Поиски прекратили через сто двадцать один день. Береговая охрана дала отбой уже через три недели, но предполагаемая вдова наняла частных спасателей, чтоб прочесали Тихий океан — если не весь, то сколько возможно. Когда надежда иссякла, стали готовиться к похоронам. О них уже трубили газеты.

Собственно некролог не появился. Был очерк, обрисовавший жизненные вехи пропавшей персоны, а также ее многочисленные достижения, профессиональные и личностные. Треть публикации занимали отклики: агента, редактора критиков и коллег. Все сходились в том, что Уильям де Валле мастер своего дела и весь мир понес невосполнимую утрату. Кто-то сказал, что лишь со временем, когда уляжется первое потрясение, общество осознает весь масштаб постигшей его трагедии.

Пфефферкорн раздраженно отшвырнул газету и вновь принялся за утренние кукурузные хлопья. Никто не поинтересовался его мнением, что сильно задело. Он знал Билла дольше, чем кто-либо, включая вдову. В статье ее не поминали — она отказалась от комментариев. Бедная Карлотта, подумал Пфефферкорн. Может, позвонить ей?.. Нет, неудобно. Когда случилось несчастье, он ни разу ей не звонил. Хоть шансы найти Билла живым были невелики, Пфефферкорн не хотел соваться с преждевременным сочувствием, вроде как подтверждавшим самое худшее. Теперь вот худшее свершилось и его благонамеренное молчание выглядело бездушной черствостью. Он допустил промах, и сейчас ему было неловко. Уже не первый раз. И, видимо, не последний.

Наутро уже другие истории заняли первые полосы газет. Проглядев сообщения о звездном разводе, аресте спортсмена и открытии крупного газового месторождения у берегов Западной Злабии, Пфефферкорн нашел нужную заметку на четвертой странице. Поминальная служба по Уильяму де Валле, известному автору более чем тридцати мировых бестселлеров, состоится на лос-анджелесском кладбище, что обслуживало в основном знаменитостей. Церемония закрытая, вход по приглашениям. Пфефферкорна вновь замутило. Так типично для газетчиков — имитировать уважение к личности и вместе с тем бесцеремонно вторгаться в частную жизнь. Он покинул кухню и пошел одеваться.

В маленьком колледже на Восточном побережье Пфефферкорн преподавал литературное творчество. Давным-давно он опубликовал свой единственный роман «Тень колосса». В нем рассказывалось о мучительном противостоянии юноши деспотичному отцу, не понимавшему сыновних попыток отыскать смысл в искусстве. Прообразом деспота стал собственный отец Пфефферкорна, малограмотный торговец пылесосами, ныне покойный. Книгу сдержанно похвалили, но продавалась она плохо. С тех пор Пфефферкорн больше ничего не издал.

Время от времени он звонил литагенту и пересказывал свою очередную пробу.

— По-моему, просто изумительно, — каждый раз говорил агент. — Присылайте, лады?

Пфефферкорн послушно отправлял черновик и ждал ответа. Потом, изведенный ожиданием, вновь хватал телефонную трубку.

— Знаете, и впрямь изумительно, — говорил агент. — Бесспорно. Но, если честно, вряд ли удастся это продать. Хотя, конечно, можно попробовать.

— Пожалуй, не стоит, — отвечал Пфефферкорн.

— Нынче рассказы плохо идут.

— Понимаю.

— Как продвигается роман?

— Помаленьку.

— Звякните, когда будет что показать, хорошо?

— Непременно.

Пфефферкорн не говорил, что те самые «некассовые» страницы — вовсе не рассказы, а выкидыши второго романа. Пфефферкорн, по собственным подсчетам, семьдесят семь раз принимался за новый роман, но всякий раз бросал его, услышав мнение агента о первых пяти страницах. Потом, смеха ради, он попытался объединить все эти пятистраничные фрагменты в связное целое, на что безрезультатно угрохал целое лето. Осознав неудачу, Пфефферкорн вышиб окно спальни. Прибывшая полиция ограничилась предупреждением.

Вскоре поступило приглашение на похороны. Отложив прочую корреспонденцию, Пфефферкорн взял в руки увесистый черный конверт из красивой дорогой бумаги, но медлил вскрыть. Повернул обратной стороной: на клапане серебром оттиснут фамильный герб де Валле. Пфефферкорн фыркнул. Где это Билл поднабрался подобной чепухи? Наверное, идея Карлотты. Ее всегда тянуло к театральности.

Из открытки-приглашения поднялась картонная фигурка: жизнерадостный Билл в матросском наряде и капитанской фуражке готовится выйти в море; крупное лицо его, обросшее седой щетиной, разъехалось в широкой ухмылке. Этакий постаревший Хемингуэй. Пфефферкорн давно — страшно подумать, насколько давно — не навещал чету де Валле, но помнил их яхту, какую обычно видишь на обложке пухлого глянцевого журнала. Вероятно, ее уже сменили на более роскошную модель, представить которую недостало воображения.

Панихида намечалась через три недели. Без посторонних. Приглашенных просили не затягивать с ответом.

Три недели показались долгим сроком. Затем Пфефферкорн вспомнил, что тела нет, потому угроза тлена никого не подгоняла. Неужто Карлотта хочет закопать пустой гроб? Он отогнал эту гадкую мысль.

Вопрос ехать или нет не возникал, однако Пфефферкорн провел небольшую калькуляцию. На дорогу, гостиницу и новый костюм (из старых ничего не сгодится) уйдет свыше тысячи долларов, что совсем необременительно для большинства друзей Билла, голливудских типов, которым всего-то проехать пару миль по шоссе. Но он получает нищенское жалованье, и чертовски досадно угрохать месячный заработок на дань уважения. Да, рассуждение эгоистичное, но что поделаешь. Ему вот не под силу вообразить новую яхту де Валле, а богачке Карлотте невдомек, что бросок через всю страну может серьезно подорвать его бюджет. Заполнив ответную карточку, Пфефферкорн положил ее в приложенный конвертик и, облизав клапан, припомнил высказывание Оруэлла — дескать, ему, писателю, никогда не понять, каково быть неграмотным. Интересно, нельзя ли из этого состряпать роман? — подумал Пфефферкорн.

Вечером позвонила дочь. Она видела теленовости и хотела выразить соболезнование.

— Ты поедешь? Похоже, все будет очень пафосно.

Пфефферкорн ответил, что понятия не имеет, насколько пафосно все будет.

— Ну, папа. Ты же понял.

В трубке Пфефферкорн расслышал мужской голос.

— Ты не одна?

— Да это Пол.

— Какой Пол?

— Ну, пап. Ты его сто раз видел.

— Разве?

— Да.

— Наверное, старею.

— Перестань.

— Не успею запомнить имя твоего кавалера — глядь, уж новый.

— Папа. Прекрати.

— А что я?

— Неужели так трудно запомнить его имя?

— Что-то важное я запоминаю.

— Это важное. Мы женимся.

Пфефферкорн покачнулся, ухватился за стул, засопел.

— Было бы неплохо услышать «поздравляю».

— Милая… — сказал Пфефферкорн.

— Или хотя бы «люблю тебя».

— Просто меня огорошило, что моя единственная дочь выходит за человека, которого я в глаза не видел…

— Вы не раз встречались.

— …и чье имя с трудом вспоминаю.

— Папа, хватит. Терпеть не могу, когда ты такой.

— Какой?

— Прикидываешься маразматиком. Ничего смешного, это важно.

Пфефферкорн прокашлялся.

— Ладно, милая, извини.

— Теперь можешь за меня порадоваться?

— Конечно, я рад, милая. Мазел тов.[1]

— Ну то-то же. — Дочь шмыгнула носом. — Хорошо бы нам вместе поужинать. Чтоб ты получше узнал Пола.

— Ладно. Завтра?

— Не пойдет. Пол допоздна работает.

— А чем… — Пфефферкорн замялся. — Напомни, чем он занимается?

— Он бухгалтер. Пятница сгодится?

Вечера Пфефферкорн отдавал чтению и ничему другому.

— Вполне.

— Я закажу столик. Еще позвоню.

— Хорошо. Э-э… милая? Поздравляю.

— Спасибо. До пятницы.

Положив трубку, Пфефферкорн взглянул на фотографию дочери, стоявшую на письменном столе. Поразительное сходство с бывшей женой. Многие это отмечали, что всегда вызывало досаду. Мысль, что дочь принадлежит не только ему, казалась ядовитой насмешкой. Ведь именно он ее воспитал, после того как жена бросила их, а позже умерла. Теперь он осознал, что был чрезмерно ревнив и вдобавок глуп. Дочь была ничьей, она принадлежала только себе и предпочла отдаться бухгалтеру.

Пол скомкал свой монолог о достоинствах ежегодной ренты и, извинившись, отбыл в туалет.

— Я так рада нашей встрече, — сказала дочь.

— Я тоже, — ответил Пфефферкорн.

В ресторанах он не обедал и впредь не собирался. Начать с того, что здесь похабно высокие цены, несоизмеримые с величиной порций. Пфефферкорн долго изучал меню, тщетно выискивая блюдо без загадочных ингредиентов. Потом смутил дочь тем, что устроил официанту допрос об особенностях какой-то рыбы. С объяснениями влез Пол: мол, с недавних пор эта рыба весьма популярна благодаря своей жизнестойкости. Пфефферкорн заказал стейк из вырезки. Подали нечто в форме ленты Мёбиуса.

— Что хороню в здешних десертах, — сказала дочь, — они не сладкие.

— Разве сладкому не полагается быть сладким?

— Уф, папа. Ты же понял.

— Ей-богу, нет.

— Не чрезмерно сладкие.

— А-а…

Дочь отложила десертное меню.

— Как ты?

— Превосходно.

— Переживаешь?

— В смысле, из-за Билла? Нет, ничего.

Дочь взяла его за руку:

— Искренне сочувствую.

Пфефферкорн пожал плечами:

— В моем возрасте все иначе.

— Ты вовсе не старый.

— Да нет, я к тому, что в какой-то момент осознаешь — большая часть жизни позади.

— Давай не будем об этом.

— Давай не будем.

— Это угнетает, — сказала она. — А мы вроде как празднуем мою помолвку.

Так ведь сама ж начала, разве нет?

— Ты права. Извини.

Дочь откинулась на стуле и скрестила руки.

— Милая. Пожалуйста, не плачь.

— Я не плачу. — Она отерла глаза.

— Я не хотел.

— Знаю. — Дочь опять взяла его руку. — Значит, Пол тебе нравится.

— Я покорен, — солгал Пфефферкорн.

Дочь улыбнулась.

— Не знаю, что вы решили насчет свадьбы, — сказал он, — но я бы хотел внести свою лепту.

— Ой, пап. Очень мило, но это лишнее. Уже обо всем позаботились.

— Прошу тебя. Ты моя дочь. Могу я поучаствовать?

— Родные Пола уже сказали, что помогут.

— Я тоже хочу помочь.

Дочь поморщилась:

— Но… все уже сделано, правда.

Отказывает из жалости, понял Пфефферкорн.

Оба знали, что у него нет денег на свадьбу. Интересно, что подразумевало его желание «поучаствовать»? Что он может? Парковать машины гостей? Отказ дочери и собственная беспомощность были унизительны. Пфефферкорн вперил взгляд в сцепленные пальцы. Повисло молчание.

Дочь оказалась права: десерт даже отдаленно не был сладок. Текстурой и вкусом пончики, заказанные Пфефферкорном, напоминали спрессованный песок. Пфефферкорн попытался оплатить трапезу, но Пол на пути из туалета уже дал официанту свою кредитку.

В аэропорту повсюду — на стеллажах и витринах книжных киосков — красовались романы Уильяма де Валле. Через каждые десять ярдов маячили картонные постаменты, увенчанные большой фотографией Билла с суперобложки: знаменитый писатель в плаще позировал на фоне темных облетевших деревьев. Приехав за час до рейса, Пфефферкорн разглядывал портрет. «Воистину Уильям де Валле», — подумал он.

— Позвольте, — сказали у него за спиной.

Пфефферкорн посторонился, пропуская человека к книжному прилавку.

Все тридцать лет Билл неизменно присылал ему подписанные экземпляры своих романов. Поначалу Пфефферкорн был рад за друга и горд тем, что его выделяют среди прочих, дабы отпраздновать успех. Но потом успех этот все прирастал, а Пфефферкорн все очевиднее пребывал в застое, и подобные дары стали казаться издевкой. Пфефферкорн уже давно не читал книг Билла — триллеры он не любил, — а в последние годы нераспечатанные бандероли отправлял прямиком на помойку. Постепенно он избавился и от прежних подношений. Выпущенные маленькими тиражами, первые издания ранних произведений Уильяма де Валле, который еще не успел стать признанным автором, нынче стоили хороших денег. Пфефферкорн не желал барышничать и подаренные книги отдавал в местную библиотеку или тайком запихивал в сумки пассажиров автобуса.

Разглядывая кричащую витрину, он решил, что слегка задолжал старому другу. Пфефферкорн купил роман в твердом переплете, добрался до зоны вылета и уселся читать.

Тридцать третья книга из цикла о спецагенте Ричарде (Дике) Стэппе представляла блестящего неуязвимого героя, некогда работавшего на загадочно безымянную правительственную структуру, единственное назначение которой было, судя по всему, в том, чтобы поставлять сюжеты для триллеров. Пфефферкорн легко вычислил схему. Стэпп, вроде бы удалившийся от дел, оказывается втянут в коварный заговор, умышляющий отдельно либо разом политическое убийство, теракт, похищение ребенка или кражу чрезвычайно секретных документов, обнародование коих способно привести к полномасштабной ядерной стычке. Как обычно, герой влезает в историю, сам того не желая. Я по горло сыт этой дрянью, охотно декларирует он. «Разве в реальной жизни кто-нибудь декларирует? — думал Пфефферкорн. — И потом, кто заявляет, восклицает, вставляет, воркует, подхватывает, замечает, взвизгивает или скрежещет? Люди просто говорят, вот и все.

Кто тяжело вздыхает? Или страстно Кто борется с неудержимыми?» В раздражении Пфефферкорн пару раз захлопнул книгу. Угодив (погрузившись, впутавшись, влипнув) в водоворот (омут, сеть, паутину) обмана (предательства, лжи, интриг), Стэпп понимает, что тайна, которую он должен разгадать, — лишь верхушка айсберга. Под водной толщей закипает еще большая интрига, окутанная призраками неблаговидного прошлого героя, что повлияет на его личную жизнь. То и дело кошмар: его обвиняют в преступлении, которого он не совершал. Беспрестанно грозит опасность его сыну-наркоману, с которым нет понимания, ибо Стэппу, скверному отцу, было недосуг погонять с парнем мяч или сходить на школьный спектакль — он вечно спасал свободный мир. Затянутые диалоги, в основном состряпанные из наводящих вопросов, создают запутанную предысторию. Поезда и самолеты не выбиваются из расписания и всегда точно прибывают в пункт назначения, что позволяет герою в невероятно короткий срок покрывать громадные расстояния. Сутками без сна и пищи, он, однако же, в полной боевой готовности, когда знойная красотка раскрывает ему объятия. Попав в ловушку, он вынужден полагаться лишь на собственную изворотливость. Друг оказывается заклятым врагом, и наоборот. Поначалу вроде бы мелкое событие или незначительная деталь вдруг приобретает решающую роль. Наконец, герой должен сделать почти невозможный выбор, зачастую связанный с красоткой. И он его делает — ценой величайшей жертвы. Тело героя несокрушимо, но душа вся в шрамах. Либо женщина его предает, либо он ее бросает, дабы не подвергать опасности. Ты словно мотылек, — прошепчет он. — Летишь на огонь, который тебя погубит. Затем быстро сводятся концы с концами: в полном пренебрежении логикой и процессуальными нормами наступает торжество справедливости. В конце романа оклеветанный Стэпп, чей подвиг навсегда останется безвестен, опять в бегах, за ним гонятся его собственные демоны.

Даже в рамках своего жанра книга была ужасна: глупая, топорная, сплошные клише. Перегруженный сюжет держался на одних совпадениях. Ходульные персонажи. От языка произведения тянуло срыгнуть. Однако тьма людей с руками отрывали книгу, и теперь, когда смерть Билла стала сенсацией, их примеру последует тьма других. Неужто и впрямь они слепы или ради короткого бездумного развлечения умышленно не замечают изъянов? Интересно, что хуже: вовсе не иметь вкуса или временно о нем забывать? Как угодно, у литературы иная цель. Пфефферкорн дочитал роман на втором отрезке пути, из Миннеаполиса в Лос-Анджелес. Можно было оставить книгу в самолете для очередного пассажира, но он бросил ее в урну, направляясь к прокату машин.

Пфефферкорн поселился в мотеле. В запасе оставалось несколько часов. Он решил прогуляться и, облачившись в кроссовки и шорты, вышел на солнцепек.

Мотель располагался в убогой части Голливудского бульвара. Пфефферкорн брел мимо магазинов уцененной электроники, секс-шопов и сувенирных лавок, торговавших киношными безделушками. Какой-то парень всучил ему рекламную листовку, по которой выдавали два билета на запись неведомой телевикторины. Его толкнул небритый трансвестит, обдав вонью немытого тела. Лотошница в тесных шортах, торговавшая наборами для ароматерапии, одарила беззубой улыбкой. Улицы кишели туристами, полагавшими, что здесь по-прежнему делают фильмы. Пфефферкорн знал, что это не так. Все четыре экранизации Билловых триллеров были сняты не в Калифорнии. Налоговые льготы, предоставляемые Канадой, Северной Каролиной и Нью-Мексико, делали финансово невыгодными съемки на легендарных улицах Лос-Анджелеса. Однако это не мешало туристическим массам фотографироваться на фоне Китайского театра.

Через пару кварталов Пфефферкорн прошел сквозь строй активистов с планшетами, собиравших подписи в поддержку всякой всячины. Его попросили отдать голос за борьбу с меховыми шубами, смертной казнью и зверствами, якобы творимыми правительством Западной Злабии. Увильнув от всех предложений, он остановился возле коленопреклоненной женщины, которая зажигала свечу в фужере. Сквозь россыпь цветов проглядывала звезда Уильяма де Валле на Аллее славы. Заметив Пфефферкорна, женщина ему улыбнулась как товарищу по несчастью.

— Желаете расписаться? — Она кивнула на ломберный столик, где лежали альбом в красном кожаном переплете и шариковые ручки.

Пфефферкорн склонился над альбомом, полистал. Десятки записей, многие от полноты сердца, и все — Биллу, Уильяму, мистеру де Валле.

— Боюсь, я никогда не оправлюсь от удара, — сказала коленопреклоненная женщина.

И заплакала.

Пфефферкорн промолчал. Потом пролистал альбом до конца, нашел пустую страницу. Секунду подумал. Дорогой Билл, — написал он. — Ты был паршивый поденщик.

Пфефферкорн расшпилил сорочку. Уже бог знает сколько он не покупал обновок и был изумлен тем, как все подорожало. Но, одевшись, решил, что деньги потрачены не зря. Костюм — скорее темно-серый, нежели черный — был весьма практичен и мог пригодиться для иных оказий. Пфефферкорн повязал серебристый галстук. Скривился, заметив, что забыл почистить ботинки. Но исправлять оплошность некогда. Оставалось меньше часа, а он не знал дороги.

Портье дал указания. Они оказались неверны, и Пфефферкорн застрял в пробке. В кладбищенскую часовню он проскользнул, когда церемония уже заканчивалась. Полно народу, духота, пропитанная ароматами цветов и парфюма. Пфефферкорн легко высмотрел Карлотту. Она сидела в первом ряду, ее гигантская черная шляпа тихонько покачивалась в такт рыданиям. Священника не было. На постаменте стоял блестящий черный гроб с серебряными ручками. Левее ухмылялось натуральной величины объемное изображение Билла в капитанской фуражке. По стерео звучал рок-н-ролл — Пфефферкорн узнал любимую песню Билла. В колледже Билл беспрестанно ее крутил, пока осатаневший Пфефферкорн не пригрозил, что сломает проигрыватель. Уильям был аккуратист. Письменный стол его выглядел безупречно: только пишущая машинка, стакан с ручками, опрятная стопка рукописи. А вот стол Пфефферкорна имел такой вид, будто на нем какой-то мальчишка разворачивал подарки. Друзья различались и во всем прочем. Пфефферкорн писал от случая к случаю, по настроению. Билл ежедневно выдавал на-гора определенное число слов — и в дождь, и в вёдро, и в хвори, и в здравии. Пфефферкорн крутил беспорядочные романы, но кончил бобылем. Билл тридцать лет прожил с одной женой. Пфефферкорн не имел заначек на черный день, не готовился к старости и жил себе, не загадывая на будущее. Билл всегда имел план.

Ну и к чему привели эти планы? Вот оно, опровержение, укрытое черным глянцем.

Песня закончилась. Гости встали. Многие заглядывали в бумажки цвета слоновой кости. Взяв такой же листок, Пфефферкорн увидел план кладбища, где стрелки указывали путь от часовни к могиле. На обороте была напечатана программа завершившейся церемонии. Выступление Пфефферкорна значилось под третьим номером.

Последний на входе, первый на выходе, возле крыльца Пфефферкорн поджидал Карлотту, чтобы извиниться за опоздание. Парами выходили приглашенные. Все вынимали из карманов или опускали со лбов солнечные очки. Носовые платки исчезали в карманах. Устрашающей худобы дамочки висли на весьма пожилых кавалерах. Пфефферкорн жил без телевизора и редко ходил в кино, но догадывался, что кое-кого из этих людей принято узнавать. Чрезвычайно шикарные наряды публики посрамили его новый костюм. Инкрустированная драгоценностями дама спросила, где тут уборная, и, услышав «не знаю», недоуменно уковыляла прочь. Пфефферкорн понял, что его приняли за кладбищенского смотрителя.

— Слава богу, ты приехал.

Карлотта де Валле высвободилась от спутника и порывисто обняла Пфефферкорна. Взмокшая шея его зачесалась под рукавом ее шерстяного жакета.

— Артур… — Карлотта отстранилась, вглядываясь в его лицо. — Милый Артур…

Она ничуть не изменилась и была столь же потрясающе эффектна и своеобразно красива: высокий лоб без единой морщинки, римский нос. Он-то и ограничил ее актерскую карьеру парой пилотных проектов и случайной рекламой. После тридцати Карлотта не работала вообще. Да и зачем? Она была женой всемирно известного писателя. Четырехдюймовые каблуки и шляпа придавали ей еще большую импозантность: при росте в пять футов десять дюймов она была выше Пфефферкорна, но под стать покойному мужу. Пфефферкорн старался не глазеть на ее шляпу. Изделие производило неизгладимое впечатление: в форме перевернутого усеченного конуса, как головной убор Нефертити, оно было украшено пуговицами, бантами и кружевом.

Карлотта нахмурилась:

— Думала, ты скажешь пару слов.

— Я знать не знал, — ответил Пфефферкорн.

— Разве ты не получил мое сообщение? Утром отправила.

— Я был в самолете.

— Я рассчитывала, ты получишь, когда приземлишься.

— Ты говорила с моим автоответчиком.

— Господи, Артур. Неужели еще не обзавелся мобильником?

— Нет.

Карлотта неподдельно опешила.

— Ладно. Все к лучшему. Церемония и так затянулась.

Спутник ее шумно переминался, намекая, что пора бы его представить. В данной ситуации это выглядело назойливостью.

— Артур, это Люсьен Сейвори, агент Билла. Артур Пфефферкорн, наш старинный любимейший друг.

— Польщен, — сказал Сейвори, глубокий старик с непомерно большой головой. На иссохшем туловище голова смотрелась нелепо. Сквозь жидкие темные волосы, зачесанные назад, просвечивал череп.

— Артур тоже писатель.

— Вот как.

Пфефферкорн неопределенно махнул рукой.

— Миссис де Валле, мы почти готовы, — сказал молодой человек с рацией.

— Да, конечно.

Под руку с Пфефферкорном Карлотта направилась к могиле.

На погребении Пфефферкорн стоял рядом с Карлоттой. Он чувствовал на себе взгляды гостей, гадавших, кто он такой. Скрываясь от праздного любопытства, Пфефферкорн мысленно вернулся в прошлое. С Биллом они вместе учились с седьмого класса, но подружились только в работе над школьной газетой, выяснив, что друг друга уравновешивают. Флегматичный крепыш-поляк и тощий непоседа-еврей вскоре стали неразлучны. Пфефферкорн окрестил друга «казаком». Билл звал Пфефферкорна его иудейским именем — Янкель. Пфефферкорн подбирал Биллу книги для чтения. Билл поддерживал его грандиозные мечты. Пфефферкорн правил сочинения Билла. Билл подвозил его домой, когда допоздна задерживались с макетом. В выпускном классе Пфефферкорна назначили главным редактором. Билл стал коммерческим директором.

Родители Билла вполне могли осилить частный колледж, но друзья условились вместе поступать в государственный университет. Оба вращались в богемных кругах, притягивавших Пфефферкорна. В те бунтарские времена студенческий литературный журнал был эпицентром контркультуры. Пфефферкорн опять вырос до главного редактора. Билл заправлял рекламой.

На тусовке Пфефферкорн встретил высокую девушку с римским носом. Она специализировалась в хореографии. Девушка читала кое-какие его публикации, ее впечатлило богатство его словаря. Пфефферкорн соврал, что интересуется танцем. Он мгновенно втюрился, но ему хватило ума не выказать своих чувств, что оказалось дальновидным решением: познакомившись с Биллом, девушка тотчас в него влюбилась.

Закончив учебу, они втроем сняли квартиру в полуподвале. Чтобы сводить концы с концами, Пфефферкорн устроился на почту. По вечерам они с Биллом сражались в кункен или скрэббл, а Карлотта готовила блинчики или китайское жаркое. Вместе слушали пластинки, иногда покуривали дурь. А потом Пфефферкорн садился за работу и колотил по клавишам машинки, заглушая вздохи и стоны влюбленной пары.

Он помнил, как Билл впервые проявил собственные литературные амбиции. Прежде Пфефферкорну казалось, что роли в их дружбе распределены, и потому он с некоторой тревогой открыл рассказ, написанный Биллом «от нечего делать». Сочинение могло оказаться отменным, что породило бы зависть, либо бездарным, что разожгло бы конфликт. К счастью, творение вышло средним, и Пфефферкорну полегчало: можно было искренне похвалить удачные места рассказа и при этом сохранить собственное превосходство. Он даже предложил отредактировать текст, Билл восторженно согласился. Пфефферкорн расценил это как признание его литературного господства и готовность принять всякий перл мудрости, какой он соблаговолит обронить.

До чего же они были наивны. Пфефферкорн едва не рассмеялся. Шорох земли, засыпавшей могилу, помог сдержаться.

Затем больше часа Карлотта принимала рукопожатия и поцелуи тех, кто пришел на панихиду. Исполняя ее просьбу, Пфефферкорн топтался неподалеку.

— Парень был мировой, — сказал Люсьен Сейвори.

Пфефферкорн кивнул.

— И мировой писатель. С первой строчки его первой книги я понял, что он нечто особенное. Сейвори, сказал я себе, ты узрел большую редкость под названьем талант. — Старик многозначительно покивал и покосился на Пфефферкорна: — Поди не догадываетесь, сколько мне лет?

— Э-э…

— Девяносто восемь.

— Ну и ну, — сказал Пфефферкорн.

— В ноябре девяносто девять.

— Вам не дашь.

— Слава богу, ети твою мать. Но дело в другом. Штука в том, что я, говна-пирога, всякого повидал. Апдайк, Мейлер,[2] Фицджеральд, Элиот, Паунд,[3] Джойс, Твен, Джозеф Смит, Золя, Фенимор Купер. Всех знал. Я барал троицу Бронте. И вот что я вам скажу: такого писателя, как Билл, я не встречал. И не встречу, проживи я хоть сто лет.

— Думаю, легко.

— Что?

— Проживете до ста.

Старик вытаращился.

— Хмырь.

— Я в том смысле…

— Все понятно. Хмырь болотный.

— Извините, — сказал Пфефферкорн.

— Пф-ф. Помяните мое слово: Билл в сонме великих. Впору вытесать его имя на горе Рашмор. Может, я этим займусь.

— Марк Твен? — уточнил Пфефферкорн.

— Милейший человек. Не то что пиздюк Натаниэль Готорн.[4] Вы писатель?

— Вроде как.

— Издавались?

— Слегка.

— То бишь.

— Один роман, — сказал Пфефферкорн. — В восьмидесятых.

— Заглавие?

— «Тень колосса».

— Дерьмовый заголовок, — сказал Сейвори.

Пфефферкорн потупился.

— Не коммерческое название, — сказал Сейвори.

— Да, покупали плохо.

— А я что говорю! — Старик подпер языком щеку. — Надо было назвать «Кровавая ночь».

— Что?

— Или «Кровавые глаза». Вот кассовые названия. Видали? Даже не читая, в полминуты придумал два отменных заголовка.

— Книга о другом, — сказал Пфефферкорн.

Сейвори окинул его взглядом:

— Вы ни черта не смыслите в бизнесе, м-да.

— Не обращай внимания, — сказала Карлотта. — Сейвори любит напустить важность. Билл держит его по привычке либо из жалости. Видит бог, теперь агент ему не нужен. — Она смолкла. — Ну вот. Говорят, от настоящего времени не сразу избавишься.

Пфефферкорн сжал ее руку.

— Спасибо, что приехал, Артур.

— Не за что.

— Ты не представляешь, как это важно. Все эти люди… — Карлотта кивнула на разбредавшуюся толпу, — они по-своему милы, но нам не друзья. Нет, в каком-то смысле мы дружим, только надо помнить — это Лос-Анджелес.

Пфефферкорн кивнул.

— Я знаю, что обо мне говорят, — сказала Карлотта. — Дескать, несильно опечалена.

— Перестань.

— Никто не знает, как я по нему плакала. Только нельзя вечно биться в истерике. Это неестественно. Видала я вдов, которые день-деньской рвали на себе волосы. Какая-то в этом мерзкая театральность. Между прочим, они мгновенно утешались, когда им оглашали сумму наследства.

Пфефферкорн усмехнулся.

— Пусть думают что хотят, — сказала Карлотта. — Все это формальность. Только для других. Настоящий кошмар весь мой, и начинается он, когда я одна.

Рука об руку, сквозь тучи мошкары они шли по кладбищу. От сочной травы парило, Пфефферкорн ослабил галстук.

— Я думала, из-за похорон пустого гроба служители меня достанут, — сказала Карлотта. — Но они вели себя мило. Весьма обходительны с горюющими.

— Еще бы.

— Только не от душевной щедрости, — продолжила Карлотта. — Ужас, сколько заламывают! Одни только цветы, с ума сойти. Я уж молчу насчет розысков. Но я глазом не моргнула. Ищите, говорю, сколько бы ни стоило. Правда, сейчас мелькает мысль — может, они нарочно тянули время, чтобы меня выдоить?

— Надеюсь, совесть не позволила.

— Кто знает, — сказала Карлотта. — Деньги есть деньги.

Под зонтиком они ждали, когда парковщики подгонят машины.

— Твоя, — сказала Карлотта.

Пфефферкорн глянул на ярко-синюю прокатную малолитражку.

— Из пункта А в пункт Б, — сказал он.

Подали машину Карлотты — сияющий перламутрово-серый «бентли», словно только из салона. Взопревший служитель распахнул дверцу.

— Рад был тебя повидать, — сказал Пфефферкорн. — Несмотря на обстоятельства.

— Да. — Карлотта мешкала с прощальным поцелуем. — Артур. Тебе вправду надо ехать? А то, может, задержишься? Не хочу так расставаться. Давай заглянем ко мне и выпьем. — Она шлепнула себя по щекам. — Господи, ты ж никогда у нас не был.

— Да нет, был. На его пятидесятилетии, помнишь?

— Вечность назад. Мы давно переехали.

В тоне ее слышался укор. Пфефферкорн прекрасно знал, сколько лет они не виделись. А кто виноват? Однако, вспомнив повод нынешнего приезда, Пфефферкорн устыдился своих затаенных обид. Но мешкал, боясь растормошить дремавшую неприязнь. Зачем-то взглянул на часы, хотя до рейса было еще полно времени, из мотеля он выписался, и оставалось лишь вернуть прокатную машину. Он сказал, что поедет следом, и попросил Карлотту не гнать.

Новый дом четы де Валле заставил Пфефферкорна пересмотреть свое шаблонное представление о типичном особняке Беверли-Хиллз, сложившееся после визита в их прежнее жилище. Охраняемый непроглядными живыми изгородями и двойными железными воротами, дом будто соткался из воздуха, внезапно возникнув за последним крутым поворотом извилистой дороги, сквозь густую зелень змеившуюся к северной оконечности бульвара. Восхищали архитектурный замысел и сноровка, сумевшие скрыть этакую громадину, которая возникала лишь в последнюю секунду. До сей поры Пфефферкорн считал, что строение в непретенциозном колониально-испанском стиле, довольствующемся скромными материалами, обладает большей домашностью, нежели суперсовременные клетки из стекла и стали или грузные неоклассические изыски с фасадной колоннадой. Теперь он думал иначе. Порождение земли и глины, этот дом вздымался, раздувался и набухал. Обилие башенок и балкончиков. Прям доблестный последний бастион, противостоящий захватчикам. Впечатление осажденной крепости усиливали камеры наблюдения, объективы которых посверкивали сквозь листву. Наверное, хозяин оборонялся от какого-нибудь сбрендившего поклонника, подумал Пфефферкорн. Или это пример того, как возросшее благосостояние требует соответствующей обособленности?

Карлотта передала «бентли» на попечение дворецкого и сказала Пфефферкорну, чтобы он оставил свой ключ в зажигании.

— Джеймсон позаботится. Верно, Джеймсон?

— Мадам.

— Только не поцарапайте. Машина прокатная.

Через громадную резную дверь Пфефферкорн проследовал в вестибюль и, миновав его, очутился во внутреннем дворе, благоухавшем цитрусами. Журчал мозаичный фонтан. По стойке «смирно» в вазах стояли цветы. Расставленные шахматы ожидали игроков. Кресла — задниц. Портреты улыбались, виды манили, изваяния простирали длани. Все предметы, живые и неодушевленные, функциональные и декоративные, выглядели бесподобно, включая белую комнатную собачку, приветственно очнувшуюся от дремы.

— Поздоровайся, Боткин, — сказала Карлотта.

Пфефферкорн нагнулся почесать песика за ухом. Судя по шелковистой шерстке и приятному запаху, за собакой трепетно ухаживали. Собачью шею украшала призерская лента. Пес опрокинулся на спину, и Пфефферкорн погладил ему пузо. Животное радостно тявкнуло.

Чувствуя, что этого ждут, Пфефферкорн попросил экскурсию по дому. В сопровождении пса, рысившего за хозяйкой, обошли комнату за комнатой. В подвале осмотрели бассейн, который Билл ежедневно переплывал сотню раз. В домашнем театре Пфефферкорну вручили тяжелый, как словарь, дистанционный пульт, поднимавший и опускавший занавес. Заглянули в танцзал, где четыре вечера в неделю Карлотта занималась с партнером-профессионалом, и музыкальную гостиную, забитую всевозможными инструментами, хотя ни один из супругов де Валле не обладал даже относительным слухом. На клавесине стояла фотография Боткина, запечатлевшая получение призерской ленты.

Завершилась экскурсия на третьем этаже в помещении, которое Карлотта назвала оранжереей. Серебряный сервиз и блюдо сэндвичей без корочки приглашали к чаепитию.

— Ты, наверное, проголодался, — сказала Карлотта.

— Перекусил бы, — сказал Пфефферкорн.

Присели.

— Что это? — спросил Пфефферкорн. — Куриный салат?

— Гусиный паштет.

— Угу, — с набитым ртом проговорил Пфефферкорн. — Как бы оно ни называлось, это объедение. — Он взял второй сэндвич. — Но каждый день так есть нельзя. Разнесет до четырехсот фунтов.

— Приучаешься к умеренности, — сказала Карлотта.

Пфефферкорн усмехнулся. В этом доме пока мало что соответствовало слову «умеренность».

— Как ты умудряешься содержать дом в чистоте? Наверное, уйма слуг?

— Знаешь, все не так страшно. Кроме Эсперанцы еще есть дворецкий, но теперь я, пожалуй, его отпущу.

— Да брось ты. Одна служанка на весь особняк?

— Очень работящая. И потом, во многие комнаты я даже не заглядываю. Ты еще не видел гостевое крыло.

— Уволь. Я уходился. — Пфефферкорн потянулся за третьим сэндвичем. — Обжираюсь как свинья.

— Угощайся.

— Они маленькие, — сказал Пфефферкорн. — А я не ел с завтрака.

— Чего ты оправдываешься? — Карлотта отщипнула кусочек сдобы. — Вот они очень вкусные, ей-богу. — Остаток она скормила псу. — Больше не давай мне есть.

Карлотта встала, потянулась и отошла к окну. На контражуре она смотрелась изящным силуэтом, и Пфефферкорн вдруг до боли отчетливо припомнил, как сильно любил эту женщину. Время сердобольно сгладило юношеские рубцы, шрамы от встречи и слияния несовместимых характеров, и сейчас он видел только воплощенную женственность, какую искал в первых любовницах и бывшей жене. Всё было не то. Да куда им? Ведь он сравнивал их с нею. Отложив сэндвич, Пфефферкорн подошел к Карлотте.

Окно смотрело на каменную террасу, с которой открывался вид на угодья, запутанностью и размахом под стать особняку. Просматривались массивные глиняные стены и темно-рыжие крыши флигелей.

— Вот оно все, — сказала Карлотта.

— Прекрасный дом.

— Нелепый.

— Ну, может, капельку.

Карлотта улыбнулась.

— Прости, что я не выступил, — сказал Пфефферкорн.

— Пустяки.

— Мне неловко.

— Не переживай. Я рада, что ты здесь. Так давно не виделись, Артур. Такое чувство, будто нужно заново знакомиться. Расскажи о себе.

— Все то же. И я тот же.

— Как дочка?

— Обручена.

— Это ж чудесно, Артур! И кто счастливчик?

— Его зовут Пол, — ответил Пфефферкорн. — Бухгалтер.

— Ну? Какой он?

— Да что сказать… Типичный бухгалтер.

— По-моему, все чудесно.

— Помолвка пятнадцатого апреля.

— Ты рад за нее, правда?

— Конечно, — сказал он. — Надеюсь, все будет хорошо.

Карлотта обеспокоилась.

— А что, есть причины сомневаться?

— В общем, нет.

— Так в чем дело?

— Да ни в чем. — Пфефферкорн помолчал. — Просто я всегда представлял ее… знаю, глупо звучит… с кем-то вроде меня.

— А он твоя противоположность.

— Почти. — Пфефферкорн потеребил губу. — Такое впечатление, будто отвергнуто все, что я олицетворяю.

— Что именно ты олицетворяешь?

— Наверное, бедность. Неудачу.

— М-да.

— Я ревную, — сказал он.

— Взгляни иначе: для нее ты настолько прекрасен, что, отчаявшись найти твое подобие, она выбирает кого-то совершенно непохожего.

— Интересный подход.

— Стараюсь, — сказала Карлотта. — Когда свадьба?

— Еще не решили.

— Да уж, современная мода. Обручатся, а со свадьбой дотянут, когда уж поздно рожать детей. В наше время было иначе. Всем не терпелось пожениться.

— Было невтерпеж потрахаться.

— Прекрати. Тебя послушать, мы жили в пятнадцатом веке.

— Нет, что ли?

— Артур, ты и впрямь ужасный брюзга. — Карлотта показала на неприметную тропку под окном, скрывавшуюся в буйной зелени: — Дорожка к рабочему домику Билла.

Пфефферкорн кивнул.

— Хочешь взглянуть? — спросила она.

— Если угодно показать.

— Угодно. И он бы хотел, чтоб ты к нему зашел.

Следом за Боткином, погнавшимся за стрекозой, они шли рощицей, тревожа папоротник и низко свисавшие ползучие стебли. Стало сумрачно. Будто шагаем в преисподнюю, подумал Пфефферкорн. Обогнули мшистый валун и вышли на опушку, испятнанную одуванчиками и дикой морковью. Колотя хвостом, пес поджидал их возле приземистого деревянного сарая.

— Вуаля, — сказала Карлотта.

Пфефферкорн оглядел строение:

— Смахивает на хлев.

— Он и был.

— Ничего себе.

— Прежний хозяин был этакий фермер-аристократ. Разводил элитных коз.

Пфефферкорн фыркнул.

— Не смейся, — сказала Карлотта. — Хорошие особи шли по пятьдесят тысяч и больше.

— За козу?

— Тут бедняки не селятся. Помнишь такую фиговину на колпачке авторучки? Ну, чтоб зацеплять? Это он изобрел.

— Мой будущий зять обалдеет.

— Биллу здесь нравилось. Он называл это своим убежищем. «От чего?» — спрашивала я. Он не говорил.

— Наверное, не в буквальном смысле, — сказал Пфефферкорн. — Ты ж его знаешь.

— Знаю, уж поверь. — Карлотта озорно улыбнулась. — Иногда кажется, будто я слышу запах. Козлятины.

Пфефферкорн потянул носом, но ничего не учуял.

— Ладно, — сказала она. — Давай посмотрим, где творилось волшебство.

Рабочий домик больше всего поразил своей скромностью. Лишь десятую часть сарая выгородили и довольно скудно меблировали под кабинет. Невероятно, что в столь убогой обстановке создавалось несметное богатство, которое Пфефферкорн только что видел. На колченогом столе покоились электрическая пишущая машинка, стакан с ручками и аккуратная стопка рукописи. Пфефферкорн поежился, увидев знакомую расстановку.

За тридцать с лишним лет картина рабочего места почти не изменилась. Кресло, которое определенно часто служило кроватью. Низенький стеллаж, уставленный творениями Билла. Над столом обрамленная фотография Карлотты — строгий портрет, сделанный лет пятнадцать назад. Под ним снимок Билла, послуживший основой для пригласительной открытки и изображения на панихиде. Оригинал был снят на яхтенной пристани. Билл в капитанской фуражке стоял на заваленном канатами пирсе и беспечно ухмылялся, за ним садилось солнце, подпалившее океанскую кромку.

Так и не отыскав хозяйских ног, опечаленный пес улегся под столом.

— А ведь я чуть не отправилась с ним, — сказала Карлотта.

Пфефферкорн посмотрел на нее.

— Ну, в тот день. В последнюю минуту передумала.

— Слава богу.

— Думаешь? Только пойми правильно. Я вовсе не рассчитываю, что мы оба оказались бы в раю и вальсировали на рыхлом облаке… Но… чувствую себя виноватой. — Она показала на рукопись: — Это новая книга.

Увесистая пачка, листов в пятьсот, а то и больше. Пфефферкорн смахнул пыль с титульной страницы.

Можно как угодно относиться к автору, но сердце сжалось от вида навеки незаконченной работы.

— Что с ней будет? — спросил Пфефферкорн.

— Если честно, еще не думала. Во всех заботах это казалось неважным. — Карлотта потерла щеку. — Наверное, рано или поздно придется сжечь.

Пфефферкорн смотрел недоуменно.

— Знаю, знаю, — сказала она. — Грандиозные семидесятые годы девятнадцатого века. Бессмыслица — в компьютерную эру. Ты не поверишь, все свои черновики он печатал на «Оливетти». Это единственный экземпляр.

Пфефферкорн не отводил взгляд.

— Что? — спросила Карлотта.

— Ты хочешь ее уничтожить?

— Есть другие предложения?

— Наверняка издатель за нее ухватится.

— Не сомневаюсь, но Билл этого не одобрил бы. Он терпеть не мог, если кто-нибудь читал незавершенную вещь. Даже я, кстати. Поначалу я высказывала свое мнение о его работах, но это не укрепляло наше супружество.

Повисло молчание.

— Думаешь, меня тянет это прочесть? — сказала Карлотта.

— Тянет?

— Ничуть. Все равно что его слушать. Боюсь, не выдержу.

Пфефферкорн кивнул.

— Если б уговорили тебя приехать раньше, — сказала она. — Твое одобрение было для него все.

Пфефферкорн виновато разглядывал пол.

— Это правда. — Карлотта подошла к стеллажу. — Посмотри.

В полное собрание сочинений Билла затесалась единственная книга другого автора. Роман Пфефферкорна.

Пфефферкорн растрогался.

— По сути, — сказала Карлотта, — ты сделал из него писателя.

— Давай не увлекаться.

— Нет, правда. Так сказать, его раскрыл.

— Рано или поздно он бы и сам раскрылся.

— Не скромничай. Он тебя боготворил.

— Ну что ты, ей-богу. Не надо.

— А ты не знал, что ли?

Пфефферкорн промолчал.

— Хорошо помню один случай, — сказала Карлотта. — Было это лет пять-шесть назад. Только что вышла его новая книга, которая тотчас стала первой в списке бестселлеров. Билл уехал на читки. Знаешь, он любил эти поездки. Нужды в них не было, но ему нравилось общаться с читателями… И вот, значит, из нью-йоркского отеля он мне позвонил. Было около полуночи, а там — часа три, наверное. Я сразу поняла, что он вдрызг пьяный. Карлотта, говорит, ты меня любишь? «Конечно, Билл. И всегда любила». — «Приятно слышать. Я тоже тебя люблю». — «Спасибо, милый. Давай баиньки, а?» — «Не могу спать». — «Почему?» — «Думаю об Артуре». — «А что с ним?» — «Читаю его книгу». — «У него вышла новая книга?» — «Нет, первый роман. Взял с собой. Перечитываю. Изумительная книга». — «Да, очень хорошая». — «Нет. Изумительная». — «Ладно, изумительная». — «Хочешь, кое-что скажу?» — «Скажи, дорогой». — «Никому этого не говорил». — «Слушаю тебя, милый». — «Очень трудно об этом говорить». — «Ничего, Билл. Я все равно тебя люблю». — «Ну вот. Сейчас скажу. Готова?» — «Готова». — «Ну вот. Вот. Знаешь, сколько у меня денег?» — «Примерно». — «Как грязи, вот сколько. Но жизнью тебе клянусь, я отдал бы все до последнего цента, лишь бы писать, как он».

Наступило молчание.

— Напрасно ты рассказала, — проговорил Пфефферкорн.

— Не сердись, пожалуйста. Я только хочу, чтобы ты знал, как много для него значил.

— Я не сержусь.

Свет на стене сместился. Время пролетело незаметно.

— Мне пора, — сказал Пфефферкорн.

Вернулись в дом. Карлотта велела подогнать прокатную машину. Пфефферкорн поблагодарил Карлотту, чмокнул ее в щеку и пригнулся, садясь в автомобиль.

— Артур…

Пфефферкорн замер, согнутый пополам. С порога наблюдал Боткин.

— А нельзя, скажем, поменять билет? — Карлотта улыбнулась. — Ночные рейсы так изматывают. Лучше хорошенько выспаться и полететь завтра утром. Когда еще выберешься в Калифорнию? Ведь мы даже не поговорили.

— У меня занятия.

— Скажешь, нездоровилось.

— Карлотта…

— Что будет-то? Оставят без обеда, что ли?

— Дело не в том, — ответил он. — У меня студенты.

Карлотта не отводила взгляд.

— Надо сделать пару звонков, — сказал Пфефферкорн.

Ужинали в итальянском ресторане, где официанты называли Карлотту по имени. Под превосходную еду даже малопьющий Пфефферкорн легко осилил полбутылки «кьянти».

— Скажи-ка, почему ты сменила фамилию? — спросил он.

— То есть после замужества?

— Нет, вместе с Биллом.

— Не хотелось различаться. А кем бы ты предпочел быть, де Валле или Ковальчиком?

— Логично.

— Знаешь, Билл переживал. Его агент заставил.

— Сейвори?

— Дескать, Ковальчик — нечто непроизносимое.

— И слишком инородное.

— Угу. Видно, Билл не вполне осознавал последствия своего переименования. Знаешь, он даже не предполагал, что книга превратится в серию бестселлеров. Наверное, думал, что через какое-то время опять станет Биллом Ковальчиком, ан не тут-то было.

— Помнится, рассказы, которые он показывал, не имели никакого отношения к этой муре в стиле «кошки-мышки». Нет, чуть ли не авангардизм.

Она кивнула.

— Поэтому его первая книга меня удивила.

— Меня тоже, — сказала Карлотта. — Но, если честно, мне было плевать. Не смотри так. Теперь его книги мне нравятся. Но тогда я триллеры не читала. И сейчас не читаю, только Билловы.

— А что читаешь?

— Да всякую всячину. Чтиво про писаных красавцев в килтах и бледных дев, что трижды в час шлепаются в обморок, про влагу чресел, трепет членов и прочее.

Пфефферкорн рассмеялся.

— Главное, чтоб в конце герои галопом ускакали в туманную даль.

— Теперь знаю, что дарить тебе на день рождения.

— Красавца? Или книжку?

— Красавец мне не по карману.

— Говорят, если брать почасово, вполне доступно.

— Ладно, выясню, — сказал он.

— Не премини. — Карлотта отпила вино и провела языком по зубам. — Билл неколебимо стоял на том, что его работу нельзя назвать творчеством.

— Да ладно.

— Ей-богу. Он говорил, что мастерит стулья. «Каждый день отправляюсь в цех, встаю к верстаку и строгаю, клею, ошкуриваю. И вот извольте получить ладный, крепкий стул. Как раз под вашу задницу, вполне удобно. Когда насидитесь, у меня будет готов другой стул, в точности такой же. И все путем». Наверное, он считал важным разграничить.

— Что и что?

— Искусство и ремесло. Твое дело и его дело.

— Больше не хочу об этом говорить.

— Речь не о том, что он был неспособен к творчеству. Нет, просто сделал осознанный выбор. И хотел провести грань. — Карлотта вновь прихлебнула вино. — Не знаю, стоит ли говорить… Хоть все уже в прошлом… — Она поежилась. — Билл еще кое-что затевал. Серьезный роман.

— Лихо, — сказал Пфефферкорн. — О чем?

— Не знаю. Даже не уверена, есть ли какие-нибудь наброски. Лишь пару раз о нем обмолвился. Думаю, его страшило, как другие воспримут роман.

Пфефферкорн понял, что речь о нем.

— Ну что ты, ей-богу. Карлотта, будет.

— Думаешь, почему каждый раз Билл посылал тебе свои книги? Он безмерно уважал твое мнение.

Пфефферкорн не ответил.

— Извини. Я не пытаюсь тебя сконфузить. И не хочу создать впечатление, что он был несчастлив. По крайней мере, я так не думаю. Ему нравилось мастерить стулья. Возможно, он не имел данных для роли этакого… божества, но потом уже охотно ее играл. Поклонники его — совершенно бесноватые. Конспирологи-теоретики, параноики, которых его романы погружали в идиотский мир двурушничества и грязных тайн. А Билл им подыгрывал — своими фотографиями в шпионском плаще на обложках. Я говорила, что добром это не кончится, нельзя провоцировать больных людей, но он отмахивался — мол, это часть его имиджа.

— Фанаты вас беспокоили?

— Однажды пришлось нанять частного детектива.

— Смахивает на кошмар.

Карлотта пожала плечами:

— Все относительно. Не забывай, где мы живем. Тут всем плевать, писатель ты или кто. Вот расскажу еще один случай. Не бойся, он тебя не смутит. Как-то раз зашли мы в книжный магазин. Кажется, я искала поваренную книгу, а тут проезжаем мимо книжного. Ну, зашли, купили, стоим в очереди в кассу. И вдруг видим — на стене за прилавком вот такая огромная… — Карлотта развела руки, — просто гигантская реклама его новой книги. Все как надо — фото, имя автора. Ждем, что сейчас кассирша смекнет и хотя бы улыбнется. Ничего, ноль эмоций. Расплачиваемся, а девица даже глазом не моргнет. Билл дает кредитку, там его имя, и опять — ничегошеньки. Вернула карточку, сунула книгу в пакет и пожелала нам хорошего дня. — Карлотта откинулась на стуле. — А плакат в пяти футах.

— К сожалению, не могу сказать, что я удивлен.

— Но уж лучше так, чем вечно продираться сквозь толпу поклонников. Не представляю, как кинозвезды с этим управляются.

— Им по душе.

— Наверное. Они же эксгибиционисты.

Подошел официант:

— I dolci, signora?[5]

— Капучино, пожалуйста.

— А что синьору?

— Обычный кофе, спасибо.

— Мы как рабочий класс, да, Артур?

В машине Карлотта одолжила ему свой мобильник.

— Папа? Который час?

Пфефферкорн забыл о разнице во времени.

— Прости, милая.

— У тебя странный голос. Все в порядке?

— Да, замечательно.

— Ты пьяный?

— Я хотел сказать, что поменял рейс. Вернусь завтра днем.

— Папа? Что-то случилось?

— Все прекрасно. Общаемся с Карлоттой.

— Ладно. Приятного вечера.

Пфефферкорн захлопнул мобильник.

— Наверное, красавица, — сказала Карлотта.

Он кивнул.

— Последний раз я ее видела… Господи! На ее бат-мицве![6] — Глянув через плечо, Карлотта перестроилась в другой ряд. — Иногда я жалею, что бездетна. Но лишь иногда. Я сама так решила. Билл хотел детей. Но я боялась, что тогда превращусь в свою мать. Самое смешное… — она опять перестроилась, — что все равно в нее превратилась.

Приехали домой, и Карлотта отдалась ему. После второго захода Пфефферкорн ушел в отведенную ему комнату, чтобы утром, собираясь в аэропорт, не потревожить хозяйку.

