Среди исследователей нет единого мнения по поводу того, когда началась Смута. Одни полагают, что ее началом была смерть царя Федора Ивановича — последнего представителя династии московских князей. После этого разразился династический кризис с чехардой на престоле и хаосом в стране. Закончился он лишь с избранием на царство Михаила Федоровича Романова, ставшего родоначальником новой царской династии. Другие считают, что настоящая Смута началась лишь осенью 1604 г., когда на территорию Русского государства вторгся небольшой отряд Лжедмитрия I и начались военные действия.

Однако большинство авторов — современников Смуты полагали, что ее началом можно считать воцарение Федора Ивановича в 1584 г. Именно с этого года начинаются следующие произведения: «Повесть како отмсти», «Повесть како восхити», «Сказание о Гришке Отрепьеве», «Повесть Катырева Ростовского» в двух редакциях, «Повести Шаховского», «Сказание о Федоре Ивановиче», «Сказание» Авраамия Палицына, «Иное сказание», «Новый летописец» и др.

Только автор «Временника дней и царей» дьяк И. Тимофеев попытался найти причины Смуты в правлении Ивана Грозного. Его мнение, очевидно, повлияло и на историка С. Ф. Платонова, решившего, что именно этот царь неразумной политикой спровоцировал то, что произошло в Русском государстве в начале XVII в. Поэтому следует более детально рассмотреть сочинение Тимофеева.

«Временник» является одним из наиболее ярких и оригинальных сочинений о Смуте. Он дошел до нас в единственном списке, неоднократно исправленном. Чтобы понять содержание этого произведения, необходимо обратиться к биографии его автора.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что Иван Тимофеев умышленно отнес начало Смуты ко времени правления Ивана Грозного, поскольку стремился обосновать законность отделения Новгорода от Русского государства. По его мнению, именно царь Иван своей жестокостью навлек Божий гнев на всех русских людей. В наказание за разорение им Новгорода в 1570 г. была сожжена и разорена Москва в 1611 г., и все государство стало приближаться к краху. Новгород же для своего спасения должен отделиться и, таким образом, превратиться в Новый Рим.

Тенденциозность такой трактовки начала Смуты совершенно очевидна. Поэтому следует обратиться к тем сочинениям, а их подавляющее большинство, которые начинают свое повествование с воцарения в 1584 г. Федора Ивановича. Правда, ни в одном из них не утверждалось, что именно тогда начались Смутные времена. Но все они указывали на то, что при царе Федоре появились причины, которые их вызвали. Поэтому начать исследование истории Смуты следует, очевидно, с 1584 г. При этом главное внимание необходимо уделить документальным источникам, как наиболее объективным.

Следует отметить и то, что люди, пострадавшие от опричнины Ивана Грозного, во время Смуты уже были стариками и вряд ли могли принимать активное участие в политической борьбе и междоусобицах. Главными действующими лицами в это время были люди молодые и амбициозные. Все они мечтали выслужиться и занять ведущие места у трона, в правительстве и войске. Проще всего это было можно сделать с помощью своего ставленника на царском престоле. Поэтому борьба за верховную власть оказалась столь длительной и ожесточенной.

Приход Федора Ивановича к власти после смерти отца 18 марта 1584 г. был абсолютно законен и правомерен. Правда, он не был старшим в семье, и долгие годы наследником престола считался его брат Иван Иванович, родившийся в 1554 г. (Федор родился в 1557 г.). Но 19 ноября 1581 г. царевич Иван скончался от горячки, спровоцированной ссорой с отцом — тот ударил его по голове тяжелым посохом. После этого Иван Грозный написал новое завещание — духовную грамоту, в которой объявил наследником уже Федора Ивановича. Об этом были извещены не только русские люди, но и правители иностранных держав, в частности английская королева Елизавета.

Позднее, 19 октября 1582 г., у Ивана IV родился еще один сын — царевич Дмитрий. Но он был от шестой жены Марии Нагой, которая согласно правилам Православной церкви уже не считалась законной. Соответственно незаконным был и ее сын. В будущем он мог рассчитывать лишь на небольшой удел, выделенный ему по воле отца. Это обстоятельство некоторые исследователи почему-то не учитывают и полагают, что царевич Дмитрий имел шанс занять царский престол наравне с Федором Ивановичем.

Перед смертью Иван IV, видимо, обновил духовную грамоту, вписав в нее свое распоряжение относительно младшего сына Дмитрия — ему вместе с матерью и ее родственниками выделялся в удел город Углич с пригородами. Эту волю отца Федор Иванович сразу же выполнил и отправил царевича Дмитрия вместе с матерью Марией Федоровной Нагой и некоторыми ее родственниками в Углич в апреле 1584 г. до своего венчания на царство.

В некоторых сочинениях о Смуте, созданных через много лет после этих событий («Сказание о Гришке Отрепьеве», «Иное Сказание»), появилась версия о том, что Дмитрий был отправлен в Углич из-за происков Б. Ф. Годунова, шурина царя Федора. В «Новом летописце» даже утверждалось, что Нагие были подвергнуты репрессиям, поскольку были обвинены в измене. Их якобы отправили в темницы разных городов. Однако в Разрядных книгах, фиксировавших служебные назначения представителей знати и опалы на них, таких данных нет. По их данным С. Ф. Нагой с сыном Иваном в 1584–1590 гг. служили воеводами Васильсурска; М. А. Нагой был одним из воевод Казани; А. Ф. Нагой являлся воеводой Новосили. В Углич поехали Михаил Федорович, брат царицы, Григорий Федорович, Андрей Александрович и Александр Афанасьевич Нагие.

Можно предположить, что вдова Ивана Грозного Мария Федоровна и окружавшие ее лица не слишком были рады переменам в своей жизни, поскольку переселялись из столицы в небольшой волжский городок. К тому же царь Федор Иванович сразу же объявил, что не считает Дмитрия своим родственником, как незаконнорожденного, и запрещает упоминать его имя в церквах во время молитв за здравие царского семейства. Поэтому некоторые представители знати, связанные с Нагими, попытались выступить в их защиту и склонить на свою сторону москвичей. Зачинщиком волнений стал бывший любимец Ивана Грозного Богдан Вельский. Он был назначен дядькой, воспитателем, царевича Дмитрия и в будущем рассчитывал вновь оказаться у трона, поскольку полагал, что у Федора Ивановича, скорее всего, не будет детей и его наследником вполне может стать последний сын Ивана Грозного.

Биография Б. Я. Вельского показывает, что он стремился любыми путями занять самое высокое место у трона, но после смерти Ивана Грозного это ему уже не удалось сделать. Во время восстания 1584 г., как уже отмечалось, москвичи не поддержали Вельского и, напротив, потребовали его арестовать. Они были полностью на стороне нового царя и готовы были поддержать любые его решения. Поэтому бывший любимец Ивана IV был арестован и выслан из столицы в Нижний Новгород. Решительные действия царя Федора показали знати, что с его волей следует считаться.

Хотя в некоторых поздних сочинениях о Смуте писалось, что при воцарении у Федора Ивановича были какие-то сложности, и по этому поводу даже собирался Земский собор, в официальных источниках никаких данных об этом нет. Правда, текст Духовной грамоты Ивана Грозного до нас не дошел, но о ее существовании известно из Чина венчания на царство Федора Ивановича. В этом документе подробно описывалась церемония возведения Федора на престол, которая была осуществлена 31 мая 1584 г. в Успенском соборе Кремля. Выбор даты не был случаен — в этот день царю исполнилось 27 лет.

Таким образом, текст Чина показывает, что Федор Иванович взошел на престол по воле отца, выраженной в Духовной грамоте, и получил всю полноту власти над Русским государством. На момент воцарения ему было уже 27 лет, и он несколько лет был женат на Ирине Федоровне Годуновой, представительнице не самого знатного, но достаточно разветвленного боярского рода. Это говорит о том, что новый царь был вполне зрелым и самостоятельным мужчиной.

Однако в некоторых сочинениях о Смуте появилась версия о том, что Федор Иванович не был дееспособным человеком, поэтому отец назначил при нем регентский совет из нескольких бояр, которые должны были править страной. В «Повести како отмсти», написанной в июне-июле 1606 г., т. е. сразу после восшествия на престол В. И. Шуйского, писалось, что царь Иван Васильевич перед смертью «приказа благоверная чада своя, благородных царевичев Федора и Димитрия, верному своему приятелю и доброхоту, благонравному болярину князю Ивану Петровичу Шуйскому да князю Ивану Федоровичу Мстиславскому да Никите Романовичу Юрьеву дабы их, государей наших, воспитали со всяцем тщанием и их царского здравия остерегали».

Таким образом, по утверждению автора «Повести» получалось, что бояре должны были воспитывать и двухлетнего Дмитрия, и двадцатисемилетнего Федора, к тому же уже женатого. Главным воспитателем, по его мнению, был И. П. Шуйский. Однако из Разрядных книг известно, что этот князь никогда не был в ближнем окружении Ивана Грозного. Он прославился обороной Пскова от войск Стефана Батория в 1581 г., но за это даже не был награжден царем. Только Федор Иванович воздал должное И. П. Шуйскому и, отозвав его из Пскова, включил в состав Боярской думы. Но после выступления против царицы Ирины Годуновой он был наказан.

Второй регент И. Ф. Мстиславский был в числе наиболее видных бояр и воевод при Иване IV, но в первые годы правления Федора Ивановича, как уже отмечалось, он отошел от дел и постригся в монастырь. Третий регент Н. Р. Юрьев приходился царю Федору дядей, но осуществлять какие-либо воспитательные и попечительские функции вряд ли мог, поскольку в 1586 г. после продолжительной болезни скончался.

Получается, что версия «Повести како отмсти» о существовании регентского совета при Федоре Ивановиче — не более чем выдумка ее автора, стремившегося доказать, что родственник царя В. И. Шуйского Иван Петрович (его дядя) занимал при царском дворе исключительно высокое положение и даже был воспитателем царя Федора.

Естественно, что Федор Иванович, как любой царь, должен был создать свое окружение после воцарения. Его вряд ли могли устроить те лица, которые находились около его отца, поскольку у него уже давно сложился свой двор, состоявший преимущественно из родственников жены Ирины Федоровны Годуновой.

Из Разрядных книг известно, что в последние годы жизни Ивана Грозного в его окружение входили следующие лица: князь боярин И. Ф. Мстиславский, князь боярин В. Ю. Голицын (все из литовских Гедиминовичей и престарелого возраста), боярин Н. Р. Юрьев и главный любимец оружничий Б. Я. Вельский. Большинство из них были ровесниками Ивана IV, поскольку по сложившейся традиции монарх должен был править с людьми своего возраста.

Федору Ивановичу полагалось окружить себя более молодыми людьми, но он предпочел оставить при себе тех, кто находился рядом с ним с детства и уже давно доказал свою преданность.

Доверенным лицом нового царя продолжал оставаться его бывший дядька Григорий Васильевич Годунов. Он получил должность дворецкого и начал ведать всем имуществом государя. Вторым по значимости стал брат царицы Борис Федорович Годунов, получивший чин конюшего, т. е. старшего боярина, и возглавивший Земский приказ. Правда, в Боярской думе он оказался далеко не первым, поскольку не отличался знатностью. Первенство осталось за представителем рода князей Мстиславских — Федором Ивановичем, заменившим своего престарелого отца Ивана Федоровича. Далее по старшинству шли князья Трубецкие, Шуйские, Голицыны, но их на дворцовые мероприятия приглашали редко. Поэтому Годуновы по разрядным записям иногда были вторыми после Мстиславского. Из них первое место обычно занимал Д. И. Годунов, родной дядя царицы, а не Б. Ф. Годунов, как считают многие историки. Видными государственными деятелями стали и родные братья Григория Васильевича: Степан и Иван Васильевичи Годуновы. Первый стал курировать Посольский приказ — главное дипломатическое ведомство, второй — Стрелецкий приказ, и принимал активное участие в составлении разрядных росписей основных полков. Это позволило ему взять под свой контроль вооруженные силы страны.

Таким образом, Годуновы взяли в свои руки все рычаги власти в государстве: Дмитрий Иванович контролировал Боярскую думу, Борис Федорович занимался сбором налогов с городов и черносотенных крестьян, т. е. с земства, Степан Васильевич руководил дипломатическими ведомствами, Иван Васильевич — военными.

Горсей Дж. Заметки о Московии XVI в. СПб., 1909; Флетчер Д. О государстве Русском. СПб., 1906.

Правда, известный исследователь С. Б. Веселовский считал, что легенда о Чете была выдумана монахами Ипатьевского монастыря для доказательства княжеского происхождения их главных покровителей — Годуновых. На самом деле Захарий был одним из представителей костромского боярства, которое появилось в этом городе еще при великом князе Василии Ярославиче (правил в Костроме с 1247 по 1276 г., с 1272 г. был еще и великим князем Владимирским).

Возвышение Годуновых, принадлежащих к далеко не самому знатному роду, не слишком понравилось остальным представителям знати. Некоторые из них стали предпринимать попытки оттеснить их от престола.

Главными «заводчиками» мятежа стали одни из самых знатных князей-Рюриковичей — Шуйские. Когда-то в XIII в. их предок Андрей Ярославич Суздальский был выше Даниила Александровича Московского — родоначальника государей «всея Руси». Шуйские никогда об этом не забывали, поэтому одними из последних среди удельных князей перешли на службу в Москву, сохраняя за собой родовые владения в Шуе.

Особенно выдвинуться Шуйским удалось в период малолетства Ивана Грозного. В. В. Шуйский Немой и его брат Иван фактически руководили государством и с полным пренебрежением относились к юным сыновьям Василия III. Их потомки в конце XVI в., видимо, часто вспоминали об этом времени и мечтали его вернуть. Им казалось, что достаточно мягкий по характеру царь Федор вполне может оказаться под их властью, но для этого необходимо лишь оттеснить от него Годуновых во главе с царицей Ириной. Лучшим поводом для этого являлось ее неплодие, т. е. отсутствие детей.

В конце лета 1586 г. бояре Иван Петрович и Андрей Иванович Шуйские начали широкомасштабную кампанию против Ирины Федоровны. Они уверяли представителей духовенства во главе с митрополитом Дионисием, дворян и рядовых москвичей в том, что для блага страны следует заставить царя Федора развестись с «неплодной супругой». Их агитация для многих людей показалась убедительной. Мятежники составили грамоту с требованием развода и с ней пришли в царский дворец.

Однако всегда покладистый Федор Иванович встретил челобитчиков очень сурово. Он возмутился, что посторонние люди вмешиваются в его личную жизнь и приказал строго всех наказать. Главных зачинщиков крамолы выслали из столицы. И. П. Шуйский сначала под надзором приставов был отправлен в свое имение Лопатничи, потом отправлен в Кирилло-Белозерский монастырь, где он принял постриг и в 1588 г. скончался. А. И. Шуйского первоначально отвезли в его село Воскресенское. Потом направили в Каргопольскую тюрьму, где он скончался в 1589 г. Остальных Шуйских, братьев Василия, Дмитрия и Ивана Васильевичей, которые не участвовали в крамоле, просто выслали в Галич на некоторое время. В 1590 г. они вновь были приняты при царском дворе, поскольку Дмитрий Иванович состоял с Б. Ф. Годуновым в близком родстве — их жены были сестрами, дочерьми Малюты Скуратова.

Пострадали и духовные лица. Митрополит Дионисий был сведен со своего престола и отправлен на покаяние в Хутынский монастырь около Новгорода, крутицкий архиепископ Варлаам Пушкин поехал в Антониево-Сийский монастырь. Но самое суровое наказание ждало горожан: семь из них были казнены на Красной площади, остальных крамольников разослали в отдаленные места за «вступление в несвойское дело».

После этого уже никто не осмеливался выступать против Годуновых. Их всесилие и земельные владения продолжали неуклонно расти, вызывая у недругов чувство зависти и тщательно скрываемой ненависти.

Следует отметить, что обвинение царицы Ирины в неплодии было не совсем справедливым. Она многократно была беременна, но из-за дефекта костей таза, обнаруженного современными антропологами, не могла родить живого ребенка. Ее многочисленные дети погибали во время родов. Б. Ф. Годунов, понимая, что проблема сестры, а может быть, и его собственной жены, состоит в отсутствии квалифицированной медицинской помощи, попытался в 1585 г. пригласить из Англии опытного врача и акушерку Но об этом узнали представители духовенства и заявили, что представители протестантской веры не имеют права принимать роды у русской царицы. В итоге английский врач с акушеркой, отправленные в Россию самой королевой Елизаветой, смогли доехать только до Вологды. Пробыв там некоторое время, они вернулись на родину.

Можно предположить, что английские специалисты помогли жене Б. Ф. Годунова, которая приблизительно в 1587 г. родила дочь Ксению и в 1589 г. сына Федора. Ведь супруга Бориса могла тайно побывать в Вологде. Царице же Ирине приходилось надеяться только на Божию помощь, истово молиться, ездить по церквам и монастырям и делать щедрые вклады. Известно, что на ее средства в Москве был основан Зачатьевский монастырь.

Только в 1592 г. все усилия Ирины Федоровны дали результат — 29 мая она родила дочь, названную в честь отца Феодосией. Однако девочка оказалась слабенькой и 25 января 1594 г. умерла. Для царской семьи это стало настоящей трагедией, отразившейся на всей последующей истории страны.

Отсутствие у царя Федора наследника привело к острому династическому кризису. Борьба различных претендентов за вакантный престол продлилась более 10 лет. Это самым печальным образом сказалось на ситуации в Русском государстве. Оно было опустошено и разорено от междоусобиц и интервенции соседних государств и в итоге лишилось ряда стратегически важных территорий: Смоленска и выхода в Балтийское море. Ликвидировать последствия Смуты пришлось весь XVII век.

С весны 1584 г. последний сын Ивана Грозного царевич Дмитрий с матерью и родственниками Нагими тихо проживал в Угличе. При царском дворе мало кто про него вспоминал, поскольку царь Федор вычеркнул его из числа своих родственников. Можно предположить, что своей наследницей он официально назвал жену, которая пользовалась всеобщим уважением. Затем после рождения у брата царицы Б. Ф. Годунова сына Федора в 1589 г. возникла перспектива и у него унаследовать царский трон. Ведь Федор Иванович был молодым, вполне здоровым мужчиной и мог прожить достаточно долго. Следует заметить, что он был моложе Б. Ф. Годунова на 5 лет.

Царевича Дмитрия в качестве наследника никто не называл. Но Нагие думали иначе. Его мать Мария Федоровна даже поселила при своем дворе колдуна, который, по ее замыслу, должен был наводить порчу на царя и его жену. Слухи о ее происках дошли и до Москвы. Поэтому для присмотра за Нагими приблизительно в 1590 г. в Углич был отправлен государев дьяк Михаил Битяговский с сыном и родственниками. Битяговский прежде всего занялся вопросом сбора налогов и стал проверять, какие государственные повинности выполняют жители Углича. Дело коснулось и казны царевича. Естественно, что это не понравилось царице Марии Федоровне. Она поссорилась с дьяком и стала искать повод, чтобы как-нибудь ему отомстить за излишнюю дотошность при проверках.

Михаил Битяговский в свою очередь грозился сообщить в Москву о колдуне, о чрезмерных тратах царицы, об отказе угличан выполнять государственные повинности.

Все это буквально накалило обстановку в Угличе перед случившейся 15 мая 1591 г. трагедией.

Утро этого дня началось как обычно. Засветло все сходили в храм на службу, потом позавтракали и занялись своими делами. Мария Федоровна начала отдавать распоряжения по хозяйству и отпустила сына Дмитрия гулять во двор с мальчиками-жильцами — сыновьями членов ее двора. Присматривать за царевичем она поручила мамке В. Волоховой и бывшей кормилице И. Тучковой.

Вскоре дети решили поиграть в «тычки» — любимую игру многих мальчиков. Суть ее заключалась в том, чтобы с определенного расстояния, очерченного кругом, попасть острием ножа в нарисованную на земле цель. Дмитрий, желая всех обыграть, взял остро заточенную свайку и начал ее кидать в центр круга. Вскоре азарт настолько его захватил, что у него от нервного перенапряжения начался приступ эпилепсии. Он упал на землю и начал биться в конвульсиях с зажатой в руке свайкой. Мальчики в страхе разбежались. Все знали, что в это время царевич буквально зверел и мог даже сильно покусать. Только кормилица не испугалась и бросилась к Дмитрию. Но было уже поздно — свайкой он случайно задел сонную артерию, и из его шеи хлынула кровь.

В ужасе все присутствующие закричали. Тут же прибежала царица Мария Федоровна, но увидела лишь, что ее сын умирает. Помочь ему было уже нельзя. Осознав, какое горе ее постигло, она схватила полено и стала бить им мамку В. Волохову. Потом сорвала с ее головы платок, желая этим окончательно унизить замужнюю женщину. Одновременно она стала громко звать всех своих родственников во двор. Находившийся неподалеку местный пономарь по прозвищу Огурец ударил в набат, созывая угличан на площадь у дворца царевича. Когда те собрались, царица закричала, что ее сына убил дьяк Битяговский со своими родственниками, сыном Данилой и племянником Н. Качаловым. С ними, по ее утверждению, в этом преступлении участвовал и сын В. Волоховой Осип.

Можно предположить, что Осипа царица назвала потому, что его сестра незадолго до этого стала женой Никиты Качалова. В итоге Волоховы породнились с дьяком Битяговским, которого Мария ненавидела.

Михаил Битяговский, который до этого спокойно обедал у себя дома, прибежал на шум одним из последних. Угличане тут же набросились на него и убили, потом они поймали в доме дьяка его сына и племянника и расправились с ними. Осип Волохов, предупрежденный о смертельной опасности, пытался скрыться, но его нашли и убили.

Только к вечеру жители города успокоились и начали думать, что делать дальше. Опомнились и Нагие. Царица поняла, что ее ложь может раскрыться, поэтому велела брату измазать куриной кровью ножи и положить их к трупам убитых угличанами ни в чем не повинных людей: дьяка, его сына Даниила, племянника Никиты и Осипа. Это должно было свидетельствовать о том, что именно они зарезали царевича Дмитрия.

В Москве о событиях в Угличе 15 мая 1591 г. узнали очень быстро. Городовой приказчик Русин Раков тут же отправил туда гонца. Царь Федор сразу же собрал Боярскую думу и на заседании предложил отправить в Углич следственную комиссию. Во главе ее был поставлен князь В. И. Шуйский, недавно вернувшийся из ссылки. Его назначение говорило о желании царя получить объективные данные о случившемся. Вторым членом комиссии стал окольничий А. П. Клешнин, состоявший в родстве с Нагими — его зятем был младший брат царицы Марии Г. Ф. Нагой. От духовных властей послали крутицкого митрополита Геласия. Составлять протоколы допроса свидетелей должен был дьяк Е. Вылузгин.

Через короткое время следственная комиссия прибыла в Углич и начала опрашивать свидетелей. Первыми были вызваны родственники царицы, ее родной брат Михаил и двоюродные братья Александр и Григорий. Саму Марию Федоровну никто допрашивать не имел права, поскольку она была царицей.

Исследователи выяснили, что Василиса Волохова долгие годы служила постельницей при Иване Грозном. Она ведала бельем в царской опочивальне, и царь полностью ей доверял. После смерти Ивана Васильевича Василиса вошла во двор вдовы Марии Нагой и поехала с ней в Углич. Там вошла в ближний круг царицы. Но когда Волохова выдала дочь замуж за Никиту Качалова, племянника Михаила Битяговского, Мария Федоровна ее возненавидела.

Из всех опрошенных только Михаил Нагой подтвердил версию царицы о том, что царевич Дмитрий был убит дьяком Битяговским и его людьми. Остальные сказали, что не знают подробностей случившегося, поскольку не были в это время во дворе. Более того, городской приказчик Русин Раков заявил, что Михаил также ничего не видел, поскольку прибежал уже с угличанами, да и был пьян. Тогда для допроса вызвали тех, кто видел, как погиб Дмитрий: В. Волохову, И. Тучкову и мальчиков-жильцов. Все они рассказали одно и то же: Дмитрий сам покололся свайкой во время приступа «падучей болезни», т. е. эпилепсии. В это время во дворе никого из посторонних не было.

Узнав о причине гибели царевича, члены комиссии стали выяснять обстоятельства восстания в Угличе и причину убийства государевых людей. Для этого вызвали 7 представителей местного духовенства, 47 жителей посада, 63 члена двора царевича и Нагих, 11 слуг дьяка Битяговского. Многих ставили «с очей на очи», и это позволяло вести допрос перекрестно. В итоге оказалось, что именно Нагие без всякого основания обвинили дьяка и его людей в смерти царевича, натравили на них горожан и спровоцировали восстание, которое завершилось разгромом дома Битяговского и Приказной избы — государственного учреждения.

Всего в ходе следствия было допрошено более 140 человек. Их показания были записаны и включены в состав особого дела, которое дошло до нас и хранится сейчас в Российском государственном архиве древних актов (РГАДА). В начале XX в. оно было опубликовано — «Угличское следственное дело о смерти царевича Дмитрия 15 мая 1591 г.» М., 1913.

Таким образом, комиссия официально установила, что царевич Дмитрий случайно покалечил себя сам и умер от потери крови. Его, как невольного самоубийцу, не имели права хоронить пышно и с почетом. Поэтому похороны царского сына состоялись 23 мая в местном соборе. К 30 мая следствие было завершено, и члены комиссии вернулись в Москву. Там 2 июня на заседании Боярской думы В. И. Шуйский доложил о результатах своей работы. После обсуждения его доклада бояре вынесли такое решение: признать виновными в смерти царевича Нагих, поскольку трагедия произошла из-за их «небрежения» к обязанностям оберегать Дмитрия; признать их виновными и в убийстве государевых людей, и в подстрекательстве угличан к восстанию.

За государственные преступления всех Нагих сурово наказали. Царицу Марию Федоровну насильно постригли в монастырь под именем Марфа и сослали в захудалую обитель на Белом озере. Ее братьев отправили в тюрьмы в небольшие приволжские городки, остальных родственников разослали на воеводство в отдаленные места.

Еще более суровому наказанию подвергли угличан. Многих из них казнили, остальных отправили в сибирский город Пелым. Центральный городской колокол был сброшен с колокольни, а остальные колокола лишены «языков». После этого некогда процветавший волжский город пришел в упадок.

Следует отметить, что Нагие отнюдь не смирились со своей участью. Через родственников они стали распространять по всей стране слухи о том, что царевич Дмитрий был убит по приказу Б. Ф. Годунова, стремящегося к власти. Этим они хотели отомстить царскому шурину за свои несбывшиеся надежды. Но царский шурин, судя по всему, никакого отношения к угличской драме не имел. Материалы следственного дела это наглядно подтверждают.

