство занимать обе руки. В стране Вед это мастерство называется Иратта Валь, и было известно мастерам за сотню поколений до того, как в стране Бамбука научились ковать железо. А вот это, твое любимое… называется гхадхам, тяжелый двуручный меч. Ваш любимый спадон родился на двести поколений позже.

— Тогда зачем ты вообще говорила о яп… о стране Бамбука? И зачем учила меня их приемам?

Я закрепила лезвие уруми бронзовой фибулой, поправила верхнюю рубаху.

— Потому что у нас мало времени. Ты не освоишь даже начальные мантры. Теперь дай мне тот мешок. Чего ты онемел? Ты не видел женской груди?

— Видел, но… извини. Я никогда не встречал таких татуировок. А зачем мне мантры?

Я только вздохнула.

Как я могла объяснить этому наивному, доверчивому человеку, что есть знания, обладание которыми не приносит ничего, кроме бед? Даже мой уснувший супруг Зоран и мой любимый ловец Тьмы Рахмани не имели представления о том, что я делала в стране Каналов, называемой еще Южной Кералой или землей кшатриев! Ведь приемы древнего искусства подарил кшатриям сам Шива Натараджа. Он собрал мудрость войны в четырех ведах и развил эту мудрость до шестидесяти четырех ветвей. Ко многим из этих ветвей можно прикоснуться лишь в тайных заколдованных мандирах, а чтобы изучить все — не хватит жизни.

Мудрые Красные волчицы отправляли меня к старцам Кералы не однажды, в нежном возрасте, до того, как сослать девочек в страну торгутов. Я плохо помню, как текли дни, помню лишь суровое лицо моего ашана, словно вырезанное из красного дерева, и его худые, изрезанные шрамами голени, которые надлежало целовать каждое утро перед занятиями. Ашан принадлежал к почтенному роду браминов, посвятивших себя темной богине Кали. Ашан учил детей Калари-паятту, и его отец учил, и прадед его прадеда занимался только этим. Глупый Толик Ромашка спрашивал меня, отчего я ссылаюсь на мастеров страны Бамбука, а не на истинных мастеров боя? Как объяснить ему, что настоящий кшатрий никогда не стремится к драке, что для кшатрия любая драка, в которую он ввязался, это уже поражение, и неважно, что все враги будут убиты… Совсем не так рассуждают мастера Хрустального ручья, ведь для них главная доблесть — это честь в бою…

Так повторял мой ашан, повторял ежедневно, пока не стало казаться, что слова его и молчание, и поклонение статуям божеств, рассевшихся вокруг бойцовской арены, — это главное в учении Калари, а вовсе не навыки схватки.

— Есть лев, есть боевой слон, есть бешеный конь, есть кобра и буйвол, — повторял ашан, а мы покорно внимали, рассевшись в круге на пальмовых листьях. — Каждый из зверей рождается со своим знанием, но никогда не учится. Кшатрий наблюдает и берет себе лучшее. Я научу вас садхакам для рук, для ног, садхакам прыжка и садхакам для всего тела. Собрав воедино все, что от рождения доступно каждому зверю, вы приобретете сиддху…

Маленькая волчица мало что понимала, но впитывала, как губка парфюмера впитывает ароматы отжимаемых розовых лепестков.

— Вы никогда не обретете сиддху во всем ее совершенстве, — наставлял ашан, замерев на одной ноге, и мы послушно раскачивались на своих тоненьких ножках, пока не падали от усталости. — Чтобы стать быком и львом, змеей и пардусом, вы будете каждый год возвращаться сюда. Но начнем мы не с прекрасных стальных ножей, начнем мы с пальцев и чашек для Аюрведы…

Это я помню. Вкусные тягучие масла, которые мы смешивали, бесконечную скучную работу по приготовлению лечебных ванн и не менее скучную боль в суставах, когда приходилось надолго замирать в неудобных позах.

Мандир, где нас мучил почтенный ашан, находился высоко в горах. Чтобы попасть в зал Поклонений, следовало спуститься по ступеням в воронку, глубиной примерно шесть локтей. Там, на каменной решетке, мы ежедневно сами меняли пальмовые листья. Каждый вечер после занятий наш пот стекал ручьями по этим листьям. С юга за нами следила каменная Дурга, с севера — мудрая Бхавагати, с востока огненными глазами пожирала восьмирукая Кали, а на западе улыбался вечный Шива. Мы кланялись алтарям, целовали прах, читали мантры, а потом…

— Раз в год ты ездишь в закрытые храмы? — Глаза лекаря Ромашки восхищенно блестели в полумраке.

— Шестнадцать дней подряд я делю время бодрости на четыре части. Первая часть — Аюрведа, я растекаюсь под пальцами и под пятками жриц. Затем идет «время на коленях» — самое важное время, когда мы сообща молимся. Затем наступает «время ног», когда мастера усердствуют в боевом искусстве, не отрываясь от земли. И лишь к вечеру, когда полыхают факелы, лучшие достигают сиддху… это «время полетов».

— Черт побери… вы летаете там? Хотел бы я на это взглянуть. Ты мне покажешь?

— Я не шут из балагана. Твой интерес мне кажется нелепым.

— Я пытаюсь понять, что вами движет?

— Что мной движет? Ты уже задавал этот смешной вопрос.

Анатолий помог мне завязать пояс. После чего я села на циновку, взяла аруваль, устрашающий серп богини Бхадракали, и нежно положила справа от себя. Обоюдоострый парасу положила на почетную подушку слева от себя.

— Если хочешь помочь, подойди. Помоги мне закрепить катар.

При виде незнакомого оружия Толик возбудился, как деревенский мальчишка. Ему понадобилось время, чтобы уяснить, как крепятся на запястье ремни. На меня тоже действует возбуждающе, когда два острия облегают кисть, а одно проходит между пальцами. Если низко раскатать рукав, «вилка» практически незаметна. Я разожгла походную курильницу и успокоила дыхание.

— Может, ты все же возьмешь меня с собой?

Кеа в корзине прыснула, едва не подавившись манговой костью.

— Ты не готов. Когда-нибудь ты освоишь «верумкаи», я верю, что освоишь… и я возьму тебя с собой…

— Что такое «верумкаи»?

— Это бой безоружного с вооруженными.

— Почему ты не используешь магию? Ты же умеешь…

— Пифия найдет меня по запаху магии. Я выпущу наружу все мысли. Они будут считать, что здесь побывал голем.

— Ты собираешься драться с охраной? Но их слишком много…

— Ты снова все забыл, лекарь! — Я легонько шлепнула его по носу. Мой аспид на шее у Ромашки зашипел. Они все жуткие сони, кольчужные гады, и не выносят резких ударов. — Ты забыл слова дома Саади, а он не произносит лишних слов! Дом Саади десять раз повторил тебе, что на войне нет правил и нет чести. Есть только победа и поражение. Ты не выйдешь против слона с оттаколом, ты заранее выроешь яму, а затем выстрелишь ему в глаз ядом. Тогда ты победишь слона, и это будет главным. А не честь и правила. Древние кшатрии, если видели убегающего врага, кричали ему: «Тиштха!» — это похоже на приказ замереть. Воины Южной Кералы считали, что лучше умереть, нежели покинуть поле боя. Также они никогда не били врага в спину и не преследовали его. Мой ашан говорил, что кшатрий либо побеждал, либо погибал в бою.

— Это… это круто. Почти самурайский кодекс.

— Это довольно глупо. Именно поэтому Красные волчицы посылают девочек в страну Бамбука, к торгутам, и не только… Чтобы молодые волчицы усвоили это правило — нет правил, когда противник сильнее тебя! А теперь покинь меня. Мне требуется уединение. Будь рядом и никого не подпускай к нашей комнате.

Ромашка учтиво поклонился. Постепенно он начал приобретать хорошие манеры. Выходя, он держался слишком прямо, наверное, боялся потревожить аспида. Я знала наверняка, что мой выкормыш успеет убить одного, а то и двоих врагов, если они внезапно набросятся на спящего Анатолия.

Уруми-вищаль пел, обнимая меня за пояс. Он соскучился по крови.

Возле четвертых по счету медных ворот Саади остановился, сделав вид, что интересуется шелками, развешенными под навесом. Подскочил продавец в пестрой квадратной тюбетейке, с раздвоенной кудрявой бородкой. Залопотал на аккадском, подозрительно поглядывая на платок, закрывающий лицо огнепоклонника. Девочка Юля, едва не повизгивая от восторга, трогала роскошные ткани. Рахмани следил за воротами. Золотые быки и фениксы чередовались поверх бронзовой оплетки. В углу громадной створки, способной пропустить сразу двух слонов, имелась узкая калитка. Паломники, жрецы, нищие дервиши стояли в очередь, чтобы попасть во внутренний город. Многих стража разворачивала обратно. Они не унывали, пошатываясь, брели по обжигающим каменным плитам к соседним воротам, надеясь там попытать счастья.

Стена была сложена из больших кирпичей, через каждые десять рядов проложенных тростниковой замазкой. По верхотуре неспешно бродили патрули, постукивали копьями. Внизу, у подножья стены, громоздились сотни лавок, меняльных контор, весовых, алтарей мелких божков, опиумных курилен. Золоченые створки то и дело распахивались перед богатыми паланкинами халдеев, перед процессиями урчалу Входящих-в-дом, те шествовали с сановной чванливостью. Их умащенные завитые волосы были уложены крупными локонами, на золотых гребнях и перстнях сверкали изумруды и топазы, парчовые одеяния стоили как сотня буйволов. Мушкенумы в желтых шароварах рысью проносили в ворота носилки со знатными дамами, те по пути в целлу горстями рассыпали серебро, оставляли за собой шлейф пахучего мирта и лаванды.

И тут же, у ног любимцев Мардука, бедняки спали прямо на земле, укрывшись соломой. Спали те, кто считал счастьем уже добраться до города тысяч языков и прикоснуться к его плитам. Рахмани приходилось передвигаться с удвоенной осторожностью. Теперь он не только защищал девушку, но и опасался очередного удара в спину. Каждый из завшивевших нищих мог оказаться убийцей…

Убедившись, что проход охраняет именно тот человек, который нужен, ловец неторопливо двинулся дальше. Юлька семенила следом, старательно укрывая лицо и звеня золотыми браслетами на лодыжках. Вокруг бесновался и вопил торговый люд.

В воротах ловец вложил в руку стражнику монету, быстро произнес несколько слов на персидском. Бородач с копьем вздрогнул, быстро огляделся и погладил ловца по предплечью.

— Аша Вашихта, слава тебе!.. Лучший ученик Исфахана жив… Тебя не узнать под этим платком. Проходи быстрее, всюду полно глаз.

— Эта женщина со мной.

Стражник толкнул калитку, скрытую в громадной бронзовой створке, пропустил обоих путников во внутренний город. Идущим следом знаками велел подождать. Внутри, за внутренней стеной, мгновенно стало тихо, словно в уши кто-то напихал ваты. Рокот человеческого прибоя едва долетал сюда, в тень финиковых пальм и огненных цветов, гордости царицы. Под тенью высокой кирпичной стены, казалось, чуть полегче дышится. Редкие фигурки служителей двигались почти бесшумно по роскошным мозаичным плиткам. Юлька ахнула — здесь целые улицы были покрыты мозаикой! И никаких ослов, буйволов, обезьян и прочей скотины!

— Тебя искали, дом Саади, — прошептал стражник-парс, придерживая изнутри тяжелую калитку. — Тот, к кому ты идешь, говорил о том, что ты придешь сегодня.

— Он всегда знает заранее, — ловца слегка передернуло. — Ему все известно. Но я иду не по своей воле. Меня послали Красные волчицы.

— Лучше бы ты туда не ходил. Это стало еще опаснее…

— Не опаснее, чем прежде. И это не для меня.

— Для нее? — Стражник отшатнулся от Юли, словно его пытался поцеловать прокаженный. — Молчу, молчу, дом Саади… Пусть защитит ее Всевышний.

— Кто меня искал?

— Люди, переодетые младшими мастерами Ремфана… но это были люди султана. Скорее всего, убийцы из тайного ордена Мучеников. Я видел у одного из них татуировку. Меня они не тронули, они были там… но и там ничего не добились.

— Спасибо тебе, и хвала Астарте, что ты здесь.

— Ступайте, ступайте, я не могу долго держать ворота на замке. — Бородач подхватил бочонок для пожертвований и отворил калитку навстречу галдящей толпе.

— Дом Саади, это был ваш друг? — Красная волчица с упоением разглядывала зубчатые стены и бамбуковые мостки. По мосткам непрерывной чередой, как черные мелкие муравьи, поднимались полуголые носильщики с соломой и готовыми кирпичами. Щекастый мальчишка размеренно колотил в барабан. Другие мальчики в квадратных ямах месили ногами раствор.

Город строился непрерывно.

— Он больше, чем друг. Мы с ним одной веры.

— А если бы он не стоял на воротах?

— Нас бы не пропустили. Во внутренний город могут попасть только халдеи. Служители храмов и жители города. Но жители — только за деньги. Но не праздные гуляки, вроде нас. Даже нет смысла переодеваться, у стражников нюх, как у лучшей охотничьей собаки. За эту стену не заходит даже македонский сатрап. Никто не посягает на сон и размышления богов.