Сон не шел. Пфефферкорн зажег ночник и, взяв с тумбочки пульт, включил новостной канал. Кудрявая дикторша поведала о заявлении премьер-министра Западной Злабии, в котором тот предавал анафеме капиталистов-эксплуататоров и извещал о продаже китайцам эксклюзивных прав на газовое месторождение. Восточные злабы бряцали оружием. Через пару минут Пфефферкорн выключил телевизор и откинулся на кроватную спинку. Сна ни в одном глазу. Хотя вины за собой он не чувствовал, по крайней мере, внятной. Или, подавленное, чувство вины прорывалось через бессонницу? Однако было и другое объяснение: не спится, ибо он охвачен чувством новизны. Абсурд, конечно. Ведь ничего не изменилось. Он все тот же почасовик, преподаватель литературного творчества. Но близость с Карлоттой, о которой он мечтал всю сознательную жизнь, повергла его в мечтательность двадцатилетнего юноши. Только женщина, думал Пфефферкорн, способна привести в такое состояние. Нет, поправка: не всякая женщина. Лишь Карлотта.

Охваченный романтическим порывом, он выбрался из-под одеяла, накинул халат и тихонько сошел на террасу, по пути прихватив горсть камушков из кадки с бамбуком. План состоял в том, чтобы кинуть камушки в окно, разбудить Карлотту и, возможно, склонить ее к третьему заходу. Однако на улице Пфефферкорн остыл. Замысел нелепый. Даже если из множества темных окон верно угадаешь комнату Карлотты, все, наверное, кончится разбитым стеклом.

Пфефферкорн выбросил камушки и присел на террасе, разглядывая серебрившиеся лужайки. Ночь выдалась прелестная, когда воздух напоен нектарной сладостью. Издалека доносилось умиротворяющее журчание фонтанов. Даже забытая собачья игрушка выглядела уместной художественной деталью, милым напоминанием зрителю, что он в жилище, а не музее. В словах Карлотты, назвавшей дом нелепым, была доля истины, но вместе с тем он обладал некой красивостью, убеждавшей, что если уж иметь особняк, то именно такой. Может, оно и к лучшему, что разбогател именно Билл, думал Пфефферкорн, поскольку сам он к деньгам относился со смесью вожделения и презрения, характерной для их вечной нехватки.

В юности он не завидовал Биллу. Да и пропасть, их разделявшая, не была настолько зияющей. В отличие от его предков, родители Билла, хоть не Рокфеллеры, не знали, что такое крах. Кроме того, статус «лучшего друга» наделял возможностью показывать нос морали среднего класса, но раскатывать в «камаро» приятеля. Чтобы чувствовать себя на равных, деньги не требовались, ибо он обладал силой иного рода. В их паре интеллектуалом был он. Он был Писатель.

Парадигма эта существовала так долго, что он прятался за нее и после того, как выявилась ее ложность. Не имело значения, сколько отказов он получил и сколько раз Билл возглавлял списки бестселлеров. Был только один Писатель — он. Без вариантов, иначе он не мыслил себя в их дружбе. Он наглухо изолировал ту часть сознания, которая нашептывала: «Нет, писатель он, а ты неудачник», и потому сам не ведал, сколько обиды в нем накопилось, до той поры, когда однажды вечером, лет шесть назад, позвонил Билл, извещая о своем приезде и требуя совместного ужина. Пфефферкорн экал и мекал — дескать, горы непроверенных работ.

— Есть-то все равно надо, — сказал Билл. — Кончай, Янкель. Навернем по стейку. Я угощаю.

Вспоминая тот эпизод, Пфефферкорн сам не мог объяснить своего поведения. Может, сыграла свою роль задолженность по кредиту? Или недавний разговор с агентом? Что бы там ни было, вся злоба хлынула через край.

— К черту ужин, — сказал он.

— Что? — спросил Билл. — Почему?

— К черту ужин, — повторил Пфефферкорн. Хуже всего, что говорил он спокойно. — Ничего не хочу, ничего не нужно, достал уже.

— Янкель…

— Нет. Нет и нет. Хватит. — Расхаживая по кухне, он так сжал трубку, что ее пластмассовый корпус хрустнул. — Боже, до чего ты самонадеян. Сам-то понимаешь? Хоть раз ты себя спросил, нравится ли мне это прозвище? Нет, ты даже не сомневаешься. Так знай: оно мне не нравится. Терпеть его не могу. От него буквально лезу на стену. Как и от тебя. Так что довольно. Отстань.

Повисло молчание. По проводам струилась боль.

— Ладно, — сказал Билл. — Как хочешь.

— Именно.

Опять наступило молчание, долгое, еще более зловещее.

— Хорошо, — наконец сказал Билл. — Знаешь что, Арт, спроси-ка себя, не могу ли я чем-нибудь быть полезен тебе? Хоть чем-то.

— Убирайся к черту! — Пфефферкорн дал отбой.

Лишь через девять месяцев по телефону Билл извинился. Пфефферкорн промямлил, что и он сожалеет. Однако эхо серьезной размолвки было долгим. В Калифорнию Пфефферкорн больше не ездил. Билл по-прежнему присылал свои книги с трогательными посвящениями, однако все иные связи зачахли. «Что ж, печально, но так оно лучше, — рассудил Пфефферкорн. — Дружба редко длится до гробовой доски. Люди меняются. Узы слабеют. Это жизнь». Так он себе говорил.

Но вот теперь вся катавасия представлялась пирровой победой гордыни над любовью. Пфефферкорн озяб. Плотнее запахнулся. Биллов халат, который дала Карлотта, был ему велик. Светила луна. Закутавшись, Пфефферкорн стал раскачиваться. Он беззвучно плакал.

Потом встал, намереваясь вернуться в постель. Но вдруг передумал и зашагал по тропке, что вела к сараю.

В темноте притоптывая по холодным плитам, Пфефферкорн вслушался в шелест ветра по нежилому простору сарая. Потом зажег свет и, сев к столу, выдвинул ящики. Верхний был пуст. В среднем хранилась коробка ручек, таких же, что и в стакане. В нижнем ящике лежали три нераспечатанные пачки бумаги.

Вновь прошелестел ветер.

Пфефферкорн взял листы из аккуратной стопки рукописи. Откинулся на зычно крякнувшем стуле. Стал читать.

Если он рассчитывал на нечто отличное от прежних сочинений Билла, его ждало разочарование: содержание и стиль этой книги ни в чем не разнились с той, что была прочитана в самолете. Даже закралась мысль, что Карлотта ошиблась: вовсе это не новый роман, а тот, что по всему миру рекламировали в аэропортах. Прочитав три главы, Пфефферкорн взглянул на стеллаж, где стояли многочисленные труды Билла и его собственный одинокий труд. Несоразмерность поражала. Еще больше удивляло, что Билл так высоко ценил своего друга. Было бы естественно, если б за десятилетия неизменного коммерческого успеха голова его вскружилась и он возомнил себя писателем лучше Пфефферкорна. Кто посмеет это оспорить? Пожалуй, я был излишне суров, думал Пфефферкорн. Последовательность, плодовитость, широкая адресность, а также способность постоянно варьировать тему несомненно принадлежат к числу писательских достоинств. Уже после первой фразы романа Уильяма де Валле читатель чувствовал себя уютно. Студентом Пфефферкорн восставал против ширпотребной культуры, заклеймив ее орудием правящих верхов, стремящихся удержаться у власти. Его привлекали писатели, использовавшие отчужденный стиль и незатертые темы, он полагал, что именно так можно пробудить интерес читающей публики к фундаментальным проблемам современности. И тужился писать в том же ключе. Юношеские метания. Пфефферкорн уже давно не верил, что его (или чьи угодно) произведения способны изменить мир. Литература не устанавливала справедливость, не излечивала недуги, какими с незапамятных времен страдало человечество. Она могла лишь сделать так, что отдельный человек, богатый или бедный, ненадолго становился менее несчастным. В таком случае романы Билла следовало отнести к разряду серьезных достижений, поскольку благодаря им миллионы людей ненадолго становились менее несчастными. Вот так посреди ночи, сидя за пустым столом в промозглом сарае, Пфефферкорн смягчился к покойному другу и плохим, но успешным писателям вообще.

Светало, но еще оставалось семьдесят страниц. Надо отдать должное, Билл умел закрутить сюжет. Последняя часть приключений Дика Стэппа начиналась с убийства жены политика, но затем действие переносилось в дальние страны, где Стэпп гонялся за чемоданчиком с кодами ядерных ракет. Кажется, его называют «футболом»?[7] Не вспомнилось. Отложив рукопись, Пфефферкорн встал и потянулся, разминая затекшую спину. Потом присел перед стеллажом и снял с полки свой роман. Корешок выцвел и стал светлее синей обложки. Его имя желтыми буквами. Белым — карандаш, рисующий дерево. Дерево он сам придумал. Тогда это казалось интересным решением, а сейчас — скучным и претенциозным. Век живи, век учись, подумал Пфефферкорн. Он открыл задний клапан: его фото, которое допотопной камерой сделала жена. Молодой, тощий, взгляд пристальный, подбородок прихвачен большим и указательным пальцами — претензия на значительность. Да нет, больше похоже, что он пытается удержать свою оторванную голову…

Пфефферкорн открыл титульный лист и прочел:

Неужели он так написал? Наверное, Билл удивился подобной мелочности, однако, помнится, ничего не сказал, лишь поблагодарил. Какая чепуха. По крайней мере в тиражах Билл недосягаем. Уже тогда это было ясно.

Покачав головой, Пфефферкорн наугад раскрыл книгу. И обомлел. Страница пестрела пометками: каждое предложение помечено звездочкой, либо подчеркнуто, либо обведено или взято в скобки, а иногда всё вместе. Поля густо исписаны многословными комментариями. Анализ стиля, истолкование аллюзий, разбор структуры эпизодов. Пфефферкорн пролистал страницы и оторопел: вся книга подверглась тщательной проработке. Финальный абзац заканчивался на середине страницы, и под заключительными словами Билл написал:

Пфефферкорн открыл страницу с оглавлением — слава богу, чистую, — а потом ту, где он выражал признательность агенту, редактору, жене и всяким друзьям, помогшим сведениями и советом. Билла он не поблагодарил.

Ошеломленный, Пфефферкорн вновь открыл титульную страницу с надписью, желая уничтожить свой позор. Но рука не поднялась. Он вернул книгу на полку.

Пфефферкорн задумался. Вспомнил свои отвергнутые романы. Неудавшийся брак. Доброго, славного, скромного Билла, который был к нему щедр, восхищался им, изучал и любил его и кому он отвечал взаимностью. Представил, как друг сидит в этой конуре и печатает свою ежедневную норму в две с половиной тысячи слов. Как он мечтает хоть об одной своей стоящей книге. Билл, которого терзает своя зависть, свое раскаяние. В роще запели птицы. Пфефферкорн посмотрел на тоненькую стопку из семидесяти оставшихся страниц и уже прочитанные листы, высившиеся небрежной грудой. Билл не позволил бы себе такой неаккуратности. Подумал о Карлотте, которая перед ним распахнулась, будто в наказание и награду. Подумал о дочери, чью свадьбу он не мог оплатить. Подумал о своих студентах, обреченных на неуспех. Они бездарны, а таланту не научишься. Подумал о жизни, подумал о смерти. Решил: он достоин большего.

Пфефферкорн ждал автобуса, доставлявшего к терминалу. Чтобы рукопись влезла в сумку, пришлось избавиться от части ручной клади: две пары трусов и носков и одну рубашку он торопливо затолкал в урну общественного туалета, которым, видимо, после уборки еще не пользовались: на раковине лежало нераспакованное мыло в вощеной бумаге с ленточкой.

Затем дождался, когда распечатают его посадочный талон.

Помаялся в строю ожидавших отмашки к проходу через рамку металлоискателя.

Плюхнулся в жесткое пластиковое кресло, дожидаясь приглашения на посадку.

Когда, наконец, взлетели, он покосился на задремавшего соседа и, расстегнув сумку, достал непрочитанные страницы.

Финальные сцены полнились действием. Пфефферкорн глотал строчку за строчкой, напряжение его росло в обратной пропорции к оставшимся листам. На предпоследней странице он был близок к панике. Пусковые коды благополучно возвращены, однако злодей, их укравший, все еще на свободе, да к тому же завладел пузырьком со штаммом гриппа, которым можно уморить все население Вашингтона и его окрестностей. Предчувствуя недоброе, Пфефферкорн взял последнюю страницу:

Пфефферкорн кинул неразобранную сумку под кухонный стол и занялся делами. Просмотрел почту, заглянул в холодильник, позвонил дочери.

— Как провел время? — спросила она.

— Для похорон неплохо.

— Как Карлотта?

— Ничего. Тебе привет.

— Надеюсь, будете общаться, — сказала дочь и, помолчав, добавила: — Может, опять к ней съездишь.

— Ну, не знаю.

— А что? Думаю, тебе это на пользу.

— Поблевать в самолете?

— Я не о том, папа.

— О чем же?

— Ты понял, — сказала она.

— Вообще-то нет.

— Позвони ей.

— И что сказать?

— Поблагодари за приятную встречу. Скажи, хочешь снова ее повидать.

Пфефферкорн вздохнул:

— Милая…

— Ну, папа. Я же не дура.

— Понятия не имею, о чем ты.

— Тебе на пользу.

— Что?

— Если у тебя кто-то будет.

Нечто подобное она уже говорила, когда подростком зачитывалась викторианскими романами.

— Извини, надо бежать, — сказал Пфефферкорн.

— Ну почему ты такой упрямый?

— Хочу успеть в магазин, пока не закрылся.

— Папа…

— Я перезвоню.

Шагая под моросящим дождем, Пфефферкорн восхитился тем, как быстро дочь его раскусила. Как они, бабы, умудряются? Прям ясновидящие. Интересно, нельзя ли из этого состряпать роман?

С пластиковой корзинкой на локте он шел меж стеллажей, рассеянно собирая холостяцкий провиант: молоко, крупы, лапша быстрого приготовления. По дороге к кассе увидел цветочный отдел, и его осенило. Знак, теплая дружеская рука — только это и нужно, верно? Если б Карлотта хотела с ним поговорить, сама бы позвонила. Но лучше не надо. Неизвестно, сумеет ли он сохранить спокойствие. Рано или поздно пропажа рукописи обнаружится, а готового объяснения нет. Он сам себя не понимал. Почему именно он украл неоконченный роман? Ведь своих навалом. Хотя, конечно, он не знал, что работа не завершена. Думал, героя ждет благополучный финал. И потом, он же хотел просто дочитать. Да? Но зачем же брать всю рукопись? Взял бы последние семьдесят страниц. О чем думал-то? Конечно, во всем виноваты усталость, стресс, печаль, дурман соития. Ничего я не крал, говорил он себе, взял на время и при первой возможности верну. Тогда почему не оставил записку? И зачем положил титульную страницу на стопку чистой бумаги, чтобы никто не заметил пропажу? Ничего себе, безвинный.

Дома он разобрал покупки. Пфефферкорн старался не смотреть на сумку под столом, из которой будто исходило сияние украденной рукописи. Чтобы заглушить угрызения совести, Пфефферкорн спрятал сумку в глубь гардероба.

Цветочный сайт предлагал сопроводить букет карточкой, только ни одна не подошла. Куцые «Утрата», «Благодарность», «Любовь», «Извинение» не охватывали всю сложность обстоятельств. В конце концов Пфефферкорн выбрал «Просто так».

— Они чудесные, Артур. Спасибо. Поставила возле кровати.

— Прекрасно, — сказал он.

— Я так рада, что ты остался.

— Я тоже.

— Но… ты ни о чем не жалеешь, нет?.. Не надо, — сказала она, будто услышав утвердительный ответ. — Если уж из всего этого извлечь урок, то лишь один: жизнь бесценна. Ведь завтра можем выйти из дома и попасть под автобус.

— Было бы жутким невезением.

— Вот-вот. Я к тому, что мы уже не так молоды, чтобы мешкать. Билл всегда говорил: будь счастлива сейчас. Вот чего я хочу.

— Само собой.

— Тебя тоже касается, Артур.

— Я счастлив, — сказал он.

— Тогда будь счастливее.

— Во всем хороша умеренность, — сказал он.

— Ты смешной. Когда увидимся?

— Приезжай в любое время, — сказал Пфефферкорн и тотчас об этом пожалел. В его квартиру не пригласишь никакую женщину, не говоря уж о Карлотте. — Рядом есть неплохой отель.

— Ничего себе! Отель? И потом, я терпеть не могу самолеты, они так сушат. Нет, лучше вот что: при первой возможности ты приедешь. И не спорь, пожалуйста.

— Э-э…

— Знаю, дорога длинная.

— У меня работа, — сказал он.

— Подумаешь!

Пфефферкорна разозлило ее нежелание понять, что большинство людей не могут манкировать службой.

— Все не так просто, — сказал он.

— А что такого?

— Знаешь, сколько стоит билет в оба конца?

Карлотта расхохоталась:

— Так в этом все дело? Дурачок! Я оплачу дорогу.

Пфефферкорн силился заглушить стыд и злость, порожденные четким отзвуком давнего разговора с Биллом.

— Исключено, — сказал он.

— Пожалуйста, Артур, к чему эта гордость.

Повисло долгое молчание.

— Я сказала что-то не то?

— Нет.

— Ты обиделся.

— Все нормально.

— Прости.

— Все в порядке, Карлотта.

— Ты же понимаешь, что я хотела сказать.

— Понимаю.

— Я хочу счастья. Для нас обоих. Больше ничего.

Вновь молчание.

— Позвони, когда сможешь, — сказала она.

— Хорошо.

— И пожалуйста, не сердись.

— Я не сержусь.

— Ладно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Еще раз спасибо за цветы.

— Не за что.

— Они вправду чудесные.

— Я рад.

Пфефферкорн подумал, что надо было выбрать букет подороже.

Многолетний опыт позволил Пфефферкорну создать точную классификацию студентов-сочинителей. Тип первый: нервная хрупкая девица, чьи произведения, по сути, публичные дневники. Обычные темы — пробуждение сексуальности, нарушение диеты, душераздирающие отношения и самоубийство. Тип второй: идеолог, кому литература служит трибуной. Недавно он вернулся из стран третьего мира, где весь семестр рыл колодцы или наблюдал за жульническими выборами, и теперь полон решимости дать голос безгласным. Третий тип, поборник жанра, подразделялся на подтипы: научно-фантастический хоббит, нуарист и так далее. И наконец, литературный честолюбец — саркастический, начитанный и склонный к цитированию сухарь, чье наигранное снисходительное спокойствие временами (но весьма зрелищно) вдребезги разлеталось от взрыва затаенной вульгарности. Некогда и Пфефферкорн являл собой этот тип.

Как правило, к трем последним типам относились особи мужского пола, однако неодолимое численное превосходство первого типа способствовало тому, что на курсе Пфефферкорна преобладали дамы.

Разумеется, существовал и пятый тип, столь редкий, что не имел собственной категории, но естественно обессмысливал всю классификацию: настоящий писатель. За все годы Пфефферкорн лишь трижды столкнулся с его представителями. Один издал два романа и подался в юристы. Другой разбогател на телесценариях. В маленьком колледже на Среднем Западе третья преподавала литературное творчество. Пару раз в год Пфефферкорн обменивался с ней письмами. Связь с двумя другими была утеряна.

Кадровые педагоги любили повторять, что смысл их жизни в подобных редких птицах, но Пфефферкорн считал это непростительным чванством. Результаты обучения основной массы студентов, стада посредственностей, были весьма сомнительны. Талант не нуждается в школе. Учителя любят одаренных учеников, потому что на их фоне сами выглядят хорошо, не прилагая к тому никаких усилий.

Через неделю после возвращения из Калифорнии Пфефферкорн сидел в аудитории, где проводил семинар с десятком бездарей. В обсуждении он не участвовал, но лишь кивал и ободряюще улыбался хрупкой девице, чье творение препарировали. Критика набирала злобности, и автор пряталась в свой безразмерный свитер со значком СВОБОДУ ЗАПАДНОЙ ЗЛАБИИ, точно черепаха в панцирь: засунула ладони в рукава, потом натянула подол на колени, поднятые к груди. В иное время Пфефферкорн ее защитил бы, но сейчас был поглощен собственными тревогами. Прокручивая в голове телефонный разговор, он выискивал намек, что Карлотта знает о его поступке. Намека не нашлось, однако вполне возможно, что она уже заглянула в рабочий домик. Больше не звонит. Что означает ее молчание? Ярость? Сомнение? Замешательство? Кто знает. И чего он с ходу оскорбился ее предложением оплатить дорогу? Ведь и впрямь по ней скучает. Но с другой стороны, если он не так молод, чтобы мешкать, то уж определенно слишком стар для роли альфонса. Унизительно одно то, что приходится уговаривать себя вспомнить об остатках достоинства.

Пфефферкорн выждал неделю. Телефон молчал. Пфефферкорн проводил занятия. Возвращался домой. Слушал дочкины рассказы о нескончаемых поисках места свадьбы. Прошла еще неделя. Пфефферкорн старался не заглядывать в гардероб. Он читал газеты. Уильяма де Валле уже не вспоминали. В экономике наметился спад. Бензин дорожал. Обстановка в Злабской долине накалялась, в приграничных районах постреливали. Все это Пфефферкорна не трогало. Мысли его занимало нечто важнее дрязг за тридевять земель. Он заглянул в файл, где хранились идеи романов. Все они протухли. Минул целый месяц, Карлотта не звонила. Может, уже спалила ту бумажную стопку, не заглянув в нее? Или забыла о ней вообще. Вдруг Карлотта нарочно оставила рукопись? Что, если это была проверка, которую он не выдержал? Или текст предназначался ему в подарок и все страхи безосновательны? Пфефферкорн достал из шкафа сумку, аккуратно выложил рукопись на стол. Долго разглядывал толстую бумажную пачку. А ведь все это время он знал, что собирается сделать, да? Конечно, угрызения совести еще остались. Нужно над собой поработать, поспорить, убедить себя. Присев на край кровати, он раздумывал над словами Карлотты «будь счастлив сейчас», в которых расслышал прощение, затем разрешение и, наконец, приказ. Время оправданий закончилось. Настало время действий.

Среди весьма постыдных тайн Пфефферкорна была давняя попытка написать детективный роман. Пресытившись вечным безденежьем, пару дней он обдумывал сюжет — загадочное убийство в маленьком колледже на Восточном побережье, — а затем сел к столу и вчерне набросал десять глав. Глядя на растущую стопку листов, его тринадцатилетняя дочь лучилась гордостью. Со времени публикации своего романа Пфефферкорн ни разу не продвинулся дальше первых пяти страниц; сейчас он презирал каждое свое слово, однако чувствовал некое удовлетворение от того, что хотя бы эта книга обрела трехмерность.

С концовкой возникли сложности. В безудержной погоне за увлекательностью Пфефферкорн состряпал шесть разных невероятно запутанных сюжетных линий, нимало не заботясь об их сочетании. Вскоре он вертелся юлой, точно хозяин шести собак, разбежавшихся в разные стороны. Сокрушаясь, Пфефферкорн дал задний ход и оставил лишь одну сюжетную линию, отчего роман ужался до сорока страниц. Неуклюжие попытки увеличить объем оказались тщетны. Он попробовал вплести романтическую линию, но потом ужаснулся, ибо в результате герой вышел скрытым гомосексуалистом, против чего яростно возражал внутренний голос. Дабы усилить напряжение, Пфефферкорн убил еще одного проректора. Потом студента. И бедолагу вахтера. Гора трупов росла, но роман не набирал и двадцати пяти тысяч слов. Оказалось, убить персонажа легко, однако на странице было до черта пустого места, которое требовалось заполнить кровавыми подробностями.

В приступе злобы Пфефферкорн взорвал студгородок.

После долгих терзаний он швырнул рукопись в мусорный бак. Когда дочь вернулась из школы и на пыльном столе увидела лишь четырехугольный след от надежды на светлое будущее, она заперлась в своей комнате, глухая к отцовским мольбам.

Принимаясь за плагиат, Пфефферкорн не раз вспомнил ту историю. Он жалел, что так легко сдался. Ведь дочь и вправду могла бы им гордиться. Ладно, чего уж теперь копья ломать. Она собирается замуж, а его ждет работа.

Воровство началось с того, что рукопись оказалась в сумке Пфефферкорна, но завершилось лишь через одиннадцать недель, когда весь текст был переработан. Пфефферкорн справился бы гораздо быстрее, если б не заменял чрезвычайно неудачные обороты. Например, спецагент Ричард (Дик) Стэпп одним плавным движением постоянно совершал нечто невообразимо удалое. Выражение это очень не нравилось. Лучше сказать плавно или спокойно, а то и просто обозначить действие, отказавшись от его характеристики, дабы читатель включил собственное воображение. В тексте одно плавное движение встречалось двадцать четыре раза, и отовсюду Пфефферкорн его выкинул, за исключением трех случаев. Два оставил, потому что чувствовал себя обязанным хоть где-то сохранить любимый оборот Билла. Третье одно плавное движение приютилось в сцене, где Стэпп отвечает на звонок мобильника и одновременно эффектно нокаутирует противника: рука его устремляется к поясному футляру, но, прежде чем взлететь к уху, локтем впечатывается в солнечное сплетение недруга, вынуждая того «рухнуть на колени, хватая ртом воздух» (еще один оборот, сплошь и рядом встречавшийся наряду с такими как «хлопнуть по загривку», «нырнуть в укрытие» и «выпустить очередь»), а сам герой спокойно произносит: «Прости, я перезвоню». Здесь Пфефферкорн счел оборот оправданным: два абсолютно разных движения выполнялись столь четко, что возникала некая гармония. Конечно, даже самый вдумчивый читатель вряд ли ее уловит, но подобные игры доставляли Пфефферкорну удовольствие от переделки текста. Они поддерживали убеждение, что работа не лишена художественной ценности.

Пфефферкорн удалил все «завопил», «воскликнул», «заявил» и «признался», заменив их простым «сказал». Осушил ненужные слезы и выскоблил самые безобразные диалоги. Поменял имена, даты и места действия. Осталось последнее — придумать конец. Над этой тяжелейшей задачей он бился целый месяц.

Во всех романах Уильям де Валле придерживался негласного правила: справедливость торжествует, хотя бы частично. Приспешников-садистов и тупых головорезов всегда ждал безвременный конец, но главный вдохновитель зачастую избегал возмездия и замышлял новую пакость. Для незавершенности имелись две важные причины. Во-первых, подразумевались новые приключения. Во-вторых, от сознания, что зло затаилось, читателей охватывал этакий приятный озноб. В современном мире полная победа добра выглядела недостоверно. В плоти и морали произведения нынешний читатель требовал чуть-чуть недосказанности. Но лишь чуть-чуть. Сочиняя новый финал, Пфефферкорн изо всех сил старался соблюсти этот неуловимый баланс.

Он убил Дика Стэппа.

Во всяком случае, создал впечатление его гибели. Этакая неясность, тревожное ожидание. Кстати, Стэпп уже звался иначе — он был переименован в Гарри Шагрина.

В результате Пфефферкорн слудил чрезвычайно странный гибрид из двух авторских стилей. Вероятно, можно было придраться к концовке, но он полагал свое творение вполне органичным в его нынешнем виде. Пфефферкорн распечатал текст. Оформил новый титульный лист. Теперь роман назывался «Кровавые глаза». Пфефферкорн отправил книгу агенту и стал ждать ответа.

Пфефферкорн разбогател. Сто двадцать один день роман «Кровавые глаза» входил в список бестселлеров. Выбрав его главной осенней новинкой, издатель не поскупился на рекламу в солидных журналах и газетах, а также в Интернете. Тисненное фольгой имя Пфефферкорна мелькало в аэропортах, супермаркетах и дисконтных магазинах, на библиотечных полках и в читательских клубах. Было невозможно представить, чтобы в переполненном автобусе или вагоне метро крупного американского города хоть один человек не уткнулся в новый бестселлер. Роман также вышел в формате аудиокниги, сокращенной аудиокниги, электронной книги, «улучшенной» электронной книги, «расширенной» электронной книги, трехмерной электронной книги, графического романа, поп-ап книги, графического поп-ап романа, манги, Брайлем и крупным шрифтом. Роман перевели на тридцать три языка, включая словацкий, злабский и тайский.

Книга имела не только коммерческий успех. Критики тоже не скупились на восторги. Часто встречались фразы вроде «заурядному триллеру не тягаться» и «ставит жанр на уши». Некоторые рецензенты особо отметили мастерский финал.

Пфефферкорн давал бесчисленные интервью, его имя бесконечно поминалось в блогах. Он посетил конвент поклонников триллеров, провозгласивших его «Новичком года». От рукопожатий и автографов ныло запястье. Издатель, создавший ему официальный веб-сайт, подтолкнул его к использованию нового средства общения. Пфефферкорн лично отвечал на каждое электронное и почтовое письмо. Против ожидания, поток корреспонденции был невелик, хотя книга продавалась отменно. Видно, многим было некогда писать. Иные же, пребывавшие на оконечностях гауссовой кривой, заходились в безоглядном восторге либо бешеной ненависти. Первых было значительно больше. К радости Пфефферкорна.

Агент намекнул, что по финансовым соображениям рекламные поездки больше не планируются. Издержки — перелеты, гостиницы, эскортессы, питание — никогда не окупались продажами, на какие мог рассчитывать обычный писатель, однако издатель тем не менее организовал творческие встречи в одиннадцати городах. Повсюду Пфефферкорна встречали восторженные толпы. Он не сразу приноровился к публичным выступлениям. Сперва запинался. Потом тараторил. Но затем представил, что перед ним студенческая аудитория, и расслабился; в финале поездки он даже слегка сожалел, что все закончилось.

Вопреки головокружительным переменам в его жизни, Пфефферкорн старался сохранять благоразумие. Он не роскошествовал. Подыскал новую квартиру, больше прежней, но гораздо скромнее той, что позволяли средства. По настоянию дочери обзавелся мобильником. Иногда автобусу предпочитал такси, но только не в поездке на работу. Колледж не бросил, о чем непременно упоминал в интервью. Дескать, педагогика — его первая любовь. Пфефферкорн не кокетничал, это вынужденное лукавство помогало убедить себя, что его шкала ценностей осталась неизменной, что он все тот же преподаватель литературного творчества. На углу ожидая сорок четвертый автобус, он проверял свою позицию в газетном списке бестселлеров и намеренно гасил довольство, возвращаясь на первую страницу. Было достаточно просмотреть заголовки. В мире все нормально, то есть царит кошмар. Нянька убила своих подопечных: намертво приклеила малышей к лопастям потолочного вентилятора, который запустила на полную мощность. Сенатора обвиняли в том, что он нанял проститутку, а расплатиться хотел кульками с нугой. На президента Восточной Злабии было совершено покушение, от которого западные злабы категорически открещивались. Мировое сообщество призывало обе стороны к сдержанности. Все как обычно. Насилие, нищета и коррупция правили бал. А Пфефферкорн сколотил деньжат. Ну и что?

Он познакомился с будущими сватами. В ресторане, выбранном дочерью, состоялся совместный обед. На сей раз стейк подали в форме невозможного трезубца Эшера; есть его было трудно: начнешь разрезать, а он исчезает.

Договорились, что Пфефферкорн возьмет на себя половину свадебных расходов. По традиции отец невесты платил больше, но родители Пола уперлись. Пфефферкорн не настаивал, понимая их нежелание выглядеть нищими или скаредами. Его устраивали любые условия, главное, что он в доле. За едой Пфефферкорн поглядывал на часы и в точно рассчитанную минуту отлучился в туалет. На обратном пути дал официанту свою кредитку, с щедрыми чаевыми оплатив обед.

Разумеется, одна закавыка осталась — Карлотта, с которой уже почти год он не общался. Наверняка она прочла его роман. На ее месте он бы не удержался, хоть мельком проглядел блокбастер, которым вдруг разродился давний знакомец. И заметил бы явное сходство его творения с мужниной «Теневой игрой». Правда, она уверяла, что незавершенные вещи не читала. Но какой муж хоть в двух словах не расскажет своей половине о новой работе? Как минимум в общих чертах Билл обрисовал сюжет. Значит, Карлотта все поняла и нарочно затаилась. С каждым днем ее молчание все больше убеждало в том, что она дожидается верного часа для атаки: чем выше Пфефферкорн вознесется, тем сокрушительнее будет его падение. Карлотта вовсе не казалась жестокой, и было крайне огорчительно думать, что она замышляет козни.

Имелся только один способ защиты. Машинописный оригинал существовал в единственном экземпляре, упакованный в пластиковый пакет, он хранился под новой кухонной мойкой. Без него преступление станет недоказуемым; по пять листов за раз Пфефферкорн скормил рукопись новому камину.

Вид корчившихся в огне страниц принес крохотное облегчение. Но все равно терзала мысль, что Карлотте известен его секрет. Ее презрение страшило гораздо больше публичного разоблачения. Наверное, последним выстрелом он угробил свое счастье. Не раз Пфефферкорн снимал телефонную трубку, но позвонить не хватало духу. Будь мужиком, говорил он себе. Хотя не вполне понимал смысл этого выражения.

Кильватерный след романа породил звонки из Голливуда. Следуя совету киноагентши, Пфефферкорн не спешил, дожидаясь более выгодных предложений, однако дважды слетал в Калифорнию, где встретился с громогласными парнями в водолазках. Ему понравились роскошные дармовые обеды. Однако грустная ирония: чем ты богаче, тем реже платишь.

— Просят о встрече, — известила агентша. — Похоже, на сей раз люди серьезные.

То же самое она говорила и раньше, но Пфефферкорн собрал сумку и вылетел в Лос-Анджелес.

— Вы звезда, А. С. Пепперс. — Продюсер назвал его литературный псевдоним, которым Пфефферкорн заменил свою труднопроизносимую фамилию.

Сидевшие вдоль стены ассистенты подобострастно закивали.

— Спасибо, — сказал Пфефферкорн.

В дверь просунулась секретарша: директор студии срочно вызывает продюсера.

— Черт бы его побрал. — Продюсер встал. — Ничего, вы в надежных руках.

Пфефферкорн ждал минут сорок; ассистенты сплетничали, не обращая на него внимания. Вернулся продюсер.

— Извините, — сказал он. — Мы с вами свяжемся.

Пфефферкорн брел по студии, когда зазвонил его мобильник.

— Как дела? — спросила агентша.

— Великолепно.

Его отель располагался в фешенебельной части бульвара Уилшир. Пфефферкорн решил пройтись пешком. Кучка людей пикетировала универмаг. Избегая встречи с ними, Пфефферкорн перешел на противоположный тротуар, где столкнулся с дамой, потребовавшей, чтобы он остановил зверства в Западной Злабии. Пфефферкорн зашагал дальше.

В номере он повторил то, что делал в прошлые приезды: на мобильнике набрал номер Карлотты, однако не нажал кнопку «вызов». Будь мужиком, сказал он себе. Потом снял трубку гостиничного телефона и велел подогнать ко входу прокатную машину.

Пфефферкорн представился интеркому. Через секунду ворота распахнулись. Он нечаянно придавил газ, из-под колес брызнул гравий. Пфефферкорн потер грудь и велел себе собраться. Глянул в зеркало, отер взмокший лоб и медленно поехал по аллее.

Карлотта стояла у парадной двери. В черных легинсах и мужской рубашке, без макияжа и украшений; меж лодыжек ее выглядывал пес. Тоже потная. И тоже вроде бы настороженная.

Дворецкий открыл дверцу машины.

— Джеймсон, припаркуйте, пожалуйста, автомобиль мистера Пфефферкорна, — сказала Карлотта.

— Мадам.

Машина свернула на дорожку и скрылась из виду.

Пфефферкорн и Карлотта молча стояли друг перед другом. Пфефферкорн шагнул вперед, протягивая гостинцы — букет и любовный роман. Карлотта выставила руку:

— Не прикасайся ко мне.

Пфефферкорн окаменел. В животе екнуло. Мелькнула мысль: зачем только отдал ключи от машины, сейчас бы развернулся и был таков.

— Ну ладно, я поехал, — сказал он.

— Я не в том смысле, — сказала Карлотта, — просто вся мокрая.

Пес радостно тявкнул, подбежал и стал совокупляться с ногой Пфефферкорна.

— Боткин! — прикрикнула хозяйка. — Боткин! Дай ему пинка, чтоб понял.

Пфефферкорн ласково отстранил собаку и присел на корточки. Пес опрокинулся навзничь, подставив брюхо.

— Надо было позвонить. — Пфефферкорн погладил собаку и встал. — Извини.

Оба улыбнулись.

— Артур, милый Артур, — сказала Карлотта. — С возвращением.

— Хесус, познакомьтесь с моим добрым другом: Артур Пфефферкорн. Артур, это мой танцевальный партнер Хесус Мария де Ланчбокс.

Молодой человек в шелковой, до пупа расстегнутой рубашке поклонился, явив смуглый мускулистый торс.

— Очень приятно, — сказал Пфефферкорн.

Танцор вновь поклонился.

— На сегодня хватит, — решила Карлотта. — В понедельник как всегда?

— Сеньора. — Хесус Мария изящно пересек танцзал, собрал сумку и, в третий раз отвесив поклон, скрылся за дверью.

Карлотта полотенцем обтерла шею, из бутылки прихлебнула витаминизированную воду.

— Что? — спросила она, заметив хмурый взгляд Пфефферкорна вслед танцору.

— Ты с ним… э-э…

— Ох, Артур, — прыснула Карлотта.

— Меня это не касается, — сказал он.

— Артур, пожалуйста. Ты и впрямь глупый. Он же голубее неба.

Пфефферкорн облегченно выдохнул.

— Однако с чего тебе сетовать? — продолжила Карлотта. — Сам-то сгинул.

— Прости.

— Я тоже виновата, — вздохнула она. — Мы как дети, ей-богу.

Пфефферкорн улыбнулся.

— Сейчас приведу себя в порядок, — сказала Карлотта, — и ты мне все расскажешь.

Ужинали в том же итальянском ресторане — пили то же дивное вино и уминали пасту. Карлотта была необыкновенно хороша, мерцающие свечи смягчали ее лепные черты.

— Наверное, ты весь в делах, — сказала она.

— Иногда.

— Ты приезжал. В книжном магазине я видела афишу.

За ужином Пфефферкорн чуть расслабился, однако под ее немигающим взглядом страх его вновь раздулся в воздушный шар; теперь он крепился, а шар с ужасом ожидал гибельной встречи с булавкой.

— И не позвонил, — сказала она.

Пфефферкорн промолчал.

— Почему?

— Не хотел расстраивать.

— Чем, скажи на милость?

— Мы как-то неладно расстались.

— Тем паче стоило позвонить.

— Прости.

— Глупый. Прощаю.

Официант подал десертное меню. Дождавшись его ухода, Пфефферкорн отважился на вопрос о том, что камнем лежало на сердце:

— Ты читала?

Карлотта смотрела в меню:

— Конечно.

Пауза.

— И что?

Она подняла взгляд. Откашлялась.

— Ведь я говорила, в триллерах не разбираюсь. Могу сравнивать только с вещами Билла. По-моему, очень хорошо.

Пфефферкорн ждал.

— И все?

— Ох уж эти писатели. Говорю же: очень хорошо.

Он жаждал не похвалы. Освобождения от бремени. Пфефферкорн внимательно разглядывал Карлотту, пока та вслух размышляла, брать ли десерт. Он высматривал знак. Какой-нибудь особый прищур глаз. Поджатые губы. Наклон головы, выдающий затаенную гадливость. Он выжидал, но Карлотту, похоже, заботило лишь одно: сколько калорий в клубничном сабайоне. Сначала он не осмелился поверить. Но оно не исчезло. Оно, в смысле, ничего. Ничего не было. Карлотта знать не знала о его поступке. Неправда плохого романа сейчас стала правдой. Возникла мысль, что в реальной жизни неправда плохих романов встречается гораздо чаще, нежели правда хороших, потому что хорошие романы преображают реальность, а плохие ее копируют. В хорошем романе мотивировки Карлотты стали бы гораздо сложнее подлинных. Там она бы приберегла свои обвинения до подходящей минуты, чтобы застать врасплох. А в никудышном романе жизни она просто ничего не знала. Вот и конец всем мучениям. Бог с ним, что ей не понравились «Кровавые глаза». Книга-то, считай, не его. Хотелось скакать, хотелось петь. Спасен. Свободен.

— Синьора?

Карлотта отложила меню и заказала капучино.

— Синьор?

— И мне, — сказал Пфефферкорн.

Официант отбыл.

— Если ты знала, что я в городе, почему не пришла на встречу? — спросил Пфефферкорн.

— Не хотела расстраивать.

— Это моя отмазка.

— Думала, ты на меня сердишься.

— Вовсе нет.

— Резонное предположение в свете нашего последнего разговора.

— Интересно. Когда я тебя превратно понимаю, я глупый, а когда заблуждаешься ты, это резонное предположение. Почему так?

— Потому что.

— Ясно.

Пфефферкорн обменял билет, и десять блаженных дней они провели в чревоугодии, веселье и плотских утехах. Любовь их обрела живительную дикость, они согласно отринули прелюдии и просто наслаждались друг другом. Имя Билла возникало нечасто и произносилось с этакой отвлеченной приязнью, словно речь шла об общем друге или персонаже обоим понравившейся книги. Треугольник развалился в прямую линию, тянувшуюся от сердца Пфефферкорна к сердцу Карлотты.

Она сама отвезла его в аэропорт.

— Прошу, давай не будем снова ждать целый год, — сказала Карлотта.

— Вовсе не думал.

— Могу и я приехать.

— Излишние хлопоты.

И впрямь излишние, поскольку теперь раз в месяц-другой он мог позволить себе перелет через всю страну. Вскоре Пфефферкорн стал почетным клиентом авиалинии — компенсация за длительную экономную жизнь — и подружился со стюардессами, которые иногда пропускали его без билета вообще или сажали на свободное место в салоне бизнес-класса. На выходе из аэропорта его всегда ждал припаркованный «бентли» с Джеймсоном за рулем и охлажденной сельтерской на заднем сиденье.

Лос-Анджелес все больше нравился. Как всякий город, он выглядел гораздо милее, когда есть деньги. Карлотта водила его в дорогие рестораны. Они ходили по бутикам. Посещали морской клуб, членами которого состояли супруги де Валле. Прежде Пфефферкорн никогда бы не согласился на подобные развлечения, стыдясь своего безденежья. Кстати, и сейчас чаще рассчитывалась Карлотта — ей как-то удавалось незаметно оплатить счет, но теперь это меньше беспокоило: случись ей забыть кредитку, он всегда мог спасти положение. Говорят, деньги дают свободу, и в бытовом смысле это было верно: теперь стали открыты прежде недоступные заведения и возможны прежде немыслимые покупки. Однако деньги давали и другую свободу, не столь заметную. Они развивали самоуважение, избавляли от чувства неполноценности. Иногда было стыдно оценивать себя по столь грубым, кондовым меркам. Однако неловкость быстро проходила, и Пфефферкорн вновь радовался жизни.

— Ты не обиделся, правда, Артур?

— Ничуть.

Было субботнее утро за три недели до свадьбы дочери Пфефферкорна; только что Карлотта сказала, что не приедет на бракосочетание. На тумбочке поднос с остатками завтрака. Витает аромат крепкого кофе. Пфефферкорн поерзал под простыней, и развернутая газета соскользнула на пол. Он хотел ее поднять, но Карлотта его удержала:

— Пусть валяется.

Оба расслабились.

— Спасибо, что пригласил, — сказала Карлотта.

— Дочкина идея.

— Ну вот, теперь чувствую себя совсем виноватой.

— Думаю, она не заметит. Вся в себе.

— Она же невеста.

— Я не в укор, — сказал он. — Но она не расстроится.

— Может, поехать… — неуверенно сказала Карлотта.

— Не надо, раз не хочешь.

Помолчали.

— Хочу и не хочу, — сказала она.

Пфефферкорн не ответил.

— Будет тяжело увидеть ее взрослой.

— Понимаю.

Карлотта покачала головой:

— Дело не в том, что почувствую себя старой. Нет, и в этом тоже, но я другого боюсь.

Помолчали.

— Делаешь выбор, — сказала она, — только не знаешь, чем через двадцать лет он откликнется.

Пфефферкорн кивнул.

— Я сама так решила. Сама. Билл пытался меня переубедить, но я не раздумала.

Помолчали. Что-то мокрое стекло по его плечу.

— Ну что ты, — сказал он.

— Извини.

Он отвел волосы с ее лица, поцеловал в щеку, потом в другую.

— Думаешь, еще не поздно? — спросила она.

— Все возможно.

Карлотта рассмеялась и вытерла слезы:

— Да здравствует современная медицина.

— Хочешь затеять прямо сейчас, да?

— Пожалуй, нет, — сказала она.

— Предприятие весьма хлопотное.

— По слухам.

— Уж поверь.

— Вот и Билл всегда отмечал. Какой ты потрясающий отец.

— Ему-то откуда знать?

— Мы восхищались, как ты один справляешься.

— Не было вариантов.

— Не скромничай.

Он промолчал.

— Наверное, иногда ты думал, что все могло сложиться иначе, — сказала она.

Пфефферкорн не ответил. Тридцать лет он избегал этого вопроса и лишь теперь, когда ответ стал не важен, вроде бы успокоился.

— Прости, — сказала она.

— Ничего.

Потом лежали молча. В доме было неслыханно тихо. Ни скрипа половиц, ни вздоха кондиционера. Так и задумывалось, говорила Карлотта. Покой и тишь, уединенность и безлюдье. Весь особняк был сверхнадежно изолирован, особенно хозяйская спальня. Хватит уже так ее называть, говорил себе Пфефферкорн. Пусть будет «ее комната». А то и просто «наша». Да бог-то с ним, это детали.

Карлотта села.

— Давай сегодня почудим.

— Заметано.

Она сбросила одеяло и пошла в ванную. Зашипел горячий душ. Перегнувшись с кровати, Пфефферкорн поднял газету. Неизменно угнетающие заголовки: терроризм, безработица, глобальное потепление, допинговые скандалы, беспорядки в Злабии. Он бросил газету, прошел в ванную и вместе с Карлоттой встал под душ.

В результате Пфефферкорн потратил на свадьбу втрое больше оговоренной доли. Это его не трогало. Он твердо решил дать дочери все, что та пожелает. На второй примерке она вдруг углядела в дальнем конце магазина другое платье, потрясающее, именно то, какое хотела. Пфефферкорн и глазом не моргнул. Выписал чек. Матушка жениха потребовала, чтобы на столе были только первосортные биопродукты. Пфефферкорн слова не сказал. Выписал чек. Руководитель оркестра заявил, что пятерых музыкантов маловато для праздничной атмосферы. Лучше девять, сказал он, и Пфефферкорн безропотно достал чековую книжку Предполагавшийся скромный обед разросся в многолюдное двухдневное пиршество с увеселениями. Пфефферкорн выписывал чек за чеком, но в знаменательный день, видя дочкину радость, понял, что все сделал правильно.

Торжество отгремело. Взмокший, в помятом смокинге, Пфефферкорн сидел в вестибюле, прислушиваясь к грохоту сдвигаемых стульев, доносившемуся из зала. Перед тем гости один за другим мяли его руку, поздравляли и спотычно шли к выходу, где их ждал любезный слуга. Литагент простился одним из последних, и сейчас Пфефферкорн раздумывал над его словами.

— Славно погуляли, — сказал агент. — Звякните, когда оклемаетесь.

Пфефферкорн понял намек. На волне успеха «Кровавых глаз» он поддался уговорам и подписал выгодный контракт на три следующих романа о Гарри Шагрине. Приближался срок сдачи первой книги, но пока никто не видел даже наброска. Издатель уже нервничал. Пфефферкорн ему сочувствовал. Поводы нервничать были: он еще ни слова не написал. При заключении контракта Пфефферкорн обозначил схему на ходу сочиненного сюжета, который впоследствии оказался никудышным. Паника еще не навестила, но притаилась за углом. Плана не было. Он никогда не писал план. В отличие от Билла. Но он не Билл.

— Не грусти.

Под руку с новоиспеченным мужем подошла дочь. Босая, изящная, сияющее лицо в обрамлении прядок, выбившихся на висках. От ее красоты аж теснило в груди.

— Все понятно, — сказала она. — Упадок сил.

— Да нет, я печалюсь из-за счета, — ответил Пфефферкорн.

Дочь показала ему язык.

— Вроде бы ваши устроены? — обратился Пфефферкорн к новообретенному зятю.

Родители Пола ночевали в гостинице, утром уезжали домой. Никого не извещая, Пфефферкорн оплатил им люкс.

— Превосходно. — Жениховская бабочка Пола исчезла, из оттопыренных карманов пиджака выглядывали туфли новобрачной. — Вы молодчага, папа.

Повисло молчание.

— Ну что, — сказал Пол, — брачное ложе заждалось.

Покоробленный, Пфефферкорн отвел взгляд.

— Ты иди, — сказала дочь. — Я догоню.

— Хочу перенести тебя через порог.

— Тогда подожди на улице.

— Мужчине остается лишь ждать.

— Я скоро.

Пол ухмыльнулся и ушел.

— Извини, — сказала дочь. — Наклюкался.

Придвинув стул, она села рядом. Оба смотрели, как рабочие разбирают танцпол.

— Ничего, что он назвал тебя папой?

— Ничего, если мне называть его «сынок».

Дочь улыбнулась и взяла его руку:

— Спасибо тебе за все.

— На здоровье.

— Я знаю, все вышло гораздо дороже.

— Оно того стоило.

На тележке рабочие увезли кусок настила.

Пфефферкорн понимал: надо что-нибудь сказать, возможно, дать напутствие. Но как избежать пустозвонства? Дочь как никто другой знала, каким несчастьем было его собственное супружество. Всякий другой отец брякнул бы: «Я тебя люблю» — и был бы доволен. Но ведь это немыслимая банальность. Если не можешь сказать что-нибудь неизбитое, лучше молчи вообще. Как он всегда и поступал. Его немота объяснялась еще и другими, застарелыми причинами. Вынужденный быть отцом и матерью, он скверно справлялся с обеими ролями, и когда подросшая дочь стала указывать ему на ошибки, сердце его слой за слоем покрылось непроницаемой коростой. Иных вариантов не было. Если б дочь догадалась, как сильно он боится потерять ее любовь, он бы лишился остатков своей хилой власти над ней. Вот и сейчас он подавил чувства и спрятался за практичность:

— Если понадобится помощь, сразу дай знать.

— Мы справимся, папа.

— Никто не говорит, что не справитесь. Когда я был в твоем возрасте, жизнь обходилась гораздо дешевле. Ты молодая, но это не значит, что надо мучиться.

— Папа…

— Просто скажи «хорошо». Ради меня.

— Ладно — сказала она. — Хорошо.

— Спасибо.

Уехал еще кусок настила.

— Пожалуйста, знай, что я тобой очень горжусь, — сказала дочь.

Пфефферкорн промолчал.

— Я всегда в тебя верила. Знала, что в тебе это есть. Чувствовала: все получится, и вот оно произошло. И теперь я… так счастлива…

Пфефферкорна слегка замутило.

Убрали последний фрагмент настила.

— Как быстро разобрали, — сказала дочь.

Помолчали. Свет пригас.

— Кажется, сигналят.

Пфефферкорн выпустил ее руку.

— Доброй ночи, папа.

— И тебе. Милая.

— Да?

Пфефферкорн помешкал. Сейчас она уйдет, это последняя возможность что-нибудь ей сказать.

— Смотри, чтоб он тебя не уронил.

Пфефферкорн обедал с агентом.

— Отменное торжество.

— Спасибо.

— Мне доводилось бывать на еврейских свадьбах, но ваша — одна из лучших, если не лучшая. Обожаю хору.[8]

— Да, забавно.

Агенту подали многослойный салат в высокой вазочке. Поворошив его вилкой, он подцепил лист латука.

— Ну а теперь опять к станку.

Пфефферкорн кивнул, намасливая рогалик.

— Позвольте узнать, как продвигается дело.

— Продвигается, — ответил Пфефферкорн.

— Все прекрасно понимаю, — сказал агент. — Не хочу вас торопить.

Пфефферкорн жевал.

— Творчество — органичный процесс. Вы сочинитель, а не торговый автомат, где нажал кнопку и — бац! извольте получить. Но если вам интересно, все просто сгорают от нетерпения. В разговорах с редакторами или на франкфуртской ярмарке только и слышишь: что еще ждет Гарри Шагрина? Но мое дело вас оберегать, чтобы вы спокойно работали.

— Спасибо.

Агент вскинул руку:

— Не нужно благодарить, я просто делаю свою работу. — Накренив вазочку, он подобрался к последнему салатному слою. — Значит, говорите, продвигается.

Пфефферкорн пожалел, что не взял закуску. Рогалик он съел, и теперь было нечем занять рот. Пфефферкорн сделал затяжной глоток воды и накрахмаленной салфеткой промокнул губы.

— Есть кое-какие мысли, — сказал он.

— Больше ни слова, — сказал агент. — Ничего не стану выпытывать.

— Почему, можем поговорить.

Агент отложил вилку:

— Ну если сами желаете.

Пфефферкорн заранее готовился к этому разговору, однако теперь чувствовал себя безоружным. Он снова прихлебнул воду.

— Думается, собака зарыта во взаимосвязи первой и второй книги, — сказал он. — В прошлый раз у нас была ядерная угроза и вдобавок биологическая. Весь вопрос в том, что может их превзойти.

— Именно. Что.

— Конечно, есть банальный ответ: еще большая угроза.

— Мне уже нравится.

— Но тогда, знаете ли, возникает иная проблема.