У современников возникли свои версии относительно смерти царевича Дмитрия. Одну из них зафиксировал в своем труде «История в память сущим» анонимный автор.

«Великого убо царя Феодора брата Дмитрия Ивановича, не единоматерья, отделиша всех началнейших велмож российских советом на Углеч, да в своем пространствии с материю си пребывает. Сему же царевичю Димитрею естеством возрастающу и братне царьство и величество слышащу, и от ближних си смущаему за еже не вкупе пребывания з братом, и часто в детьских глумлениих глаголет и действует нелепо о ближнейших брата си, паче же о сем Борисе. И врази сущее и ласкатели, великим бедам замышленицы, в десятерицу лжи составляющее, с сими подходят велмож, паче же сего Бориса, и от многия смуты ко греху низводят, его же, краснейшаго юношу, отсылают, не хотяща, в вечный покой. Память же его великою кровию неповинною во всей России торжествовася. Се первый грех да разумеется, та же по сем и другий: ни во что же положиша сю кровь неповинную вся Россия». (Сказание Авраамия Палицына. М., Л. 1955. С. 251.)

В целом 14-летнее правление царя Федора было исключительно успешным. За несколько первых лет ему удалось вывести страну из экономического, социального и политического кризиса, в котором она находилась в конце царствования Ивана Грозного.

Самым неотложным мероприятием было усмирение бунтующих поволжских народов, которые намеривались вновь отделить Казанское ханство от Русского государства. Уже летом 1584 г. в Поволжье был отправлен полк под командованием князя Д. П. Елецкого, только что получившего окольничество. Осенью этого же года на помощь ему был отправлен отряд князя И. А. Ноготкова. Слаженные действия воевод привели к хорошим результатам. Бунтовщики смирились и вновь согласились служить царю. Успех был закреплен строительством городов-крепостей Уржума, Цивильска, Кокшайска, Самары и Уфы.

Летом этого же года царю Федору пришлось посылать полки для отражения набегов крымцев на юго-западные города: Белев, Козельск, Воротынск и Мещовск. Их возглавили думный дворянин М. А. Безнин, князья A. B. Трубецкой, А. Д. Хилков и Ф. М. Трубецкой.

В благодарность за успешную службу Федор Иванович наградил всех золотыми монетами — орденами того времени.

Одновременно царь начал реформу налоговой системы. Были отменены тарханы — привилегии церкви и монастырей и завершена перепись всех земель в центральных и северных районах. Она нашла отражение в Писцовых книгах, которые Федор Иванович лично изучал для решения вопроса о налогообложении. Кроме того, был создан особый Холопий приказ для регистрации документов о кабальном холопстве.

Для более четкого управления государством царь стал собирать каждую пятницу особый собор в Столовой палате. На его заседание приглашались митрополит, бояре, возглавлявшие приказы, и видные дьяки. Обычно присутствующие обсуждали какой-либо конкретный вопрос. Каждый высказывал свое мнение, которое записывали. Потом Федор просматривал записи и принимал окончательное решение.

Хотя ведущие места в правительстве заняли Годуновы, определенное повышение получили многие представители знати. Боярами стали: князья Н. Р. Трубецкой и его брат Т. Р. Трубецкой, князья В. И. Шуйский и его братья А. И. Шуйский, Д. И. Шуйский и И. И. Шуйский, Ф. Н. Романов (двоюродный брат царя по линии матери, сын Н. Р. Юрьева), князь Ф. Д. Шестунов (муж племянницы Н. Р. Юрьева), князь И. В. Сицкий (муж дочери Н. Р. Юрьева), князь Б. К. Черкасский (муж дочери Н. Р. Юрьева), князь Ф. М. Троекуров (внук Н. Р. Юрьева), Ф. В. Шереметев (принадлежал к одному роду с Н. Р. Юрьевым), князья Д. И. Хворостинин и его брат Ф. И. Хворостинин, князь И. М. Глинский (муж дочери Малюты Скуратова и свояк Б. Ф. Годунова), князь А. П. Куракин, князья И. И. Голицын и A. A. Голицын, князь В. А. Гагин.

Окольничество получили следующие лица: И. И. Сабуров, С. Ф. Сабуров, Я. М. Годунов, Д. И. Вельяминов, князь П. С. Лобанов-Ростовский, князь Д. П. Елецкий, А. П. Клешнин, М. Г. Салтыков, князь А. И. Хворостинин, князь И. В. Гагин, Н. И. Плещеев, Б. П. Засекин, И. М. Бутурлин и И. С. Туренин. Кравчим был назначен А. Н. Романов (брат Ф. Н. Романова и двоюродный брат царя).

В итоге можно так реконструировать состав Боярской думы при царе Федоре Ивановиче.

Боярами являлись: князь Ф. И. Мстиславский, князья B. И. Шуйский, Д. И. Шуйский, Анд. И. Шуйский и И. И. Шуйский, князья Н. Р. и Т. Р. Трубецкие, Д. И. Годунов, Б. Ф. Годунов (конюший), Г. В. Годунов (дворецкий), C. В. Годунов, И. В. Годунов (глава Стрелецкого приказа), Ф. Н. Романов, князь Ф. Д. Шестунов, князь Ф. М. Троекуров, князь И. В. Сицкий, Ф. В. Шереметев, князь Г. А. Куракин, князь А. П. Куракин, князья И. М. Голицын, И. И. Голицын и А. И. Голицын, князь Б. К. Черкасский, князь Ф. И. Хворосинин, князь Д. И. Хворостинин, князь И. М. Воротынский, князь В. А. Гагин.

К числу значительных успехов царя Федора Ивановича можно отнести возвращение выхода в Балтийское море, который был утрачен его отцом в ходе неудачной Ливонской войны. Для этого ему пришлось лично возглавить войско и штурмом взять Иван-город в устье реки Наровы, впадающей в Балтийское море.

В Разрядных книгах данный поход царя описан со всеми подробностями. Подготовка его началась еще в сентябре 1589 г. Тогда были составлены росписи основных полков и начался сбор дворян. Одновременно в Новгород были отправлены окольничий П. С. Лобанов-Ростовский и думный дворянин P. M. Пивов для подготовки дворов для размещения царя и войска. Всего было сформировано семь полков.

Большой полк возглавили Ф. И. Мстиславский и И. В. Годунов; полк Правой руки — Ф. М. Трубецкой и Б. Ю. Сабуров; Передовой полк — Т. Р. Трубецкой и Д. И. Хворостинин; Сторожевой полк — И. И. Голицын и Н. И. Плещеев, полк Левой руки — В. В. Голицын и Ф. И. Хворостинин; артиллерию — И. И. Сабуров и Г. И. Морозов. Кроме того, около царя был сформирован особый Дворовый полк, в который вошли Б. Ф. Годунов и Ф. Н. Романов.

В середине декабря возглавляемое Федором Ивановичем войско выступило из Москвы по направлению к Новгороду Там было решено, что основные полки во главе с царем двинутся к Иван-городу, а вспомогательные — к Копорью и Яму В итоге в конце февраля после непродолжительной осады Иван-город (по-шведски — Ругодив) сдался, были захвачены и Ям с Копорьем.

Окончательно выход в Балтийское море был закреплен за Русским государством после ряда походов царских воевод в Карелию и подписания в мае 1595 г. Тявзинского мирного договора.

В правление Федора Ивановича произошло последнее нападение крымского хана Казы-Гирея на Москву Оно произошло в июле 1591 г. После этого степняки уже не осмеливались так глубоко вторгаться на русские территории.

Казы-Гирей рассчитывал, что внезапный набег его огромного войска на русскую столицу принесет ему успех. Он хотел повторить поход своего предшественника Девлет-Гирея в 1571 г., после которого Москва превратилась в обгоревшие развалины, а жители либо погибли, либо были уведены в плен. В Крыму знали, что основное царское войско стоит в Новгороде из-за непрекращающихся военных действий со Швецией, поэтому защищать столицу почти некому.

Царь Федор узнал о грозящей опасности 10 июня. Он тут же повелел полкам Береговой охраны, стоящим на берегу Оки, собраться в Серпухове и сформировать единое войско. К 28 июня его указание было выполнено. Новое воинское формирование возглавили князья Ф. И. Мстиславский, М. П. Катырев, В. В. Голицын, Н. Р Трубецкой, Т. Р. Трубецкой и В. А. Тюменский. Большинство из них Федор Иванович пригласил в Москву на военный совет. На нем было решено, что остановить крымцев у переправы через Оку сил не хватит, следовало организовать оборону самой столицы. Для этого было решено создать у стен Данилова монастыря Гуляй-город — походную крепостицу, состоящую из закрытых деревянными щитами телег с пушками. За ней должны были расположиться Береговые полки, которые в срочном порядке были переброшены из Серпухова. В помощь им должны были прибыть все служители царского двора.

К утру 2 июля сооружение Гуляй-города было закончено, и вновь сформированные полки встали за укрепление. Во главе Большого полка царь назначил самого опытного воеводу Ф. И. Мстиславского. Его помощником стал Б. Ф. Годунов, с которым были все члены двора. Полк Правой руки возглавили Н. Р. Трубецкой и С. В. Годунов, Передовой полк — Т. Р. Трубецкой и И. В. Годунов, Строжевой — Б. К. Черкасский и С. В. Сабуров, Левой руки — В. К. Черкасский и Г. П. Ромодановский.

Когда все приготовления были закончены, Федор Иванович лично осмотрел укрепление и, обходя полки, спросил воинов о здоровье. Это считалось большой честью. Хотя царь знал, что ханское войско представляет большую угрозу, он не покинул Москву, как это сделал когда-то его отец. Он знал, что его участие в обороне укрепляет дух воинов и вселяет в них уверенность в победе.

Расчет царя Федора полностью оправдался. Казы-Гирей, прибывший 4 июля, был озадачен стойкостью защитников Москвы и не решился атаковать Гуляй-город. Испугали его и мощные крепостные стены, с башен которых велся массированный артиллерийский обстрел. Но настоящая паника в его войске началась после того, как стало известно, что на помощь столице движется войско из Новгорода. На самом деле это была дезинформация, специально занесенная в лагерь хана. В итоге ранним утром 5 июля крымцы во главе с ханом поскакали прочь от Москвы. Их бегство было таким стремительным, что посланные вдогонку царские воины смогли лишь подобрать брошенное имущество, в том и числе и возок Казы-Гирея.

Хотя воеводам не пришлось сражаться с врагами, Федор Иванович щедро всех наградил. Ф. И. Мстиславский получил великолепную шубу и большой золотой кубок. Б. Ф. Годунову были пожалованы аналогичная шуба и кубок, а также золотая цепь и звание царского слуги. Этим как бы отмечалась его двойная служба: во время похода на Ругодив и нынешняя. Ценные шубы и кубки получили князья Трубецкие и Годуновы, которые возглавляли главные полки, награды остальных воевод (шубы и сосуды) были скромнее, но золотые монеты разного достоинства были вручены очень многим воинам. Этим царь поощрил их за преданность и стойкость перед лицом большой опасности.

В правление Федора существенно расширились и укрепились границы Русского государства. Продолжалось освоение Сибири. Там были построены города Тюмень, Тобольск, Пелым, Тара, Сургут, Обдорск, Верхотурск. В предгорьях Кавказа были заложены крепости: Терский городок, Сунжинский городок и городок на Койсе. На границе со степью появились Царицын, Саратов, Ядринск, Воронеж, Ливны, Елец, западнее — Кромы, Курск, Белгород, Оскол, Валуйка, Севск.

В народной памяти закрепилось представление о том, что при Федоре Ивановиче Русское государство процветало, ширилось, и люди жили в нем спокойно и благополучно, «и никоторая кровь и война при нем, государе, не бывала». Под войной, судя по всему, понималась междоусобица и внутренние раздоры.

Поэтому в Смуту многие претенденты на престол пытались доказать свою причастность к успехам царя Федора самыми различными способами: близким родством, участием в его делах и даже называли себя его соправителями. Но все это было лишь хитрыми уловками нечестных властолюбцев.

Разрядная книга 1559–1605. М., 1974; Разрядная книга 1475–1598. Т. III–IV. М., 1989–2003; Шпаков А. Я. Государство и церковь в их взаимных отношениях в Московском государстве. Царствование Федора Ивановича. Одесса, 1812; Клейн В. К. Дело разыскное в 1591 г. про убийство царевича Дмитрия Ивановича на Угличе. М., 1913; Скрынников Р. Г. Борис Годунов. М., 1979; он же. Россия накануне Смутного времени. М., 1980; Зимин А. Л. В канун грозных потрясений. М., 1986; Морозова Л.E. Два царя: Федор и Борис. Канун Смутного времени. М., 2006.

Смерть царя Федора, случившаяся в ночь с 6 на 7 января 1598 г., повергла русское общество в шоковое состояние. Причина ее осталась неизвестной. Можно предположить, что царь стал жертвой какой-либо эпидемии, например, легочной чумы, которая очень часто «косила» население Русского государства. Эта болезнь начиналась внезапно, как бы с резкого толчка под лопатку. У заболевшего быстро поднималась высокая температура, начинался кашель с кровью, и через два дня он умирал. Никакое лечение не помогало.

Предположение о том, что у Федора было инфекционное заболевание, возникает по двум причинам. Во-первых, из источников известно, что царицу Ирину не допустили проститься с умирающим мужем, во-вторых, антропологические исследования останков царя показали, что он был здоровым человеком без врожденных патологий.

Уже утром 7 января глашатаи официально объявили о смерти царя Федора Ивановича и восшествии на престол царицы Ирины Федоровны по воле ее супруга, зафиксированной в духовной грамоте. До наших дней этот документ не дошел.

Москвичи встретили это известие и с горечью, и с радостью. Горевали они о рано почившем государе, радовались, что его заменит мудрая, милосердная и благочестивая жена. В ее воцарении не было ничего необычного. Многие знали о мудром правлении княгини Ольги, об Елене Глинской, стоявшей во главе страны в период малолетства Ивана Грозного, об английской королеве Елизавете, долгие годы находящейся на престоле.

К тому же царь Федор уже давно приучал подданных к мысли о том, что он правит не один, а вместе с женой. В официальных грамотах употреблялась такая трафаретная фраза: «Се яз царь и великий князь Федор Иванович всея Руси со своею царицею и великою княгинею Ириною».

Для Ирины Федоровны была устроена малая приемная палата, называемая Золотой. Все стены в ней были расписаны фресками с изображением сюжетов из жизни знаменитых женщин: матери византийского императора Константина Елены, легендарной царицы Динары, избавившей свою страну от персов, княгини Ольги, первой принявшей православие. В убранстве этого помещения было много нового: богато украшенный позолотой и цветными эмалями клавикорд — музыкальный инструмент, подаренный Горсеем, паникадило в виде льва, держащего в когтях змею, к телу которой были привешены корзиночки со свечами, на полу яркий персидский ковер.

В своей палате царица Ирина принимала патриарха и весь двор в Светлое Воскресенье, принимала иностранных гостей, устраивала семейные праздники по случаю именин, встречалась с боярынями. Из Золотой палаты двери вели в церковь Екатерины Великомученицы, где Ирина Федоровна обычно молилась, далее через переход находились Постельные палаты и мастерские, где рукодельницы под присмотром царицы шили одежду для Федора Ивановича и в подарок для придворных. Наверху находился чердак — своеобразная открытая галерея, для прогулок на свежем воздухе.

Все иностранцы, посещавшие царский дворец при Федоре Ивановиче, отмечали богатое его убранство и украшение редкими вещами: хрустальными зеркалами, напольными и настенными часами, замысловатыми канделябрами, балдахинами, коврами. Несомненно, в этом была большая заслуга царицы Ирины, отличавшейся изысканным вкусом. Искусствоведы даже выделяют в культуре конца XVI в. особый стиль, который называется Годуновским. Его отличает необычайная красота, богатство красок, перегруженность композиций деталями в произведениях живописи (фресках, иконах, книжных миниатюрах) и произведениях прикладного искусства, посуде, ювелирных украшениях и т. д.

Воцарение Ирины Федоровны, видимо, устраивало всех: и ее многочисленных родственников, поскольку позволяло им остаться у престола; и многих представителей знати, привыкших к стабильному положению; и духовенство, поскольку монахи и церковные деятели хорошо знали о широкой благотворительной деятельности царицы; и простых людей, боявшихся резких перемен в правительстве.

Поэтому сразу после пышных похорон Федора Ивановича население страны стало давать клятву верности своей государыне. По традиции было решено заменить воевод в стратегически важных городах, Смоленске и Пскове, поскольку возможны были провокации со стороны соседних держав. Однако находившиеся там воеводы отказались подчиняться указам царицы Ирины. Находившийся в Смоленске князь В. В. Голицын тут же начал местническую тяжбу с прибывшим из Москвы князем Т. Р. Трубецким. Псковский воевода князь В. И. Буйносов отказался передавать дела новому воеводе А. И. Голицыну. Вслед за ними местнические разборки устроили и воеводы других городов. Все это, несомненно, очень удручило царицу Ирину, находящуюся в глубоком трауре.

В Разрядной книге по этому поводу записано следующее: «По преставлении… царя Федора Ивановича… посыланы были воеводы по городам на Литовскую и на Немецкую украину для укрепления Московского государствия от погранишных государств по приказу государыни царицы и великой княгини Ирины Федоровны всеа Руси… И по государыни царицы и великие княгини указу боярин князь Федор Иванович Мстиславской с товарищи сказывали патриарху, что по указу государыни царицы и великой княгини велено быть во Пскове боярину и воеводам князю Ондрею Ивановичю Голицыну да князю Василью Буйносову Ростовскому. И князь Василей Буйносов государыни царицы и великие княгини указу не слушает, з боярином со князем Ондреем Голицыным быть не хочет, и дел с ним никаких не делает… И по государыне царице и великие княгине указу бояре князь Федор Иванович Мстиславской с товарищи сказывали Иову патриарху, что по указу государыни царицы велено бытии в Смоленску боярину князю Тимофею Романовичу Трубецкому да воеводе князю Василью Васильевичу Голицыну; и князь Василей Галицын со князь Тимофеем не хочет быть и дел с ними никоторых не делает». (Разрядная книга 1475–1605. T. IV. Ч. 1. М., 1994. С. 3–7.)

В Русском государстве существовала практика созыва Земских соборов еще с середины XVI в. Однако на них обсуждались лишь те вопросы, которые ставил царь. Практики избрания нового государя никогда не существовало. Верховная власть передавалась по наследству внутри одной правящей семьи. Не было даже никаких законодательных актов, регламентирующих этот вопрос. Правящий монарх был волен назвать своим наследником любого родственника. Ему следовало лишь выразить свою волю в духовной грамоте и благословить своего избранника. В итоге тот получал не только верховную власть, но и в собственность большую часть земель страны. Их он имел право раздавать подданным в качестве платы за службу.

Царица Ирина Федоровна, которая по духовной грамоте мужа обладала всеми правами государыни, могла сама назвать своего наследника. Но она это не сделала, желая, чтобы русские люди сами избрали нового царя.

Уже 16 января по всем городам были разосланы грамоты, извещающие об уходе царицы Ирины в монастырь и необходимости созыва Земского собора для избрания нового царя. К сожалению, ни одна из этих грамот не сохранилась.

Исследователи полагают, что к началу февраля 1598 г. Земский собор уже начал свою работу. На нем присутствовали все представители высшего духовенства во главе с патриархом Иовом — Освященный собор, общая численность которого достигала 100 человек. Принимали участие в его работе члены Боярской думы, руководители приказов и служители царского двора. Их могло быть не меньше 300 человек. Кроме того, на нем присутствовали выборные дворяне от городов (около 35 человек), представители верхушки купечества (не менее 25 человек), старосты гостиных сотен (45 человек), стрелецкие головы (около 10 человек).

Таким образом, всего на соборе должно было присутствовать не менее 500 человек, отражавших интересы преимущественно высших сословий. Ведущую роль на нем играл патриарх Иов, как глава временного правительства. Именно он предложил избрать на вакантный престол Бориса Федоровича Годунова, брата царицы Ирины. Аргументы в пользу Бориса, видимо, были следующие: являлся ближайшим родственником царицы, имевшей право благословить на престол своего ставленника, т. е. брата; являлся активным помощником царя Федора во всех его делах; был хорошо знаком правителям соседних стран, поскольку лично вел с ними переписку; имел сына-наследника, которому мог передать свою власть.

Чтобы убедить русских людей в обоснованности избрания на престол Б. Ф. Годунова, Иов написал особое произведение — «Повесть о честном житии царя и великого князя Федора Ивановича всея Руси». По форме оно представляло некролог умершему царю, по содержанию же прославляло Б. Ф. Годунова. Рассмотрим его содержание, которое оказало большое влияние на многие сочинения о Смутном времени, написанные современниками.

Из этой на первый взгляд хвалебной характеристики Федора Ивановича можно сделать один вывод — царь не занимался государственными делами, а думал лишь о божественных вещах. Образ жизни его был похож на тот, который вели монахи в монастырях: церковное пение, посты, ночное бдение и т. д. При нем заниматься государственными делами было и некогда, и невозможно. На самом деле, как свидетельствуют документальные источники: актовый материал, Разрядные книги, посольская документация, — царь Федор был очень деятельным государем и лично вникал во все проблемы. Не был он чужд и мирских развлечений. Его любимой забавой, по воспоминаниям иностранцев, были бои силачей с медведями.

Для чего же Иов дал искаженную характеристику Федору Ивановичу? Сделал он это с одной целью — доказать, что за царя правил Б. Ф. Годунов. Рассмотрим еще один отрывок из «Повести», касающейся усмирения поволжских народов в 1584 г.

Хроника событий весны 1598 г. говорит о том, что Б. Ф. Годунов отнюдь не стремился занять царский престол. Даже после наречения новым государем он продолжал жить в Новодевичьем монастыре. Однако с крымских границ стали приходить тревожные известия о подготовке ханом похода на Русские земли.

«Тово же году (1598. — Л. М.) апреля в 1-й день писали к государю царю и великому князю Борису Федоровичу всеа Руси с поля из Новова Оскольскова городка воевода князь Иван Сонцов Засекин да голова Иван Мясной: ходили з Донца атаманы Семейка Ноугородец да Васка Мазалевской с казаки за Донец за Северной за степь, и был им бой с тотары промеж Кринки и Лугани, и на том деле взяли они тотарина в языцех, и в роспросе им тот язык сказал, что крымский царь Каза Гирей збираетца со многими людьми, да к нему же прислал турский царь янычар 7000 человек; а идет крымский царь на государевы украины часа того».

(Разрядная книга 1475–1605. T. IV. Ч. 1. С. 21–22.)

Возведение нового государя на царский престол было назначено на 1 сентября. Именно в этот день в то время начинался новый год. В поздних источниках, правда, встречались другие даты: 2 или 3 сентября.

По устоявшемуся обычаю церемонию проводили в Успенском соборе. Осуществлял ее патриарх Иов. В Чине венчания впервые было записано, кто из представителей знати принимал в ней активное участие. Некоторым из них было поручено нести царские регалии в собор, другие держали их во время литургии. Так, было зафиксировано, что шапку Мономаха (царский венец) держал князь и боярин Ф. И. Мстиславский, скипетр (символ царской власти) держал боярин Д. И. Годунов, яблоко (державу) — боярин С. В. Годунов. При выходе из собора царя обсыпал золотыми монетами царевич Федор.

Затем в Грановитой палате состоялся грандиозный пир, на который были приглашены не только представители знати, но и простолюдины, члены гостиных сотен, купцы, городские старосты и рядовые москвичи. Такие пиршества продолжались 10 дней. При этом для народа на Соборную площадь выкатывали бочки с пивом и медом, ставили столы с всевозможными угощениями. Кроме того, по всей стране было объявлено, что население на год освобождается от уплаты налогов, а государственные служащие получают тройной оклад. Все заключенные были выпущены на волю, получили свободу и пленники, которым было предложено либо остаться в России и получить ссуду на постройку дома и открытие своего дела, либо вернуться на родину. При этом царь Борис дал клятву 5 лет никого не казнить за преступления.

Во время пиров щедро раздавались чины. Конюшим был объявлен боярин Д. И. Годунов, дядя царя. Боярство получили князь М. П. Катырев-Ростовский, А. Н. Романов, князь A. B. Трубецкой, князь Б. К. Черкасский, князь Ф. А. Ноготков. Окольничество было сказано М. Н. Романову, Б. Я. Вельскому, князю В. Д. Хилкову, М. М. Салтыкову, Н. В. Годунову, С. Н. Годунову, С. С. Годунову (сын боярина С. В. Годунова), Ф. А. Бутурлину. Кравчим был назначен И. И. Годунов (сын боярина И. В. Годунова), чашником — П. Ф. Басманов, ясельничим — М. И. Татищев.

Все эти назначения говорят о том, что Б. Ф. Годунов стремился угодить всем: и знатным Рюриковичам, и кровным родственникам царя Федора Романовым, и своим родичам.

Всеобщее веселье омрачила лишь болезнь и смерть дворецкого Г. В. Годунова. Вместо него был назначен С. В. Годунов. В итоге ключевые позиции в правительстве остались в руках Годуновых, но они уже были не так молоды и энергичны, как при царе Федоре Ивановиче. Самому Борису было уже 47 лет (он родился в октябре 1552 г.), и в то время это считалось более чем зрелым возрастом.

После окончательного утверждения Б. Ф. Годунова на престоле была составлена новая Утвержденная грамота, которую подписали все члены царского двора. В ней заслуги нового государя были расписаны со всеми подробностями: победил крымского хана, разгромил шведского короля, установил мир и дружбу с турецким султаном и крымским ханом, устроил «все великие государства Российскаго царствия тихи и немятежны… Бедные вдовы и сироты в милостивом покровении и в крепком заступлении, всем повинным пощада и неоскудные реки милосердия». Один экземпляр этой грамоты положили на хранение в государственную казну, второй — в гробницу митрополита Петра в Успенском соборе. Царь Борис надеялся, что этот документ остановит подданных от измены в будущем. Но он просчитался. По приказу самозванца Лжедмитрия I оба экземпляра грамоты уничтожили. До нас дошло лишь несколько ветхих копий.