— И как бы мы туда попали?

— Нам пришлось бы идти в игорный дом.

— Зачем?

— Точнее, мне пришлось бы идти. Женщин туда не пускают… — «И слава всем богам!» — подумал про себя Саади. — В игорном доме я напоил бы пивом охранников, нашел бы того, кто согласен за пару монет отворить калитку. И мы бы прошли… Поворачивай, нам сюда. И прошу тебя, молодой особе непозволительно так прямо смотреть в лица мужчин. Это оскорбительно… — Ловец замолк, обнаружив, что в очередной раз вещает в пустоту.

Юная волчица, задрав голову, наблюдала за ритуалом смены жреца-омывателя. На второй ступени зиккурата ночные и дневные жрецы менялись одеждами. Смена слуг Мардука не прекращалась никогда.

— Смотрите, дом Саади, они забрали с собой женщину, с мешком на голове. Ее зарежут, да?

— Нет… точно неизвестно. Знаю, что каждую ночь все покидают покои бога Мардука на верхнем этаже башни. Но туда приводят девушку, которую бог выбрал из толпы. Одна девушка должна там провести ночь. Потом ее отпускают.

— Как же он ее выбирает, если бог не настоящий?

— Выбирают уригалу-посвятители. Это особая каста жрецов, у них есть тайные символы, по которым следует искать женщину на ночь владыке. Ищут везде, кроме кварталов македонян.

— Так здесь, в Вавилоне, тоже хозяйничают греки?

— Город собирались переименовать в Александрию, но тогдашнему сатрапу больше понравилось в Урре. Теперь от города Урр не осталось прежних могучих стен и роскошных городских бассейнов.

— Это… это башня, чтобы забраться на небо?

— На небо? — Рахмани посмотрел на юную волчицу с опаской. — Для чего лезть на небо?

— Ну как же… я читала про Вавилонскую башню. Все про нее читали, и это… картина есть.

— Картина? — нахмурился ловец. — Кто мог написать город, от которого на вашей тверди осталась пара камней?

— Зачем эти зеркала? — Девушка снова его не слушала. Она едва не подпрыгивала, указывая на верхнюю площадку башни.

— Ими умеют пользоваться лишь настоящие халдеи Ханаана. А не те, кто только называет себя так.

— Кто такие халдеи?

Ловец вздохнул. Любопытство ведьмочки вполне искупало ее невежественность.

— Жрецы. Каста великих наследственных жрецов, построивших когда-то первый зиккурат.

— Вот эти вот башни?!

— Да. Халдеи смотрели в небо и чертили карты светил. Они верили, что светило дневное и ночное, а также прочие небесные тела — это божества, которым уготовано рушить судьбы и вдыхать новые жизни. Они верили во многих богов, но главное — они верили в тех богов, которых подарили им мои предки.

— Твои предки? Дом Саади, а разве твои учителя… они тоже следят за Луной?

— Мои предки первыми на Хибре побратались с огнем. Это случилось тысячи лет назад. Парсы были первыми, кто понял, что надо поклоняться Короне. Но халдеи принялись распутывать узлы там, где их нет. Они обозвали добрые светила Молохом и Иштар и признали их власть над всем — над дыханием смерчей и дыханием последнего лягушонка… Идем, нас ждут.

— Туда? — Юля замерла у нижней ступени величественной лестницы. Этот зиккурат был вчетверо меньше великой башни, но тоже выглядел внушительно. Каждая ступенька приходилась волчице выше колена. Чтобы взобраться даже на первый ярус, пришлось изрядно попотеть на жаре. Наверху, в начале следующего грандиозного пролета, поджидали две неподвижные фигуры. Двое голых по пояс бронзовых мужчин, одетых в синие запашные юбки. Всем своим видом они давали понять, что никого не пропустят выше. Кроме того, вместо жалкого деревянного копья каждый служитель бога держал жутковатую сариссу с крюком на конце и укрепленным черепом.

— Мне велено говорить с жрецом — главным кравчим. — Саади преклонил левое колено и потянул Юльку за собой. — Мы принесли добрые новости и нижайшую просьбу.

Ждать пришлось долго.

Наконец заскрипела невидимая дверь. На следующем ярусе башни показались двое — высокий, очень худой мужчина в красном одеянии и жилистая старуха с надрезами на лбу, дырами в зубах и живой змеей на плече. С ее кожаного пояса свисали десятки ключей.

— Я принес слова Красной волчицы Айноук и Красной волчицы Кесе-Кесе. Они просят дать имя этой девочке. Она тоже волчица, но мир пока закрыт от нее. Мы привели дюжину детей для вашей школы. Мы привели оборотней для услаждения того, кого не называют…

— Покажи ее лицо, — скрипнула ключница. — Как прекрасно, что ты жива, волчица. О-оо, какой прелестный цветок в твоих объятиях…

— Даже не вздумай, — оборвал Саади поток ее отравленного меда. — Эта девочка предназначена в жены Бэлу. Или ты хочешь, чтобы тебе это же объяснили жрецы?

— Она носит дитя. — Женщина с разрезами на лбу ухмыльнулась Саади жуткой рыбьей улыбкой. — Если дашь мне мину серебра, я убью его. Твоя простушка ничего не узнает.

— Что она говорит, дом Саади? — Юная волчица схватила ловца за рукав. — Почему они хохочут?! Что они хотят?!

— Они говорят, что ты родишь сына. Твоему сыну сейчас не больше двадцати дней. — Рахмани с удовольствием смотрел, как у девочки отвисла челюсть.

— Но… это никак. Нет, это нереально. — Она решительно тряхнула копной запылившихся волос.

— Разве ты не впускала в себя лекаря?

Юлька покраснела.

— Это… это черт знает что. Дело не в Толике. То есть, я хочу сказать, дело, конечно, в нем, просто… просто мне врачи говорили, что я никогда не смогу. Вообще никогда. У меня операция была, спайки и внематочная…

— Кажется, ты недовольна? — нахмурился ловец Тьмы. — Клянусь Ормаздой, если ты недовольна подарком Великой степи, это можно легко устранить. На Великой степи часто рожают женщины, которым на Зеленой улыбке предрекают пустое чрево.

— Не надо, не надо ничего устранять… — встрепенулась Юлька.

— Где подарки волчиц? — каркнул тощий старик.

— Они на дворе у хромого Хасступи. — Рахмани протянул жетон и ключи от клеток. — Хромой Хасступи знает, что за рабами приду не я.

— Ступайте за мной. — Жрец в красном ухмыльнулся половиной рта. — Так мать Айноук еще жива, хе-хе? Жаль, что не пришла сама, я бы ей напомнил славные деньки…

Бормоча, он первый шагнул на ступени узкой темной лестницы. Стало прохладно, а вскоре свет Короны погас. Трижды ключница отзывалась на вопросительные возгласы стражей, прежде чем загреметь во мраке засовом.

Наконец они пришли. Саади еле сдержал возглас удивления. Подземные покои, спрятанные под основанием скромного зиккурата, блистали почти царской роскошью. Ловец Тьмы уже знал от Матерей-волчиц, что здесь окопался тайный орден жрецов Бэла или Молоха, как его шепотом именовала чернь. Как все тайные ордена, они были богаты и неуязвимы. Их богатство и неуязвимость зиждились на простом очевидном основании — Бэл отсрочивал смерть тем, кто приносил вместо себя детей…

— Фалангам македонян никто не может противостоять, — даже не повернувшись к вошедшим, продолжал свою речь молодой аристократ со злым, стянутым шрамами лицом. — Из Пеллы пришел приказ о новом наборе ассирийцев и парсов. И снова для службы фалангитами.

— Я слышал, что папские рыцари на Зеленой улыбке испытывают новые паровые машины, — отвечал молодому степенный толстяк. — Они строят их из дуба и бронзы, а снаружи обшивают шипастой броней. Ничто не может противостоять им…

— Если высокий иерарх позволит… — заговорила женщина в полосатом халдейском одеянии, — я буду счастлива развеять заблуждение, в которое ввели вас недобросовестные шпионы.

— Вот как? — Толстяк едва не поперхнулся розовым чаем. — Говори.

— Эти паровые машины хороши на тверди Зеленой улыбки, но бессильны на Великой степи. Если начнется война…

— Это верно, — поддакнул молодой. — У них даже порох горит хуже. Иногда их пули можно поймать зубами.

— Что же ты предлагаешь? — по-прежнему, не замечая Рахмани, осведомился толстяк. — Я полагаю, если у тебя в запасе столько разумных возражений, должно быть хоть одно дельное предложение.

— А что если просто прикончить несколько наместников? — Чавкая бананом, из-за колонны выполз горбун в лисьей накидке. На его жезле сверкал глазами рогатый змей Мардука.

— Тогда Дельфийская амфиктиония выберет нового автократора, и они пойдут сюда войной, — язвительно рассмеялся юноша. Он поднес к губам бокал из темного стекла и сделал несколько глотков. На его тонких пальцах играли перстни. — Они сроют город и утопчут песок.

— Значит, выхода нет? Ничто не может изменить положения? Империя будет гнить, а мы — вместе с ней?

— Выход есть, высокий иерарх. — Рахмани привлек к себе общее внимание. — Я знаю, что способно вернуть величие Вавилона.

— И что же?

— Эта девочка. Она принесет Баалу живого уршада.

— Тссс… тихо. Не спугни стражу…

Саади почти сразу узнал место, где они с Кой-Коем выпали из Плоского мира. На фоне абсолютно черной стены проступали более светлые контуры полукруглых арок. Крысы, ящерицы и упыри с писком прыснули в стороны, когда Кой-Кой поджег факел.

— Подожди, дом Саади, я должен стереть рисунок…

Когда охотники, отплевываясь от паутины, выбрались наружу, над Проклятым городом раскрыла крылья ночь. Громадную рыночную площадь освещали лишь Смеющаяся луна и несколько костров. Торговля не затихала даже в ночные часы, вокруг костров крутились десятки подозрительных личностей, из шалманов доносились визгливое пение, стук костей и пьяный хохот. Посреди площади, на куче отбросов, пировали псы и летучие ящеры.

— Куда дальше?

— Неподалеку я видел заброшенный храм. Нам подойдет как нельзя лучше. Там мы поспим, а утром устроим засаду.

— А как быть с бронзовой стражей? — Рахмани поежился, представляя, каково провести остаток дней на поясе у циклопа.

— Стража давно сменилась. — Перевертыш во тьме сверкнул улыбкой. — Там, где мы были, у нас украли немного времени… Осторожно, здесь вода!

Саади оглянулся. Декорация опять поменялась с неуловимой быстротой. Устраивать засаду предстояло внутри разрушенной церкви. Неизвестно, кому возносили жертвы прежние прихожане, поскольку все внутренности храма давно пожрал огонь. Кой-Кой заявил, что лучше места для охоты не придумаешь, особенно учитывая, что храм стоял посреди вонючего пруда, на острове, заросшем чертополохом. Ближайшие к пруду дома, как по команде, отвернулись, не оставив в задних стенах даже маленького окошка.

Все четыре маковки храма опасно наклонились, в разбитых оконных проемах селились мелкие ночные хищники, зато под самой крышей, на стропилах, оставалось достаточно места для сна.

— Почему бы нам не поискать ночлег в более приличном месте? Я не могу спать, когда вокруг, в темноте, кто-то постоянно шастает, — пожаловался огнепоклонник. — Кроме того, здесь воняет. И кто-то стучит! Зачем они стучат ночью?

— Потому что свет здесь не означает безопасность. — Кой-Кой протянул Рахмани кусок вяленой оленины. — Постарайся отдохнуть сейчас. Стучат резчики по камню, не успевают днем.

— Ты уверен, что Трехбородые прилетят сюда?

— Не уверен. Но они почуют наживку, это точно.

На сей раз, после восьми протяжных гулких ударов вовсе не наступило утро. Луна моментально закатилась, а на смену ей из жадного мрака в зенит вылезло иное светило. Крошечное, голубое и косматое, ничем не напоминающее любимую Корону. Сразу стало значительно холоднее, а из пруда, окружающего церковь, с утробным журчанием ушла вода. На какое-то время в Проклятом городе воцарилось солнце иного мира и принесло с собой свои временные законы.

— Проснись, дом Саади. Начинаем… Ты помнишь, что делать?

— Да, Учитель мне объяснил.

При свете огнепоклонник разглядел унылую площадь, покрытую следами кострищ. Между ними белела плоская поверхность валуна. На валуне сидел тот, кто не давал спать всю короткую ночь. Безусый конопатый парнишка в грязных ободранных штанах, с железным инструментом, похожим на долото. Еще у паренька имелся приличных размеров молот, которым он колотил по долоту. На поверхности валуна потихоньку появлялись ряды символов. Пока Кой-Кой занимался подготовкой к охоте, Саади пытался прочесть непонятную клинопись. Впрочем, на клинопись это мало походило, но и русские буквы угадать оказалось сложно. На конце каждой вертикальной и горизонтальной палочки резчик особым загнутым инструментом выбивал загогулинку, вроде колечка. От этого буква приобретала незнакомый вид, а письмо в целом становилось совершенно нечитаемым. При этом белобрысый мальчишка вполне сносно изъяснялся на «великом и могучем».