— А именно?

— Опасность самопародии.

— Ага. Вон как.

— Я хочу сказать, что вполне возможно создать совершенно апокалипсическую ситуацию, но в таком случае мы рискуем превратиться в карикатуру.

— Хм. Ну да. И что…

— Шанс я вижу в том, чтобы Гарри Шагрин сразился с абсолютно новым врагом, с каким прежде никто не сталкивался.

— Так…

— К встрече с которым он совершенно не готов.

— Так. Хорошо. Мне нравится. Дальше.

— С врагом, который вот-вот его сокрушит.

— Прекрасно. Отлично.

— Гарри Шагрин сойдется в схватке с невообразимо чудовищным противником.

— Так! — Агент лег грудью на стол. — Ну?

— В схватке, которая навсегда его изменит.

— Потрясающе. Блистательно. Превосходно.

— Благодарю, — сказал Пфефферкорн.

— Ну и кто же он?

— Кто?

— Враг-то.

— Скорее уж, не кто, а что, — сказал Пфефферкорн.

— Ладно, что это?

— Сокрушающее сомнение в себе.

Наступила тишина.

— Баррамунди, — доложил официант. — И филе с кровью.

— Спасибо, — сказал Пфефферкорн.

— Приятного аппетита.

Вновь воцарилась тишина. Понимая, что испортил собеседнику день, а то и год, Пфефферкорн занялся стейком в форме бутылки Клейна.

— М-да… — сказал агент.

Пфефферкорн ел без аппетита.

— Угу, — сказал агент. — Кхм.

И вновь тишина.

— Знаю, неортодоксально, — сказал Пфефферкорн.

— Да уж.

— Но здесь скрыт потенциал для прорыва. Повисло молчание.

— Возможно, — сказал агент.

— Я в этом уверен.

— Нет-нет, конечно, спору нет. Кхм. Молчание.

Пфефферкорн кромсал филе.

— Ну хорошо, допустим, — сказал агент. — Послушайте. Идея и впрямь оригинальная, творческая. Просто, знаете ли, потрясающая. Даже, по-моему, грандиозная. Кхм… Однако вы, наверное, согласитесь, что творческий процесс предполагает неясности, и потому, может, нам стоит кое-что прояснить?

— Хороню, — сказал Пфефферкорн.

— Ладно. Итак. Хм. Вот, я — читатель. Купил вашу первую книгу, и она меня покорила. Захожу в магазин — глядь, ваша новая книжка. Достаю кредитку, приезжаю домой, кувырк в постель, улегся, начинаю читать и потом… говорю себе: «Как-то оно… того… чего-то не туда». — Агент помолчал. — Вы меня понимаете?

— Никто не обещал, что будет просто, — сказал Пфефферкорн.

— Да, но…

— Полагаю, я должен идти дальше. В художественном плане.

— Конечно, пусть так, только нужно помнить, что у людей есть определенные ожидания.

— Если самому не нравится, хорошей книги не выйдет.

— Сто процентов. Никто не спорит. Но если взглянуть с точки зрения ваших читателей, получат ли они именно то, чего ждут от А. С. Пепперса? И, положа руку на сердце, я вынужден сказать: не вполне.

— Отчего книга становится плохая.

— Кто говорит «плохая»? Я употребил это слово? Вы так сказали. Никто не говорит «плохая». Я сказал — другая.

— В том-то суть творчества.

Агент защипнул переносицу.

— Давайте не углубляться в теорию.

— У такой книги будет свой круг читателей.

— Не отрицаю.

— Я бы прочел.

— Не все такие умные.

— Отчего мы упорно недооцениваем интеллектуальный уровень американской публики?

— Не надо, я не говорю, что умников нет вовсе. Вопрос в другом: вашим ли читателям адресована подобная книга? Вы же не с нуля начинаете. Ваше имя известно, люди знают, о чем пишет А. С. Пепперс, и держат это в уме, когда выкладывают двадцать четыре девяносто пять за книжку. Роман — это контракт. Писательская обязанность перед читателем. Просьба вам довериться. И… Ладно. Вижу, как остро вы переживаете. Я не говорю, что это невозможно. Все зависит от исполнения.

Пфефферкорн молчал.

— Если кто и справится с задачей, так только вы.

— Благодарю за вотум доверия.

— Это моя работа, — сказал агент. На окуня он только взглянул. — Когда ждать пару-тройку глав?

Могло быть хуже. Категорический отказ. Однако агент согласился, что сражение героя с собственным комплексом неполноценности может быть захватывающим, все зависит от подачи материала. Дерзкий замысел требовал виртуозного исполнения, а Пфефферкорн знал предел своих возможностей. Вероятно, кто-нибудь сумел бы написать такую книгу. Но не он.

Пфефферкорн сидел за компьютером, отвечал на письма поклонников. Одна тетка спрашивала, не ознакомится ли он с ее романом. Пфефферкорн поблагодарил за проявленный интерес, но ответил, что принципиально не читает неопубликованные произведения. Пожилая дама взъелась на него за использование бранной лексики. Смеха ради он набросал пространный ответ, украшенный витиеватой матерщиной, но потом все удалил и просто извинился за доставленное огорчение. Городской клуб Скоки приглашал выступить на ежегодном обеде литераторов. Пфефферкорн порекомендовал обратиться в ораторскую фирму. Затем он быстро расправился с прочими посланиями, после чего осталось лишь кликнуть по файлу, озаглавленному «роман 2», в котором открылось полстраницы текста — плод одиннадцатимесячного труда.

— Противно язвить типа «а что я говорила?»

В квартире дочери они сидели на диване, в кухне Пол готовил ужин. Пфефферкорн обмолвился, что через пару дней летит в Калифорнию. Всякий раз при упоминании Карлотты дочь ухмылялась, словно всегда знала, чем дело кончится.

— Противно — не говори, — сказал Пфефферкорн.

— Не буду.

— Если не учесть, что молчанием тоже язвишь.

— Ой, пап, расслабься. Ведь здорово же. Что там будет?

— Филармонический вечер.

— Шикарно.

— Скукота.

— Быстро же тебе приелось.

— Долго ли, — ответил Пфефферкорн.

Из кухни Пол крикнул, что через пять минут все будет готово.

— Он просто кудесник, — сказала дочь.

Пфефферкорн прикусил язык. Уже не раз и не два он становился жертвой зятевой стряпни. Всякий раз в любой осечке — перекипало варево в кастрюле, не поднимался пудинг — была виновата скверная утварь, но только не скверный повар. Пол заглянул в комнату:

— Если проголодались, можем отведать салата.

На нем был фартук с надписью ниндзя-кулинар.

— Ням-ням, — сказала дочь.

Гуськом прошли в кухню-столовую. С появлением второго обитателя холостяцкая квартира Пола, площадью не больше почтовой марки, стала напоминать лагерь беженцев. Пфефферкорн предусмотрительно наведался в туалет, ибо потом уже не выйти — придется отодвигать стол, но сначала убрать с дороги питьевой бачок и мясницкую разделочную колоду.

— У нас слишком много барахла, — сказала дочь, когда Пфефферкорн, втянув живот, протиснулся к столу.

Салат являл собой сложное произведение из экзотических зерен и разнообразной кожуры. Пол наставлял тестя, что следует проглотить, что разжевать и выплюнуть, что лишь понюхать.

— Изумительно, — сказала дочь. — Где ты взял рецепт?

— В Интернете.

Пфефферкорн вилкой выковырял застрявшую в зубах шелуху.

— Очень вкусно, — сказал он.

— Спасибо, папа.

— С таким приятным дымком, — сказала дочь. — Откуда это?

— Что-то горит, — сообщил Пфефферкорн.

Пол метнулся к духовке. Наружу вырвался клуб ядовитого черного дыма. Дочь схватила миску и кинулась к раковине за водой. Кашляя, Пфефферкорн отчаянно рвался из-за стола.

— Погодите! — вопил Пол.

Дочь залила духовку. Раздалось шипение, потом скворчание. Вспорхнула жирная сажа. Дочь взвизгнула и выронила миску, которая вдребезги разбилась. Надеясь спасти блюдо, Пол сунулся в окутанную паром духовку, однако пропитанная гарью обугленная курица безвозвратно погибла. Дочь утешала стенавшего мужа и голыми руками собирала осколки.

— Кто-нибудь, помогите! — взмолился Пфефферкорн. — Я застрял.

По общему согласию, виновной признали духовку. Кухня проветривалась, Пфефферкорн и дочь вернулись на диван.

— Город просто измотал, — сказала дочь. — Живешь тут, как в зверинце.

— Есть варианты?

Дочь назвала пригород.

— Совсем недалеко, — сказала она. — За полчаса доберешься.

— Похоже, ты уже все решила, — сказал Пфефферкорн.

— Ага.

В чулане, служившем Полу кабинетом, на компьютере дочь показала снимки:

— Правда, красиво?

— Картинки симпатичные.

— Видел бы ты вживую.

— Ты там была?

— В прошлое воскресенье ездили с маклером.

— Уже есть маклер?

— Лучший в округе.

— Славно, — сказал Пфефферкорн.

— Я подумала, может, ты захочешь съездить взглянуть?

— Милая! Папа!

— Мы тут. Я показываю дом.

С пакетами еды на вынос, подвешенными на пальцах, возник Пол:

— Классный, правда?

Пфефферкорн глянул на монитор:

— Наверное.

После филармонического вечера Карлотта рано улеглась в постель, жалуясь на головную боль и гастрит. На всякий случай решили спать раздельно. Пфефферкорн уже настолько освоился в доме, что мог сам себе постелить; уложив Карлотту и обеспечив ее чаем и аспирином, он спустился в библиотеку.

Расхаживая по комнате, Пфефферкорн брал книги с полок, но тотчас ставил их на место. Не сиделось. Хотелось действий. И особенно — секса. Он скрыл от Карлотты огорчение, однако плоть своего требовала. Вспомнился афоризм Оскара Уайльда: распробованная роскошь превращается в необходимость. Интересно, нельзя ли из этого состряпать роман?

Надеясь сжечь энергию, Пфефферкорн отправился в бассейн. Он уже привык к ежедневным заплывам. Конечно, с Биллом ему не тягаться, но в его возрасте даже умеренная физическая нагрузка весьма и весьма полезна. Пфефферкорн заметно постройнел и уже минут по тридцать плавал без роздыху. Обычно он шел в бассейн во время танцевальных занятий Карлотты. Она пыталась заманить и Пфефферкорна, но его влекло к танцам не больше, чем некогда Билла, и, кроме того, ему не хотелось лишний раз видеть намасленный торс под шелковой рубашкой ее партнера.

Пфефферкорн лениво поплавал. Потом вылез на бортик, вытерся полотенцем, взятым из высокой стопки на баре с напитками, и облачился в халат. Дизайнерское изделие подарила Карлотта, чтобы не разгуливал в безразмерном халате Билла.

Затем побродил по дому, разглядывая картины, скульптуры, мебель. Сделал себе сэндвич, но раз-другой куснул и отложил. Им овладела неясная тревога. Постояв на террасе, он вышел на лужайку и зашагал к рабочему домику.

С той воровской ночи он не заглядывал в сарай. Вроде никто другой тоже. В хибаре, за неявкой хозяина превратившейся в святилище, ничто не изменилось, но лишь обросло серой шкурой пыли. Прочихавшись, Пфефферкорн отер заслезившиеся глаза. Кресло, стул, письменной стол. Стеллаж, книги, его роман. Фотографии. Стакан с ручками. Якобы рукопись, а на деле — стопка чистой бумаги под титульным листом.

Мелькнула мысль: вдруг найдется тайник с неопубликованными романами? Не надо законченного текста. Достанет и наброска. Нет, даже если такой эскиз отыщется, вряд ли удастся его использовать. Он никогда не страдал нехваткой идей, но только неумением их воплотить.

Пфефферкорн взял свой роман — экземпляр, столь тщательно изученный Биллом. Перечел свою ехидную надпись. Теперь, когда он богат, низведение подлинной дружбы до игры в догонялки выглядело глупым ребячеством.

В дверь постучали.

Приход сюда был вовсе не преступен, но память о совершенном грехе затмила сознание, породив волну панической вины. Горничная и дворецкий уже ушли. В доме лишь Карлотта. Почему она встала с постели? Пфефферкорн затаился. Вновь постучали. Он открыл дверь. Пес протрусил в сарай и улегся под столом.

С книгой в руке Пфефферкорн опустился на стул и ногой почесал собачью спину. Ветер разгуливал по нежилому простору сарая. Пфефферкорн втянул носом воздух, пытаясь уловить запах козлятины. Смежил веки. Потом приоткрыл их и увидел, что фотографии над столом изменились. Билл исчез. Со снимка ухмылялся Пфефферкорн. В моряцком наряде. В бороде и усах. Второй портрет тоже стал иным. Теперь с фото смотрела его бывшая жена. Пфефферкорн замер, объятый ужасом. Хотел встать, но что-то пригвоздило его к креслу. Попробовал закричать — и проснулся. За окном светало. Пес исчез. Дверь была приоткрыта. На полу лежал его роман, выпавший из безвольной руки. Пфефферкорн сунул книгу в карман халата и поспешил в дом, пока не проснулась Карлотта.

Через четыре дня он уехал, увозя с собой испещренный пометками экземпляр «Тени колосса». Карлотте про книгу ничего не сказал, потому что не смог бы дать внятного объяснения. Видимо, сарай подуськивал к книжному воровству.

Самолет не опоздал, оставив время на поздний ужин. Пфефферкорн велел таксисту подъехать к суши-бару, соседствовавшему с его домом. Не глядя в меню, сделал заказ и, устроив книгу на столе, начал перечитывать свой роман. Двадцатипятилетней давности неудача вряд ли могла стать источником вдохновения, но кто знает? Ведь Биллу она чем-то понравилась.

В романе было полно изъянов. Теперь Пфефферкорн это видел. Вспомнилась его первая редакторша, по-матерински заботливая женщина, которой уже не было в живых. Она все уговаривала его добавить юмора. Пфефферкорн отбрыкивался, чем в конце концов ее утомил. Помнится, в сердцах она сказала, что в жизни не встречала такого ослиного упрямства. Пфефферкорн усмехнулся. Теперь я иной, Мэделин, думал он. Постарел.

И все же, несмотря на юношеский максимализм, книга выглядела достойным творением. В ней были воистину прекрасные куски. Пфефферкорн предпочел замаскировать автобиографические корни — сделал главное действующее лицо не писателем, а художником. В последней трети романа герой возвращается домой после своей первой успешной выставки. Отец-тиран лежит в коме, именно сын принимает решение отключить аппаратуру, поддерживающую жизнь старика. Не понятно, милосердие это или отмщение? Ясно одно: силу для такого решения дает творчество. Финал книги подразумевает, что следующим шагом героя станет обретение нравственной силы, дабы сконцентрировать полученную мощь.

Пфефферкорн ковырял мороженое из адзуки и раздумывал, нельзя ли превратить роман в блокбастер. Скажем, отец — гангстер, а сыну-полицейскому предписано его ликвидировать. Отец против сына, кровные узы порождают кровопролитие. Пожалуй, неплохо. Надо поскорее что-нибудь написать. На автоответчике агент оставлял сообщения, в которых уже слышалась истерика. Пфефферкорн не перезвонил. И не откликнулся на пол дюжины электронных писем от редактора. Нынешний редактор, молодой человек чуть старше его дочери, соблюдал декорум, но было ясно, что терпение его на исходе. Сцепка со звездой Пфефферкорна грозила ему сокрушительным ударом оземь. Конечно, Пфефферкорн всем сочувствовал. От него зависела масса людей. Дочь. Пол. Он сам, если хочет и дальше регулярно летать через всю страну. Вырисовывалось безрадостное будущее. Мороженое превратилось в розовато-лиловое месиво. Пфефферкорн попросил счет. Чаевые оставил меньше обычных.

— Ну, что скажешь?

— По-моему, очень мило.

— Ну, папа. И все? Ну, папа же!

Они стояли в столовой огромного дома, который дочь хотела купить. На улице риелтор разговаривала по телефону.

— Что она имела в виду, упомянув «отличный костяк»? — спросил Пфефферкорн.

— Широкие возможности для перестройки.

— А так чем плохо?

— Не плохо, но по чужому вкусу. Обычная практика. Всегда происходит какая-то переделка.

«Интересно, откуда она это знает?» — подумал Пфефферкорн, всю жизнь снимавший квартиры.

— Тебе виднее.

— Думаю, эту стену можно сломать. Получится открытая кухня. Представляешь, как здорово для вечеринок? Конечно, столешницы надо заменить.

— Ну да.

— Значит, тебе нравится?

— Мне нравится, что ты счастлива.

— Очень. Правда. Вообрази, как хорошо тут будет детям.

Впервые дочь заговорила о детях. Пфефферкорн принципиально не касался этой темы. Решать ей. Сейчас в душе его поднялась буря неописуемых чувств.

— По-моему, чудесный дом, — сказал он.

— По-моему, тоже.

— И я хочу… — Пфефферкорна охватило возбуждение игрока, идущего ва-банк, — чтобы это был мой подарок.

Дочь вытаращилась:

— Папа! Я ж не к тому…

— Знаю, — сказал он.

— Нет, нельзя. В смысле, Пол не согласится.

— Твоя задача его обработать.

— Пап, ты серьезно?

Пфефферкорн кивнул.

— Ой-ой-ой.

— Что с тобой, милая?

— Нет, ничего, просто я так рада. — Дочь обняла его. — Спасибо.

— На здоровье.

— Спасибо огромное.

— Не за что, — уже не так уверенно сказал Пфефферкорн. — Э-э… милая…

— Что, папа?

— Я забыл спросить цену.

Дочь назвала сумму.

— М-да…

— Ей-богу, это дешево даже без торга.

— Угу.

Дочь разомкнула объятие:

— Ты не обязан этого делать.

— Я так хочу.

Она снова его обняла:

— Я очень-очень тебя люблю.

Пфефферкорн постарался вспомнить, сколько ему причитается за новую книгу. Хватит гонорара или придется брать ссуду? В недвижимости он ни бельмеса. В любом случае без книги ни черта не выйдет. Сейчас в ней девяносто девять слов, включая заголовок и посвящение. Может, таким диковинным подарком он подсознательно пытается себя расшевелить к работе? Или просто невыносимо дочкино огорчение? Свадьбой задана высокая планка, которой надо соответствовать. Пфефферкорн отстранился, чтобы дочь не уловила буханье его сердца.

— Папа, тебе нехорошо?

— Все в порядке.

— Ты что-то позеленел, — сказала она. — Давай-ка присядь.

Пфефферкорн помотал головой. Сумел выдавить улыбку:

— Один вопрос.

— Да?

— В какой комнате меня поселят, когда я одряхлею и буду ходить под себя?

— Прекрати.

— Понятно. Меня сбагрят в богадельню.

— Папа, хватит.

— Ладно, ничего.

Успех одновременно возвеличил и подкосил преподавательский авторитет Пфефферкорна. С одной стороны, возникла длинная очередь желающих записаться на его курс. Он получил возможность отбирать студентов. Однако в классификации литературных типов наметилась досадная диспропорция. Теперь в ней превалировали надменные снобы, скептически взиравшие на усилия того, кто сколотил состояние на чтиве, поведать им о подлинной литературе. Даже благоприятные отзывы об их творчестве служили поводом для презрения, сигналом о смерти непредвзятой критики. Мелочи вроде того, что его первая работа являет собой художественное произведение, никого не интересовали. О том романе никто не слышал. Иногда Пфефферкорн задумывался, не лучше ли вновь стать пастырем анемичных девиц.

Нынче обсуждался рассказ о человеке на закате жизни. Старик обихаживает цветущий сад, не замечая в том издевки над собственным увяданием. Потом смотрит фильм, где представлена жизнь цветка от семечка до засохшего стебля, в ускоренной съемке длящаяся секунды. Этапы цветочной жизни описывались чрезвычайно подробно. Заканчивался рассказ обрывком непонятного диалога.

Бенджамин, двадцатилетний автор сочинения, на семинар явился в шляпе «хомбург». В описании старости он ограничился убийственными деталями ветшания мужского тела, бесспорно проявив изрядные познания в артрите и сбоях мочеполовой системы. Однако никаких чувств, ни малейшей попытки проникнуть в душу старика. Казалось, автор уложил героя на стол патологоанатома, да там и оставил. Мягкая критика Пфефферкорна встретила яростный отпор со стороны Бенджамина и орды его единомышленников. От его трактовки несет нафталином, заявили они. К черту писателей, которые все разжевывают. Пытаясь защититься, Пфефферкорн цитировал любимых представителей авангарда и постмодерна, в чьих творениях, внешне бесстрастных, пульсировала живая человечность.

— Полная чушь, — сказал Бенджамин.

— Мы все роботы, — поддержала суровая девица по имени Гретхен.

Пфефферкорн попросил разъяснить.

— Чего непонятного? Мы — роботы.

Класс дружно кивнул. Пфефферкорн смешался.

— Неправда, — сказал он, не вполне понимая, зачем ввязывается в спор. Они говорили на разных языках. Вдобавок бессонница последних месяцев скверно сказалась на самочувствии. Снотворное, прописанное врачом, не помогало: ночью Пфефферкорн балансировал на грани сна, а днем плавал в дурмане. Он понимал, что в глазах студентов выглядит тюфяком. — Я не робот, — твердо повторил Пфефферкорн.

— Откуда вы знаете? — спросила Гретхен.

— Просто знаю.

— И все же откуда?

— Я живой. Если меня ранить, польется кровь.

— А из меня — машинное масло.

Часть класса сочла реплику весьма остроумной. Чувствуя приближение мигрени, Пфефферкорн обрадовался звонку с занятий.

Вечером он сидел за письменным столом. Перед ним высились две бумажные кипы: давнишняя не разобранная почта и студенческие работы, накопившиеся за долгие годы. Пфефферкорн сохранял творения своих подопечных на случай, если кто-то прославится и сочинение приобретет ценность. Однако сейчас перед ним стояла иная цель. Он искал что-нибудь пригодное для себя. Геркулесов труд последних дней увеличил количество слов до ста девяноста восьми, но все они уместились на двух страницах. Может быть, в недрах пожелтевшего столпа заурядности отыщется ключ творческого зажигания? Дословное воровство излишне, говорил себе Пфефферкорн. Это мне чуждо. Всего-то нужен творческий стартер.

Через четыре часа и две сотни страниц он уронил голову на руки. Его несло на рифы.

Потом он занялся почтой. Большей частью — хлам. Еще просроченные счета. Агент переслал квитанции по авторским отчислениям и кое-какие чеки — не гроши, но загородный дом не купишь. Бандероль с дешевым изданием «Кровавых глаз» на злабском. Одну книжку оставить, остальные выкинуть. И так уж весь кабинет забит авторскими экземплярами. Поворошив груду корреспонденции, Пфефферкорн углядел письмо, на котором адрес был написан крупными шаткими буквами. Судя по штемпелю, давнее. Обратный адрес без имени. Пфефферкорн вскрыл конверт, откуда выпали сложенные листки и плотная карточка с надписью:

Пфефферкорн поежился, вспомнив агента Билла — старика с огромной головой в голубоватых прожилках. Телефонного номера не значилось. Как и даты встречи. По обратному адресу приходи в любое время, что ли? А как уведомить о визите? Странное, панибратское приглашение. Вот же козел. Пфефферкорн не думал откликаться на зов, пока не развернул прилагаемые листки. Он тотчас все понял.

На другой день Пфефферкорн автобусом добрался в деловую часть города, где неподалеку от конторы его литагента обитал Люсьен Сейвори. В расщелине меж высотками шнырял ветер. Пфефферкорн заскочил в вестибюль, ознакомился со списком жильцов и лифтом поднялся в пентхаус.

Других обитателей тут не значилось. Пфефферкорн предполагал увидеть анфиладу кабинетов и охрану в виде двух-трех секретарей, но, к его удивлению, дверь открыл Сейвори.

— Припозднились, ети вашу мать, — сказал он. — Входите.

В огромной и почти пустой комнате главенствовал бежевый цвет: два кресла возле стола, ряд шкафов и сами стены создавали единую светло-коричневую гамму. Впечатление, будто окунулся в шпаклевку.

— Я бы предварительно позвонил, — сказал Пфефферкорн, — но вы не сообщили свой номер.

— У меня нет телефона, — ответил Сейвори.

С похорон он ничуть не изменился. Обычно в столь преклонном возрасте дряхлость прибывает с каждым днем. Но Сейвори выглядел как живое ископаемое. Прошаркав к столу, он опустился в кресло.

— Похоже, наконец-то решили поумнеть?

— Вы не оставили выбора.

Сейвори усмехнулся.

Сев в кресло, Пфефферкорн достал из кармана и положил на стол листки, первый из которых нес заголовок

— Надо признать, местами ваша правка весьма дельна, — сказал Сейвори.

— Спасибо, — ответил Пфефферкорн.

— Хорошее заглавие.

— Ваша подсказка.

— Однако ж вам хватило ума ею воспользоваться.

Пфефферкорн промолчал.

— Думали, я не узнаю? — спросил Сейвори.

— Я полагал, что владею единственным экземпляром.

— С чего вдруг так решили?

— Карлотта сказала, он никому не показывал незаконченную работу.

— Скажем так: ей не показывал.

Пфефферкорн промолчал.

— А вы, значит, пошли дальше и сперли мой заголовок? Будто нарочно хотели привлечь мое внимание.

Пфефферкорн пожал плечами:

— Может быть.

— Да чего уж там, просто крик о помощи. Жажда разоблачения.

— Конечно, — сказал Пфефферкорн.

— Этакая подсознательная мольба: накажите меня.

— Не исключено.

— Это по Фрейду. Но у меня своя теория. Желаете узнать? Извольте. Вам на все плевать, потому что вы ленивый, жадный и неумелый сукин сын.

Повисла тишина.

— Возможно, — сказал Пфефферкорн.

Сейвори хлопнул по столу:

— Однако правды мы не узнаем.

Пфефферкорн взглянул в упор:

— Чего вы хотите?

Сейвори хохотнул:

— Превосходно.

— Что?

— Я заключил с собой пари: вы зададите этот вопрос либо «За что вы так со мной?».

— Не понимаю, чего волынить? Назовите сумму, и я скажу, смогу ли ее осилить. Больше говорить не о чем.

— Au contraire,[9] — сказал Сейвори.

— Шпион?

— Не вполне, но так проще именовать, — ответил Сейвори.

— Бред какой-то, — сказал Пфефферкорн.

— По-вашему.

— Я знал Билла с одиннадцати лет.

— И?

— Да никакой он не шпион!

— Раз уж вы такой привереда, ладно: не шпион. Тайный агент.

— Он был писатель, — сказал Пфефферкорн. — Автор триллеров.

— Он не сочинил ни строчки, но все получил от нас. Уильям де Валле — идеальное прикрытие, над которым мы все хорошо потрудились, включая Билла. Он — главное достояние, в которое вложены тысячи человеко-часов и миллионы долларов. Вообразите наше огорчение, когда мы его лишились.

— Не понимаю, о чем вы, — сказал Пфефферкорн.

— Каждый роман о Дике Стэппе содержал зашифрованные указания агентам, внедренным на вражеские территории, где трудно использовать обычные средства связи.

— Яснее не стало.

— Код, — сказал Сейвори.

— Что?

— Шифр.

— Билл писал шифровки?

— Уже сказано, сам он ничего не писал. Писали Парни.

— Что за парни?

— С заглавной «П».

— Кто такие?

— Неважно.

— Не важные парни с заглавной буквы?

— Информацию получите по мере необходимости.

— А сейчас ее нет.

— В точку.

Наступило молчание. Пфефферкорн уставился на потолок.

— В чем дело? — спросил Сейвори.

— Ищу камеры.

— Нет никаких камер.

Пфефферкорн встал:

— Где прячутся телевизионщики?

— Сядьте.

Пфефферкорн обошел комнату.

— Ха-ха, — сказал он стенам. — Очень смешно.

— Нужно многое обсудить, Арти. Сядьте. Впрочем, как хотите. Теряем время.

— Я вам не верю.

Сейвори пожал плечами.

— Полная чушь, — сказал Пфефферкорн. — Какой в этом смысл? Секретные сообщения открытым текстом. Нелепость.

— Тем труднее их обнаружить. Ну-ка, отправьте и-мейл в Северную Корею — увидите, что получится. А первоклассный триллер проникнет куда угодно. Знайте, Билл не единственный. В нашей платежной ведомости самые популярные американские романисты. Всякое имя, оттиснутое фольгой, связано с нами.

— Но тогда… не проще ли использовать кино? — парировал обескураженный Пфефферкорн.

Вздохом Сейвори дал понять, что собеседник тугодум.

— Господи, неужели и там? — спросил Пфефферкорн.

— Вообразите, чем бы оно все обернулось, если б вы подписали контракт с киностудией. Мы сработали наперехват.

— Теперь я совсем ничего не понимаю.

— Что вам известно о Злабии? — спросил Сейвори.

Пфефферкорн рассказал.

— Не много, — сказал Сейвори.

— Что ж, казните.

— Припомните, когда вышел ваш первый роман?

— В восемьдесят третьем.

— Не тот. Другой первый.

— Около года назад.

— А не припомните ли каких-нибудь недавних событий в Злабии?

Пфефферкорн задумался.

— Покушение на этого… как его…

Сейвори усмехнулся:

— Первый приз. Для справки: «этот как его» — Верховный Президент Восточной Злабии Климент Титыч, жутко богатый и злобный психопат, который очень не любит, чтобы ему дырявили задницу.

— При чем тут моя книга?

— Давайте вспомним ключевое обстоятельство: книга не ваша. Верно?

Пфефферкорн промолчал.

— «Одним плавным движением», — сказал Сейвори.

— Что?

— «Одним плавным движением». Фраза-метка. Украденная рукопись была не закончена, и вы с ней не церемонились.

— Требовалась доводка.

— Не такая. Сколько «одних плавных движений» вы удалили?

— Клише, — сказал Пфефферкорн. — Бессмысленное.

— Нет, вы прикиньте. Сколько?

Пфефферкорн не ответил.

— Двадцать одно, — сказал Сейвори. — Три оставили. То есть уничтожили семь восьмых кода. Превратили его в шифровальный швейцарский сыр. Одному богу известно, как агенты сумели что-то прочесть. Однако сумели. Бац! — и президент Восточной Злабии в реанимации. Поначалу мы решили, что отметились западные злабы. Все так думали. Уже четыреста лет те и другие держат друг друга за глотку. Но потом один наш «крот» прислал шифровку о провале операции. Мы всполошились. Какая операция? Мы ничего не планировали. Вскоре выяснилось, о чем речь. Но мы не могли понять, как был отдан приказ. До вашего вмешательства в украденной рукописи не было ни слова о ликвидации Титыча. Всего лишь обычные указания по сбору разведданных. Причем в Западной Злабии. Больше того, книга не могла увидеть свет, ибо после смерти Билла мы приказали уничтожить все его файлы. — Сейвори задумчиво потеребил губу. — Хотя можно сказать, что ваша правка уничтожила текст. Ни то ни се. Рукопись избежала резака, но попала к вам, и мы получили орду взбешенных засранцев, то бишь восточных злабов. Дело в том, что Титыч, хоть безжалостный тиран, тот еще популист. Рожден в нищете, «свой в доску» и прочая мура. Для нас он заурядный постсоветский диктатор. Но для крестьянина, в крытой соломой хибаре обитающего вместе с выводком из шести-восьми дистрофичных недоумков, у которых на всех десять, хорошо двенадцать, зубов, он Джек, мать его, Кеннеди. Постарайтесь понять злабов. Им обидно.

— Я подстрелил президента Восточной Злабии, — сказал Пфефферкорн.

— Сила печатного слова и все такое. Сейчас главное — остановить кровопролитие. — Сейвори встал. — Вот тут ваш выход.

— Как это? — насторожился Пфефферкорн.

Волоча ноги, старик подошел к шкафу и стал выдвигать ящики:

— Нужно кем-то заполнить вакансию, открывшуюся после Билла. Учитывая вашу расторопность… куда ж я ее, зараза… в создании превосходного бренда… ага, вот она!

Он достал толстую рукопись, перехваченную резинками, и бросил ее на стол.

— Осалил! — сказал Сейвори. — Вам водить.

Титул гласил: «Кровавая ночь».

— Дальнейшее развитие темы, начатой в «Кровавых глазах», — сказал Сейвори. — Кроме того, весьма интересная эволюция героя, воистину поэтические описания природы. Убойные постельные сцены. Парни по праву гордятся своей работой.

— Это гнусно, — сказал Пфефферкорн.

— Будет вам корчить цацу.

— Это шантаж.

— Есть такое слово, «сотрудничество».

— Какое сотрудничество, если нет выбора.

— Выбор всегда есть, — сказал Сейвори. — Однако за каким чертом отказываться? Нет, можете, конечно, но тогда кранты вашим публикациям. Открою маленький секрет, Арти: вы бездарь. Я прочел вашу первую книгу. Шлак. А вот еще секрет: я читал ваши интервью. Наведался в ваше новое жилище. Увидел достаточно, чтобы понять: вам нравится положение известного автора. Само собой. Ваша новая жизнь гораздо приятнее старой. Нужно быть дураком, чтобы от нее отказаться. И ради чего? Вам предлагают сделать то, что вы уже делали. Я даю вам шанс спасти репутацию, послужить стране и поднакопить на безбедную старость. Невообразимо выгодная сделка. Другой бы вылизал мне задницу.

Пфефферкорн молчал.

— Можете отказаться. Встать и уйти. Но тогда не обессудьте. Бог с ним, что добавите мне мороки. Дело не в том. Вас жалко. Вы меня понимаете, правда? Я вас разоблачу. Придется. По справедливости. Вот уж будет пиршество для прессы, а? Только представьте: смешают с грязью вас, вашего агента, издателя и ваших близких. Провоняет всякий в радиусе пятидесяти миль от вас.

— Тогда и я вас разоблачу.

Сейвори ухмыльнулся:

— Валяйте. Так вам и поверят.

Наступило долгое молчание.

— Карлотта знает? — спросил Пфефферкорн.

— В полном неведении.

— Пусть и не знает.

— Конечно, если сами не расскажете.

Вновь повисла тишина.

— Что произошло с Биллом?

— Богом клянусь, несчастный случай на воде, — сказал Сейвори.

Молчание.

— Фраза-метка — «Поспеши, у нас мало времени». Усвоили? Окажите любезность, не трогайте ее. А лучше не лезьте в текст вообще. И так хорошо. Уймите желание метить свою территорию, и все будет чудесно. — Сейвори встал и протянул ладонь: — По рукам?

— Я в восторге, — сказал литагент.

— Спасибо.

— Если честно, меня аж в пот бросило от той муры насчет… Но сейчас главное осознать, что мы заполучили самородок. Чистейший. Высшей пробы самородок.

— Спасибо.

— Эволюция героя — ваш конек. А дочь… простите, у меня скверная память на имена…

— Франческа.

— Да, Франческа. Потрясающий персонаж. Сцена, где она крадет рубин из бабушкиного ожерелья и подменяет его стекляшкой из сломанного медальона, который покойной матушке подарил ее любовник, предшественник Шагрина, — это что-то! До чего же ловко: упомянули прежнего любовника и тотчас бросили намек, что Шагрин причастен к его смерти… Ей-богу, нет слов.

— Благодарю.

— Так исподволь, слой за слоем… И заголовок отменный.

— Признателен.

— Лады. Если вы готовы, нынче же вышлю текст издателю и запускаю круговерть.

— Я готов.

— Великолепно. Как говорят на чертовом колесе: ну вот и поехали!

«Кровавая ночь» получила безоговорочное одобрение издателя, решившего поспеть с ней к сезону пляжного чтива. Ускоренному выпуску способствовало то обстоятельство, что рукопись почти не требовала правки. За исключением горстки опечаток, выловленных корректором, текст, по словам редактора, был «на редкость идеальный». Сейвори заранее уведомил об опечатках. «Будет подозрительно, если окажется, что нечего исправлять», — сказал он. По мнению Пфефферкорна, вся ситуация, независимо от опечаток, выглядела чрезвычайно подозрительной, однако сложная издательская машина уже набрала полный ход, и никто бы не осмелился вставлять ей палки в колеса, интересуясь, почему вдруг книга оказалась так хороша.

Ожидая ее выхода, Пфефферкорн чувствовал странное удовлетворение. Конечно, не о таком романе он мечтал, но все же книга не полное фуфло, и в ее основе, на которой «Парни Сейвори» выстроили жизнь Гарри Шагрина, была его скромная лепта. Шагрину придумали хобби — «полноконтактный скрэббл». Значительно разрослась роль дочери героя, в первом романе лишь упомянутой. (Стэппа-младшего Пфефферкорн превратил в дочь Шагрина.) Образ Франчески, некогда математического вундеркинда, ныне наркоманки-домушницы с золотым сердцем, в котором нехватка отцовской любви пробила зияющую брешь, взывал к состраданию, а финальная сцена (Шагрин тащит дочь в приемный покой скорой помощи) прямо-таки вышибала слезу. На этих страницах у самого Пфефферкорна першило в горле. Понятное дело, автор всегда сопереживает своим героям. Но здесь ключевое слово «своим». Эти персонажи принадлежали Пфефферкорну не больше, чем Биллу его герои. Подобно Дику Стэппу и Гарри Шагрину, он не мог позволить чувствам возобладать над разумом. Он выполнял задание. Следовал долгу.

Правда, он не ведал, в чем состоит его задание, а исполнение долга — отправить рукопись и почивать, не вмешиваясь в ход событий, — неожиданно оказалось весьма тяжким делом. Вопреки всему, вот-вот произойдет нечто, что уже давно он считал невозможным: выйдет в свет его книга, которая изменит мир. Значительно. Или чуть-чуть. Может статься, эти перемены будут к лучшему, в смысле политики или морали. Или нет. Мука неведения усугублялась сознанием, что он продал душу. Подобные терзания удивляли его самого. Пфефферкорн никогда не увлекался общественной деятельностью. Даже его студенческое бунтарство было жестом скорее художественным, нежели политическим. Кроме того, он полагал — видимо, ошибочно, — что задешево продал душу еще вместе с украденной рукописью. Дабы унять беспокойство, Пфефферкорн мысленно перечислял блага, полученные от сделки с Сейвори. Агент, редактор и издатель больше не дышат в затылок. Появилась возможность купить дочери желанный дом. Уже немало, правда? И потом, цели его миссии не обязательно зловредны. Он же их не знает. Но совесть не умолкала. Неумолимо приближался день выхода книги, и Пфефферкорн уже задыхался от собственного бессилия.

Он отправился к Сейвори.

— Я хочу знать суть шифровки.

— Это неважно.

— Для меня важно.

— Привыкайте жить в неопределенности, — сказал Сейвори.

— Речь о злабах? Хоть это скажите.

— Билл не задавал вопросов. Будет лучше, если последуете его примеру.

— Я не Билл.

— Вас мучают сомнения, — сказал Сейвори. — Это нормально. Просто напоминайте себе, что власти всегда на страже ваших интересов.

— Не верю.

— Ох уж эти сраные баламуты с их этической призмой. Думаете, мы бы одолели фашизм, если б боялись ранить чьи-нибудь чувства? Ступайте домой, Арти. Купите себе часы.

Пфефферкорн не купил часы. Вместо этого он засел в университетской библиотеке, где с помощью услужливого студента (от сотенной купюры ставшего еще дружелюбнее) сделал ксерокопии первых страниц всех центральных газет — номеров, которые выходили в ближайшие две недели после публикации романов о Дике Стэппе. Набралось больше тысячи страниц, и всю ночь он выписывал заголовки в таблицу, разграфленную по темам. Опасения подтвердились: с конца семидесятых годов романы Уильяма де Валле предвосхищали всякий вираж в политической жизни Злабии. В отдельных случаях временная связь между публикацией и переворотом или бунтом не прослеживалась, из чего напрашивался вывод о шпионских играх, известных лишь узкому кругу посвященных. Пфефферкорн закрыл блокнот. Сердце его колотилось: выходит, он беспечно играет судьбами людей, чью страну даже не отыщет на карте.

Он взглянул на часы. Половина девятого утра. Пфефферкорн выскочил на улицу и поймал такси.

По дороге обдумал свою речь. Он скажет: я выхожу из игры. Или так: будет с меня вашей грязи. Конечно, Сейвори начнет уговаривать, потом перейдет к угрозам. Надо быть стойким. Делайте что угодно, скажет он, я не желаю быть слепым орудием. Нет, лучше так: я вам не игрушка.

Пфефферкорн зашел в лифт и нажал кнопку последнего этажа. Послушайте, я вам не игрушка, начнет он. Нет, не так. Эй, вы! Вот так хорошо — сразу ясно, кто главный. Пфефферкорн прикинул варианты обращения по имени и без него. Имя пригвождает к стене, не давая возможности ускользнуть. Но оно же индивидуализирует, а сейчас важно, чтобы старик почувствовал свою ничтожность. Эй, вы! — слышен отрывистый ритм выстрела. Знайте, Сейвори! — похоже на свист шпаги, рассекающей воздух. Пфефферкорн еще не выбрал вариант, но лифт прозвонил и раскрыл двери. Пфефферкорн решительно шагнул в коридор, постучал в номер. Никто не ответил. Он снова постучал, еще требовательнее. Тишина. Пфефферкорн повернул ручку. Дверь открылась.

— Эй, вы!

Пфефферкорн перешагнул порог и замер. Он увидел лишь голые стены.

Пфефферкорн позвонил литагенту:

— Надо придержать выход книги.

Агент засмеялся.

— Я серьезно. Нельзя выпускать ее в таком виде. Слишком много недочетов.

— О чем вы? Превосходная книга. Все так говорят.

— Я…

— Вы сами это говорили.

— Нужно кое-что переделать.

— Понимаю, вы весь на нервах, однако…

— Дело не в нервах! — заорал Пфефферкорн.

— Полегче.

— Извините. Послушайте. Вот что: прошу вас, позвоните, пусть придержат на месяц, чтобы я сделал правку.

— Вы же понимаете, что это невозможно.

— Сможете. Надо.

— Вы сами-то себя слышите? Бред какой-то.

— Ладно. Я сам позвоню.

— Стоп, стоп, стоп! Не делайте этого.

— Сделаю, раз вы не хотите.

— Да что происходит?

— Потом перезвоните мне. — Пфефферкорн повесил трубку.

Через сорок пять минут раздался звонок.

— Сказали? — спросил Пфефферкорн.

— Сказал.

— Ну?

— Отказ.

Пфефферкорн шумно задышал.

— Первый тираж в четыреста тысяч уже отгружен, — сказал агент. — Неужто думаете, его притормозят?

Пфефферкорн молчал.

— Я понимаю ваше состояние…

— Нет, не понимаете, — сказал Пфефферкорн.

— Понимаю. Не раз видел подобное.

— Не видели.

— Видел. Много раз. Ничего странного. Обычная реакция на стресс. Ведь на вас рассчитывают, ставки высоки. Все понятно. Уж я-то знаю. Груз ответственности. Но дело сделано. Вы написали потрясающую книгу. Свою работу исполнили. Теперь не мешайте другим делать свою.

Всю следующую ночь Пфефферкорн перечитывал роман, загибая уголки страниц в тех местах, где из-за нехватки времени герой спешит. Работая в бешеном темпе — тикали часы, — он насчитал девятнадцать меток. Потом выписал абзацы, окружавшие секретную фразу, и постарался отыскать шаблон. Дурью маюсь, подумал он. Тут нужен ключ или как его там. И навык. В Интернете Пфефферкорн почитал о взломе кодов. Из предложенных способов ни один не сработал, хотя вдруг оказалось, что в инструкции к его стиральной машине зашифрованы начальные реплики «В ожидании Годо».

Подступило отчаяние.

— Бедный Артур.

Пфефферкорн тотчас понял, что напрасно позвонил Карлотте. Он искал утешения, но как его получишь, если нельзя сказать правду? Сочувствие Карлотты лишь корябало душу.

— Накануне выхода книги Билл тоже не находил себе места. Будто надвигалось что-то ужасное.

Пфефферкорн молчал.

— Вы с ним похожи, — сказала Карлотта.

— Считаешь?

— В чем-то — да.

— Я хорош в постели?

— Что за вопрос?

— И все же?

— Конечно. Ты чудный.

— Только слегка проржавел.

— Да? Я не заметила.

— Не хуже Билла?

— Артур. Не надо.

— Никаких обид, если он лучше. Вполне естественно. Он имел больше времени узнать твои предпочтения.

— Мое предпочтение.

— Скажи честно. Я переживу.

— Не стану отвечать на дурацкий вопрос.

— Да нет, уже ответила.

— Ничего подобного. Просто отказалась отвечать на глупый вопрос.

Наступило молчание.

— Извини, — сказал Пфефферкорн. — Перенапрягся.

— Понимаю. Я уверена, книгу ждет оглушительный успех.

Именно этого он и боялся. Как же Билл-то выдерживал? Наверное, раз от разу оно легче? К тому же в хитросплетении событий его роль относительно невелика и оттого простительна. Ведь он не нажимает кнопку, не спускает курок. Всего лишь издает книгу.

— Ждешь не дождешься творческих встреч? — спросила Карлотта.

— Не терпится увидеть тебя, — сказал он.

— Я приведу с собой огромную толпу. Пфефферкорн вздрогнул.

Карлотте надо быть подальше от всего, что связано с книгой. Чтоб не замараться.

— Кажется, тем вечером у тебя танцы?

— Отменила.

— Зря, — сказал он.

— Глупости. Потанцевать я могу когда угодно.

— Тебе ж это в радость.

— Лучше увижусь с тобой.

— Знаешь, при тебе я стану нервничать.

— Ой, перестань.

— Правда, — сказал он. — Не приходи.

Вышло грубо, и он поспешно добавил:

— Прости. Ей-богу, начну запинаться.

— Ну да, оно нам надо?

— Пожалуйста, не заводись.

Карлотта вздохнула:

— Ладно, извини.

— Проехали. Увидимся после выступления. Выбери какое-нибудь уютное местечко. Сделай для меня, хорошо?

— Конечно.

— Спасибо.

— Легкой дороги.

— Спасибо.

— Артур… — Она помолчала. — Я тебя люблю.

— И я тебя.

Пфефферкорн повесил трубку и заходил по квартире. Одиннадцать вечера. Через десять часов откроются книжные магазины и «Кровавая ночь» вырвется в мир. Днем раздача автографов, вечером в половине восьмого первая публичная читка. А потом запрягайся на три недели. Отдохнуть бы. Но заснуть не удастся, сегодня уж точно. Пфефферкорн включил телевизор. Через полминуты специального репортажа о кризисной ситуации в Злабии выключил и вновь зашагал по квартире.

Пфефферкорн старательно избегал всяких намеков о связи его новой реальности с прошлым. Он запрещал себе об этом думать, боясь того, куда заведут подобные мысли. Грани его личности сформировались в противодействии Биллу. Он считал себя писателем, не пожелавшим жертвовать искусством в угоду материальным благам, — этакий анти-Билл. Но какой смыл противостоять тому, чего не существовало? Было бы убийственно осознать, что всю жизнь тягался с призраком.

Если вдуматься, стоила ли игра свеч? Каков итог? В творчестве ничем особым он себя не проявил. Чем уж он так отличен от Билла, если отбросить его ослиное упорство в том, что они с ним разнились? Что было бы, если б не Билла, а его завербовали в секретную агентуру? Что, он женился бы на Карлотте? А дочь бы родилась? Сейчас был бы жив вообще? Ткань мироздания безнадежно расползалась, и сквозь дыры проглядывали иные миры, одни манящие, другие неописуемо кошмарные.

На верхней полке шкафа стояла коробка со старыми фотографиями, разобрать которые не доходили руки. В отчаянном стремлении отыскать свидетельство своей самости Пфефферкорн вывалил снимки на пол. Присел на корточки и взял черно-белую фотографию: редакция университетского литературного журнала, он, совсем юный, сгорбился за столом. Над головой его табличка:

— хохма Билла, увековечившая его командный стиль руководства. «С чего я взял, что одарен творческой природой?» — думал Пфефферкорн. Мать даже школу не закончила. Отец в жизни не прочел ничего мудренее программы гонок. Да и сам он не отличался усердием в учебе, предпочитая послушать радиотрансляцию бейсбольного матча иль свистнуть сигаретку из кармана отцовского пиджака. Когда случилось превращение? Как стал он тем, кем стал? Прежде он думал, что знает ответ, но теперь все смешалось. Пфефферкорн взял другую фотографию, на которой он целовал дочь в губы. Да нет, это не дочь. Покойная жена. Сейчас их раздражающее сходство граничило с порнографией. Он поспешно перевернул снимок картинкой вниз, медля брать следующий — почти на всех бывшая жена. Что из прожитого хотел бы он вернуть? Вспомнился день, когда по телефону жена сообщила, что умирает. Хочу ее увидеть, сказала она. Странное желание, если учесть, что семилетняя дочь три года не видела матери. Приводить девочку в палату, где все эти трубки и запахи… Но отказать нельзя. Мать есть мать. Дочь не захотела идти, и жена по телефону устроила скандал. Ты настраиваешь ее против меня! Увещевать было бесполезно. Через месяц ее не стало.

Пфефферкорн взял следующее фото.

С Биллом на Пьяцца-Навона, их тени горбаты от больших рюкзаков. Летом после выпуска колесили по Европе. Тогда сезонный железнодорожный билет стоил восемьдесят пять долларов. Все разъезды и перелеты Билл оплачивал из денег, полученных от деда с бабкой в подарок на окончание университета. Пфефферкорн говорил, что вернет долг. Но так и не вернул. Интересно, от кого был тот «подарок на окончание»? От стариков? Или Парней? Уже тогда Билл на них работал? Теперь не узнаешь. Сомнения выхолащивали его воспоминания. Припомнилось общежитие в Берлине (тогда Западном Берлине). В два часа ночи сквозь сон он услышал, что Билл выходит из комнаты. Утром друг сослался на бессонницу. Вышел прогуляться. Пфефферкорн вспомнил — и усомнился. Именно в Берлине. Приятные воспоминания о городе угасли. Пфефферкорн согнулся пополам, точно от желудочных колик. Стало больно дышать. Он встал на четвереньки и взял другую фотографию. Школьный бал. Кружевные манжеты, бирюзовые смокинги, разгоряченные счастливые лица. И вновь он усомнился. Во всем. Воспоминания лопались. Он взял очередной снимок — тот же эффект. Другой — то же самое. По крохам жизнь исчезала. Попугай-матерщинник, живший в их комнате. Зеленый «камаро» Билла. Байдарочный поход с юными женами. Билл держит на руках его новорожденную дочку. Пфефферкорн понимал, что надо остановиться. Он себя разрушал. Но остановиться не мог. Светало. Он просмотрел всю коробку, и жизнь его лежала в руинах. Пфефферкорн думал, что изжил горе, но теперь вновь заплакал. Он оплакивал не смерть друга, но смерть дружбы. Скорбел по другу, которого никогда не имел.

Турне с «Кровавой ночью» было несравнимо шикарнее поездки с «Кровавыми глазами». Больше городов. Перелеты первым классом. Роскошные отели. В одном поднесли цветы, фрукты и копию романа в четверть натуральной величины, выполненную в шоколаде и сахарной глазури. Пфефферкорн сфотографировал ее на мобильник.

Неизменными остались только эскортессы — милые, симпатичные дамы от тридцати пяти до шестидесяти, заядлые книгочеи. В аэропорту эскортесса поджидала Пфефферкорна у выдачи багажа, держа в руках опознавательный знак — его роман. Улыбки, радость от встречи. Затем круиз по местным книжным магазинам и раздача автографов. За обедом дама ахала над свадебными фото дочери Пфефферкорна. Потом второй автографический раунд, а затем двухчасовой перерыв, дабы гость принял душ и побрился. Вечером эскортесса везла его на читку, а утром прибывала ни свет ни заря, чтобы сопроводить в аэропорт. Пфефферкорн был признателен этим женщинам, оживлявшим утомительную рутину.

Аншлаг на каждой читке внушал определенный оптимизм. Издатели стенали, что читающей публики все меньше и она неудержимо стареет. Через пару лет, предрекали они, книжный рынок исчезнет. Однако встречи с разношерстными поклонниками убеждали, что дела не так уж плохи.

Пфефферкорн отвечал на вопросы.

— Что вдохновило на роман?

Да как-то все само собой получилось, говорил Пфефферкорн.

— Наверное, перелопачиваете гору материалов?

Стараюсь в них не зарываться, отвечал Пфефферкорн.

— Что ждет Гарри Шагрина?

Пусть это будет сюрпризом, говорил Пфефферкорн.

В отель он возвращался без сил. Заказывал ужин в номер и облачался в халат, собираясь с духом для самого мучительного за день — чтения газет.