Таким образом, все документальные источники говорят о том, что Б. Ф. Годунов получил царскую корону совершенно законным путем. Сначала он был избран государем на представительном Земском соборе. Потом духовенство и подданные с помощью наиболее почитаемых икон совершили обряд умоления его на царство. Затем царица Ирина Федоровна, обладавшая по завещанию мужа легитимной властью, благословила его на престол, и, наконец, в монастырском и Успенском соборах патриарх Иов благословил его с использованием одной из царских регалий — животворящего креста.

Однако позднее современники оценили воцарение Бориса по-разному. Неизвестный автор «Истории в память сущим», использованной Авраамием Палицыным в качестве предисловия к своему «Сказанию о Троицкой осаде», писал об этом следующее:

«Благочестивому и храброму во царех великому князю Ивану Васильевичу… восприиимник бысть сын юнейший Федор Иванович. И той убо не радя о земном царьствии мимоходящем, но всегда ища непременяемого, его же и видя око зрящее от превыщниих небес, дает по того изволению немятежно земли Росийстей пребывание. В славе же его вознесся брат царицы его Ирины, якоже Иосиф во Египте… Но аще и разумен бе в царских правлениих, но писания Божественнаго не навык и того ради в братолюбствии блазен бываше». (Сказание Авраамия Палицына. М., Л., 1955. С. 250–251.)

Многие современники отмечали, что первые два года царствования Годунова Русское государство процветало: «Царь Борис о всяком благочестии и о исправлении всех нужных царьству вещей зело печашеся, по словеси же своему о бедных и нищих крепце промышляшеся, и милость к таковым велика от него бываше, злых же людей лютее изгубляше. И таковых ради строений всенародно всем любезен бысть».

Новый царь разобрал все местнические споры среди представителей знати, поскольку хорошо разбирался в родословии. Он создал Челобитный приказ, в который любой человек мог подать жалобу на представителей царской администрации. Более того, в Кремле около здания приказа был установлен особый ящик для челобитных, а во время загородных поездок царя его возили вместе с ним. Многие представители податного населения получили льготы в уплате налогов. Для облегчения положения поместных и вотчинных крестьян был издан указ, регламентирующий их работу на господина и размер оброчных выплат.

По всей стране началось широкомасштабное строительство. В 1598 г. на высоком холме близ Можайска был заложен город-крепость Царев-Борисов. Его окружала высокая каменная стена с четырьмя башнями красивой архитектуры. В центре находилась высокая каменная шатровая церковь в честь Бориса и Глеба.

Второй город Царев-Борисов начали возводить в 1599 г. на берегу Северного Донца. Он должен был охранять южные границы страны. Его строителем был назначен окольничий Б. Я. Вельский. Отличаясь непомерным тщеславием, он любил говорить: «Пусть Борис царствует в Москве, здесь же царь я». Эти речи вскоре стали известны Годунову, и он приказал Вельскому приехать в Москву на суд. Там с привлечением свидетелей его вина была доказана. Наказанием для Богдана стала высылка в Нижний Новгород под надзор приставов. Столь мягкий приговор за порочащие царское имя речи был связан с тем, что пока царь Борис хотел выглядеть милостивым в глазах подданных.

Большое строительство велось и в Кремле. На высоком холме над Москвой-рекой был построен величественный царский дворец с огромной палатой для приемов. Ее отличительной особенностью было множество колонн. До нас эта постройка не дошла, поскольку была разобрана по приказу Лжедмитрия I. Около дворца возвели каменные здания для военных приказов: Стрелецкого, Пушкарского, Разрядного. Рядом с Конюшенным приказом организовали водопровод, подававший воду из реки в помещения, где готовили еду, пекли хлеб, стирали белье и т. д.

Желая прославить себя на века, царь Борис задумал построить в Кремле храм Святая Святых с точной копией Гроба Господня, находящегося в Иерусалиме. Для него заложили фундамент и начали свозить подходящий строительный материал. Завершить эту грандиозную постройку Годунов не успел. Но свое имя он все же смог прославить. Его написали большими золотыми буквами с полным царским титулом под куполом надстроенной колокольни Ивана Великого. Эта надпись видна до сих пор.

В Москве по приказу царя был построен большой каменный мост через болотистую реку Неглинку. На нем купцы даже смогли разместить свои лавочки по продаже всевозможных мелких вещиц. Кроме того, Борис распорядился об охране улиц в ночное время. По ним стали ездить караулы, следящие за порядком. Горожане же должны были передвигаться с фонарями, нарушителей этого правила могли арестовать и поместить в тюрьму на некоторое время. Большие улицы стали запирать воротами, на маленьких ставили рогатки, чтобы никто не мог ночью передвигаться по ним и нарушать сон жителей.

Особенно много внимания уделял Б. Ф. Годунов церковному строительству, украшению храмов и благотворительности. При нем все кремлевские соборы были отремонтированы, некоторые покрыты новой кровлей. Для мощей святых были изготовлены раки и ковчеги, украшенные драгоценными камнями и золотом. Для нового собора Святая Святых из чистого золота отлили фигуру Иисуса Христа с Богоматерью и двенадцать апостолов. Для одного из кремлевских соборов и храма Троице-Сергиева монастыря были отлиты два больших колокола, отличавшихся красивым звучанием. Кроме того, в целом ряде обителей на казенные средства были построены богадельни для нищих, больных и увечных.

При Б. Ф. Годунове продолжилось освоение Сибири. В августе 1598 г. воеводе А. Воейкову удалось разгромить последнюю ставку хана Кучума. Сам он бежал, а его многочисленное семейство было взято в плен и отправлено в Москву. Царь Борис принял с большим почетом всех ханских жен и детей и приказал выделить им на содержание деньги из казны. Награжден был и Воейков. После этого началось строительство новых городов: в 1598 г. — Верхотурье, в 1600 г. — Мангазея и Туринск, в 1604 г. — Томск. При этом Борис стремился к тому, чтобы новые земли заселялись крестьянами, промышленниками, купцами. Переселенцам давались большие суммы денег на закупку лошадей, инвентаря, семян, строительство домов. Им разрешалось строить мельницы, организовывать солеварницы, кожевенное производство и т. д. При этом на несколько лет они были освобождены от налогов. Воеводы сибирских городов были обязаны за счет казны строить дороги, возводить мосты, закупать суда для перевозки товаров и продовольствия для переселенцев. Кроме того, им запрещалось грабить местное население, насильно привлекать к различным работам и крестить. Коренным жителям были оставлены их охотничьи угодья, места для рыбалки и пастбища. Больные, увечные и старые были освобождены от уплаты ясака.

Царь стремился нравиться подданным. Со всеми он был приветлив, «вельми сладкоречив», к челобитчикам проявлял особую чувствительность и внимательность. Он никогда не спешил, не суетился, не делал резких движений. В одеждах, отличавшихся необычайной пышностью, ходил степенно, с величественной осанкой. Один из современников описал его так: «Муж зело чуден, в рассуждении ума доволен и сладкоречив, весьма благоверен и нищелюбив и строителен зело, о державе своей много попечения имея и многое дивное о себе творяше». Все знали, что царь хороший семьянин, ненавидит низменные забавы и винопитие. Многих коробили лишь его непомерное тщеславие, склонность к помпезности и вычурности. Со временем же в его характере стали появляться мнительность и подозрительность. Это, видимо, было связано с ухудшением состояния его здоровья. Приступы подагры буквально изматывали стареющего царя.

Не имея склонности к воинскому делу, Б. Ф. Годунов постарался установить мирные и добрососедские отношения с соседними странами. Способствовало ему то, что Швеция и Речь Посполитая находились в состоянии войны друг с другом и были заинтересованы в союзе с Россией. В 1601 г. в Москву прибыло посольство польского короля Сигизмунда III во главе с канцлером Львом Сапегой. Многодневные переговоры привели к тому, что было подписано мирное соглашение на 20 лет. Это давало возможность двум соседним странам поддерживать друг с другом хорошие отношения достаточно долго. Однако Сигизмунд вскоре его нарушил, нагло демонстрируя неуважение к международным правовым нормам. Призвать его к ответу больной Б. Ф. Годунов уже не смог.

В целом царя Бориса отличала большая любовь к иностранцам и всему заморскому и невиданному. Он активно приглашал к себе на службу различных специалистов из европейских стран: врачей, рудознатцев, часовщиков, ювелиров, зодчих. Всем им давали хорошие денежные оклады, обеспечивали продовольствием и жильем.

В 1601 г. в Москву прибыла большая группа ливонцев, спасавшихся от начавшейся войны между Швецией и Речью Посполитой. Б. Годунов устроил в их честь прием во дворце и пообещал устроить на службу с окладом от 15 до 50 руб. и поместьями с крестьянами. Для сравнения можно отметить, что в то время русские рядовые дворяне получали не более 15 руб. Естественно, они были недовольны появлением при дворе иностранцев, закрывавших для них путь к престолу.

Иноземным купцам царь давал значительно больше льгот, чем русским купцам. Многие из них не платили налогов, поскольку привозили товары для членов царской семьи. Кроме того, им выдавали беспроцентные ссуды из казны. Взамен Борис просил их не распускать про него вздорные слухи в своих странах. Видимо, он знал про эту широко распространенную практику в то время.

Иностранцы ловко пользовались расположением к ним Б. Ф. Годунова и даже получили от него разрешение построить в Немецкой слободе кирху. Православное духовенство во главе с патриархом Иовом было возмущено, но открыто выражать свои чувства иерархи не посмели. Также им не понравилось то, что царь отправил в Англию, Голландию и Германию несколько десятков молодых людей для обучения. Казна должна была оплатить их пребывание за границей, но из-за Смуты обучающиеся остались без поддержки и были вынуждены устраивать свою жизнь сами. Поэтому потом на родину из них вернулся только один человек.

Царь планировал открыть различные учебные заведения и в Москве. Для этого он планировал выписать несколько преподавателей из европейских университетов. Но церковь воспротивилась данному начинанию уже более решительно. По мнению духовенства, вместе с науками профессора-иноверцы будут пропагандировать ересь и вольнодумство.

Таким образом, стремление Б. Ф. Годунова стать идеальным монархом не нашло поддержки в русском обществе. Подданные постоянно подозревали его в злых умыслах. В любых его даже полезных начинаниях стремились найти отрицательные стороны. Даже незначительные отрицательные черты царя у многих вызывали раздражение и вопрос: «А достоин ли он престола?»

Некоторые историки, положительно оценивавшие деятельность Б. Ф. Годунова (С. Ф. Платонов, Р. Г. Скрынников), считали, что все его деяния были бы восприняты русскими людьми положительно, если бы он родился на троне. К первому выборному царю они отнеслись излишне критично и стали думать, не примерить ли шапку Мономаха кому-нибудь еще.

Б. Ф. Годунов, несомненно, чувствовал, что подданные его не любят. Поэтому охрану своей особы он доверил иностранцам-наемникам, полагая, что за хорошее жалованье те его не предадут. Кроме того, он увеличил численность московских стрельцов с семи до десяти тысяч человек. Все они делились на отряды по пятьсот человек, которыми командовали головы. Их должностные оклады составляли от 30 до 60 руб., что было выше, чем у дворян. Кроме того, все стрельцы получали по 12 четвертей ржи и овса из государственных запасов.

В Москве находились и вспомогательные воинские отряды численностью до 30 тысяч человек. Они состояли из воинов-наемников. По национальности это были немцы, поляки, шведы, ливонцы, греки, татары, чуваши и мордовцы. Командовали ими иностранные офицеры, получавшие жалованье до 120 руб. и поместья до 1000 четвертей. Всех их царь мог использовать для своей охраны.

Но даже это со временем не могло успокоить царя Бориса. Всюду ему чудились заговоры и тайные умыслы. Чтобы узнать о них, он решил легализовать систему доносов слуг на своих господ. При этом доносчик получал внушительную награду от государя.

Первым написал донос на своего господина князя Ф. Д. Шестунова холоп Воинка. С ним он пришел к главе Челобитного приказа С. Н. Годунову и сразу же вызвал к себе интерес. Князь был наказан, а Воинка получил поместье и чин боярского сына, т. е. дворянина. В Москве о поступке холопа и его щедрой награде стало широко известно. Это воодушевило других слуг, не любивших своих господ, на аналогичные действия. Началось всеобщее развращение нравов. Обиженные жены строчили доносы на мужей, дети — на родителей, попы — на чернецов, подьячие — на дьяков и т. д. Все перестали откровенно говорить друг с другом и даже общаться.

Царь старался не замечать, что русское общество приходит в «великую смуту». Он щедро одаривал доносчиков и бросал в тюрьмы оболганных людей. Возможно, так он стремился добраться до своих главных соперников — двоюродных братьев царя Федора Ивановича Романовых. Ведь всем было очевидно, что на царский престол у них больше прав, поскольку они состояли в кровном родстве с последним представителем угасшей династии.

Б. Ф. Годунов, несомненно, постоянно следил за тем, чтобы в Боярской думе его клан Годуновых доминировал. Но уже в начале 1600 г. он мог заметить: у Романовых вскоре будет численный перевес. Боярами были два брата Никитича, Федор и Александр, окольничество получил и Михаил. Следом за ними шли Василий и Иван. Боярами были два мужа их сестер, И. В. Сицкий и Б. К. Черкасский. Кроме того, в близком родстве с ними состояли такие видные бояре, как Ф. И. Мстиславский, И. И. Голицын, А. И. Голицын, В. К. Черкасский, И. М. Воротынский. Всего насчитывалось 10 человек. У самого царя таких близких родственников в Думе было не больше 7 человек. К тому же некоторые из них были уже в преклонном возрасте, например Д. И. Годунов и С. В. Годунов. Дряхлел и сам царь, понимая, что в будущем его юному сыну вряд ли удастся справиться с оппозицией.

Поэтому Борис решил нанести удар по возможным противникам первым. Но это, видимо, была одна из главных его ошибок. По этому поводу один из его современников написал так: «Если бы терн завистной злобы не помрачил цвет его добродетели, то мог бы древним царям уподобиться». Аналогичную мысль о Б. Ф. Годунове высказал и известный историк XIX в. С. М. Соловьев: «Неуверенность в собственном достоинстве, в собственных правах, собственных средствах не могла дать ему необходимого в его положении спокойного величия и развила в нем эту мелкую, болезненную подозрительность, заставлявшую его осквернить царство доносами неслыханными; не имея доверия, уважения к самому себе, он не мог доверять никому». (Соловьев С. М. Сочинения. Книга IV. С. 377.)

После года с лишним пребывания Романовых в ссылке приставы были вынуждены сообщить в Москву что особенно тяжелое положение у белозерских узников. Они истощены от постоянного недоедания, одежда уже стала походить на лохмотья. Это заставило царя Бориса облегчить участь женщин и детей, которые не могли представлять для него угрозу Их перевели в селение Клин, находящееся в одной из бывших вотчин Романовых. Жизнь там была немного легче, чем на Белоозере, хотя и под наблюдением приставов. Но здоровье Михаила и Татьяны оказалось настолько подорванным, что до старости им не удалось дожить. Татьяна умерла в 18 лет либо от туберкулеза, либо от хронического малокровия. Михаил всю жизнь страдал от рахита и цинги.

Более печальной оказалась участь Александра, Михаила и Василия Никитичей. Первого отравили угарным газом, второй умер от голода и холода в земляной тюрьме, третий скончался от гангрены ног. Она началась у него от кандалов, в которые его заковал пристав Некрасов. Выжил только младший из братьев, Иван. С детских лет он страдал от церебрального паралича, поэтому тюремная стража была к нему достаточно милостива. К тому же для царя Бориса он не представлял угрозу, поскольку не мог претендовать на трон.

В итоге после репрессий Годунова выжить удалось только Федору-Филарету и Ивану Романовым. Никто из них уже не мог быть соперником ни царя Бориса, ни его сына Федора.

Дело Романовых, несомненно, произвело самое негативное впечатление на русское общество. Ведь пострадали не только они сами, но и их многочисленные родственники, а также все люди, которые им служили. По царскому указу никто не имел права нанимать их на службу, и их ждали высылка в отдаленные места и голодная смерть. Однако наиболее активные из боевых холопов Романовых бежали на южные окраины страны и влились в состав вольных казаков, живших на границе со степью. Там они стали мечтать о том, чтобы отомстить царю Борису, который только прикидывался милостивым и справедливым, а на самом деле жестокостью напоминал Ивана Грозного. Количество беглецов вскоре резко увеличилось из-за начавшегося в 1601 г. в северных и центральных районах России страшного голода.

Автор «Истории в память сущим» так писал об этом: «И яко сих ради Никитичей Юрьевых вскоре… и за всего мира безумное молчание, еже о истине к царю не смеющее глаголати о неповинных погибели, омрачи Господь небо облаки, и толико дождь пролися, яко вси человецы во ужас впадоша. И преста всяко дело земли, и всяко семя сеянное возрастши, разседеся от безмерных вод, лиемых от воздуха, и не обвея ветр травы земныя за десять седмиц дней, и прежде простертия серпа поби мраз сильный всяк труд дел человеческих в поле и в виноградех, и яко от огня поядена бысть вся земля. Году же сему прешедшу, ох, ох горе, горе всякому естеству воскличущу, и во вторый злейши бысть, такожде и в третье лето». (Сказание Авраамия Палицына. С. 253.)

Мнительный царь Борис постоянно чувствовал, что положение его непрочно. Ведь он не принадлежал к царскому роду и поэтому не имел законных прав на престол. Желая укрепить свое положение, он решил женить старшую дочь Ксению на одном из отпрысков европейских королевских домов.

Сначала наиболее подходящим женихом для юной царевны показался шведский принц Густав. Он был братом польского короля Сигизмунда III и племянником шведского короля Карла IX. При удачном стечении обстоятельств он мог претендовать сразу на два престола: польский и шведский. Поэтому к Густаву был отправлен ловкий человек, который уговорил его переехать в Россию.

Летом 1599 г. шведский принц тайно пересек русскую границу и с большим почетом был доставлен в Москву. Там его поселили в большом каменном доме на Ильинской улице с роскошной обстановкой, множеством слуг, конюшней с прекрасными лошадьми и подвалами, наполненными продовольствием и напитками. Кроме того, каждый день принцу стали приносить блюда из царской кухни и всевозможные подарки: дорогие ткани, украшения, оружие. На расходы ему выделялось из казны 10 тысяч руб.

Торжественный прием в Кремле состоялся 19 августа. Затем в честь гостя был устроен пир. Его посадили на исключительно почетное место — за один стол с царем Борисом и царевичем Федором, и те вступили с ним в беседу. Это считалось высшим проявлением уважения и милости.

Первоначально Б. Ф. Годунов планировал женить Густава на Ксении и сделать его правителем Ливонии. Это позволило бы ему поставить под контроль всю Прибалтику. Однако вскоре выяснилось, что принц не намерен жениться на русской царевне. У него уже была возлюбленная — жена домовладельца из Данцига, у которого он прежде жил и от которой у него были дети. По его просьбе друзья привезли эту женщину в Москву, и она поселилась в доме Густава. Там она сразу почувствовала себя хозяйкой, присвоила все царские подарки и стала часто разъезжать по городу в золоченой карете, демонстрируя любопытным роскошные наряды.

Представители знати, зная о честолюбивых планах царя Бориса относительно шведского принца, стали тайком над ним подсмеиваться. К тому же выяснилось, что Густав склонен к пьянству и сумасбродным поступкам, заставляющим усомниться в его здравом уме. Когда царь попытался его образумить, тот заявил, что подожжет Москву.

Все это убедило Годунова в том, что Густав не может быть женихом для его дочери. Его отправили на удел в Углич и разрешили делать там что угодно. Но чужую жену отправили на родину. По воспоминаниям лиц из окружения шведского принца, тот занялся химическими опытами и мечтал что-нибудь взорвать. Позднее Лжедмитрий I хотел приблизить Густава к себе, но, убедившись в его неадекватности, отправил в Ярославль. Царь В. И. Шуйский перевел его в Кашин. Там он и скончался в 1607 г.

Хотя первая попытка удачно выдать замуж не удалась, Борис продолжил поиски нового жениха. Иностранные купцы донесли ему, что у датского короля Христиана есть неженатый младший брат Иоганн. Ему было около 20 лет, и он больше подходил красавице Ксении, чем Густав, которому было за 40 лет.

В Данию тут же было отправлено посольство во главе с П. Д. Дмитриевым. С собой он вез небольшой портрет Ксении, изготовленный придворным ювелиром Яковом Ганном.

До нас дошел словесный портрет царевны, составленный современником.

«Царевна же Ксения, дщерь царя Бориса, девица сущи, отроковица чюднаго домышления, зельною красотою лепа, бела вельми, ягодами румяна, червлена губами, очи имея черны велики, светлостию блистаяся. Когда же в жалобе слезы изо очию испущаше, тогда наипаче светлостию блистаху зельною. Бровми союзна, телом изобильна, млечною белостию облиянна; возрастом ни высока, ни ниска; власы имея черны, велики, аки трубы, по плечам лежаху. Во всех женах благочиннийша и писанию книжному навычна, многим цветящее благоречием, во истиннуво всех своих делех чредима; гласы воспеваемые любляше и песни духовные любезнее желаше». («Повесть Катырева-Ростовского». РИБ. Т. 13. Стб. 621.).

Датский принц Иоганн скончался 28 октября 1602 г., не приходя в сознание. Современники так и не смогли определить причину его недуга. Но у некоторых возникло подозрение, что принц был отравлен недругами Годунова. Врачи, занимавшиеся бальзамированием тела Иоганна, заметили, что оно «от подбородка до пупка и ниже на ногах было ужасно, темно-сине-бурого цвета, причем не так сильно на ногах, как на остальном теле». Обычная простуда или какая-нибудь инфекция не могли привести к таким последствиям.

Царь Борис распорядился, чтобы датского принца похоронили с большими почестями. Правда, в Кремле его могилу было нельзя устроить, поскольку он был лютеранином. Поэтому было решено установить его гроб в кирхе в Немецкой слободе.

Подготовка к похоронам заняла довольно много времени, поскольку было изготовлено несколько гробов: еловый, медный и дубовый. Тело положили в еловый гроб, затем еловый вставили в медный и уже тот — в дубовый, обтянутый черным бархатом и окованный серебряными пластинами.

Погребальное шествие состоялось 25 ноября 1602 г. В нем приняли участие не только члены свиты принца, но и все представители высшей русской знати. Даже царь Борис вышел из ворот Кремля. Сняв шапку, он три раза поклонился до земли колеснице, на которой стоял гроб Иоганна, и как бы простился с ним. После этого он вернулся в свой дворец. По сложившемуся этикету ему не следовало участвовать в траурной церемонии.

Подробное описание пребывания Иоганна в России было составлено одним из его спутников — Гюльденстиерне А. Путешествие герцога Ганса Шлезвиг-Голштинского в Россию. М., 1911.

Вопрос о происхождении Лжедмитрия I и обстоятельствах воцарения его на русском престоле до сих пор вызывает споры среди исследователей. Причина этого заключается в разных сведениях о нем в исторических источниках.

Например, французский наемник Жак Маржерет, завербовавшийся в 1600 г. на службу в Россию, считал, что «царь Дмитрий Иванович» был подлинным сыном Ивана Грозного. Об этом он написал в своих «Записках о России начала XVII в.». Но биография Маржерета свидетельствует о том, что он был беспринципным человеком и служил за деньги кому попало.

Совершенно очевидно, что при написании своих записок Маржерет пользовался некоторыми сочинениями русских авторов. Одним из них является «Повесть о честном житии царя Федора Ивановича», написанная патриархом Иовом. Из нее он почерпнул сведения об обстоятельствах воцарения Б. Ф. Годунова: царь Федор был простоват, интересовался только духовной стороной жизни, поэтому отдал управление страной в руки Борису Годунов старался заботиться о благе государства, много строил, и поэтому многие стали склоняться к тому, чтобы избрать его на престол.

Вторым сочинением является одна из «прелестных» грамот Лжедмитрия. Из нее Маржерет взял данные о том, как «Дмитрий» спасся от наемных убийц, подосланных Б. Ф. Годуновым, — в раннем детстве опытные люди подменили его другим мальчиком. Кроме того, он повторил версию Лжедмитрия о том, что Григорием Отрепьевым был совсем другой человек. Тому якобы было 35–38 лет, в Галиче у него жили братья, сам он отличался дерзостью и склонностью к пьянству, поэтому по приказу «царя Дмитирия» был сослан в Ярославль. Записал он и свои впечатления о том, что увидел в России. (Россия начала XVII в. Записки капитана Маржерета. С. 150–152, 209–210.)

Находившийся в Москве с 1601 г. Исаак Масса отмечал, что непосредственно перед вторжением Лжедмитрия в городе происходили странные события: «В это время происходило в Москве много ужасных чудес и знамений, и большей частью ночью, близ царского дворца, так что солдаты, стоявшие на карауле, часто пугались до смерти и прятались. Они клялись, что однажды ночью видели, как проехала по воздуху колесница, запряженная шестеркой лошадей, в ней сидел поляк, который хлопал кнутом над Кремлем и кричал так ужасно, что многие караульщики убежали со страху в горницы».

(Масса И. Краткое известие о Московии. С. 56.)

С 1603 г. очень неспокойно было и на дорогах. Всюду появлялись шайки разбойников, которые нападали на путников и грабили их. Особенно тревожное создалось положение в окрестностях Москвы и в направлении Речи Посполитой. Царь был вынужден предпринимать меры по борьбе с грабителями. В Разрядных книгах было записано, что 17 сентября царь послал на Рязань против разбойников князей М. М. Шаховского и Б. А. Борянского. В Пронск были отправлены Я. Я. Вельяминов и И. И. Волынский. Правда, все воеводы стали местничать друг с другом, поэтому неизвестно, чем закончились их походы против разбойников. (Разрядная книга 1475–1605. Том IV. Ч. 2. М., 2003. С. 65.)

Затем стало известно, что во главе разбойников встал некий бывший холоп Хлопко. Он отличался особой дерзостью и жестокостью. Обеспокоенный царь Борис собрал Боярскую думу и стал советоваться с боярами о том, как наказать грабителей. В итоге было решено отправить против них большой отряд под руководством окольничего И. Ф. Басманова. В Новом летописце об этом сообщалось следующее: «Царь же Борис посла на них околничего своего Ивана Федоровича Басманова, а с ним многую рать. Они же поидоша и сойдоша их близ Москвы. Разбойницы же с ними биющеся, не щадя голов своих, и воеводу Ивана Федоровича убиша до смерти. Ратные же, видя такую от них над собою погибель… и начаша с ними битися, не жалеючи живота своего, и едва возмогоша их окаянных осилить, многих их побиша: живи бо в руки не давахуся». (ПСРЛ. Т. 14. С. 58.)