— А что это за знаки? Это не по-русски. Не могу прочесть.

— Глаголица, — коротко глянул Кой-Кой. — Меня и не проси. Говорят, это все хорватские монахи сочинили.

— Сам ты монах, — неожиданно обиделся юный резчик. — Это из земли святой глаголы, их стараниями…

— А что ты пишешь? — спросил парс, гордясь, что почти свободно изъясняется на славянском диалекте.

— А восхваление горыну, буянцами заказано для капища-то… «Сие есть змей зело грозный. Летит с быстротою молнии, а из пасти его пар горячий извергается. Ежели укусит, человек заживо гниет. Также хитростию превеликой отличается. Ежели его заклинатель флейты музыкою чудесною одурманить вознамерится, горын дабы игры музыкальной не слышать, так сворачивается, что одно ухо к болоту прижимает, другое же хвостом себе затыкает…»

— Дом Саади, больше нет времени болтать! — Перевертыш потянул парса в сторону разбитого храма. Внутри Саади вспорол мешок. Кошмарное содержимое вывалилось на мозаичный пол. Слепые старцы и Властелин пепла не обманули: на полу жалобно моргали глазами шесть живых человеческих голов, все с зашитыми губами и вдавленными во лбы печатями молчания. Учитель предупреждал Саади, что зрелище предстоит не из приятных, что головы будут не просто живые, но сохранившие души и мысли. Ведь именно так выглядит самое изысканное лакомство бесов в Проклятом городе…

— Быстрее, дом Саади, они привлекают всю шваль этого города.

Рахмани испытал гадливое чувство, словно он, сообща с отродьем дэвов, причастился человеческой крови. Однако иного способа подманить существо, способное оторвать от земли трехпалубный драккар, Слепые старцы не знали.

— Зачем бесам головы?

— Это мне неизвестно. И не желаю знать, что они делают с ними. Во всяком случае, не едят, пищи им хватает. Быстрее, дом Саади, я пока растяну клетку.

Черное колдовство, крайняя степень черного колдовства… это обряды с трупами, некромантия.

Сдирая со лба первой головы печать молчания, Рахмани отчетливо представил, что сделали бы с ним и со всеми мудрыми наставниками слуги султана Омара, если бы хоть кто-то заподозрил их в дружбе с нечистыми силами… Не спасло бы и заступничество Продавцов улыбок.

Однако мудрый Учитель не забывал повторять, что нет добра и зла отдельных, подобных грушам, сорванным с дерева.

Первая голова, лишившись нити на рваных губах, тут же принялась раскачиваться и жалобно бормотать на неизвестном ловцу наречии. Это была довольно привлекательная еще, хоть и немолодая женщина, скорее всего — из богатого сословия. В ушах у нее сохранились тяжелые золотые серьги с рубинами.

— Поторопись, дом Саади. Их запах уже почуяли.

Что-то стремительно ворвалось через боковое окно и с такой же скоростью исчезло.

— Дьявол! Я не успел…

— Ничего страшного, дом Саади, теперь он не уйдет. Он почуял свое лакомство.

— Это был Трехбородый?

— Будем надеяться, что он, — уклончиво ответил Кой-Кой.

Вторая голова заплакала еще жалостливее и заговорила на латинском южных италиков, это наречие Рахмани немного понимал. Совсем молодой юноша умолял убить его, сделать хоть что-нибудь, но не оставлять в таком положении.

Голубой свет Короны втек в залы храма сквозь разбитые витражные окна. Только теперь, к своему стыду, Саади разглядел, что его проводник весь в крови.

— Храни нас Всевышний! Кой-Кой, ты ранен?

— Не беспокойся, меня не успели укусить, это главное. — Перевертыш сбил замок на клетке, она с тихим скрипом начала разворачиваться, выпуская из сложного, запутанного нутра все новые и новые серебряные нити. Не прошло и меры песка, как скромная клетка превратилась в крепкую объемную паутину, захватившую пространство от пола до купола.

— Убей меня, умоляю…

— Заколи меня, солдат, прошу тебя!

— Они забрали мое тело! Боже, они забрали все — и руки, и ноги…

Рахмани старался не слушать, но ноющие голоса назойливо лезли в уши.

— Что тебе надо от меня? Ты — чародей?

— Отдай мне тело, я еще так молода, пощади меня…

На сей раз в залу ворвались сразу два беса. Саади вскочил, но недостаточно быстро. Он даже не успел заметить, как выглядели эти существа. Один из Трехбородых стрелой взлетел к куполу и выпорхнул через одну из дыр в крыше. Серебряная паутина зазвенела, титанические кольца сжались, как живые мускулы, но посланец Плоского мира уже сбежал. Только мусор и куски замазки посыпались на головы охотникам.

Второй демон, махнув прозрачным раздвоенным хвостом, пролетел у самого пола. Парса на мгновение обдало холодом, волосы встали дыбом, но…

Клетка снова не успела, либо бесы оказались слишком умными. Одной из плачущих голов не стало, но клетка не свернулась вокруг беса. Пропала крайняя голова из тех, что Рахмани расставил полукругом вдоль потрескавшихся колонн.

— Не шевелись, дом Саади… — одними губами произнес Кой-Кой. На всякий случай, сам он обернулся небольшим мраморным изваянием.

Время тянулось томительно долго. Корона поднималась все выше, пятна на стенах и полу подкрадывались к сидящему в засаде, охотнику. Стало слышно, как в ров, окружающий забытый храм, с бульканьем вернулась вода. Послышались цокот копыт, мычание…

Внезапно титаническая паутина вздрогнула. Рахмани, как и прежде, ничего не успел предпринять. Две головы пропали с жалобными воплями, но на сей раз ловушка сработала. Волшебные прутья клетки стремительно сократились, обволакивая и укутывая нечто длинное, сильное, похожее на рыбу и на птицу одновременно…

— Дом Саади, хватайся!

Но Рахмани уже прыгнул, уже повис всем телом на крайних серебряных загогулинах, то ли ручках, то ли замках чудесной ловушки.

Резкая боль проколола сердце, в церкви потемнело, точно наползла грозовая туча. Трехбородый отбивался бесшумно, скорее всего, он даже не заметил малявок, посмевших посягнуть на его свободу. Он сражался не с людьми, а с могучей ворожбой гиперборейцев, создавших уникальный ловчий инструмент.

Несколько мер песка Рахмани волокло по мозаичным полам следом за клеткой. Паутина на ходу продолжала сжиматься, округляться, постепенно принимая форму рядовой клетки для разведения птиц. Трехбородый попытался вырваться в окно, но серебряные нити обросли крючками и надежно зацепились. Тогда бес потащил Рахмани к широкому дверному проему, но и там ловчая сеть оказалась умнее.

Перевертыш прыгнул наперерез, повис у огнепоклонника на ногах. Дальше их носило и швыряло вместе. Они не удержались от вопля, когда бес потащил их вертикально вверх, мимо стропил, к трухлявому куполу. Затем они ободрали боками остатки изразцов на вершинах колонн, а внизу тормозили животами о крошево из плитки…

— Ты цел, дом Саади?

Несколько песчинок охотник не соображал, кто его зовет. На губах выступила кровь, кольчуга порвалась в трех местах, локти, ладони и колени превратились в открытые раны.

— Мы… Кой-Кой, неужели мы упустили его?

В левом кулаке, побелевшем от напряжения, Рахмани сжимал ручку изящной серебряной клетки. Под ажурным куполом клетки покачивались позолоченные качели. На первый взгляд казалось, что внутри пусто, но только на первый взгляд.

— Не суй туда пальцы, воин. Он выпьет тебя через самый тонкий сосуд. Очень сильный Трехбородый, у тебя будет лучший корабль. Ты поймал его, воин. Теперь дело за малым.

— Что еще? — испугался Рахмани. Он хотел встать, но снова плюхнулся на пятую точку. Ноги не держали его.

— Сущая ерунда, дом Саади, — осчастливил шоколадный человечек. — Надо догнать мельника, чтобы он вывез нас обратно. Затем надо уговорить Властелина пепла, чтобы не убивал нас на обратном пути. А дальше — легко. Найти бревно и вплавь добраться до берега. Если повезет, нас подберет рыбацкая лодка.

— А если не повезет?

— Тогда мы замерзнем и утонем, — успокоил проводник.

Несколько песчинок я просто смотрела на пламя свечей. Поскольку я не могла себя заставить не думать о погибшем Зоране, я разрешила себе эти мысли. Но я разрешила себе думать только хорошее. Дом Ивачич был достойным человеком и честным мужем, во всяком случае, по обычаям его народа. Я испытала счастье с ним. Хотя до сих пор не умею нарисовать счастье. Рахмани говорит, что Слепые старцы могут нарисовать что угодно своими перьями на серой паутине… Наверное, они умеют нарисовать счастье…

— Ом нама, ты, чья сущность есть знание совершенное… Гурунатан, проливающий истинный свет… Брахма-наспати, прими мою жертву, прими мою молитву… о, Бхагаван нерожденный…

Я нанизывала мантру на мантру, почтительно и усердно повторяя имена Дэви и грозного Шивы… Я вспоминала самые лучшие месяцы моей жизни в закрытом мандире Кали. Там никто меня не бил и не понукал… Во мне расцвело и вспыхнуло утро второго возвращения в Южную Кералу. Много лет спустя, после первой встречи с Рахмани, после хинского плена, после женской каторги в храме Сурьи. Я снова у скрытого входа в мандир. Напротив — в простой белой курте стоял мой ашан. Невысокий, щуплый и совсем не похожий на бесстрастных, горделивых сенсеев, которым мне приходилось кланяться три года подряд. Почти не постаревший за годы. Я провела наматкад, поклонившись поочередно храму, божествам и ашану. Мы снова и снова постигали мудрость ваджра-мукти.

— Ты, Чакравартин, вращающий колесо рождений, помни и принимай меня… Ты — чи, ты — шамбари, ты — шикван, прими и помни меня…

Долгие века в моей стране война оставалась уделом особого сословия — кшатриев. Кшатрии учились воевать, прямо глядя врагу в лицо, без коварных ухищрений и атак со спины. Ашан учил нас стилю вайра-мукти, бронированного кулака, но совсем не уделял внимания иезуитской хитрости, которой так гордились в стране Бамбука. Вайра-мукти разделяет левую и правую половины тела. Пока правая рука превращена в бронированный кулак, левая точно бьет в точки боли, либо наносит замедленные смертельные повреждения.

— Ты наносишь удар в живот противника, но метишь не в него, а далеко ему за спину. Тогда твоя мощь подобна удару носорога, — поучал ашан. — Удар не должен ранить, удар должен сразу уничтожать…

…Я вышла на следующую ступень повиновения и обнаружила, что потеряла половину веса. Стало гораздо проще оторваться от пола. Сейчас меня в позе лотоса поддерживали лишь кости щиколоток. Вернувшийся с водой Ромашка уставился на меня, как на снежного дэва.

— Почему ты трясешься? Ты смотришь на меня так, будто я съела чьи-то мозги…

— Я впервые… — Он закашлялся и сглотнул. — Я впервые… ты настоящая колдунья, волшебница… Только сейчас я понял, кто такие Красные волчицы.

— Ты снова ничего не понял, Анатолий. Пока ты не научишься видеть целиком, ты не приблизишься. Ты видишь мир, словно смотришь на него из плетеной рыбачьей корзины. Кусочки яркого света, пятна тьмы, но не общий чудесный лик Шивы. Я такая же колдунья, как ты. Разница в том, что я обнимаю мир целиком. Есть три тверди Уршада, и есть твердь Земли. Есть миллионы людей и прочих разумных, есть тысячи богов и духов, но все они — лишь прославление и грани одного, вечного и непостижимого божества.

Я поправила катар на правой руке, три его шипа впились в глиняный пол, ремни плотно облегли мне кисть. Я снова зашептала священные слова мантр. Снова передо мной возникли внимательные глаза ашана, снова засияли ползучие огоньки на ладонях восьмирукой Кали…

Наш мандир, спрятанный в горных ущельях Кералы, относился к школе Хануманти. Лучшие пахалваны нашей школы составляли гвардию магарадж и нанимались начальниками стражи ко многим архонтессам востока. Школа Ханумати славилась своими захватами, ломающими конечности, даже слабая девчонка из нашего мандира легко могла удержать двоих крепких мужчин. Несколько месяцев мы изучали только борьбу масти и борьбу минот, когда ты один и безоружен против нескольких врагов. Минот — самое сложное. К счастью, я получила суровую практику в монастыре Хрустального ручья, потому что без созерцательного погружения выстоять против нескольких шестов и ножей невозможно.

Многие тогда покинули обиталище Кали, напутствуемые грустью ашана. Он никогда не смеялся и не радовался уходу слабых учеников. После ухода первого поколения слабых ашан погрузил нас в тонкости кобади-крида и бандеш. Случались дни и недели, когда мы раз за разом оттачивали всего одно движение, ибо кобади-крида учит ударам точным и единичным, как укусы змеи. Удары полагалось наносить пальцами, испачканными мелом, и по следам на телах соперников ашан определял победителя. Кто наносил другому ученику малейший синяк в такой драке, немедленно отстранялся от боя. Бандеш давался мне легче, чем другим, я быстро научилась отстраняться от собственного тела, научилась отнимать у врага его оружие и использовать любые предметы. Ашан никогда не хвалил вслух, он повидал немало колдунов и Красных волчиц, чтобы удивляться или порицать нерадивых. Даже когда нам казалось, что учитель доволен, он усаживал нас в круг и первый затягивал вечную мантру, вечную, как само колесо Сурьи…

После шестнадцатой мантры мой лоб покрылся потом, а уши уловили слабый шум. Черная многорукая Кали просыпалась в глубине вод, разбуженная моими просьбами. И великолепная Дурга просыпалась, звеня браслетами из черепов врагов, обрамленных лучшей чернью.