Бостон, Провиденс, Майами, Вашингтон, Шарлотт, Чикаго, Милуоки, Миннеаполис, Сент-Луис, Канзас и Альбукерке обошлись без несчастий. «Может, ошибся? — думал Пфефферкорн. — Может, я не в ответе за Злабию?» Перелет в Денвер. По телефону дочь сообщила, что получен столовый гарнитур. Сказала спасибо и посетовала, что подушки для будуара, изготовленные по спецзаказу, вышли дороже, чем она рассчитывала. Пфефферкорн обещал оплатить разницу своей кредиткой. Дочь вновь поблагодарила и просила беречься напастей. «Так это я и есть, — бормотал Пфефферкорн, водя пальцем по колонке „Международные новости короткой строкой“. — Мистер Напасть». Перелет в Феникс. Хозяйка специализированного магазина детективов, прелестная насмешница, повела гостя в полинезийский ресторан. Всю трапезу Пфефферкорн угрюмо безмолвствовал и смотрел мимо спутницы, потягивавшей коктейль «маи-таи». Телевизор над барной стойкой был настроен на кабельный новостной канал. Пфефферкорн ждал, что вот-вот появится титр «ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ». Перелет в Хьюстон. Владелец независимой книжной лавки преподнес свою кружку с логотипом и руководство, которое он считал «поганейшей, но лучшей книжкой года». Называлось оно «Чадо-Гами: 99 потешных фигур, какие можно сложить из вашего младенца». Пфефферкорн запихнул презент в сумку, намереваясь глянуть на пути в Сиэтл, но так и не раскрыл. Всю дорогу штудировал три газеты. Он выискивал статьи уже не только о Злабии. Всякая плохая новость таила в себе обвинение. В Индии прорвало плотину, шестьдесят тысяч человек остались без крова. Его рук дело? Ближний Восток искрил и содрогался. Из-за него? В Южной Америке мятежники подступали к столице, в Африке ежечасно умирали миллионы безымянных людей, — возможно, все это устроил он. Потом его осенило, что он наделяет себя неоправданно большой властью (и ответственностью). Кем он себя возомнил? Он не Дик Стэпп. И не Гарри Шагрин. Он лакей, он пешка, отчего соучастие его становится еще гаже. Перелет в Портленд. Эскортесса повела его в лучшую городскую кондитерскую. Он винил себя во всякой катастрофе, случившейся за девятнадцать дней тура. Но знать не дано. Возможно, событие, чем бы оно ни было, уже произошло. Либо случится через месяц, год, два или десять лет. Перелет в Сан-Франциско. Хозяин книжного магазина — милый старик, поклонник оперы. Шел теплый летний дождь, в магазине пахло башмачной кожей. Неряшливый парень в кудлатой бороде посоветовал внедрять в романы марксистские идеи. Пфефферкорн вернулся в отель. В одиночестве поужинал. Затем поднялся к себе, надел халат и растянулся на кровати. Изучил ламинированный список телеканалов. Уйма новостных программ. Включил телевизор и под трансляцию бейсбольного матча заснул.

Погиб премьер-министр Западной Злабии Драгомир Жулк. По дороге на службу он был убит снайперской пулей. Одни аналитики считали это воздаянием за покушение на Климента Титыча, другие винили в убийстве группировку отколовшуюся от партии Жулка. В своем коммюнике сама отколовшаяся фракция возложила ответственность на американцев. Госсекретарь США не снизошел до оправданий, но лишь вновь выразил поддержку Восточной Злабии («нашему давнему историческому союзнику») и предостерег обе стороны от применения силы, которое могло бы стать поводом для интервенции. Русские выступили с заявлением, осуждающим «подобные акты террористической агрессии». Шведы учредили комиссию по расследованию фактов инцидента. Китайцы воспользовались суматохой и казнили заключенного диссидента. Выдающийся французский мыслитель написал, что вся ситуация «бесспорно являет собой наглядный пример реакционной политики, применяемой в реальной политике государственного управления в эпоху постструктурализма». Событие стало главной новостью дня.

Пфефферкорн совершенно издергался. Он еле успевал отслеживать пасы всех игроков. К несчастью, — или к счастью, он еще не решил — никто не докопался до истины: Драгомира Жулка убил триллер, именно в тот день занявший верхнюю строчку в списке бестселлеров.

— Доброе утро, — сказала эскортесса. — Кофе?

Пфефферкорн благодарно принял стакан и забрался в дожидавшуюся его машину.

Часом позже в зале ожидания первого класса он читал некрологи, разглядывая зернистую фотографию человека, которого убил. Лысый, сухопарый, темные глазки за толстыми стеклами очков в металлической оправе. Инженер по профессии, Драгомир Ильюх Жулк получил образование в Москве и, вернувшись на родину, участвовал в строительстве местной атомной электростанции. После аварии этот самый маленький в мире реактор был законсервирован. Взбираясь по партийной лестнице, Жулк курировал ядерные исследования, науку, был заместителем премьер-министра, а потом одиннадцать лет сам возглавлял правительственный кабинет. Непоколебимый партийный идеолог, падение Берлинской стены он считал свидетельством того, что русские оказались недостойными наследниками марксистско-ленинского учения. Самой большой его слабостью (если слово уместно) была злабская поэзия. В отличие от премьер-министра Восточной Злабии, Жулк вел аскетический образ жизни и отказался от многочисленной охраны, что на поверку ему дорого обошлось. Первым браком был женат на учительнице, но овдовел. После пяти лет вдовства женился на своей экономке. Детей не имел.

Объявили рейс на Лос-Анджелес. Шагая на посадку, Пфефферкорн бросил газету в урну.

К вящей радости Пфефферкорна, в Лос-Анджелесе читка оказалась малолюдной — он хотел как можно скорее покончить с выступлением. Эскортесса отвезла его в ресторан, выбранный Карлоттой. Пфефферкорн сразу прошел к бару и заказал крепкую выпивку. Телевизор показывал злабскую военную хронику. Маршировали войска, ползли танкетки. В углу кадра комментатор пояснял, что Восточную и Западную Злабию разделяет лишь восьмидюймовый бетонный бордюр, возведенный посредине Гьёзного бульвара.

— Следует помнить, — напористо вещал комментатор, — что в той или иной форме конфликт полыхает уже более четырехсот лет. С этнической точки зрения злабы единая нация.

Титр представил его как Дж. Стэнли Хёрвица, доктора наук, автора «Краткой истории злабского конфликта». Казалось, он наконец дождался своего звездного часа и теперь упивается бойней. Ведущий пытался его оборвать, но Хёрвиц стал декламировать длиннющий кусок из какой-то малоизвестной злабской поэмы, которая, судя по всему, и стала причиной раздора. Пфефферкорн попросил переключить канал. Бармен нашел бейсбольный матч. В конце иннинга Пфефферкорн глянул на часы. Карлотта опаздывала уже на полчаса, что даже для нее было слишком. Оставив пиджак на барном стуле, Пфефферкорн вышел на улицу. Домашний телефон Карлотты не отвечал. Мобильник переключался на голосовую почту. Пфефферкорн вернулся в бар и заказал третью порцию, которую постарался максимально растянуть. Потом снова позвонил. Опять никто не ответил. Он ждал уже больше часа. Оплатив счет, Пфефферкорн извинился перед метрдотелем и попросил вызвать такси.

Ворота подъездной аллеи к особняку де Валле были открыты. Раньше такого не случалось. Пфефферкорн накренился вперед, подбоченился и стал взбираться по косогору. Крутому. Пфефферкорн вспотел и запыхался. Зачем он отпустил такси, сказав, что дальше пройдет пешком? Может, подсознательно тянул время? Может, уже понял, что его ждет, и не хотел этого знать? Он забирался все выше, уличный шум угас. Деревья, живые изгороди, ворота и глухой оштукатуренный забор исправно охраняли уединенность и покой особняка. Но выполняли и другую задачу. Никто во вселенной не услышал бы крика из дома.

Вторые ворота тоже были открыты.

Последнюю сотню ярдов Пфефферкорн пробежал и на вершине холма кинулся к распахнутой парадной двери. Влетел в вестибюль и окликнул Карлотту. Где-то в глубине дома исступленно выла собака. Оскальзываясь на натертом паркете, Пфефферкорн ринулся в коридор. Раз-другой не туда свернул. Вернулся. Потом вместо Карлотты позвал Боткина, надеясь сориентироваться. В ответ вой стал надрывнее, но не ближе. Заглядывая во все комнаты, Пфефферкорн с лету затормозил перед танцзалом. Услышал неистовый скрежет когтей по двери. Распахнул обе створки. Скуля, пес пулей выскочил вон. Пфефферкорн замер на пороге: посреди зала в глянцевой кровавой луже бесформенным кулем лежал человек.

— Как вы познакомились с убитым?

— Он танцевальный партнер Карлотты.

— Что за танцы?

— Это важно?

— Тут мы решаем, что важно, Пфефферкорн.

— Отвечайте на вопрос, Пфефферкорн.

— Танго.

— Весьма чувственный танец, а?

— Пожалуй.

— Как давно вы знакомы с миссис де Валле?

— Мы старые друзья.

— Друзья?

— С недавних пор больше чем друзья.

— Излишняя деталь.

— СМИ, Пфефферкорн, СМИ.[10]

— Вы же спросили.

— Что можете сказать об убитом?

— В каком смысле?

— Вас связывали тесные отношения?

— Мы не братались.

— Стремное словцо, Пфефферкорн.

— Хорош придуряться, Пфефферкорн.

— Я не придуряюсь.

— Значит, не «братались».

— Нет.

— Он вам нравился?

— Да вроде ничего.

— Вроде?

— Что я должен сказать? Он служил у Карлотты.

— Не врите нам, Пфефферкорн.

— Мы учуем вранье.

— Я не лгу.

— Странно, что ваша больше чем подруга исполняет чувственные танцы с кем-то другим.

— Мне — нет.

— Сегодня выпивали, Пфефферкорн?

— Да, в баре.

— Что пили?

— Бурбон.

— Какой именно?

— Не помню.

— Значит, вам все равно, какой бурбон?

— Я редко пью. Просто спросил бурбон.

— Редко пьете, но спросили именно бурбон?

— Хотелось спиртного.

— Вот как?

— Да.

— Вас что-то тревожило?

— Вы нервничали?

— Чувствовали вину?

— Не хотите поделиться?

— Говорите, Пфефферкорн. Мы за вас.

— Мы вам поможем. Доверьтесь нам.

Молчание.

— Значит, вот так вот, да?

— Я стараюсь утолить ваш интерес.

— Вас ни о чем не спрашивают.

— Оттого и молчу.

— Вы всегда такой борзый, Пфефферкорн?

— Извините.

— За что?

— За борзость.

— Еще в чем-нибудь раскаиваетесь, Пфефферкорн?

— Что-то не дает вам покоя?

— Мучает совесть?

— Не желаете поделиться?

— Я готов ответить на любой вопрос.

— Хватит молоть вздор, Пфефферкорн. Где Карлотта де Валле?

— Я уже сказал: не знаю. Искал ее, а нашел… то самое.

— Уж поведайте, что именно.

— Жуть…

— Вот как?

— Конечно.

— И вы тут ни при чем?

— Что? Нет.

— Экий вы недотрога. Я только спросил.

— Что, я выгляжу способным на такое?

— А кто способен на такое?

— Кто явно не в себе.

— С чего так решили?

— А что, вы считаете это нормальным?

— Где Карлотта де Валле?

— Не знаю.

— Давайте-ка прервемся, а вы подумайте.

Один в допросной, Пфефферкорн крепко зажмурился, отгоняя видение изуродованного трупа Хесуса Марии де Ланчбокса. Подумал, что теперь вряд ли когда закажет ригатони. Он еще не очухался, как вернулись детективы — Канола, улыбчивый негр в бабьих солнцезащитных очках, и Сокдолагер, небритый белый. Благодаря огромному брюху рубашка его была без единой морщины.

— Ладушки-оладушки, — сказал Канола. — Начнем по новой.

Они задают одни и те же вопросы, чтобы на чем-нибудь подловить, смекнул Пфефферкорн. В пятый раз он пересказал события вечера. Вновь поведал о тревоге, вспыхнувшей при виде открытых ворот, и душераздирающем собачьем вое.

— Славная байка, — похвалил Канола. — Не зря вы писатель.

— Это не байка.

— Он же не назвал вас вруном, — сказал Сокдолагер.

— Отдаю должное вашему умению закрутить сюжет, — сказал Канола.

Пфефферкорн вытерпел многочасовой допрос, но затем потребовал адвоката.

— Зачем вам адвокат?

— Я арестован?

Детективы переглянулись.

— Если нет, — сказал Пфефферкорн, — я, пожалуй, пойду.

— Хорошо, — покладисто кивнул Канола и встал.

Встал Сокдолагер.

Встал Пфефферкорн.

— Артур Пфефферкорн, вы арестованы, — сказал Сокдолагер.

Пфефферкорн был уверен, что дикое недоразумение вскоре разъяснится, и, не желая пугать дочь, право на звонок использовал для связи с литагентом, но тот не ответил. После процедуры оформления его препроводили в камеру, где уже сидел молодой истатуированный уголовник.

— А как же мой звонок? — спросил Пфефферкорн.

— С меня какой спрос, — сказал конвоир.

— Но…

Дверь захлопнулась.

Пфефферкорн растерянно замер.

— Не дергайся, кореш, — сказал бандит. — Привыкай.

Не глядя на сокамерника, Пфефферкорн забрался на верхнюю шконку. Он где-то слышал, что в тюрьме на соседей лучше не пялиться. Могут неверно истолковать. Улегшись, Пфефферкорн стал размышлять. Утром предъявят обвинение. А сейчас-то что? Упекли, точно заурядного уголовника. А как же залог? Или подписка? Выход на волю за примерное поведение? Черт его знает, как оно все действует. Сидеть не приходилось. Ну да. Ведь он законопослушный гражданин. Пфефферкорн возмущенно поерзал. Потом пришла мысль о Карлотте, и злость сменилась мучительной тревогой. Кто знает, что с ней случилось. Если копы решили, что его арестом раскрыли дело, они подвергают ее смертельной опасности… А вдруг ее уже нет в живых? Время ускользало. Пфефферкорн застонал. Казалось, его по горло закопали в песок.

— Уймись, кореш.

Пфефферкорн стиснул кулаки и затих.

Вскоре заныла сирена.

— На шамовку, — сказал уголовник.

В столовой звенело адское эхо голосов и грохота посуды. Пфефферкорн взял поднос и понуро сел в сторонке, скрестив руки на груди. Во что бы то ни стало надо позвонить.

— Не оголодал, что ли?

Сердце Пфефферкорна противно екнуло, когда сокамерник сел напротив.

— Чего накосячил-то?

Пфефферкорн скривился.

— Ничего.

— Ишь ты?

— Нет.

— А чего ж тебя сюда?

— Обвиняют в преступлении, которого я не совершал, — сказал Пфефферкорн.

Бандит заржал:

— Во совпадение! Меня тоже.

Он согнул руку в локте, отчего Дева Мария на его плече похотливо качнула бедрами. Под горлом его дугой шла надпись готическими буквами:

— Чего-то углядел, кореш? — спросил уголовник.

Пфефферкорн отвел взгляд.

— Нет.

Столовка гудела и громыхала.

— Смысл-то сечешь? — спросил бандит.

Пфефферкорн кивнул.

— Ну тогда ладно. — Уголовник встал. — Жри давай.

— Пфефферкорн, Деречо! На выход!

— Проснись и пой, кореш.

Пфефферкорн заворочался. Самочувствие кошмарное. Он почти не спал. В соседних камерах всю ночь орали и стучали, и, кроме того, его измучили картины всяких несчастий, какие могли случиться с Карлоттой. Лишь под утро его сморило. Серый свет за прутьями решетки говорил, что рассвело совсем недавно.

— Шевелись!

В коридоре Пфефферкорн и сокамерник встали лицом к стене. Надзиратели их обыскали и повели к лифту.

— Не разговаривать, — сказал конвоир, хотя никто не проронил ни слова.

Во дворе ждал фургон, чтобы ехать в суд. Арестантов приковали к сиденьям. Заурчал мотор, фургон медленно двинулся к воротам. Водитель показал бляху. Подняли шлагбаум. Фургон выехал на улицы Лос-Анджелеса.

В тревоге за Карлотту, Пфефферкорн не сразу понял, что автозак катит по шоссе. Потом все же отметил эту странность, но удивиться недостало сил. Лишь когда фургон съехал с автострады и стал взбираться по косогору, он сообразил, что пора бы уже добраться на место, и тогда к прежней тревоге добавилась иная. Определить свое местонахождение не удавалось, поскольку оконца задних дверей были замазаны черной краской, а сетка, отделявшая водителя от арестантов, мешала обзору сквозь ветровое стекло. Пфефферкорн взглянул на сокамерника. Тот был абсолютно спокоен. Это не понравилось.

— Долго еще? — спросил Пфефферкорн.

Никто не ответил.

Фургон запрыгал на ухабах. Поглядывая на соседа, Пфефферкорн попытался успокоить себя тем, что все происходящее касается их обоих, поскольку оба прикованы. Легче не стало.

Фургон остановился. Водитель вышел из кабины и открыл заднюю дверцу. Пфефферкорн зажмурился от хлынувшего солнечного света. Затем глазам предстало нечто несообразное. Дверной проем обрамлял не городскую улицу или парковку, но безлюдные холмы и пыльный проселок.

— Где мы? — спросил Пфефферкорн.

Водитель, оказавшийся женщиной, молча расковал сокамерника. Глаза еще не обвыклись, но Пфефферкорн вдруг понял, что где-то уже видел это лицо.

— Что происходит?

— Угомонись, — потирая запястья, сказал уголовник.

Блатной выговор его исчез. Бандит вылез из фургона. Дверь захлопнулась. Снаружи донеслись голоса. Весь исчесался, пожаловался бандит. Водитель что-то ответила, послышался смех. Пфефферкорн позвал на помощь, крик его бился о стенки фургона. Пфефферкорн беспомощно дернулся в наручниках.

Дверь открылась.

— Не егозите, поранитесь, — сказала женщина.

За спиной ее маячил уголовник, в руке его что-то остро сверкнуло.

В ужасе Пфефферкорн отпрянул.

— Не гоношись, — сказал бандит.

Тюремная роба его исчезла, да и весь он преобразился. Женщина тоже рассталась с полицейской формой. Спутники Пфефферкорна смотрелись молодо, точно его студенты. И тут он понял, что они и есть его студенты. Бенджамин, автор претенциозного рассказа о старении, и Гретхен из семейства роботов. Возможно, Пфефферкорна подвела память, но раньше он не подмечал татуировок и блатных замашек своего ученика. Бенджамин отдал шприц напарнице и хрустнул переплетенными пальцами, готовясь к броску.

Пфефферкорн вжался в неумолимую стенку фургона.

— Не надо.

Бенджамин заломил ему руку и обездвижил. Пфефферкорн рыпнулся. Бесполезно.

— У меня семья, — сказал он.

— Больше нет, — ответила Гретхен.

Игла вонзилась в бедро.

Номер мотеля. Пфефферкорн это понял, едва открыл глаза. Затхлый воздух и пористый потолок, перечеркнутый полосой серого света, служили достаточным подтверждением. Пфефферкорн приподнялся на локтях. Затрапезно даже для мотеля. На комоде скособочился криво привинченный телевизор. Обшарпанный палас. Жесткое покрывало с узором из китайских роз величиной в колесный колпак. Пфефферкорн гадливо вздрогнул, поняв, что нагишом лежит на синтетической ткани. Он вскочил, но от накатившей дурноты едва не упал. Оперся о стенку и сделал несколько глубоких вдохов. Отпустило.

Шагнув к окну, чуть отодвинул штору. Второй этаж, внизу парковка. В номере ни телефона, ни часов. Стены голы, ящики комода пусты. В тумбочке Гидеоновская Библия. Телевизионный провод почти под корень обрезан — лишь хвостик в четверть дюйма. В платяном шкафу ни одной вешалки. Вновь подкатила тошнота. Пфефферкорн метнулся в туалет. Рухнув на колени, исторг едкую оранжевую струю. Потом, весь в знобкой испарине, откинулся к стене и, всхлипывая, обхватил себя руками.

Зазвонил унитаз.

Пфефферкорн открыл глаза.

Звонок — набившая оскомину мелодия из тринадцати нот. Гулкий отзвук в сливном бачке придавал ей зловещий оттенок.

Проснись, сказал себе Пфефферкорн. Прекрати этот кошмар.

Ничто не изменилось.

Ну, просыпайся.

Унитаз бесперебойно звонил.

Пфефферкорн себя ущипнул. Стало больно.

Звонок смолк.

— То-то, — сказал Пфефферкорн.

Все-таки маленькая победа.

Унитаз вновь зазвонил.

Пфефферкорн отлепил телефон, скотчем прикрепленный к крышке бачка. Абонент высветился как ЛЮБОПЫТНО, КТО? Было страшно ответить, но еще страшнее — не отвечать.

— Алло, — отозвался Пфефферкорн.

— Извините, что пришлось вот так вот, — сказал мужской голос. — Но вы же понимаете.

Понимаете — что? Пфефферкорн ни черта не понимал.

— Кто вы? — заорал он. — Что происходит?

— Это не телефонный разговор. Немедленно уходите.

— Никуда я не пойду.

— Хотите жить — пойдете.

— Нечего угрожать, черт возьми!

— Никто не угрожает. Если б хотели с вами что-нибудь сделать, давно бы сделали.

— И что, я должен почувствовать облегчение?

— Речь не о ваших чувствах, — сказала трубка. — Все гораздо серьезнее.

— Что — все?

— Скоро узнаете. А сейчас уходите.

— Я же голый.

— Гляньте вверх.

Пфефферкорн глянул. Потолок состоял из пенопластовых квадратов со стороной в два фута.

— Там все, что нужно.

Пфефферкорн встал на унитаз и сдвинул одну плитку. На голову ему вывалился пластиковый пакет. Там были белые кроссовки, завернутые в новые хаки. Из одной кроссовки торчала скатанная пара белых носков, из другой — белые трусы. Завершала наряд черная рубашка поло. Пфефферкорн приложил ее к себе. Длинная, до колен.

Пфефферкорн поднес к уху телефон, из которого все еще слышался голос:

— …завоюет приз на показе мод, но сойдет.

— Алло.

— Готовы?

Пфефферкорн натянул трусы.

— Сейчас, быстрее не могу.

— В тумбочке лежит Библия. К сто двадцать восьмой странице прилеплены три четвертака.

Сунув одну ногу в штанину, Пфефферкорн подскакал к тумбочке. Он досадовал, что проглядел четвертаки. Стараясь не порвать тонкую бумагу, отлепил монеты. Открылась строка из «Евангелия от Иоанна», 8:32: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными».

— Через минуту выйдите из номера, — сказал голос. — Пока рано. В холле слева увидите торговый автомат. Купите банку виноградной содовой. Ясно? Когда я отключусь, ваш телефон перестанет работать. Перед уходом бросьте его в бачок.

— Но… — сказал Пфефферкорн.

В трубке мертвая тишина.

Голос велел идти налево, но Пфефферкорн свернул вправо к лестнице и спустился на первый этаж, надеясь отыскать телефон. В окошке администратора что-то шевельнулось. Пфефферкорн не стал заглядывать к портье, который мог быть в сговоре с похитителями. Он пересек парковку и огляделся.

Мотель стоял на обочине шоссе, бежавшего через пустыню. Выжженная солнцем земля миловалась с вылинявшим небом. Похоже, какой-то из юго-западных штатов. Пешедралом идти немыслимо, надо тормознуть попутку. Но шоссе будто вымерло. Выбор невелик: искать помощи у портье либо подчиниться указаниям загадочного незнакомца.

Пфефферкорн вернулся в мотель. Над дверью конторы звякнул колокольчик. Настенные часы показывали без трех семь. Маленький телевизор смутно транслировал утренние новости. Двое лощеных ведущих балаболили об авиакатастрофе.

Из служебной комнаты появился тучный парень:

— Что вам угодно?

Его равнодушие позволило сделать вывод, что он знать не знает о похищении. Это обнадежило и одновременно удручило. С одной стороны, можно говорить свободно, не опасаясь всполошить таинственного абонента, но с другой — что ни скажи, покажется бредом.

— Пожалуйста, распечатайте счет.

— Какой номер?

Пфефферкорн ответил. Двумя пальцами парень стал печатать. Похоже, задача потребовала его полной сосредоточенности. На телеэкране возникла заставка:

— Доброе утро! С вами Грант Клайнфелтер… — сказал ведущий.

— И Симфония Гэпп, — подхватила ведущая. — Итак, главные новости. Полиция разыскивает знаменитого автора детективов.

На экране появилась фотография Пфефферкорна с суперобложки.

Пфефферкорн почувствовал, как кровь отхлынула от головы. Колени его подогнулись, он оперся на конторку. Закусив язык, портье трудился над счетом.

— Автор бестселлеров А. С. Пепперс совершил дерзкий побег из-под стражи и находится в розыске. Полиция намерена его допросить в связи со зверским убийством его учителя ламбады.

Пфефферкорн слушал, как жизнерадостные ведущие шьют ему дело об убийстве Хесуса Марии де Ланчбокса. Портье закончил набирать текст и нажал кнопку занывшего принтера. На экране вновь возникла фотография Пфефферкорна, сопровождаемая титром с телефоном горячей линии и размером вознаграждения.

— Печальная фигня, — вздохнула Симфония Гэпп.

— Не говори, — поддержал Грант Клайнфелтер. — Далее в нашем выпуске: новые столкновения на злабской границе.

— А также: местный котенок вносит свой вклад в борьбу с терроризмом.

Портье протянул счет:

— Еще что-нибудь?

Пфефферкорн взял листок. Вверху значился адрес мотеля. Он никогда не слышал о шоссе с таким номером и таком городе в штате, соседствовавшем с тем, откуда его похитили. Потом взглянул на графу «Имя постояльца», и его слегка тряхнуло.

Номер числился за Артуром Ковальчиком.

— Еще что-нибудь? — повторил портье.

Пфефферкорн рассеянно помотал головой.

Вперевалку парень ушел.

Пфефферкорн так и стоял, опершись на конторку; рекламные джинглы, стены мотеля, пыльный зной и яркий свет пустыни потихоньку растворялись, все вокруг исчезало. Оставалось лишь странное ощущение не физиологического зуда, охватившего все тело: он начинался в груди, расползаясь к пальцам ног, горлу и волосам на лобке. Вот так незаметно подкралась паранойя. Подобное случалось с Гарри Шагрином, Диком Стэппом и всяким, кто, запутавшись в паутине обмана, предательства, лжи и козней, уже никому не верил. Но в отличие от них, Пфефферкорн не имел спасительного опыта. Он вновь пошел на второй этаж.

Торговые автоматы стояли в закутке, за поворотом в холл. Один предлагал легкую снедь, другой напитки, третий — фасованный лед. От вида упаковок с едой свело живот. Пфефферкорн скормил четвертаки питьевому автомату и нажал кнопку под значком «виноградная содовая».

Машина зажужжала.

Шлепнулась банка.

Пфефферкорн ждал. И что теперь? Инструкции закончились, все деньги угроханы на нежеланное питье.

Он взял банку. Этикетка извещала, что Мистер Виноградик содержит сто шестьдесят калорий, не имеет жиров, холестерина и витаминов. Состав: пятьдесят три миллиграмма натрия, сорок семь граммов сахара, посмотри в заднем кармане.

«Я галлюцинирую», — подумал Пфефферкорн.

Он протер глаза.

Указание не исчезло.

В заднем кармане Пфефферкорн нашарил бумажный клочок размером не больше записки из «печенья счастья».[11] Там было одно слово:

Пфефферкорн обернулся.

Меньше чем в трех футах от него, где только что никого не было, стоял человек. Непостижимо, как он сумел появиться так быстро и бесшумно. Однако же вот он: среднего роста мужчина в мешковатом черном костюме. Определить его возраст не представлялось возможным, поскольку восемьдесят процентов его лица оккупировали густые и пышные усищи, каких Пфефферкорн в жизни не видел. Эти усы имели подусники, которые, в свою очередь, переходили в под-подусники, и каждая часть сего мужского украшения занимала площадь, достойную отдельного телефонного кода. Эти усы требовали внимания к важным проблемам навощения; увидев их, самка овцебыка тотчас изготовилась бы к оплодотворению. Ницше ополоумел бы от зависти к этим усам, если б раньше не спятил. Если б три самых мощных в мире водопада — Ниагара, Виктория и Игуасу — вдруг объединили свои потоки и трансформировали их в волосатость, эти усы, возможно, несколько им уступили бы, но зато они опрокидывали традиционные законы тяготения, ибо произрастали вперед, вверх и в стороны. Что и говорить, усы впечатляли, и Пфефферкорн впечатлился.

— Боюсь, вас дезинформировали, — сказал человек.

Усы усами, но Пфефферкорн тотчас его узнал:

— Джеймсон? Вы?

Усы огорченно дрогнули.

— В интересах операции называйте меня Блублад, — сказал Джеймсон.

В глубине парковки их ждал черный двухдверный седан.

— К чему этот нелепый наряд?

— Информацию получите по мере необходимости.

Они выбрались на трассу.

— Могу я взглянуть на ваше удостоверение или еще что-нибудь? — спросил Пфефферкорн.

— Оперативники не имеют при себе документов. В любом случае, я выгляжу иначе, чем на официальном фото.

— С какой стати я должен вам верить?

— Новости видели? Могу вас отпустить, и к закату вы будете в тюрьме или мертвы. Либо все вместе. И раньше. В ваших интересах меня выслушать. Но… — Джеймсон/Блублад съехал на обочину и ударил по тормозам, — решать вам.

Пфефферкорн уставился на шоссе в дрожащем мареве. Ни еды, ни денег, ни воды. Неудобная одежда, болит голова. Можно сбежать, только куда? Можно искать помощи, но у кого? За него объявлена награда, а он один из самых известных в мире писателей. Не кинозвезда, но все же.

— Ну? — сказал Джеймсон/Блублад. — Беретесь?

— За что?

— За свою задачу.

— Как я отвечу, если понятия не имею, о чем речь?

Блублад пошарил под сиденьем и бросил Пфефферкорну на колени желтый конверт:

— Думаю, это поможет.

Пфефферкорн достал из пакета размытую зернистую фотографию, переснятую с видео. Он понял, что перед ним так называемое «подтверждение жизни». На снимке — газета за вчерашнее число. Газету держит Карлотта де Валле. Грязная. Лицо в потеках туши. На левом виске подсохшая ссадина. Оцепенела. И есть от чего. К ее голове приставлен пистолет.

Конспиративная квартира представляла собой четырехэтажный бревенчатый дом на берегу частного озера. Пфефферкорн выбрался из гидросамолета и глубоко вдохнул хвойный воздух.

— Ступайте, я вас догоню, — сказал Блублад.

По причалу Пфефферкорн направился к дому.

Парадная дверь распахнулась.

— Здрасьте вам! — сказал Канола. — Рад, что вы справились.

Он провел Пфефферкорна в роскошную гостиную с медвежьими шкурами на полу и мебелью в стиле «искусства и ремёсла». Над камином, в котором легко уместился бы як на вертеле, висела оленья голова. Величаво тикали напольные часы, длинный переговорный стол сверкал зеркальной полировкой. Если б не доска с картой Злабии и подвешенный к потолку экран, вся обстановка вполне сгодилась бы для зала официальных приемов, где к столу подают жаренного на вертеле яка.

— Отдыхайте, — сказал Канола. — Шеф вот-вот прибудет и вас проинструктирует. Вы голодный?

Пфефферкорн кивнул.

— Ждите здесь.

Пфефферкорн потрогал безделушки на каминной полке. Из вестибюля донеслись приглушенные голоса. Он напряг слух, но ничего не разобрал.

С сэндвичами и охлажденной водой вернулся Канола.

— Кушать подано, — сказал он.

Пфефферкорн вгрызся в отрубной хлеб и яйца.

— Вы уж извините за шероховатости, — сказал Канола. — Сами понимаете.

Пфефферкорн, жуя, кивнул. Он ничего не понимал, но решил, что лучше прикинуться осведомленным.

Канола ухмыльнулся:

— Да уж, крепко вы струхнули, когда оказались в браслетах.

Из вестибюля раздался голос:

— Кто-то сказал «кушать подано»?

Вошел Сокдолагер и нацелился на еду.

— Не возражаете, если присоединюсь? — Он разом откусил сразу полсэндвича и, верхом усевшись на стул, с набитым ртом ухмыльнулся: — Фто нофенькофо, друфок?

— Всё, — ответил Пфефферкорн.

«Детективы» прыснули.

Отложив бутерброд, Пфефферкорн подошел к карте. Вместе две Злабии смахивали на уродливый корнеплод. На пространстве с бумажный лист уместились даже назания всех улиц, что лишь подчеркивало малость обеих стран — каждая всего-то с округу. Отчего насилие всего безудержнее в этаких крохотных, неприметных местах? Демаркационная линия, то бишь Гьёзный бульвар, проходила точно посередине карты, упираясь в площадь, которая по одну сторону линии называлась Майдан имени места завершения парада в честь увековечивания благородной памяти величайших жертв выдающихся мучеников достославной народной революции 26 мая, а по другую — Площадь Адама Смита. Внизу карты белело пятно с пометкой «Запретная ядерная зона Джихлишх».

— Все это будет на экзамене.

Пфефферкорн обернулся. Это сказал молодой человек, чьи пегие волосы разделял аккуратный косой пробор. Неброский костюм, приспущенный галстук с заколкой в виде американского флага.

— В интересах операции называйте меня как угодно, папа.

— Вот что зафиксировала система наблюдения в особняке де Валле, — сказал Пол.

На мониторе возник фрагмент записи из танцзала. Карлотта и Хесус Мария де Ланчбокс исполняли танго. Звука не было, отчего казалось, будто пара охвачена хорошо согласованным припадком. Примерно через минуту танцоры вдруг отпрянули друг от друга, лица обоих исказил страх. В кадре возникли восемь человек в масках. Четверо схватили Карлотту. Пфефферкорн проникся гордостью за любимую, сражавшуюся как львица. В немом кино появился бы титр «Отважная героиня дает отпор». Потом Карлотту утащили из кадра. Четверо других мужчин управлялись с Хесусом Марией: трое держали, четвертый достал обвалочный нож.

Пол остановил запись.

— Полагаю, вы знаете, что произойдет, — сказал он.

— Где она? — спросил потрясенный Пфефферкорн.

В ответ Пол закрыл файл и кликнул другой. На мониторе всплыло новое окно. Пошла запись, с которой была сделана фотография, показанная Блубладом. Карлотта сидит возле той же обшарпанной бетонной стены. К голове ее приставлен тот же пистолет. Она держит газету. В голосе слышен страх, но она собой владеет. Называет дату. Говорит, что все в порядке, обращение сносное. Она захвачена «Революционным движением имени 26 мая». Ее вернут живой и невредимой, после того как американское правительство передаст верстак. Она говорила еще что-то, чего Пфефферкорн не понял совершенно. Но вот от одной ее фразы дыбом встали волосы:

— Верстак должен передать американский писатель Артур Пфефферкорн. Один. Если курьером будет кто-то другой или доставка не состоится, меня…

Картинка замерла. Пол закрыл окно.

— Насчет этого не беспокойтесь, — сказал он.

Если прежде Пфефферкорн был потрясен, то сейчас напрочь потрясен. Казалось, его мотает в галтовочном барабане под управлением пьяного эпилептика на ходулях, который вдобавок прыгал на батуте, растянутом в разломе Сан-Андреас. Пфефферкорн уставился в погасший экран и будто все еще видел лицо Карлотты.

— Расскажите все, что вам известно, — сказал Пол.

Пфефферкорн рассказал обо всем, начиная с кражи рукописи. На эпизоде с запиской Люсьена Сейвори Пол его перебил:

— Сейвори — двойной агент.

— Вы так говорите, словно это само собой разумелось.

— Не переживайте, — сказал Пол. — Мы сами только что узнали.

Он открыл очередной файл с фотографией, на которой два человека обменивались рукопожатием:

— Три недели назад снято в аэропорту «Хлапушньюк», Восточная Злабия. Сейвори, конечно, вы узнали.

От вида знакомой головы-луковицы у Пфефферкорна подскочило давление.

— С трех раз угадайте, кого он приветствует.

Здоровенный визави Сейвори смахивал на медведя. Из кармана его спортивного пиджака, больше похожего на палатку, торчал блок «Мальборо». За спиной великана маячили бесстрастные держиморды с ручными пулеметами и команда невероятно грудастых девиц в форме группы поддержки «Далласских ковбоев».

— Сдаюсь, — сказал Пфефферкорн.

— Верховный Президент Восточной Злабии Климент Титыч, — сказал Пол.

— Тот самый, кого я подстрелил?

— Не вы.

— Нет?

Пол покачал головой.

— Слава богу, — сказал Пфефферкорн.

— На вашем месте я б не спешил радоваться. Жулка-то убили вы.

— Ох!

Пол свернул изображение.

— Многое из того, что рассказал Сейвори, — правда. В книгах шифр. Да, Билл работал на нас. Предполагалось, что вы его замените. Что касаемо того, будто «Кровавые глаза» инициировали покушение на Титыча, это полная чушь.

— Кто же в него стрелял?

— Он сам.

— Сам? Зачем?

— Нужен предлог для вторжения в Западную Злабию. Титыч и так уж непристойно богат — в основном казино, плюс кое-какие телекоммуникации и СМИ, — но газовое месторождение перевело бы его в высшую лигу Вначале он испробовал более достойные пути, чтобы заручиться международной поддержкой. Может, вы заметили кампанию против нарушения прав человека в Западной Злабии? Не сработало. Напротив, рейтинг его снизился, поскольку, согласно нашим опросам, девяносто шесть процентов американцев не слышали о Злабии вообще, а восемьдесят один процент тех, кто слышал, не отличает Западную от Восточной. Вообразите, как ему неймется захапать месторождение, если он решился инсценировать покушение. Пули-то, они кусачие.

— Тогда почему вторжение не состоялось?

— Потому что он струсил. Учтите, до падения Стены мы подпирали этаких молодчиков, которые служили буфером между нами и Советами. И они невесть кем себя возомнили. Титыч полагал, что во всякой потасовке ему обеспечена наша поддержка. Однако мы дали ясно понять, что не желаем вляпаться в очередную войну ради того, чтобы он набивал карманы.

— Значит, в «Кровавых глазах» не было шифровки?

— Была, но пустышка — проверка связи. Мы хотели посмотреть, сгодится ли ваш бренд для будущих операций. Он себя оправдал. Результат блистательный.

— Но я же все исковеркал…

— Что исковеркали?

— Сбил метку — «одним плавным движением».

— Это не метка.

— Как?

— Вот так.

— А что было меткой?

— «Рухнул на колени, хватая ртом воздух».

Пфефферкорн расстроился, что столь избитый оборот проскользнул сквозь сито.

— Но как вы могли знать, что я возьму рукопись? — спросил он.

— Могли. Мы изучили вашу биографию начиная с семидесятых годов. Выявился духовно нищий и вечно безденежный тип, попеременно склонный к самовозвеличиванию и самоуничижению, поверивший, что более успешный приятель считает его превосходным писателем. Идеальный шторм эгоцентризма и алчности. Как я уже сказал, дебют ваш был многообещающим. Мы собирались всерьез начать вашу раскрутку, как вдруг из-за бюджетных сокращений лишись сорока процентов нашей резидентуры, причем в Злабии не осталось агентов вообще. Представляете? В одночасье тридцатитрехлетний труд псу под хвост. — Пол горестно покачал головой. — Политика.

— А как сюда вписывается «Кровавая ночь»?

— Титыч пронюхал о сокращениях. Видимо, от Сейвори. И подсуетился, чтобы до отзыва агентов через старика подсунуть вам липовую шифровку…

— «Кровавую ночь».

— Именно. Сайонара, Драгомир Жулк.

— Короче говоря, — сказал Пфефферкорн, — Титыч заставил Сейвори заставить меня заставить издателя заставить ваших агентов сделать за него всю черную работу?

— Он смекалист, спору нет. Напрямую с агентами мы не связываемся. Только через метки. Подлинную шифровку от подложной не отличить. Мастерский ход. Жулка нет, некому рулить. А желающих полно — разумеется, партия, а также анархо-энвайронменталисты, троцкисты, хомскисты,[12] нигилисты-пацифисты и сторонники открытого программного обеспечения. Налетай — подешевело. Восточным злабам осталось только выбрать подходящее время, чтобы в ритме вальса пересечь границу.

Пфефферкорн потер виски.

— Ну а кто похитил Карлотту?

— Некие «Маевщики-26». Западнозлабские контр-контрреволюционеры. Третье поколение бескомпромиссных, во времена перестройки взращенных на строгой диете дезинформации. Считают себя последним оплотом коммунизма и недовольны пассивностью Жулка, хотя, как ни смешно, именно его пропагандистская машина их породила. Увидели, что Титыч собирает войско, и полезли в драку. А пороху маловато. Вот чего они хотят.

Пфефферкорн задумался.

— Верстак.

Пол кивнул:

— С большой буквы. Шифровальная программа. Закладываешь исходный текст и получаешь блокбастер, укомплектованный посланием. По нашей рабочей версии, в доме они искали именно Верстак. Конечно, не нашли — после смерти Билла мы дистанционно его уничтожили. Тогда они захватили Карлотту.

«А ведь это я настоял, чтобы она осталась дома, — подумал Пфефферкорн. — Пошла б на встречу, ничего бы не случилось».

— Надо ее вытащить, — сказал Пол. — Слишком большая ценность, чтобы ею разбрасываться.

Подобная бухгалтерия Пфефферкорна покоробила.

— Она тоже агент?

— Один из лучших. Соавтор оригинальной программы литшифрования.

— И вы собираетесь отдать Верстак?

— Еще чего. Смеетесь? Тогда они смогут создать бездонный запас остросюжетных бестселлеров. И получат доступ к нашим тайным арсеналам, рассредоточенным по всему миру. — Пол помолчал. — В том числе к десяткам ядерных.

— О господи.

— Мы отдадим эмулятор. Книга будет выглядеть достоверно, но шифровка окажется белибердой. Ваше задание — всучить липу.

Наступила тишина.

— Почему они выбрали меня? — спросил Пфефферкорн.

— Я надеялся, вы мне растолкуете.

Пфефферкорн покачал головой.

— Нарушение всех правил, — сказал Пол. — У вас же никакой подготовки.

— Слабо сказано.

— По мне, лучше послать спецназ.

— Да уж куда как лучше.

Пфефферкорн посмотрел на карту, испещренную непроизносимыми сочетаниями согласных.

— А если я откажусь?

Пол промолчал. Ответа и не требовалось.

Пфефферкорн взглянул на него:

— Кто вы?

— Свой.

Повисла тишина.

— Только не говорите, что и она…

— Ваша дочь? Нет. — Пол коснулся руки Пфефферкорна: — Знаю, о чем вы думаете, поэтому скажу на всякий случай: я вправду ее люблю.

Пфефферкорн молчал.

— Не скрою, вначале все было иначе, но теперь именно так. Знайте: что бы вы ни решили, чем бы дело ни кончилось, я даю слово, что с ней все будет хорошо.

Пфефферкорн одарил его скептическим взглядом:

— Вы меня выставили убийцей.

— Мы лишь продемонстрировали свои возможности. Чтобы вы не сдрейфили.

— И голым запихнули в мотель.

Пол пожал плечами:

— У нас там были срочные скидки, не хотелось их упускать.

Пфефферкорн промолчал.

— Карлотта искренне вас любит. Понимаю, как это все выглядит, но так оно и есть. Ваши давние отношения сыграли свою роль в том, что вас прочили на место Билла.

Пфефферкорн молчал.

— Одно другому не мешает, — сказал Пол.

Пфефферкорн прикрыл глаза. Карлотта борется за жизнь. Ее избили и бросили в застенок. Вынудили говорить перед камерой. В тоне ее была мольба, чтоб он пришел один. Ей нужна помощь, ей нужен он.

Пфефферкорн открыл глаза.

— Когда начинаем? — спросил он.

Переподготовка — интенсивный курс злабской культуры и языка, да еще занятия по тактике — заняла одиннадцать дней. Ее целью было не просто напичкать информацией, но вооружить способностью воспринять ее с точки зрения злаба. Над этим работал целый штат наставников. Пфефферкорн получил уроки по обращению с оружием (Гретхен), актерскому мастерству и риторике (Канола), гриму (Бенджамин), наклейке усов (Блублад) и прочему. Десятки агентов появлялись на час-другой, чтоб поделиться секретом того или иного искусства, и вновь отбывали гидросамолетом, курсировавшим круглосуточно. Конспиративная квартира походила на улей, в котором все роилось вокруг Пфефферкорна, однако никто нимало не заботился о его удобстве. Еще никогда он не чувствовал себя столь значительной и вместе с тем ничтожной фигурой. Сам преподаватель, он понимал необходимую строгость наставников. Он знал, как часто иные педагоги лишь зыбко рассусоливают о предмете, дабы любой ценой сохранить уязвимую самооценку студента, и тем не менее называют свою деятельность образованием. Он все понимал, но мучился, одолевая шеститомник «Краткой истории злабского конфликта» авторитетного Дж. Стэнли Хёрвица. Он все понимал, но давился бесконечными вариациями блюд из корнеплодов и козьего молока, имевших целью приучить его к злабской кухне. Он все понимал, но страдал жутким похмельем после безмерных возлияний «труйнички» — сногсшибательного самогона из браги на корнях и козьей сыворотке, без которого в Злабии не решалось ни одно дело, и замертво падал после часовых тренировок по карате под наставничеством Сокдолагера.

Помимо напряженных занятий изводила борьба с разными мучительными сомнениями. Что дрессурой его руководят американцы, Пфефферкорн не сомневался. Манипулирование уголовно-исправительной системой служило прекрасным тому доказательством. Были и другие, менее явные признаки. Например, однажды в доме кончилась туалетная бумага и Гретхен снарядила вертолет в «Уоллмарт». Для Пфефферкорна этот случай, когда вопиющий недосмотр прикрывали мишурой суперактивности, воплощал в себе истинно американский стиль. Да, они с Родиной по одну сторону баррикад, но праведно ли их дело? Пфефферкорн сомневался, что получил полную информацию. И больше всего сомневался в себе.

Наименее приятными были уроки языка. Вела их симпатичная, но строгая Вибвиана, политическая беженка из Западной Злабии. Занятия шли по методике, основанной на психологических исследованиях, согласно которым человек осваивает язык в период от рождения до трех лет.

— Для успешности шибко надо обратиться в детку — говорила Вибвиана.

Дважды в день на пару часов Пфефферкорн превращался в злаба. На первом уроке ему предстояло войти в образ новорожденного. В роли матери Вибвиана его пеленала, помогала ему срыгивать, пела колыбельные и рассказывала сказки, основанные на злабской национальной поэме «Василий Набочка». С каждым уроком Пфефферкорн подрастал на один методический год и к концу второго дня достиг четырехлетнего возраста, уже познав кошмар злабского детства. Его придуманная семья, членов которой изображал сменяющийся состав агентов, состояла из умственно отсталого, но горячо любимого старшего брата, бабушки-карги, бесчисленных теток, дядюшек, двоюродных родичей и коз. Все они ютились под крохотной соломенной крышей, а посему в сценах, когда «батя» (фабричный, драчун и пьяница) избивал «мамашу», Пфефферкорну предписывалось сидеть в уголке и слушать звонкие пощечины, вопли, грохот бьющейся посуды, а затем пьяные мольбы о прощении и пыхтенье в грубом «соитии».

Все это радости не доставляло.

В том-то и смысл занятий, убеждал Пол. Хамство, упадок и неряшество насквозь пропитали злабскую душу. Чем скорее это усвоить, тем лучше.

Доселе Пфефферкорну не доводилось так много один на один общаться с зятем. Пол (прочие агенты называли его «оперком») сбросил личину бухгалтера-увальня и на ежедневных летучках представал смекалистым, решительным и циничным малым из когорты тех молодых умников-патриотов, кто запросто готов вовлечь свою страну в пагубную чужую войну. Его манера говорить недомолвками внушала уверенность и одновременно пугала.

— Вы ее любите? — спросил Пфефферкорн.

Пол отвернулся от экрана, на котором был представлен график девальвации западнозлабской валюты в 1983 году. Помолчав, он выключил лазерную указку.

— По-моему, мы все уже выяснили.

— Хочу еще раз услышать.

— Люблю.

— Сильно?

— Для составления полного отчета потребуется некоторое время.

— Как скоро вы сделали ей предложение? Через шесть месяцев?

— Через девять.

— А до того? Сколько времени шла обработка?

— Люди женятся по самым разным причинам, — сказал Пол.

Пфефферкорн промолчал.

— Всем сердцем ее люблю, — сказал Пол.

— Кто знает.

— Но раньше-то знали.

— Нет.

— Тогда вы ничего не потеряли, а только приобрели, поскольку я раскрыл карты.

Пфефферкорн промолчал.

— Не забудьте Карлотту, — сказал Пол.

— Я помню.

— Все это ради нее.

— Знаю.

Помолчали.

— Что на самом деле произошло с Биллом? — спросил Пфефферкорн.

— Несчастный случай на воде, — сказал Пол.

Напольные часы прозвонили.

— Вам пора на урок. Вибвиана говорит, вы делаете успехи.

Четырнадцатый год злабского отрочества стал вехой несчастий: от глистов умер умственно отсталый, но горячо любимый старший брат, сосед-злыдень палкой насмерть забил любимую козочку, Пфефферкорн завалил годовой экзамен по «Василию Набочке» и потерял невинность с пожилой проституткой, удостоившись ее язвительных насмешек, ибо извергся еще до проникновения. Зато выучил сослагательное наклонение.

— Чувствую себя пустышкой, — сказал Пфефферкорн.

— Что и требовалось.

Накануне отъезда наставники устроили Пфефферкорну выпускной бал. Вибвиана играла на гармони и пела народные песни из «Василия Набочки». Вдребезги пьяный Сокдолагер полез к ней целоваться. Пфефферкорн заехал локтем ему под дых, отчего здоровяк рухнул на колени, хватая ртом воздух. Пфефферкорну аплодировали, отметив изрядную плавность его движения. Гретхен украсила его рубашку искрящейся золотистой наклейкой в виде метеора с надписью «Суперстар!».

Наутро Пфефферкорн проснулся в безлюдном доме. Впервые за все время выдалась спокойная минутка, позволившая задуматься о предстоящем испытании. Несмотря на тщательную подготовку, никто, даже Пол, не мог уверенно сказать, что с ним произойдет после пересечения границы Западной Злабии. Пфефферкорн понял, что лихорадочный график занятий преследовал двойную цель: натаскать для тяжелой секретной работы в зоне зреющих боевых действий и отвлечь от размышлений о том, что он вряд ли вернется живым.

Послышался гул подлетающего гидросамолета.

Пфефферкорн взял сумку на колесиках и прошел в кухню. Сложив ладони ковшиком, попил из-под крана — быть может, в последний раз. Потом вытер руки о штаны и пошел на причал.

Гидросамолет клюнул носом, дважды подскочил на озерной глади и, приводнившись, подрулил к мосткам. Пфефферкорн не шевельнулся. Лететь вовсе не хотелось. Было страшно, одиноко и похмельно. Однако признаться в этом он не мог. Его задание не допускало слабой кишки, но требовало мужества. Пфефферкорн вперился в небо. Тяжелым взглядом человека, тяжело утверждавшегося в тяжелых истинах. В душе его происходили тяжелые перемены. Тяжелым движением он сорвал с рубашки золотистую наклейку и отдал ее ветерку. Отныне все лычки надо заслужить. Пфефферкорн стиснул ручку сумки и решительно зашагал навстречу судьбе.

Отель «Метрополь» смахивал на состарившуюся актрису, которая не желает признать, что вышла в тираж, и упорно терзает публику, появляясь в ролях «инженю». Королей и властителей, сто пятьдесят лет назад нежившихся в постели примы, сменила череда аппаратчиков, шпиков, репортеров и сомнительных типов, а набеленный фасад, некогда кокетливо смазливый, покрылся налетом сажи. Прислуга, не уведомленная о новой пьесе, по-прежнему щеголяла в малиновых ливреях, а истасканных шлюх, слонявшихся по вестибюлю, на полном серьезе величала «мадам».

Портье зарегистрировал фальшивый паспорт Пфефферкорна.

— Великая почесть оказать вам гостеприимство, мсье Ковальчик.

Пфефферкорн хмуро улыбнулся. На дальнем конце конторки жирные мухи облепили чашу с подгнившими фруктами. Пфефферкорн перебросил пиджак через плечо и отер взмокший лоб. Если еще доведется сочинять триллер, он реалистично опишет переезды, не упуская деталей вроде затхлого кофе и вонючей обивки сидений. За последние сутки Пфефферкорн прошел через контрольные пункты пяти стран. Маскировка сработала. Всюду служба безопасности ограничилась беглым досмотром. В амстердамском аэропорту Схипхол возникло чувство полной нереальности происходящего: он стоит возле газетного киоска, грызет эдамский сыр и, поглаживая накладные усы, читает заметку о своем розыске, а рядом дама берет со стойки нашумевший триллер «Bloed Ogen».[13]

Ныла спина, от смены часовых поясов дурел организм, одежда провоняла потом, но он справился.

Клерк оглядел сумку с колесиками:

— Вы протянете в нас две недели, так?

— Я путешествую налегке. — Пфефферкорн подтолкнул к нему купюру в десять ружей.

Портье поклонился. Банкнота мгновенно исчезла в его рукаве. Он тронул звонок, и три коридорных тотчас материализовались. За сумку они дрались, как собаки, и только окрик портье двоих принудил к мрачному отступлению.

Безрадостный лифт по л фута не доехал до уровня четвертого этажа. Провожатый галопом помчался по коридору, волоча за собой подпрыгивавшую сумку. Пфефферкорн шел следом, стараясь не споткнуться о бугры заскорузлой дорожки. В номерах бормотало радио, бубнили голоса, шуршали вентиляторы. С недалекой границы долетал треск автоматных очередей.

В комнате коридорный изобразил, будто регулирует термостат. Деталь прибора осталась у него в руках. Парень сунул ее в карман и, покончив с наигранной услужливостью, топтался в дверях, покуда не получил свои десять ружей. После чего в улыбке показал почерневшие зубы и откланялся, оставив гостя наедине с одуряющим зноем.