Все это создавало очень напряженную ситуацию в стране. Многие ожидали еще больших несчастий. И они не заставили себя ждать.

В источниках нет точных данных о том, когда Б. Ф. Годунов узнал о появлении в Речи Посполитой Лжедмитрия. Вероятно, это произошло в конце 1603 г. — начале 1604 г. Тогда же было проведено расследование для установления его личности. Царь потребовал, чтобы Сигизмунд III выдал самозванца, но тот отказался это сделать под предлогом того, что люди в его стране свободны и могут делать все, что им вздумается. При этом король заверил Бориса, что помогать «царевичу» он не будет, поскольку чтит международные договоренности, в частности мирный договор между Россией и Польшей.

Успокоившись, Годунов решил не обращать внимания на лжецаревича. Однако прибывший в июле 1604 г. австрийский посол Андрей Лох заявил ему, что в Литве и Речи Посполитой всегда найдется много охотников присоединиться к авантюристу, чтобы вместе с ним заняться грабежами и смутами в соседнем государстве. Тогда по царскому указу была написана грамота, в которой с подробностями рассказывалось о смерти истинного царевича Дмитрия и сообщалось настоящее имя «польского царевича» — Гришка Отрепьев. Один экземпляр этой грамоты был дан австрийскому послу чтобы он передал ее императору другие экземпляры были разосланы по всей стране для публичного прочтения.

Желая разобраться в истоках авантюры, царь Борис повелел привезти из отдаленного северного монастыря мать настоящего царевича Марфу Нагую. На время ее поселили в Новодевичьем монастыре. Тут ее и навестили царь с женой. На их вопросы о том, кто такой «польский царевич Дмитрий», хитрая Марфа ответила очень уклончиво: «Точно не знаю. Но в раннем детстве моего сына вполне могли подменить какие-нибудь доброхоты, чтобы уберечь от возможных бед. Сейчас их, конечно, уже нет в живых».

Эти слова монахини так рассердили царицу Марию Григорьевну, что она набросилась на нее и даже хотела свечой выжечь ей глаза. Но Борис остановил супругу. Расправа над вдовой Ивана Грозного окончательно бы испортила его репутацию. Он лишь приказал отправить М. Нагую в другой монастырь под надзор приставов. Теперь самозванец уже не казался ему наглым одиночкой. За его спиной виделись его собственные противники, князья и бояре, желавшие свергнуть его с престола.

Вскоре Б. Ф. Годунова очень обеспокоили известия из приграничных с Речью Посполитой городов. Воеводы сообщали, что посадские жители волнуются, поскольку к ним пришли «прелестные грамоты царевича Дмитрия». Некоторые из них начинали верить в его истинность.

В «Ином сказании» об этих грамотах писалось так: «Людие же в тех градех: в Муроме, и в Чернигове, и в Курецке, и в Комарицкие волости, и в Путивле, и в Рылеске, и в Стародубе, и в Ромех, слыщавше сия, быша тогда в размышлении… и мневше то вправду бытии и рекуще, егда Господь Бог по неизреченным судбам своим и прещедрою своею десницею изъят того от Борисова погубления, и чаяху его бытии сущаго прироженнаго своея християнския веры царевича. А про Бориса добре ведают, яко неправдою восхити царство и потаенно подсече древо благоплодия, еже есть правовернаго государя царя и великаго князя Федора Ивановича всеа Руси, и много бесчисленно пролил неповинныя християнския крови, доступаючи великого государства». (РИБ. Т. 13. Стб. 28.)

Вполне вероятно, что грамоты самозванца были привезены и в столицу. Их содержание, конечно, не понравилось царю Борису, но больше его обеспокоила ситуация в приграничных с Речью Посполитой городах. Поэтому было решено найти родственников и знакомых Григория Отрепьева и отправить к нему для разоблачения.

В это время самозванец жил в Самборе у местного воеводы Юрия Мнишека. Туда был послан сын боярский Я. Пыхачев, близко знакомый с семьей Отрепьевых. Но его не только не допустили до «царевича», но схватили и казнили, обвинив в покушении на жизнь царственной особы. Тогда царь Борис официально отправил в Польшу дядю Григория Смирного Отрепьева. Но и ему не удалось увидеть племянника.

После этого к королю Сигизмунду был послан П. Огарев с официальной грамотой такого содержания: «В вашем государстве объявился вор расстрига, а прежде был дьяконом в Чудовом монастыре и у тамошнего архимандрита в келейниках. Из Чудова взят к патриарху для письма, а когда он был в миру, то отца своего не слушал, впал в ересь, разбивал, крал, играл в кости, пил, несколько раз убегал от отца своего и, наконец, постригся в монахи, не отставши от своего прежнего воровства, от чернокнижества и вызывания духов нечистых. Когда это воровство было в нем найдено, тогда патриарх с Освященным собором осудил его на вечное заточение в Кирилло-Белозерский монастырь; но он с товарищами своими, попом Варлаамом и клирошанином Мисаилом Повадиным, ушел в Литву. И мы дивимся, каким обычаем такого вора в ваших государствах приняли и поверили ему, не пославши к нам за верными вестями. Хотя бы тот вор и подлинно был князь Дмитрий Углицкий, из мертвых воскресший, то он не от законной, от шестой жены».

Несомненно, что данная грамота могла вызвать у короля только недоуменные вопросы.

1. Если Григорий Отрепьев был в миру таким ужасным человеком, как сообщалось в грамоте, то почему ему разрешили постричься в монахи? Место ему было лишь в тюрьме.

2. Как мог патриарх приблизить к себе человека с множеством преступных наклонностей?

3. Почему преступнику, осужденному Освященным собором, удалось бежать в Литву?

4. Для чего в грамоте писалось о том, что царевич Дмитрий был от шестой жены? Получалось, что в Москве допускали возможность того, что «польский царевич» был настоящим Дмитрием.

Естественно, что на грамоту столь непонятного содержания Сигизмунд дал формальный ответ: самозванцу помогать не собираюсь, его сторонников накажу. На самом деле король решил оказать всевозможное содействие «Дмитрию Московскому», чтобы с его помощью досадить царю Борису, которого он очень не любил.

В это время Григорий Отрепьев со своими сторонниками продолжал разрабатывать самозванческую авантюру. У него появился золотой нательный крест, украшенный драгоценными камнями. Его он демонстрировал всем как доказательство своего царского происхождения. Можно предположить, что этот дорогой предмет был прислан самозванцу кем-либо из его сторонников в России. Вполне вероятно, что самозванец связался и с Нагими, чтобы заручиться их поддержкой. Ведь именно они, в первую очередь мать, должны были засвидетельствовать его истинность.

Продолжилась разработка и версии о спасении «царевича» от наемных убийц. Главным действующим лицом в ней становится не врач Симеон, а дьяк Щелкалов, который еще в раннем детстве царевича втайне от матери Марии Нагой и других родственников забрал его из колыбели и положил на его место другого ребенка. Сам Дмитрий под чужим именем попал в монастырь, а чужой мальчик воспитывался в Угличе, а потом был убит.

Имя Щелкалова должно было придать достоверный вид новой выдумке, поскольку при царском дворе служили два видных думных дьяка с такой фамилией. Старший Андрей был видным дипломатом, главой Посольского приказа. Он умер в 1597 г. Второй брат Василий возглавлял Разрядный приказ, потом был во главе Посольского приказа и печатником. Но в 1601 г. он был отстранен от дел. Этим обстоятельством, видимо, и воспользовался Лжедмитрий, чтобы объявить либо его, либо Андрея (его имя не уточнялось) своим спасителем. На самом деле дьяки Щелкаловы никакого отношения к царевичу Дмитрию не имели и забрать его из колыбели не могли. Их просто бы не пустили в покои царицы Марии Нагой, где до четырех лет воспитывался маленький мальчик.

Потом в окружении самозванца появились лица, заявлявшие, что видели его в детстве и могут подтвердить его истинность. В их числе был некий Петровский, беглый москвич, служивший у канцлера Льва Сапеги. Вполне вероятно, что он был откровенным лжецом, поскольку определить сходство двухлетнего ребенка, увиденного более 20 лет назад, с взрослым мужчиной практически невозможно. Но поляки ему охотно верили, поскольку правда их нисколько не интересовала. Появление «Дмитрия Московского» было выгодно очень многим.

Особенную заинтересованность высказывал самборский воевода Юрий Мнишек. Ему грозило наказание за растрату казенных денег, которые он получил как управляющий королевскими землями. Оказавшись в тюрьме, он мог оставить почти без средств к существованию молодую жену и дочь от первого брака Марину. Вторую дочь Урсулу ему удалось вовремя выдать замуж за престарелого князя Константина Вишневецкого. Бесприданницу Марину в лучшем случае ждала такая же участь, в худшем — монастырь. Появление «царевича» показалось Юрию Мнишеку настоящей удачей. Из преступника он превращался в покровителя царственной особы, а дочь — в его невесту. Для безродного монаха-расстриги перспектива стать мужем знатной полячки тоже была очень заманчивой. Поэтому он начал активно ухаживать за Мариной. Та, следуя указаниям отца, ответила ему полной взаимностью.

В драме A. C. Пушкина «Борис Годунов» роман самозванца с польской девушкой описан очень подробно. Вполне вероятно, что он развивался именно так, как представлял поэт.

Когда Юрию Мнишеку стало ясно, что «царевич» готов жениться на его дочери, он заявил ему, что брак возможен только после перемены веры. Католичка не могла стать женой православного человека. К этому шагу Григорий, видимо, уже давно был готов, поскольку никаких твердых убеждений не имел. По указанию Юрия Мнишека он отправился в францисканский монастырь и там принял католичество. Но для русских сторонников этот его поступок сохранялся в тайне.

Папский нунций А. Рангони сразу же взял самозванца под свое покровительство и посоветовал ему попросить у Римского Папы денег для похода на Москву. Тот написал в Ватикан письмо и получил положительный ответ.

О принятии Григорием католичества стало известно и королю Сигизмунду III, который сам был ревностным католиком. Он сразу же согласился принять у себя «царевича». В начале 1604 г. Отрепьев вместе с Юрием Мнишеком и его родственником князем Адамом Вишневецким поехал в Краков. Сначала самозванец посетил нунция Рангони и по его просьбе согласился дать клятву верности римской церкви. Эта церемония состоялась 17 апреля в присутствии представителей католического духовенства. Лжедмитрий не только дал клятву на кресте, но и собственноручно сделал запись об этом. После этого католический священник его причастил и миропомазал.

Прием у короля состоялся 23 апреля. По воспоминаниям очевидцев, «Дмитрий Московский» произвел не самое лучшее впечатление на опытного политика Сигизмунда. Он был невысокого роста, коренастый, с круглым некрасивым лицом, мрачными, глубоко запавшими темно-голубыми глазами, жесткими рыжеватыми волосами. Ничего величественно и благородного в его внешности не было, поэтому на царского сына он совсем не был похож. Но королю выбирать не приходилось. Других претендентов на роль царевича не было.

Сигизмунд постарался быть милостивым и радушным. Он пообещал оказать «гонимому скитальцу» материальную помощь — ежегодное содержание в размере 40 000 злотых. Но заявил, что официально не имеет права ему помогать, поскольку подписал с Россией мирный договор. Однако он не будет препятствовать своим подданным войти в состав войска «Дмитрия», если тот захочет отвоевать «отчий престол» у узурпатора Б. Ф. Годунова.

Позиция короля была очень удобной. В случае успеха «царевича» можно было обрести в его лице верного союзника, в случае провала — никаких претензий к нему со стороны царя Бориса быть не могло.

Для самозванца аудиенция у короля имела важное значение. Хотя и негласно, он был признан царским сыном и получил средства для подготовки похода на Москву. К тому же у него появлялась возможность официально посвататься к Марине Мнишек. Наученная отцом, та заявила, что согласна стать невестой, но лишь после того, как «Дмитрий» вернет себе царский престол. После этого Юрий Мнишек составил брачный договор, состоявший из нескольких пунктов.

1. После воцарения жених должен был послать невесте 1 миллион злотых для уплаты долгов будущего тестя и подготовки поездки Марины в Москву.

2. Дополнительно невеста должна была получить дорогие подарки в виде золотых ювелирных украшений, ценных безделушек, тканей и посуды.

3. До свадьбы Марина должна быть венчана на Московское царство, чтобы иметь право на престол даже после смерти мужа. При этом она имела право сохранить католическую веру.

4. После свадьбы Марина должна была получить во владение Новгород и Псков со всеми землями и доходами. В этих городах она имела право строить костелы и открывать латинские школы.

5. Юрий Мнишек получал в собственность часть Смоленска и некоторые северские города.

6. Если жених не вернет себе престол, то Марина может считать себя свободной от всех обещаний и обязательств.

Договор свидетельствовал о том, что «Дмитрий» был интересен в качестве жениха для Марины и ее отца только при условии его воцарения на московском престоле. В противном случае они не собирались с ним родниться.

Интересно отметить, что Запись (договор), которую Лжедмитрий подписал 25 мая 1604 г., была составлена отнюдь не русским человеком, а поляком, стремящимся писать на русском языке.

Обязательства перед Юрием Мнишеком были оформлены 12 июня особой грамотой.

«Дмитрей Иванович, Божиею милостию, царевич великой России, Углицкий, Дмитровский, Городецкий и проч., и проч. князь от колена предков своих, всех государств, к Московской монархии принадлежащих, государь и дедич. Объявляем, кому о сем ведать надлежит, что мы ясневельможнейшему господину Юрью… в вечные времена дали мы ему и наследникам его Смоленское и Северское княжества в государстве нашем Московском». (СГГД. Ч. 2. С. 165.)

Царь Борис, оповещенный о действиях Лжедмитрия в Речи Посполитой, решил укрепить обороноспособность некоторых юго-западных городов. Для этого летом 1604 г. он сменил в них воевод. В Чернигов вместо князя М. Ф. Кашина он отправил князей И. А. Татева и П. М. Шаховского. Оба воеводствовали в этом городе год назад. Но у князя Татева в это время брат Федор находился в Березове, видимо, в ссылке. Не слишком доверяя этим воеводам, Годунов отправил в Чернигов боярина князя Н. Р. Трубецкого и окольничего П. Ф. Басманова. Но те прибыли слишком поздно, город уже был в руках самозванца.

В Путивль вместо князя Г. К. Волконского были назначены окольничий М. М. Салтыков-Кривой, чья жена была пострижена в монахини и сослана в Чебоксары в 1601 г. по «делу Романовых», и князь В. М. Мосальский, который до этого несколько лет провел в Сибири, вероятно, «в опале». Дьяком был назначен Б. И. Сутупов, не имевший никаких шансов для роста при царе Борисе.

Воеводой Курска стал князь Г. Б. Долгорукий, несомненно, помнивший, что его родственник В. Г. Долгорукий несколько лет находился на службе в Пелыме и Койсе. Пребывание там считалось ссылкой. Брянским воеводой стал князь И. Г. Звенигородский, знавший, что вместе с братом С. Г. Звенигородским у него нет перспектив роста по службе.

Годунов не жаловал представителей их рода и отправлял служить в небольшие приграничные городки.

По царскому указу оборонять Белгород должны были чашник князь Б. М. Лыков, воевода Г. Г. Пушкин и голова A. B. Измайлов. Но Лыков не имел боевого опыта, поскольку много лет служил рындой при царском дворе. К тому же он был очень честолюбив и вряд ли обрадовался службе в небольшом городке. Г. Г. Пушкин побывал в Сибири, поэтому не испытывал симпатий к Годуновым. A. B. Измайлов желал лишь выслужиться любым путем. Поэтому полагаться на верность этих воевод царю Борису не следовало.

В Царев-Борисов были назначены князья Б. П. Татев и Д. В. Туренин. Оба принадлежали к старомосковской знати, но при дворе Б. Ф. Годунова никаких перспектив не имели. В Орел был послан Ф. И. Шереметев, познавший «прелести» службы в Сибири и лишенный двора в Кремле. Он состоял в родстве с прежней царской династией (был шурином царевича Ивана Ивановича), но Годунов это не желал учитывать.

Все эти назначения свидетельствовали о том, что у царя Бориса, кроме родственников, не было верных людей, на которых он мог бы положиться. За короткий срок правления он умудрился настроить против себя большинство представителей знати. Родню же к воеводской службе он не привлекал, поскольку старшее поколение занимало слишком высокие места при дворе, а младшее не имело опыта службы.

В это время в Самборе завершались последние приготовления для похода на Москву. К середине августа формирование основных полков было закончено. Всего под знамена «Дмитрия Московского» встало около 2000 всадников. На границе с Русским государством к ним должны были присоединиться еще около тысячи запорожских и донских казаков. В конце августа войско выступило в поход. Киевский наместник князь К. Острожский, боясь, что искатели приключений начнут грабить своих, проводил их до самого Днепра, являвшегося в то время естественной границей между двумя государствами.

Переправа через Днепр заняла несколько дней, поскольку осуществлялась в безлюдном месте. В начале октября самозванец вступил на территорию Русского государства. Вокруг не было ни души. Разведчики выяснили, что неподалеку находится городок Моравск (русское название — Монастырев). Туда был отправлен отряд запорожских казаков, которые перед нападением отправили в городок гонца с грамотой от «царевича Дмитрия Ивановича». В ней приказывалось сдаться «истинному царскому сыну». Простые жители, не имея достаточных сил для обороны, связали воевод Б. Лодыгина и Е. Безобразова и выдали их казакам. Сами же добровольно присягнули «царевичу». Это произошло 21 октября 1604 г.

Следующей целью Лжедмитрия I стал Чернигов. Это был сравнительно большой и хорошо укрепленный город. Вновь первыми на разведку отправились казаки. Однако черниговские воеводы, князья И. А. Татев и П. М. Шаховской и И. С. Воронцов-Вельяминов, не захотели сдаваться. Они знали, что из Москвы к ним послана помощь. Но время шло, а подмоги все не было. Казаки же стали вести переговоры с простыми черниговцами и сообщили им о сдаче Моравска. В итоге посадские люди подняли восстание против воевод, арестовали их и выдали казакам. Но когда городские ворота были открыты, запорожцы ворвались в город и занялись грабежами. Когда Лжедмитрий узнал об этом, то приказал вернуть все награбленное, поскольку очень заботился о своем имидже. В глазах русских людей он должен был выглядеть законным государем, заботящимся о своих подданных.

В путевых записках, названных Дневником Лжедмитрия, подробно перечислены пункты, через которые прошло его войско перед вторжением на русскую территорию. Вот некоторые из них:

25 августа — Жупновицы, 26 августа — Лубень, 27 августа — Сокольники, до 7 сентября. В сентябре: 8 — Гае, 9–12 — Глиняны, 13 — Князье, 14 — Плусов, 15 — Зборов, 16 — Езерна, 17 — Борк, 18 — Скалат, 20 — Маначин, 23 — Олешин, 25 — Игнатовка, 27 — Западника, 30 — Литинья. В октябре: 1 — Салашев, 2–4 — Стрижев, 5 — Новогребля, 6 — Губин, 7–9 — Белиловка, 12 — Хвастов, 13–15 — Васильков, 16 — Белогородка, 17–19 — Киев, 23–25 — за Днепром, 26 — за Сваром (это уже территория России), 31 — сдача Моравска или Монастырева. (СГГД. Ч. И. С. 167–170.)

О первых успехах самозванца стало известно и в Москве. По царскому указу к Чернигову были отправлены отряды под руководством князя боярина Н. Р. Трубецкого и окольничего П. Ф. Басманова.

В Разрядной книге об этом было записано так: «Лета 7113-го (1604. — Л. М.) сентября в день пришли на Северу в Монастырища люди многие: черкасские, каневские, да пятигорские, да казаки донские, да еицкие, да литовские и ляцкие люди, и подоленя, и угряне, и кияне.

А к царю и великому князю Борису Федоровичю всеа Руси гонец пригонил, а сказал, что пришли те люди с вором с Ростигою з Гришкою Отрепьевым, которой назвался царевичем Дмитреем Ивановичем прироженным Московским и всеа Руси, сыном царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Руси.

Тово же году октября в день по тем вестям послал царь и великий князь Борис Федорович всеа Руси, — как шол на Северу в Чернигов Рострига — боярина и воеводу князя Микиту Романовича Трубецково, да окольничево воеводу Петра Федоровича Басманова, да голову Ондрея Матвеева сына Воейкова в Чернигов; а велел им государь бытии в Чернигове для осадново времени…

И как они, князь Микита Трубецкой да Петр Басманов, да Ондрей Воейков, пригонили в село, не доезжаючи до Чернигова пятнатцать верст, и им, князю Миките и Петру, сказали, что Чернигов взял Рострига, которой назвался царевичем Дмитрием Ивановичем Московским и всеа Руси, и крест ему целовали; а воевод, князя Ивана Андреевича Татева да князя Петра князь Михайлова Шеховсково черниговцы здали, и они крест Ростриге целовали. Да в Чернигове же был воевода Микифор Семенович Вельяминов Воронцов да с ним голова. А делати им было город Чернигов каменной. И Микифор Вельяминов креста Ростриге не целовал, и Рострига велел ево убити». (Разрядная книга 1475–1605. T. IV. Ч. 2. С. 76–78.)

Царские воеводы в Новгороде-Северском не захотели сдаваться Лжедмитрию. Они в спешном порядке начали готовиться к обороне. По их приказу все строения на посаде были сожжены, жителям было приказано укрыться за крепостными стенами. После этого был проведен смотр защитников. Среди них было 163 дворянина, 390 казаков, 458 стрельцов и пушкарей и около 500 даточных людей из числа крестьян и ремесленников. Это была достаточно внушительная сила, способная отбить атаки 3000 войска самозванца.

Но воеводы все же отправили гонца в Москву с просьбой прислать подкрепление.

Из Чернигова Лжедмитрий выступил 4 ноября и через восемь дней подошел к Новгороду-Северскому. Он сразу понял, что с ходу взять этот город не сможет. Поэтому он приказал разбить неподалеку лагерь и собрать со всей округи пушки для осады. Кроме того, по его приказу во все окрестные города поехали гонцы с его «прелестными грамотами». На многих воевод они оказали сильное воздействие. Так, 19 ноября из Путивля пришла весть, что местные воеводы, князь В. М. Рубец-Мосальский и дьяк Богдан Сутупов, добровольно сдались «Дмитрию Московскому» и целовали ему крест. Присланного им в помощь окольничего М. М. Салтыкова-Кривого они связали и под конвоем отправили в ставку самозванца. Можно предположить, что Мосальский перешел на сторону самозванца, поскольку хорошо помнил о своей службе в Сибири, продолжавшейся несколько лет.

В Рыльске восстание подняли жители посада. Об этом Лжедмитрий узнал 24 ноября. Через короткое время ему пришли известия о переходе на его сторону жителей Курска, Комарицкой волости и Кром. Несомненно, что все это воодушевляло и его самого, и его разношерстное войско.

Однако Новгород-Северский не сдавался. Его воеводы крепили оборону и совершали удачные вылазки. Они знали, что на помощь им движется большое царское войско.

Царь Борис пытался контролировать ситуацию в пограничных с Речью Посполитой городах, но, находясь в Москве, это было сделать сложно. События развивались достаточно быстро, а информация о них поступала с запозданием.

В октябре к Брянску планировалось отправить войско, состоявшее из трех полков. Большой полк должны были возглавить боярин князь Д. И. Шуйский и князь М. Ф. Кашин. В верности первого воеводы царь мог не сомневаться, поскольку он приходился ему близким родственником — был женат на сестре его жены Екатерине Григорьевне Скуратовой-Бельской. Но Шуйский был исключительно бездарным полководцем. Второй воевода имел большой опыт, но не был обласкан при царском дворе, и поэтому мог быть недоволен Борисом.

Во главе Передового полка был назначен еще один близкий родственник царя — окольничий И. И. Годунов, совсем еще молодой человек, не имевший боевого опыта. Вторым воеводой стал князь Л. О. Щербатый, который в 1600–1601 гг. познал «прелести» службы в далекой Сибири. Естественно, что у него не было желания проливать кровь за Б. Ф. Годунова.

Сторожевой полк должны были возглавить боярин М. Г. Салтыков и князь Ф. А. Звенигородский. Первый был видным дипломатом, прославившимся тем, что встречал женихов царевны Ксении, был близок Годуновым, но военного опыта не имел. Второй имел большой опыт воеводского управления, но в 1601 г. вдруг оказался в маленькой крепости Валуйка. Это назначение следует считать опалой. Состоял в родстве по женской линии с М. Г. Салтыковым.

Получалось, что царское войско было не слишком боеспособным. К тому же ситуацию в нем усугубило местничество. М. Ф. Кашин и Л. О. Щербатый не захотели быть ниже М. Г. Салтыкова, но царь отказался их слушать. Однако ему пришлось некоторых воевод заменить. В Большом полку Кашин был заменен князем A. A. Телятевским (он был женат на дочери боярина С. Н. Годунова), Передовой полк возглавили боярин князь В. В. Голицын и М. Г. Салтыков, Сторожевой полк — И. И. Годунов и Л. О. Щербатый.

Кроме того, царь Борис попытался отправить в некоторые города новых воевод: в Курск — князя Ф. Т. Долгорукого и его родственника Г. Б. Долгорукого Рощу; в Комарицкую волость — А. Р Плещеева с жильцами, конюхами и псарями; в Северскую волость — М. Б. Шеина. Когда стало известно, что там уже стоят войска самозванца, воеводам было велено войти в состав основного войска под Брянск.

Быстрые успехи Лжедмитрия показали Годунову, что против него следует отправить значительно большее войско, чем планировалось первоначально. Поэтому в Ржев, Тулу, Мещовск, Переяславль-Рязанский, Пронск и Ряжск были посланы дворяне для сбора воинских людей. Когда они вернулись с подкреплением, начали формировать уже пять полков для борьбы с Лжедмитрием.

Главнокомандующим, первым воеводой Большого полка, стал боярин князь Ф. И. Мстиславский. Он был одним из опытнейших полководцев и при Федоре Ивановиче, и при Б. Ф. Годунове. Его помощником был назначен боярин князь A. A. Телятевский. Полк Правой руки возглавили Д. И. Шуйский и М. Ф. Кашин. Передовой полк взяли под свое командование В. В. Голицын и М. Г. Салтыков; Сторожевой полк — И. И. Годунов и князь М. С. Туренин; полк Левой руки — окольничий В. П. Морозов и Л. О. Щербатый.