Короткий нож я поместила под наплечник, под объятия плечевого ангада. Я развязала сандалии и промассировала ступни. Я поцеловала походную фигурку Ганеши и дважды вознесла мольбу Родительнице мертвых, зажав в ладони сухую горошину. Когда пот ударил меня в виски, сердце забилось, как у пойманной славки, я разжала ладонь.

Горошина проросла. Я была готова исполнить волю Матерей-волчиц.

— На каком языке ты пела? Ом не похож на язык народа раджпура.

— Я не пела. Это дэвангари, язык богов…

Подобравшись к стене, я не прервала мантру, напротив, я увидела могучую Кали во всей убийственной красе.

— Анатолий, если я не вернусь до того, как зайдет Гневливая подруга, ты заберешь все деньги и пойдешь к сегуну. Он вывезет тебя в гусенице на Хибр, там ты нырнешь в канал, который тебе укажут. Во владениях русских волхвов тебя будет ждать Рахмани с твоей девочкой.

— Домина, пифия уснула крепким сном, — прошелестел нюхач. — Однако это последний крепкий сон, он не продлится и меры песка.

Я не позволила Толику ничего возразить, вместо этого я отвлекла его внимание формулой Мыши. Лекарь резво обернулся, заслышав позади себя писк и шуршание лапок, а я тем временем взлетела на стену с Кеа за спиной. Она весила немало и сильно сковывала меня. Но без нюхача отыскать покои таксиарха я бы не смогла.

С вершины внутренней стены Александрия казалась россыпью бриллиантов. Словно Зевс щедрой рукой разбросал вокруг себя островки банановых и манговых деревьев, разбросал пруды с цветущим лотосом, сотни светильников на треногах и сотни малых статуй из олимпийской компании. Напротив колоннады Зевса при свете Смеющейся подруги шло строительство храма Артемиды. Под командой скульптора рабы разламывали короб, сшитый из цельных стволов пальм, выгребали солому, и оттуда постепенно появлялись нежные очертания огромной статуи. Наверняка богиню с колчаном стрел и луком привезли морем, такие тяжести редко пихают в Янтарный канал. С другой стороны от главной плазы началось ночное служение Аполлону. Десятки девушек раскачивались и кружились в танце, кажется, им подыгрывали на флейтах сатиры, но сюда, на стену, музыка не долетала.

Я встретила ближайшего часового и нанесла ему два коротких удара в марма-ади. Эти точки известны только ашанам и только после обряда посвящения Кали. Сто с лишним точек описал в трактате о здоровье благословенный Сушрута, чтобы мастера калари могли возвращать радость тяжелобольным. Однако теми же легкими касаниями можно остановить сердце. Я скинула часового со стены на внешнюю сторону, туда, где валялись обломки колонн и груды щебня. Теперь никто не сумеет разобраться, отчего глупый новобранец умер.

Второго стражника я настигла внизу, возле узорчатых линий дельфиньего фонтана. Я не тронула его оружия и его украшений, а это был не простой гоплит. Следовало обставить дело так, чтобы никто не заикнулся о покушении. Поэтому мне пришлось дотащить тело в доспехах до ближайшей сточной ямы. Он утонул без звука, только булькнули на поверхности пузыри воздуха.

— Дальше прямо, домина, — напутствовала меня Кеа. — Прямо до двора с огнем. Там танцуют и пьют, но иного пути нет.

Иной путь отыскался. Я переждала под куполом недостроенного храма Ахиллеса, пока разудалая толпа с дудками и козлиными масками выплясывала в сотне локтей подо мной. Затем пришлось ждать, пока через площадь проедет ночной патруль центавров. С ними был молодой пегий цербер, спартанской породы. Он задрал одну из голов и зарычал, что-то почуяв. Я распласталась на куполе храма в тени мраморной колесницы. Если бы цербер меня нашел, пришлось бы немедля бежать. Я свято помнила завет Матерей-волчиц: наш враг должен погибнуть от собственной неосторожности.

Кеа провела меня по узким кольцевым лесенкам, по гребню стены, опоясывающей резиденции ближних вельмож. Здесь меня заметили обычные псы, но я скрылась слишком быстро даже для их нюха.

— На внешней стене проснулись гончары, — шептала Кеа. — Они нас чуют, но не носами, домина. Они никогда не спят, я это знаю наверняка, я жила у них в монастыре. Их сон — это сон лишь трети существа, пока вторая треть молится, а третья неуклонно бдит. Пока они не разбили кувшины и не выпустили крылатых номадов, ты можешь быть спокойна… Однако поторопись!

Крышу дворца Антиона охраняли бронзовые циклопы. Эти уж точно не спали и не болтали между собой. Но им не пришлось меня увидеть. Я перетекла стену и опустилась на воду фонтана, так мягко, как учил меня наставник Хрустального ручья. Вода держала меня на весу, пока я готовила формулу Летучей мыши. Я взлетела к зарешеченному окну третьего этажа за миг до того, как на дорожке парка появились стражники. Они брели втроем, громко хрустя сандалиями по цветному битому стеклу, с ними тоже был цербер. Он уставился на стену в том месте, где я перелезла, заворчал, и этим все закончилось.

В спальне у таксиарха все произошло быстро и скучно. Легким ударом кори в правое подреберье я остановила его подлое сердце. Затем я вскрыла ступку и, в который раз извинившись перед Родительницей мертвых, свернула голову маленькой рыжей змейке.

— Ты убила его? — шмыгнула носом Кеа.

— Таксиарх Антион умер по собственной неосторожности. Видимо, ночью он поднялся по нужде и наступил на сиамского крейта. Это очень опасная змея. Она не оставляет следов.

Юльку трясло от ужаса. Она честно пыталась справиться с онемевшими коленками, следовала всем наставлениям Марты, но ничего не получалось. Зубы стучали, точно вышла без куртки в сильный мороз, хотя в том месте, куда ее принесли, было жарко, как в бане.

Хуже, чем в бане. Скорее, как в преисподней. Ее положили на колючую шкуру, ноги и руки привязали в темноте. Все ушли, а потом заиграла музыка. Более противной и дикой музыки Юлька никогда не слышала. Надрывались флейты, дребезжали бубны, стучали маленькие барабаны.

— Охме-бааал… охме-шааарр… — рычание становилось все громче. В мужской утробный хор вступали женские визгливые голоса.

Марта сказала… что же сказали Марта и та страшная колдунья с перекошенным лицом? Кажется, ее звали мать Айноук? Юлька напрягала память, но последние дни точно заволокло густым туманом. В нем тонуло все, кроме бессвязных образов. Кажется, они сказали, что ритуал Имени можно пройти внутри…

Внутри чего? Или внутри кого?

Кажется, домина Ивачич говорила о том, что можно стать волчицей, впитав чужую боль. Или чужую смерть? На всякий случай, Юлька решила помолиться, но почти сразу же осеклась.

Кому молиться? Какому богу можно молиться ей, сознательно выбравшей путь чернокнижия? Недаром бабушка еще в Питере отговаривала от запретных знаний, с детства пугала… так нет же, не послушалась, на свою голову! Она попыталась переменить позу, но обнаружила, что не может этого сделать. Горький напиток, который дал ей Рахмани, вырубил капитально. Она не помнила, как ее сюда затащили, как раздевали и как привязывали. Ненадолго она смутилась, представив, как ее, голую, ощупывали те ужасные мужики и старые клячи. Но тут же отогнала глупый стыд. Наготы в этом диком мире, похоже, никто не стеснялся. А после того, как дом Саади показал настоящий рынок рабов, стесняться голого тела стало вообще глупо.

Удивительно другое. До сих пор Юлька себя уродиной вовсе не считала, скорее наоборот — на Земле от слюнявых кавалеров отбоя не было. Но в деревне раджпура волчицы ее огорошили. Ноги тонкие слишком, бедра хлипкие, спина слабая, шею не навьючишь, босиком ходить не умеет… беда, короче!

Рахмани говорил: надо смотреть идолу в лицо.

— Охме-шаааррр… охме-баал… хме-бааааалл…

Толпа изрыгала чудовищный гимн все ближе. С другой стороны, в пику жуткой музыке, прилетал нестройный хор тоскующих детских голосов.

Что они делают с детьми? Дюжина мальчиков и девочек, не старше шести лет, дюжина невинных…

Зачем дом Саади купил детей?

От потока раскаленного воздуха пересохли губы, волосы казались соломой, готовой вспыхнуть. Пот тек по спине и по ногам.

Она страшилась поднять глаза.

Что-то огромное нависало над ней, выдыхая в лицо кислый горячий смрад. Что-то огромное, кисло-желтое, похожее на… на быка!!

Она закричала во весь голос, но крика ее никто не услышал.

Она закричала, потому что мозг вырвался из паутины наркотика, и вчерашний день развернулся перед ней кошмарным хрустящим веером.

— …Еще сорок сиклей и четыре ше серебра. — Человек с красными зубами повернулся к Рахмани и продемонстрировал пустую чашу весов. Весы были выполнены в виде двух безногих цапель, задравших клювы. Сквозь бронзовые клювы пробегала тонкая цепь. Коромысло под потолком было украшено изящно выкованной лягушкой. Цапли как бы тянулись к ней, чтобы сожрать.

— Сорок сиклей, — согласился Рахмани.

Напротив него сидели трое, по-турецки поджав ноги.

Одного Юля узнала, это был вчерашний молодой богач со шрамом, который так красиво рассуждал в подземелье под башней. А может, это было не вчера, а месяц назад?

— Она получит Имя…

— Царпаниту благоволит к ней… Добрые знамения…

— Шамаш начертил ее Имя…

Они привязали ее к узкой площадке, подвешенной над ямой. В паре метров от нее угрожающе нависала огромная бронзовая морда быка. Чудовище словно принюхивалось к распятой жертве. Юлька могла лишь совсем капельку ворочать шеей. Кажется, ужасный памятник находился в узком ущелье, вокруг вздымались голые каменные склоны. Кажется, внизу бесновалась целая толпа!..

И кажется…

Она сделала чудовищное усилие, приподняла голову и посмотрела вниз. Да, сомнений не оставалось. Они собирались заживо жечь людей!

Бык был устроен хитро. Ниже шеи у него был мускулистый мужской торс, метров пять высотой, а руки были сложены перед дырой в животе. В глубине дыры пылал костер. Толпа внезапно заколыхалась, подалась в стороны. Два жреца подняли связанного ребенка и уложили на гладкие ладони Бэла.

Юлька зажмурилась, чтобы не смотреть. Но не слушать она не могла. Вначале она пыталась считать про себя, даже песню запела. Потом, когда небо начало светлеть, она поняла, что это надолго. Еще позже, когда невыносимая вонь горящей плоти и жар Короны смешались, она потеряла сознание…

Чтобы проснуться в прохладной ванне. Без веревок на запястьях и щиколотках. Голову ей придерживала черная девушка. Рядом спиной к ней сидел ловец Тьмы и читал книгу.

От ужаса она не сразу справилась с собой. А когда справилась, вокруг все летало. От ее вопля треснула ванна, разбились горшки, расставленные вдоль стен, со звоном вылетел из рамы красивый витраж. Ловец Тьмы пригнулся, оберегая глаза от осколков. Черная рабыня с писком забилась в угол.

— Тихо, остановись! Шамаш был прав, ты стала очень сильной волчицей…

— Дом Саади, ты отдал им детей? Они клали их на ладони быку… дети катились в огонь!

— Тех рабов, что мы купили, там не было. — Рахмани вытряс из головы стекло и заговорил, словно беседа не прекращалась. — Они убивают собственных детей. Они подтачивают собственные корни. Подаренных нами рабов они будут готовить к служению Мардуку.

— Боже… но зачем? Зачем это все? Как можно убивать людей?!

— Они верят в то, что должны отдать своих первенцев, — сказал Рахмани. — Эти служения давно запрещены, но как видишь… Они живучи, потому что дают силу. Они дают силу как ничто другое. Они дают силу тем, кто просто был рядом. Чужая смерть питает не всех, только настоящих ведьм. Это давно известно. Ты родилась заново, теперь ты Красная волчица. Будь осторожна со своим даром, ты мне чуть голову не оторвала.

Юлька затряслась, закрыла лицо руками.

— Дом Саади, эти люди, эти жрецы… выходит, они днем молятся одному, а ночью — другому?

— Не все. Это группа заговорщиков. Я не хотел бы о них говорить.

— Я прошу вас, дом Саади.

— Они считают добро лишь тенью, невесомой бесполезной пыльцой. Единственной силой, что движет миром, они считают силу тьмы. Причем сами не понимают, о какой тьме говорят. Мне кажется, они молятся совсем не тому Молоху, которому молились тут тысячу лет назад. Наверняка раньше это был мудрый владыка, но сейчас — это пожиратель детей.