Из опыта книжных туров Пфефферкорн знал, что комфорт американского гостиничного номера зиждется на иллюзии, созданной хозяином и охотно принятой гостем: прежде здесь никто не жил. Девственные простыни, идеальная стерильность, нейтральные оттенки поддерживали эту иллюзию, без которой было бы трудно заснуть.

Отель «Метрополь» не скрывал своего прошлого. Напротив, номер 44 предоставлял богатый исторический материал: потолок в зловонной копоти от несметных сигарет, постельное покрывало в обширном архипелаге пятен — свидетельстве многих гадких извержений. Молдинг эпохи Второй французской империи, конструктивистская мебель, протертый ковер и отсутствующие шторы. Мягкие пятачки в обоях извещали об установленных, но потом удаленных жучках. Природа ржавой кляксы вдоль плинтуса не поддавалась объяснению — то ли результат протечки, то ли укор неисправимому оптимисту.

Над кроватью висел портрет покойного Драгомира Жулка.

Пфефферкорн распаковался. Поскольку Соединенные Штаты и Западная Злабия не имели дипломатических отношений, он путешествовал под видом канадского экспатрианта, проживающего на Соломоновых островах. Артур С. Ковальчик, вице-президент мелкой фирмы по продаже удобрений, ищет оптовых поставщиков. В сумке лежали деловой костюм, выглаженные белые рубашки и скатки черных носков. Пфефферкорн повесил пиджак на плечики, выставил обувь в изножье кровати и спрятал паспорт в сейф, роль которого исполнял сигарный ящик, снабженный хлипким висячим замком. Пфефферкорн озабоченно заглянул в пустую сумку. Под фальшивым дном было потайное отделение, в котором хранились два запасных набора усов. А также еще один маскировочный наряд — традиционная одежда злабского козопаса: мешковатые порты, крестьянская рубаха и пестрые, с загнутыми носами башмаки на шестидюймовых каблуках. Сам по себе не противозаконный, в багаже бизнесмена наряд выглядел подозрительно, а потому заслуживал тайника. А вот и впрямь нелегальные предметы — денежный рулон размером с банку содовой и не отслеживаемый сотовый телефон — были спрятаны в другом потайном отделении под вторым фальшивым дном. За любой из них грозили немедленный арест и/или высылка. Но самые опасные предметы, за которые владельца без разговоров расстреляли бы на месте, хранились в третьем потайном отделении за третьим фальшивым дном. В отношении них были приняты дополнительные меры предосторожности. Якобы брусок лавандового мыла являл собой контейнер: под сверхпрочной, непроницаемой для рентгена дубниевой оболочкой хранилась флешка с эмулятором Верстака. Якобы флакон фирменного одеколона содержал промышленный растворитель, способный удалить вышеозначенную оболочку. Якобы зубная щетка представляла собой пружинный нож. Якобы дезодорант — электрошокер, а якобы жестянка мятных леденцов — пилюли с быстродействующим ядом, на случай угрозы плена и неминуемых пыток.

Убедившись, что все в целости и сохранности, Пфефферкорн вернул фальшивые днища на место и решил принять освежающий душ. Из обоих кранов шла горячая зловонная вода, а полотенца напоминали наждак. Над унитазом висел еще один портрет Жулка. Премьер-министр хмуро наблюдал за Пфефферкорном, который перед зеркалом просушил рыжеватые накладные усы, весьма похожие на те, что носил в студенческой юности. Позже он их сбрил — усы ему не шли. Вот Биллу с его мужественным подбородком шло волосатое лицо. А ему — нет. Пфефферкорн потрогал плотные колючие усики, одновременно родные и чужие. Мысленно поблагодарил Блублада за сдержанность в их создании.

Все еще истекая потом, он обследовал номер. Имелись лампа, часы на прикроватной тумбочке, поворотный вентилятор и пегая от разноцветной краски отопительная батарея, бесполезная в ближайшие три месяца как минимум. Бог даст, к тому времени его здесь уже не будет. Проверив, что батарейный кран надежно закрыт, Пфефферкорн включил вентилятор. Тот не ожил. На дисковом телефоне Пфефферкорн набрал «ноль». Услышав подобострастный отклик портье, попросил заменить сломанный прибор и получил заверения, что все будет тотчас исполнено.

В стене за изголовьем кровати что-то залязгало. К несчастью, голос водопроводных труб был хорошо знаком по старой квартире, где порой они так грохотали, словно соседи затеяли перестрелку. Непостижимо, кому понадобилась горячая вода в этаком пекле? Потом Пфефферкорн вспомнил, что выбора не имелось — оба крана снабжали только горячей водой. Лязгало громко и ритмично. На стене качался и подпрыгивал портрет Жулка. Дабы заглушить арию труб, Пфефферкорн пультом включил телевизор. На экране возникла суровая девица в неказистой военной форме и пилотке на гладко зачесанных волосах. Втыкая бумажные солнышки в метеокарту, она сообщала пятидневный прогноз погоды. Лающий голос ее был еще противнее лязга, и Пфефферкорн отключил звук, смирившись с грохотом труб.

В верхнем ящике тумбочки лежал экземпляр «Василия Набочки», изданного по госзаказу. Дожидаясь замены вентилятора, Пфефферкорн присел на кровать и полистал книгу. Он знал эту поэму — на время переподготовки она стала неотъемлемой частью его жизни, как и всякого злаба. В ней рассказывалось о подвигах лишенного наследства царевича Василия, отправившегося на поиски волшебного корнеплода, который исцелит его занемогшего батюшку-царя. Шедевр странствующего песнотворца Зтанизлаба Цажкста напоминал «Одиссею», скрещенную с «Королем Лиром», «Гамлетом» и «Царем Эдипом», вдобавок там фигурировали тундра и козы. Первые два тома Хёрвиц посвятил истории создания и символике поэмы, способствовавших пониманию нынешней ситуации, ибо корни кровавой междоусобицы уходили в давний спор о месте упокоения главного героя. Восточные злабы заявляли, что царевич Василий «похоронен» на Востоке. Западные утверждали, что он «погребен» на Западе. Поскольку поэма была не закончена, спор выглядел почти безнадежным. В день памяти царевича каждая сторона устраивала собственный парад. Даже в мирное время через пограничный бордюр частенько летели пули и бутылки с «коктейлем Молотова». А уж в самый раздор брат шел на брата, коза на козу. Согласно Хёрвицу, за все годы конфликт унес примерно сто двадцать одну тысячу жизней — невероятное число, учитывая размер населения в целом.

Пфефферкорн посмотрел на часы. Прошло пятнадцать минут, но вентилятор так и не поменяли. Он вновь позвонил портье. Тот извинился, пообещав, что сию секунду все будет сделано. Пфефферкорн опять полистал книгу. Народ, который настолько предан своему культурному наследию, что из-за вымышленной могилы четыреста лет кряду убивает соплеменников, вызывал восхищение и жалость. В Америке подобное невозможно, ибо американцы не воспринимают собственную историю как объект инвестирования. Вся американская предприимчивость построена на том, чтобы избавиться от прошлого в угоду Новому Буму. Интересно, нельзя ли из этого состряпать роман? — подумал Пфефферкорн. Лязг стих, портрет Жулка скособочился. Пфефферкорн не удосужился его поправить. Скоро одиннадцать — время первой встречи. Он выключил телевизор, оделся и поспешил к выходу.

Встречи с государственными чиновниками, с кем непременно повидался бы торговец, желавший закупить удобрения, были составной частью прикрытия. В заплесневелом коридоре Пфефферкорн переминался среди иных просителей, ожидавших знака от коренастой тетки, которая органичнее смотрелась бы стражем пещерного входа. Однорукий славянин в вонючей шинели — пустой рукав зашпилен, грудь украшена иконостасом медалей — посвистывал, улыбаясь в потолок. Мамаша с потухшим взглядом оставалась глуха к мяуканью запеленутого ребеночка, чем вызывала неодобрительное квохтанье бабушек с четками. Пфефферкорн терялся в догадках, что этим людям нужно от второго помощника заместителя младшего министра по животным отходам. Все разъяснилось, когда женщина-тролль поманила его крючковатым пальцем. Пфефферкорн кивнул на ветерана — мол, он первый. Ни улыбчивый свистун, ни другие просители даже не шевельнулись. Пфефферкорн сообразил, что он один ждет аудиенции, а все другие просто скрывались от зноя.

— Товарищ! — Второй помощник заместителя младшего министра по животным отходам облобызал Пфефферкорна, обслюнявив его усы. — Присядьте, это, пожалуйста, присядьте! Подношу сердечность пожеланий на процветание и сотрудничество промежду наших двух народов. Сидите, это, прошу вас! Нет, я настоятельно постою. А то, это, сижу-сижу. Вредность заду. Что? Да, это. Прошу, угощайтесь. Ваше здоровье. Эх, труйничка! Мы говорим: одна бутылка на хворь, другая — на здравь, третья — на упокой, четвертая — на воскрес. А? А? Ага! Будем здоровы. Я шибко рад заявке на вывоз отходов. Ваше здоровье. К несчастью, обязан доложить: заявка не по форме. Мильон, это, извинений, ваше здоровье. Нет оплаты пошлины, есть отсутствие документации спецификации намерений, заверенной справки о незамеченности в нелояльности и другого-всякого. Начинать обратно сверху. Прошу воздержаться от печали. Будем здоровы. Что? Нет. Убыстрить никак, отнюдь. Что? Нет, отнюдь. Что? Советником? Это не отнюдь. — Он положил взятку в карман. — Ваше здоровье, эхма!

Охмелевший Пфефферкорн нетвердо вышел в полуденное пекло и побрел по зловонным улицам, запруженным собаками, кошками, курами, козами, ребятней, мастеровыми, сельчанами, карманниками, солдатами и крестьянками на допотопных велосипедах. Разноликость толпы свидетельствовала о многовековом иге, кабале и смешанных браках. Глаза узкие и круглые, глаза голубые и мутные. Цвет кожи — от седельной коричневости до прозрачной белизны. Костяки — от ладного до топорного, скрытые мясистыми телесами или обтянутые кожей, точно барабан. Так много лиц, но на всех печать неверия и покорности. Так много лиц, но нет того, которое он искал.

Карлотта, думал Пфефферкорн, я пришел за тобой.

В конце квартала толпа наблюдала за тремя мужиками, которые, засучив рукава, починяли охромевшую телегу. Подпор не сорвался, никого не придавило; огорченные зеваки разошлись. Пфефферкорн свернул в немощеный проулок, которым вышел на широкий, источенный рытвинами проспект в кайме плакатов, прославлявших ручной труд. Халупы под соломенными крышами, дощатые загоны для коз и чахлые огороды соседствовали с бетонными блочными чудищами советской эпохи. Пфефферкорн читал вывески: МИНИСТЕРСТВО ФАКТОВ, МИНИСТЕРСТВО МУЗЫКАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ, МИНИСТЕРСТВО БАШМАКОВ, МИНИСТЕРСТВО ДЛИННОЦЕПОЧЕЧНЫХ УГЛЕРОДНЫХ СОЕДИНЕНИЙ. Государственные приоритеты легко угадывались по сияющим внушительным табличкам МИНИСТЕРСТВА БЕЗОПАСНОСТИ и МИНИСТЕРСТВА ПОЭЗИИ. В вестибюле МИНИСТЕРСТВА КОРНЕПЛОДОВ уместился бы огромный фонтан. В треснувшем окне безлюдного МИНИСТЕРСТВА ДОРОЖНОГО КОНТРОЛЯ виднелся плакат с портретом великомученика Жулка и лозунгом РЕВОЛЮЦИЯ ЖИВА!

Было далеко за полдень, но все так же нещадно палило солнце, когда по окончании встречи с внештатным советником и. о. начальника отдела стандартизации Министерства летучих минеральных коллоидов Пфефферкорн спотычно выбрался на улицу и, присев на тротуарную бровку, опустил голову меж коленей. В смысле потребления труйнички второй помощник заместителя младшего министра по животным отходам был пацан против внештатного советника и. о. начальника отдела стандартизации Министерства летучих минеральных коллоидов. Пфефферкорн не помнил дороги в отель. Он решил вздремнуть на тротуаре. Температура в помещении и на улице была примерно одинаковой. Ничего страшного, подумал он, сворачиваясь калачиком. Не прошло и минуты, как два солдата вздернули его на ноги и потребовали документы. Пфефферкорн предъявил туристическую визу. Патруль приказал вернуться в «Метрополь», но, когда он качко зашагал в противоположную сторону, подхватил его под локотки и приволок в гостиницу. Пфефферкорн ввалился в вестибюль и, распугав компанию пожилых шлюх, с разгону врезался в стойку портье, отчего на стене покосился портрет Жулка.

Администратор поправил портрет.

— Мсье провел хороший день, я весь в надеждах.

— Есть для меня сообщения? — спросил Пфефферкорн.

— Нет, пожалуйста. — Рукавом портье всосал очередную купюру и, подав ключ от номера, показал на столовую: — Прошу, мсье должен приобщиться к вечернему буфету.

Китайские дельцы монополизировали самовар. В животе урчало, и Пфефферкорн, просмотрев меню, выбрал пирог с корнеплодами, глазурованный сметаной и сыром из козьего молока и нарезанный в двухдюймовые кубики. Суровая раздатчица в резиновых перчатках отказалась выдать больше одной порции. Пфефферкорн полез в карман за деньгами.

— Ох, не надо, дружище. — Это сказал дородный человек в грязном твидовом пиджаке. В руке он держал щербатую тарелку с ненадежной горкой корнеплодной снеди под желтоватым соусом, а под мышкой — портфель. Незнакомец ухмыльнулся, добавив три новых подбородка к уже имевшимся. — Позвольте мне.

Он шустро заговорил по-злабски, обращаясь к раздатчице. Пфефферкорн разобрал слова «трудолюбивый», «великодушие» и «честь». Раздатчица скривилась, но выхватила у Пфефферкорна тарелку, кинула в нее второй кубик и швырнула обратно, словно отрывая от сердца.

— Имейте в виду, — сказал незнакомец, провожая Пфефферкорна к угловому столику, — товарищ Елена — наверное, самая сознательная женщина во всей Западной Злабии. Ей привиты железные принципы. Для нее двойная порция — поругание всех истин.

— Как же вы ее уговорили? — спросил Пфефферкорн.

Толстяк усмехнулся:

— Сначала сказал, что негоже работать без улыбки. Потом напомнил, что паек для туристов — два кубика в день, и поскольку вы не завтракали, то имеете право на добавку. Далее поставил в пример наших славных партийных вождей, всегда готовых накормить голодных. И в заключение известил, что откажусь от своего пайка, дабы вы в полной мере ощутили тепло западнозлабского гостеприимства. — Из портфеля появилась бутылка, а затем две стопки, которые он наполнил, предварительно протерев полой пиджака. — Ваше здоровье.

Звали его Фётор. Если стычка с раздатчицей и свобода речей недостаточно свидетельствовали о том, что он занимает высокий партийный пост, это подтверждал его сотовый телефон. Мобильник беспрестанно звонил всю беседу, которая продолжилась и после закрытия столовой. Пфефферкорн пытался рассчитать свои силы, но из портфеля появлялись все новые бутылки.

— Будем здоровы. Ответьте, дружище, комната ваша гожа? «Метрополь» — лучшее, что имеет предложить наш скромный народ. Наверное, не американская мерка, однако, надеюсь, довольно уютный.

— Я не американец, — сказал Пфефферкорн.

— Аха, вы же говорили. Прошу прощенья, виноват. — Фётор коротко ответил на звонок. — Мои извинения. Будем здоровы.

— Как вы узнали, что я не завтракал? — спросил Пфефферкорн.

Фётор улыбнулся:

— Знать такое — моя работа. Кроме того, я на завтраке был, а вас не видел. Простая логика, да?

— Чем именно вы занимаетесь? — спросил Пфефферкорн.

— Лучше спросите, чем я не занимаюсь.

— Хорошо, чем вы не занимаетесь?

— Ничем! — Фётор раскатисто засмеялся, от чего столовые приборы звякнули. — Ну, ваше здоровье! Отменная труйничка. Будьте начеку, дружище. Многие гонят свою, она что хлорка. Вот уж мой дядя мастак. Почти все соседи его ослепли. Ваше здоровье. Аха, извините.

Пока Фётор отвечал на звонок, Пфефферкорн прикончил свои кубики. Вкус гадкий, однако надо было хоть чем-то закусить, чтобы вернуть способность управлять сознанием. Человек вроде Фётора мог руководствоваться сотней разных мотивов. Возможно, он рассчитывал на взятку. Но мог оказаться обычным партийным опекуном. Или гэбистом. Либо он просто общительный малый, что, к великому сожалению, маловероятно. Не исключен интереснейший вариант, что он связник. Если так, оба ступали по тонкому льду. «Маевщики-26» вне закона и, затевая обмен, рискуют не меньше, чем Пфефферкорн. Если его поймают, Соединенные Штаты от него открестятся. Пфефферкорн мысленно повторил пароль и отзыв.

— Тысяча извинений. — Фётор закрыл телефон. — Ох уж эта техника… У нас есть такое словцо мютридашха. Кажется, по-английски будет что-то вроде «благо и проклятье». Вы понимаете?

— Вполне.

— Ваше здоровье. Знаете, у этого слова любопытная история. Оно произошло от имени Мютридия.

— Царский лекарь, — сказал Пфефферкорн.

У Фётора отвисла челюсть.

— Однако! Дружище, вы знаете «Василия Набочку»?

— Кто ж его не знает.

— Ну надо же! Встретить нового человека уже большая удача. Но чтобы он еще оказался любителем поэзии — это как в подворотне найти алмаз. Экая радость, дружище. Ваше здоровье. Но как так вышло, что вы знакомы с нашей национальной поэмой?

Пфефферкорн сказал, дескать, он книгочей.

Фётор просиял.

— Ваше здоровье. Значит, вы знаете, сколько крылатых выражений почерпнуто из поэмы. Мы говорим: «Ленив, как сучка Хлабва».

— «Счастлив, будто недомерок Юрий», — сказал Пфефферкорн.

— «Рыжее ржупслийхских лугов».

— «Пьян вусмерть, как селянин Олварнхов». — Пфефферкорн поднял стопку.

Запрокинув лохматую голову, Фётор загоготал:

— Вы истинный злаб, дружище!

— Ваше здоровье, — ответил Пфефферкорн.

Фётор открыл четвертую бутылку.

— В том-то корень нашей печальной доли, дружище. — Голос его дрогнул. — Чудесное наследие и одновременно причина ужасного кровопролития. Если б только великий Зтанизлаб Цажкст предвидел страшные последствия того, что поэма не дописана… Но увы, мы обречены, обречены… — Мобильник зазвонил. Фётор глянул на дисплей и спрятал телефон в карман. — Аха. Давайте поговорим о приятном. Приехали по делу, дружище, так?

Благодаря отменной подготовке Пфефферкорн назубок знал свою легенду и потому, даже вдребезги пьяный, каким не был со времен никсоновской администрации, сумел поведать о цели визита в Западную Злабию, сообщив о собственном двадцатидвухлетнем опыте в производстве удобрений и закончив сагу рассказом о встрече со внештатным советником и. о. начальника отдела стандартизации Министерства летучих минеральных коллоидов.

Фётор покачал головой:

— Да знаю я его, дружище. Беспросветный дурак, невежда и лодырь, который лихо берет на лапу. Нет уж, позвольте мне… — Мобильник зазвонил, но Фётор вновь не ответил. — Жена. Извините. Скажите вот что: завтра с кем встречаетесь?

Пфефферкорн назвал чиновников, к кому записался на прием.

— Все недоумки. С ними говорить что меледу меледить. Уж позвольте мне… аха. — Фётор посмотрел, кто звонит. — Извините… Опять жена… Та. Та. Аха. Онтешки уитх джиклишкуйк, жвиха туй бхонюхая. — Он захлопнул телефон и смущенно улыбнулся: — Жалко, но меня ждут дома. Благодарю за прекрасный вечер, дружище. Ваше здоровье.

Гости, наведавшиеся в номер, даже не пытались скрыть следы обыска. В комнате царил кавардак, словно истинная цель визита была в том, чтобы напомнить хозяину о его уязвимости, а контрабанда — дело десятое. Если так, кто-то зря старался. Пфефферкорн уже почувствовал свою никудышность. Он подобрал раскиданные рубашки, вставил ящики на место, расправил одеяло. Сумку переворошили, но тайники себя оправдали: их содержимое осталось в неприкосновенности. Пфефферкорн усмехнулся, заметив, что портрет Жулка висит ровно.

В кармане он нащупал визитку Фётора. На тонкой бумажке значился номер телефона, а еще имя и два слова кириллицей: пэржюнидниуии экхжкуржубвудх. Персональный экскурсовод. Ну да, подумал Пфефферкорн, заткнув карточку меж последних страниц «Василия Набочки». Потом сделал затяжной глоток из бутылки с водой. На душе было тревожно. Хоть бегай и колоти в двери. Когда же он ее найдет? Наверное, через пару дней. Но руки связаны. Он должен действовать по сценарию, безумно жесткому и безумно неопределенному. На контакт могут выйти в любое время — нынче, завтра, послезавтра. Пфефферкорн расстегнул рубашку и нажал кнопку вентилятора.

Безрезультатно.

Пфефферкорн снял трубку.

— Мсье?

— Говорит Артур Пфе… Ковальчик из сорок четвертого номера.

— Да, мсье.

— Я просил заменить вентилятор.

— Да, мсье.

— Мой сломан.

— Приношу извинения, мсье.

— В номере страшная жара. Будьте любезны, пришлите исправный вентилятор.

— Да, пожалуйста, мсье. Спокойной ночи.

— Да погодите вы, торопыга!

— Мсье?

— Мне кто-нибудь звонил?

— Нет, пожалуйста.

— Я жду звонка. Сразу переведите в номер, во сколько бы ни позвонили.

— Да, пожалуйста. Желаете пробуждение?

— Господи, не надо.

— Приятных снов, пожалуйста, мсье.

Пфефферкорн повесил трубку, прошел в ванную и, сняв рубашку, обмылся горячей водой. В спальне вновь залязгали трубы, сотрясая портрет Жулка. Под такой аккомпанемент спать невозможно. Разве что вентилятор его заглушит.

Закрыв кран, Пфефферкорн подошел к открытому окну, подставил лицо затхлому ночному ветерку и, поглаживая усы, вгляделся в угасший горизонт. Карлотта где-то здесь. Он произнес ее имя, которое тотчас унес ветерок.

Пришло незваное воспоминание. Кажется, это было вскоре после свадьбы Билла и Карлотты. Пфефферкорн только начинал преподавать, и они с Биллом прогуливались по университетскому городку.

— Обещай мне кое-что, Янкель.

Пфефферкорн кивнул.

— Ты даже не спросил, чего я хочу. — Билл замолчал, добиваясь внимания. — Если со мной что-нибудь случится, ты позаботишься о Карлотте.

Пфефферкорн засмеялся.

— Я не шучу, — сказал Билл. — Обещай мне.

Пфефферкорн смотрел недоуменно:

— Что с тобой может случиться?

— Да что угодно.

— Например.

— Что угодно. Несчастный случай. Инфаркт.

— Тебе двадцать восемь.

— Не вечно же будет двадцать восемь. Договор обоюдный: если что, я сделаю то же самое для тебя.

— С чего ты взял, что я вообще женюсь?

— Обещай.

— Конечно, ладно.

— Нет, скажи, что обещаешь.

Удивленный необычной горячностью друга, Пфефферкорн поднял правую руку:

— Я, Янкель Пфефферкорн, торжественно клянусь: если вдруг ты отбросишь копыта, я позабочусь о твоей жене. Доволен?

— Очень.

Понимал ли он, на что соглашается? А если б знал, чем все обернется, согласился бы? Наверное, да. Ведь здесь он не ради Билла.

Где же вентилятор?

— Алло, это опять Артур Пффф Ковальчик из сорок четвертого. Где мой вентилятор?

— Да, мсье.

— Скоро принесут?

— Сию секунду, мсье.

Безудержно гремели трубы. Портрет Жулка градусов на тридцать скособочился вправо. Пфефферкорн его снял и прислонил к стене, чтобы, не дай бог, ночью не свалился на кровать.

Энергосистема нищей страны регулярно сбоила, отчего улицы тонули во мгле. Пфефферкорн, всю жизнь обитавший в больших городах, уже отвык от яркости звездного неба. Зрелище завораживало: разъехался занавес облаков, и в головокружительной бездне небесной сцены начался упоительный спектакль падающих звезд.

— Подъем, граждане Злабии!

Оглушительный голос заполнил комнату. Пфефферкорн рванулся с кровати и, запутавшись в простыне, врезался лбом в стену. Перед глазами заплясали огненные зигзаги, и он повалился навзничь, треснувшись головой об угол тумбочки.

— Вперед к трудовым свершениям во славу нашей страны!

Пфефферкорн запрокинул гудевшую болью голову и сквозь радужный туман разглядел нечеткое перевернутое изображение девицы в пилотке, блажившей на злабском.

— Сегодня девятое августа, вторник, благоприятный день для развития принципов коллективизма. Погода радует ласковым теплом и чрезвычайно комфортной температурой в двадцать два градуса.

Неужели он оставил телик включенным? Пфефферкорн съехал с кровати и попытался вырубить телевизор, но говорящая голова не исчезла. Кнопка отключения звука тоже бездействовала.

— Благодаря мудрой заботе любимых вождей нашей Партии цены на корнеплоды остаются вполне доступными для всех слоев населения…

Голос девицы, перечислявшей иные доступные товары, несся с экрана, гудел за стенами, под полом и над потолком. Пфефферкорн поднял оконную раму. Громкоговорители венчали крыши всех домов. Улицы замерли: все живое, от старух с плетеными овощными корзинами на плечах до мальчишек-козопасов, внимало репродукторам. Часы показывали пять утра.

— Отправляясь в распределитель, не забудьте товарные карточки.

Экранная девица раскрыла книжицу. На улицах народ последовал ее примеру.

— Сегодня читаем четвертую строфу пятнадцатой песни.

Девица декламировала строки из «Василия Набочки». Народ вполголоса вторил, отчего улицы рокотали, точно предштормовое море. Чтение закончилось, книжки спрятали.

— Возрадуйтесь нашему великому наследию, граждане Злабии!

Все запели национальный гимн.

Потом раздались короткие аплодисменты. Улицы ожили. На экране девицу в пилотке сменила заставка с государственным флагом Западной Злабии, фоном звучала гармонь. Пфефферкорн мешкал выключить телевизор — казалось, из экрана вылезет рука и шлепнет по пальцам. Звенело в ушах, с похмелья раскалывалась ушибленная голова. Сказывался недосып. Около часу ночи он оставил надежду получить исправный вентилятор. Жара и трубы дали забыться лишь перед рассветом. День начался скверно. Нужны ясные мозги. Свежая голова. Весь взмокший, Пфефферкорн отерся простыней, оделся и сошел вниз, надеясь раздобыть кофе.

За стойкой дежурил новый портье.

— Доброе утро, мсье.

— Да-да, доброе. Я Артур. Ковальчик. Из сорок четвертого.

— Да, мсье.

— Вчера я просил вентилятор.

— В номере есть вентилятор, мсье.

— Он сломан.

— Я весь опечален, мсье.

Пфефферкорн ждал. Портье глупо ухмылялся. Пфефферкорн достал десять ружей. Портье принял деньги тем же отработанным способом, что и его предшественник. Поклонился.

— Мсье возрадуется приобщению к утреннему буфету, — елейно сказал он.

Пфефферкорн прошел в столовую. Ему так не терпелось выпить кофе, что он не заметил Фётора, который подкрался сзади и шутливо ткнул его в бок.

— Приветствую, дружище! Как почивали? А? Как вам наш утренний молебен? Весьма вдохновляет, правда? Между нами, двадцать два градуса — полная хрень. Уже сейчас на термометре почти тридцать, а еще только полшестого. Двадцать ружей сообщили, что днем будет сорок.

Вместе встали в очередь. Выбор состоял из вчерашних лепешек и жидкой кашицы, которые подавала несгибаемая Елена. Кофе не было, только прокисший бурый чай. Уселись за тот же угловой столик.

— Вы не взяли подливку. — Фётор кивнул на тарелку Пфефферкорна. — В ней-то весь смак.

— Сорок градусов… По Фаренгейту за сто, — сказал Пфефферкорн, припомнив давние уроки физики.

— Кажется, сто пять.

Пфефферкорн застонал и оттолкнул тарелку с дымящейся кашицей.

— Напрасно, дружище, пальчики оближешь!

— Что это?

— Называется бишюйнюя хашх. Вроде вашей овсянки.

— Пахнет иначе.

— Готовится из корнеплодов и козьего молока.

— Козлянка.

Фётор засмеялся и хлопнул Пфефферкорна по спине:

— Удачная шутка, дружище! Ваше здоровье.

— Спасибо, я выпью чаю.

— Понимаю. Но, как говорят наши наипрозорливые вожди, зачем добру пропадать? — Фётор подмигнул и чокнулся со стаканом Пфефферкорна. — Будем здоровы. Сама судьба нас опять свела, верно?

Пфефферкорн не нашелся с ответом.

— Я взял на себя смелость от вашего имени кое-куда позвонить.

Пфефферкорн смешался.

— Так можно?

— Доверьтесь мне, дружище. Как говорится, сам себя не пострижешь.

Пфефферкорн узнал афоризм: в одной сцене «Василия Набочки» царевич пытается самостоятельно постричься. Мораль истории: иногда лучше попросить о помощи. Вмешательство Фётора некстати, но ничего не поделаешь, надо подыгрывать. Всякий чужеземный делец обрадовался бы возникшим связям. Отказ в мгновение ока сорвет прикрытие. Тем более что Фётор в буквальном смысле прибрал его к рукам — встав из-за стола, обнял за талию:

— Держитесь меня, дружище, и получите столько дерьма, что будет некуда девать.

Первым навестили Министерство по связям со средствами информации. Очередь на прием смолчала, когда ее игнорировали. Фётор без стука вошел в кабинет младшего помощника замсекретаря и с места в карьер заговорил о важности удобрений для дела народной революции. «Вот заморский товарищ, — вещал он, подняв руку Пфефферкорна, — который весьма поспособствует развитию принципов коллективизма, продемонстрировав всему миру врожденное превосходство злабских коз, чей навоз, согласно исследованиям, гораздо богаче азотом, нежели отходы любой другой козы в Северном полушарии». В подкрепление своих слов он размахивал статьей, вырванной из спортивного раздела утренней газеты. Младший помощник замсекретаря кивал, хмыкал и, согласившись, что проект и впрямь стоящий, обещал подать докладную записку начальству. Выпив за взаимовыгодное сотрудничество, Фётор и Пфефферкорн отбыли.

— Надо же, как быстро, — сказал Пфефферкорн. Заявленная цель могла осуществиться, что беспокоило. Вдруг кто-нибудь вправду предложит большую партию навоза. И что с ней делать?

— Аха. Этот осел про нас уже забыл.

До полудня подобная сцена разыгралась еще четырежды: в Министерстве плодородия, Министерстве объектов, Министерстве морского передела и Министерстве многоразовой закупорки бочек. Всюду Фётора встречали поцелуями, а на улице то и дело останавливали прохожие, желавшие пожать ему руку. Когда выяснялось, что Пфефферкорн спутник Фётора, его тоже одаривали рукопожатием. Он будто перенесся в школьные годы и чувствовал себя в свите футбольной звезды.

— Вы напоминаете одного моего знакомого, — сказал Пфефферкорн.

— Да? Надеюсь, он ваш друг?

— Был.

Обедали стоя в базарной харчевне на Майдане имени места завершения парада в честь увековечивания благородной памяти величайших жертв выдающихся мучеников достославной народной революции 26 мая. Изнуряющая жара заставила многих лоточников свернуть торговлю и укрыться в вестибюле Министерства гибких трубопроводов. Оставшиеся храбрецы сбывали небогатый ассортимент продуктов, нездоровый вид которых свидетельствовал о наступлении сезона «всего шишкастого и грязного». Мясом не торговали, за исключением козьей требухи, укрытой толстым ковром мух. Чтобы не видеть тошнотворного шевеления насекомых, Пфефферкорн уткнул вгляд в миску с рагу, издававшим не менее тошнотворный запах.

На восточнозлабской стороне площади тоже был рынок, но яркий и праздничный. Ансамбль аккордеонистов исполнял хиты из «АТ-40».[14] Работали аттракционы. Игральный автомат «Забей козла». Зверинец. Фотобудка предлагала сняться в образе персонажа «Василия Набочки». Главное, там была еда. Опрятные ларьки хвастали разноцветьем продуктов: глазурованная выпечка, лоснящийся шоколад, свежая рыба во льду. Пфефферкорн долго расшифровывал одну надпись на кириллице, получилось «ТОРТ-ВОРОНКА». Потрясающее изобилие выглядело еще удивительнее из-за отсутствия покупателей. И вообще вся Восточная Злабия, насколько хватало глаз, казалась странной киношной декорацией: кроме оркестра, лоточников и отделения хорошо экипированных солдат, людей не было. Никаких толп на тротуарах. Роскошные автомобили припаркованы, никто не едет. Кафе, чайные, бистро и бутики — все безлюдны. Картина была настолько странная, что Пфефферкорн невольно вытянул шею.

— Пожалуйста, отвернитесь.

В голосе Фётора, уткнувшего взгляд в тарелку, слышалась нехарактерная настойчивость.

Лишь теперь Пфефферкорн заметил, что за ними наблюдает военный патруль в потрепанной форме Западной Злабии.

— Пошли, — сказал Фётор, отодвигая миску с недоеденным рагу. — А то опоздаем.

Вообще-то с Фётором было невозможно опоздать. Всюду он проходил без очереди, и в результате образовались три свободных часа до следующей встречи, которые было решено потратить на незапланированные посещения.

— Туристу полагается тур, — сказал Фётор, ласково разминая Пфефферкорновы плечи.

В интерактивном отделе Музея коз Пфефферкорн сумел надоить полкружки молока. Он страшно собой возгордился, но потом увидел, что четырехлетняя девчушка с крупными мозолистыми руками выдоила больше ведра. В Музее мира он ознакомился с отчетом о холодной войне, в корне противоречившим его сведениям. В Музее бетона узнал о собственно здании музея. К вечеру Пфефферкорн уже истосковался по корнеплодному пирогу.

Номер его вновь переворошили.

Портрет Жулка висел ровно.

Вентилятор не работал.

— Алло, это Артур Ковальчик из сорок четвертого. Где вентилятор?

— В номере, мсье.

— Мой вентилятор сломан. Либо его не заменили, хоть я просил, либо вся ваша техника куплена у барыги.

— Прошу прощенья, мсье.

— Мне не нужны извинения. Нужен другой вентилятор.

Загрохотали трубы.

— Алло? — сказал Пфефферкорн. — Вы слушаете?

— Да, мсье.

— Я уже устал названивать. Пожалуйста, пришлите вентилятор. Исправный. Прямо сейчас.

Пфефферкорн повесил трубку, не дав портье ответить. Потом навел порядок в комнате, попутно скинув с себя одежду. Грохот усилился. Пфефферкорн засомневался в первоначальном предположении о его природе. Известно, что трубы гремят из-за разницы в температуре воды и металла, который, расширяясь, издает характерный лязг. Однако стояла такая жара, что температурная разница едва ли достигала пары градусов и не могла быть причиной оглушительного грохота. Был еще один повод усомниться в прежней гипотезе: обычно трубный рев набирает обороты, а затем стихает. Но застенный шум следовал иному канону. Ритмичный и неуемный, он больше смахивал на бешеный стук кроватной спинки о стену. Крупно не повезло, если в соседнем номере обитает новобрачная парочка.

Не дождавшись вентилятора, Пфефферкорн вновь позвонил портье.

— Сейчас, мсье, — ответил тот.

Грохот не смолкал. На стене лихо подпрыгивал портрет Жулка. Пфефферкорн залез на кровать и снял его с крючка. Потом забарабанил в стену.

— Уже поздно! — крикнул он.

Грохот смолк.

К полуночи Пфефферкорн оставил ожидания. В блаженной тишине откинул одеяло и растянулся на простыне, памятуя, что не за горами пять часов утра.

Утром, выслушав прогноз погоды и хоровое чтение, он спустился к администратору. Вахту нес портье, дежуривший в день приезда. Первым делом Пфефферкорн сунул ему купюру.

— Мсье должен приобщиться к утреннему буфету.

— Не премину. Но сначала вот что: я хочу поменять номер.

— Проблема, мсье?

— Не одна. Раз десять, не меньше, я просил другой вентилятор. Что, непосильная задача? Видимо, так. Поэтому я хочу переехать.

— Мсье…

— Соседи ужасно шумят. Похоже, за стенкой живет пара перевозбужденных горилл.

— Мсье, я весь опечален. Это невозможно.

— Что?

— Нельзя обменять.

— Почему?

— Нет свободных номеров, мсье.

Пфефферкорн посмотрел на доску с ключами.

— Что вы мне сказки рассказываете? Вон, на всю гостиницу десяток постояльцев, не больше.

— О желании переехать следует уведомить за полгода, мсье.

— Вы издеваетесь, что ли?

Портье поклонился.

Пфефферкорн достал десять ружей. Купюра исчезла в рукаве администратора, но сам он не шевельнулся. Пфефферкорн сунул еще банкноту. Тот же результат. Скормив еще десятку, Пфефферкорн всплеснул руками и пошел в столовую.

— Доброе утро, дружище! Что стряслось?

Пфефферкорн рассказал.

— Аха. — Фётор нахмурился.

— Неужели вправду переселиться можно лишь через полгода?

— Это еще скоро, дружище.

— Господи.

— Не пугайтесь, — сказал Фётор. — Сегодня вас ждет отменное развлечение.

— Сгораю от нетерпения.

Совершили обход присутствий. Все встречи заканчивались одинаково: обещание докладной записки, потные объятия, труйничка. Между визитами осмотр достопримечательностей. Новые музеи, новые мемориалы. Практически на каждой улице висела мемориальная доска, увековечившая какое-либо мимолетное событие народной революции. Там, где доски не было, из земли торчала железная табличка:

Доска на обветшавшем доме извещала:

Фётор и Пфефферкорн вошли в стрип-клуб. Официантка чмокнула Фётора в щеку и принесла бутылку труйнички. Нещадно гремела техномузыка.

— Нравятся титьки? — крикнул Фётор.

— Как всякому! — ответно крикнул Пфефферкорн.

— Каждый день сюда хожу! — крикнул Фётор.

Пфефферкорн кивнул.

— В Америке по-другому, да? — крикнул Фётор.

— Я не американец! — крикнул Пфефферкорн.

Отличие имелось: посетители и стриптизерши были в равной степени голы.

— Наш коллективный принцип равенства! — кричал Фётор. — Женщина снимает деталь одежды, и мужчина обязан ответить тем же! Справедливо, да? — Сунув пять ружей в стринги извивавшейся девицы, он стал расстегивать рубашку. — Ваше здоровье.

В Западной Злабии гвоздем программы всякого праздника было посещение могилы царевича Василия. Пфефферкорна, ожидавшего узреть нечто грандиозное, удивила скромность захоронения. В гуще оживленных улиц притулилась маленькая мощеная площадь, в центре которой росло чахлое деревце.

Фётор склонил голову. Пфефферкорн тоже.

— В следующем месяце мы отмечаем пятнадцативековой юбилей поэмы. Будет незабываемое празднество. — Фётор лукаво улыбнулся. — Может, задержитесь, а?

— Не все сразу, — ответил Пфефферкорн.

По дороге в Министерство двойного налогообложения они миновали толпу, стоявшую перед ветхой дощатой лачугой.

— Дом нашего дорогого почившего вождя, — сказал Фётор.

Пфефферкорн постарался изобразить подобающую скорбь.

— Идемте. — Фётор стал проталкиваться сквозь толпу.

В лачуге было градусов на двадцать жарче, чем на улице. В комнате огородили мебель и расставили пюпитры с фотографиями, на которых Драгомир Жулк ораторствовал, хмурился, салютовал. Щелкали громоздкие двухобъективные зеркальные камеры советской эпохи — посетители фотографировали письменный стол, на котором еще остались авторучка, ежедневник и помятая жестяная кружка с чаем на донышке. В подсвеченном стеклянном ящике лежал зачитанный экземпляр «Василия Набочки». По периметру комнаты выстроились солдаты — прикладами «Калашниковых» они подгоняли очередь, которая по кругу двигалась вдоль веревки, огораживавшей центр комнаты, где в обитом мешковиной гробу покоился набальзамированный труп Жулка. Смаргивая пот, Пфефферкорн во все глаза смотрел на мертвеца. Звенело в ушах, кружилась голова. Вот человек, которого он убил.

Солдат ткнул его прикладом и велел пошевеливаться.

Вышли на улицу.

— На сегодня хватит покойников, — решительно сказал Фётор.

Они пропустили намеченную встречу и вернулись в стрип-клуб.

Изо дня в день все повторялось. Пфефферкорн барабанил в стену, туалетной бумагой затыкал уши, на пропотелых простынях впадал в тревожное забытье и на рассвете подскакивал от крика «Подъем!». Девица в пилотке извещала, что погода несравненно хороша, цены на корнеплоды неслыханно низки, а Министерство науки добивается потрясающих успехов, агрессоры же Восточной Злабии получили отпор и в страхе отступили. Непонятно, на кого было рассчитано подобное вранье, но тем не менее вся эта помпа начинала нравиться. Пфефферкорн подхватывал строки из «Василия Набочки». Весело напевал гимн, подбривая щетину около усов. Он почти забыл, что они фальшивые.

Признав его за друга Фётора, Елена несколько смягчилась: добавки ни разу не положила, но одаривала щербатой улыбкой хоккейного арбитра.

С утра до ночи Фётор неотлучно был рядом. Пфефферкорн понимал, что новоявленный друг приставлен к нему наблюдателем. Изменить ситуацию он не мог, но пытался извлечь из нее выгоду.

— Вы всех тут знаете и не можете устроить мне другой номер?

— Кое в чем даже я бессилен, дружище.

Вечерами они вместе ужинали, обильно сдабривая труйничкой беседы о литературе. Потом Фётор отправлялся домой к жене, а Пфефферкорн к портье — справиться, нет ли сообщений. Ничего нет, говорил тот. Пфефферкорн просил заменить вентилятор. Непременно, обещал портье.

Древним лифтом поднявшись на свой этаж, сквозь коридорные шорохи Пфефферкорн прошел мимо комнат, в которых обитали призраки: туда часто входили, но редко кто выходил обратно.

Растянувшись на кровати, Пфефферкорн прислушался, как молодожены готовятся к трудам, и подумал о схожести шпионства и сочинительства. Оба дела требовали безоговорочной, даже самозабвенной веры в подлинность мира, созданного собственным воображением. На сторонний взгляд, экзотические, в реальности оба занятия были весьма нудные. Они проверяли на способность переносить одиночество, хотя в этом шпиону, пожалуй, труднее, потому что ежесекундно он должен всеми силами противостоять своему врожденному инстинкту доверия. Слабым утешением служило то, что обе профессии позволяли задавать незнакомцам массу вопросов и получать честные ответы. Конечно, не всегда, но довольно часто. Иначе разговор превращался в изнурительную каторгу, особенно если собеседник вроде Фётора демонстрировал безудержную жизнерадостность. Возникало ощущение, будто часами стоишь на одной ноге. Пфефферкорн представил безликих мужчин и женщин, которых по всему миру служебный долг загнал в гостиничные номера. Он их любил. Он им сочувствовал. Желал удачи. Вместе они разделяли одиночество друг друга.

Еще он подумал о Билле. В переоценке их отношений он видел себя погорельцем, бродящим по пепелищу. Если в пожаре что-то и уцелело от скарба подлинной дружбы, оно погребено под столь толстым слоем лжи, что благоразумнее и милосерднее не выкапывать останки. Наверное, Пол прав: одно другому не мешает. Пфефферкорн-шпион это понимал. Вспомнился его роман, испещренный пометками Билла. Что это, если не любовь? Принять это страшно. Ведь если Билл и впрямь его любил, то, значит, все эти годы претерпевал невообразимую боль, обманывая друга. Героически претерпевал.

Грохот усилился.

Пфефферкорн включил телевизор и на полную мощь врубил звук.

В Западной Злабии было три канала. Первый транслировал изображение государственного флага. Второй круглосуточно гонял записи выступлений на партийных съездах. Третий был невиданно развлекательным. Пфефферкорн посмотрел мыльную оперу о козопасах. Потом новости в изложении девицы в пилотке. Как и вся страна, он ждал игровое шоу, начинавшееся в девять. Учебный план школ и вузов включал в себя курс стихосложения, и педагоги отдавали своих лучших учеников на суд прославленного жюри, которое в пух и прах разносило всякое творение, доводя до слез и покрывая несмываемым позором самого номинанта, его семью и всю близлежащую округу. Быть так оплеванным почиталось великой честью, и программа «Дрянь стишки!» в рейтинге популярности занимала второе место, уступая первенство лишь следующему за ней шоу — публичной порке учительницы в прямом эфире.

— Подъем, граждане Злабии…

Пфефферкорн открыл шкаф. Нынче предполагалось посещение пригородной козьей фермы — хороший повод надеть рубашку поло. Обливаясь потом, Пфефферкорн развернул полотенце и промокнул лицо. Усы остались на махровой ткани.

Ничего страшного. В усах он ходил уже неделю, а эпоксидный лак был рассчитан на десять-двенадцать дней. Видимо, невысыхающий пот ускорил его растворение. Пфефферкорн отлепил усы от полотенца и смыл их в унитаз. Затем положил сумку на кровать, поднял первое фальшивое дно и вытряхнул на покрывало содержимое одного набора наклеек. Богатое разнообразие накладных усов всевозможных размеров, форм, оттенков и любой густоты выглядело гей-парадом гусениц. Пфефферкорн выбрал умеренно рыжеватые усы из двух частей, каждая размером с мизинец, и, прихватив с собой маленький, не больше наперстка, тюбик с лаком и инструкцию по применению, вернулся в ванную.

Процесс помнился менее таинственным. Хотя в прошлый раз помогал Блублад. Озадаченный Пфефферкорн перевернул инструкцию:

В номер постучали.

— Доброе утро, дружище!

Фётор? Что ему надо? До завтрака еще полчаса.

— Сейчас! — высунувшись из ванной, крикнул Пфефферкорн и тотчас нырнул обратно.

Поспешно свинтив колпачок, он выдавил каплю лака на кончик пальца и мазнул им по коже. В ту же секунду палец намертво прилип к верхней губе.

Вышло скверно. Под крайне невыгодным углом указательный палец занял позицию меж уголком рта и губной ложбинкой. Если б он принял строго вертикальное положение, это сошло бы за знак глубокой задумчивости. Но палец указывал между девятью и десятью часами, словно готовился выковырнуть козявку. Пфефферкорн метнулся к кровати и переворошил коллекцию усов.

За стенкой зародился стук, ритмичный, как метроном.

— Неймется? — рявкнул Пфефферкорн. — С утра пораньше?

— Что? — спросил Фётор.

— Ничего.

Наконец Пфефферкорн нашел штуковину, в инструкции означенную «ватной палочкой». Впопыхах он напрочь о ней забыл. Обнаруженная ошибка не приблизила к решению проблемы. Ситуация прежняя: он облапил собственную физиономию, в дверь рвется Фётор, за стенкой голубки работают, как нефтяная качалка.

— Прошу простить за бестактную побудку, — крикнул Фётор, — но сегодня у нас жесткий график.

— Одну минуту!

Пфефферкорн кинулся обратно в ванную и сунул голову под струю горячей воды. Безрезультатно. Весь мокрый, он выпрямился. Ведь Блублад говорил о способе растворить лак. Стук в стену бесил, мешая сосредоточиться.

— Рекомендую закрытую обувь! — крикнул Фётор.

— Ладно! — откликнулся Пфефферкорн.

Вспомнил: двадцатидвухпроцентный солевой раствор. Легко и просто, да вот только за всю неделю он нигде не видел солонки и каких-либо приправ вообще. А ведь капелька кетчупа сотворила бы чудо с корнеплодным крошевом. «Соберись!» — приказал себе Пфефферкорн. Нужна соленая жидкость… Слезы! Он порылся в печальных воспоминаниях: отец, собственные неудачи. Без толку. Когда жизнь изменилась к лучшему, он сумел отрешиться от прошлых невзгод. Пфефферкорн попробовал вообразить несчастья, какие еще могут случиться. Карлотта в застенке. У него обнаружен рак. Дочь… Мозг отказался следовать предложенным курсом, и глаза остались сухи, как пустыня.

— Возница ждет. Еще успеем до пробок.

— Иду-иду!

Пфефферкорн подергал палец. Намертво, вариантов не осталось. Такие как Гарри Шагрин и Дик Стэпп всегда стремятся любой ценой выполнить задание, подумал он. Для них провал — не вариант. Пфефферкорн сделал глубокий вдох, правой рукой ухватил свою левую кисть и со всей силы ее рванул, отчего совершил пируэт и рухнул в душевой поддон.

— Дружище, с вами все в порядке?

— В полном, — бессильно сказал Пфефферкорн.

Кое-что удалось — палец чуть шевельнулся. Пфефферкорн вылез из поддона, ухватил кисть и собрался с духом на вторую попытку.

Позже он не мог сказать, что было хуже: боль или отвратительный хлюпающий треск. Понадобилась вся сила воли, чтобы не вскрикнуть. Загнанно дыша, Пфефферкорн согнулся пополам, глаза его наконец-то наполнились уже бесполезными слезами, кровь из губы капала на пол. Но самый кончик пальца еще был приклеен. Замычав, Пфефферкорн его отодрал и туалетной бумагой промокнул окровавленное лицо.

— Ранней козе вкусные помои! — крикнул Фётор.

Ватной палочкой Пфефферкорн нанес свежий лак. Губу защипало, и он сообразил, что явно токсичное вещество попало в открытую рану Однако лак сработал как примочка, остановив кровотечение. Дрожащими руками Пфефферкорн прижал половинки усов к губе. Досчитал до десяти и тихонько подергал: правая сидела идеально, левая аукнулась йодлем боли, но тоже не шелохнулась.

Пфефферкорн кинулся в спальню, смел разбросанные наклейки в сумку, установил фальшивое дно, застегнул молнию и оделся. Стук Фётора уже на равных соперничал с грохотом водопроводных труб.

— Желаете, чтоб я высадил дверь?

— Ха-ха-ха!

Пфефферкорн забежал в ванную, кинул последний контрольный взгляд в зеркало и отпрянул.

Усы были наклеены вверх тормашками. Вместо того чтобы обрамлять верхнюю губу, они устремлялись вверх, точно изумленно вскинутые брови. Из зеркала смотрело поразительное лицо, наделенное двумя парами изумленно вздернутых бровей: над глазами и губой. «Вот уж не ожидала», — будто говорила верхняя половина лица. «И я, — соглашалась нижняя. — Нет слов». Пфефферкорн скорчил угрюмую мину, пытаясь выровнять шеренгу усов. Вроде получилось. Если весь день хмуриться, Фётор, пожалуй, ничего не заметит.

— Считаю до трех. Раз.

Хмурясь, Пфефферкорн выскочил из ванной.

— Два…

Хмурясь, распахнул дверь. На пороге улыбался Фётор, который уже выкинул второй палец. Пфефферкорн представил себя со стороны: хмурая рожа, испуганный взгляд. Неубедительно. Словно в подтверждение этого, улыбка Фётора пригасла, и Пфефферкорн понял: игра окончена. Маски сорваны. Он уже покойник. Хотя с толикой удачи еще успеет добраться до оружия. Предпочтительнее зубная щетка-нож. Дезодорант-шокер гарантирует чистоту, но потребует лишнего движения — снять колпачок. И еще неизвестно, совладает ли с неохватным Фётором. Бог с ней, с грязью, выбираем нож. Как учили, Пфефферкорн мысленно прикинул порядок действий: упасть на пол, перекатиться к шкафу, схватить сумку, раздернуть молнию, отбросить первое фальшивое дно, потом второе, потом третье, цапнуть щетку, выкинуть лезвие и всадить нож. Поди-ка успей. Все хмурясь, Пфефферкорн попятился. Широко улыбнувшись, Фётор крепко ухватил Пфефферкорна за руку.

— Опоздаем, — сказал он и потащил его к лифту.

Пфефферкорн не ожидал, что сохранение угрюмой мины потребует громадных усилий, от которых уже сводило пылавшее лицо. По щиколотку в чавкающем навозе, он долго осматривал козье жилье. Одна деталь, прежде не подмеченная, отвлекала внимание: после пересадки кожи с верхней губы подушечка левого указательного пальца стала абсолютно гладкой. Теоретически можно совершить преступление, не оставив отпечатков, — правда, если совершить его одним пальцем. Мелькнула мысль: кажется, любопытная тема. Только, пожалуй, не для романа, а киносценария. Пфефферкорн вновь сосредоточился на хмурости.

В конце экскурсии он получил прощальный подарок — три пузырька навоза, богатого питательными веществами.

Под деревом на обочине дороги Пфефферкорн и Фётор дожидались возвращения кучера, который отвезет их в город. В иных обстоятельствах запах сена и перезвон бубенцов могли бы навеять покой. Хмурясь, Пфефферкорн отметил внешнее сходство между временным помощником заведующего навозом, проводившим экскурсию, и аудитором-ассистентом Министерства газвыделяющих полутвердых веществ, который накануне осчастливил приемом.