Назначение М. С. Туренина должно было усилить Сторожевой полк, поскольку этот князь считался одним из наиболее опытных воевод. Службу он начал еще в 1580 г. при Иване Грозном. Хотя он неоднократно был и на Береговой службе, и на воеводстве в крупных приграничных городах, при дворе его не жаловали и чинами не награждали. Боевой опыт В. П. Морозова был скромнее. Но он участвовал в 1590 г. в Ругодивском походе царя Федора Ивановича, был воеводой Тулы и Пскова, получил при царе Борисе окольничество.

В целом общая численность царского войска достигала 25 тысяч человек, т. е. оно было почти в 10 раз больше, чем у самозванца. Это должно было гарантировать ему полную победу, но на самом деле все произошло наоборот.

Анализ воеводских назначений в царское войско в 1604 г. показывает, что у Годунова не было верных и опытных людей, которым он бы мог полностью доверять. Одни воеводы состояли с ним в родстве, но не имели боевого опыта; другие им обладали, но не считали нужным проливать кровь за царя Бориса.

Тем временем воеводы Новгорода-Северского, отбив все атаки самозванца, отпраздновали победу. В «Ином сказании» об этом писалось следующее: «И паки той Гришка поиде к Новому Северскому граду, а в нем воеводы седели боярин князь Никита Романович Трубецкой да Петр Федорович Басманов; и те ему здатися не восхотеша и оружие уготовиша. Он же нача ко граду с войском крепко приступати и бити ис пушек и ис пищали по граду нещадно, и разбиша град до обвалу земного. Во граде же воеводы и гражане, видящее градское разбитие, и смыслившее тогда вещь лукаву; начаша бити челом ему и милости просити в вине той, будто не знаючи его супротив восташа: ныне же познахом прироженнаго государя своего: «престани трудитися град биюще, полагаем пред тя вся щиты своя и оружия и поготову тебе ныне град отворим и с подобною честию встретим тебя». Он же, слышав сия, и рад бысть и повеле биющим по граду перестать бити. Они же (защитники города. — Л. М.) тайно уготовиша щиты, и уставившее пушки и пищали… и всякое оружие встречу им уготовиша… и град отвориша. Они же (воины Лжедмитрия. — Л. М.), не ведущее сих… друг пред другом поскоряюще напред во град внити, и поидоша тесно, друг друга угнетающе. И подоволу пустившее во град… начаша по всему войску бити… изо всяково оружия… град же затворившее, и елико во град вшедших, тех всех побиша, иных же живых взявше. И убиша у них до четырех тысящ». (РИБ. T. XIII, Стб. 28–29.)

После битвы оба войска отошли от Новгорода-Северского. Лжедмитрий направился к Путивлю, где его с нетерпением ждали В. М. Мосальский и Б. Сутупов. По дороге он захватил Севск, где сделал остановку. Здесь 2 января 1605 г. к нему пришли самые знатные поляки во главе с Юрием Мнишеком и заявили, что возвращаются в Польшу. Поводом для этого стало получение ими письма от короля Сигизмунда, в котором он запрещал своим подданным вторгаться на территорию соседнего государства. Причина же была в том, что самозванец не мог заплатить шляхтичам жалованье. К тому же он запрещал им грабить русские населенные пункты и заставлял терпеть мороз и всякие неудобства. В итоге для искателей приключений и легкой добычи поход на Москву лишался всякого смысла.

Боясь бунта в своем войске, самозванец, по совету Юрия Мнишека, решил выдать жалованье наиболее отличившимся воинам. Но это лишь ухудшило общую ситуацию. Оставшиеся без денег поляки начали буйствовать и грозить «царевичу Дмитрию» расправой. Один из шляхтичей даже стащил с Лжедмитрия соболью шубу и пожелал ему поскорее оказаться на коле. Очевидно, он не верил в его истинность.

В итоге самозванцу удалось уговорить остаться совсем немногих поляков, около 1500 человек. Но через некоторое время к нему прибыла подмога — около 12 тысяч казаков. Новое войско было значительно хуже организовано и вооружено, чем прежнее. Но включать в его состав воинских людей из сдавшихся русских городов самозванец не решился.

В Москве весть о разгроме царского войска была встречена с большим недоумением и печалью. Царь Борис тут же отправил в войско чашника Н. Д. Вельяминова, который сказал воеводам следующие слова: «Князь Федор Иванович! Государь царь и великий князь Борис Федорович всеа Руси и сын ево царского величества велели тебе говорить: слух до нас дошел, что де у вас, бояр наших и воевод, было дело с крестопреступники литовскими людьми и с Ростригою декабря в 21-й день, в пятницу И на том деле тебя, боярина нашево, во многих местех по голове ранили; а бояре наши, князь Дмитрей Иванович Шуйской с товарищи, о том к нам не писали, коим обычаем у вас дело делалась. Ты то зделал, боярин наш князь Федор Иванович, помятуючи Бога и крестное целование, что еси пролил кровь свою за Бога, за Пречистую Богоматерь, крепкую нашу помощницу… и за нас, и за всех православных христиан… И мы тебя за свою прямую службу пожалуем великим жалованием, чево у тебя и на уме нет. Да государь же жалует тебя, прислал к тебе со мною дохтура Ягана да аптекаря Петра Долаврина». (Разрядная книга 1475–1605. Ч. IV. С. 85–86.)

Царские воеводы наконец-то смогли отпраздновать победу и отправить в Москву гонца с радостной вестью. Им стал стольник М. Б. Шеин. На радостях царь Борис тут же наградил Шеина чином окольничего. После этого он отправил в Добрыничи стольника князя РФ. Троекурова с жалованным словом и стольника князя Д. И. Мезецкого с золотыми наградными монетами.

Уставшие от двух битв воины хотели разъехаться по домам для отдыха, но царь Борис запретил им это делать. Он велел им взять мятежные города Рыльск и Кромы. На самом деле следовало уничтожить в Путивле самозванца. Но ни царь Борис, ни воеводы о нем почему-то уже не думали. Может быть, они полагали, что без войска он не представляет для них угрозы? Однако в этом они просчитались.

Руководимые Мстиславским полки вскоре осадили Рыльск. Там находились перешедшие на сторону «царевича Дмитрия» князь Григорий Долгорукий-Роща и Яков Змеев. Они вели огонь из пушек по царскому войску и постоянно кричали о том, что «стоят за прирожденного государя».

Пятнадцать недель Мстиславский с другими воеводами пытались взять Рыльск штурмом, но все было напрасно. Тогда они приняли решение отойти от города, поскольку войско испытывало недостаток в продовольствии. Было решено направиться к Кромам, где уже стояли царские отряды под руководством Ф. И. Шереметева и И. И. Михнева. Осада и этой крепости не приносила успеха. Но думается, что Шереметев, обиженный на царя Бориса за опалу, особо и не стремился выбить из Кром атамана Корелу, одного из главных сподвижников Лжедмитрия.

Б. Ф. Годунов, узнав об отходе войска от Рыльска, очень возмутился. Он отправил к воеводам окольничего П. Н. Шереметева и думного дьяка А. Власьева и велел передать им следующие свои слова: «Это зд ел ал ось вашим нерадением, столько рати побили, а тово Гришки не умели поимати». Воины, уставшие сражаться за интересы царя, который не желал со своими родственниками покидать столицу, очень возмутились. У многих в это время появилась мысль о том, что лучше служить «царевичу Дмитрию», который сам вел полки в бой и, по слухам, очень любил воинский чин.

Поэтому воеводы небольших городков продолжали переходить на сторону Лжедмитрия. Под его началом к весне 1605 г. уже были: Царев-Борисов, Аскол, Валуйка, Курск, вся Комарицкая волость. Это очень ободрило самозванца, который сначала даже хотел вернуться в Польшу. Путивльские воеводы, князь В. М. Мосальский-Рубец и дьяк Б. И. Сутупов посоветовали ему сформировать свою Боярскую думу, царский двор и создать приказы. Это должно было показать русским людям, что он прирожденный государь и будет править страной, как другие правители.

Первым боярином новой Боярской думы стал В. М. Мосальский. При царе Борисе об этом чине он не мог и мечтать. Думное дворянство получил дьяк Б. Сутупов, для которого это стало небывалым возвышением. К тому же он был назначен печатником — хранителем царской печати. Воеводы соседних городов вскоре узнали о том, что самозванец щедро раздает чины. Это заставило их тут же отправиться в Путивль. Прибывший одним из первых воевода Белгорода князь Б. М. Лыков получил чин кравчего, его товарищ A. B. Измайлов стал думным дворянином.

Таким образом, переход Василия Михайловича на сторону самозванца позволил ему сделать головокружительную карьеру. Когда тот воцарился, он занял у его трона одно из самых высоких мест. Но после свержения Лжедмитрия Мосальский потерял все и был выслан из столицы. Вновь возвыситься он попытался после появления Лжедмитрия II. Князь бежал в Тушинский лагерь, и там снова был приближен к трону. Ему даже была поручена важная миссия — перехватить по дороге в Польшу Марину Мнишек и привезти к самозванцу. Однако когда поляки решили арестовать самозванца и выдать его королю Сигизмунду, Мосальский сразу покинул своего благодетеля. Вместе с другими тушинскими боярами он решил, что на престол следует возвести королевича Владислава. Для переговоров с королем по этому вопросу он ездил под Смоленск. После свержения Василия Шуйского князь Василий вернулся в Москву, где стал сотрудничать с главой польского гарнизона А. Гонсевским. Во время осады Китай-города и Кремля ополченцами он скончался.

Существенно больше возвысились воеводы стратегически важных городов. Сдавший Царев-Борисов князь Б. П. Татев сразу же стал боярином, аналогичный чин получил и Ф. И. Шереметев, уговоривший жителей Орла перейти на сторону «прирожденного государя».

Тем временем царская армия подошла к Кромам и начала осаду этого совсем небольшого городка. Воеводам удалось сжечь деревянную крепость, но казаки во главе с Корелой отошли в острог и окопались в нем. Они не только вели шквальный огонь по царскому войску, но и устраивали по ночам вылазки, в ходе которых наносили большой урон противнику.

В это время началась весна. Местность вокруг Кром превратилось в болото, и войску пришлось жить в палатках, разбитых в талой воде. Это вызвало массовое заболевание простудой, которая даже стала сводить в могилу некоторых ослабленных и престарелых воинов. Это стало известно в Москве. Опечаленный царь Борис отправил под Кромы лекарей с целебными настойками, но они плохо помогали из-за сырости и холода, в которых постоянно находились больные.

Обо всем этом сторонники самозванца доносили ему в Путивль. Тот решил воздействовать наумы царских воевод и отправил им грамоту такого содержания: «От царя и великого князя Дмитрия Ивановича всеа Руси боярам нашим, князю Федору Ивановичу Мстиславскому, да князю Василию (Голицыну. — Л. М.), да князю Дмитрию Ивановичу Шуйскому, и всем боярам, окольничим, и дворянам большим, и стольникам, и стряпчим, и жильцам, и приказным людям, и дьякам, и дворянам, иже из городов, детям боярским, и гостям, и торговым лучшим, и средним, и всяким черным людям. Целовали вы крест блаженной памяти отца нашего государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси, и нам, чадам его, что кроме нашего государского роду на Московском государстве не хотети и не искать. И как судом Божиим отца нашего не стало, и на Московском государстве учинился брат наш, великий государь царь и великий князь Федор Иванович всеа Руси, а государыню, нашу мать царицу и великую княгиню Марфу Федоровну всея Руси, и нас, великого государя, изменники послали на Углич и такое утеснение нашему царскому величеству делали, что и подданным делать было негодно, посылали многих воров и велели портить нас и убить. И милосердный Бог нас, великого государя, от их злых умыслов укрыл, с того времени и до сего дня сохранил». (РИБ. Т. 13. С. 42.)

Через два часа после смерти Б. Ф. Годунова во дворце собрались все находящиеся в столице бояре, дворяне и представители духовенства во главе с патриархом Иовом. На совещании было решено сразу же провозгласить нареченными государями царевича Федора и его мать Марию Григорьевну. Это было сделано, видимо, для того, чтобы честолюбивая царица смогла какое-то время поруководить страной. Сам Федор был уже достаточно взрослым юношей, 16-ти лет, и волне мог бы править самостоятельно. К тому же его уже давно готовили к престолу, и он часто заменял отца и на заседаниях Боярской думы, и во время приема иностранных послов.

Современники оставили самую хвалебную характеристику Федору Борисовичу. В «Повести Катырева-Ростовского» о нем писалось следующее:

«Царевич Федор, сын царя Бориса, отроча зело чюдно, благолепием цветущи, яко цвет дивныи на селе, от Бога преукрашен, и яко крин в поле цветущ; очи имея велики черны, лице же ему бело, млечною белостию блистаяся, возрастом среду имея, телом изобилен. Научен же бе от отца своего книжному почитанию, во ответех дивен и сладкоречив велми; пустошное же и гнило слово никогда же изо уст его исхождаше; о вере же и о поучении книжном со усердием прилежаше». (РИБ. T. XIII. Стб. 709.)

Лжедмитрий встретил известие о переходе царской армии на его сторону с огромной радостью. Он тут же присвоил И. В. Голицыну боярский чин и направил кравчего Б. М. Лыкова к Кромам, чтобы привести к присяге всех находящихся там воинов. За эту важную услугу вскоре и Лыков стал боярином. Вместе с ним окольничество получили курский воевода Г. Б. Долгорукий и князь Д. В. Туренин. Все это свидетельствовало о небывалой щедрости нового претендента на московский престол.

После этого самозванец отправил подробное письмо с рассказом о своих успехах Станиславу Мнишеку. Затем в окружении новых сторонников он поехал под Кромы. Там он объявил, что распускает по домам большую часть воинов, преимущественно тех, кто был болен или ранен. Остальным следовало отправиться в Тулу. Там были сформированы новые полки. Большой полк возглавили В. В. Голицын и Б. М. Лыков; полк Правой руки — И. С. Куракин (до этого был воеводой Тулы) и Л. О. Щербатый; Передовой полк — Ф. И. Шереметев и П. А. Черкасский (до этого находился в Новгороде-Северском); Сторожевой полк — Б. П. Татев и Ф. А. Звенигородский (был некоторое время воеводой Путивля); полк Левой руки — Ю. П. Ушатый (был воеводой Орла) и В. Г. Щетинин (был воеводой Новосили). Дворовыми воеводами стали И. В. Голицын и М. Г. Салтыков, окольничими — Д. В. Туренин и Г. Г. Долгорукий-Роща. В ближайшее окружение Лжедмитрия вошли В. М. Мосальский и A. B. Измайлов. Постельничим стал С. Шапкин, родственник Нагих.

В конце мая стало известно, что правительство Годуновых все же смогло послать против Лжедмитрия небольшое войско. В него вошли члены двора и московские стрельцы. Против него под Серпухов самозванец отправил три полка под началом П. Ф. Басманова, В. Г. Долгорукова и А. Г. Долгорукова. Те с легкостью рассеяли противников и вернулись в Тулу за наградами.

Путь к Москве был открыт, но в самом городе на престоле все еще были царица Мария Григорьевна и нареченный царь Федор Борисович. Лжедмитрий решил, что брать штурмом хорошо укрепленный город не стоит. Поэтому отправил туда двух своих эмиссаров, Г. Г. Пушкина и Н. М. Плещеева, с «прелестными грамотами».

Выбор этих дворян для исполнения важной миссии был сделан отнюдь не случайно. Оба принадлежали к роду старомосковского боярства, но при Б. Ф. Годунове не только не смогли выслужиться, но и были отправлены в Сибирь на несколько лет. Г. Г. Пушкин с родственниками служил в Пелыме, Н. М. Плещеев — в Верхотурье.

В это время в столице была очень напряженная обстановка. Больше всего люди страдали от неизвестности. Они пытались расспросить тех, кто прибыл из-под Кром, но те не желали ничего объяснять, поскольку сами не знали, что делать. Правительство Годуновых пребывало в полном бездействии, хотя еще была возможность спастись. Следовало уехать на северо-запад и попросить помощь у шведского короля, ярого противника поляков. Но Мария Григорьевна и Федор Борисович, видимо, боялись быть схваченными в пути и хотели отсидеться за высокими кремлевскими стенами.

Однако уже 30 мая в городе началась паника. В Серпуховские ворота на всем скаку въехали два всадника и закричали, что сзади движется большое войско под командованием атамана Корелы. Это так напугало москвичей, что они бросились прятаться по домам. О защите царского дворца никто из них даже не помышлял. Когда стало известно, что тревога ложная, бояре попытались урезонить паникеров и велели им установить на крепостных стенах пушки и организовать круглосуточное дежурство на башнях. Но горожане очень неохотно отнеслись к этому приказу поскольку не были уверены, что Годуновых следует защищать от «прирожденного царевича».

В это время в Красном селе у города уже находились Пушкин и Плещеев. Они прочли жителям грамоту Лжедмитрия с такой фразой: «Поставьте меня перед Мстиславским и моей матерью, которая, как я знаю, жива, но терпит великое бедствие под властью Годуновых, и коли они скажут, что я не истинный Дмитрий, то изрубите меня на тысячи кусков». Естественно, что красносельцам захотелось узнать истину, поэтому вместе с эмиссарами они направились в Москву.

Окруженные большой толпой Пушкин и Плещеев 1 июня 1605 г. беспрепятственно въехали сначала через Мясницкие ворота Белого города, а потом и в Китай-город. Местом своего выступления они выбрали Лобное место на Красной площади. Здесь всегда было много людей. Когда все затихли, Пушкин заявил, что привез грамоту от царя Дмитрия Ивановича и прочитал следующее:

«Мы, Дмитрий, Божиею милостию царь и великий князь всея Руси, блаженной памяти покойного царя Ивана Васильевича истинный сын, находившийся по великой измене Годуновых столь долгое время в бедственном изгнании, как это всякому хорошо ведомо, желает всем московитам счастья и здоровья. Это уже двадцатое письмо, что я пишу к вам, но вы еще остаетесь упорными и мятежными… Однако я верил и понимал, что то происходит не от вас, а от изменника Бориса и всех Годуновых, Вельяминовых, Сабуровых, всех изменников Московского царства, притесняющих вас до сего дня… Того ради я прощаю вам все, что вы сделали против меня, ибо я не кровожаден, как тот, кого вы так долго признавали царем… От того вы могли легко приметить, что он не был вашим законным защитником и неправедно завладел царством… Схватите ныне всех Годуновых с их приверженцами как моих изменников и держите их в заточении до моего прибытия в Москву, дабы я мог каждого наказать, как он того заслужил, но больше пусть никто в Москве не шевелит пальцем, но хранит все, и да будет над вами милость Господня». (РИБ. Т. 13. Стб. 47.)

Лжедмитрий находился в Туле до конца мая и оттуда рассылал по всей стране грамоты о своих победах. В них он уверял русских людей в том, что является истинным сыном Ивана Грозного. Однако не во всех городах его гонцов встречали с радостью. Бывали случаи, что их просто убивали, а грамоты сжигали. Но ситуация резко изменилась, когда из Москвы пришло известие о свержении царицы Марии Григорьевны и Федора Борисовича. В еще большее волнение пришли жители городов, когда до них дошли слухи о бегстве царя Бориса с казной и необходимости поймать его. Многие прекратили всяческую деятельность, прятали ценное имущество и запирались в своих домах. Всем хотелось хоть какой-нибудь определенности.

В этой обстановке Лжедмитрий начал готовиться к торжественному въезду в Москву. По его указанию в Тулу были доставлены прекрасные лошади из царской конюшни, кареты, продовольствие и даже деньги из казны для раздачи войску. На поклон к нему каждый день прибывали представители знати. Многие приносили ценные подарки и за это приглашались на прием к самозванцу. С ними он вел длинные беседы, рассказывая о чудесном спасении и победах. Вполне вероятно, что не все ему верили, но были вынуждены молчать из-за опасений за свою жизнь.

После восстания против Годунова 1 июня Лжедмитрий мог бы уже приехать в столицу, но он не стал спешить, желая в очередной раз убедиться в том, что русские люди готовы признать его своим царем и будут преданно служить. Поэтому торжественный въезд в Москву состоялся только 20 июня 1605 г.

Около города «царя Дмитрия» встречали следующие лица: боярин князь И. М. Воротынский, боярин князь A. A. Телятевский, окольничий П. Н. Шереметев и думный дьяк А. Власьев. Вместе с ними были стольники, дворяне и люди разных чинов. После этого все въехали в ворота первых крепостных стен.

Исаак Масса так описал это событие: «Димитрий весьма приблизился к Москве, но вступил в нее, только когда достоверно узнал, что вся страна признала его царем, и вступление свое он совершил 20 июня. И с ним было около восьми тысяч казаков и поляков, ехавших кругом него, а за ними следовало несметное войско, которое стало расходиться, как только он вступил в Москву; все улицы были полны народом так, что невозможно было протолкаться; все крыши были полны народом, также все стены и ворота, где он должен был проехать; и все были в лучших нарядах и, считая Димитрия своим законным государем и ничего не зная другого, плакали от радости. И, миновав третью стену и Москва-реку и подъехав к Иерусалиму, — так называется церковь на горе, неподалеку от Кремля (храм Василия Блаженного. — Л. М.), — он остановился со всеми окружающими и сопровождающими его людьми и, сидя на лошади, снял с головы свою царскую шапку и тотчас ее надел опять и, окинув взором великолепные стены и город и несказанное множество народа, запрудившее все улицы, он, как это было видно, горько заплакал и возблагодарил Бога за то, что тот продлил его жизнь и сподобил видеть город отца своего, Москву, и своих любезных подданных, которых он сердечно любил. Много других подобных речей говорил Димитрий, проливая горючие слезы, и многие плакали вместе с ним.

Итак, когда он остановился, навстречу ему вышли патриарх (не Иов, а новый ставленник самозванца грек Игнатий, который до этого был рязанским архиепископом. Масса называл его «лукавым негодяем, содомитом и распутником, ненавидимым народом». — Л. М.), епископы, священники и монахи с крестами, хоругвями и всею святынею, дабы проводить его во дворец, и поднесли ему икону Богородицы, чтобы он, по их обычаю, приложился к ней, что дозволено только государям; и он сошел с лошади и приложился к иконе, но совершил это не так, как надлежало по обычаю; и некоторые монахи, увидев это, весьма усомнились в том, что он московит, а также усомнились в том, что он истинный царь, но не смели говорить; он же отлично приметив, что они на него так уставились и, быть может, хорошо их зная, на другой день велел их тайно умертвить и бросить в воду И так проводили его в Кремль в торжественной процессии, под звон колоколов и всеобщих кликах: «Да здравствует наш царь Дмитрий Иванович всея Руси!» И так ввели во дворец, где посадили на царский трон, и все вельможи поклонились ему до земли и признали своим царем; и казаки, и ратники были расставлены в Кремле с заряженными пищалями и в полном вооружении, и они даже вельможам отвечали грубо, так были они дерзки и ничего не страшились». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 94–95.)

После празднеств по случаю восшествия на престол Лжедмитрий начал раздавать долги. Он постарался максимально щедро наградить поляков, которые оставались с ним до конца. Но далеко не все были довольны полученными деньгами и подарками. Так, князь Адам Вишневецкий утверждал, что он потратил несколько тысяч злотых на экипировку «царевича Дмитрия», а взамен ему вернули какие-то копейки.

Некоторые шляхтичи, получив плату за службу, не стали возвращаться в Польшу Они купили себе красивую одежду, наняли слуг и стали вести праздный образ жизни. Прогуляв и пропив все деньги, они стали требовать от Лжедмитрия дополнительной платы. Когда тот отказался это делать, они начали буянить. Утихомиривать их пришлось П. Ф. Басманову со стрельцами. Роптали и казаки, уверенные, что без их помощи «Дмитрий Иванович» никогда бы не получил престол. Но всем угодить было невозможно.

К тому же Лжедмитрий сам был большой охотник до предметов роскоши и диковинных вещиц. Поэтому деньги из царской казны стали быстро перетекать в карманы ловких торговцев заморскими товарами. Через короткое время выяснилось, что было растрачено более 500 000 рублей, т. е. половина годового дохода казны.

Желая отблагодарить жителей северских городов за помощь, самозванец разрешил им целый год не платить налоги и на будущее существенно уменьшил их размер. Кроме того, он издал ряд указов, касающихся холопов и крепостных крестьян. Отныне нельзя было кабалить всех родственников за долги одного из них. Запрещалось возвращать крестьян тем помещикам, которые довели их до голода и нищеты. При отсутствии кабальных записей, зафиксированных в Холопьем приказе, холопы считались свободными людьми. Незаконными считались и кабальные записи, составленные в период трехлетнего голода. Это способствовало популярности Лжедмитрия среди простонародья.

Некоторое улучшение в выплате ясака получили остяки. Им разрешили самим привозить меха в Верхотурье и ничего не платить сборщикам, которые стремились нажиться за их счет.

При этом самозванец быстро понял, что все свои обязательства перед поляками выполнять не стоит. Он окончательно похоронил проект передачи Сигизмунду III Смоленска с прилегающими землями и лишь разрешил полякам свободно приезжать в этот город для торговли.

Одновременно и русским людям было позволено посещать европейские страны.

Когда в августе 1605 г. в Москву прибыл польский посол Александр Гонсевский с поздравлениями по случаю восшествия «Дмитрия Ивановича» на престол, ему было заявлено, что царь не собирается быть послушной игрушкой в руках короля. Лжедмитрий отказался выслать из своей страны шведского принца Густава, не захотел он и портить отношения со шведским королем Карлом IX, личным врагом Сигизмунда III (Карл отнял у него шведскую корону).

В итоге отправленный в Польшу Ян Бучинский был вынужден написать в Москву «Дмитрию» о том, что некоторые представители польской знати изменили к нему отношение. Они решили, что самозванец — слишком чванливый и заносчивый человек, быстро забывший своих благодетелей. Поэтому следует рассказать всему свету, что он обманщик и авантюрист. Русским же людям следует самим обо всем догадаться. Бучинский даже узнал, что при королевском дворе ходят слухи о том, что московские бояре планируют свергнуть «Дмитрия» и посадить на трон польского королевича Владислава. Сигизмунд против этого не возражает, хотя его сыну только десять лет.

Но легкомысленный самозванец не поверил секретарю. Он упивался своим очень высоким положением и почти всемогуществом.

Современники отмечали, что Лжедмитрий очень любил принимать участие в заседаниях Совета светских лиц, обсуждавших сложные вопросы. Послушав бесконечные споры бояр, он со смехом им говорил: «Сколько часов вы рассуждаете, а все без толку! Так я вам скажу, в чем дело и как его решить». При этом он журил бояр за невежество и приводил различные аналогичные примеры из всемирной истории или личной жизни. Все это свидетельствовало об остроте его ума и образованности.