— Я тоже… — Юлька сглотнула. — Дом Саади, раз я была его… его женой, я тоже теперь стану поклоняться тьме?

— Ты боишься? — В хмуром взгляде ловца Тьмы впервые мелькнуло что-то новое. Или Юльке это только показалось. Что-то очень человеческое.

— Боюсь, — призналась Красная волчица.

— Это хорошо, — одобрил ловец Тьмы. — Молох прячется в каждом из нас. Если ты забудешь, что надо его бояться, я покажу тебе улыбку.

Молодой дом Саади завершил рейд против пиратской империи Одноглазого Нгао. То, что не могли сделать военные флота империи, сделал огнепоклонник на заколдованном летающем драккаре. Многие в окружении императора шептались, что тяжелый корабль могло поднять в воздух лишь порождение Гиперборейских колдунов — Трехбородый бес. Но никто не видел самого беса, и редкие зеваки наблюдали летучий драккар с его страшной командой.

Теперь молодой дом Саади вел драккар с Трехбородый демоном прямо в сердце страны Бамбука. Юная Красная волчица, которую он отбил у Одноглазого Нгао, тревожила парса едва ли не больше, чем Камни пути. Камни пути предстояло выбить у коварного владыки страны Бамбука, зато Женщина-гроза, хоть и была рядом, все время находилась где-то чудовищно далеко…

Рахмани заранее знал, что император Кансю из дома Мэйдзи солжет. Человек, никогда не расстававшийся с наклеенной улыбкой, не мог не обмануть. Когда дружина викингов привела на буксире две первые джонки из флотилии Нгао, посланец имперского министра выполнил обязательства, но лишь наполовину.

Он привез для глупого мальчишки-парса два мертвых Камня пути и еще несколько красивых, но бесполезных подарков Тьмы. А также по два мискаля серебра на каждого из наемников. Придраться было не к чему, условия выполнялись. Отдельно для развлечения бородатых воинов устроили показательные бои между школами Утренней росы, Стремительной ласточки и Хрустального ручья.

Министр оказал чужаку из клана огнепоклонников великую милость — удостоил его аудиенции в летнем дворце. О том, чтобы пригласить чужеземцев на гору Четырнадцати пагод, не могло идти и речи. После поимки третьей джонки, подчиненной пирату Одноглазому Нгао, и разорения одной из пиратских баз, император удостоил юношу долгой беседы, придворные дважды перевернули песочные часы. Огнепоклоннику было позволено сидеть на нижней из тридцати семи ступенек, император же находился наверху, укрываясь за двойным рядом телохранителей. Одарив гостя бусами и собственным портретом, вышитым золотом по шелку, император ласково выспросил, где находится родина храброго охотника, живы ли его родители, и как ему удалось провести через Янтарный канал такой большой военный корабль.

Последний вопрос волновал военного министра больше всего, поскольку впервые на рейде встало на якорь столь опасное, тяжеловооруженное судно. Если дикари, нанявшиеся убивать других дикарей, владеют тайной океанского Янтарного канала, значит, они могут протащить в Желтые моря еще десять таких же чудовищ. Министр намекнул, что казна заплатит двойную цену за право монополии над каналом, но получил отказ. Тогда император от имени своих министров попросил разрешения осмотреть драккар, и… тоже получил вежливый отказ.

Это было неслыханно, но мудрейший правитель страны Бамбука сделал вид, что не обиделся и вполне понимает необходимость соблюдения военной тайны. Впрочем, юный кудрявый капитан тут же предложил встречную сделку. Его величество покажет два живых Камня пути, обещанных в виде награды за поимку Нгао, и тогда его с удовольствием проводят на борт охотника…

Нет, его величество, естественно, не мог себе позволить вступать в базарные торги с чумазыми наемниками. Наемникам напомнили, что священные подарки Тьмы, вырванные из внутренностей уршадов, находятся под охраной духов на Храмовой горе. Духи ждут отрубленную голову Одноглазого.

Беседа завершилась приятно и дружески — так могло показаться со стороны. На деле же стороны разошлись, так и не получив удовлетворения своим амбициям. Впрочем, в отличие от своего горячего, нетерпеливого оппонента, император Кансю остался доволен. Тысячелетние традиции, установленные теми, кто строил четырнадцать пагод на холме, не позволяли изливаться гневу. Никто из спорящих не должен терять лицо, в противном случае у проигравшего возникает желание мстить за попранную честь.

В знак того, что его расположение к храброму моряку только возросло, его величество добавил к подаркам яшмовые шахматы, инкрустированные хризопразами и тигровым глазом.

— Этот жадный лис обманет тебя, — заявил вечером Рахмани главарь наемников, молодой конунг Волчий Хвост. — Мужчина, который прячется за спинами своих псов, никогда не скажет правду.

— Довольны ли твои люди, как я выполняю условия сделки? — спросил парс.

— Мои люди довольны, — тряхнул гривой конунг, — ты обещал нам славную добычу и выполнил все обещания… Теперь каждый из них богат, и даже на род каждого убитого приходится достаточно золота. Если ты знаешь, где еще можно поохотиться так же весело, скажи нам!

— Волчий Хвост, клянусь, ты будешь первым, кого я позову в соратники, если мне захочется поохотиться.

— Клянусь топором Тора, мне понравилось буянить на этой тверди. Конечно, в этих широтах жарковато, но вместе с жаркими ночами нам доставались и жаркие девки, ха-ха!

— Но отчего ты не сказал этому зажравшемуся царю, что мы взяли Одноглазого? — спросил родной брат конунга, Железный лоб. — Отчего ты скрыл, что одно корыто мы потопили, а на втором притащили самого Нгао и кучу драгоценностей?! Рахмани, стоит ли так рисковать ради глупых игрушек?

— Мои Учителя уже получили от меня достаточно денег, и мой отец тоже. Но они ждут живых подарков уршада.

— Рахмани, я держал эту глупость в ладони, вот так же, как держу это мясо, — конунг потряс громадным кулаком, с зажатым в нем куском крольчатины. — Да будь я проклят, если эта смешная игрушка приносит счастье или прибавляет сил. Она насвистывала латинские слащавые мелодии, подмигивала желтым глазом, а на четвертый день сдохла. Как рыба, выброшенная на песок.

— Очень жаль, что мы с тобой не были знакомы в то время, — грустно сказал Саади.

— Ха-ха-ха, в то время ты еще прятался под мамашиной юбкой! — загрохотал конунг, и ближайшие помощники загремели кубками, радуясь остроумной шутке вождя. Впрочем, Волчий Хвост тут же помрачнел. — Уж не девка ли тебя околдовала, Рахмани? Я скажу тебе, хотя это не мое дело, но девка — ведьма. Она еще натворит бед…

— Завтра я высажу ее на берег. Я обещал вам и сдержу обещание. Не будем о ней говорить.

— А о чем мы будем говорить? — спросил Железный лоб.

— Мы обсудим мое новое предложение. Император лжет мне, он не желает отдавать подарки уршадов. Я намерен захватить их силой. Кто пойдет со мной, получит половину того, что лежит в трюме.

— Что?! Ты предлагаешь нам половину своей доли? — поперхнулся конунг.

— Там внизу, — Саади нарочито равнодушно ткнул пальцем в сторону трюма, где несли вахту рыцари Плаща и русские волхвы, — там внизу достаточно золота, чтобы никогда уже не выходить на промысел.

— А ты? — задохнулись варяги.

— Мне нужны подарки Тьмы.

— Клянусь топором Тора, мы разберем по кускам эти проклятые пагоды!

— Нам предстоит самая опасная охота. Ни в Генуе, ни в плавнях Леванта, ни в здешних, Желтых морях, вы не встречали такого противника.

— О каком противнике ты говоришь? Не смеши нас, Рахмани! — Наемники звучно чокнулись серебряными кубками, медовуха полилась на стол. — Ты пугаешь нас этими желтыми косоглазыми обезьянами? Они только и умеют, что кланяться, и носят платья, как бабы!

— Я уверен, что все их острова можно обчистить и обложить данью! — заявил младший сын ярла Скиллинга, по прозвищу Башня. — Эти дурни таскают на шнурках по два меча, но мечи их похожи на шпаги прованских слюнтяев!

— А вместо того, чтобы драться, эти дурни с косичками раскланиваются друг с другом! — поддакнул Горелая борода, предводитель норвегов. — До чего забавно было смотреть, как они показывали своих лучших бойцов! Я чуть от смеха не надорвался!

Викинги принялись с хохотом обсуждать показательные выступления придворных бойцов. Рахмани больше не встревал в разговор. У него сложилось совершенно иное мнение относительно армии страны Бамбука. На это островное государство явно не следовало нападать открыто. Их обычаи слишком отличались от того, что он встречал прежде. Повсюду, при дворах князей и герцогов, не брезговали любым вероломством и подлостью, повсюду легко отказывались от обещаний и собственных подписей. Однако лишь эта страна походила на запертый сундук.

Что-то настораживало парса, когда он вглядывался в извилистую береговую линию. Густая чаща леса почти всюду скрывала дороги и селения, кудрявые кроны взбивали в пену облака, стекающие с горных вершин. Часто виднелись острые пики дымков, но стоило приблизиться к берегу, как они растворялись. Порой вдали, через подзорную трубу, Саади наблюдал скопище тростниковых хижин на воде, он видел рыбаков в широких круглых шапках, выбирающих сети. Но стоило подойти ближе, как рыбацкая деревня растворялась в тумане, и драккар снова встречали неприветливые колючие скалы.

Рахмани не слишком доверял тому, что говорила Женщина-гроза. Его юная любовница, впервые оглядев подступившие зеленые скалы страны Бамбука, сразу сказала, что со здешними людьми не стала бы воевать.

— Уж лучше воевать с пигмеями Плавучих островов, — заявила она с таким видом, словно дралась хотя бы с одним пигмеем.

— Почему ты так думаешь? — Рахмани с тревогой следил, как множатся протоки между островами, как причудливо изгибаются скалы, на вершинах которых поблескивает черепица пагод, как мягкой неслышной лавой спускается с гор розовый туман.

— Разве ты не замечаешь — здешние императоры за шесть династий правления построили лишь два удобных порта! Если вражеский флот попробует пристать, морякам даже негде будет вытащить лодки на берег. Но если даже моряки справятся, им придется почти сразу взбираться в гору. Без дорог, им придется рубить лес, а вечером их поглотит туман. Пока враги доберутся до ближайшего города, их перебьют по одному. И бить их будут не так, как привыкли в западных странах.

— А как же их будут бить?

Девушка не ответила на улыбку.

— Я слышала, что в обители Хрустального ручья обучают, как нападать сверху и снизу. Я слышала также, что в обители Утренней росы учат, как убивать плащом, зонтом и всем, что попадет в руку. Я слышала, что в школе Небесного серебра пользуются мечами, собранными из шестидесяти частей, и мечи эти разрезают воина вместе с кольчугой, не замедляясь… Вы будете следить за норами, а защитники холма спустятся с неба.

Саади восхитился ее военной смекалкой. Не проходило дня, чтобы он не открыл в черноглазой красавице новые чудесные дали.

— Но если ты предвидишь там опасность, как же ты одна доберешься до школы Хрустального ручья? — позволил он маленькую хитрость. — Ведь тебе неизвестен их язык и неизвестно, в какой из лесных крепостей спрятана школа?

— Я пойду одна, не как враг, а как смиренный пилигрим. — Юная Женщина-гроза тряхнула буйной копной волос. — Отчего ты не сказал императору, что уже поймал Нгао?

— Пусть он считает, что мы снова опустили весла. Он не намерен честно выполнить сделку. Обе джонки мы завтра пригоним к берегу и бросим возле деревни сборщиков крабов, в стороне от порта. Их найдут и немедленно доложат военному министру. Император наверняка пожелает сам взглянуть на Одноглазого Нгао, прикованного к мачте. Пожалуй, здесь соберется вся их знать…

— А вы нападете на их Храмовую гору?

— Мы обойдем остров и высадимся ночью. Не на берегу, а в ущелье. Никто не верит, что Трехбородый понесет судно в гору, но он умеет и это.

— Как же ты найдешь Камни, воин, если никто из чужестранцев никогда не возвращался живым с холма Четырнадцати пагод?

— У меня есть нюхач.

— Ты обо всем подумал, воин… — Она прижалась к нему в темноте, и Рахмани на несколько песчинок забыл свое имя. — Так позволь мне подумать о себе. Ты высадишь меня на джонке Нгао, должен же кто-то приглядеть за ним. Первыми приплывут те, кто грабит корабли, так происходит всегда. Я спрошу у них дорогу к школе Хрустального ручья. Не спорь со мной, воин… — и она запечатала его рот лучшей печатью, какую мог создать Всевышний, своими жаркими губами.

Так они встретились впервые и впервые надолго расстались. Будущий ловец Тьмы и будущая Марта Ивачич…

Женщина-гроза осмотрелась. Все приметы, которые указал ей Рахмани, сходились. Двугорбый холм на востоке, развилка дорог с каменным дедом, дед исчиркан рунами и обгажен птицами, а с юга короткими рваными барашками прибывает река. И лес. Неприветливый северный бурелом.