— Двоюродные братья, — сказал Фётор.

Пфефферкорн вскинул брови — настоящие, — удивленный столь откровенным признанием кумовства.

— Мы все друг другу родня. Где родился, там и сгодился, так? — Фётор показал на кайму крутых холмов вкруг Злабской долины, загнавших ее обитателей в тесное соседство: — В свете этого наша печальная история обретает подлинную трагичность. Вредим только себе.

Пфефферкорн хмуро кивнул.

— Я уже говорил, что встреча с новым человеком — редкая почесть. — Фётор потрепал спутника по плечу и не убрал руку, словно угомонял взбалмошного ребенка.

Сердце Пфефферкорна екнуло. Он не успел ничего ответить — на дороге в ленивых клубах пыли возникла тройка. Повозка остановилась, забрала пассажиров. Фётор что-то шепнул вознице и сунул ему пару бумажек. Кучер кивнул. Вместо того чтобы развернуться в сторону города, он щелкнул кнутом, направляя коней прямо.

Пфефферкорн нахмурился, уже неподдельно.

— Куда мы едем?

— До чего ж славный денек, а? — сказал Фётор. — Давайте прогуляемся.

Повозка громыхала вдоль полей в буйстве клевера. Солнце крапило меланхоличные остовы советских тракторов. Все реже встречались подворья, щербатый асфальт сменился бороздами засохшей грязи, а жужжание насекомых стало таким громким, что Фётору приходилось его перекрикивать. Пфефферкорн не слушал. Мысль о превосходящих силах противника и полной собственной безоружности так его тревожила, что временами он забывал хмуриться, но потом, спохватившись, мрачной гримасой опускал устремленные вверх усы.

Подъехали к развилке. Проржавевший указатель извещал, что до разрушенного ядерного реактора — три километра. Кучер свернул на другую, никак не обозначенную дорогу. Пфефферкорн заерзал.

— Уже близко, — сказал Фётор.

Впереди строй деревьев отмечал северную границу леса Лыхабво — зоны, равно запретной для туристов и местных жителей. Приказав остановиться, Фётор сунул вознице еще пару бумажек.

— Идемте. — Он обнял Пфефферкорна за талию и увлек в лес.

Повсюду виднелись следы высокой радиации. Асимметричные листья дубов и кленов были размером с гитару. Под ветерком клонился психоделический папоротник. По валунам, зачерненным лишайниками, шныряли девятипалые пестрые белки. В обычных лесных ароматах (сладком запахе прелой листвы и пикантной волне от нагретых солнцем камней) слышалась странная химическая нота. Рак заработаешь как нечего делать, подумал Пфефферкорн. Но сейчас больше тревожило другое: они вдвоем, вокруг ни души.

— Красота, а?

Хмурясь, Пфефферкорн промолчал. Почему Фётор оставил возницу на дороге? Возникнут вопросы, если в лес вошли двое, а вышел один. Разве что так и предполагалось. Значит, кучер в деле. Но ведь четыре руки лучше двух? Ответ: Фётор не видит в нем опасного противника. Можно счесть это небольшим преимуществом, которое вскоре исчезнет. Надо действовать, и чем быстрее, тем лучше. Пфефферкорн углядел островерхий камень, торчавший из земли. Порядок действий: упасть, перекатиться, выковырнуть камень и ударить, прежде чем Фётор опомнится. Нет, слишком много возможных накладок. Неизвестно, как глубоко камень сидит в земле. Может, его не выковырнуть вообще. Камень остался позади. Шли берегом расширяющегося ручья. Обнимая Пфефферкорна за талию, Фётор рассказывал о тяготах детства в большой семье, ютившейся в крохотной хижине. Известно ли Пфефферкорну, что в злабском языке нет слова, означающего частную жизнь? Хмурясь, Пфефферкорн шарил взглядом по пружинистой земле, укрытой палой листвой и горками хвойных игл длиною с бильярдный кий. Бессчетно рухнувших суков, каждый сойдет за отменную дубинку, если хватит духу его поднять. Когда ж включатся натренированные навыки? Ватное тело послушно подчинялось руке Фётора. Эй, мышечная память, мысленно прикрикнул Пфефферкорн. Удар под дых. Точки пережатия. Кошмар, волокут на заклание, будто тряпичную куклу.

Ручей впадал в заиленное озерцо. Наконец-то Фётор выпустил талию Пфефферкорна и встал у водной кромки, глядя вдаль. Сейчас или никогда, решил Пфефферкорн. Он воровато пригнулся и выдернул из влажной земли предательски чмокнувший камень, но Фётор ничего не заметил. Он рассказывал, как мальчишкой сюда прибегал, чтобы излить свои горести рыбам и деревьям. Давно уж тут не бывал, но счастлив вновь очутиться в этих местах, да еще с новым другом. На уроке о травмах тупыми предметами Сокдолагер говорил, что нужно бить в висок, где много кровеносных сосудов и нервных окончаний. Только бить акцентированно. Ударить нерешительно — хуже, чем не ударить вообще. Пфефферкорн вертел камень в руке. Казалось, вся влага изо рта перекочевала в ладони. Он вспомнил свой единственный опыт насилия над живым существом. В старой квартире водились мыши. Обычно им хватало смекалки избегать липучих мышеловок, но однажды исступленный писк прервал его вечернее чтение. На кухне орала мышь, чьи задние лапки увязли в клее, а передние лихорадочно скребли по линолеуму в попытке выбраться из западни. Он уже не надеялся, что какая-нибудь мышь попадется, и оттого не имел плана на случай ее поимки. Вроде их топят в ведре с водой. Нет, это какой-то садизм. Подумав, он осторожно взял мышеловку за край и кинул в пластиковый пакет. Связал его ручки и вынес на улицу. Пакет дергался и пищал. Развязав ручки, он заглянул внутрь. Мышь обезумела, будто знала, что ее ждет. Он уж хотел ее выпустить, но побоялся, что оторвет ей лапы вообще. Долгую минуту смотрел, как мышь остервенело царапает стенки пакета. Иногда он жалел, что не стал электриком или шофером автобуса. Настоящий мужик не стоит столбом, тупо глядя в пакет. Он знает, как поступить. Так что, работа делает человека, или наоборот? Он вновь завязал пакет и, размахнувшись, ударил им о тротуарную бровку. Что-то хрустнуло, но пакет еще корчился. Он снова ударил. Шевеление прекратилось. В последний раз шмякнув пакетом о бровку, он швырнул его в урну и помчался к себе принять душ. Его трясло, вот как сейчас. Надо разбить задачу на этапы. И мысленно их проиграть. Беда в том, что хорошее воображение конкретизирует каждый шаг, но одновременно живописует его жуткую сущность. Вот рука чувствует отдачу от соприкосновения камня с черепом. Вот слышится хруст, словно кто-то стиснул чипсы в кулаке, вот рана набухает кровью. Пфефферкорн сглотнул едкую горечь и крепче сжал камень в руке. Кажется, еще он прикончил уйму пауков, но они не в счет. Пфефферкорн шагнул вперед. Фётор обернулся. Понимающе улыбнувшись, он сказал «а, верно» и с бесподобным проворством выхватил у Пфефферкорна камень. Пфефферкорн попятился, рухнул наземь и, прикрыв руками голову, отполз за поваленный ствол, где изготовился к бою. Но Фётор не выхватил оружие, не собрался атаковать. Только с неподдельным удивлением смотрел на Пфефферкорна. В полном молчании один другого буравил взглядом. Наконец Фётор пожал плечами и, отвернувшись, запустил камень по озерной глади. Трижды подскочив, тот улетел в кусты на противоположном берегу. Фётор выковырнул другой камешек и протянул Пфефферкорну:

— Теперь вы.

Пфефферкорн не шевельнулся.

Фётор опять пожал плечами и запустил второй камень.

— М-да, паршиво, — сказал он. — Мальчишкой я делал семь «бабочек». — Рукой Фётор изобразил скачки камня. Потом озабоченно глянул на Пфефферкорна: — Как ваша губа?

Пфефферкорн почувствовал, как на загривке вздыбились волоски.

— Наверное, тяжело целый день корчить рожи? Знаете, передо мной не стоит ломать комедию. — Фётор чуть усмехнулся. — У вас вот тут пятнышко засохшего лака.

Пфефферкорн молчал.

— Я повидал таких, как вы. В живых никто не остался.

Поблизости камней не было.

— У вас есть секреты. Понятное дело. У кого их нет? И кто из-за них не страдал?

Ни одного сука.

— Говорите спокойно. Уверяю, здесь нет прослушки. — Фётор подождал ответа. — Что ж, я понимаю ваши опасения. Нам, злабам, не надо это объяснять. Поверьте, дружище: с годами бремя легче не становится. Лишь тяжелеет. Уж я-то знаю, потому что мне пятьдесят пять, и мое бремя так гнетет, что порой кажется — все, больше не могу. Думаешь, хорошо бы просто сидеть, покрываясь пылью и паутиной. Стать бы этаким взгорком. Чего лучше? Гора-то ничего не чувствует, верно? Мне уж не дождаться перемен, я знаю. Но если превращусь в гору, кто-нибудь на меня взберется, встанет мне на плечи и с моей высоты заглянет в будущее.

Повисло молчание.

— Нет прослушки? — спросил Пфефферкорн.

— Нет.

— Откуда вы знаете?

— Знаю.

Молчание.

— Экскурсовод, — сказал Пфефферкорн.

— На досуге.

— А в прочее время?

— Смиренный слуга Партии, — поклонился Фётор.

— В какой роли?

— Начальник службы электронного слежения. — Фётор вновь поклонился. — Министерство наблюдения.

Молчание.

— Понятно, отчего вы так популярны.

— Имею тысячи друзей, но никто меня не любит.

Фётор перевел взгляд на озеро.

— Я знаю, каково это — вечно держать язык за зубами. Похоже, дружище, мой способ служения государству — не случайность, но Божья шутка. А? Секретный человек живет тем, что губит других, вызнавая их секреты. Моя вечная кара. — Он посмотрел на Пфефферкорна: — Скажите что-нибудь.

— А что сказать?

Фётор промолчал и опять отвернулся.

— Ничего не стоило сдать вас, — сказал он. — Я мог это сделать когда угодно.

Пфефферкорн молчал.

— Думаете, я на такое способен?

Молчание.

— Не знаю, — ответил Пфефферкорн.

— Вы не представляете, как больно это слышать, — сказал Фётор.

Молчание.

— Что вам от меня нужно? — спросил Пфефферкорн.

— Дайте надежду, — сказал Фётор.

Молчание.

— Каким образом? — спросил Пфефферкорн.

— Скажите, что мне будет лучше в другом месте.

Пфефферкорн промолчал.

— Расскажите про Америку, — попросил Фётор.

Долгое молчание.

— Откуда ж мне знать, — сказал Пфефферкорн.

Фётор сник, будто из него выпустили дух. Лицо его посерело.

— Ну да, конечно, — сказал он. — Прошу прощения.

Молчание.

Заверещал мобильник. Пфефферкорн вздрогнул, но Фётор даже не шелохнулся. Через шесть звонков телефон смолк. Потом опять затрезвонил. Фётор нехотя полез в карман.

— Та. Ладно. Хорошо. Та. — Он закрыл мобильник. — Жалко, но супруга требует меня домой. — Тон его стал безразлично официальным. — Прошу простить.

Фётор отвесил поклон и зашагал в лес.

Через минуту Пфефферкорн последовал за ним, держась чуть поодаль.

Всю долгую ухабистую дорогу в город оба молчали. За три квартала до гостиницы застряли в пробке, и Фётор, наказав вознице доставить гостя, вылез из повозки.

— А как же вы? — спросил Пфефферкорн.

Фётор пожал плечами:

— Пройдусь пешком.

— Ага, — сказал Пфефферкорн. — Ну, значит, до завтра?

— Завтра, извините, у меня неотложные встречи.

Настаивать не имело смысла, поскольку ложь была очевидной.

— Ладно, — сказал Пфефферкорн. — Тогда до следующего раза.

— Да, как-нибудь.

— Спасибо, — сказал Пфефферкорн. — Большое спасибо.

Фётор промолчал. Не оглядываясь, он зашагал по тротуару и вскоре скрылся из виду, затерявшись в людской толчее.

В столовой было тихо и безлюдно — только пьяный полковник и Елена. Подавая тарелку с последней лепешкой, раздатчица одарила Пфефферкорна пристальным взглядом, отчего он, вспомнив об усах, сурово нахмурился. Потом задумчиво сел за угловой столик и поделил лепешку на мелкие кусочки, дабы продлить свой скудный ужин. В мире, где никому нельзя верить, он поступил правильно. Он следовал инструкциям. Никому не верить. Все отрицать. В мире, где никому нельзя верить, одни события логически вытекали из других. Он отверг намеки влиятельного человека, и теперь тот чувствовал себя уязвимым и был оскорблен отказом. В мире, где никому нельзя верить, расплата не заставит себя ждать. Пфефферкорн понимал, что должен почувствовать страх. Было бы разумно кинуться в свой номер, побросать вещи в сумку и действовать по плану Б. В мире, где никому нельзя верить, уже урчит мотор фургона. В мире, где никому нельзя верить, фургон выезжает из подземного гаража и направляется к «Метрополю». В фургоне молодцы в кожаных куртках. Они гуськом войдут в вестибюль, проследуют в столовую, у всех на виду скрутят шпиона, оттащат в фургон, а потом стреножат и тычками погонят в промозглый подвал, где закуют в железы и подвергнут немыслимым надругательствам. В мире, где никому нельзя верить, единственный разумный шаг — бежать. В мире, где никому нельзя верить, тикают часы, перетекает песок и брошен неумолимый жребий.

Неужто кто-нибудь захочет жить в мире, где никому нельзя верить?

Страха не было. Но лишь пронзительное чувство утраты. Посторонний человек отчаянно просил о надежде, а он отвернулся, ибо того требовали инструкции. Мир, где никому нельзя верить, скверный мир. Пфефферкорн чувствовал свое шпионское одиночество и еще — злость. Он был противен себе тем, что поступил как должно. Убогость столовой, которую прежде скрашивало жизнелюбие Фётора, резала глаз. Источенные паразитами стены. Ими же проеденный половик. Липкая, обшарпанная столешница. И столик не тот, что прежде. Это был их столик. А теперь — его гадкий столик. Пфефферкорн отпихнул тарелку с лепешкой. Будь прокляты кукловоды. Будь проклято задание. Наверное, было бы легче, если б чувствовать, что хоть на дюйм приблизился к Карлотте. Но ничего не происходит. Он будто исполняет заглавную роль в паршивой пьесе, состряпанной студентом-неумехой. Человеческая сущность его растворялась в вечерней духоте. Тупо глядя перед собой, Пфефферкорн гонял чай по донышку чашки. От гримас ломило лицо. Всеми силами он следовал инструкциям. Был собран, целеустремлен и не позволял чувствам возобладать над разумом. Но теперь с головой погрузился в пучину безнадежности и уныния. Он соскучился по Карлотте. По дочери. Плевать на долг перед страной. Он просто хочет домой.

Мрачные раздумья прервал пьяный полковник, который звучно хряснулся головой о стол и захрапел. Распахнулись кухонные двери; с бумажным пакетом «на вынос», горловина которого была туго скатана и заколота скрепкой, возникла Елена.

— Голодный, — по-английски сказала она, протягивая пакет.

Урок Фётора о милосердии к нуждающимся явно возымел действие. Трогательно. Есть не хотелось, но из вежливости Пфефферкорн поблагодарил и протянул руку к пакету.

Елена отстранилась.

— Голодный, — повторила она.

Полковник хрюкнул и поерзал. Елена обернулась, а затем послала Пфефферкорну умоляющий взгляд.

Голодный.

В голове щелкнуло.

Пфефферкорн вспомнил.

— Спасибо, я сыт, — заученно сказал он. От волнения вышло пискляво. — Однако возьму на потом.

— Потом, — откликнулась Елена и, положив пакет на столик, занялась уборкой.

С пакетом под мышкой Пфефферкорн опасливо пересек вестибюль.

— Без сообщений, мсье, — известил портье.

Пфефферкорн уже знал, что их нет. Не дожидаясь лифта, через две ступеньки за раз он взлетел в свой номер.

Запершись в ванной, Пфефферкорн положил пакет на столешницу и в предвкушении пошевелил пальцами. Оторвал скрепку и развернул горловину. В пакете была пенопластовая коробка. Он вытряхнул ее наружу и поднял крышку: внутри лежал тряпичный узелок. Пфефферкорн осторожно распустил его концы, готовясь получить электронный ключ или микрочип, и растерянно сморгнул, увидев бледный комок плохо пропеченного теста. Нет, подумал он. Не может быть. Ведь он накрепко затвердил пароль и отзыв: Голодный. — Спасибо, я сыт. Однако возьму на потом. — Потом. Слово в слово. Все так. Ведь Елена не отдавала пакет, пока не услышала условную фразу. И решилась на передачу только сегодня, когда рядом не было Фётора. Тогда где микрочип? Пфефферкорн потыкал пальцем в пирожок. Нечто подобное ему давали на конспиративной квартире, приучая к безвкусной злабийской кухне. Пол говорил, это считается деликатесом. Пя… как его… Пяцхелалихуй. «Гостинчик».

Внезапно его осенило. Вот же дубина стоеросовая. Пфефферкорн разломил пирожок и поковырялся в начинке. Он искал микрочип. Или передатчик. Ничего. Только мелко нарезанный корнеплод и крапины семян, засевшие в крахмалистом клейком тесте. Пфефферкорн расправил половинки, надеясь отыскать хотя бы инструкции, начертанные в недрах выпечки. Ничего. Пирожок и пирожок. Вконец расстроенный, Пфефферкорн хотел выкинуть «гостинчик», но в животе заурчало. Нынче он не ел вообще, а неделя в Западной Злабии приучила, что нельзя разбрасываться едой. Пфефферкорн оправил кусочек в рот, а остальное решил съесть в постели под телепередачу «Дрянь стишки!», позывные которой возвещали о ее начале.

Нынешний выпуск был интересный. Студент переделал сто десятую песнь «Василия Набочки», известную как «Любовный плач царевича», где герой размышляет о том, чем пожертвовал ради своего похода, — в частности, любовью красной девицы. Здесь крылась ирония, поскольку читатель уже знал, что девица эта весьма скверная особа, отравившая царя и замышлявшая то же самое проделать с царевичем, когда тот вернется. С тумбочки Пфефферкорн взял гостиничный экземпляр поэмы, чтобы следить по тексту. Открыл последние страницы, откуда ему на грудь выпала визитка Фётора. Он печально глянул: имя, телефон. Персональный экскурсовод. Потом прошел в ванную, порвал визитку в клочки и спустил их в унитаз. Закружившись в водовороте, бумажки сгинули. Пфефферкорн вернулся в постель.

Студент вольно обращался с размером и рифмой, но главной его дерзостью стала нотка развязности, привнесенная в интонацию плача. Автор снизил резкость иронии, однако по-новому представил персонаж, раньше выглядевший паинькой. Пфефферкорну это понравилось. Немного остроты вовсе не помешает. Чтоб вызвать интерес, совсем не обязательно, чуть что, ломать другим хребты и руки, как делали Дик Стэпп и Гарри Шагрин. Проглотив последний кусочек пяцхелалихуя, Пфефферкорн вытер руки о покрывало. Непостижимо, почему эта клейкая резина считалась деликатесом. Он зевнул. Всего лишь двадцать минут десятого, а уже клонит в сон. Жюри взвилось баллистической ракетой, взорвавшись в злобном осуждении: национальное достояние — негожая площадка для экспериментов. Телекамера крупно взяла мокрое пятно, расползавшееся в промежности студента. Пфефферкорну это не понравилось. На его семинарах до такого не доходило. Прозвучали финальные аккорды. Вновь рот разодрало зевотой, всосавшей весь воздух из комнаты. Пфефферкорн хотел сходить в туалет, но почему-то ноги его не нашли пола, и он ничком плюхнулся на ковер. И отчего-то не спешил подняться. Заиграли позывные следующего шоу. «Встань!» — приказал себе Пфефферкорн. Тело не слушалось. Отстань, сказали руки. Отвали, буркнули ноги. Конечности превратились в неслухов. Что ж, знаем, как с вами управиться. Чай, вырастили дочь. Притворимся, что вы нам безразличны. Все хорошо, вот только комната расплывалась. На экране секли учительшу. Казалось, ее растелешили в конце длинного сужающегося тоннеля. Вопли ее доносились будто со дна глубокой пропасти. Все же неблагодарное это дело, преподавание.

За миг до полной отключки Пфефферкорн вспомнил, в чем ценность пяцхелалихуя. Рецепт требовал пшеничной муки, большой редкости в Западной Злабии. Контрабанда с востока — практически единственный способ раздобыть нужный ингредиент, а также преступление, каравшееся смертной казнью. Еще он расслышал угасающий скрежет ключа в замочной скважине и успел подумать, что пирожок не стоил такого риска.

Пфефферкорн очнулся. Темнота. Руки и ноги связаны. Во рту кляп. В паху мокро. Тряская качка ощущалась кишками и суставами. Смена передачи и затем тональности мотора. Жаркая духота, провонявшая плесенью. Без вопросов: он в багажнике машины. Паника схватила за горло и стала душить. Пфефферкорн задергался, но стих, после того как крепко приложился головой. Включи мозги, приказал он себе. Как поступил бы Дик Стэпп? Лежал бы спокойно, сберегал силы. А Гарри Шагрин? Считал бы повороты. Пфефферкорн замер, сберегая силы и считая повороты. Под правым плечом задняя стенка багажника. Значит, если упрешься головой, это левый поворот, а если подошвами — правый. Сползешь влево — подъем в горку, прижмешься к стенке — спуск. Казалось, бесконечная дорога состоит из одних поворотов. Паршивая подвеска. На выбоинах Пфефферкорн ударялся о крышку багажника и, болезненно приземлившись, сбивался со счета. После третьего приземления он плюнул на подсчет и отдался отчаянию. Все без толку, если не знаешь, откуда и куда едешь. И как долго был без сознания. Полная безвестность распалила новый приступ ярости. Пфефферкорн дергался, брыкался, мычал и грыз кляп, исторгая потоки слюны, стекавшей за воротник.

Машина притормозила.

Остановилась.

Хлопнули дверцы.

В щеку чмокнул сырой ночной воздух.

Пфефферкорн не буянил, когда сняли повязку с глаз. Дорожный натриевый фонарь высветил четыре головы в оранжевом ореоле. Потом возникло пятое лицо, заслонившее свет. Мешки под глазами, тонкие бескровные губы. Голова луковкой смахивала на перекачанный воздушный шарик. Лицо улыбнулось, показав неестественно ровные зубы. Явно протезы.

— Господи боже мой, — простонал Пфефферкорн. Вернее, попытался сквозь кляп.

— Тсс! — сказал Люсьен Сейвори.

И захлопнул багажник.

— Хорошо выглядите, — сказал Сейвори. — Сбросили вес?

Пфефферкорн не мог ответить. Во рту торчал кляп. Шестерки — раньше Пфефферкорн как-то обходился без этого слова, но теперь, несмотря на очумелость, счел его самым точным для четырех горилл, в ком безошибочно угадывались прихвостни и кто протащил его через парковку и втолкнул в лифт, — осклабились.

— Однако что у вас с лицом? Прям Сальвадор Дали, которому в задницу вогнали кнутовище.

Двери закрылись, лифт поехал вверх.

Сейвори нюхнул. Скривился.

— Господи, — сказал он. — Кажется, вы обмочились.

Пфефферкорн хрюкнул.

— Отдай ему свои, — приказал Сейвори одной шестерке.

Не мешкая, тот скинул спортивные штаны. Трое других раздели Пфефферкорна. Потом двое его приподняли, третий переодел в сухое, точно младенца. Донор остался в подштанниках.

— Только не расслабляйтесь, — сказал Сейвори непонятно кому.

Лифт все ехал и ехал.

— Бесплатный совет: смените мину, — сказал Сейвори. — Он терпеть не может постные рожи.

Пфефферкорн не знал, что выглядит постно. Он хотел промычать: «Кто „он“?» — но сам все понял, когда за дверями лифта открылся невиданной роскоши зал, перед которым особняк де Валле выглядел затрапезным мотелем.

Через резные двери шестерки втащили Пфефферкорна в лабиринт коридоров, окаймленных вооруженными часовыми.

— Не горбитесь, — сказал Сейвори. — Он всегда подмечает выправку. Не егозите, не пяльтесь. Говорите, лишь когда спросят. Если предложат выпить, не отказывайтесь.

Остановились перед стальной дверью. Сейвори вставил карточку, набрал код. Раздался щелчок, и Пфефферкорна ввели в апартаменты.

Пфефферкорн понял, что всякая фотография Верховного Президента Климента Титыча есть лишь отдаленное подобие того, кто сейчас предстал во плоти. Застывшее изображение не могло отразить, как в громадных руках любая вещь казалась игрушкой, или передать трубный голос и пристрастие к эрзац-кавычкам.

— Беда коммунизма вовсе не в том, что он попирает «гражданские свободы», порождает ГУЛАГ и хлебные очереди. «История», «судьба» и прочая дребедень сбоку припека. Дело не в Сталине и, уж конечно, не в Драгомире Жулке, которого, если забыть о политике, я весьма ценил. Ведь мы «родня», хоть и не близкая, седьмая вода на киселе, но все же. Когда долго соперничаешь с человеком грандиозных талантов, поневоле проникаешься уважением, если не к его воззрениям, то хотя бы к способу их изложения. Заметьте, я не говорю, что одобряю его позицию. Драгомир был воистину «чокнутый», а методы его сторонников — и вовсе явный перебор. Наверное, через вашу мошонку не пропускали ток, но, я слышал, это очень и очень «неприятно». Пусть Драгомир был неистовый психопат, но, бесспорно, отменный оратор, что меня и восхищало. Не стыжусь признаться: кое-что я у него перенял в умении сплачивать «народ» и еще всякое такое. Так что и речи нет о «вендетте» и прочем. Меня представляют «безжалостным», «садистом», «не прощающим малейшей оплошности». Не мне судить, так ли оно. Скажу по всей совести: личные антипатии никак не влияют на мой взвешенный взгляд по любому вопросу. Знаете, я много размышлял над тем, что я больше «человек рассудка и логики». Можно сказать, это мое «дело жизни». В том смысле, что все индивидуально, а я был рожден в нищете — разумеется, не в американском понимании, когда под словом «бедный» подразумевают «небогатый». Вы не знаете, что такое жить без всякой опоры вообще. Если б неграмотный негр, в середине пятидесятых обитавший на «Глубоком Юге»,[15] вдруг очутился на Гьёзном бульваре, имея всего лишь мелочь в кармане, он бы как сыр в масле катался. Тут «бедность» имеет другое значение. Мой отец по девятнадцать с половиной часов вкалывал на полях. У матери вечно кровоточили руки. От мытья посуды и вязальных спиц. Она все время себя протыкала чем только можно: спицами, булавками, ржавыми шурупами, заостренными кореньями. Тогда я не вполне понимал, что она хочет «сказать», калеча себя, но теперь абсолютно уверен: причина в том, что ей было не по карману сходить в кино. И вот я, «босоногий мальчуган», задавался вопросом: почему? почему жизнь так устроена? Прошли годы, прежде чем я понял, что все дело в нашей «культурной ДНК». И это же ответ на мой первоначальный вопрос — в чем истинная беда коммунизма? И почему мы, люди, так восприимчивы к его идеям? Две стороны одной медали. Попробуете догадаться? Нет? Хорошо, я отвечу: обычный злаб вроде Драгомира и коммунистическая доктрина в целом совсем не умеют радоваться.

Пфефферкорн был прикован к роскошному креслу, специально модифицированному для пленников: толстые железные обода удерживали руки на подлокотниках, а ножные кандалы не позволяли оторвать ступни от пола выше чем на шесть дюймов. Президент чувствовал себя гораздо свободнее. Его ноги в ботинках двадцать второго размера,[16] по спецзаказу сшитых из козьей кожи, с грохотом опустились на стол эпохи Георга Второго.

— По правде, люди хотят одного — веселиться. — Качнув телесами, Титыч прихлебнул от щедрой порции пятидесятипятилетнего односолодового скотча. — А почему нет? Но злабы иначе устроены. Вечные «ой, нельзя» и «ах, стыдно». По крайней мере, некогда так было. Я надрывался, чтоб изменить ситуацию. Тут скорее психология, нежели экономика. Например, это обожаемое телешоу с поэтами-плаксами. С гордостью скажу, что по нашу сторону бульвара такое не прокатит. Нет, нам нужны победители.

Сейвори, замерший возле музыкального автомата, покивал. Десять охранников не шелохнулись.

Из кармана пиджака Титыч достал пачку экстрадлинных «Мальборо» и нажал кнопку в столе. Из стены вырвалась восьмифутовая рокочущая струя пламени, которая, едва не опалив его лицо, сожгла полсигареты. Титыч затянулся, выдохнул дым и стряхнул пепел в украшенную бриллиантами пепельницу в форме рулетки.

— Народу нашему туго пришлось, спору нет. В какой-то момент ты вынужден брать на себя ответственность. Вот в чем прелесть свободного рынка: он не помнит ни твоих взлетов, ни падений. Беспощадный, но в чем-то очень милостивый. Черт, я проголодался. Где они?

По знаку дверь распахнулась, впустив пятнадцать невероятно грудастых девиц в бикини, которые несли уставленные яствами подносы из чистого серебра. Пристроив ношу на сервант, подавальщицы чмокнули правителя в щечку и скрылись. Пфефферкорн унюхал копченую рыбу и свежеиспеченные блины. Один охранник наполнил тарелку, которую поставил ему на колени. Второй взял его на мушку, а третий вынул кляп и расковал руки. Довольно улыбаясь, Титыч наблюдал, как пленник ест.

— Вкусно, правда? Не то что всякие «корнеплоды» да «козье молоко».

— Спасибо, — сказал Пфефферкорн. Он не видел смысла перечить.

— На здоровье. Выпьете?

Пфефферкорн согласился бы, даже если б не имел указаний Сейвори.

— Это нечто. — Титыч передал бокал телохранителю, и тот сунул его под нос пленнику — мол, оцени аромат. — Торфяной, но мягкий.

Пфефферкорн кивнул.

— Чин-чин! — сказал правитель.

По сравнению с труйничкой скотч показался нектаром.

— Попробуйте гравлакс, — сказал Титыч. — Домашнего засола.

— Восхитительно, — сказал Пфефферкорн.

— Приятно слышать. Еще кусочек?

— Благодарю, достаточно. — Пфефферкорн передал пустую тарелку охраннику, хотя весьма охотно взял бы добавки.

Титыч загасил окурок.

— Как прошла поездка? Не слишком утомила?

Пфефферкорн помотал головой.

— Надеюсь, Люсьен не пересолил.

Краем глаза Пфефферкорн заметил угрожающую улыбку Сейвори.

— Нет, я будто на курорте.

Охранник подал ему новую тарелку: икра, крем-фреш, каперсы и нежная слабосоленая сельдь в легкой томатной заливке.

— Вот и славно. Дело принципа, чтоб вам было хорошо и комфортно. — Титыч зажал в губах новую сигарету. — Каждый вправе вкусить удовольствий, которые предлагает этот мир. — Вызвав огненную струю, он сделал затяжку. — Тем более тот, кто скоро его покинет.

Пфефферкорн замер. Потом проглотил непрожеванный кусок селедки и отер томатную заливку с губ.

— Что, простите?

Сейвори ухмылялся.

— Вы меня убьете? — спросил Пфефферкорн.

— Чего уж так удивляться? — сказал Титыч. — Вы доставили немало хлопот. Было совсем непросто похитить Карлотту де Валле, а тут еще вы в роли «героя»…

— Погодите! — перебил Пфефферкорн.

Все вздрогнули.

Повисло долгое молчание.

Президент улыбнулся:

— Ну-ну, говорите.

— Я… э-э… полагал, Карлотту похитили «Маевщики-26».

— Именно так.

— Но только что вы сказали, это ваша работа.

— Верно.

— Простите, я не понимаю.

— «Маевщики-26» — это я, — сказал Титыч. — Они плод моей фантазии. Не забудьте, я хочу спровоцировать войну. Что лучше, чем раздуть пламя реваншизма? Главная цель группы — воссоздать Великую Злабию и любыми средствами установить главенство коллективистских законов. Это четко заявлено в ее манифесте, который я сочинил в ванне. Пожалуйста, Люсьен, фрагмент из преамбулы.

Потыкав кнопки смартфона, Сейвори прочел:

— «Наша главная цель — воссоздать Великую Злабию и любыми средствами установить главенство коллективистских законов».

— Что вы с ней сделали? — спросил Пфефферкорн.

— Сейчас она в штабе группы, который расположен в Западной Злабии.

— В Западной Злабии?

— Естественно. Если б штаб размещался здесь, было бы ясно, кто «дергает за веревочки», м-м? Приказы отдаются через связников. Кроме того, кто придаст большую достоверность фальшивому контр-контрреволюционному движению, чем подлинные оголтелые контр-контрреволюционеры? Фантастически преданная компания, ей-же-ей. С детства они натасканы на яростную борьбу за недостижимые цели. Благослови господь коммунистическую систему образования.

— И на старуху бывает проруха, — сказал Пфефферкорн. — Штаты не ввяжутся.

— Чепуха. Штатам милее ввязаться, нежели допустить, чтобы китайцы за бесценок получили газ.

— Но в первый-то раз не сработало, — сказал Пфефферкорн.

— Какой еще первый раз?

— Когда вы инсценировали покушение.

— Так сказали ваши наставники. Пфефферкорн кивнул.

— И вы поверили.

Пфефферкорн снова кивнул.

— Вы хоть знаете, как больно получить пулю в задницу?

— Нет, — признался Пфефферкорн.

— Конечно, иначе поняли бы, что все это полная брехня. Я в себя не стрелял.

— Тогда кто стрелял?

— Вы. В смысле, ваше правительство. Те, кто подбросил вам книгу.

Пфефферкорн смешался.

— Какую книгу?

Титыч взглянул на Сейвори.

— «Кровавые глаза», — сказал тот.

— Во-во. Убойное название.

— Спасибо, — сказал Сейвори.

— Невозможно. В «Кровавых глазах» была фиктивная шифровка, — сказал Пфефферкорн.

— Мои ягодицы утверждают обратное, — сказал Титыч.

— Ведь они ваши союзники.

— Ягодицы?

— Нет, Штаты.

— «На бумаге», но сами знаете, чего это стоит.

— Вы же сказали, что ваше вторжение поддержат.

— Непременно.

— А теперь говорите, что они же пытались вас убить.

— Да.

— Не замечаете противоречия?

Титыч пожал плечами:

— Политика.

— С какой стати я должен вам верить?

— Зачем мне врать?

— А им зачем?

— Масса причин. Чтоб вас оболванить. Чтоб отмежеваться от подготовки хладнокровного политического убийства. Чтоб сохранить образ «славных парней». Во всяком случае, Люсьен перехватил шифровку, и я отделался легким ранением. Но призадумался. Почти сорок лет ваша братия вмешивается в наши дела. Не пора ли самим отведать собственное снадобье? Отсюда и… черт, как там?

— «Кровавая ночь», — подсказал Сейвори.

— Во-во. Классное заглавие.

— Благодарю вас, — сказал Сейвори.

— Короче говоря, — сказал Пфефферкорн, — вы заставили Сейвори заставить меня заставить моего издателя заставить американских тайных агентов убить Драгомира Жулка?

— Да, да, да и нет.

— Нет — про что?

— Про убийство Жулка. Боюсь, вас ввели в заблуждение. «Кровавая…» — черт, опять вылетело…

— «Ночь», — сказал Сейвори.

— Да, класс. Короче, фиктивная шифровка была во второй книге.

Пфефферкорн вытаращился.

— Фиктивная шифровка?

— Мы не могли поместить настоящую, поскольку не располагаем Верстаком.

— А фиктивная-то зачем?

— Чтобы разрушить модель передачи и внести сумятицу.

— Тогда кто убил Жулка?

— Остается гадать. Полагаю, вновь отметилось ваше правительство. Оно не слишком жаловало Драгомира.

— Но как? По вашим словам, «Кровавая ночь» содержала фиктивную шифровку.

— Господи боже мой! Вы же не единственный на свете сочинитель триллеров. Приказ убить Жулка мог быть в любой книжонке из пляжного чтива.

Пфефферкорн помассировал виски.

— Не спешите, — любезно сказал Титыч. — Все очень запутанно. Еще икры?

— Нет, спасибо, — сказал Пфефферкорн. — Зачем вы устроили, чтобы «Маевщики-26» похитили Карлотту?

— Видите ли, идея состояла в том, что, завладев Верстаком… Вернее, ее фальсифицированной версией, ибо всякий, кто хоть на секунду задумается, поймет, что ваше правительство близко не подпустит к настоящему Верстаку, но в том-то и был расчет, что наши заграничные друзья станут действовать, ни секунды не раздумывая… Так вот, завладев Верстаком, рядовые члены группы обретут достаточно уверенности, чтобы нанести мне упреждающий удар, и я получу повод размазать их по стенке.

— Как я понимаю, вы и сейчас могли бы их размазать.

— Верно. Но лучше, чтоб они начали первыми. Никто не любит забияк. Не помешает заручиться и поддержкой мирового сообщества. С геополитической точки зрения она будет очень «в тему». Пока все идет хорошо. Связники сообщают, что удобнее начать вторжение сразу после юбилейных торжеств. На «волне» националистических страстей, знаете ли, и прочего. Думаю, полномасштабную атаку развернем, тьфу-тьфу-тьфу, в первую неделю октября.

— Но все равно не понимаю, зачем меня-то убивать.

— Вы не дали мне договорить. Свойство успешного бизнесмена — впитывать новую информацию и творчески использовать неприятности. Не корите себя, что попались. Для вас это неожиданность, а я знал о вашем приезде, но не собирался вас пленять раньше воскресенья. Как говорят американцы, принял «предматчевое решение». — Титыч загасил окурок. — Было неприятно схлопотать пулю, но гораздо больший ущерб нанесла пропаганда. В моем мире уважение — самый ценный актив, знаете ли. Нельзя допустить, чтоб обо мне говорили пренебрежительно — дескать, «Климент дал слабину, размяк…». Это плохо для дела. А что плохо для моего дела, плохо для экономики и страны в целом. Народ знает, что в меня стреляли, но никто не наказан. Возникают всякие домыслы, вредящие образу «жестокого тирана». По правде, я сильно встревожился. Даже обратился в консалтинговую фирму, что о многом говорит, поскольку я терпеть не могу всяких советчиков. От группового мышления прям мороз по коже. Однако должен признать, меня впечатлила четкость их выводов, которые вас вряд ли воодушевят: лучший способ воскресить образ «кровожадной личности» — продемонстрировать, что я по-прежнему способен на безудержную жестокость. По их оценкам, публичная казнь повысит мой рейтинг на пять-десять пунктов. И что любопытно: казнь прославленной знаменитости добавит еще два-три пункта. Полагаю, тут дело в восприятии силы и прочего: «знаменитость сильна, а значит, тот, кто ее убивает, еще сильнее».

— Я не знаменитость, — сказал Пфефферкорн. — Я не прославленный.

— Еще как прославленный, дорогой мой. На сегодняшний день вы самый читаемый писатель.

— На писателей всем плевать, — сказал Пфефферкорн.

— Кроме злабов. Уже четыре века литература питает нашу этническую вражду. Ну вот еще! Не хнычьте. Я понимаю, выводы экспертов кажутся вам спорными, но против фактов не попрешь, n’est-ce pas?[17] Ничего «личного». Ну ладно. Надеюсь, сегодня вы сумеете себя побаловать, потому что завтра вас публично расстреляют. Извините, что уведомляю за столь короткий срок. Приятного дня.

В камеру смертников Пфефферкорна доставил серебристо-пурпурный лимузин. Пока ехали живописной дорогой, Сейвори знакомил с достопримечательностями Восточной Злабии. Реставрация вернула былое великолепие Старому Городу: новехонькие булыжные мостовые были искусственно состарены, собор украшали обновленные карнизы и горгульи. Но все было странно, словно в кошмарном сне. Никто не фланировал по улицам. Никто не бросал монеты в фонтаны. В роскошных парках с безупречными клумбами никто не загорал. Никто не кидал фрисби. Оперный театр, Музей современного искусства, «ЗлабиДисней», торговый квартал были безлюдны. Казалось, на город сбросили нейтронную бомбу и он застыл в леденящем душу покое.

Пфефферкорн уж хотел спросить, куда все подевались, когда взору его открылось нечто вроде Лас-Вегасского Стрипа,[18] не обремененного хорошим вкусом. Шофер сбросил скорость до пяти миль в час, позволяя гостю напитаться зрелищем. Пфефферкорн насчитал одиннадцать казино. «Оливер Твист» и «Чингисхан» были стилизованы под свои названия. Перед фасадом «Лас-Вегаса» был установлен макет Стрипа в одну восьмую натуральной величины. Антуражем соседнего казино служила сама улица, а потому перед его фасадом стоял макет всего квартала в масштабе 1:8, в котором были и казино «Лас-Вегас» с макетом Стрипа (1:64), и само казино с макетом квартала (1:64), где оно вновь появлялось, однако уже в 1:512 натуральной величины. Вероятно, на этом прогрессия не заканчивалась, но разглядеть помешал семидесятифутовый шатер в диодной подсветке, зазывавший на концерт рок-группы, суперзвезды семидесятых, которую Пфефферкорн считал давно почившей.

Жизнь била ключом, ибо здесь, похоже, собралось все население Восточной Злабии, внешне ничем не отличавшееся от своих западных собратьев. Разве что тучностью. Бросив битые малолитражки на бесчисленных стоянках, народ перекусывал, потягивал напитки, пихался в толпе гуляющих. Перед казино «Амазонские джунгли» зрители награждали аплодисментами и фотографировали группу амазонских дельфинов, которые, нарушая гипнотическую гладь искусственного озера, в прыжке исполняли отточенные па-де-де.

Самое большое казино — «Василий Набочка» — расположилось в конце улицы. Перед фасадом высилась огромная золотая статуя царевича. В одной руке он держал корнеплод, в другой меч. Бесспорно, изваяние представляло героя поэмы, однако лицо его имело неуловимое сходство с Климентом Титычем.

Лимузин остановился. Тотчас его окружила прислуга. Под дулом пистолета Пфефферкорна препроводили в неохватное глазом раздолье говорливых игорных автоматов и далее в торговый пассаж. Сейвори возглавил процессию. Вошли в мужскую галантерею, отделанную темным деревом и медью. Пфефферкорна возвели на подставку, вручив ему каталог с образцами тканей. Появился портной, который стал снимать мерки.

— Выберите что-нибудь красивое, — сказал Сейвори. — Будут фотографировать.

Пфефферкорн остановился на сдержанно-синем. Портной одобрительно кивнул и скрылся.

Далее Пфефферкорна отвели в спа. Под дулом пистолета ему сделали массаж горячими камнями. Затем он, все так же на мушке, поплавал в бассейне с морской водой. Усы отклеились, явив подсохшую болячку на губе. Пфефферкорн не стал их вылавливать.

Вернулись в галантерею. Для примерки Пфефферкорн встал на подставку. Портной черкал по нему мелком.

— Когда-нибудь шили себе костюм? — спросил Сейвори.

Пфефферкорн помотал головой:

— Массаж камнями тоже не делал.

— Все бывает в первый раз.

Портной обещал, что к утру костюм будет готов.

В заключение вышли во двор, где росло чахлое деревце, обложенное превосходным черным гранитом.

Пфефферкорн и Сейвори склонили головы.

— Ну все, вечеринка закончилась, — сказал Сейвори.

Вошли в лифт. Охранник нажал кнопку тринадцатого этажа. Рядом была табличка:

Камера смертников, оборудованная домашним кинотеатром, биде и мощной системой климат-контроля, располагала также кроватью, застеленной бельем из мако-сатина. Для приговоренного к публичному расстрелу Пфефферкорн был удивительно спокоен. Он даже не злился — во всяком случае, на Титыча, дикаря и взбалмошного тирана, действовавшего по указке дорогостоящих американских советчиков. Пфефферкорн больше досадовал на себя. Он провалил задание, чем подвел Карлотту, дочь и весь свободный мир.

Настало время проявить смекалку, чтобы вырваться из смертельной ловушки. Лишь оказавшись в ней, Пфефферкорн понял всю глупость этого тропа. В реальной жизни злодеи не забыли запереть дверь. И не оставили всякие штуковины, из которых изобретательный пленник смастерит арбалет. Улегшись на роскошные простыни, Пфефферкорн задумался над выражением «человек действия». Оно подразумевало не только череду подвигов, но просто поступки — герой должен что-нибудь делать. А что человек действия может сделать, когда ничего не поделаешь? Если он, Пфефферкорн, не пытается бежать, что это означает — что он не герой или что концепция героизма надумана? Наверное, и то и другое. Он не может сбежать, но вряд ли смог бы и кто-нибудь другой. Однако собственная пассивность наделяла чувством вины, словно оказать сопротивление было моральным долгом. Ведь можно покончить с собой. Назло Титычу. Пришла мысль повеситься на простыне, но гладко оштукатуренные стены не имели крюков. Пфефферкорн исследовал кровать, надеясь раздобыть какую-нибудь деталь, которая позволит вскрыть вены. Крепко ввинченные шурупы отказали в содействии увечью. Утопленный в стену телевизор был укрыт толстым листом плексигласа. В мини-баре нашлись соленые крендельки, чипсы, изюм, две плитки шоколада, упаковки апельсинового и клюквенного сока, банки обычной и диетической колы, пластиковые бутылочки со скотчем и водкой. Можно попробовать до смерти объесться, но вероятнее всего дело кончится тем, что на казнь пойдешь с изжогой. Самоубийство отпадало.

Пфефферкорн пошарил в столе. Под экземпляром «Василия Набочки» в кожаном переплете (местное издание) нашелся бумажный блок с эмблемой казино. В глубину ящика закатился маленький карандаш. Пфефферкорн сел к столу и начал писать.

Сопротивление носило символический характер, ибо сочинение вряд ли покинет камеру, но ему страстно хотелось выговориться. «Милая», — написал Пфефферкорн. Он прибегнул к метафорам, сравнениям и аллюзиям. Перечитал. Неуклюже, будто автор старательно заискивает перед толпой чужаков. Пфефферкорн смял листок и начал с рассказа о своем детстве. Через час глянул, что вышло. Опять все не то. Не удалось сказать, как он ее любит. Он пробовал еще и еще. Не получалось. Пол был усыпан смятыми листками. Скоро бумага кончилась. Он застучал по прутьям решетки, вызывая охранника. Потребовал бумаги. Дали. Он исписал весь блок и попросил новую пачку, так и не сумев себя выразить. Карандаш сломался. Он не смог написать ничего, что принесло бы успокоение. Хватит, решил он. Но передумал. Потом вновь передумал. Без двенадцати пять утра. Голова не соображала. Подкрадывался страх. Пфефферкорн калачиком свернулся на полу. Он не готов расстаться с жизнью. Еще так много нужно сделать. Хочется увидеть дочь, счастливую в новом доме. Увидеть внуков. Еще раз обнять Карлотту. Настанет ли время, когда он скажет «ладно, я готов»? Дано ли человеку понять, что все уже выполнено? Он всегда верил, что способен на большее. С этого его не сбить даже на пороге смерти. Плевать, что говорят другие, он знал и знает: лучшее еще впереди.

Дверь отворилась. Охранник вкатил тележку с едой. Глянул на Пфефферкорна, в утробной позе скорчившегося на полу, и вышел.

Светало. Камеру окрасил розовый цвет, потом пурпурный, потом золотистый. Солнце возвещало о наступлении нового дня. Этого не остановишь. Пфефферкорн сел. Нынче он умрет. Вдруг накатил волчий аппетит. Пфефферкорн накинулся на еду. Круассаны, половинка грейпфрута, слоеная плюшка, кофе, разнообразие конфитюров и варений и яично-белый тимбале в форме пространства Калаби-Яу.

Все восхитительно вкусное.

В ванной имелось все необходимое. Пфефферкорн принял душ. Побрился электробритвой для сухого и влажного бритья. Почистил зубы, эликсиром прополоскал рот. Гигиенической пудрой присыпал подмышки, ватными палочками вычистил уши и ноздри. Табличка над раковиной извещала, что в целях защиты окружающей среды полотенца, повешенные на сушилку, используются повторно, а полотенца, брошенные на пол, заменяются новыми. Пфефферкорн бросил на пол все полотенца, даже чистые.

Пока он был в ванной, принесли одежду. На кровати лежали костюм, новые носки, хлопчатобумажные трусы, ослепительно-белая сорочка и ярко-желтый галстук. Пфефферкорн расшпилил и надел рубашку из чистого хлопка. Ткань ласкала тело. Достал из чехла костюм. Брюки сидели как влитые, не требуя ремня из крокодиловой кожи, но Пфефферкорн все равно вдел его. Скользкие подошвы мокасин поскоблил одноразовой пилочкой для ногтей, которую отыскал в ванной. Потом не торопясь повязал галстук. Встряхнул пиджак: на темно-красной подкладке ярлык деус экс мачина. Пиджак облегал, но был не тесен. Пфефферкорн его одернул и аккуратно вставил в кармашек белый платок. Потом прошел в ванную, где перед зеркалом причесался и вазелином смазал корочку на верхней губе. Болячка не красит, но в целом вид недурен. Пфефферкорн изучил себя в профиль. Застегнул пиджак. Что-то уперлось в бок. Он похлопал себя по груди, потом расстегнулся и сунул руку в левый внутренний карман. Сложенный лист бумаги. Пфефферкорн его развернул и прочел инструкции к побегу.

Пфефферкорн сбежал.

Растрепанный, в порванной рубашке, он выбрался из грузового лифта и на парковке увидел «линкольн» с тонированными стеклами, возле которого стояли два человека во всем черном, блондин и лысый. С разбегу Пфефферкорн нырнул в открытый багажник.

Поездка была несравнимо комфортнее давешнего прибытия в Восточную Злабию. Во-первых, просторный багажник. Во-вторых, нет кляпа и пут. Но совершенно не ясно, кто его спас и куда везет. Хотелось думать, что расстарались американцы. Судя по ухабам, ехали проселком. Пфефферкорн считал повороты. Терпеливо ждал. Дорога казалась нескончаемой. Духота сдавила горло, словно туго намотанный шарф. Новехонький костюм пропитался потом. Подкралась старая подруга паника. Пфефферкорн заколотил в крышку багажника.

Машина притормозила.

Остановилась.

Хлопнули дверцы.

Крышка поднялась. Пфефферкорн сощурился на людей в черном. Блондин держал в руках сложенную тряпицу. Возник третий человек. Видимо, с самого начала он сидел в машине.

— Ничего себе, — сказал Пфефферкорн.

— Тсс, — ответил Сейвори.

Блондин прижал тряпицу к лицу Пфефферкорна.

Серией плавных движений Пфефферкорн впечатывал локоть в неприятельское солнечное сплетение, отчего все враги рушились на колени, хватая ртом воздух. Под шквалом страшных каратистских ударов вкусно хряснула луковичная черепушка Сейвори. Пфефферкорн схватил старика за горло и свернул ему шею, точно цыпленку в канун Йом Киппур. Незабываемое ощущение. Лицо старика сменило пять оттенков синего. Восторг. Пфефферкорн прикрыл глаза, наслаждаясь угасанием пульса под пальцами. Он все крепче сдавливал стариковскую шею, которая, теряя плоть, превращалась в пустой кожистый чулок. Пфефферкорн очнулся. Руки его вцепились в наволочку. Он выпустил сбитую подушку и, выдохнув, откинулся навзничь.

Зябкая спартанская камера. Бетонные стены выкрашены в грязно-серый цвет. На полу узкий жесткий тюфяк, набитый соломой. Грубое одеяло из козьего меха. Массивный железный стол. Деревянный стул. Параша и слив в полу. Биде нет. Высокий потолок. Ни одного окна. Свет от люминесцентной трубки.

Пфефферкорн откинул одеяло. Плотные шерстяные порты и шершавая майка сменили щегольской костюм. Мокасины уступили место плетеным тапкам. Левая лодыжка схвачена кольцом с тяжелой длинной цепью. Цепь прикована к ножке стола.

— Сэр, доброе утро.

За решеткой возник человек. Лысина, впалые щеки. Строгий костюм, очки в железной оправе. Глухой голос и четкая дикция педанта. Темные глаза, холодные, как мороженое-эскимо, бесстрастны, точно объективы. Он склонился в низком поклоне.

— Сэр, честь познаться с вами, — сказал Драгомир Жулк, покойный премьер-министр Западной Злабии.

— Вы удивлены, сэр, что вполне понятно. Я, как личность, мертв, вернее, так вас уверили. На вашем месте удивится всякий, даже человек, одаренный столь богатым воображением. Сэр, исчерпывающая информация сотрет изумленное выражение, которое я, как личность, наблюдаю на вашем лице.

Событийная версия Драгомира Жулка в корне отличалась от трактовок Климента Титыча и американцев. По его словам, всем заправляла Партия. Всё, начиная с публикации «Кровавых глаз» и заканчивая камерой смертников, было задумано для достижения партийных целей и демонстрации слабости органически недееспособной капиталистической системы.

Шифровка, внедренная в «Кровавые глаза», была хитроумным ходом, спровоцировавшим империалистов на убийство Климента Титыча, кто являл собой слепое орудие капиталистической системы. Неудавшееся покушение еще раз подтвердило, что вышеозначенная система во всем обречена на провал. Хоть видимая цель — убийство Титыча — не была достигнута, но выполнение скрытой идеологической задачи — продемонстрировать слабость органически недееспособной капиталистической системы — увенчалось успехом.