Желая продемонстрировать простым людям свою милостивость и справедливость, по средам и субботам лжецарь лично принимал у всех челобитные и старался тут же дать на них ответ. Этим он завоевал большую популярность у простых москвичей.

Правда, вскоре выяснилось, что «царь Дмитрий» имеет и много отрицательных черт.

Для восполнения потерь в казне он стал брать деньги у крупных монастырей, полагая, что настоящие монахи должны жить своим трудом достаточно скромно.

Большие суммы денег Лжедмитрию пришлось сразу же отправить Юрию Мнишеку для уплаты его долгов, но это было только начало. Вскоре затраты на невесту и ее родственников возросли в несколько раз.

Не желая жить в покоях царя Бориса, самозванец приказал снести его дворец до основания. Для себя «он повелел выстроить над большой кремлевскою стеною великолепнее палаты, откуда он мог видеть всю Москву, ибо они были воздвигнуты на высокой горе, под которой протекала река Москва, и повелел выстроить два здания, одно подле другого, под углом, одно для будущей царицы, а другое для него самого…

Внутри этих вышеописанных палат он повелел поставить весьма дорогие балдахины, выложенные золотом, а стены увесить дорогою парчою и рытым бархатом; все гвозди, крюки, цепи и дверные петли велел покрыть толстым слоем позолоты; и повелел внутри искусно выложить печи различными великолепными украшениями, все окна обить отличным кармазиновым сукном; и повелел также построить великолепные бани и прекрасные башни; сверх того он повелел построить еще и конюшню, рядом со своими палатами, хотя уже была одна большая конюшня во дворце; он повелел в описанном выше дворце также устроить множество потаенных дверей и ходов». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 98–99.)

Уже осенью 1605 г. «Дмитрий Иванович» объявил боярам, что собирается жениться на дочери сандомирского воеводы Юрия Мнишека Марине. По его просьбе они написали письмо Юрию, в котором выразили благодарность за помощь в возвращении «отчего» престола «царевичу Дмитрию» и попросили дать согласие на его брак с дочерью. К тому же бояре отправили послание королю Сигизмунду III, в котором прямо написали, что признают «Дмитрия» своим государем.

После этого к Юрию Мнишеку был отправлен секретарь самозванца Ян Бучинский, который обсудил с ним различные тонкости, касающиеся предстоящей свадьбы. Хотя от Марины не требовалось принять православие, но своим поведением она не должна была вызывать возмущение у русских людей. Поэтому ей следовало причащаться от рук патриарха, посещать православные храмы, прикладываться к иконам, в среду необходимо было поститься, а в субботу — есть мясо. Кроме того, голову после замужества ей нужно было закрывать либо платком, либо подходящим головным убором.

Официальным послом в Польшу стал думный дворянин Афанасий Власьев. Он выехал в сентябре 1606 г. из Москвы с огромной свитой и множеством подарков и для короля, и для Мнишеков.

А. И. Власьев прибыл в Краков в начале ноября. Сначала он отправился к Юрию Мнишеку, где сначала вручил ему грамоту от «Дмитрия» такого содержания:

«Мы, пресветлейший и непобедимейший монарх Дмитрий Иванович, Божиею милостию цесарь и великий князь всея России и всех татарских царств и иных многих Московской монархии покоренных областей государь и царь.

Признавали мы то всегда, что всякое приключающееся нам веселие и вам обрадование приносило; не меньше и ныне надеемся, что по благословению Божию и за щасливым прибытием нашим в государствующий город наш, в котором от пресветлейшей цесаревны государыни матери нашей приняв благословение, от святого отца нашего патриарха, по древнему нашему обычаю, коронованы мы и миром помазаны». (СГГД. Ч. 2. С. 212–213.)

Свадебные пиры продолжались много дней. Но, по воспоминаниям современников, никакого веселья никто по-настоящему не чувствовал. Во всем чувствовалось предвестие беды. Все началось с того, что Лжедмитрий потерял обручальный перстень с алмазом ценой в тридцать тысяч талеров. Затем во время одного из официальных обедов Юрию Мнишеку стало плохо, и его были вынуждены отвезти домой. Наконец, один из поляков был случайно ранен стрельцами, охранявшими Кремль.

Несчастным оказался и день выбора свадьбы. В пятницу 8 мая был большой храмовый праздник в честь Николая Угодника, и венчаться в этот день было категорически нельзя. Но самозванец не захотел считаться с запретом и устроил свое торжество в этот день. При этом он запретил пускать в Кремль рядовых москвичей, боясь столпотворения, поляки же были приглашены в полном составе. Все это не могло не вызывать недовольства даже у тех людей, которые симпатизировали самозванцу Многих раздражала и громкая музыка, которая постоянно раздавалась в царском дворце и гремела на всю округу И. Масса описал такое знамение на небесах, которое увидел во время свадебных торжеств: «Около четырех часов пополудни на прекрасном голубом и совсем безоблачном небе со стороны Польши поднялись облака, подобные горам и пещерам. И так как перед тем их не было видно на горизонте, то казалось, что они упали с небесного свода. Посреди них мы явственно видели льва, который поднялся и исчез, затем верблюда, который также исчез, и, наконец, великана, который тотчас исчез, словно заполз в пещеру, и когда все это исчезло, мы явственно увидели висящий город со стенами и башнями, из которых выходил дым». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 114.)

В одну из ночей был такой сильный мороз, что уже зазеленевшие деревья были как бы опалены огнем. Москвичи сочли и это дурным предзнаменованием.

Поляки заметили, что горожане относятся к ним не только очень настороженно, но и даже с раздражением и злобой. По ночам они собирались на улицах, как бы готовясь к нападению. Об этом известили Лжедмитрия, но он только посмеялся и приказал наказывать всех, кто сообщал ему о своих подозрениях.

Наконец в городе начались настоящие беспорядки после того, как один из поляков был обвинен в изнасиловании боярской дочери. Однако проведенное расследование показало, что преступления не было. Однако волнение продолжилось. Тогда в Кремле была усилена стража, а полякам велели бодрствовать всю ночь. Желая испугать горожан, они всю ночь стреляли. Утром же, попытавшись купить новые запасы пороха и свинца, они узнали, что торговцы отказываются их им продавать.

И. Масса отметил, что перед 17 мая в столице установилась странная тишина. «И тишина эта не была обукновенною; она должна была служить предостережением тем, кто по воле Божией не слушал, имея уши, не видел, имея очи, что погрязли в чувственных утехах, разврате и пьянстве и никого не уважали, почитая московитов хуже собак, и жили по своему глупому разумению». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 115.)

Хотя заговорщики планировали убить и Марину Мнишек, но им не удалось ее найти. Польские очевидцы ее спасения описали это так: «В это время царица (она еще была не убрана, и все в свите ее оставались простоволосыми, только что вскочили после сна и едва успели надеть юбки), услышав гвалт в крепости, выбежали, желая узнать, что происходит. Услышав дурные вести, что царя убили, стала она думать, что делать. Сошла она вниз и спряталась в подвале под сводами, но когда ей там не посоветовали остаться, снова возвратилась наверх. Когда она поднималась, ее столкнули с лестницы, не зная, кто это… Однако она добралась до избы и там оставалась среди женщин. Изменники тем временем послали в эти палаты… Ворвались в избу, где была царица с женщинами. Уже более не убивали женщин, только ударились в разбои, ринувшись в покои, в которых они спали. В это время подоспели старшие бояре, разогнали чернь и приставили стражу, чтобы на женщин уже не смели покушаться. Вещи все — и царицы, и женщин — спрятали в кладовые за печатями». (Дневник Марины Мнишек. С. 56.)

После убийства Лжедмитрия ситуация в стране резко обострилась. Во многих городах, особенно западных, жители были возмущены действиями заговорщиков. Они были освобождены самозванцем от налогов и полагали, что без суда и следствия никто не имел права свергать его с престола и убивать. Поэтому многие из них сразу же отказались подчиняться московскому правительству и с надеждой стали ждать вестей из Польши, где по слухам в доме у тещи укрылся «царь Дмитрий». На самом деле там поселился сторонник Лжедмитрия М. Молчанов, который бежал из Москвы во время боев москвичей с поляками, предварительно захватив с собой государственную печать. Он намеревался любым путем отомстить заговорщикам за убийство «своего любимого царя» и активно распространял слухи о его очередном спасении.

Не спокойно было и в Москве, поскольку уже 18 мая ударил сильный мороз, побивший все посевы на полях и в огородах. Некоторые сочли это дурным предзнаменованием — Бог наказывал людей за самоуправство и смерть, возможно, истинного сына Ивана Грозного.

В этой ситуации боярам стало ясно, что необходимо срочно избрать нового государя.

Ждать созыва избирательного Земского собора было некогда — ситуация в любой момент могла выйти из-под контроля не только из-за действий внутренних бунтовщиков, но из-за возмущения польского короля, который мог вступиться за своих подданных. Ведь некоторые из них были убиты, другие ограблены, третьи — взяты под стражу. В этой ситуации вооруженный конфликт был неизбежен, но воглавлять русские полки было некому.

Можно предположить, что многоопытный политик Василий Иванович Шуйский, главный заговорщик, все просчитал заранее. В любой другой ситуации у него не было бы шансов занять вакантный престол. Он был достаточно стар по меркам того времени — 54 года. Не имел детей и был вдовцом. Это означало, что он не мог основать новую династию, и в недалеком будущем перед русскими людьми вновь должна была встать проблема престолонаследия. Ее не могли решить даже два его младших брата, Дмитрий и Иван, у которых также не было детей.

Только в критической ситуации, которая сложилась после смерти Лжедмитрия, у В. И. Шуйского был шанс стать царем. Только он мог взять на себя ответственность за убийство «царя Дмитрия», доказать правомерность своих действий и попытаться возглавить страну. Оружием многоопытного интригана и политика стала сила слова. В этом отошении он пошел по стопам Б. Ф. Годунова, который доказал свои права на престол с помощью патриарха Иова тем, что в «Повести о честном житии царя Федора» представил себя его соправителем.

В. И. Шуйский решил представить себя пламенным борцом за православную веру с самозванцем и еретиком Гришкой Отрепьевым, пытавшимся ее искоренить. Наиболее обстоятельно эта версия была изложена в «Слове о Гришке Отрепьеве», составленном в спешном порядке сразу после свержения самозванца думным дворянином М. И. Татищевым. Назвать это произведение полностью авторским нельзя, поскольку при его написании было использовано множество всевозможных источников. Их для Татищева, видимо, подбирали опытные книжники. Главными являлись грамоты царя Бориса, разоблачавшие лжецаревича, разрядные записки, относящиеся к боям с самозванцем, «прелестные грамоты» Лжедмитрия и другие документальные источники. Первоначальный вариант, видимо, был достаточно краткий, но потом он был дополнен и расширен. Кем же был автор этого произведения?

Задача «Сказания о Гришке Отрепьеве», как уже отмечалось, состояла в том, чтобы доказать правомерность свержения и убийства Лжедмитрия и обосновать права на престол В. И. Шуйского. В этом отношении это произведение было похоже на «Повесть о честном житии царя Федора Ивановича», в которой доказывалась необходимость избрания на престол именно Б. Ф. Годунова как соправителя умершего царя.

«Сказание о Гришке» начинается, как и «Повесть», со смерти царя Ивана Грозного. Но в отличие от нее не прославляет Б. Ф. Годунова, а, напротив, представляет преступником, замыслившим извести царский род и знать. В данном случае, видимо, использовались грамоты Лжедмитрия, в которых содержалось много обвинений в адрес Годунова. Это и высылка царевича Дмитрия с родственниками в Углич (на самом деле он был отправлен туда по воле отца), и репрессии в адрес видных князей и бояр: И. Ф. Мстиславского, И. П. Шуйского, В. В. Шуйского, Д. И. Шуйского, Ал. И. Шуйского, И. И. Шуйского и Анд. И. Шуйского. При этом в «Сказании» нет пояснений, за что были наказаны все эти знатные люди. Из других источников выясняется, что в 1587 г. князья Шуйские вместе с митрополитом Дионисием потребовали, чтобы царь Федор Иванович развелся с «неплодной» женой Ириной Годуновой. Однако вмешательство подданных в его семейные дела так возмутило государя, что он повелел всех их наказать. В данном случае Б. Ф. Годунов не имел никакого отношения к репрессиям. Но автора «Сказания» истина не интересовала. Ему было необходимо представить Шуйских жертвами произвола властолюбца Бориса и всячески его очернить. Поэтому он подробно описал, какому наказанию были подвергнуты князья. И. П. Шуйский — главный инициатор выступления против царицы — был отправлен на Белоозеро и там удушен угарным газом. Андрей Иванович якобы был убит в Буй-городе в темнице в 1589 г. Однако по Разрядным книгам этот князь значился живым и в 1600 г., и в 1609 г. Возможно, создатель «Сказания» спутал его с Александром Ивановичем Шуйским, о котором нет сведений в разрядах.

В «Сказании о Гришке» указано, что репрессиям подверглись и остальные Шуйские, в первую очередь Василий Иванович, но в документальных источниках сообщалось лишь о его ссылке в родовое имение вместе с младшими братьями.

Поэтому опять же напрашивается вывод о том, что М. И. Татищев умышленно «сгустил краски», чтобы представить претендента на престол В. И. Шуйского мучеником и страдальцем. Можно вспомнить, что именно этот прием использовал Лжедмитрий в «прелестных грамотах», чтобы вызвать к себе сочувствие русских людей. К тому же очернение Б. Ф. Годунова должно было уверить всех, что оставшиеся в живых его родственники никаких прав на царский престол не имеют.

Хотя из «Угличского следственного дела», составленного при участии В. И. Шуйского, было хорошо известно, что Б. Ф. Годунов не имел никакого отношения к смерти царевича Дмитрия, в «Сказании» он прямо обвинен в том, что отправил в Углич наемных убийц: дьяка Битяговского с родственниками: сыном Даниилом и племянником Никитой. В данном случае Осип Волохов не упомянут, поскольку, видимо, была жива его мать Василиса, которую могла возмутить ложь.

В «Сказании» Б. Ф. Годунов не только был представлен цареубийцей, но и узурпатором, захватившим престол хитростью и даже «свирепством». Никаких сведений об избирательном Земском соборе и многодневных шествиях в Новодевичий монастырь для умоления Бориса сесть на престол в этом произведении нет. Опущены и все подробности царствования Годунова.

Следующий эпизод в тексте «Сказания» касается появления самозванца, который прямо назван беглым монахом Гришкой Отрепьевым. При этом неоднократно подчеркнуто, что польский король Сигизмунд принял его с распростертыми объятиями, оказал всяческую поддержку, как и Римский Папа. За это самозванец пообещал им ввести в Русском государстве католичество.

Характерно, что М. И. Татищев постоянно называл Лжедмитрия еретиком, изучавшим в Польше по указанию Папы не только католичество, но и лютеранство, кальвинизм и астрологию. Но, с точки зрения католиков, лютеранство и кальвинизм тоже были ересями, поэтому постигать суть этих верований по совету главы католической церкви самозванец никак не мог. Несомненно, что и в данном случае автор использовал прием нагнетания обвинений в адрес того, кого хотел очернить.

По документальным источникам известно, что король Сигизмунд, связанный мирным договором с Русским государством, официально не оказывал помощь Лжедмитрию. В «Сказании» же по этому поводу написано следующее: «Король же польский и литовский преступает крестное целование и мирное поставление с Российским государством и дает ему многие люди, и желныряк, и литвы, и ляхов, и угрян, и наряд городовой». (РИБ. Т. 13. Стб. 723.)

Пока М. И. Татищев сочинял «Сказание» с опытными книжниками и дьяками, В. И. Шуйский продолжал активно действовать. По его инициативе 18 мая Боярская дума собралась в полном составе для решения вопроса о власти. На повестке дня стоял один вопрос: кому править до избрания нового царя? Раньше существовала традиция, по которой царя мог заменять патриарх. Но Игнатий как ставленник самозванца был свергнут вместе с ним и отправлен в заточение в Чудов монастырь. Поэтому большинство бояр пришли к мысли о том, что уже на следующий день на импровизированном Земском соборе следует решить вопрос о кандидатуре нового нареченного царя. Его следовало выбрать из числа самых знатных князей, и наиболее подходящим для многих представлялся князь Ф. И. Мстиславский, состоявший в родстве с прежними московскими государями. Но тот, отличаясь редкой щепитильностью и порядочностью, решительно отказался от предложенной чести. Тогда выбор пал на главного заговорщика В. И. Шуйского. Правда, ему было очень трудно доказать свои права на престол. Он не состоял в родстве с великими князьями Московскими, поскольку принадлежал к суздальско-нижегородской ветви Рюриковичей. К тому же был стар, по меркам того времени, и не имел сыновей-наследников. Поэтому было сомнительно, что он сможет основать новую царскую династию.

Однако сам претендент решительно рвался к власти, и это повлияло на мнение бояр. Ради царской короны Шуйский был готов даже подписать Ограничительную запись в пользу Боярской думы. К тому же он обещал не наказывать всех мнимых родственников и сторонников Лжедмитрия и даже соглашался сохранить за ними все прежние пожалования. Последнее обстоятельство, видимо, стало решающим. Бояре согласились с тем, что 19 мая на Соборной площади будут собраны все находящиеся в столице представители власти, члены двора, духовенство и рядовые москвичи. Это сборище должно было представлять собой Земский собор, полномочный избрать нового государя.

Сторонники В. И. Шуйского тут же отправились «в народ» и начали активно агитировать горожан проголосовать за их ставленника. Еще не успевшие протрезветь после погромов и пьянства москвичи были готовы поддержать любого, кто не стал бы их наказывать за расправу над поляками и грабежи. Поэтому когда 19 мая бояре спросили собравшихся на площади людей, кого следует избрать новым царем, тут же раздались крики: «Князь Василий Шуйский! Он самый достойный! Он избавил страну от злого еретика и защитил православную веру!»

Так, без каких-либо сложных формальностей В. И. Шуйский был наречен царем. Воодушевленные москвичи с радостными криками подхватили князя и на руках внесли в царские покои. Сам он не стал ждать, как когда-то Б. Ф. Годунов, других доказательств готовности подданных ему служить и тут же надел царскую корону. После этого во все концы страны полетели грамоты, извещающие об его избрании на престол. В них писалось следующее: «Божиею милостию мы, великий государь, царь и великий князь Василий Иванович всея Руси, щедротами и человеколюбием славимого Бога и за молением всего Освященного собора, по челобитию и прошению всего православного христианства учинились на отчине праводителей наших, на Российском государстве царем и великим князем. Государство это даровал Бог прародителю нашему Рюрику, бывшему от римского кесаря, и потом, в продолжение многих лет, до самого прародителя нашего великого князя Александра Ярославича Невского, на сем Российском государстве были прародители мои, а потом удалились на суздальский удел, не отнятием или неволею, но по родству, как обыкли большие братья на больших местах садиться. И ныне мы, великий государь, будучи на престоле Российского царства, хотим того, чтобы православное христианство было нашим доброопасным правительством в тишине». (СГДД. Ч. 2. № 89.)

В конце мая 1606 г. стало известно, что северские города отказываются подчиняться царю Василию Ивановичу и готовы поднять против него восстание. Это заставило взяться за перо и бояр, и Марфу Нагую. Они должны были объяснить русским людям, почему свергнут и убит «царь Дмитрий», которого совсем недавно царица Марфа публично называла своим сыном и которого бояре сами посадили на царский престол.

В боярской грамоте писалось так: «Мы узнали про то подлинно, что он прямой вор Гришка Отрепьев, да и мать царевича Димитрия, царица инока Марфа, и брат ее Михайло Нагой с братиею всем людям Московского государства подлинно сказывали, что сын ее, царевич Димитрий, умер подлинно и погребен в Угличе, а то вор называется царевичем Димитрием ложно; а как его поймали, то он и сам сказал, что он Гришка Отрепьев и на государстве учинился бесовскою помощию, и людей всех прельстил чернокнижеством; и тот Гришка, за свое злодейственное дело, принял от Бога возмездие, скончал свой живот злою смертию. И после того, прося у Бога милости, митрополиты, архиепископы, епископы и весь Освященный собор, также и мы, бояре, окольничие, дворяне, дети боярские и всякие люди Московского государства, избрали всем Московским государством, кому Бог изволит быть на Московском государстве государем; и всесильный, в Троице славимый Бог наш на нас и на вас милость свою показал, объявил государя на Московское государство, великого государя царя и великого князя Василия Ивановича всеа Руси самодержца, государя благочестивого, по Божией церкви и по православной христианской вере поборателя, от корени великих государей российских, от великого государя князя Александра Ярославича Невского; многое смертное изгнание за православную веру с братиею своею во многие лета он претерпел и больше всех от того вора, богоотступника и еретика смертью пострадал». (СГДД. Ч. 2. № 142.)

Вполне вероятно, что после гибели И. А. Шуйского царь потребовал, чтобы его сыновья прибыли на службу. Поэтому в апреле 1574 г. Василий оказался в царском войске. Ему была поручена роль оруженосца — нести вместе с помощниками царский лук и колчан со стрелами. В 1576 г. рындой царевича Ивана стал его следующий по возрасту брат — Андрей. В 1577 г. оба Шуйских получили настоящее боевое крещение во время похода царя на Ливонию. Он был очень успешным, поскольку удалось взять приступом 24 городка по Западной Двине.

Но затем продвижение по службе В. И. Шуйского замедлилось. Стареющий царь лишь составлял росписи полков, но их уже не водил. В сентябре 1580 г. князь Василий принял участие в последней свадьбе Ивана Грозного с Марией Нагой. Ему была поручена роль дружки жениха. В это время Б. Ф. Годунов исполнял должность дружки невесты, т. е. был ниже его по рангу. Жена В. И. Шуйского, дочь князя М. А. Репнина, была первой свахой. Присутствовали на этой свадьбе и другие Шуйские. Андрей был «стольником жениха с платьем», Дмитрию и Александру следовало мыться с царем в бане. Все это говорит о близком отношении князей к Ивану Грозному, поскольку свадьба с шестой невестой (по церковным правилам их полагалось иметь только три) считалась уже чисто семейным событием.

По данным некоторых Разрядных книг известно, что в 1581 г. В. И. Шуйский получил боярский чин и был назначен первым воеводой Большого полка, стоявшего на Оке и исполнявшего пограничные функции. В это время его брат Андрей стал воеводой Передового полка, находившегося в Калуге. В общей иерархии знати молодые братья Шуйские заняли следующие места после князей Мстиславских, состоявших с царем в родстве.

Князьям удалось сохранить достаточно высокое положение и при Федоре Ивановиче, возглавившем страну в марте 1584 г. Василий Иванович стал главой московского Судного приказа, его брат Андрей в 1585 г. получил боярство, Дмитрий — должность кравчего, Иван стал оруженосцем «у большого саадака», Александр — московским дворянином. Но в 1585 г. царь Федор решил наградить их старших родственников — доблестных защитников Пскова от войск польского короля Стефана Батория. Боярин В. Ф. Скопин-Шуйский был приближен ко двору и получил в кормление г. Каргополь, И. П. Шуйский получил боярство и часть Пскова в кормление.

В. И. Шуйский в это время был отправлен на почетное воеводство в Смоленск. Там он пробыл до 1587 г.

Росписи официальных мероприятий в первые годы царствования Федора Ивановича показывают, что князья Шуйские всячески пытались оттеснить Годуновых от трона. Но это им не всегда удавалось. Поэтому в 1587 г. они организовали выступление против царицы Ирины Годуновой и потребовали, чтобы царь с ней развелся «из-за неплодия». Руководителями этой акции являлись: И. П. Шуйский, Ал. И. Шуйский, митрополит Дионисий, крутицкий архиепископ Варлаам и несколько московских купцов.

Однако царя Федора Ивановича очень возмутило вмешательство в его семейные дела. Все противники царицы были сурово наказаны. Вместе с ними пострадали и их родственники, в том числе и В. И. Шуйский. На несколько лет вместе с братьями, Дмитрием и Иваном, он был отправлен в Галич под надзор приставов.

Позднее стремящийся к власти В. И. Шуйский представил эту кратковременную ссылку результатом злобных происков Б. Ф. Годунова. Себя же назвал невинной жертвой властолюбца.

В 1589 г. после смерти Ивана Петровича и Александра Ивановича все Шуйские вновь были возвращены ко двору. В мае 1591 г. Василию Ивановичу была поручена важная миссия — возглавить следственную комиссию, которой поручили расследовать причины гибели в Угличе царевича Дмитрия. С этим заданием князь Василий справился быстро и хорошо. Было допрошено более 150 человек и установлено, что царевич зарезался сам во время приступа эпилепсии. Результаты расследования были объявлены на заседании Боярской думы уже 2 июня и стали широко известны. Но потом сам Шуйский предпочел их пересмотреть в угоду политической конъюнктуре.

В конце 1591 г. В. И. Шуйский был отправлен первым воеводой Новгорода Великого. В условиях обострения отношений со Швецией после похода царя Федора на Нарву это было очень важное задание. Вернуться в Москву князь смог только после подписания Тявзинского мирного договора в 1595 г. С этого времени его опять стали приглашать на официальные приемы и торжества в царском дворце. Разрядные росписи показывают, что он вновь второй после Ф. И. Мстиславского. Годуновы занимали положение ниже него.

После прихода к власти Б. Ф. Годунова в 1598 г. Шуйские сохранили свое высокое положение при дворе. Причина была, видимо, не только в их знатности, но и в том, что Дмитрий Иванович был женат на сестре царицы Марии Григорьевны, урожденной Скуратовой-Бельской. Правда, в 1600 г. Василия Ивановича вновь отправляют на почетное воеводство в Новгород Великий. Его место в полках занимает князь М. П. Катырев-Ростовский, особо любимый царем Борисом.

Но в Новгороде В. И. Шуйский пробыл недолго. Очень скоро он понадобился Б. Ф. Годунову для разоблачения самозванца, который выдавал себя в Польше за спасшегося царевича Дмитрия Ивановича. По заданию царя князь часто публично выступал на московских площадях с речами о том, что настоящий сын Ивана Грозного давно погиб в Угличе и похоронен в местном соборе.

В январе 1605 г. Василию Ивановичу пришлось оказать еще более ощутимую услугу Годунову. В битве при Добрыничах он полностью разгромил войско самозванца и заставил того бежать в Путивль. Правда, преследовать Лжедмитрия князь почему-то не стал. Какими соображениями он руководствовался, неизвестно.