— Оружие оставить здесь, — приказала Марта. — Очень медленно, никаких скачков и резких движений. Снимай пояс и сапоги.

— И ножи оставить? — Ромашка с сожалением погладил голенище, где прятались два прекрасных изогнутых лезвия.

— Все оставить, — терпеливо повторила домина Ивачич. — За нами давно наблюдают. В святилище волохов нельзя приходить с оружием. Иначе нас не пропустят. Нас убьют вон там. — Домина буднично показала на крохотный холмик, заросший травой.

Ромашка пригляделся. Метрах в сорока от границы леса, среди мягкой ласковой травы, аккуратной кучкой были сложены человеческие и конские черепа.

— Это граница, — Красная волчица говорила очень серьезно. — За границей следят.

Ромашка еще раз внимательно осмотрелся. Легкий весенний ветерок шевелил листочки на молодых деревцах. Нежно чирикала какая-то птичка. За мокрыми прогалинами лес поднимался сплошной черной стеной. Невозможно было рассмотреть в чаще ничего, кроме переплетения ветвей. Толик внимательно поглядел налево, там, где клочья тумана ползли над бесконечной черно-вспаханной равниной, и заметил то, на что прежде не обратил бы внимания. Метров через сто из земли торчал невысокий гнилой пенек, возле него такой же кривой горкой были навалены черепа. Сразу стало неуютно, Ромашка почувствовал себя абсолютно беззащитным, даже рядом с волчицей.

— Следят, не сомневайся. — Женщина-гроза уже стояла босая, скинув куртку, шлем и обувь. Все свое оружие она бережно сложила на расстеленном плаще. — Воткнут в глаз стрелу, не успеешь охнуть.

Женщина-гроза поежилась. Из хмурой тучи закапал мелкий противный дождь. Ветер хлестал по реке, точно бороду полоскал.

— А твои… ты же всегда…

— Замолкни, — оборвала Марта. — Что я всегда? Здесь у меня нет прав и нет силы. Я здесь впервые. Это Рахмани с северянами дружбу водит, ему волохи не раз помогали. И у тебя тоже прав тут… пока нет. А может, и не будет. Как берендеям понравишься.

— Кому понравлюсь? — Толик даже забыл, что стоит в ледяной грязной луже.

— Берендеям. Волохам. Эти хоть нормальные, в отличие от Волчьего Хвоста. Эти в комов, в медведей то есть, обращаются.

— А еду… можно взять?

Марта подумала.

— Возьми. И не морщись так, а то засмеют. Что ты за воин, если боишься ходить по снегу босиком? Земля ведь уже теплая.

— Ничего себе «теплая», — проворчал Толик, прыгая на одной ноге в ледяной луже. В правую пятку он уже ухитрился засадить колючку. — Эй, домина, подожди меня, не убегай.

У горки черепов волчица замерла и жестом приказала ждать. Минуты три ничего не происходило. Ромашка даже подумал, что Марта впервые ошиблась, и их тут никто не ждет. Неужели они зря ныряли в три канала, удирали от погонь, раздавали взятки стражникам, чтобы выйти не к тому лесу и не к той деревне?! Ноги окоченели, вдобавок на хилое мартовское солнышко наползла туча…

Они возникли совершенно неожиданно. Сразу с трех сторон. Невзрачные бородатые мужички, одетые в вывернутые медвежьи шкуры. Всего трое и, похоже, безоружные. Толик невольно вздрогнул, когда мужик, стоявший метрах в двадцати, очутился совсем рядом, буквально за спиной. Не подбежал, не подошел бесшумно, а именно — возник.

— Ну выдь, с куста-то, — беззлобно произнес мужичонка, и хирург Ромашка чуть не расплакался от умиления. Впервые за недели бешеной гонки по Великой степи с ним заговорили на нормальном русском языке.

— Ты чо затих? — жалостливо спросил второй мужичок, ощупывая взглядом снаряжение домины Ивачич. Жадным взглядом смотрел на мелкие металлические предметы, разложенные поверх кожаного мешка, однако ни к чему не прикоснулся. — Чо затих, болезный, что ль? Лихоманка мучит, али руда стылая? Так то вмиг выправим!

Толик повиновался, выступил из-за кусточка. К его изумлению, Женщина-гроза низко поклонилась третьему мужику, тому, кто помалкивал в сторонке. Этот хоть был невысок, зато широк, как шкаф. Рябая его физиономия густо заросла бурым волосом.

— И ты здравствуй, — сочным баритоном отвечал человек-шкаф.

— Нам велел прийти сюда человек по имени Рахмани Саади, — вторично поклонилась Марта. — Мы опоздали на две зори. Нет ли у вас такого человека? С ним должна быть девушка…

— Волоха, как ты? — усмехнулся в усы человек-шкаф. Усы у него были знатные. До сей поры Ромашка был убежден, что такие усы носят только мультипликационные запорожские казаки.

— Как я… почти, — отчего-то покраснела Женщина-гроза.

— Как звать-то вас? — хитро сменил тему волосатый.

Гости назвались. Толик подумал, что еще полчаса в мерзлой воде — и ревматизм обеспечен. Как-то он отвык от родимой сырости и холодов!

— А в коробке кто? — Лохматый подбородком указал на закрытую корзину, где, завернувшись в три слоя шерсти, стучала зубами Кеа.

— Там нюхач, ее зовут Кеа.

— Девка, что ли? — удивился лесной человек. — Вот те раз, носом-то ослабнет. Ждан, бежи до Забавки, пущай баню затопляет. И меду сюды мне!

— Уже бегу, — кивнул тот, кого звали Жданом, и припустил к лесу.

Ромашка мысленно отметил местную безукоризненную дисциплину.

— А меня — Берендей Иванович зовут, — коротко склонил шею мужичок. — Ну так что в поле стоять, чай не грибы, не вырастем! Поспевайте однако! — и резво зашагал к лесу.

Подхватив обувь, корзину с нюхачом и мешки, гости припустили за неразговорчивым Берендеем.

Бурелом недолго хлестал по лицам паутиной, лишайником и острыми колючками. Не прошло и десяти минут, как Толик увидел женщин. В праздничных красных поневах, в рубахах с тесемками на рукавах, почти все белокурые, румяные, белозубые, Женщины что-то делали в поле, но Толик был вынужден признать, что туп в сельском хозяйстве как пробка. Если сейчас март, пытался рассуждать он, то вроде сажать еще рано. С другой стороны, снега почти нету и трава растет, стало быть, вовсе и не март… А может, они там удобрения разбрасывают?

Правды он так и не узнал. Навстречу по горбатой проселочной дорожке прошли две девки в домотканных длинных платьях, с обручами на локтях, с мешочками и кошелками, притороченными к поясам. Девки были широки в плечах, загорелы и веселы до безобразия. Вначале они прыснули, когда встретили Толика, затем мигом помрачнели, словно языки проглотили. Они уставились на роскошные черные волосы Марты Ивачич, как маленькие девочки, впервые в жизни увидевшие огромную говорящую куклу.

Берендей Иванович привел на задворки неаккуратного разбросанного по холму строения. Было не слишком понятно, это один дом или усадьба, или целая деревня с птичниками, банями и прочими помещениями хозяйственного назначения. Дым валил из нескольких труб, но метрах в десяти от земли с дымом происходило что-то странное. Его точно срезали ножом, выше, в ярко-голубом небе, как ни в чем не бывало метались стрижи.

Мужское население деревни было представлено веснушчатым пастухом слегка дебильного вида. Он брел в грязной рубахе, длиной по колено, засунув за пояс кнут. Завидев неожиданных гостей, забыл о своих обязанностях и застыл, сунув в ноздрю мощный палец. Комолая пятнистая корова обрадовалась безвластию и принялась выщипывать солому с ближайшей крыши. Затем к пастуху присоединился мальчик лет семи. Ребенка уродовала непропорционально длинная, скособоченная голова, отчего казалось, будто он на все глядит исподлобья.

«Неужели здесь живут волхвы, подчинившие Трехбородого беса?.. — подумал Ромашка. — Больше похоже на деревню для слабоумных…»

Дальше он думать в заданном направлении не рискнул.

— А чем они тут заняты? — простодушно осведомился лекарь, выкарабкиваясь из очередной лужи. Почему-то провожатые шли ровно, никуда не проваливаясь, не наступая на хрустящие ветки, и даже не замочили ног.

— Аспидов разводят.

— Что-о? Кого?! Но… аспиды — это же змеи.

— Конечно же, змеи. Только не кричи так громко, не то тебе отрежут язык.

«Мальчишка неисправим, — устало подумала Женщина-гроза. — Рахмани проиграет пари, надо было ставить сотню к одному. Из этого тюфяка не получится даже погонщик верблюда, не то что воин… Жаль, что его убьют. Он добрый и честный человек».

— Смотри. — Марта показала в глубь деревни. Там под высоким навесом пряталось деревянное чудовище. — Это их покровитель.

— Здорово… — выдохнул Толик. — Это кому же памятник?

— Ясеневый Велес, покровитель здешних мест. Глаза опалами отделаны, ногти и зубы из обсидиана, такая у него масть. Сам из ясеня, но вокруг должна быть сосна, старая сосна со мхом и лишаем…

— Там висит что-то… вроде обрывков бумаг.

— Кажется, они постоянно украшают своего бога. Саади говорил, что не проходит недели без очередного козлиного или конского черепа. Их Велес постоянно требует крови.

Ромашка осторожно приблизился к навесу.

— Домина, тут сплошные черепа и рога. И сам он с рогами. И шкуры тут гниют, целая гора песцовых шкур… вот обидно!

— Ничего обидного. Хорошо, когда жертвуют шкурки зверей, а не людей. Кажется, их Велес любит медь и пиво, надо спросить у Рахмани. Эй, не подходи близко, они следят за нами!

— Ах, черт! Домина, у него в лапе — человеческий череп. Даже кожа не снята…

— Так положено, — зевнула волчица. — И вообще, что ты заладил — череп, череп… Голова человека — это всегда сила.

Берендей Иванович разрешил обуться. Казалось, кого-то ждали. И точно, скоро дождались. С негромким цокотом в деревянные воротца городища въехала телега, запряженная двумя белыми лошадками. У пристяжной во лбу торчал острый крученый рог.

— Ой, какие хорошенькие… Единороги! — непроизвольно Ромашка потянулся погладить нежную морду. И еле успел отскочить, когда белогривый конек с шипеньем кинулся за ним.

— Индра-зверь, рук не суй, — рассмеялся моложавый дедок, с изуродованным шрамами лицом. — Это те що, кобыляка, га?

Дед на телеге смотрелся гоголем. Сам в парадной белой рубахе, в меховой безрукавке, носил он узкий кожаный пояс с железными бляшками, широкие узорчатые штаны, на голенях заправленные в онучи, и модные лапти с кожаными тесемками.

— Чего встали? Залазьте уж, будет вам глаза-то мозолить!

Единороги лихо взяли с места. Берендей втиснулся третьим, не считая замерзшей Кеа. Ромашка решил молчать и ничего не спрашивать.

В какой-то момент телега выскочила на берег реки. Берендей Иванович соскочил, не спрашивая, схватил узел с остатками еды и полез по наклонным мосткам, торчавшим над водой. Толик с грустью наблюдал, как погибают вяленая оленина, копченая скумбрия, огурцы, лепешки и инжир. Из свертка на колени Толику выпал одинокий урюк. С горя лекарь засунул его в рот.

— Домина, он забрал нашу оленину…

— Молчи! — прошипела Марта.

— Вил пошел кормить… вона кружат, — добродушно разъяснил возница, указывая куда-то под мостки. Толик внимательно поглядел в нужном направлении и… перестал жевать.

— Ру… русалки?!

— Вилы. Какие те русалки? Русалки, елки-палки, они летние, да бестолковые, что твоя хавронья! А то вилы, нешто не ведаешь?

Берендей вернулся, подмигнул, отряхнул руки.

— Чего расселся, добрый молодец? Да вон она, волчица твоя, дожидается…

Волох еще не успел договорить, а они уже мчались навстречу друг другу, как дети, что не виделись долгую-долгую зиму.

— Я тебе должна сказать что-то важное…

— Нет, это я тебе должен сказать…

— Я с ума сходила, боялась, что с тобой…

— А что со мной? Это ты — слабый пол, а не я…

— Это я-то — «слабый пол»? Да ты еще не знаешь…

Женщина-гроза проследила, как смешные дети с четвертой тверди кусают друг друга губами, засмеялась неслышно.

— Ну что, девку подкормить, и ничо, лепкая станет, — задумчиво произнес Берендей Иванович. — Как мыслишь, волчица, прокормит лекарь свою женку-то?

Женщина-гроза воззрилась на него в немом изумлении. И вдруг она ощутила, как разом сливается в черную пропасть, уходит с души напряжение, державшее ее все дни после гибели мужа. Она уже не спрашивала, откуда этот русс, лесной дикарь, знает о том, что она волчица, и о том, что Ромашка — лекарь, и уж тем более о том, что Толик и Юля когда-нибудь поженятся…

Просто он должен был все знать.

Такая масть.

— Непременно прокормит, — твердо заявила Женщина-гроза. — Он у нас настоящий мужик!

…Ночная битва в стране Бамбука длилась недолго.