— ЧТД,[19] — сказал Жулк.

«Кровавая ночь» — тоже изделие Партии. Фальсифицированная шифровка, содержавшаяся в романе, имела целью внести сумятицу, разрушить капиталистическую модель передачи данных. Затем Партия организовала убийство двойника Жулка.

— Мотив самоочевиден, — сказал Жулк. — Партия хотела создать впечатление, что я, как личность, мертв, что избавляло меня, как личность, от капиталистического надзора, предоставляя свободу конспиративных действий. Товарищ, добровольно пожертвовавший жизнью, посмертно был удостоен соответствующих почестей.

«Маевщики-26» — не отколовшаяся группировка, но засекреченное элитное подразделение, незаконность которого есть искусная уловка, рассчитанная на скудоумие капиталистических агрессоров.

— Предвижу возражение: Климент Титыч уверяет, что именно он руководит этой группой. Сэр, это ошибочно. Он полагает, что ведет игру, но лишь участвует в контригре. Партия сохраняет его заблуждение, дабы получать информацию о нечестивых капиталистических замыслах. Сэр, не обманывайтесь. Многие его надежные агенты на самом-то деле служат во благо Партии, и среди них тот, кто вам известен как Люсьен Сейвори. Сэр, все прошло по плану. Скоро мы достигнем судьбоносного рубежа, означенного в преамбуле манифеста «Движения имени славной революции 26 мая», который я, как личность, смиренно написал за столом, которым меня снабдила Партия, — то бишь любыми средствами добьемся воссоединения Великой Злабии на принципах подлинного коллективизма. Сэр, ради этого вы и командированы вашим правительством. ЧТД.

— У меня его нет, — перебил, встрял или успел вставить Пфефферкорн.

— Сэр?

— У меня нет Верстака. Был в сумке, но меня похитили, и теперь я не знаю, где он.

— Сэр, вас дезинформировали.

— Его нет. Можете меня убить, и покончим с этим.

— Сэр, вы ошибаетесь. Верстака нет вообще.

— Только отпустите Карлотту. Она вам больше не нужна.

— Сэр, вы меня не слушаете. — Жулк раздраженно прошелся вдоль решетки. — Ваше правительство ввело вас в заблуждение. Ничего удивительного, ибо капиталистическая система по определению лжива, алчна и агрессивна. Империализм суть гнусное прожорливое чудище, разжиревшее на чрезмерном потреблении материальных благ. Сделка не подразумевает плотничанья. В условиях сделки, сэр, значитесь вы.

— Я?

— Сэр, именно.

Из кармана пиджака Жулк извлек небольшую книгу в твердом переплете. Он показал ее Пфефферкорну, а затем прижал к груди, точно поклонник, с букетом цветов ожидающий своего кумира.

Под целлофановой оберткой Пфефферкорн увидел синюю обложку с именем автора в желтых буквах и абрисом дерева. Экземпляр, в его квартире лежавший на каминной полке, пребывал в гораздо худшем состоянии, и потому в отменно сохранившейся книге он не вдруг признал свой первый и единственный роман «Тень колосса».

Застенчиво улыбнувшись, премьер-министр отвесил поклон:

— Я, как личность, ваш неимоверный почитатель.

— В детстве я мечтал стать писателем. Отец не одобрял. «Не мужское это дело», — говорил он. Часто охаживал меня граблями, а то и шпалерой. Будучи не в духе, папаша хватал мою сестру-кроху и бил меня ею. Называл это «экономией времени». Я молился о его смерти. Но когда она пришла, я был безутешен. Кто разберет любовь?

Жулк говорил отрешенно. Пфефферкорн подметил исчезновение оборота «я, как личность».

— Увы, писателя из меня не вышло. Я стал ученым. Посвятил себя служению Партии. Требовалась не литература, но ядерная энергия. Однако чтение оставалось моей самой большой радостью. Я учился в Москве, когда случайно натолкнулся на вашу книгу. Сэр, она меня покорила. Я был сражен. Околдован и зачарован. История юноши, отец которого высмеивает его попытки отыскать смысл творчества, рассказывала обо мне\ Я жаждал продолжения. Писал запросы. Мне ответили, что продолжения нет. Сэр, я был убит. Вернулся домой и все горевал. Даже потеря первой жены, которая, печально признаюсь, изменила Партии и была ликвидирована, меньше меня огорчила. Сэр, я не унялся и все наводил справки. Используя свое партийное влияние, организовал расследование за границей. Сэр, я чрезвычайно расстроился, узнав о ваших бедствиях. Вот вам наглядный пример подлости капитализма. Писатель ваших исключительных талантов должен быть прославлен и вознесен. Но он прозябает в безвестности. Сэр, скажите, разве это справедливо? Ответ один: нет.

Сэр, я решил восстановить справедливость.

Я терпеливо трудился и по воле Партии достиг своего нынешнего положения, которое позволило осуществить мою давнюю мечту. Ведайте, сэр: моя цель — спасти вас. Не благодарите. Сэр, вы согласитесь, что американский капитализм лишний раз подтверждает свою низменную сущность, отказываясь от своего живого классика, величайшего художественного достояния, ради того, чтобы на льготных условиях получить доступ к газовому месторождению. Не удивляйтесь, что ваше правительство вас предало. Капиталистической системе не дано осознать истинные ценности.

Сэр, злабский народ иной.

Сэр, по своей природе он народ-символ, народ-эстет, народ-поэт. Оттого воссоединение — вопрос не только экономики и военной политики. Мало национализировать производство корнеплодов. Одними ружьями и гранатами единства не добиться. Для подлинного воссоединения необходимо преодолеть конфликт, так долго нас разделявший. Сэр, случайностей не бывает. Сэр, вы обрели спасение, дабы осознать всю полноту своих возможностей и раскрыть глаза злабскому народу на его собственный потенциал. Сэр, я, как личность, ставлю перед вами жизненно необходимую историческую задачу. Вам надлежит отбить ритм, под который наша великая армия промарширует к победе. Вы должны приложить исцеляющий бальзам к многовековым ранам. Исполнить песнь, которая примирит разделенные семьи. Именно вы, сэр, воссоедините наш достославный народ. Иные пытались и потерпели неудачу. Но среди них не было автора великого романа. Именно вы, сэр, воплотите то, что судьбою предначертано злабской нации. Именно вы. Сэр, беритесь за перо. Вам надлежит закончить «Василия Набочку».

— Думаю, вы обратились не по адресу, — сказал Пфефферкорн.

— Сэр, это ошибочно.

— Уж поверьте. Поэт из меня никудышный.

— Сэр, в вашем романе сколь угодно непревзойденной прелести сцен, от коих ломит суставы и грудь.

— Примите аспирин, — сказал Пфефферкорн.

Жулк улыбнулся:

— Вот острый ум. Наверняка вы превзойдете все ожидания.

— Где Карлотта? Что вы с ней сделали?

— Сэр, вопрос неуместен.

— Она здесь?.. Где я?

— Сэр, вы там, где полный покой споспешествует литературным трудам.

— Никаких трудов. Я отказываюсь.

— Сэр, ваше смятение понятно. Задача по завершению великой поэмы устрашит самого даровитого писателя.

— Поэма тут ни при чем. Какое мое дело?

— Ваше отрицание понятно.

— Вещица-то средненькая, ясно вам? Нескончаемая и нудная. Как тундра.

— Отзыв неподобающ, сэр.

— Неподобающ для кого?

— Сэр…

— Ладно. Хорошо. Ответьте на один вопрос. Это ваша национальная поэма, пропади она пропадом. Верно? Как же не-злаб сумеет ее закончить?

— Сэр, резонное замечание. Меня, как личность, тормозило подобное беспокойство. Однако проблема устранена. В результате тщательных исследований, проведенных Министерством генеалогии, получено неопровержимое доказательство: в царской переписи 1331 года значится К. Пфефферкорн, стульный мастер. Кроме того, в вашем лице проглядывают национальные злабские черты.

Пфефферкорн оторопел.

— Вы рехнулись.

— Сэр, это ошибочно.

— Я еврей.

— Сэр, это несущественно.

— Весь наш род — евреи-ашкеназы из Германии…

— Сэр, это ошибочно.

— И… и Польши, кажется… Послушайте, я точно знаю, что во мне ни капли злабской крови.

— Сэр, это ошибочно.

— Я не собираюсь с вами спорить.

— Воля Партии — завершить работу к торжествам, посвященным тысяча пятисотлетнему юбилею.

— Погодите, юбилей-то в следующем месяце.

Жулк поклонился:

— Я, как личность, оставляю вас наедине с великими думами.

Жулк ушел.

— Постойте!

Хлопнула дверь.

Пфефферкорн бросился к решетке. Цепь дернула его за ногу, и он грохнулся навзничь, приложившись затылком об пол.

Тишина.

Минуту-другую Пфефферкорн лежал, размышляя о неожиданном повороте событий. Потом встал. Что было силы рванул цепь. Стол не шелохнулся. Пфефферкорн проверил, насколько велико его жизненное пространство. Цепь отпускала до параши и тюфяка. Дальше пути не было.

Вскоре Жулк вернулся. Не один. Обстановка явно не предполагала горничных, однако премьер-министра сопровождала женщина в черном синтетическом платье, поникшей белой наколке и некогда белом фартуке, посеревшем от бесчисленных стирок. Морщившее в швах платье тоже знавало лучшие дни. Горничная являла собой тучную особу с погасшим взором, землистым лицом, распухшими икрами и плоским широким задом. От бесконечного мытья посуды руки ее были покрыты цыпками. Она держала поднос с едой. Весь ее вид, мрачный, как грозовая туча, передавал крайнее недовольство. Отперев решетку, женщина поставила поднос на стол и развернулась к выходу.

Жулк прищелкнул языком. Горничная замялась.

Пфефферкорн не предполагал, что обычным книксеном можно выразить столько злобы.

Женщина покинула камеру. Вслед ей Жулк сказал что-то резкое, и горничная ушла прочь. Чуть погодя хлопнула дверь.

Жулк показал на еду:

— Сэр, прошу вас.

Пфефферкорн глянул на поднос. Меню подтверждало, что он в Западной Злабии: горелая шайба корнеплодного крошева, бурый чай и кубик масла с тошнотным запахом козьего хлева.

— Пожалуй, воздержусь, — сказал Пфефферкорн.

— Сэр, это неприемлемо. Пища — символ труда, выражающего волю Партии, которой нельзя перечить.

— Я не голоден.

— Сэр, это ошибочно. Одиннадцатая статья прославленного революционного кодекса гласит, что существует только необходимое. Сэр, я, как личность, уже отобедал. Посему логично, что моей личности еда не потребна. Однако вы, сэр, должны испытывать потребность в пище. В противном случае она останется невостребованной, что никак невозможно, ибо тем самым будет нарушена вышеупомянутая статья. Вывод: либо еда иллюзорна, либо вы обязаны есть. Пища не иллюзорна. Сэр, вот она, перед вами. Стало быть, вы должны ее хотеть. ЧТД.

Памятуя о «токе через мошонку», Пфефферкорн подсел к столу. Размазал масло по коричневой кривой шайбе и целиком затолкал ее в рот. Вкус нехватки. Не жуя проглотил, запил чаем и откинулся на стуле, жалея, что нечем запить чай. Заныла грудь. Большой кусок, разом проглоченный, обдирал пищевод. Поступило уведомление, что скоро он двинется в обратный путь.

— Сэр, Партия одобряет.

Хлопнула дверь. В рамке входа возникла горничная. Она неуклюже толкала тачку, груженную книгами и газетами. Жулк открыл решетку. Подкатив тачку к столу, горничная начала ее разгружать.

— Сэр, источники вдохновения.

Пфефферкорн глянул на книги. Многие чуть живы. Все заплесневелые. Целая куча, горничная даже слегка упрела. Забрав пустой поднос, она сделала книксен и вышла из камеры.

— Сэр, Партия намерена снабдить вас всем необходимым. В разумных пределах. Пожалуйста, сообщите о своих нуждах, мы их удовлетворим.

Повисло молчание.

— Я бы принял душ, — сказал Пфефферкорн.

— Очень хорошо. — Жулк отдал короткий приказ горничной, и та ушла. — Жена постарается как можно скорее исполнить вашу просьбу.

— Жена?

— Достойный и смиренный слуга Партии. Как всякий революционный соратник.

— Ясно, — сказал Пфефферкорн.

Жулк поклонился:

— Если нет иных просьб, я, как личность, предоставлю вас великим думам.

Пфефферкорн получил одиннадцать пачек писчей бумаги, набор лучших западнозлабских шариковых ручек, четыре разных английских подстрочника к местным изданиям поэмы, список опечаток, злабско-английский словарь, словарь злабских рифм, злабский тезаурус, полную Энциклопедию Злабиана, кипу географических карт толщиной с телефонную книгу, труды Партии, «Историю злабских народов» Д. М. Пийляржхьюя в семнадцати томах, антологию литературных критиков-марксистов и перепечатку выступлений Жулка начиная с 1987 года. Кроме того, альбомы с местными видовыми открытками. А также бесплатный календарь Министерства половой санитарии, в котором каждому месяцу соответствовала какая-либо венерическая болезнь. Три даты Жулк обвел красным. Первая — нынешнее число. В хламидиозе осталось прожить двенадцать дней, после чего начинались триппер и обратный отсчет до торжеств. Открытие празднества было назначено на вечер тринадцатого, а канунная пятница на злабском помечена как последний срок.

Двадцать два дня.

Пфефферкорн отбросил календарь и взял восточнозлабскую газету «Пьелихьюин», упакованную в целлофан. Непонятно, зачем Жулк снабдил его капиталистическим изданием. Сорвав обертку, он развернул газету

Согласно репортажу, в «Казино Набочка» царило праздничное настроение. Концертный зал Cirque du Soleil был под завязку набит желающими увидеть публичную казнь — первую за год с лишним. Билеты стоили $74.95, но спекулянты сбывали их по четыре сотни за штуку. Верховный президент Климент Титыч вдохновенной речью открыл мероприятие. Подобный конец ждет всякого, посулил он, кто осмелится перейти ему дорогу. Затем его свита исполнила хореографическую композицию. В честь события девушки надели черные мини-юбки «убойный край» и вооружились неоновыми серпами. Далее правитель объявил недельную отсрочку на выплату процентов по игорным долгам. Он готов подождать, видя, как народ рвет жилы, чтобы расплатиться с ним. Декрет встретили ликующими криками. Выстрелила «маечная пушка»,[20] и казнь началась. А. С. Пепперса, пресловутого детективного писаку, находившегося в международном розыске, в наручниках вывели на эшафот и поставили на колени. На вопрос, желает ли он произнести последнее слово, осужденный помотал головой в капюшоне. «Значит, не так уж богат словарный запас», — пошутил президент. На приговоренного обрушились свист и насмешки толпы. Тринадцать снайперов заняли позиции и вскинули винтовки. По команде правителя грянул залп. Изрешеченный пулями труп унесли, вновь пальнула «маечная пушка», заиграли аккордеоны.

Для пиара все равно, что безликий А. С. Пепперс, что настоящий, рассудил Пфефферкорн. Теперь он понял, зачем Жулк подсунул ему статью. Для всех А. С. Пепперс, он же Артур Пфефферкорн, он же Артур Ковальчик, больше не существует. Никто не станет его искать. Мысль пугала, но еще страшнее было от того, что кто-то потерял жизнь, ибо всего-навсего оказался одного с ним роста.

Хлопнула дверь. Супруга Жулка тащила тяжелую бадью, плескавшую водой, и перекинутый через плечо дерюжный мешок. Остановившись перед решеткой, она повесила бадью на локоть и попыталась достать из фартука ключ, от неудобства неуклюже пританцовывая. Знакомая картина. Пфефферкорн вспомнил, как лет тридцать назад сам исполнял подобный танец, пытаясь одновременно из бутылочки покормить дочь и сварить себе кофе. Наконец женщина попала ключом в скважину. Решетка распахнулась. Оставив ее открытой, Жулкова жена втащила ношу в камеру. Цепь гарантировала, что прикованный узник не сбежит. Однако удивляло, что горничная пренебрегает собственной безопасностью. Ведь пленник мог шариковой ручкой проткнуть ее сонную артерию. Или двумя растопыренными пальцами ударить в глаза и ослепить. Гарри Шагрин и Дик Стэпп не раз такое проделывали. Еще можно задушить. Цепь достаточно длинная, чтобы накинуть ее на шею жертвы. Но горничная беспечно повернулась спиной. Неужели он настолько нестрашный?

Женщина опустила бадью на пол и шумно выдохнула, потирая поясницу.

— Спасибо, — сказал Пфефферкорн.

Горничная сделала книксен.

— Не стоило беспокоиться, — сказал он.

Жулкова жена уставилась в пол.

— Право, не стоило, — сказал Пфефферкорн.

Женщина подняла голову, на долю секунды их взгляды встретились. Потом она вышла из камеры.

В мешке лежали полотенце, мочалка и брусок зловонного мыла. Полотенце и мочалка оказались копией тех, что были в «Метрополе». Пфефферкорн разделся, оставив штаны и трусы на левой прикованной ноге. Стоя над сливом, окатился водой. На секунду он позволил себе вообразить, что мыло — это покрытый дубнием сверхпрочный контейнер, в котором найдутся оружие или ключ. Но брусок лишь измылился в пену.

Пфефферкорн приступил к работе.

Было нелегко. Во-первых, он и впрямь был паршивым поэтом. Еще в школе забросил этот жанр. Помимо того, конструкция «Василия Набочки» оказалась невероятно жесткой. Каждая песнь в девяносто девять строк разбивалась на девять строф из одиннадцати строчек одиннадцатистопным хореем в размере ABACADACABA, причем в первой, второй, пятой, седьмой, десятой и одиннадцатой строках имелись тройные внутренние рифмы. Мудреность злабского языка заключалась в том, что со времен Зтанизлаба Цажкста формы мужского, женского и гермафродитного среднего рода, а также система склонений бессчетно видоизменялись. В результате простенькая фраза «Он искренне его любил, ибо с давних пор тот был его любимцем» в том или ином из тысяч вариантов могла читаться как «Она искренне его любила, ибо уже давно была его любовницей», или «Они искренне друг друга любили, ибо тот многажды бывал его дядей», или «Возможно, любовь ее была непритворна, ибо с самого вторника он не одаривал это ласками». Ничего удивительного, что этакая путаница распалила вражду. Нашлось объяснение и столь долгой популярности поэмы: как всякое великое произведение, она обладала свойством, позволявшим каждому поколению по-новому ее прочитывать, — в ней отсутствовал смысл.

Еще одной серьезной помехой были беспрестанные визиты Жулка. Только Пфефферкорн соберется на очередную неудачную попытку, как слышит стук костяшек по прутьям решетки. Все ли удобно? — спрашивал премьер-министр. Не надо ли еще бумаги, ручек или книг? Не могут ли он или его жена как-то облегчить тяжкий труд маэстро? Все это служило лишь прелюдией к допросу, который Жулк, безмерно заинтересованный творческим процессом, учинял Пфефферкорну. Когда лучше пишется? На рассвете? Глубокой ночью? После сытного обеда? Легкой закуски? Натощак? А напитки? Какие предпочтительнее, с газом или без? Как лучше думается — лежа, стоя или сидя? С чем сравнимо сочинительство? Будто вкатываешь камень в гору? Гребешь на лодке? Восходишь по лестнице? Ловишь сачком бабочку?

Все скопом, отвечал Пфефферкорн.

Дневная стихотворная производительность была невысока. Прочее время Пфефферкорн изнывал от тоски. Кроме Жулка он видел только его жену, которая пресекала все попытки завязать разговор. Почти все время Пфефферкорн был один. Люминесцентная трубка горела круглосуточно. Отсутствие окон сбивало со счета времени, погружая в полудрему. Взбадриваясь, Пфефферкорн отжимался, качал пресс, делал «разножку» и приседания. Гремя цепью, исполнял бег на месте. Из трещин в потолке мысленно составлял карту мира. Шариковыми ручками местного производства, истекавшими пастой, играл на прутьях решетки, как на ксилофоне. В венерическом календаре отмечал прожитые дни. Неумолимо приближался триппер. Прижавшись ухом к стене, Пфефферкорн пытался уловить отголосок внешнего мира. Температура в камере наводила на мысль, что узилище расположено глубоко под землей. Интересно, какова вся тюрьма? Воображение рисовало бесконечный ряд камер, в которых плененные литераторы корпят над завершением поэмы. Я повидал таких, как вы. В живых никто не остался. Писательский скит хуже не придумаешь.

Шел седьмой день плена. Оторвавшись от работы, за решеткой Пфефферкорн увидел премьер-министра, который, заложив руки за спину, покачивался с пятки на носок. Жулк хотел что-то сказать, но передумал и молча бросил в камеру бумажный шарик, подскочивший к ногам узника.

Пфефферкорн развернул смятый листок с неразборчивыми каракулями, сплошь в исправлениях и вставках, и хмуро взглянул на визитера.

Жулк поклонился:

— Сэр, вы — первый читатель.

Оказалось, он представил собственное видение финала поэмы. Не дождавшись противоядия, царь умирает, и убитый горем царевич Василий, отрекшись от престола, передает царские земли народу. Он ведет жизнь простого человека — возделывает поля и пасет коз, обретая спасение в ручном труде, — и в конце концов находит упокоение под чахлым деревом на лугах Западной Злабии. Тяжеловесное, поспешное и неумелое творение. Худшая разновидность агитпропа. Надуманный сюжет, смутные образы, ходульные персонажи.

— Чудесно, — преподавательским тоном сказал Пфефферкорн.

Жулк нахмурился:

— Неправда.

— Честно. Даже не понимаю, зачем я-то вам понадобился.

— Это гадко, мерзко, оскорбительно для глаза и уха. Прошу вас, вот что надо сказать!

— Нет-нет, весьма… живенько.

Жулк рухнул на колени. И взвыл, вцепившись в волосы.

— Вы слишком требовательны к себе, — сказал Пфефферкорн.

Премьер-министр застонал.

— Конечно, небольшая правка не помешает, но для первой пробы…

Жулк взревел и вскочил на ноги. Как безумный, затряс решетку.

— Скажите, что это плохо! — возопил он.

Повисло молчание.

— Это… плохо, — сказал Пфефферкорн.

— Насколько плохо?

— Э-э… очень.

— Охарактеризуйте.

— Тошнотворно?

— Да.

— И… наивно.

— Да…

— Многословно. Бессмысленно.

— Да, да…

— Банально, пресно, бессвязно, шаблонно. — Пфефферкорн вошел во вкус. — Негодный замысел, скверное воплощение, просто из рук вон плохо. Малый объем — единственное достоинство сего творения.

Жулк радостно крякнул.

— Автор заслуживает кары.

— Какой?

— Его следует… э-э…

— Не щадите.

— Пожалуй… высечь?

— О да.

— И… предать позору.

— Да.

— Надо… повесить ему на шею колокольчик, чтобы, заслышав его приближение, народ бросался врассыпную.

— Именно так, — сказал Жулк. — Воистину, автор — ходячий мертвец, что видно из его сочинения.

— Это уже ваша оценка, — сказал Пфефферкорн.

— Да, маэстро. Но если даже сейчас писанина столь дурна, какой же скверной она покажется на фоне вашего творения! Скажите, маэстро, насколько блистательным будет ваш?

Повисло молчание.

— Полагаю, чертовски ослепительным.

Жулк отступил от решетки, взгляд его полыхал восторгом.

— Я, как личность, сгораю от нетерпения.

Пфефферкорн не разделял оптимизма своего патрона. Девяносто девять строк, поделенные на двадцать два дня, требовали ежедневной выдачи четырех с половиной строчек. К исходу одиннадцатого дня Пфефферкорн все еще мусолил девятую строку. Он понимал, что происходит. Подобное уже было, только на сей раз неоткуда ждать спасения. Он пребывал во власти жестокого злодея, неведомого Гарри Шагрину и Дику Стэппу, — сокрушающего сомнения в себе. И теперь совсем иначе воспринимал выражение «последний срок».

Глухой бессонной ночью Пфефферкорн писал письма, которые не сможет отправить.

В письме к Биллу он вспомнил первые годы их дружбы. Восьмой класс, учительницу мисс Флэтт, в которую все влюблялись. Случай, когда его остановили за превышение скорости на «камаро» Билла. В боковом зеркале он считал шаги приближавшегося патрульного, а Билл судорожно прятал открытую банку пива в бардачок. Коп выписал штраф и укатил. Пиво капало из бардачка на коврик. Не верилось, что пронесло, да? Тогда жизнь была проще, правда? Правда. Хоть одну книгу из моего списка ты прочел? — спрашивал он и признавался, что некоторые и сам не осилил. Помнишь, писал он, взломали лодочный сарай, сперли снаряжение университетской команды, а на другой день в толпе зевак ржали, когда гребцы пытались снять весла с деревьев. Помнишь ночные бдения над литературным журналом: макет на чертежной доске, ломаем голову, как разместить тексты, иллюстрации, рекламу. Наша славная полуподвальная квартирка, вспоминал он. До сих пор жив вкус дешевой жирной еды, которую делили на троих. Ты был истинным джентльменом, писал он. Признаюсь, я тебе завидовал, но зависть произрастала из восхищения. Знаешь, писал он, однажды в запале бывшая жена сказала, что я мизинца твоего не стою. Меня это взбесило, и я надолго прекратил общение с тобой. Прости, что наказывал тебя за чужие грехи. Я помню, писал он, твой первый рассказ. Он был лучше, чем я о нем отозвался. Знаешь, писал он, если б не шпионские игры, ты стал бы классным писателем. Плевать на закулисную возню, писал он, наша дружба бесценна, и я жалею, что не приехал к тебе в Калифорнию, когда ты был жив. Прости, писал он, что я оказался в постели Карлотты. Наверное, ты бы нас благословил. Такой уж ты человек. Мне бы твое благородство. Но я над собой работаю, писал он.

В письме к Карлотте он признался, что полюбил ее с первого взгляда. Но боялся ее. Потому-то и стоял столбом, отдав ее в объятия другого. Он рассказал о привычке вслух читать написанное за день, представляя ее своей слушательницей, и мысленно следить за ее откликом. Нахмурилась? Улыбнулась? Вздохнула? Если ей нравилось, значит, все хорошо. Так было, даже когда он женился. Так было, когда он писал роман. Вначале Карлотта служила образчиком для любовной линии, но потом возникло опасение, что она все поймет и больше не захочет его видеть. Допустить этого он не мог, потому что не мыслил жизни без нее. Он все переписал. Это было ошибкой: без Карлотты, которую он считал воплощением романтической любви, книга стала фальшивой. Он поплатился за свое решение. Ибо с той поры не написал ни единого искреннего слова и лишь сейчас говорит правду. Хорошо, что она вышла за Билла, который обеспечил ей жизнь, какую он, Пфефферкорн, не смог бы. И он счастлив, что они вновь встретились в ту пору, когда могли бескорыстно отдаться друг другу. Близость с ней, писал он, была наслаждением. Она тем ценнее, что, взрослые люди, оба понимали: постель значит многое и ничего. Плевать, что она шпионка. Это даже возбуждает, писал он. Он не раскаивается, что попытался ее вызволить. Он лишь сожалеет, что так бездарно провалил дело.

В письме к дочери он сказал, что ее появление на свет было фантастическим событием, в корне его переменившим. Сердце его казалось спелым плодом. От нежности готовым лопнуть. В секунду мир стал иным: канула в Лету былая безоглядность, настал черед нескончаемых судьбоносных решений. Всё было важно. Господи, у нее личико чуть приплюснуто. Господи, она получает добавочный кислород. Садимся в машину. Господи, пронеси. Беспокойство выжгло его дотла. И он обрел первозданность радости, страха, гнева и счастья. Он вспомнил кофейного цвета старый диван, от которого не успели избавиться, прежде чем из него вылезли пружины, но некогда с ней на руках он сидел на новехоньком диване, пригревало солнце, ее пушистая головка покоилась на его голой груди, во сне она чмокала губками. Казалось, так будет вечно, а теперь он с нежностью вспоминал те мгновения, когда она безраздельно принадлежала только ему. Он вспомнил, как, пеленая, нечаянно булавкой уколол ее ножку. Она даже не пикнула, и кровь-то не выступила, но он казнил себя за неосторожность. Прости, писал он. Я был дурак, что настаивал на марлевых подгузниках. Он наблюдал за ней, маленькой, подмечая забавные жесты и гримасы. Эх, надо было все записывать. Помнишь, писал он, я собирал тебя в первый класс. От волнения тебя вырвало. Но я все равно повел тебя в школу. Наверное, зря, но тогда казалось, так надо. Слава богу, все обошлось. Я ликовал, писал он, от твоих удач и переживал твои огорчения. Помнишь, писал он, уроки физкультуры, уроки танцев. А еще танцы «дочки с папами». Прости, писал он, что я не танцевал и в зале мы с тобой вечно подпирали стену. Помнишь, писал он, в первый раз ты влюбилась. А я впервые в жизни захотел кого-то избить. Прости, писал он, что беспричинно злился, когда ты зорко подмечала мои недостатки. Вспомнил ее лучившийся радостью взгляд, когда он безуспешно пытался состряпать детективный роман. Она радовалась тому, что он счастлив. Такая щедрость нечаста. В мире много красавиц и умниц, писал он, — а ты и красавица, и умница, — но больше всего я горжусь твоей порядочностью. В том нет моей заслуги. Такой ты родилась. Есть люди, которые вопреки всему с рожденья чисты душой, и ты из их числа. Я рад, писал он, что ты нашла того, кто сможет о тебе позаботиться. Ты всегда заслуживала самого лучшего. Знаешь, твоя свадьба — мое самое удачное капиталовложение. Прости, писал он, что редко и скупо говорил о своих чувствах. Все как-то не находил нужных слов. Я и сейчас не уверен, что сумел себя выразить, но лучше попытаться, чем просто молчать. За все свои годы я не создал ничего ценнее тебя. Ты — дело моей жизни. Жизнь удалась. Я тебя люблю, написал он и подписался: твой отец.

До истечения последнего срока оставалось меньше сорока восьми часов. Пфефферкорн встал из-за стола и поворочал шеей. Пару дней назад ему пришла мысль воспользоваться последней главой «Тени колосса» и на ее основе сочинить финал поэмы. Идея могла оказаться и блестящей, и гибельной, но терять было нечего, поскольку он окончательно зашел в тупик. Лучше уж так, решил он, тем более что Жулк без ума от романа. Каторжным трудом удалось наскрести семьдесят с лишним строчек. Раздобыв волшебный корнеплод, вконец изможденный царевич возвращался к смертному одру батюшки. Далее следовал его внутренний монолог в духе Гамлета — царевич размышлял: дать старику противоядие или пусть папенька тихо угаснут? В конце концов он бросает корнеплод в ночной горшок. Ходы эти перекликались с романом, где юный художник перекрывал отцу кислород. На всякий случай Пфефферкорн наделил царевича парой льстивых реплик о коммунизме. В последних двадцати строчках он намеревался возвести его на «горем сдобренный престол». Ему понравилась эта накануне придуманная фраза, и он записал ее на полях. Правда, на злабском она была не столь медоточива: жумьюйи горхий дхрун. Сойдет, решил Пфефферкорн. Он уже совершенно ошалел и ничего не соображал.

Хлопнула дверь. Как всегда, скованная и мрачная Жулкова жена принесла обед. Как всегда, оставила решетку нараспашку, а поднос опустила на край стола, свободный от бумаг.

Как всегда, Пфефферкорн ее поблагодарил.

Как всегда, она сделал книксен.

— Не стоило беспокоиться, — как всегда, сказал Пфефферкорн.

Как всегда, она шагнула к выходу.

— Конечно, это не мое дело, но, похоже, вы не очень счастливы, — сказал Пфефферкорн.

Девятнадцать дней он был для нее пустым местом и потому слегка встревожился, когда она остановилась и посмотрела на него.

— Я так, к слову.

Женщина молчала.

— Извините. Не надо было ничего говорить.

Повисла тишина. Горничная повернулась к столу и взглядом спросила разрешения взять листки. Похоже, выбора не имелось. Пфефферкорн посторонился:

— Прошу.

Женщина стала читать. Губы ее чуть шевелились, лоб собрался в морщины. Закончив, текстом вниз положила листки на стол.

— Ужасно, — сказала она.

Пфефферкорн впервые услышал ее голос и, потрясенный, замешкался с ответной репликой.

— Не понимаю, — сказала она. — Почему царевич Василий выбросил снадобье?

— Э-э… видите ли… э-э… — мялся Пфефферкорн, поглядывая на лунообразное недоуменное лицо. — Понимаете… дело в том… Ведь если подумать… царь-то лишил его наследства. Наверняка царевич затаил обиду. — Он помолчал. — Большую обиду.

— И оттого даст отцу помереть?

— Речь-то о царстве. Серьезное дело.

Женщина покачала головой:

— Получается ерунда.

— Наверное, вы чуточку буквально все воспринимаете.

— То есть?

— В общем-то, нигде не сказано, что он позволяет отцу умереть.

Женщина вновь взяла листки.

— «Жаркая кровь блескучим багряным фонтаном лик обагрила усохший, с заострившимся носом, И душа государева к небесам в легкой облачности, грозящей дождем, воспарила», — прочла она.

Потом глянула на автора.

— Вы упускаете суть, — сказал Пфефферкорн.

— Разве?

— Напрочь.

— А в чем суть?

— Совершенно не важно, выздоравливает царь или умирает. То есть это важно в сюжетном плане, хотя в две секунды можно все переделать. Тематически самое главное — душевный конфликт царевича.

— Из-за чего?

— Из-за многого, — сказал Пфефферкорн. — В нем буря чувств.

Жена Жулка покачала головой:

— Нет.

— Почему — нет?

— Царевич Василий совсем другой человек.

— Интересно, какой же?

— Он привлекает нравственной чистотой, способностью ради правого дела забыть о собственных чувствах. Зачем пускаться на поиски корнеплода, если он не хочет спасти отца? Получается ерунда.

— Разве не интереснее, если в последнюю секунду его одолевают сомнения?

— Эта сцена противоречит всей поэме.

— Я спросил, интереснее или нет, — сказал Пфефферкорн.

— Я слышала. И отвечаю: сцена не вписывается в обшую канву. Интересно, не интересно — это не критерий. Вы пишете в другом стиле. Надо соблюдать предложенные рамки. — Она заглянула в листок. — И все эти вычурные словечки совсем не к месту.

— Ладно. — Пфефферкорн вырвал у нее листки. — Вы сказали, что ничего не поняли, так что лучше оставьте при себе свое мнение. Большое спасибо.

Женщина промолчала. Пфефферкорн вспомнил, что она жена премьер-министра.

— Извините, — сказал он. — Просто я болезненно воспринимаю суждения о незаконченной работе.

— Осталось всего два дня.

— Я помню. — Пфефферкорн нервно пошелестел страницами. — Может, подскажете, в каком направлении двигаться?

— Я не писатель, — ответила женщина. — Сужу просто: нравится, не нравится.

Пфефферкорн попытался скрыть огорчение.

— Ладно. Спасибо за конструктивную критику.

Женщина кивнула. Помешкав, Пфефферкорн спросил о вероятном отклике ее супруга.

Она пожала плечами:

— Он будет в восторге.

Пфефферкорн выдохнул.

— Правда?

— Драгомир не столь суровый критик, как я. Он уверен: все, что выходит из-под вашего пера, гениально.

— Ну и слава богу.

— Дело не в том, — сказала она. — Все равно перед праздником он вас убьет.

— Э-э… вот как?

Она кивнула.

— Я… вот уж не думал.

— Он считает, так будет драматичнее. Живые писатели теряют в романтичности.

— М-да.

— Вы доставите ему немыслимую радость. Всю жизнь он об этом мечтал.

Пфефферкорн молчал.

— Что это? — спросила женщина. Он проследил за ее взглядом на неотправленные письма. — Можно?

Пфефферкорн хотел отказать, но потом разрешил:

— Валяйте.

Пока жена Жулка читала письма, он в сотый раз прикинул вариант нападения. Если Жулк собирается его убить, это, наверное, последний шанс сбежать. Так, порядок действий: схватить цепь, обмотать вокруг шеи женщины и затянуть, упершись коленом в ее спину. Сердце бухало. Ладони взмокли. Он изготовился. И не шевельнулся. Не смог. Тренировки, мать их за ногу. Все впустую.

Женщина прочла письма. Глаза ее покраснели, на щеках блестели влажные дорожки. Она аккуратно свернула листки и положила на стол.

— Ведь можете, когда захотите.

Помолчали.

— Спасибо, — сказал Пфефферкорн.

— Не за что.

Помолчали.

— Конечно, я несчастлива, — сказала она.

Пфефферкорн промолчал.

— Я не могу иметь детей.

Помолчали.

— Всей душой сочувствую, — сказал Пфефферкорн.

Фартуком она отерла глаза и засмеялась. Смех ее походил на скрипучий клекот, в котором слышались разочарование жизнью и предчувствие новых несчастий. Она смяла фартук в кулаке.

— Не поверите, он заставляет это носить.

Пфефферкорн усмехнулся.

— Я жена премьер-министра, черт бы его побрал. — Она покачала головой и опять рассмеялась. Потом шагнула к Пфефферкорну. Он уловил знакомый запах прогорклого мыла и дешевой косметики. Обветренные губы женщины приоткрылись. Казалось, она готова его поцеловать. Пфефферкорн напрягся. — Идемте, если хотите жить, — сказала она.

Цепь не позволяла видеть все пространство за решеткой. Пфефферкорн был слегка разочарован, когда оказался в коротком бетонном коридоре, заканчивавшемся обычной деревянной дверью.

— А где охрана? — шепнул он.

— Нету.

Женщина открыла незапертую дверь. Они вошли в квадратный бетонный предбанник: винтовая лестница (никакой вычурности, обычные железные ступени, по спирали уходившие в узкую шахту), две деревянные двери справа, еще одна слева. Ничего похожего на узилище для мучеников пера.

— Сигнализация не сработает? — прошептал Пфефферкорн.

— Нету никакой сигнализации. Шептаться необязательно.

Жена Жулка открыла ближнюю правую дверь. Они очутились в небольшой, десять на десять футов, кладовке. Вдоль стен стояли безыскусные железные стеллажи. На полках лежали рулоны однослойной туалетной бумаги, стопки постельного белья гостиницы «Метрополь», коробка с мылом, пачки бумаги и упаковки шариковых ручек. На крючке висел сильно мятый белый спортивный костюм. В углу притулилась тачка. Присев на корточки, с нижней полки женщина достала сумку на колесиках и, выпрямившись, кивнула — мол, ваше, забирайте.

Пфефферкорн раздернул молнию. Невероятно, все на месте. Он взглянул на спутницу. Та пожала плечами:

— Драгомир никогда ничего не выбрасывает.

Она прикрыла глаза, пока Пфефферкорн облачался в наряд злабийского козопаса. Все было впору, но шестидюймовые каблуки не особо годились для побега из тюрьмы. Он отпихнул башмаки и вновь надел тапки.

— Сносно, — сказала женщина, окинув его критическим взглядом.

Дезодорант-электрошокер и зубную щетку-нож Пфефферкорн спрятал в карманы рубахи. Мыло-контейнер и одеколон-растворитель — в задние карманы штанов. Денежную скатку и не отслеживаемый телефон засунул в гетры. Фальшивый паспорт приладил в трусы.

Женщина подала ему неотправленные письма и не дописанный финал поэмы:

— Не забудьте.

Пфефферкорн пристроил их к мылу. Он раздумывал, что делать с мятными леденцами, но женщина забрала у него жестянку.

— Там вовсе не конфеты, — сказал Пфефферкорн.

Она опустила жестянку в карман фартука:

— Я знаю.

Пфефферкорн взглянул на нее.

— Поспешите, — сказала она. — У нас мало времени.

Соседняя комната оказалась кухней. На прилавке стояли плетеная корзина с корнеплодами, большая терка в засохших овощных струпьях и стопка грязных подносов. Женщина заставила Пфефферкорна выпить две чашки чая. Потом усадила его на табурет, а сама раскрыла набор с наклейками и пробежала инструкцию.

— Главное, не забыть ватную палочку, — сказал Пфефферкорн.

— Я умею читать.

На грим ушли весь лак и все наклейки. Женщина потерла кухонную лопатку о фартук и вместо зеркала поднесла Пфефферкорну.

Усы бросали вызов усам Блублада.

Вернулись в кладовку. Женщина сняла с крючка белый спортивный костюм, оказавшийся защитным комбинезоном. Пфефферкорн собрался расстегнуть молнию, но его остановили:

— В туалет не нужно?

Пфефферкорн прислушался к себе.

— Пожалуй.

Комната за третьей дверью была точной копией его камеры: тюфяк, параша, слив. Только вместо книг на столе жалкий набор дешевой косметики и пластмассовый гребешок с застрявшими волосками. Смятая засаленная подушка, сбитое одеяло.

Все это время жена Жулка обитала по соседству.

Пфефферкорн воспользовался парашей и вернулся в кладовку. Женщина уже расстегнула безразмерный комбинезон. Пфефферкорн забрался в штанины и продел руки в рукава.

— Где ваш муж? — спросил он.

— В пентхаусе «Метрополя». — Женщина угрюмо усмехнулась и, вжикнув молнией комбинезона, затянула «липучки». — Занят подготовкой к празднику. Раньше утра не вернется. — Она подняла капюшон, хранивший ее запах, и закрепила его липучей застежкой. — Вот и все. Дальше сами.

— Понял, — из-за визира прогудел Пфефферкорн. — Спасибо.

— Удачи, — кивнула женщина.

Он шагнул к лестнице, но обернулся.

— А с вами что будет? — спросил Пфефферкорн.

На лице ее появилась та же угрюмая усмешка. Женщина достала из фартука жестянку с мятными леденцами. Встряхнула. Одна конфета — и через три минуты смерть.

— Освежусь мятой, — сказала она.

Казалось, он был на милю под землей. Температура воздуха поднималась вместе с ним. Выяснилось, что воздухопроницаемость не входит в число достоинств комбинезона. Крестьянская рубаха липла к телу, оконце в капюшоне запотело. Ноги дрожали. В карманы словно кто-то насыпал дроби. От сумрачной тесноты шахты накатывала паника. Пфефферкорн представил жену Жулка, которая карабкалась здесь, обремененная грудами книг, корнеплодов и полотенец. Стиснув зубы, он продолжил подъем.

Наконец винтовая лестница бесцеремонно перешла в пожарную, привинченную к стене. Пфефферкорн уперся головой в люк. Тот, лязгнув, открылся. В центре круглого бетонного зала, освещенного голыми желтоватыми лампочками, высился резервуар футов десяти в поперечнике, похожий на огромную проржавевшую орхидею. Маслянистые лужицы выдавали щербатость пола. Повсюду были черные трехлистники на желтом фоне — символ радиации. На стене висели плакаты. На первом улыбчивый контурный человечек трогал резервуар. На втором коленопреклоненный контурный человечек делал предложение контурной даме сердца. На третьем контурный человечек переживал за контурную жену над раздвинутыми контурными ногами которой склонилась контурная акушерка. Четвертый плакат завершал устрашающую историю: контурные родители в ужасе смотрели на контурного младенца с тремя глазами и гениталиями обоих полов.

Пфефферкорн отыскал выход. Как и ожидалось, дверь была не заперта. Он вышел на небольшой бетонный пандус. Вечерело. Ни проволочных заграждений, ни сторожевых вышек с прожекторами, ни собак, ни камер наблюдения. Станцию окружало ядовитое озеро радиусом в полмили. Густая липкая жижа цвета антифриза слабо светилась. Всякому, кто вздумает проникнуть на станцию или покинуть ее, пришлось бы пересечь озеро. Пфефферкорн не слышал запаха, но мысленно его представил, в миллиард раз усилив зловоние, которое учуял в лесу. Простата его съежилась и захотела спрятаться. Комбинезон не внушал особого доверия. Одно дело теория, но совсем другое — практика. Пфефферкорн прикинул расстояние до берега и сошел с пандуса, по колено погрузившись в вязкое месиво. Слава богу, что отверг каблукастые башмаки.

На полпути Пфефферкорн обернулся: цилиндрический реактор с раструбами макушки и основания смахивал на пышный торт в лаймовом сиропе. По стене зигзагом бежала трещина. Этот реактор был в точности как все другие ядерные реакторы, которые Пфефферкорн видел на фотографиях, только гораздо меньше. Помнится, самый маленький в мире, говорилось в некрологе Жулка.

Через полчаса Пфефферкорн выбрался к ограде. Месиво стало жиже, под ногами чувствовалась твердая земля. Еще минут двадцать он брел вдоль забора и наконец вышел к заброшенному КПП, где вместо шлагбаума была цепь, приваренная к покосившимся столбам. Пфефферкорн поднырнул под нее и оказался на воле.

На обочине грязного проселка стояла деревянная душевая кабинка, вроде пляжной. Вывеска над дверцей гласила: диигужутзиунниуии пункхтъ. Дезинфекционный пункт. От водяной колонки тянулся обычный садовый шланг. Смыв жижу, Пфефферкорн осторожно выбрался из комбинезона, бросив его в кабинке. Проселок вывел на большак. Пфефферкорн зашагал, желая отдалиться от реактора. Потом притормозил и огляделся. Вокруг под лунным светом блестели росистые луга. Мертвая тишина, даже коза не мекнет. Пфефферкорн достал мобильник. Качество связи — на одно деление. Он прошел чуть дальше. Тут сгодится. Он закрыл глаза и представил визитку. Потом набрал номер.

— Та, — отозвался Фётор.

— Это я, — сказал Пфефферкорн.

В трубке повисла шершавая тишина.

— Где вы? — спросил Фётор.

— Думаю, пять-шесть километров от города.

— Вас кто-нибудь видел?

— Нет.

— Вы один?

— Да.

В трубке зашуршало — Фётор прикрыл микрофон. С кем-то заговорил. Тот неразборчиво ответил. Фётор вернулся. Продиктовал адрес.

— Это в районе набережной.

— Найду.

— Поспешите, — сказал Фётор и отключился.

Пфефферкорн долго смотрел на звезды. Может, больше не доведется увидеть. Только что он совершил роковую ошибку в мире, где никому нельзя верить. Но он не желает в нем жить. Спрятав телефон, Пфефферкорн зашагал по дороге.

Фётор жил на одиннадцатом этаже безобразной бетонной башни. Лифт не работал. Провонявшая мочой скользкая лестница была усеяна упаковками от презервативов. После подъема из реакторной шахты и долгой пешей дороги в город ноги ныли. Пфефферкорн тяжело опирался на перила.

Фётор велел идти прямо в конец коридора. Инструкция была не лишней, ибо почти на всех квартирах номера отсутствовали. В мертвой тишине стук в дверь показался громом. Дверь чуть приотворилась. Волосатая рука поманила внутрь.

Пфефферкорн вошел в прихожую. Неважно выглядевший Фётор запахнул халат. Сквозь бездверный проем виднелась крохотная кухня с газовой плитой и рукомойником, над которым висела деревянная сушилка с четырьмя пластиковыми тарелками. Холодильника не было. Все это не тянуло на семейный очаг. Из прихожей коридор вел в неосвещенную комнату.

— После вас, — сказал Фётор.

Пфефферкорн шел ощупью. В нос ударил крепкий мужицкий запах. В комнате царила тьма, задернутые шторы не пропускали лунный свет. Пфефферкорн резко остановился. Фётор ткнулся ему в спину и, пошарив по стене, щелкнул выключателем.

От яркого света Пфефферкорн зажмурился. Потом открыл глаза и огорченно понял, что и впрямь обитает в мире, где никому нельзя верить. В комнате была не жена Фётора. Если Фётор вообще женат. И если он Фётор. Личность ростом в шесть футов пять дюймов явно была мужчиной. Крепким, зверского вида. С иссиня-черной эспаньолкой и руками сплошь в татуировках. Одетый в кожаную мотоциклетную куртку и черные сапоги, он рыкал не хуже мусоровоза. Пфефферкорн рухнул на колени, хватая ртом воздух. Никто его и пальцем не тронул, но сознание — видимо, угадав, что его ожидает, — решило загодя угаснуть.

— Ан дбигуеца.

— Дьюжтбителньюо?

— Пмьемью.

— Дружище. Как вы? Слышите меня?

Пфефферкорн открыл глаза. Над ним встревоженные лица Фётора и мотоциклиста. Вопреки ожиданиям, он не в камере, но в той же гостиной, лежит на диване. Пфефферкорн попытался сесть. Его мягко удержали:

— Лежите, дружище. Вы грохнулись, точно куль с корнеплодами. Мы уж думали, у вас инфаркт.

В кухне засвистел чайник. Мотоциклист рыкнул и вышел.

Пфефферкорн ощупал себя. Не связан, вроде никаких повреждений, если не считать ушибленную голову.

— Аха. — Закряхтев, Фётор уселся в пластиковое кресло. — Вы уж извините, я не хотел вас обескуражить. Думал, иностранцы к такому привычны. Видно, ошибся. — Он вздохнул, потер лицо и устало улыбнулся: — Ну вот, дружище. Теперь вы знаете мою тайну.

Пфефферкорн огляделся и показал на стену, а потом на свое ухо.

Фётор покачал головой:

— Тут ничего нет. Да это меня не волнует. Беспокоит, что скажут соседи, друзья, родные. У Яромира престарелая мать. Новость ее убьет.

Яромир принес три кружки горячего чая. Раздал, сел на пол подле ног Фётора. Тот уютно положил руку на его мощное плечо. Яромир накрыл ее ладонью. Они переплели пальцы и замерли, слушая Пфефферкорна. Он изложил свою просьбу и смолк в ожидании ответа. Фётор задумчиво смотрел перед собой. Лицо Яромира было безмятежно. Наверное, моя просьба чрезмерна, думал Пфефферкорн. Ради спасения себя и Карлотты он ставит на кон чужие жизни, а шансы на удачу призрачны. Однако героизму чужд расчет. Поглощенный заботами, он даже не подумал, нельзя ли из этого состряпать роман.

Фётор резко встал и вышел в соседнюю комнату. Было слышно, что он говорит по телефону. Пфефферкорн одарил Яромира смущенной улыбкой.

— Извините, что обеспокоил вас, — сказал он.

Яромир рыкнул и отмахнулся.

— Давно вы вместе? — спросил Пфефферкорн.

Яромир растопырил десять пальцев, затем показал еще один.

— Однако. Здорово. Мазел тов.

Яромир улыбнулся.

— М-да. А чем вы занимаетесь?

Яромир рыкнул, вспоминая слово, потом улыбнулся и щелкнул пальцами:

— Матрас.

Вернулся Фётор.

— Она здесь, — сказал он, протягивая бумажный клочок.

Пфефферкорн посмотрел адрес:

— Это же «Метрополь».

Фётор кивнул.

На бумажке значился сорок восьмой номер. Пфефферкорн жил в сорок четвертом.

— На причале будьте не позднее трех, — сказал Фётор. — На рассвете Яромир отплывает.

— Ах, вот оно что! — сообразил Пфефферкорн. — Матрос!

— Он так сказал? — Фётор укоризненно глянул на друга и что-то проворчал на злабском. — Яромир капитан.

Тот скромно потупился.

Пфефферкорн благодарно пожал ему руку. Фётор обнял Пфефферкорна за талию и проводил к выходу. Задержавшись в дверях, он спросил:

— Скажите, дружище, правда ли, что в Америке мужчинам не зазорно вместе пройтись по улице?

Пфефферкорн посмотрел ему в глаза.

— Я не американец, — сказал он. — Но слышал, что так оно и есть.

Ночь обволакивала, точно влажная марля. В этот час улицы были пустынны — лишь редкие прохожие да военные патрули. Город готовился к торжествам. Тротуары были выметены. Под ветерком трепетали яркие транспаранты. Алюминиевые барьеры размечали путь демонстрации. Круглая дата сулила небывалый праздничный размах. Чтобы не привлекать внимания, Пфефферкорн держался проулков и шел размеренно. Взгляд долу, руки в карманах, вера в усы.

Днем перед «Метрополем» всегда стояла череда троек, поджидавших седоков, но сейчас весь квартал был пуст. Лишь одинокий солдат прикуривал сигарету. Скользнув по Пфефферкорну равнодушным взглядом, он сделал затяжку и отвернулся. Сквозь стеклянные двери виднелся портье, увлеченный журналом. Пфефферкорн решительно вошел в вестибюль и зашагал прямиком к лифту. Рука его уже тянулась к кнопке, когда портье на злабском окликнул:

— Минуточку!

Пфефферкорн замер.

Портье приказал обернуться.

Пфефферкорн сделал возмущенное лицо и ринулся к конторке.

— Уй муего любвимого уймжтвиенно отжталий жтаржего бвруду глижтий! — рявкнул он.

Портье предсказуемо опешил. Пфефферкорн и сам бы оторопел, если б вдруг какой-нибудь невероятный усач в пастушьем наряде заорал о своем любимом полоумном брате, страдающем глистами.

«Глисты!» — с чувством повторил Пфефферкорн. Потом заорал, что уже больше недели не может получить вентилятор. В подкрепление своих слов он грохнул кулаком по конторке. Портье подпрыгнул. Изобразив усталость от столь долгого общения с болваном, из левой гетры Пфефферкорн достал денежную скатку и, отслоив купюру в пятьдесят ружей, помахал ею перед носом портье, словно говоря: Могу открыто дать взятку, и мне ничего не будет. Видишь, какая я важная шишка? Не хухры-мухры. Так что не путайся под ногами. Так он предполагал. Правда, допускалось иное прочтение: Возьми деньги и заткнись. Как бы то ни было, портье цапнул бумажку и смущенно улыбнулся:

— Мсье.