После смерти царя Бориса 13 апреля В. И. Шуйский был вызван в Москву. Там он должен был принять участие в венчании на царство Федора Борисовича. Но церемония не состоялась, поскольку находившееся под Кромами царское войско присягнуло Лжедмитрию. После этого москвичи подняли восстание против Годуновых и свергли их с престола.

В этой акции Шуйский не принимал участия, но и ничего не сделал для спасения наследника царя Бориса. Он не поехал на поклон к самозванцу в Тулу, поскольку хорошо знал истину. В этой «мутной ситуации» князь решил поймать «свою рыбку» — организовать заговор против лжецаревича и свергнуть его. Но первая попытка оказалась неудачной. После нее князь чуть было не лишился головы. Смертельная опасность не остановила храброго князя. Он просто решил действовать осмотрительнее и осторожнее. В итоге 17 мая его ждал полный успех — ненавистный самозванец погиб. Путь к престолу был открыт, следовало лишь доказать права на него. (Морозова Л. Е. Василий Иванович Шуйский // ВИ. М., 2000. № 10. С. 72–79.)

«Божиею милостию мы великий государь царь и великий князь Василей Иванович всеа Руси, щедротами и человеколюбием славимаго Бога, и за молением всего Освященного собора, и по челобитию и прошению всего православного христианства, учинилися есмя на отчине прародителей наших, на Российском государстве царем и великим князем, его же дарова Бог прародителю нашему Рюрику, иже от Римского кесаря, и потом многие леты и до прародителя нашего великого князя Александра Ярославича Невского на сем Росииском государстве быша прародители мои… И ныне мы, великий государь, будучи на престоле Российскаго государства, хотим того, чтобы православное христианство было нашим царьским добропастным правительством и в тишине, и в покои, и во благоденствии. И повеле есмя яз, царь и великий князь Василей Иванович всеа Руси, целовати крест на том, что мне, великому государю, всякого человека, не осудя истинным судом з боляры своими, смерти не предати, и вотчин, и дворов, и животов у братии их, и у жен, и у детей не отъимати, будут которые с ними в мысли не были; также и у гостей, и у торговых людей, и у черных людей, хотя которой по суду и по сыску дойдет и до смертные вины, и после их у жен их и у детей дворов и лавок, и животов не отъимати, будут с ними они в той вине неповинны; да и доводов ложных мне, великому государю, не слушати, а сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи, чтобы в том православное християнство без вины не гибло; а кто на кого солжет, и, сыскав, того казнити, смотря по вине его: что было возвел неподелно, тем сам и осудится. На том на всем, что в сей записи написано, и яз, царь и великий князь Василей Иванович всеа Руси, целую крест всем православным христианам, что мне, жалуя, судити истинным праведным судом, и без вины ни на кого опалы своея не класти, и недругом никому никого в неправде не подавати, и от всякого насильства оберегати». (РИБ. Т. 13. Стб. 71–72.)

Естественно, что москвичи все выслушали с большим вниманием. Они были за нового царя, поскольку сами участвовали в его избрании. Но в других городах, Путивле, Ельце, Кромах и Рыльске, посланцев В. И. Шуйского убили, а привезенные ими грамоты сожгли. Жители верили, что «царь Дмитрий» жив, и продолжали сохранять верность данной ему присяге.

В это время по указанию Шуйского было написано еще одно произведение, названное «Повесть како отмсти», которое должно было обосновать его права на престол. В нем прямо писалось, что Иван Грозный перед смертью назначил И. П. Шуйского главным воспитателем двух своих сыновей, Федора и Дмитрия, «дабы их государей наших воспитали со всяцем тщанием и их царского здравия остерегали». Однако если двухлетнему Дмитрию действительно требовался воспитатель, то двадцатисемилетнему женатому Федору он, конечно, был абсолютно не нужен.

Автор «Повести», несомненно, понимал, что близкие к царскому двору люди сразу бы разоблачили его ложь, поэтому его произведение, видимо, предназначалось для простых людей.

В «Повести» нет явного нагнетания обвинений в адрес Б. Ф. Годунова. Он не обвинен в высылке Дмитрия в Углич и в репрессиях в адрес Нагих, как в «Сказании о Гришке». Но конфликт Годунова с Шуйскими описан более обстоятельно. Борис якобы оболгал князей в глазах царя Федора и добился их высылки из столицы. В итоге, по версии автора «Повести», Шуйские стали невинными страдальцами от происков злодея Бориса, но простые люди всегда были за них. (Можно вспомнить, что на самом деле Шуйские были наказаны царем Федором за выступление против царицы Ирины.)

Новым моментом в «Повести» является то, что Б. Ф. Годунов обвинен в ней не только в убийстве царевича Дмитрия, но и в смерти царя Федора. Это должно было убедить читателей в том, что приход Бориса к власти был совершенно незаконным. Иначе, чем в «Сказании», в ней объяснены причины появления самозванца: «Бог попусти на него (Бориса. — Л. М.) такого же врага и законопреступника… сынишка боярского Юшку Яковлева сына Отрепьева». Получалось, что Лжедмитрий был послан Богом для наказания Годунова за все преступления. Поэтому-то жители городов сдавались ему без боя.

В «Повести» достаточно подробно описана история превращения Григория Отрепьева в царевича Дмитрия. Некоторые ее детали не совпадают с теми, что сообщены в «Сказании о Гришке». Так, отличаются имена его спутников, нет данных о преследовании его за еретичество — монахи спокойно, без всяких препятствий выехали из Москвы в сторону Литвы и т. д. В «Повести», как и в «Сказании», нет никаких легенд о том, при каких обстоятельствах Гришка назвался Дмитрием. Указано лишь, что большую помощь ему оказали Римский Папа, польский король и запорожские и донские казаки. Нет в этом произведении и описания битв царских войск с самозванцем, лишь подчеркнуто, что большую роль в его успехе сыграли «прелестные грамоты», убедившие русских людей в его истинности.

Версия «Повести» о том, что Лжедмитрий был орудием мщения Б. Ф. Годунову за всевозможные преступления, полностью оправдывала тех, кто предал царевича Федора, кто посадил самозванца на престол и служил ему. Ведь Божией воле противиться невозможно.

Вторая задача этого произведения состояла в том, чтобы доказать обоснованность восшествия на царский престол В. И. Шуйского. Поэтому он представлен не только «первострадальцем», но и «Божьим избранником», которому была открыта истина о самозванце. В итоге свержение лжецаря также произошло по воле Бога, не допустившего гибели своих чад от «злохитренных поганцев», под которыми подразумевались поляки.

В «Повести» нет описания действий заговорщиков и лишь отмечено о самозванце: «О люте! Яко родихся, святым крещением просветихся и нарекохся быти сын дневи, а ныне изволихся сам быти сын погибели!»

В «Повести» неоднократно подчеркивалось, что воцарение В. И. Шуйского произошло по «Божьему промыслу и всех святых пособствием». Поэтому он был избран по воле всех православных христиан, «всею русскою областию», хотя на самом деле это не соответствовало действительности. Он якобы был «благородных царских кровей», хотя никакого родства с прежней царской династией у него не было. Заканчивалось это произведение похвалой царю Василию, «истинному заступнику и пастырю словесным овцам своим». Автор уверен, что впереди всеобщий мир и благоденствие: «Благодать же и мир да будут со духом вашим, братие, ныне и присно и во веки веков». (Буганов В. И., Корецкий В. И., Станславский А. Л. «Повесть како отмсти» — памятник публицистики Смутного времени // ТОДРЛ. Л., 1974. Т. 28. С. 241–254.)

Находясь в Казани, Гермоген никак не мог повлиять на события, происходившие в Москве в первой половине 1605 г. Но воцарение Лжедмитрия вряд ли его обрадовало, поскольку тот свел с престола всеми уважаемого патриарха Иова. В сентябре 1605 г. его вызвали на церковный собор, который должен был решить вопрос о женитьбе «Дмитрия» на католичке Марине Мнишек. Раньше существовало правило, по которому православные монархи могли брать в жены только девушек одной с ним веры. Лжедмитрий же настаивал на том, что его невеста останется католичкой. По этому вопросу каждый из иерархов должен был высказать свое мнение.

Патриарх Игнатий заявил, что перед свадьбой для Марины будет достаточным принять причастие по православному обряду Гермоген же прямо сказал следующее: «Не подобает царю православному принимать жену некрещеную и строить для нее римские костелы. Царю это делать нельзя!» Мнение казанского митрополита поддержали и некоторые другие представители духовенства: коломенский епископ Иосиф, ряд кремлевских протопопов.

Когда об инциденте на церковном соборе рассказали Лжедмитрию, он очень возмутился и повелел тут же отправить Гермогена в Казань без права приезда в Москву Он боялся, что несговорчивый пастырь может найти много сторонников среди православного духовенства.

Вот такого смелого борца за чистоту православия царь Василий выбрал в качестве своего главного помощника. Следует отметить, что Гермоген полностью оправдал надежды Шуйского и постоянно подпирал его шатающийся трон. (Морозова Л. Е. История России в лицах. Первая половина XVII в. М., 200. С. 60–65.)

Очень скоро стало ясно, что ни царские, ни боярские и ни даже патриаршие грамоты не воздействуют на умы людей, живущих в отдаленных городах. В северских городах и в Нижнем Поволжье уже летом 1606 г. вспыхнуло восстание. Центром новой смуты стал Путивль. Местный воевода князь Г. П. Шаховской поддержал авантюру Михалки Молчанова, выдававшего себя за спасшегося «царя Дмитрия», и стал повсюду рассылать грамоты с призывом начать борьбу с узурпатором В. И. Шуйским. Эти грамоты для большей убедительности скрепляли украденной государственной печатью.

Второй организатор новой самозванческой авантюры также принадлежал к числу малознатного дворянства и не имел высоких чинов.

Царь Василий, обеспокоенный размахом восстания в северских городах, решил навести порядок с помощью войск. Под Кромы двинулись полки под началом князя Ю. Н. Трубецкого, под Елец отправился брат царицы Марфы Михаил Нагой — сначала для увещевания, но когда это не помогло, ему на помощь с войском прибыл князь И. М. Воротынский. В итоге оба полководца потерпели поражение в первых же боях с «крамольниками» и с позором отступили.

Отказались «целовать крест» царю Василию и жители Астрахани. Воевода окольничий князь И. Д. Хворостинин заявил, что он остается верен «царю Дмитрию», который, по его мнению, вновь спасся и находится в Польше. Отправленный против астраханцев боярин Ф. И. Шереметев был вынужден с войском зазимовать на острове Балчике посредине Волги. Там ему пришлось оставаться больше года, поскольку свои порядки в поволжских городах начал наводить «царевич Петруша».

Появление этого еще одного самозванца весьма знаменательно. Его выдвинули из своей среды терские и нижневолжские казаки, которые хотели нажиться и получить различные льготы так же, как это сделали запорожские и донские казаки с помощью Лжедмитрия. Весной 1606 г. на казачьих сходах начался подбор кандидатов на роль «царевича». Сначала решили выбрать молодого и красивого казака Митьку, сына астраханского стрельца. Но потом оказалось, что он никогда не был в Москве, не видал ни одного представителя царской семьи и не знает, как те себя ведут. Кроме того, его могли опознать жители Астрахани.

Поэтому более подходящим показался Илейка Иванов, которому было 16 лет, и он тоже обладал красивой наружностью: был высок ростом и статен. Казаки считали, что простые люди должны были видеть в претенденте на роль царевича «царскую породу».

Илейка считался незаконнорожденным сыном посадского человека из Мурома Ивана Коровина. (По другой версии его отцом был торговый человек Тихон Юрьев.) С детских лет ему пришлось самому добывать средства для существования. Он нанимался в услужение к различным купцам и плавал с ними от Астрахани до Москвы. Повзрослев, он поступил на службу к терскому воеводе С. Кузьмину и часто участвовал в боях с горцами. Когда Кузьмин погиб, Илья был вынужден перейти к боярскому сыну Григорию Елагину. Тот отличался крутым нравом и часто избивал юношу. В итоге молодой холоп бежал в Астрахань, где примкнул к местным служилым казакам.

Инициатором новой самозванческой авантюры стал атаман Федор Бодырин. На казачьем сходе он не только предложил выдвинуть своего «царевича», но и направиться с ним в Москву для получения своей доли славы и денег. Пока же были составлены тексты грамот в столицу к Лжедмитрию, воеводам различных городов и рядовым казакам. Лжецаря извещали о том, что к нему в гости едет «племянник», городовым воеводам приказывали открывать крепости перед царским сыном и снабжать его всем необходимым, казаков приглашали влиться в войско «подлинного царевича Петра», сына царя Федора Ивановича и Ирины Годуновой, которого бояре заменили дочерью Феодосией.

Призывы Петруши привели к тому что под его знамена встали терские и яицкие (с р. Урал) казаки, беглые боевые холопы князей В. К. Черкасского и Н. Р. Трубецкого, чьи вотчины находились в низовьях Волги и Дона. Когда войско стало достаточно большим, казаки на стругах отправились вверх по Волге. В конце апреля они оказались около Астрахани. Но взять хорошо укрепленный город они не смогли. Следующим был небольшой Царицын. Он был захвачен и разграблен. Под Самару к Петруше прибыл гонец от Лжедмитрия с приглашением прибыть в Москву. Возможно, лжецарь хотел использовать мнимого племянника для похода на Азов, а может быть, планировал его арестовать. Но встреча двух самозванцев не состоялась, поскольку Лжедмитрий был убит. Тогда Петруша со своим войском решил остаться на Волге и заняться грабежом торговых караванов. Осенью к нему пришла весть о новом «чудесном спасении царя Дмитрия». Казаки выяснили, что в Путивле собирается войско для похода на Москву. Но они не успели примкнуть к Болотникову.

Однако один из организаторов новой самозванческой авантюры путивльский воевода князь Г. П. Шаховской решил пригласить Петрушу к себе в качестве «законного претендента» на царский престол, пока не будет найден подходящий кандидат на роль Дмитрия.

В итоге поздней осенью 1606 г. Петруша со своим окружением оказался в Путивле. Там вокруг него был сформирован царский двор, образована Боярская дума и были созданы некоторые приказы. В его окружение вошли даже некоторые князья и бояре, не желавшие служить В. И. Шуйскому: A. A. Телятевский, В. В. Мосальский-Рубец, его сын Иван и др. Северские города платили налоги в его пользу и присылали продовольствие и боеприпасы. (Морозова Л. Е. Смута: ее герои, участники, жертвы. С. 198–202.)

Вскоре на западе Русского государства образовалось два повстанческих центра: Кромы и Елец. Против бунтовщиков в Кромах царь Василий отправил всего один полк под командованием князя Ю. Н. Трубецкого и боярина князя Б. М. Лыкова. К Ельцу были посланы три полка: Большой — под комадованием боярина князя И. М. Воротынского, Передовой — под командованием окольничего М. Б. Шеина и Сторожевой — во главе с боярином Г. Ф. Нагим. Вскоре на помощь к ним прибыли полки под началом князей В. К. Черкасского и М. Ф. Кашина. Однако, простояв все лето под бунтующими городами, царские воеводы не смогли добиться успеха.

Осенью к Кромам подошло войско под командованием И. И. Болотникова. Начались ожесточенные бои, в ходе которых Ю. Н. Трубецкой и Б. М. Лыков были разбиты и отступили к Москве.

О ситуации под Ельцом наглядно повествует Вельский летописец: «А под Ельцом тое же осени государевы воеводы и бояре и все ратные люди запасы столовыми вельми оскудели и купили чети сухарей по девяти рублей и большы. И от тое скудости многие размышления стали. И послыша то, что государевы воеводы ис-под Кром пошли, а вор Ивашко Болотников, со многими северскими людьми и з донскими казаки собрався, пришел в Кромы, и все северские и полевые и зарецкие городы от царя Василья Ивановичя всеа Руси отложилися. И бояре и воеводы и все ратные люди ис-под Ельца и ис-под Кром все пришли к Москве к царю Василью Ивановичю всеа Руси. И с Москвы разъехалися по домам для великой скудости». (Корецкий В. И. Новое о крестьянском закрепощении и восстании И. И. Болотникова // ВИ.)

Уже 28 октября сборное войско подошло к Коломенскому. Там И. И. Болотников организовал свою ставку. Казачьи станицы расположились в селе Заборье в 7 верстах от города. После этого началась пятинедельная осада Москвы. Вместе с другими военачальниками Иван Исаевич готовился к длительным боям, поскольку понимал, что полностью окружить большой город не сможет.

Неожиданная неудача ждала восставших у Симонова монастыря. Его защищали присланные царем стрельцы. Помощь им оказывали монахи. Поэтому взять обитель не удалось, несмотря на многочисленные приступы.

С подходом болотниковцев положение царя В. И. Шуйского стало критическим, поскольку в Москве было мало войск. Многие воеводы были отпущены в свои имения за продовольствием. К тому же простые горожане волновались. Они не могли понять, чьи войска подошли к столице и почему собираются ее штурмовать. Поэтому прежде таившиеся сторонники Лжедмитрия стали открыто говорить о том, что «царь Дмитрий» снова спасся и пришел за своей короной. В качестве доказательства своей правоты они приводили следующие аргументы:

1. «Тот, кто три дня лежал нагой на площади и кого принимали за Димитрия, до того был покрыт пылью и ранами и так растерзан, что его невозможно было узнать.

2. Тот, кого умертвили вместо Димитрия, имел длинные волосы, тогда как царь незадолго до того велел их срезать.

3. У того, кто лежал убитым на позорение перед всем светом, не было бородавки у носа, которую имел Димитрий, а также знака на левой груди.

4. Пальцы на ногах убиенного были весьма нечисты и ногти слишком длинны, более схожи с пальцами мужика, нежели царя.

5. Когда его убивали или умерщвляли, он кричал, что он не Димитрий, и говорили, что то был ткач-камчатник, вывезенный царицею Сандомирскою из Польши, и он был весьма схож с царем.

6. У них было много причин сжечь труп, чтобы его более не видели». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 132.)

Вскоре примеру П. П. Ляпунова последовал и веневский воевода Истома Пашков. Во время одного из сражений он перешел на сторону отрядов царя Василия. Это существенно подорвало силы восставших. Окончательного перевеса Шуйскому удалось достичь тогда, когда к нему на помощь пришли городовые дружины из Смоленска под руководством Г. Полтева и из Твери. В этих городах жители не поверили в воскрешение «царя Дмитрия» и встали на сторону нового государя. По дороге к столице смоляне очистили «от воров» Дорогобуж, Вязьму и Можайск, отрезая для Болотникова путь отступления на запад.

В итоге в Москве собралось достаточно большое войско, способное дать отпор болотниковцам. Решающее сражение состоялось 1 декабря 1606 г. в районе деревни Котлы. Руководимое М. В. Скопиным-Шуйским царское войско нанесло восставшим такой удар, что они были вынуждены в спешном порядке отступить к Калуге. Часть казаков оказалась окруженной в Заборье. После непродолжительного сопротивления они сдались.

Так была снята осада столицы.

Царь Василий не стал успокаиваться на достигнутых успехах. Он решил окончательно расправиться с крамольниками. Поэтому под Серпухов он отправил отряд под началом своего младшего брата И. И. Шуйского, под Арзамас поехал князь боярин И. М. Воротынский, под Михайлов — князь И. А. Хованский, под Калугу — князь H. A. Хованский, под Венев — князь A. B. Хилков, под Козельск — A. B. Измайлов. Вскоре Арзамас, Михайлов и Козельск были освобождены. Однако около Калуги продолжало оставаться опасное положение. В ней находился сам Болотников с войском, численность которого превышала 10 000 человек. Большая их часть была вооружена пищалями и пушками. Поэтому было решено послать под этот город более сильное войско.

В Вельском летописце поход на Калугу описан следующим образом.

«Тое же зимы в Филиппов пост (с 17 декабря) царь Василей Иванович, всеа Руси, послал от себя с Москвы под Калугу бояр своих и воевод: в Большом полку брата своего Ивана Ивановича Шуйского да Ивана Микитича Романова, а в Передовом полку князя Ивана Васильевича Голицына да князя Ивана Даниловича Мезецкого, а в Сторожевом полку Василия Петровича Морозова. И государевы бояре и воеводы, князь Иван Иван Шуйский с товарищи, пришедши под Калугу со многими с ратными, с конными и с пешими людьми и з большим нарядом (артиллерией. — Л. М.), и на выласке колуских многих воров побили и посады пожгли, и Калугу осадили. А вор Ивашко Болотников с казаками и с северскими людьми заперлися и сели в Калуге в осаде». (Бельский летописец. Указ. изд. С. 149.)

Для успеха нового предприятия Болотников отправил к Серебряным Прудам небольшой отряд казаков, и те быстро взяли этот небольшой населенный пункт. Об этом тут же стало известно в Москве. Царь Василий понял замысел восставших и повелел воеводам Алатыря Г. Пушкину и С. Одадурову со своими отрядами идти к Серебряным Прудам. Туда же выступили князь A. B. Хилков с Б. М. Глебовым. Под их началом были городовые дружины из Каширы, Тулы, Ярославля и Углича.

Первый же бой под Серебряными Прудами принес царским воеводам успех. Болотниковцы были разбиты и сдались. Через несколько дней были разбиты и пришедшие к ним на помощь «воровские люди» под командованием князя И. В. Мосальского и И. Старовского. Потерпевшие поражение «воровские» воеводы были взяты в плен и отправлены в Москву.

Однако царским воеводам не удалось закрепить свой успех. Они двинулись к Дедилову, но там наткнулись на большой отряд болотниковцев и были разбиты. При отходе С. Одадуров был убит, многие ратные люди потонули в реке Кате. Оставшиеся в живых воины укрылись за стенами Каширы. Туда вскоре прибыл из Москвы со свежими силами боярин князь A. B. Голицын и занялся обороной города и формированием новых полков для отражения атак болотниковцев.

В это время царь Василий готовился к широкомасштабному походу против бунтовщиков. Перед ним он вновь организовал публичную акцию по сплочению москвичей вокруг его трона. В феврале из Старицы был привезен слепой патриарх Иов. Вместе с новым патриархом Гермогеном он составил Разрешительную грамоту, в которой не только были описаны преступления Лжедмитрия, но и содержались обвинения в адрес москвичей, которые поддержали самозванца, расправились с Годуновым, свергли Иова и посадили обманщика на царский престол. Характерно, что в этой грамоте Б. Ф. Годунов уже не обвинялся в смерти царевича Дмитрия. По новой версии тот принял заклание от рук изменников своих. Царь же Василий назывался «воистину святым и праведным царем», сокрушившим Лжедмитрия по «промыслу Божию».

Эта грамота была размножена писцами, и 19 февраля 1607 г. разослана по посадским сотням. На следующий день в Успенском соборе была осуществлена сама акция по прощению Иовом москвичей за поддержку самозванца. Во время нее выборные представители посада на коленях с «великим воплем и плачем» просили у Иова прощения за свою жестокость по отношению к нему и за то, что забыли крестное целование царевичу Федору Борисовичу и предали его. Они многократно повторяли: «Во всем виноваты, честной отец, прости, прости нас, грешных». Слепой патриарх милостиво прощал всем их прегрешения.

По замыслу царя Василия, эта акция должна была остановить горожан от предательства уже его самого. Однако время «великих измен» только начиналось, и до его апогея было еще очень далеко.

В. И. Шуйский решил привлечь на свою сторону не только горожан, но и самую большую и надежную часть служилых людей — дворянство. В марте 1607 г. он принял Соборное уложение о крестьянах и холопах, которое должно было урегулировать взаимоотношения помещиков и вотчинников с крестьянами и холопами. Хотя крепостного права в то время еще не было и крестьяне считались вольными людьми, за свое проживание у собственников земли они обязаны были платить «пожилое». Но некоторые убегали к другим хозяевам самовольно без какой-либо оплаты. По новому законодательству таких беглых крестьян можно было разыскивать в течение 15 лет. В то же время не разрешалось навсегда превращать в холопов тех людей, которые добровольно поступали на службу к князьям и боярам. После окончания срока службы они вновь становились свободными людьми. Этот закон был определенной уступкой обедневшим дворянам, которым приходилось наниматься на службу к представителям высшей знати.

Для сбора большого войска Шуйскому пришлось пойти и на непопулярные меры. Он увеличил размер ежегодных налогов, которые платили жители городов и черносошные крестьяне, повысил таможенные платежи, изъял некоторые ценности у богатых монастырей, в частности у Троице-Сергиева монастыря, и даже попросил деньги в долг у зажиточных промышленников Строгановых. За это им было позволено писаться с отчеством, хотя это являлось привилегией только знати.

В итоге весной 1607 г. царю удалось сформировать очень большое войско — более 100 000 человек. Его он решил возглавить лично, не надеясь на воевод, поскольку не все они обладали воинскими талантами и стремились пролить кровь за его корону. Сбор полков был назначен на май месяц в Серпухове.

Не бездействовали и болотниковцы. В конце мая 1607 г. они сформировали большой отряд из донских, терских, волжских, яицких казаков и служилых людей Путивля и Ельца, всего около 30 000 человек, и направили его к Кашире, чтобы помешать формированию царских полков у Серпухова. Во главе него был поставлен князь A. A. Телятевский.

Остановить «воровское войско» было поручено находившимся в Кашире воеводам: боярину князю Андрею Васильевичу Голицыну, Григорию Григорьевичу Пушкину Сулемше и Богдану Матвеевичу Глебову. Под их началом было не больше нескольких тысяч человек. Понимая, что силы слишком неравные, они попросили помощь у рязанских воевод.

В это время в Переяславле-Рязанском стоял большой отряд под командованием боярина князя Бориса Михайловича Лыкова и Федора Булгакова. К нему присоединилась и местная городовая дружина под комадованием Прокопия Петровича Ляпунова. Все вместе они отправились к Кашире и встретились с A. B. Голицыным и его помощниками на речке Беспуте.

Вскоре разведка донесла, что войско болотниковцев движется по направлению к реке Восьме. Там царские воеводы и решили встретиться с ним. Решающее сражение разгорелось ранним утром 5 июня. Оно продолжалось пять часов. В какой-то момент показалось, что «воры» осиливают, но бояре стали всячески ободрять своих воинов и сами отважно бросились в самую гущу схватки. Мужество и смекалку показали и рязанцы под руководством Ляпунова. Они обошли болотниковцев сзади и ударили там, где те не ожидали. Все это вызвало у них панику, и они побежали. Более тридцати верст гнались за ними царские отряды, расправляясь с отстающими. A. A. Телятевский едва спасся на свежем коне. Вскоре выяснилось, что не всем болотниковцам удалось покинуть поле боя. Несколько сотен казаков засели в овраге и продолжали оказывать отчаянное сопротивление. Два дня царские воеводы уговаривали их сдаться, но все было напрасно. Кончилось дело тем, что у казаков закончился порох, и им пришлось выйти из оврага. Большую часть их тут же казнили за все злодеяния. В живых оставили только 7 человек, которых вместе с радостным известием о победе послали к царю Василию, уже находившемуся в Серпухове. В ответ тот всех щедро наградил, но отдыхать не позволил. Всем воеводам было приказано принять участие в походе на Тулу.