Рахмани спустился к русским волхвам и пробыл с ними все то время, когда они рисковали жизнями, подгоняя беса. Волхвы окропляли своих хмурых усатых истуканов кровью птиц и кроликов, бились о дубовый пол лбами, закатывали глаза, а после хлестали уставшего беса боевыми проклятиями.

Трехбородый выгибался, как натянутый лук, дерево трещало, серебряные гвозди гнулись, но драккар послушно полз вверх. Иногда Саади слышал, как днище царапает о кроны сосен. Волхвы валились замертво, тогда Саади окатывал их водой. Кровь петухов лилась по усам Велеса и Сварга, колоды потели янтарной смолой. Из смолы, крови и ненависти сплетались новые кнуты, бородатые старцы скакали нагишом вокруг распятого демона, угощая его градом ударов.

А наверху, уткнув лбы в палубу, собравшись плечом к плечу, молились викинги. Следуя строгому приказу Рахмани, никто не выглядывал за борт, никто не разжигал огня, не пел песен, не пил вина, не ходил в обуви. В напряженном безмолвии огромное тело корабля скользило над вишневыми садами, рисовыми плантациями, спящими деревнями и стоянками пастухов. Когда крен стал таким, что по столам поехали кружки, варяги легли и продолжили молиться молча. В плотном тумане драккар перевалил горный кряж и, набирая скорость, обрушился в долину. Ветер пронзительно засвистел, пытаясь разорвать снасти.

Только теперь Рахмани покинул трюм. Рыцари Плаща следом за капитаном принесли на мостик нюхача. Широкая долина, залитая лиловым светом Смеющейся подруги, распахнула им объятия. Слева и справа, словно отражая звездную россыпь, пылали огни городов, подмигивали фонарики, укрепленные на дугах повозок, на медленно дрейфующих плотах. Журчали ручьи в искусственных акведуках, и белыми пушинками на фоне вспаханных черных полей бродили сонные овцы.

Дремотная тишина и ароматы благовоний заставили парса вздрогнуть. Он не верил в предчувствия, ведь предчувствия — удел нюхачей и колдуний, однако не мог унять дрожь.

Слишком легко дался первый шаг.

— Туда, — указал нюхач в сторону темного холма, на котором колебались отсветы слабых бумажных фонариков.

Пришло время Гневливой подруге сменить Смеющуюся сестру. Когда они ненадолго обнялись, под килем корабля, один за другим, пронеслись три земляных вала и три частокола. На башнях ударили в гонги часовые, запылали сигнальные костры, но…

Было уже поздно.

Последний частокол, состоящий из бревен в два обхвата, разметала бронзовая дева, украшавшая нос корабля. С бортов скинули трапы. Запылали факелы. Дружина, с ревом потрясая топорами, набросилась на священный холм. Каждый пятый нес пучок факелов, смоченных в масле, каждый десятый нес жесткую лестницу, чтобы легче было взбираться на верхние этажи зданий. Над ухоженными рощами бонзая, над садами обласканных валунов, разнеслась зычная брань конунга Волчий Хвост.

Рахмани через переговорную трубу отдал последнее распоряжение волхвам и сам приготовился шагнуть за борт. Его личные телохранители, шестеро рыцарей Плаща, все в тяжелом облачении, обступили хозяина.

— Башня — налево, Железный лоб — направо, разобрались цепью! — покрикивал внизу Волчий Хвост.

Драккар повис в трех локтях от лужаек с ароматными орхидеями. Рыцари Плаща спустили в трюм сетку с дюжиной связанных петушков и целое блюдо горячего жареного мяса для русских колдунов. Те нуждались в силе, предстояло еще вернуть драккар в море.

Телохранители юного Саади, гремя сапогами, шагали по палубе. Обученные шеренги викингов устремились вперед, не встречая сопротивления. Первые лестницы уперлись в коньки крыш. Первые двери вылетели, показав пустые храмовые залы. Запылали первые костры.

Рахмани это нравилось все меньше. Он вертел головой, но кроме часовых, сбежавших с башенок, не видел ни одного серьезного противника. А что, если нюхач ошибся, и они вовсе не на Храмовой горе? Что, если их заманили в ловушку?

— Червяк, Горелый, берите своих, давайте в обход!

— Волчий Хвост, мы нашли жрецов!

Нашли слабых, сморщенных жрецов и перебили моментально. Принялись крошить тростниковые стены, вскрывать полы в поисках потайных ходов. Походя разбивали божков, рубили по ликам бронзовых и серебряных статуй, мочились в курильницы с благовониями.

Первым заметил опасность, естественно, нюхач. Его предостерегающий крик немедленно повторили младшие конунги, викинги подняли щиты, развернулись в поисках противника, но… противника не заметили.

Не заметили они противника и тогда, когда стальные звездочки рассекли ночной воздух, и первые жертвы с воем рухнули на землю. Второй рой звездочек взвился во мраке. Они жалили точно в глаза и в горло, подобно смертоносным осам. Дюжину бойцов потерял Волчий Хвост, прежде чем наемники догадались попрятаться от света.

— Канониры, залп по деревьям! — дал команду Рахмани. Он уже догадался, откуда последует следующая атака.

Сам он упал ничком на палубу, за песчинку до того, как убийственный рой промчался над головой. Из рыцарей Плаща один был ранен и один — убит, остальных защитили тяжелые доспехи. Рахмани с трудом выдернул из шлема рыцаря застрявшую в нем тонкую, убийственно заточенную звезду. Каждый из четырех лепестков мог запросто отрезать человеку голову.

На первой палубе с сухим стуком откинулись створки люков. Канониры поднесли зажженные фитили. Рахмани, пригнувшись, направился к лестнице, но снова не дошел. На сей раз его повалили телохранители. Над головой с шипеньем, роняя пучки искр, пронесся пороховой заряд. Второй заряд угодил в окованный бок драккара. Стреляли из тяжелых окопных ружей, Саади видел подобные у караульных на портовых складах. Ружье крепилось на длинных сошках, один из караульных прочищал ствол, забивал картечь или пулю, второй засыпал порох, прицеливался и поджигал фитиль. На малом расстоянии такая ручная пушечка производила страшные разрушения…

— Вторые номера, наводи! Ниже бери, равняйся по фланговому, держать шесть градусов ниже уровня!

— Третьи номера, люки открыть! Заряжай!

Пока корабельная артиллерия дала первый ответный залп, невидимые защитники холма успели выстрелить раз восемь. От грохота их ружей у Саади заложило уши. Две ближайшие храмовые пагоды горели, как факелы, дальше, в сумраке, уже звенели мечи и слышалась неистовая ругань.

Рахмани растолкал навалившихся на него рыцарей, спрыгнул во мрак, на мягкую землю, и сразу откатился в сторону.

Ему выстрелили в лицо, но, пока догорал фитиль, Рахмани создал двух фантомов. Заряд ударил в грудь призрачному воину, пробил насквозь и обрушил ажурную беседку, нависшую над ручьем.

— Они прыгают сверху! — вопил Железный лоб. — Эй, не подпускайте черных бестий, они бьют в голову!

У Саади екнуло сердце. Сбывались мрачные предсказания его юной, столь внезапно исчезнувшей любовницы.

Канониры драккара дали залп. Холм Четырнадцати пагод содрогнулся, стало светло, точно взошла Корона. Во время короткой вспышки Саади разом увидел все…

Прелестные лужайки, террасами спускавшиеся с холма, каждую из которых украшал свой сорт роз. Стройные коридорчики из карликовых сосен и песчаные дорожки между ними. Выбитые двери пагод и повисших в окнах мертвых монахов. Мертвых монахов, убитых возле алтарей. Мертвых викингов, убитых стрелами и стальными звездами. Раненых оркнейцев, ползающих в лужах крови. Живых и здоровых дружинников, дерущихся с гибкими проворными людьми, одетыми во все черное. Вскипевшие от корабельного огня кроны кипарисов и кедров. Устроенные на деревьях площадки с окопными ружьями. Летящих оттуда, с оторванными руками и ногами, мертвых стрелков, также одетых во все черное. Слегка подрагивающее, влажное днище драккара…

— Свет, поджигайте все! — заорал Волчий Хвост, перекрывая своим рыком шум схватки.

— Огня, огня! Бей дьяволов, круши!

Шестеро рыцарей в тяжелых доспехах снова окружили Рахмани. По шаткой лесенке с нижней палубы спустились двое рыцарей Плаща, эти несли нюхача в кованом сундуке, оснащенном прорезями для дыхания.

— Там, наверху, — указал нюхач.

Прикрывшись щитами, восемь отборных бойцов ринулись в гору. С крыши четвертой пагоды на них посыпались люди, закутанные в черное, но дружина Волчьего Хвоста уже оправилась от первого страха.

Саади вскинул ладони, заранее настраиваясь на острую боль в спине. Троих черных стражников он поджег в воздухе, прочие успели в целости долететь до земли.

Рыцари Плаща дали залп из пистолей с правой руки, затем — с левой. Саади доставляло удовольствие наблюдать, как слаженно действует его вышколенная охрана. Он никогда не видел их лиц, спрятанных под масками, никогда не спрашивал их истинных имен. Посланцы норманского корпуса тоже не задавали лишних вопросов, не требовали излишеств и даже обычных удобств. Они честно отрабатывали свое золото.

Рыцари убили еще двоих нападавших. Дело шло к рукопашной. Саади вовремя сообразил взглянуть наверх. Ему показалось, что на фоне звезд с крыши пагоды планируют несколько больших треугольных платков. Людей он не увидел, пока платки не сложились на земле.

Отборные бойцы императора обладали гибкостью пумы и ловкостью обезьян. Свободными от черной ткани у них оставались только глаза. Они выхватили длинные узкие мечи и молча кинулись в атаку.

Рыцари Плаща отбросили пистоли, сдернули с плеч многозарядные арбалеты, но выстрелить уже не успели, пришлось схватиться за мечи.

Низкорослый человек бежал прямо на них, отведя руки с двуручным мечом за левое плечо. В двух шагах от рыцарей он совершил невозможное — взвился в воздух, меч его превратился в блистающий круг, а сам черный человечек исчез… чтобы спрыгнуть где-то сзади.

Заслонявший Саади рыцарь рухнул, с хрипом хватаясь за горло. Мертвое тело упало на колени, голова в закрытом шлеме и маске отделилась от шеи и упала на траву.

— Их будет еще больше, — предупредил из сундука нюхач.

Саади присел, послал по кругу два столба огня, стараясь целить в ноги. Он никак не мог сосчитать нападавших, хотя стало светло, викинги издалека подожгли крышу пагоды.

Маленькие желтые люди легко уклонились от его молний. Рыцарь Плаща стрелял в них с двух рук, стрелы его арбалетов пели смертельную песню, но из двадцати стрел лишь одна угодила в цель.

— Рахмани, держись! — прорубая себе дорогу топором, на помощь к парсу спешил сам конунг с ближней дружиной.

Потеряв еще одного товарища, уцелевшие рыцари Плаща сменили тактику. Они продвигались вверх по склону мелкими перебежками, выставив впереди себя щиты.

— Капитан, ложись! — рыцари укрыли Рахмани щитом.

С бархатного неба на него летел маленький человек.

Он скалился, как разъяренный бабуин, занося для удара сразу два меча.

Рыцари выставили щиты, но… никого снова не поймали. Человек буквально растворился в воздухе, завернувшись в плащ. Песчинкой спустя он возник в десятке шагов выше по дорожке, сделал сальто и одновременно метнул ножи.

Еще один рыцарь упал на руки Саади. Рукоять ножа торчала в прорези шлема. Однако храмовый стражник не успел скрыться, его надвое разрубил топором Горелая борода.

— Все ко мне! — прокричал Саади. — Нюхач ведет нас! Все ко мне!

— Капитан, береги задницу!

Еще двое черных призраков выпрыгнули из мрака, точно ими выстрелила катапульта. Один сразу напоролся на два выставленных рыцарских меча, зато другой взмахнул плащом и пропал.

— Где он? Куда спряталась эта паршивая обезьяна?!

За миг до того, как «паршивая обезьяна» перерезала горло сразу двоим рыцарям, Саади ощутил позади себя легкое дуновение ветра. Черный стражник вертелся, как веретено, заносил уже клинки, но брат-огонь оказался быстрее.

Струя пламени раскалила добела лезвия в руках стражника, с его ладоней моментально сползла кожа, вспыхнули одежда и волосы. Однако он кинулся на врагов с голыми руками и снова обманул всех. Совершив переворот в воздухе, выбросил вперед тонкие ноги, целя носками сапог в лица…

Огненный шар отшвырнул кривоногого стражника в заросли горящего шиповника. Там он и повис вверх ногами, со сломанной шеей.

— Вот дьявол, ты видел? У него были ножи в сапогах…

— Он мне ногу проткнул!

Рахмани уже видел, как слева и справа, привычно смыкая клещи, наступают отряды Башни и Железного лба. Несколько песчинок норвегам позволяли спокойно бежать рысью, затем с неба в самую сердцевину строя ввинтились три черных плаща. Норвеги дрались, как черти, но их испытанные в сотнях схваток топоры не поспевали за гибкими лезвиями.

— Вверх, вперед! — Саади упорно пробивался к цели.