В лифте Пфефферкорн поднес палец к кнопке пентхауса. Потом решил, что и без того дел невпроворот. Противно, но пусть Драгомир Жулк еще поживет. Пфефферкорн ткнул кнопку четвертого этажа.

Пока лифт натужно поднимался, он прикинул план действий. Вероятно, в таком старом отеле номера друг от друга отличаются. Но кое в чем должны быть идентичны. Определенно в каждом есть прихожая, где с одной стороны платяная ниша, с другой — дверь в ванную. В спальне кровать. Комод, на котором стоит телевизор. Тумбочка, телефон, часы, батарея, лампа. Вентилятор, наверняка неисправный.

Лифт заскрежетал и остановился. Двери разъехались. Пфефферкорн крадучись вышел в холл.

Важно помнить, что Карлотта в номере. Нельзя ворваться, сметая все на своем пути. Следует разить насмерть, но прицельно. Если комната похожа на его номер, в ней удобно разместятся четверо. Однако в Западной Злабии свое понимание удобства. Надо быть готовым к тому, что в номере десять человек. Вооруженных. Имеющих приказ стрелять на поражение. Значит, его движения должны быть согласованны и плавны. Всех бить под дых.

Пфефферкорн миновал свой бывший номер. Затем сорок шестой, обитель шумных молодоженов. Остановился перед сорок восьмым. Все это время Карлотта была от него в сорока футах.

Пфефферкорн огляделся.

Никого.

Долой колпачок, дезодорант-электрошокер в левой руке. Держим плотно, однако не стискиваем. Зубная щетка-нож в правой руке. Держим плотно, однако не стискиваем. Как учил Сокдолагер. Оружие должно стать продолжением руки. Не тяните с ударом. Бейте. Рукояткой щетки Пфефферкорн трижды стукнул в дверь. Тишина. Шаги. Дверь распахнулась.

Дверь распахнулась.

— Какого хрена? — спросил Люсьен Сейвори. Вернее, хотел спросить. Дальше «какого х…» он не добрался, ибо Пфефферкорн уткнул электрошокер в его дряблый живот и нажал гашетку.

Сейвори подломился в коленях и рухнул, точно мешок корнеплодов, головой-луковкой стукнувшись о ковер. Одним плавным движением Пфефферкорн перепрыгнул через распростертое тело, упал и перекатился в гостиную, где тотчас вскочил в боевую стойку. Не забывая о нырках и уклонах, он вертелся на месте, во все стороны тыча ножом и сыпля зарядами в восемьдесят тысяч вольт.

— Ха! — сказал он. — Хе!

Пфефферкорн пронесся по номеру, точно гибельный ураган, сметающий все на своем пути, и, не встретив сопротивления, остановился, дабы оценить нанесенный врагу ущерб. Если не считать поверженного Сейвори, комната была пуста, но понесла невосполнимый урон: атака Пфефферкорна прорвала оборону штор, искалечила лампу, тяжело ранила батарею, уничтожила вентилятор и обездвижила одеяло.

Карлотты не было.

Но тут Пфефферкорн кое-что заметил. Схожая с его номером, комната имела одно существенное отличие — дверь в соседний, сорок шестой номер, где проживали новобрачные.

Пфефферкорн ее открыл. Дверь со стороны смежного номера, не имевшая ручки, была приотворена. Пфефферкорн толкнул ее ногой, переступил порог и увидел Карлотту, привязанную к кровати, спинка которой оставила серповидный след на обоях. Источником ритмичного грохота были не водопроводные трубы или пылкие молодожены, но несчастная женщина, которая неустанно раскачивала кровать, взывая к жильцу из сорок четвертого номера, с кем ее разделяло не сорок футов, а всего-то сорок дюймов.

Пфефферкорн кинулся ее освобождать. Карлотта приподняла голову с подушки; во взгляде ее плескалось недоумение, когда Пфефферкорн ножом рассек путы на ее запястьях и лодыжках. Затем он раскрыл объятия, но вместо поцелуев и африканской страсти получил обжигающий правый хук, сбросивший его на пол. Пфефферкорн попытался сесть, но Карлотта, издав первобытный вопль, спрыгнула с кровати и заехала коленом ему в челюсть, отчего зубы его клацнули, точно мышеловка. Рот наполнился кровью. От удара нож выскочил из его руки и вонзился в стену. Пфефферкорн плюхнулся на четвереньки и пополз прочь, однако возле двери в смежный номер распластался, ибо его настиг мощный пинок в задницу. Сверху обрушилась Карлотта и, оседлав его, провела серию ударов по почкам и в затылок. Пфефферкорн отметил ее удивительную силу и безудержную ярость. Ему удалось перевернуться на спину, но тотчас он получил удар в висок. Пфефферкорн прикрыл руками голову, и тогда Карлотта, свернув кулачную атаку, стала его душить. Мелькнула мысль, что она-то хорошо усвоила приемы рукопашного боя. Умница, подумал посрамленный Пфефферкорн. В будущем, решил он, лучше не доводить дело до стычек. Он оторвал ее руки от своего горла, но Карлотта попыталась выцарапать ему глаза. Двумя руками он еле удерживал одну ее руку, и свободной рукой она чуть не выдрала его фальшивые усы. Вот тут-то он все понял. Карлотта его не узнала. Ведь он в наряде козопаса и лицом волосатее команды восточногерманских гимнасток.

— Карлотта! — заорал Пфефферкорн. — Прекрати!

Карлотта его не слышала. Она визжала, дергала его за усы и била в челюсть.

— Хватит!

Обезумевшая от ненависти, Карлотта словно впала в транс. Выбора не оставалось, и Пфефферкорн кулаком двинул ее в висок, на секунду оглушив. Вывернувшись из-под Карлотты, он спрятался за драную штору, точно студентка, которую голой застали в душе.

— Это я! — крикнул Пфефферкорн. Губы его были в кровь разбиты. — Арт!

Карлотта смолкла, уставившись на него. Ее трясло.

Пфефферкорн сплюнул.

— Это я.

Дрожь ее не унималась, стиснутые кулаки смахивали на маленькие побелевшие булыжники. Он снова позвал ее по имени. Бледное лицо ее лоснилось от пота. Темнели корни отросших волос. Она очень исхудала.

— Это я, — сказал Пфефферкорн.

Кулаки ее разжались, руки упали вдоль тела.

— Это я, — повторил Пфефферкорн.

Напоследок дрожь хорошенько ее тряхнула.

— Артур…

Он кивнул. Карлотта повторила его имя. Пфефферкорн снова кивнул и осторожно протянул к ней руку. Она в третий раз произнесла его имя, и тогда он бесстрашно бросился к ней, крепко обнял, ощутив ее звенящее тело, и разбитыми губами приник к ее губам. Поцелуй был долгим и трудным, как калифорнийский госэкзамен на звание адвоката.

Выдернув нож из стены, Пфефферкорн отер и закрыл лезвие.

— Сколько их тут? — спросил он.

— Еще один. Вышел покурить.

— Я его видел. Он закуривал, когда я вошел в отель. — Пфефферкорн сплюнул кровь и потрогал разбитый рот. — Нужно отыскать другой выход.

Карлотта глянула на неподвижного Сейвори:

— А как с ним?

Пфефферкорн присел на корточки и поискал пульс на запястье, потом на горле старика. Поднял взгляд и покачал головой.

— Не казнись, — сказала Карлотта. — Ему было сто лет.

Пфефферкорн ждал, что его охватит чувство вины сродни тому, какое накатило при созерцании воскового «трупа» Драгомира Жулка. Он думал, его замутит от вида человека, которого он убил собственными руками, настоящего мертвеца. Он полагал, его обуяет страх. Ведь вот-вот вернется солдат и очень скоро за ними снарядят погоню. Однако ничего этого не было. Как, впрочем, и чувства удовлетворения, всесильности и праведного гнева. Он не чувствовал ничего вообще. Без всякой помпы он бесповоротно стал настоящим мужиком, утвердившимся в тяжких истинах.

— В шкаф, — сказал он.

Труп запихнули в платяной шкаф, укрыв запасным одеялом.

— Сойдет. — Пфефферкорн отхаркнул набегавшую в рот кровь.

— Артур.

Он обернулся.

— Ты пришел за мной, — сказала Карлотта.

Пфефферкорн стиснул зубы и взял ее за руку:

— Пошли.

Грузовым лифтом они спустились в кухню. Рысью двинулись сквозь мрачный парной лабиринт разделочных столов и пластиковых занавесок, минуя огромные холодильники с запасами козьего молока и стеллажи, уставленные противнями с еще не испеченными лепешками. Воняло гнилью и хлоркой. Дверь на улицу была заперта. Пфефферкорн ударил по ней ногой. Дверь не подалась.

— Что теперь? — спросила Карлотта.

Ответить не дал шорох. На плитках пола возникла огромная тень. К ним приближалась огромная фигура. Зловеще улыбаясь, огромным поварским ножом она выписывала в воздухе вялые восьмерки.

— Голодный, — сказала Елена.

— Ничуть, — ответил Пфефферкорн.

Он заслонил собою Карлотту и выкинул лезвие щетки-ножа.

— Ну ты даешь!

Они бежали.

— Зверски, но впечатляет, — сказала Карлотта.

Где-то завыла сирена.

— Прям снес ей башку.

— Говори тише, — сказал Пфефферкорн.

Без труда нашли корабль. Водоизмещением двадцать пять тысяч тонн, потрепанный балкер с именем ТЪЕДЖ, красными буквами выписанным на борту, выделялся среди прочих судов. Яромир ждал у сходней. Глянув на окровавленную одежду пассажиров, он препроводил их в трюм. Там на деревянных поддонах высились сотни ящиков, по восемь штук уставленных друг на друга. В глубине трюма был выгорожен пятачок: на полу одеяло, ведро с водой. Яромир велел не шуметь. Он даст знать, когда сухогруз выйдет в международные воды.

Ждали. Ноги Пфефферкорна сводило судорогой, было трудно усидеть на месте. Карлотта помассировала ему ноги, обмыла кровь с его лица и рук. «Чья это кровь, моя или Елены?» — бесстрастно думал Пфефферкорн. Наверное, обоих. Текли минуты. Сквозь вентиляционную отдушину доносился шум погрузчиков, лебедок, гидравлических кранов. Потом заурчал дизель, вздрогнул корабельный корпус. Все удалось, подумал Пфефферкорн. И тут раздался собачий лай.

— За нами, — шепнула Карлотта.

Пфефферкорн кивнул. Он передал ей электрошокер. Раскрыл нож. Заливистый лай стал громче и ближе. Заскрежетал трюмный люк. Послышался голос Яромира, на злабском с кем-то горласто спорившего. Трюм наполнился эхом осатанелого лая. Учуяв добычу, псы рвались с поводков. Пфефферкорн молниеносно принял решение и выхватил из кармана одеколон-растворитель. Он не знал, способна ли шелковистая янтарная жидкость — по виду фирменный лосьон — отбить запах, но раздумывать было некогда. Оттолкнув Карлотту, он вытянул руку и прыснул на край ящика. Возник крепкий мускусный аромат сандалового дерева, в котором слышались нотки иланг-иланга и бергамота.

Результат проявился мгновенно и неоднозначно. Лай перешел в скулеж. Проводник безуспешно пытался сдержать собак, но те дали деру, и он кинулся вслед за ними. Трюмный люк захлопнулся.

Спасены.

Не тут-то было.

— Артур!

Карлотта ткнула пальцем.

Он оглянулся.

Растворитель на глазах пожирал ящик. Раздался треск, брызнули щепки. В секунду сообразив, Пфефферкорн успел повалить Карлотту, чтобы собою ее прикрыть. Нижний ящик развалился, и семь верхних, в каждом пятьдесят пять килограммов отборных корнеплодов, рухнули на него.

Пфефферкорн очнулся. Нога в грубом лубке. Грудь стянута повязкой. Голова забинтована. Жаркий озноб. Он огляделся: крохотная каюта, уставленная металлическими коробками и склянками. Корабельный лазарет.

— Мой герой.

С изножья койки ему улыбалась целая и невредимая Карлотта.

Она и Яромир как могли с ним нянчились: с ложечки кормили супом, пичкали вздувшимися советскими антибиотиками с истекшим сроком годности, сторожили его бредовое забытье. Наконец сознание его настолько прояснилось, что он потребовал полную порцию корнеплодного крошева, и ему достало сил ее проглотить.

— Вкусно? — спросила Карлотта.

— Гадость. — Пфефферкорн хотел отставить тарелку — и сморщился от боли в сломанных ребрах.

— Бедненький, — сказала она.

— Ты как?

— А что я?

— Как себя чувствуешь?

— Ты еще спрашиваешь?

— В смысле, тебе ничего не повредили?

Карлотта пожала плечами:

— Сначала слегка отлупили, но потом обращались сносно.

— Не лезли?

— Лез… а! — Она поежилась. — Нет, без этого.

— Хорошо, — сказал он. — Я хотел выяснить, прежде чем…

— Прежде чем что?

— Прежде чем это.

Любовь. Потная, осторожная, акробатическая. Запредельная.

Она лежала рядом, перебирая его волосы.

— Так мило, что ты отправился меня спасать. Глупо, но мило.

— Это мой девиз.

— Как же ты меня отыскал?

Он все рассказал. Вышла сага.

— Все ужасно запутано, — сказала она.

— Я так и не понял, кто говорит правду.

— Наверное, все понемногу.

— Меня послали на заведомый провал, — сказал он. — Я пешка в их игре.

— Нашего полку прибыло.

— Никто не собирался тебя выручать, так, что ли?

Карлотта пожала плечами.

— Ты же могла погибнуть.

— Вероятно.

— Похоже, тебя это не очень волнует.

— Когда-нибудь все умрем.

— Ты слишком снисходительна к тем, кому на тебя плевать.

— Волков бояться — в лес не ходить, — сказала она. — Будем справедливы: благодаря им я жила в комфорте. Во всем есть компромисс.

— Давно ты шпионка? — спросил он.

— Даме такие вопросы не задают.

— Билл тебя втянул?

Карлотта засмеялась:

— Нет, я его завербовала.

— Ты его любила?

— Немного.

— А меня?

— Я всегда тебя любила, Артур.

Второй заход.

— Прости, что не скачем галопом в туманную даль, — сказал он.

— И так хорошо.

— Я все присматриваю писаного красавца к твоему дню рождения.

— Жду не дождусь, — улыбнулась Карлотта.

Третий заход.

— Куда мы плывем? — спросил Пфефферкорн.

— Завтра Касабланка, последняя остановка по эту сторону Атлантики. В Гаване первым делом покажись врачу.

Пфефферкорн кивнул.

— Обещай мне.

— Конечно, — сказал он. — Но я здоров, когда ты рядом.

— О том и речь.

До него не дошло.

Потом он понял.

— Нет, — сказал он.

— Слишком опасно быть рядом с тобой, Артур. А тебе — со мной.

— Карлотта. Прошу.

— Я работаю с ними тридцать лет. Знаю ход их мыслей. Они терпеть не могут оставлять хвосты.

— Я не хвост.

— Для них — хвост. Ты слишком много знаешь. К тому же если Жулк не соврал, то после твоего побега он непременно откажется от газовой сделки. Для нас это громадная неудача. Наши взбеленятся. Кого-то нужно обвинить, а из тебя выйдет прекрасный козел отпущения.

Помолчали.

— «Для нас»? — спросил Пфефферкорн.

— Прости, Артур.

Пфефферкорн налился тяжестью.

— Уезжай куда-нибудь подальше, — сказала Карлотта. — Начни сначала.

— Я не хочу начинать сначала.

Карлотта ладонью накрыла его руку:

— Прости.

Они смолкли, прислушиваясь к стуку волн о борт корабля.

— Только не говори, что я мотылек и лечу на огонь, который меня погубит, — сказал Пфефферкорн.

— Хорошо, не буду.

Волны ярились.

— Возьми меня, — попросила Карлотта.

Пфефферкорн повернулся к ней. Взгляд ее полыхал болью. Поцелуем он закрыл ее веки. Потом сам закрыл глаза и исполнил свой долг.

Они стояли на палубе. Всходившее солнце золотило улицы старого города, крик муэдзина растворялся в стуке floukas[21] о причал. Оберегая сломанную ногу, Пфефферкорн оперся на релинг. Карлотта поддерживала его за талию.

— Ты не представляешь, как я буду по тебе тосковать, — сказала она.

— Представлю.

Она шагнула к сходням.

— Карлотта…

Она обернулась.

— Прочти на досуге, — сказал он.

Карлотта сунула письмо в карман, чмокнула Пфефферкорна в щеку и сошла на берег.

Пфефферкорн проводил взглядом стройную фигуру, покидавшую причал. Карлотта направлялась в американское посольство, откуда свяжется с местным оперативником. Она скажет, что западные злабы ее выпустили, после того как Пфефферкорн, захваченный восточными злабами, был казнен. Он исчезнет, прежде чем кто-либо начнет его искать.

Яромир помог ему спуститься в лазарет. Уложил в постель и дал кружку с теплой труйничкой.

— Ваше здоровье, — сказал он.

Пфефферкорн сделал большой глоток, опаливший нутро.

Mercado[22] хорошо вписался в облик приземистой, сонной, морем просоленной деревни. Утром он оживал еще затемно — рыбаки сгружали ведра с копошившимися кальмарами и ветхие мешки с креветками. К половине шестого подъезжали продуктовые фургоны, и к девяти весь улов, кроме дрянной мелочи, уже разбирали. Далеко за полдень народ восставал от сиесты: разморенные выпивкой мужики зевали, полногрудые женщины шугали полуголых ребятишек с удивительными лицами древних индейцев, мальчишки гоняли изодранный свистящий futbol, пока сладкий запах тушеной свинины не утягивал их домой.

В широкополой соломенной шляпе Пфефферкорн шел вдоль рядов, выбирая помидоры. Он уже не стеснялся торговаться из-за пары песо. На рынке торг был не просто уместен, а желанен — так танец освежает докуку флирта. Продавец взвесил шесть спелых томатов, отобранных Пфефферкорном, и объявил, что покупка тянет на одиннадцать килограммов. Esridiculo,[23] ответил Пфефферкорн. В истории сельского хозяйства еще не было случая, чтобы полдюжины помидоров имели подобный вес. Он пригрозил, что пожалуется алькальду и падре, но, если что, прибегнет к помощи своего мачете (которого не было), а затем рубящим движением впечатал деньги в прилавок, категорически отказавшись прибавить хотя бы сентаво. Такие покупатели, заныл продавец, его разорят, ведь он и так сделал скидку паршивому гринго, который смеет разговаривать с ним в подобном тоне. Совершив еще по паре словесных выпадов, Пфефферкорн и продавец сошлись на вчерашней цене и ударили по рукам.

Наступало Рождество, улицы были полны следов посады.[24] С пакетами провизии Пфефферкорн зашел на почту, исполнявшую также функции канализационного коллектора, санэпидстанции и конторы «Вестерн Юнион». Единственный служитель менял табличку на двери в зависимости от того, кто и зачем пришел. Завидев Пфефферкорна, он сменил ALCANTARILLADOS[25] на CORREOS[26] и порылся в груде бандеролей, раскачав хромой стол, отчего пластмассовые фигурки зверей и волхвов, собранные в рождественскую картину, исполнили групповой танец.

— Вчера доставили… У вас голова не болит?.. Распишитесь… спасибо.

К приходу бандероли Пфефферкорн уже забывал содержание заказа, но тем слаще было вскрыть коричневый пакет и от самого себя получить сюрприз. Оттягивая удовольствие, он прошелся по avenida.[27] Посидел на zocalo,[28] где старики кормили птиц. У женщины в полосатом пончо, расцветкой напоминавшем телевизионную таблицу, купил сезонное лакомство — оладьи, пропитанные пальмовым сиропом. Отведал. Будто мул лягнул в живот. С бандеролью под мышкой Пфефферкорн зашагал к дому пастора.

Три с лишним года назад «Тъедж» бросил якорь в порту Гаваны. Команда рванула по кабакам, а Яромир усадил Пфефферкорна в такси и отвез в ближайшую больницу. Тот назвался вымышленным именем и был помещен в отделение для туристов, где ему сделали рентген, после чего сломали неправильно сросшуюся кость и наложили гипс. Яромир провел с ним четыре дня. Прощаясь, Пфефферкорн хотел с ним расплатиться, но гигант рыкнул и отмахнулся. Все в порядке, сумел объяснить он. Обратным рейсом везет табак и сахар, но пару сотен фунтов незадекларированного груза толкнет в Тунисе на черном рынке. А Пфефферкорну деньги еще пригодятся.

Из больницы его выписали на костылях, снабдив флакончиком болеутоляющего и предписанием явиться через пять недель. Пфефферкорн затаился в дешевом отеле, где по телевизору смотрел бейсбол. Еще венесуэльские сериалы. Еще дублированную версию передачи «Дрянь стишки!». Для практики он разговаривал с телевизором, поскольку испанским не пользовался со школы, когда на уроках вместе с Биллом составлял диалоги.

После того как сняли гипс, Пфефферкорн еще месяц восстанавливал силы. Совершал долгие медленные прогулки. Возобновил приседания и отжимания. На Плаза де ла Катедраль ел croquetas и слушал уличных музыкантов. Вечерами вздрагивал от пушечного залпа в крепости Сан Карлос де ла Кабанья. И много думал.

На такси он добрался до укромного пляжа в получасе езды от города. Заплатил водителю, чтоб подождал. Прошел вдоль берега. Поклажа оттягивала карманы. Был отлив. Присев на корточки, в песке вырыл ямку. Бросил в нее мыло-контейнер в полимерной оболочке, покрытой дубнием. Трижды прыснул растворителем, замаскированным под фирменный одеколон. Мыло вспузырилось и растаяло. С деревянным ящиком растворитель справился гораздо быстрее. Пфефферкорн прыснул еще раз — полимерное покрытие зашипело. Он нажимал гашетку, пока в ямке не осталось ничего, кроме вороха пены. Никакого подобия флешки. Значит, в сделке с Жулком он и впрямь был живцом. Значит, Пол лгал — по крайней мере, насчет задания — и Карлотта права. Он никогда не сможет вернуться домой.

Таксист отвез его на Малекон. На эспланаде из-под козырька ладони Пфефферкорн смотрел на север, где был Ки-Уэст. С такой дали ничего не разглядишь, но чудилось, будто остров виден.

Он постоянно переезжал.

Винтовым самолетом добрался в Канкун. Переночевал в мотеле и первым автобусом выехал из города. В случайном поселке вышел и дальше двинулся пешком. Переночевал в мотеле и снова сел в автобус. То же самое на другой день, и на следующий. Больше суток нигде не задерживался. Ел, когда чувствовал голод, спал, когда уставал. Отпустил бороду. Густую, только на верхней губе имелась проплешина.

Однажды вечером в каком-то безымянном поселке он шел с автостанции и, уловив шум потасовки, решил глянуть, в чем дело. В загаженном проулке двое бандитов грабили старуху, угрожая ей ножом. Пфефферкорн принял стойку. Нога его зажила, но еще чуть ограничивала подвижность. Однако он стал жилистым и небывало крепким. Сплошные мышцы и кости.

Старуха рыдала, цепляясь за свою сумку.

Пфефферкорн свистнул.

Бандиты переглянулись и осклабились. Один что-то бросил напарнику и двинулся на Пфефферкорна, поигрывая ножом, сверкавшим в лунном свете.

Он рухнул на колени, хватая ртом воздух.

Другой убежал.

Пфефферкорн поднял старуху на руки и три квартала нес до ее дома. Бабка все плакала, теперь уже благодарно. Благословила его и расцеловала в щеки.

— De nada[29], — сказал Пфефферкорн.

Утром он уехал.

Всюду были одни и те же рынки, площади, соборы. На улицах одни и те же фрески Идальго, Сапаты и Панчо Вилья.[30] В сельской глубинке было невозможно достать иностранные газеты, и потому о развитии событий в Злабской долине Пфефферкорн узнал, лишь добравшись до интернет-кафе в Мехико.

Каждая сторона излагала свое видение ситуации, а уж читатель выбирал, кому верить. Согласно официальному телеграфному агентству Западной Злабии, торжества, посвященные тысяча пятисотлетию «Василия Набочки», имели грандиозный успех. Каждый гражданин получил экземпляр завершенной поэмы. Всплеск патриотизма породил зависть капиталистических агрессоров Восточной Злабии, совершивших вторжение в страну. По сообщению восточнозлабского «Пьелихьюина», спорный финал поэмы вызвал бурю негодования западных злабов, и без того клокотавших недовольством. Волнения набрали силу и переросли в беспощадный бунт. Смута перехлестнула через Гьёзный бульвар, вынудив Верховного Президента Климента Титыча перейти границу, дабы восстановить порядок. Си-эн-эн сообщала о тотальном хаосе. Все убивали всех. Опасаясь шальных снарядов и потока беженцев, соседние государства молили о вмешательстве мировых держав. Белый дом просил Конгресс санкционировать ввод войск. Предполагалось создать международные миротворческие силы, но девяносто процентов солдат, как и все стратегическое командование, оказались американцами. В двадцать четыре часа регион блокировали. Президент Соединенных Штатов выступил с заявлением, обещав вывести войска, как только ситуация нормализуется. Он не стал называть конкретные сроки, окрестив их «поводом к недовольству», и обошел молчанием судьбу газового месторождения.

Пфефферкорн перечел строку, в которой поминалась «завершенная поэма».

В Интернете электронного варианта «Василия Набочки» не нашлось.

В мотеле Пфефферкорн прочитал свой незаконченный финал поэмы. Теперь, остыв от работы, он и сам понял, что жена Жулка ничуть не ошиблась в своей оценке: это было ужасно.

Вечером вышел прогуляться. Повстречал сутенера, который бил проститутку, грозя вырвать ей язык.

Пфефферкорн свистнул.

Он звонил с таксофонов.

Не чаще раза в месяц-другой. Поди знай, кто отслеживает линию. К тому же, если переборщить, она просто перестанет отвечать на звонки неведомого мексиканского абонента. Даже лучше, когда говорит автоответчик. Он хотел одного — хоть на секунду услышать ее голос, и потому запись причиняла меньшую боль, чем ее живой отклик «Алло? Алло?», на который он не мог ответить.

Он говорил себе, что в прибрежной деревушке обосновался из-за мягкого климата и близости океана, подразумевавшего какой-то итог. Но истинная причина была в том, что кончились деньги. Он скитался уже больше года и устал. Устал от запаха дизельного топлива, устал засыпать сидя и, проснувшись, спрашивать попутчика: «Где мы?» Устал от роли недреманного ока справедливости. Поначалу это было даже забавно (зуд в кулаках лучше аллергического чиха, что охватывает шлюху в исповедальне), однако все вокруг настолько погрязло в пороке, что, на поверку, своими подвигами он лишь тешил собственное «я».

Центр всякого мексиканского села — громоздкая церковь, и его деревушка не была исключением. В обязанности Пфефферкорна входило подметать пол, натирать молельные скамьи, закупать провизию и помогать на кухне. В работе он весьма поднаторел. С помощью картофелины умел вывинтить из патрона лопнувшую лампочку, подладить охромевший стул.

Главным его делом было следить за колокольней. Он шугал птиц и летучих мышей. Соскребал помет. Смазывал петли. Распутывал веревки. Утомительная работа окупалась колокольным звоном, застававшим его за чтением или на прогулке. Суетный человек слышал в нем лишь единую монотонную ноту, но внимательный слушатель различал тугое сплетение тонов и обертонов. Осознание своей сопричастности красоте наполняло Пфефферкорна удовлетворением, долго не исчезавшим и после того, как колокол смолкал.

За труды он получал несколько песо, двухразовую кормежку и право ночевать в бывшем угольном сарае — халупе шесть на девять футов с земляным полом и сетчатым окошком, не пропускавшим крупных насекомых. Он засыпал под шелест океана и пробуждался от оголтелого квохтанья кур, свободно разгуливавших по двору. Чайки и пеликаны, усевшиеся на изгородь, образовывали странную, прыгающую линию горизонта. Летом Пфефферкорн спал голый. Зимой падре выдавал ему пару одеял, а брат Мануэль укрывал брезентом жестяную крышу. Едва собиралась гроза, халупу обесточивали, и Пфефферкорн всегда держал под рукой фонарик. Вторая рубашка его висела на гвоздике. Вняв укорам предков, Пфефферкорн тайком снял с него распятие. В халупе умещались койка и его растущая библиотека — уложенные вдоль стены книги.

Первого числа каждого месяца он переводил деньги независимому книготорговцу в Сан-Диего. Ровно через три недели получал бандероль, адресованную Артуро Пимьента. Затея съедала почти все его жалованье. Он не скупился. На что еще тратить деньги? Заказ состоял из четырех книг в мягкой обложке, суливших неспешное приятное чтение. Одна — какой-нибудь классический роман, прочесть который все было недосуг. Другая по выбору книготорговца — дамы, отдававшей предпочтение современной беллетристике, которая получила благожелательные отзывы солидных рецензентов. Третья и четвертая варьировались. Пфефферкорн любил биографии, исторические и научно-популярные книги. Нынче, под Рождество, он выбрал детектив, который потом отдаст брату Мануэлю, шлифовавшему свой английский, и «Силу и славу» Грэма Грина, которую перечтет и подарит падре.

Не доев обед, Пфефферкорн укрылся в своем сарайчике. Повесил шляпу на гвоздь, сбросил башмаки и сел на койку, устроив бандероль на коленях. Пропустил бороду сквозь пальцы, растягивая сладость предвкушения. Пядью смерил посылку. Из-за пятой книги в твердом переплете объемистее обычной.

Существовал ритуал. Пфефферкорн начинал с обложки. Если имелась иллюстрация, он оценивал ее как произведение живописи: композиция, перспектива, динамичность. Если оформление было абстрактное, он прислушивался к своему настроению, возникшему от того или иного цвета. Интересно, соответствует ли оно содержанию книги? Ладно, поживем — увидим. Потом вслух читал тексты на клапанах, выискивая в них скрытый смысл и снисходительно прощая чрезмерность эпитетов. Затем открывал страницу с выходными данными и первым делом смотрел информацию Библиотеки Конгресса. Любовался аккуратным классификатором. Потом читал биографию автора, сметывая имена, организации, города и хвалебные отзывы в единое полотно. Умалчивание было всего красноречивее. Если писательница, выпускница престижного университета, лишь через десять лет издавала свой первый роман, было ясно, что за это десятилетие она пережила немало отказов. Другие авторы похвалялись ученой степенью, словно объясняя, почему так замешкались с книгой. Иные живописали свои тяготы, повествуя о времени, когда работали таксистами, разносчиками пиццы, официантами и судебными курьерами. Подразумевалось, что сама судьба уготовила им путь в литературу. Все это было понятно и простительно.

Потом он разглядывал фото, стараясь вообразить автора за завтраком или в очереди к врачу. Представлял, каковы он или она в роли брата, сестры, любовника, наставника, друга. Как автор звонит своему агенту, пытаясь рассказать о замысле, терявшем всякий смысл, стоило его облечь в слова. Представлял его огорчительное открытие: мысли разных людей не созвучны, и коли он хочет поведать свою историю, то надо сесть к столу, чтобы писать и переписывать, создавать и переделывать. Представлял смятение автора, когда тот понимал, что творение его никогда не будет в полной мере таким, каким виделось в мыслях. Писательство невозможно. Многие полагают, что книги — фабричные изделия, какие штампует гигантская машина. Вовсе нет. Книги пишут несовершенные люди. Именно ради их несовершенства и стоит читать эти сочинения. Перенося свое несовершенство на бумагу, они становились всемогущи. Книга — мягкая машина,[31] которая превращает своего создателя в божество. Это невозможно, однако происходит каждый божий день.

Если невозможно писательство, думал Пфефферкорн, то чтение еще невозможнее. Кто читает искренне, отважно, сострадательно и бесстрашно? Кто так умеет? Слишком уж много допустимых трактовок, слишком велик провал между словом и мыслью: бездонная пропасть ненужного сочувствия.

Пятая книга имела красный библиотечный переплет и золотое тиснение. Нарушая ритуал, Пфефферкорн сразу открыл последнюю страницу.

Хотелось огорчиться, но огорчение предполагает долю неожиданности, а он вполне четко представлял, что его ждет. В исправленной версии «Василия Набочки», выпущенной Западнозлабским народным издательством, имелась финальная песнь неизвестного авторства. Не дождавшись противоядия, царь умирает, и убитый горем царевич Василий, отрекшись от престола, передает царские земли народу. Он ведет жизнь простого человека — возделывает поля и пасет коз, обретая спасение в ручном труде, — и в конце концов находит упокоение под чахлым деревом на лугах Западной Злабии. Тяжеловесное, поспешное и неумелое творение. Худшая разновидность агитпропа. Надуманный сюжет, смутные образы, ходульные персонажи.

Пфефферкорн смеялся до слез.

За три дня до Рождества он совершил паломничество. Автобус высадил его на пыльном перекрестке поселка в тридцати милях южнее его деревни. Он сходил на рынок и на площадь. Полюбовался фресками. С гордостью отметил, что его колокол лучше местного.

Проверил, нет ли слежки.

В глубине bodega[32] отыскал таксофон.

Вставил карту.

Набрал номер.

Гудок.

Второй.

Когда-то они условились отвечать после четвертого звонка.

Третий.

— Алло?

Сердце ухнуло. Казалось, он втягивает воздух через соломинку.

— Алло, — повторила дочь.

Голос усталый. Тяжелый день? Хотелось ее утешить. Сказать: «Все будет хорошо. Давай я тебе помогу». Но он не мог этого сказать. И помочь не мог. Но только безмолвно молил ее не разъединяться. Не вешай трубку. Еще раз скажи «алло». Или молчи. Только не вешай трубку. Скажи что-нибудь. Скажи «вас не слышно». Скажи «перезвоните». Хоть что-нибудь скажи. Рассердись. Заори. Но говори.

Заплакал ребенок.

Она повесила трубку.

С минуту он не шевелился. Трубка оттягивала руку. Он осторожно вернул ее на место. Таксофон отдал карту. Он сунул ее в карман. И пошел ждать автобус.

Утром, когда он вернулся с рынка, его встретил брат Мануэль:

— К вам гость. Я попросил его обождать в ризнице.

Пфефферкорн отдал ему пакеты и прошел в церковь. Стукнул в дверь.

Встреча лицом к лицу.

— Привет, Янкель.

— Привет, Билл.

— Похоже, ты не очень удивлен.

— Теперь меня трудно удивить.

— Тебе идет борода, — сказал Билл. — Придает внушительности.

Пфефферкорн улыбнулся:

— Как ты?

— Для покойника неплохо. — Билл огляделся: — Ты хорошо устроился.

— Хочешь взглянуть?

— Не откажусь.

Прошли в сарайчик.

— Вполне отвечает моим запросам, — сказал Пфефферкорн. — Правда, очень не хватает швейцара.

— Зато есть священник.

— Верно.

Взгляд Билла задержался на книге в красном переплете, брошенной на койку:

— Кажется, я знаю, что это.

— Ознакомься.

Билл открыл последние страницы поэмы. Прочел финал и захлопнул книгу:

— Да уж, дерьмо.

Пфефферкорн кивнул.

— Сам-то что-нибудь пишешь?

— Нет, с этим я завязал.

— Жаль.

— Не жалей, — сказал Пфефферкорн. — Я не жалею.

— Ни капельки?

— Сказал все, что хотел.

— Очень уверенное заявление.

— Когда знаешь, не сомневаешься.

— Значит, быть посему.

Пфефферкорн кивнул.

— Снимаю шляпу, — сказал Билл. — Писатель, который умеет вовремя замолчать, — большая редкость.

Пфефферкорн улыбнулся.

— Карлотта шлет привет, — сказал Билл.

— Мой ей поклон.

— Просила сказать, что благодарна за письмо.

Пфефферкорн промолчал.

— Она не сказала, что в нем, но я понял, что ей оно очень важно.

Повисло молчание.

— Прости, — сказал Пфефферкорн.

— Все нормально.

— Я думал, ты умер. Прости.

— Что было, то прошло. — Билл кинул книгу на койку. — Прогуляемся?

— Охотно.

Пошли к океану. День выдался прохладный и пасмурный. Серые чайки закладывали круги, лишь слегка выделяясь на фоне серых облаков. Ободранные рыбацкие лодки лежали на песке, точно павшие солдаты. Ветер сеял солеными брызгами, ерошил волосы и заставлял шмыгать носом. Прошли с полмили. Зазвонил колокол, отбив девять полнозвучных ударов.

— Значит, вы опять вместе, — сказал Пфефферкорн. — Ты и Карлотта.

— И да и нет. Скорее говоря, нет. Этакая неопределенность.

— Что с тобой случилось? — спросил Пфефферкорн.

Билл пожал плечами:

— Сказал не то и не тому. Кто-то решил, что я стал ненадежен. Вслед за тем я оказался посреди Тихого океана. Барахтался пять с половиной часов. Крупно повезло, что какое-то судно меня подобрало. Жуткие солнечные ожоги. Долго не заживали.

— Чем ты их разозлил?

— Захотел написать книгу, — сказал Билл. — Настоящую.

— Да, Карлотта обмолвилась.

— Вот как.

— Говорила, ты работал над серьезным романом.

— Работал — слишком громко сказано. — Билл постучал себя по лбу: — Все еще тут.

— О чем книга?

— Ох, сразу не скажешь. О доверии. Дружбе. Любви. Творчестве. О непростых отношениях, давних и дорогих. Знаешь, сюжет еще не сложился.

— Сложится.

— Возможно. — Билл улыбнулся. — А может, и нет. Составная часть авантюры.

Только сейчас Пфефферкорн заметил, что Билл без бороды. Со студенческих времен он не видел его бритым.

— Тоже хорошо выглядишь, — сказал Пфефферкорн.

— Спасибо, Янкель.

Волны кидались им под ноги.

— Как вышло, что тебе не надо прятаться?

— Я долго прятался. Нашли. Они всегда находят.

— И?

— Наверное, им было неловко, что со мной так обошлись, и меня позвали обратно в команду. Даже бросили кость — пиши, что хочешь. Мол, начнем с чистого листа.

— Выгодная сделка.

— Есть закавыка.

— Следовало ожидать.

— Я должен доказать свою преданность.

Пфефферкон фыркнул:

— Логично. Как?

Чайки горласто спикировали на невидимую добычу.

— Уезжай из поселка, — сказал Билл.

Пфефферкорн странно улыбнулся:

— Что?

— Слушай меня. Ты должен уехать. Сегодня.

— С какой стати?

— И больше ей не звони.

Пфефферкорн замедлил шаг и повернулся к Биллу. Тот ухватил его за рукав и торопливо зашептал:

— Вот так они тебя нашли. На карте триангулировали все места, откуда ты звонил.

Пфефферкорн смотрел на него как на безумного.

— Никаких звонков, никаких книг, — шептал Билл. — Садись в автобус и уезжай. Ни с кем не общайся. Затаись, насколько удастся, а потом опять в автобус и все заново. — Он еще крепче вцепился в рукав. — Слышишь меня? Не завтра. Сегодня. Понимаешь? Ответь, чтоб я знал, что ты понял.

— Значит, приказали тебе.

— Я посмотрел расписание автобусов. Есть вечерний рейс. Сколько у тебя денег?

— Вот оно что. Назначили тебя.

— Ответь. Сколько денег?

Пфефферкорн восхищенно покачал головой:

— Невероятно.

— Замолчи и слушай.

— Фантастическая наглость… Невероятно.

— Послушай меня. Сосредоточься.

— Наверняка сказали об «оставленном хвосте».

— Ты не слушаешь.

— Хвост, который надо подчистить. Верно?

— Господи, Арт, какая разница? Не в том дело.

— Ну? И что ты ответил?

— Что я мог ответить? Сказал, все сделаю, и кинулся тебя предупредить. Ну давай, хоть на минуту соберись.

Пфефферкорн высвободился из его хватки, подбоченился и посмотрел на океан.

— Я не хочу уезжать, — сказал он. — Здесь мне нравится.

— Выбора нет.

— И потом, терпеть не могу автобус.

— Господи боже мой. Будь благоразумен.

— Давай сменим тему, хорошо?

— Сейчас не время…

— Я знаю, но говорить об этом не хочу. Понятно?

Билл вытаращился.

— Давай о чем-нибудь другом, — сказал Пфефферкорн.

Билл молчал.

— Вспомним старые деньки. — Пфефферкорн улыбнулся. — Было весело, да?

Билл не ответил.

— Пожалуйста, отзовись, — сказал Пфефферкорн.

Билл не сводил с него взгляда.

— Помнишь, я вел твою машину и нас тормознули? — спросил Пфефферкорн.

Лицо Билла чуть размякло.

— Ты помнишь?

— Не время вспоминать.

— Ответь, ты помнишь или нет?

Ветер стих, нахлынула тишина. Даже чайки смолкли.

— Если отвечу, ты меня выслушаешь? — спросил Билл.

— Просто ответь на вопрос.

Долгое молчание.

— Помню, — сказал Билл.

— Отлично. Превосходно. Ну и? Что было потом, помнишь?

— Как такое забудешь? Полгода от бардачка несло писсуаром.

— А помнишь историю с веслами на деревьях? О чем мы только думали?

— Черт его знает.

— Скорее всего, не думали вообще.

— Ты всегда думал, — сказал Билл. — Наверное, увидел в том какой-то символ.

— Я был вдрызг пьяный.

Билл широко улыбнулся. Пфефферкорн очень любил и всегда ждал эту улыбку. Сейчас в ней таилось отчаяние, но все равно он вновь почувствовал себя пупом земли. Не желая, чтобы она угасла, он задал новый вопрос:

— Что еще ты помнишь?

— Арт…

— Говори.

— Все помню.

— Правда?

— Конечно.

— Тогда рассказывай. Рассказывай все.

Шли вдоль берега. Рычал и плескался прибой. Колокол отбил десять ударов. Шли дальше. Плотный холодный песок сиял, словно танцпол. Колокол прозвонил одиннадцать раз. Память вела археологические раскопки, воссоздавая разрушенный облик прошлого. Песчаная коса уперлась в утес, нависший над океаном. Волны шарахались о камни, оставляя витые пенистые следы, похожие на лассо. Пфефферкорн и Билл привалились к источенной водой скале.

— Берлин, — сказал Пфефферкорн. — В два часа ночи ты вышел из комнаты.

— Раз ты говоришь…

— Хорош придуриваться.

— Ну помню, помню.

— Куда ты ходил?

— Встречался с девушкой, куда еще.

— Что за девушка?

— Мы познакомились в парижском поезде.

— Не помню никакой девушки.

— Ты дрых. Мы столкнулись у туалета. Поболтали и условились завтрашней ночью встретиться в парке возле дома ее тетки.

— Ничего не сказал, просто взял и смылся.

— Кончай, Арт. Что я должен был сказать?

— Боялся, что я разболтаю Карлотте?

— Мысль мелькнула.

— Неужели ты думал, я тебя продам?

— Говорю, мелькнула.

— Пусть я завидовал, но я же не сволочь.

— Я знал про твои чувства к ней.

— И что?

— Подумал, ты кинешься ее защищать.

— А как насчет моих чувств к тебе? — спросил Пфефферкорн.

Помолчали.

— Ты меня любил, — сказал Билл.

— То-то и оно, пропади ты пропадом, — сказал Пфефферкорн.

Помолчали.

— Прости. Надо было сказать.

— Да уж.

— Извини. Пожалуйста.

— Ладно, проехали, — сказал Пфефферкорн. — Карлотте признался?

Билл кивнул.

— Рассердилась?

— Слегка. Знаешь, у нас были не те отношения.

Пфефферкорн не стал уточнять, что значит «не те».

— Интересно, а что ты подумал насчет моего ночного ухода? — спросил Билл.

— Не знаю. Секретное задание.

Билл засмеялся:

— Вынужден огорчить.

Помолчали. Прилив поднимался.

— По телефону я слышал, как плачет ребенок, — сказал Пфефферкорн.

Билл кивнул.

— Мальчик, девочка?

— Мальчик, — сказал Билл. — Чарльз.

— Чарльз, — повторил Пфефферкорн.

— Они зовут его Чарли.

— Мне нравится.

Помешкав, из нагрудного кармана Билл достал маленькое фото.

Пфефферкорн разглядывал внука. На деда не особо похож. Конечно, дочь-то больше пошла в мать. Волосы темные, выбились из-под лыжной шапочки. Глаза голубые, но это ничего не значит. Дочь тоже родилась синеглазой, а потом стала кареокой красавицей. Все меняется.

— Он прелесть, — сказал Пфефферкорн.

Билл кивнул.

— Есть второе имя?

Билл опять помешкал.

— Артур.

Помолчали.

— Можно оставлю? — спросил Пфефферкорн.

— Да, это тебе.

— Спасибо.

Билл кивнул.

— Значит, ты ее видел?

— Нет, но наслышан.

— И как она?

— По-моему, справляется. Конечно, тоскует по тебе. Однако живет своей жизнью.

— Другого и не надо. Правда, я совсем не в восторге, что оставил ее с ним.

— Думаешь, найдется такой, кто приведет тебя в восторг?

— Вряд ли.

— Ну вот.

Пфефферкорн кивнул. Махнул снимком:

— Еще раз спасибо.

— Пожалуйста.

Пфефферкорн спрятал фото в карман.

— Ты хороший писатель, — сказал он. — И всегда был.

— Врать-то зачем?

— Я не вру. У тебя талант.

— Приятно слышать.

— Прими как комплимент.

— Ладно.

Помолчали.

— Вот чего я не пойму насчет этой сделки, — сказал Пфефферкорн. — Ты же вроде как умер?

Билл кивнул.

— И вдруг выпускаешь новую книгу?

— Под своим настоящим именем.

— Ну наконец-то! — рассмеялся Пфефферкорн.

— Удивлюсь, если продажа превысит дюжину экземпляров.

— Но ведь ты пишешь не ради тиража.

— Нет.

— И все же, зачем им это? — спросил Пфефферкорн. — Какая выгода?

— Возможно, это моя награда за тридцатилетнюю службу.

— Брось! Даже я знаю, что их это не колышет.

— Другого объяснения нет.

Пфефферкорн задумался.

— Все-таки лучше, чем золотые часы.

— И гораздо лучше, чем стать утопленником.

— Как сказать. Кто твой издатель?

Билл усмехнулся.

— Предположим, ты выполнишь… — сказал Пфефферкорн.

— Что выполню?

— Свою часть сделки.

— Кончай ты!

— Предположим. Как они узнают, что ты все исполнил?

— Узнают.

Пфефферкорн ждал ответа.

— Они наблюдают, — сказал Билл.

— И сейчас?

Билл кивнул.

— Откуда?

Билл повел рукой. Отовсюду.

— Значит, они точно так же узнают, что ты не выполнил приказ и я сбежал.

— Ну хоть попробуй.

— Зачем? Ведь они узнают. Пойдут по следу и рано или поздно поймают, даже если в землю зароюсь. А с тобой что будет?

Билл промолчал.

— О чем и речь, — сказал Пфефферкорн.

Долго молчали.

— Соглашайся, — сказал Пфефферкорн.

— На что?

— На сделку. Соглашайся.

— Не валяй дурака.

— Я бы согласился.

— Неправда.

— Откажешься — обоим конец.

— Не обязательно.

— Меня найдут. Сам же сказал. Они всегда находят.

— Не найдут, если меня послушаешься.

— Никаких звонков.

— Да.

— Никаких книг.

— Да.

Пфефферкорн покачал головой:

— Невозможно.

— Все очень просто. Не покупай телефонную карту. Не покупай книги.

— А я говорю, совсем не просто. Пока она там, это невозможно.

Билл промолчал.

— Не глупи, — сказал Пфефферкорн. — Если не ты, кто-нибудь другой.

Билл промолчал.

— Пришлют кого-то чужого. Не хочу.

Билл промолчал.

— Считай это моим условием. Может, чего и выйдет.

— Заткнись, а?

— Что важнее: чтобы именно ты это сделал или чтобы я просто сгинул?

— Я не желаю об этом говорить.

— Вопрос существенный, — сказал Пфефферкорн.

Билл промолчал.

— Надеюсь, второе.

— Заткнись.

— Скоро заткнусь. Помнишь, что ты сказал в сарае?

Билл не ответил.

— Писатель, который умеет вовремя замолчать, — большая редкость. Это про меня.

— Господи боже мой! Это не метафора жизни!

Пфефферкорн достал письма, которые всегда носил с собой. Листки обрели округлость ляжки и вобрали ее тепло.

— Это тебе, — сказал он, разлепляя страницы. — Сейчас можешь не читать.

— Арт…

— Вообще-то, даже лучше, если после прочтешь. А это — дочери. Обещай, что она его получит.

Билл не шелохнулся.

— Обещай, — повторил Пфефферкорн.

— Не собираюсь я ничего обещать.

— Ты задолжал мне услугу.

— Ничего я тебе не должен, — сказал Билл.

— Черта с два.

Ударил церковный колокол. Раз.

Пфефферкорн помахал письмами:

— Обещай, что она его получит.

Два, три.

— Не век же тебе со мной сидеть.

Четыре, пять. Пфефферкорн засунул письма Биллу в нагрудный карман. Обмахнул одежду, оглянулся на поселок. Шесть, семь, восемь. Посмотрел на океан. Девять. Пошел к воде, чувствуя на себе взгляд Билла. Десять. Потянулся. Одиннадцать. Раз-другой присел. С двенадцатым ударом вошел в воду.

— Янкель.

Пфефферкорн брел против волн. Колокол смолк, но эхо его еще звенело.

— Вернись.

Вода дошла до колен.

— Арт.

Высокое небо — чистый колонтитул, горизонт — литерная строка. Оглянувшись, Пфефферкорн улыбнулся и крикнул, перекрывая шум волн:

— Смотри, чтоб книга вышла чертовски хорошей!

Пфефферкорн обнял океан.

Он плыл.

Крики и всплески остались далеко позади, а потом сгинули вовсе. Вода перестала сопротивляться, он плыл, один. Никому его не догнать. Он миновал береговую излучину. Обжигало легкие. Сводило ноги. Миновал рыбацкие лодки. Когда берег исчез, он перевернулся на спину, и течение понесло его в бескрайний океан.

Он думал, что утонет. Нет. Он дрейфовал. Вода перекатывалась через грудь, затекала в уши. Солеными слезами щипала глаза, будто этим плачем наоборот он вбирал в себя мировую скорбь. Хотелось пить. Текли часы. Солнце достигло зенита, а затем неспешно полетело вниз, словно бомба в замедленной съемке. Небо стало соборным куполом. Пала ночь. Он кружил под кружащими созвездиями. Настало утро, солнце палило, будто карая. Кожа на лице размякла. Вздулись волдыри, но он все плыл. К ночи жажда исчезла, желудок умолк, а сам он усох, точно экспонат в банке, одновременно грузный и невесомый. Боль отстала. Шло время. Солнце вставало и падало, вставало и падало. Одежда его истлела. Он плыл голый, как младенец.

Потом он стал меняться. Вначале изменились ощущения. Он больше не чувствовал своего тела. Было грустно, словно простился со старым добрым другом. Но пришло утешение. Он чувствовал нечто новое, его превосходившее. Земная атмосфера стала покровом. Он улавливал зыбь от далекого судна. Щекотку ламинарии. Скольжение сардин. Тычки акул. Шершавое чирканье бакланьего крыла. Теперь он иначе слышал. Понимал беседу китов. На неизмеримой глубине подслушивал секреты камбалы. Будто став камертоном самой жизни, он ей отдался, распахнувшись навстречу всему живому. Первыми поселились водоросли. Потом на спине и ногах пристроились морские желуди. К ним присоседились улитки-блюдечки. Мидии стали его усами, а топляк и всякий мусор — его короной. Пальцы его выпустили ниточки руппии. На спине и плечах кораллы возвели города, в которые потянулись морские черви и рачки, актинии и рыба-клоун, губаны, спинороги и зебрасомы. В пупке плодились крабы. Угри свернулись под мышками. Он стал категорией. Он стал основой. Минералы залегли меж пальцев рук и ног. Захватили голени. Срастили ноги. Он отвердел и стал монолитом. Он разрастался. Он привечал. В нем появились пещеры и фиорды. Пилоты низко летевших самолетов уже принимали его за песчаную отмель. Он начал влиять на приливы и отливы. Органические вещества, укрывшие его грудь, преобразовались в плодородную почву. К животу его прибило кокос, из которого выросла пальма. Альбатрос обронил семена. Из них пробились полевые цветы.

Переменившийся ветер подогнал его, средоточие трепетной и пышной жизни, ближе к берегу, откуда он виделся огромной, приветственно вскинутой рукой. Первыми его заметили рыбаки. Пошла молва о его природной красоте. Геологи спорили, как его обозначить. Казалось, ему хорошо там, где он есть. Предприимчивая компания организовала экскурсионные туры. Во избежание губительных последствий туристический десант ограничивали: за раз не более двадцати персон. От него остались одни глаза, что смотрели изо всех уголков этой суши, сотворенной из многих слоев, живых и мертвых. Туристы смотрели ему в глаза, вопрошая: это он? И получали ответ: да, он. Тогда они расстилали одеяла и устраивали пикник. Загорали на его берегу. Дети строили песочные замки и плескались на его мелководье. Проплывали стаи резвящихся дельфинов. Всем было хорошо.