— Не подпускайте их, не подпускайте на длину меча!

— Волчий Хвост, они ползут по дну ручья!

— Колите их в воде!

Его личная стража сомкнулась, наконец, с поредевшим отрядом Горелого. Громадный ярл был ранен четырежды, но демонстративно не перевязывал ран. Возле двери нужной пагоды на него накинулись четверо. Двоих Рахмани успел подпалить, маленькие люди с визгом катались по дорожкам, пытаясь сбить огонь. Норвеги с рычанием добивали раненых.

Канониры драккара в четвертый раз дали залп. Роща за пагодами превратилась в гудящую стену огня. В декоративных прудах вскипала вода, в ней заживо варились карпы. Норвеги за бороды тащили двоих дряхлых жрецов. Четвертая пагода встретила Саади тишиной. Рыцари Плаща, по указанию нюхача, вскрыли пол под алтарем. За поваленными статуями нашли еще двоих жрецов и тут же зарубили.

— Живые камни в красном сундуке, — сообщил нюхач.

Помимо трех живых камней Рахмани прихватил еще два сундука и мешок, набитый чем-то тяжелым. При свете факелов подчиненные конунга дышали, как загнанные кони. Они озирались на каждый шорох, слишком многих братьев потеряла дружина.

— Нам лучше удалиться, — объявил нюхач. — Сюда спешат крестьяне и не меньше сотни солдат с ружьями…

— Рахмани, неужели мы не заберем наших убитых? — Волчий Хвост нес на руках одного из своих бойцов. У того при каждом всхлипе под кожаной рубахой проглядывали ребра. Вражеский меч вскрыл ему грудь.

— Забирайте всех, — кивнул Саади. — Сколько людей мы потеряли?

— Мы потеряли лучших, — произнес привычную формулу конунг.

…Драккар торопился на север. Страна Бамбука осталась далеко позади, иногда слева по борту виднелись далекие костры уссурийских айнов. На небе, как и тысячи лет назад, Желтая Лисица гналась за Мышатами, а Колесница вечно не поспевала за Трубадуром, только в этих широтах привычные созвездия развернулись иначе. Рахмани стоял на корме и задумчиво следил за стаями веселых дельфинов. Они резвились в лунном свете, то догоняя летящий драккар, то теряясь в серебряных блестках.

Трехбородому бесу оставалось тяжело работать пару недель. Вполне достаточно, чтобы вернуть наемную дружину в их родные воды, а самому прыгнуть в тайный Янтарный канал, спрятанный среди плавучих льдов, и навсегда захлопнуть его за собой. Затем предстоит последний бросок по суше, через соленые озера и мелкие реки, к Понтийскому морю, а дальше — вольготный каботаж до гордого Дамаска, где верные люди перегрузят ценности на дромадеров и поведут караваны золота в Исфахан…

К сожалению, молодой охотник не смел доверить ценности чужим Янтарным каналам. Он предпочитал долгий, неудобный путь по суше, сквозь кордоны враждебных племен, над бурлящими реками и солеными степями. Потому что на выходе из канала, в славном Джелильбаде или даже Исфахане, янычары султана Омара могли отнять все…

Но вначале предстояло исполнить долг перед Слепыми старцами. В глубине трюма, в тайнике, надежно завернутые в просмоленный холст, дремали живые Камни пути. Рахмани вглядывался в сиреневый лик Гневливой луны и перебирал четки. Он считал, сколько кувшинов песка осталось до встречи с гонцом. Гонец ждал на пустынном острове, с двумя свежими летучими ящерами, и каждый вечер, стоило Мышатам показать любопытные носы над горизонтом, вылетал встречать драккар. Гонец ждал своего собрата Рахмани, чтобы забрать его и хрупкие Камни и нырнуть с ними в тайный канал, годный лишь для одного человека в сутки. Рахмани пробил этот канал прямо в Исфахан, в дуккан своего троюродного брата.

Если не вмешается враждебное провидение, ничто не помешает Слепым старцам получить из его рук сокровище, равному которого нет на всей тверди. Если не вмешаются коварные асуры тьмы, ничто не помешает мудрому Учителю вызвать священный шестнадцатый огонь и пробить канал на запретную…

— Отчего ты грустен, мой друг? — конунг Волчий Хвост дохнул на парса перебродившей брагой. — Все сложилось, как ты мечтал! Ты получил живые Камни пути, мы захватили для тебя чудесные машины, мы возвращаемся сытые и довольные…

— Разве не видишь, он тоскует из-за девки! — загоготал Горелая Борода. Предводитель наемников ухитрился повесить на свою толстую шею сразу четыре женские цепи с украшениями, а на голову нацепил корону неизвестного царя, отобранную у Нгао.

— Плыви с нами, друг огня, — предложил Волчий Хвост. — Мы отправимся к лучшим прованским девкам, там ты быстро позабудешь свою ведьму! Разве можно тосковать из-за бабы?!

— Ты полагаешь, мой друг, что наши встречи случайны? — улыбнулся Рахмани. — Или ты полагаешь, что достаточно обнять сотню женщин, чтобы убить в себе запах одной?

— Порой ты говоришь непонятно, — поморщился конунг. — Разве не ты собирался умереть ради счастья своего народа?

— Когда я встретил эту девушку, мне стало страшно, и знаешь почему? — Серебро океана плескалось в зрачках молодого воина. — Я вдруг понял, что есть иные поводы жить…

— Ты понял, зачем я тебе это рассказала? — Марта из соломы, которую подавал ей Берендей Иванович, ловко плела лапоть. Делала она это с таким видом, точно родилась в русской глухой деревне.

— Рассказала? — наморщил лоб бывший доктор. — Ну… чтобы я получше понял местные реалии…

— Ты идиот? — прямо спросила Женщина-гроза. — Иногда мне кажется, что ты неизлечимо болен воспалением мозга. Или что в тебе поселилась личинка гоа-гоа-чи.

— Драккар! — ахнул Толик. — Он его спрятал!

— Тихо! — поморщилась волчица. — Не ори так. Мы расстались. Я пошла искать своего будущего наставника в школу Хрустального ручья, а он поплыл за Камнями пути. Он угробил кучу народа… кстати, там был наш недавний знакомый, Волчий Хвост. А может быть, это другой Хвост… не знаю, прошло много лет. Рахмани довез Камни пути до старцев, но те не сумели вовремя раздобыть шестнадцатый огонь. Камни умерли, на четвертую твердь тогда никто не попал. Тогда Рахмани рассчитался с командой, а сам спрятал драккар в потайном месте. Правда, для полета нужен Трехбородый бес. Рахмани один знает, где его найти…

Марта замолчала, глядя на реку.

По Ловати ровным строем шли расписные ладьи. На передней поднялся человек в меховой островерхой шапке, взмахнул рукой. Гребцы разом принялись табанить. Еще один взмах — весла взлетели вертикально вверх. К пристани перекинули канаты.

— Эта шта, и Могиляка с вами? — лениво спросил с пристани Берендей.

— Ага, да только он не с нами. Он руду в Киева скинет и с кунями, с хорями — до Бризанту. Еще воев туда свезет свейских.

— Чего так? Чего сами даны не идут?

— Так а ета… — Купчина яростно поскреб в бороде. — Сказывають, даньский кесарь Кнут рать большую на англов собирает. Платит по пять гривен серебром, кто с им пойде… вот и нету охочих до Бризанта.

— Выходит, куковать кесарю Багряному без варягов, ай-яй-яй! — покрутил головой волох. — Как же ж он от каганов-степняков Златый Рог удержит?

Купец хотел ответить, но тут неожиданно для всех вмешался Ромашка:

— Конунг Кнуд собирает войско? Где, когда?

— А хто его знает, — пожал плечами торговец. — Далече отсудова, на море. Вроде как, в Тралле-крепости. Вроде как, англян бить.

— Эх, вот бы с ними! — мечтательно вздохнул безусый рыжий пастушок. — Небось, виру славную возьмут…

Ромашка слушал, открыв рот.

— Сиди ты, дурень, — гоготнул купец. — Кнут и ратников-то княжьих не возьмет. Сказывают, без меча каленого с озолотой никого не берет. Сброю свою изволь принесть, иначе не потребен ты.

— Когда они поплывут? — перебил Ромашка.

— Да уж всяко зазимуют. Кто ж по снегу-то веслами машет?

— Это верно. — Берендей отвернулся, о чем-то задумался.

— Домина, это который Кнуд? — простонал бывший ролевик. — Неужели сам Кнуд Великий? Тот самый датчанин?

— Ну… великий или нет, время покажет, — разумно ответил Берендей и обернулся к купцу. — Слухай, а сам кеды идеше?

— А по Хвалыньскому морю, в Багдад.

— Ишь чаво, орешков медовых оттудова захвати, — зевнул Берендей, не прекращая вязать лапоть. Произнесено было таким тоном, словно купцы плыли до соседней деревни. — А пошто варягов столько взял?

— А печенеги бузят. Чай отвадим.

— Это рабы? — Толик непроизвольно прижал к себе Юльку. На дне ладьи ворочались заросшие мужики в колодках.

— Не бось, не кусит. — Купец истолковал ее испуг по-своему. — Чай, в железах, да и некуды бечь-то.

— Рабы, Юля, ты видела? Господи, я такого насмотрелся!..

— Тихо, тихо, не надо так волноваться.

— Пактиоты, дань архонту не заплатили, — охотно разъяснил кормчий. — Таперича в Хазар продадим.

— Много за данников надеешься взять? — Берендей оценивающе приглядывался к связанным мужичкам.

— Да дирхемов сто, уж как Велес благословит.

— А мне не продашь?

— С ума сойти… Сейчас начнут покупать рабов? — ойкнул Анатолий.

— Я уже покупала, — прихлопнула его невеста. — И ничо так, выжила, как видишь.

— Бобра много везем, черную лису тож, — охотно поделился купец. — Оно вишь, бризантскому кесарю дань легше отдать, чем по Танаису до Итиля, а там с хазарами за каждую гривну биться… Опять же неясно, будут ладьи на море или на горбатых придется до Багдада пылить, а тут уж без варяжников никак…

Напившись квасу, купцы отчалили.

— Так мы тут уже вторую неделю торчим, потому что?.. — так и не высказал догадку Толик.

— Потому что ждем Рахмани. А он с волхвами ловит рыбу. И будет ее ловить еще год, а мы за это время обрастем мухоморами…

— Домина, а зачем нам драккар?

— Чтобы лететь на Зеленую улыбку, туда, где Вечная тьма.

— Это на полюс?

— А ты собираешься ловить уршадов поодиночке? Тогда ты никогда не набьешь все свои баночки и никогда не вылечишь свою четвертую твердь от рака. Рахмани считает, что гнездо уршадов находится где-то среди льдов. Впрочем, вас с Юлей никто не заставляет плыть с ним. Ты должен подумать.

— Я непременно поплыву. Я тоже хочу разобраться…

— Вечная Тьма рождает много загадок.

— Погоди, домина… а ты?

— Я? Зачем мне это надо? Меня ждут в стране Вед.

— Зачем ты врешь, Женщина-гроза? — В корзинке проснулась Кеа и тихонько заговорила на хинском. — Я не могу слушать, когда ты врешь! Ведь вы…

— Договаривай. — Красная волчица снова отвернулась к реке. От блеска Короны у нее стали слезиться глаза. А может, хирургу Ромашке это только показалось. Иногда в глаз залетает крошечная мушка и мешает целый день, пока не выскочит сама. Да, наверняка в тот момент домине в оба глаза залетело по вредной мушке!

— Ведь вы любите друг друга, — легкое дуновение принесло слова нюхача.

Это очень странное явление — нюхачи с Плавучих островов. Если они родственники проклятым уршадам, то их изворотливый разум и их простоватая хитрость еще более удивительны. Кеа без напряжения вырвала из тишины те слова, которые Женщина-гроза боялась произнести много лет.

— Кеа, ты помнишь, я обещала найти тебе пару?

— Да, домина, — от неожиданности девственница даже прекратила жевать. — Высокая домина, я уже не надеялась, что ты вспомнишь обо мне.

— Я помню. Мы непременно найдем Плавучий остров.

— Но я надеялась… я тоже хотела вам помочь. Это так романтично — отправиться на летучем корабле во льды. Вдруг я первая почую гнездо уршадов? Вдруг вам без меня не справиться?

Марта Ивачич хотела захлопнуть корзину с говорливым надоедливым нюхачом. Но внезапно она почуяла чужой взгляд, тяжелый и щекочущий. Аспид тоже встрепенулся, он быстрее хозяйки улавливал непрошеное внимание.

Ловец Тьмы торчал по пояс в воде, с целым неводом раков и глядел на нее безумными глазами. В волосах его застрял клок тины, маленький рак вцепился в ухо. Ловца уже подгоняли голые деревенские мужики, пинали в спину и дергали, но он словно уснул.

Толик и Юлька захихикали. Громче всех гулко захохотал Берендей Иванович. Заквохтали подмастерье Ждан, рыжий пастушок Путята и его большеголовый братец на берегу. Тогда домина Ивачич спустилась в холодную русскую реку Ловать, сняла рака и водоросли с головы своего мужчины и рассмеялась.

Впервые после смерти мужа Женщина-гроза засмеялась по-настоящему.