В Новом летописце содержится красочное описание Восьменской битвы.

«О побое воровским людем на Возме. Вор же Петрушка, слышав то, что царь Василей прииде в Серпухов, а воеводы с ратными людьми приидоша на Каширу, посла воеводу от себя князя Андрея Телятевского да с ними многих ратных людей. Они же приидоша к Кашире. Воеводы же сведаху их приход на себя и поидоша против их и сошлися на реке на Возме. И бысть бой день весь, и начаша воры Московских людей осиливати. Московские же люди, видя над собою победу от врагов, все воззопиша единогласно, что померети всем до единого. Бояре же и воеводы: князь Андрей, князь Борис, ездя по полкам, возопиша ратным людем со слезами: «Где суть нам бежати? Лучше нам здеся померети друг за друга единодушно всем». Ратные же люди все единогласно воззопияху: «Подобает вам начинати, а нам помирати». Бояре же, призвав Бога, отложиша все житие свое, наступиша на них злодеев со всеми ратными людьми, многую храбрость показаху предо всеми ратными людьми. По милости же всещедраго Бога тех воровских людей побиша на голову, а достальные многие седоша в оврагех, а той князь Андрей Телятевский утек не с великими людьми». (ПСРЛ. Т. 14. С. 75.)

В источниках отмечается, что царь Василий Иванович ранним утром 21 мая 1607 г. вместе с главными воеводами помолился в кремлевских соборах, сел на коня и в сопровождении войска выступил в поход на своих главных врагов: И. И. Болотникова и «царевича Петрушу». Около Серпухова был назначен сход всех полков и городовых дружин.

На военном совете было решено, что первыми к Туле выступят три полка. Во главе Большого полка были назначены боярин князь М. В. Скопин-Шуйский и боярин И. Н. Романов. Передовой полк возглавили боярин князь И. В. Голицын и Г. П. Ромодановский, Сторожевой полк — боярин В. П. Морозов и Я. В. Зюзин. В 30 верстах от Тулы к этим полкам присоединились каширские отряды под руководством боярина князя A. B. Голицына и Г. Г. Пушкина.

К 12 июня войско уже приблизилось к Туле. На подходе к городу, за 7 верст, на берегу речки Воронье царские воеводы заметили деревянные крепостицы. В них находились пешие воины, вооруженные небольшими пушками и пищалями. Они начали обстреливать подходящее войско, не позволяя переправиться через топкую реку Но это не остановило наступавших царских воинов. Болотниковцы были буквально растоптаны, а крепостицы разрушены. После этого полки подошли к Туле и начали окружать город. У Каширской дороги на Червленой горе расположился Каширский полк A. B. Голицына, его помощники заняли позиции на речке Тулке. Остальные полки рассредоточились у Крапивинской дороги и дальше. Всюду за турами поставили пушки и стали ждать подхода основного войска во главе с царем Василием Ивановичем. Периодически воеводам приходилось отражать вылазки туляков, но особо крупных сражений не происходило.

Сам царь Василий Иванович подошел к Туле с Государевым полком. Его возглавляли И. И. Шуйский и боярин и дворецкий И. Ф. Крюк-Колычев. В состав этого полка входили уже хорошо известные бояре: Ф. И. Мстиславский, И. М. Воротынский, И. И. Голицын, В. В. Голицын, М. Ф. Нагой, а также новые бояре, получившие свой чин при Шуйском: М. Б. Шеин, М. Ф. Кашин, М. С. Туренин. Вместе с ним двигалась и артиллерия под командованием нового боярина В. Т. Долгорукова и Д. В. Туренина. Путь им должны были обеспечивать новые окольничии С. И. Колтовский, A. B. Измайлов и Ф. В. Головин.

В Москве «на государстве» были оставлены следующие бояре: Д. И. Шуйский (царский наследник), Н. Р. Трубецкой, A. B. Трубецкой, И. Н. Большой Одоевский, Ф. Т. Долгорукий, A. A. Нагой, А. М. Нагой, А. Ал. Нагой, М. Ал. Нагой, Аф. Ал. Нагой и Ф. И. Хворостинин. Многие из них были уже в достаточно пожилом возрасте. Нагим же царь Василий, видимо, не доверял.

Под началом Болотникова и Петруши было не более 20 000 воинов. Вступать с ними в бой против 100 000 царского войска было бессмысленно. Поэтому «воровские воеводы» намеривались просто «отсидеться», думая, что «царь Дмитрий Иванович» вскоре придет им на помощь. Если бы Дмитрий действительно существовал, то их надежды были оправданными: Тула была хорошо укрепленным городом, в ней были большие запасы продовольствия и боеприпасов.

Царь Василий подошел к городу 30 июня. По дороге он освободил от «воровских людей» Алексин и отправил большие отряды арзамасцев, свияжцев и чебоксарцев вместе со служилыми татарами в северские города, чтобы искоренить в них «измену и воровство».

Вскоре оказалось, что бесконечные обстрелы Тулы из пушек ничего не дают. Лобовые атаки тоже не приносят результата. Осада города затягивалась, близилась осень с дождями и холодами, особенно опасными для воинов, живших в палатках в открытом поле. Выход предложил боярский сын из Мурома Фома Сумин Кравков (сын Кравков или Сумин-Кравков) В челобитной, поданной дьякам Разрядного приказа, он написал, что город Тулу можно затопить водой речки Упа, протекавшей через него. Для этого вытекающую реку следовало перегородить плотиной из рогатин и мешков с песком.

Царь Василий счел предложение Фомы дельным и поручил ему возведение плотины. Когда ее строительство было завершено, в Туле начался потоп. Все подвалы и погреба, в которых хранилось продовольствие и боеприпасы, оказались в воде. Жителям же пришлось спасаться на крышах домов. Это привело к тому, что туляки начали в массовом порядке покидать город, тайком, под покровом ночи.

Сторонники Болотникова и Петруши поняли, что и им не выжить. Поэтому они начали вести переговоры с царскими воеводами о сдаче города, обещая выдать главных «заводчиков» крамолы, руководителей восстания. В итоге 1 октября на праздник Покрова Богородицы ворота города были открыты, царские воеводы смогли беспрепятственно въехать в него и арестовать Петрушу, A. A. Телятевского, Болотникова и некоторых их наиболее ярых сторонников. Остальных «тульских сидельцев» привели к крестному целованию, и они поклялись преданно служить царю Василию Ивановичу.

С триумфом царское войско вернулось в Москву. Там с большим размахом была отмечена победа над всеми «крамольниками и супостатами». После этого Петрушу публично казнили (повесили) под Даниловым монастырем у Серпуховской дороги. Болотникова сослали в Каргополь, где его заточили в темницу. Князя Телятевского постригли в монахи в Троице-Сергиевом монастыре. Князя Г. Шаховского сослали на Кубенское озеро. Правда, пробыл он там недолго. Его освободили отряды нового самозванца Лжедмитрия II и привезли в Тушинский лагерь. Там он получил боярский чин и звание «слуги». Позднее он вошел в состав Первого ополчения и погиб в одном из боев.

Царь Василий не стал сурово наказывать болотниковцев, надеясь, что со смутами и крамолами покончено раз и навсегда. Он даже распустил по домам всех воинских людей для отдыха. При этом Шуйский упустил из виду, что далеко не все северские города «отстали от воровства» и били ему челом о своих винах. В Путивле, Стародубе и некоторых других городах по-прежнему оставались люди, которые желали служить «царю Дмитрию», хотя его уже давно не было в реальности.

Акты времени правления царя Василия Шуйского // Смутное время Московского государства. М., 1914. Вып. 2. РИБ. Т. 13; СПб., 1909; О начале войн и Смут в Московии. М., 1997; Смирное И. И. Восстание Болотникова: 1606–1607. Л., 1951; Скрынников Р. Г. Смута в России в начале XVII в.: Иван Болотников. Л., 1988; Морозова Л.E. История России в лицах. Первая половина XVII в. М., 2000.

После разгрома движения Болотникова и «царевича Петруши» царь Василий Шуйский решил наконец-то заняться мирными делами. По его указанию был переведен «Устав для ратных», в котором повествовалось о стратегии и тактике, используемой в европейских странах. Его следовало изучать ведущим полководцам. Сам царь был достаточно искусен в воинском деле и не раз побеждал своих врагов, но по рамкам того времени он уже находился в преклонном возрасте.

Хотя официальным наследником В. И. Шуйского считался его средний брат Дмитрий, он решил жениться и обзавестись своим потомством. Выбор царя пал на молодую и красивую дочь его прежнего приятеля, боярина князя Петра Ивановича Буйносова, Екатерину. Она принадлежала к древнему роду ростовских Рюриковичей и имела неплохое приданое, поскольку ее отец занимал достаточно высокое место в Боярской думе при царе Борисе и имел родовые вотчины. В начале 1607 г. он погиб в боях с «царевичем Петрушей». В семье, кроме Екатерины, остались старший брат и две сестры.

Несмотря на значительную разницу в возрасте, княжна Буйносова сразу же приняла предложение престарелого жениха. Ведь, став царицей, она возвышалась над всеми женщинами страны. Правда, царь поставил перед ней одно условие — поменять не совсем привычное для царицы имя Екатерина на Марию. Невеста, естественно, согласилась.

Свадьбу назначили на 14 января 1608 г. Посаженным отцом стал младший брат царя Иван Иванович, носивший прозвище Пуговка. Посаженной матерью стала жена Д. И. Шуйского Екатерина Григорьевна. Тысяцким назначили самого знатного князя Ф. И. Мстиславского. Дружками жениха были М. В. Скопин-Шуйский и дворецкий И. Ф. Крюк-Колычев, входивший с близкое царское окружение. Дружками невесты — князь H. A. Хованский и окольничий И. М. Пушкин, состоявшие с ней в дальнем родстве. У коня жениха следовало ехать И. М. Воротынскому, который вскоре женился на сестре невесты и таким образом породнился с самим царем.

Перед свадебными торжествами В. И. Шуйский, желая понравиться будущей жене, сбрил седую бороду и приказал сшить себе красивый наряд. До этого он одевался скромно, поскольку отличался скупостью и склонностью к аскетизму. После свадьбы царь буквально изменился: полюбил развлечения, стал покупать предметы роскоши для молодой жены. В этом браке родились две дочери, но они умерли во младенчестве.

Счастливая и беззаботная жизнь для царя Василия продолжалась совсем недолго. Он не знал, что еще летом 1607 г., когда шла осада Тулы, в Стародубе «материализовался» «царь Дмитрий» — Лжедмитрий II.

Для всех так и осталось загадкой, кто же назвался уже дважды скончавшимся Дмитрием: настоящим и в виде самозванца. Не известны ни подлинное имя этого человека, ни происхождение, ни возраст. Внешне он совершенно не походил ни на прежнего самозванца Лжедмитрия I, ни на отпрыска царского семейства. Лохматый, обросший, с черными круглыми глазами, угрюмо смотрящими исподлобья, и крючковатым носом. Больше всего он походил на заурядного бродягу, которых в то время много скиталось по дорогам западных областей Русского государства и Литвы.

По одной из версий, Лжедмитрий II сначала был учителем в Шклове в школе при храме, потом переехал в Могилев и там тоже преподавал в местной школе, затем переехал в какое-то село и там тоже занимался преподаванием грамоты. За свои труды он, видимо, получал мало, поэтому и зимой, и летом ходил в ветхом кожухе и бараньем шлыке. Но при этом он хорошо знал Священное Писание, умел говорить толково и писал витиеватым слогом. Эти его достоинства, видим, и стали главной причиной, почему создатели новой самозванческой авантюры выбрали его на роль «царя Дмитрия».

В некоторых источниках сохранились данные о том, что первоначально неизвестного бродягу поймали власти литовского города Пропойска. Они решили, что он шпион царя Василия Шуйского, и бросили его в тюрьму. Но на допросе незнакомец назвался Андреем Нагим и сказал, что скрывается от царя Василия, якобы преследующего всех родственников «царя Дмитрия» (на самом дела все Нагие сохранили за собой чины и высокое положение). Литовцы не стали дальше разбираться с бродягой и отправили его на территорию Русского государства в Стародуб. Там он вызвал еще больший интерес, поскольку местные воеводы не желали служить В. И. Шуйскому и поддерживали тесные связи с разработчиками новой самозванческой авантюры. Они знали, что выдававший себя за Дмитрия в Польше Михалка Молчанов не мог появиться среди русских людей. В царских грамотах, разосланных повсюду, указывалось на его полное несходство с Лжедмитрием I. В них писалось следующее: Михалка Молчанов «рожей смугл, волосом черен, усы небольшие, борода с проседью, подстрижена, брови черные и густые, нависшие, глаза маленькие, ростом довольно высок. Знает польский язык и латынь». Гришка Отрепьев «ростом мал, волосом рыж, брови светлые, усов и бороды не имеет. Латинский язык знает плохо».

По этим приметам любой мог уличить Молчанова в самозванстве. Бродяга же был невысоким и рыжеволосым, поэтому издали в пышной одежде выглядел вполне как Лжедмитрий I.

Современники Смуты обладали разными сведениями о том, как появился Лжедмитрий II. Немецкий наемник Конрад Буссов (бежал из Швеции в Россию в 1601 г., в 1605 г. перешел на сторону Лжедмитрия I, осенью 1606 г. служил у Болотникова, был с ним в Калуге, но потом переметнулся к В. И. Шуйскому, в 1611 г. уехал в Ригу, где написал «Московскую хронику». Умер в 1617 г.) так описал его появление: «Болотников и князь Григорий Шаховской велели одному казаку переправиться с письмами вплавь через реку (Днепр. — Л. М.) и добраться до Польши. Указывая и жалуясь на свое крайне бедственное положение, они сообщали, что если кто-нибудь из близких воеводы Сандомирского (сам он находился в заключении в Ярославле) не отважится выдать себя за Димитрия и не вызволит их, то тогда они преподнесут и передадут его величеству королю польскому все крепости и города, которые они захватили и подчинили именем Димитрия, с тем, чтобы его величество вызволил их и они не попали бы во власть московитов. Получив это письмо, близкие воеводы Сандомирского стали измышлять способ раздобыть кого-либо, кто выдал бы себя за Димитрия, и нашли у одного белорусского попа в Шклове, который был под властью польской короны, школьного учителя, который по рождению был московит, но давно жил в Белоруссии, умел чисто говорить, читать и писать по-московски и по-польски. Звали его Иван. Это был хитрый парень. С ним они вели переговоры до тех пор, пока он не согласился стать Димитрием. Затем они научили его всему и послали в Путивль с господином Меховецким». (Буссов Конрад. Московская хроника. Глава XIII.)

Голландский купец И. Масса тоже полагал, что Лжедмитрий II был польским ставленником: «И в Польше, видя, что Московию легко завоевать, и желая ей отомстить, отослали московское посольство… и дозволяли всем панам, кто пожелает, напасть на Московию, что и случилось. И Польша впервые объявила себя открытым врагом Москвы. И мятежники с большим войском, капитанами и полковниками выступили в поход и распространяли по всей земле известие о Дмитрии, что он еще жив, и приводили тому неоспоримые доказательства». (Исаак Масса. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М., 1937. С. 165–170.)

За время нахождения Лжедмитрия II на территории Русского государства к нему прибыло несколько польских отрядов: 700 конных и 200 пехотинцев с Самуилом Тышкевичем, 500 конных и 400 пехотинцев с Валентином Валавским, несколько рот с Велегловским, Рудницким, Хруслинским, Казимирским и Микулинским. Зимой к ним присоединился Тупальский с конницей из 400 человек.

Но наиболее важное значение имело прибытие в лагерь самозванца в марте 1608 г. знатного польского князя Романа Рожинского. Произошло это следующим образом. Сначала к Лжедмитрию прибыли посланцы князя, чтобы решить вопрос о его вознаграждении за службу. Им самозванец ответил следующее: «Я был рад, когда узнал, что ко мне идет пан Рожинский… Вы требуете от меня денег, но таких же, как вы, бравых поляков у меня немало, а я им еще ничего не платил. Сбежал я из моей столицы от любимой жены и от милых друзей, не взяв ни денег, ни грошей. А вы собрали свой круг на льду под Новгородком и допытывались, тот я или не тот, будто я с вами в карты играю».

Откровенно лживые слова Лжедмитрия II очень не понравились послам Рожинского. Они ответили ему так: «Знаем, ты не тот уже хотя бы потому, что прежний царь знал, как уважить и принять рыцарских людей, а ты того не умеешь».

Пришлось самозванцу перестать корчить из себя царя и более вежливо поговорить с посланцами князя. Когда договоренность о сотрудничестве была достигнута, он пригласил гостей на пир. В конце марта в Орел прибыл сам Р. Рожинский с 200 гусарами и 350 пехотинцами. Вскоре он был выбран гетманом и стал главнокомандующим.

Все это говорит о том, что вокруг нового Дмитрия находились преимущественно поляки. Они верховодили в войске и контролировали действия самого авантюриста. Особой наглостью отличался князь Рожинский. Он требовал, чтобы «царь» бросал все дела, даже мытье в бане, когда тот к нему приходил. На пирах он желал сидеть рядом с Лжедмитрием за одним столом, хотя по русским обычаям это было не принято. Все это привело к конфликту князя с М. Меховецким, который находился в ближнем окружении самозванца. Против Рожинского стал зреть заговор. Узнав о нем, князь потребовал выдачи своих противников. На это Лжедмитрий ответил так: «Приехали вы ко мне с тем, чтобы я вам выдал своих верных слуг, которые меня кое о чем предостерегали. Не пристало московскому монарху выдавать своих верных слуг». В ответ шляхтичи стали кричать: «Ты что ж, желаешь иметь таких слуг, которые лишь языком тайно прислуживают? Или тебе нужно войско, готовое служить саблей и собственной кровью? Если ты не выполнишь наши требования, мы уйдем».

На это самозванец заявил следующее: «Как хотите, хоть и прочь подите». Естественно, что шляхтичи очень возмутились. С криками: «Убить мошенника! Зарубить! Ах ты, собачий сын, разбойник! Поманил нас, а теперь платишь такой неблагодарностью!» — они стали теснить Лжедмитрия. Только помощь стрельцов, входивших в охрану, спасла лжецаря.

Данный инцидент закончился тем, что Лжедмитрий был взят под стражу. Только прибытие в лагерь донских и запорожских казаков под руководством атамана И. Заруцкого и польского полковника А. Лисовского спасло его. Эти вольные люди соглашались подчиняться только «царю» и взяли его под свою защиту.

Все это говорит о том, что положение Лжедмитрия II было очень непрочным. К тому же даже в его окружении никто не верил в его истинность.

Царь Василий Иванович знал о появлении нового Лжедмитрия и его продвижении по приграничным городам. Чтобы воспрепятствовать его походу на Москву, Шуйский отправил войско в Белев. Главнокомандующим был назначен царский брат Дмитрий Иванович. Вторыми воеводами Большого полка являлись более удачливые воеводы боярин князь Б. М. Лыков и князь Г. К. Волконский. Передовой полк возглавили боярин князь В. В. Голицын и боярин М. А. Нагой. Сторожевой полк — боярин князь И. С. Куракин и Г. Г. Пушкин.

Когда дороги просохли после весеннего половодья, Лжедмитрий II двинул свои полки к Волхову. Навстречу ему выступило царское войско. Оно двигалось медленно, поскольку воины имели тяжелое вооружение: пушки, пищали и т. д. Напротив, польская конница была легка и маневренна. Это и решило исход битвы, несмотря на значительное численное превосходство русских.

В первый же день полякам удалось разбить русскую конницу. Пехота, стоявшая у тяжелых пушек, не могла двинуться с места, поэтому довольно быстро была окружена. Это вызвало такую панику у царских воевод, что они бросились к Волхову, но дорогу им преградила засека, проход через которую был очень узок. В итоге в этом месте от тесноты погибло много и людей, и лошадей.

Лжедмитрий II отпраздновал первую серьезную победу. Трофеями стали не только пушки, пищали и другое оружие, но и обоз, в котором было много продовольствия и боеприпасов. К тому же г. Волхов сдался без боя, а его воевода присягнул самозванцу.

Некоторые поляки, нагрузившись богатой добычей, решили вернуться на родину. Узнав об этом, Лжедмитрий решил их остановить, поскольку своей главной цели он не добился. К ним он обратился с такой речью: «Я не могу быть в Москве государем без вас. Хочу, если Бог утвердит меня в столице, всегда иметь на службе поляков: пусть одну крепость держит поляк, другую — москвитянин. Я хочу, чтобы все золото и серебро, сколько бы ни было его у меня, — чтобы все оно было вашим. Мне же довольно одной славы, которую вы мне принесете. А если ничего изменить нельзя, и вы все равно решите уйти, тогда и меня возьмите, чтобы я мог набрать вместо вас в Польше других людей».

Несомненно, новый авантюрист умел говорить убедительно, поэтому большинство поляков осталась при нем. На военном совете постановили двинуться быстрым темпом прямо к Москве. В день пришлось проходить по 7–8 миль. Но путь был достаточно легким. Жители Козельска, потом — Калуги гостеприимно встретили «своего государя» хлебом-солью. Снабдили всем необходимым. В опустевшем после бегства гарнизона Цареве-Борисове удалось сделать передышку Только Можайск не захотел сдаваться. Но поляки обстреляли его из пушек, и защитники города капитулировали на следующий день.

Лжедмитрий II решил продемонстрировать можайцам свою милостивость. Он приказал не грабить их и устроил торжественный въезд победителей. Во главе воинства ехал он сам в парадной одежде на хорошем скакуне. Около местного собора, посвященного Николе Можайскому, он спешился и с почтением вошел в храм. Там он отслужил молебен, демонстрируя приверженность к православной церкви и ее святыням. Это существенно отличало его от первого самозванца, который постоянно подчеркивал свое равнодушие к вопросам веры.

После Можайска никто уже не выходил приветствовать лжецаря. Местность выглядела пустынной, поскольку жители спрятались в лесах или бежали в столицу. Только под Звенигородом войско встретили представители польских послов, находившихся в Москве, которые стали убеждать польских воинов не нарушать перемирие, заключенное между Речью Посполитой и Русским государством. Они советовали им вернуться на родину, но сторонники самозванца слушать их не стали. Перед ними открывался путь к заветной цели. Оставалось лишь сделать последний рывок.

У В. И. Шуйского больше не было войска, чтобы остановить Лжедмитрия, поэтому в июне 1608 г. тот беспрепятственно подошел к Москве и начал выбирать место для своего лагеря. Сначала ему понравился широкий луг у села Тайнинского. Но там войско самозванца внезапно было атаковано вышедшими из Москвы отрядами, поскольку естественного ограждения там не было. Тогда решили расположиться на большом Хорошевском лугу у селения Тушино. Рядом с ним протекала Москва-река, чуть дальше в нее впадала речка Химка, и они не позволяли напасть на это место внезапно. Лагерь сразу стали делать основательно. Его окружили бревенчатой стеной со рвом, внутри построили хоромы для Лжедмитрия и его ближайшего окружения. В центре возвели деревянный храм и просторное здание для заседания Боярской думы и работы приказов. Около них вскоре возник стихийный рынок, на котором ежедневно около 300 купцов торговали всем необходимым.

Словом, Тушино стало второй столицей и во всем старалось копировать первую, т. е. Москву. В итоге в стране появилось двоевластие, которое поделило ее надвое. Часть территории все еще подчинялась царю Василию, часть — «царю Дмитрию». Причем эта вторая часть постоянно увеличивалась, поскольку самозванец посылал повсюду свои отряды, которые захватывали города и устанавливали в них новую власть.

Лжедмитрий всячески стремился привлечь на свою сторону русскую знать, чтобы с ее помощью избежать давления поляков. Но создать вокруг себя новое окружение ему удалось не сразу, а лишь после выигранных столкновений с войсками Шуйского.

Царь Василий предпринимал всевозможные меры к тому, чтобы не оказаться запертым в Москве без какой-либо помощи извне. Он отправил в помощь боярину Ф. И. Шереметеву, воевавшему в Поволжье с различными самозванцами, выдвинутыми из казачьей среды, боярина князя И. В. Голицына и окольничего князя Д. В. Туренина. Но дальше Казани они не смогли продвинуться. В районе Саратова орудовал «царевич Иван Иванович», называвший себя сыном Ивана Грозного от одной из последних жен. Его активно поддерживали казаки.

По царскому указу рязанские воеводы князь И. А. Хованский и П. П. Ляпунов ходили под Пронск, где зрела измена. Им удалось взять город и двинуться к Зарайску, где находился польский полковник А. Лисовский. На этот раз царские воеводы потерпели поражение и были вынуждены отступить к Переяславлю-Рязанскому.

Царь Василий Иванович решил сразу же дать бой Лжедмитрию, который был прозван в народе Тушинским вором. Он собрал всех воинских людей, находившихся в Москве, и сформировал несколько полков. На этот раз главными воеводами он назначил более талантливых полководцев, чем те, которые проиграли бой под Волховом.

Большой полк возглавили боярин князь М. В. Скопин-Шуйский и боярин И. Н. Романов; Передовой полк — боярин князь И. М. Воротынский и окольничий князь Г. П. Ромодановский; Сторожевой полк — стольник князь И. Б. Черкасский и Ф. В. Головин. Войско расположилось у речки Ходынки, пушки со стрельцами были поставлены около крепостного рва.

В Тушинском лагере стало известно, что неподалеку расположилось большое войско, готовое к бою. Р. Рожинский решил не дожидаться сражения и 14 июня тайно велел некоторым польским отрядам и казакам, руководимым атаманом И. Заруцким, под покровом ночи ударить по царским полкам.

Задумка оказалась очень удачной. Сонные русские воины почти не смогли оказать сопротивления и были частично убиты, частично бежали за городские укрепления. От полного разгрома их спас отряд конных воинов из Дворового полка царя Василия под руководством В. И. Бутурлина. Он заставил поляков отступить за речку Химку.

Но царь Василий не стал отчаиваться и вновь стал собирать полки. К 25 июня они вновь стояли на Ходынском поле. На этот раз Р. Рожинский разработал план открытого боя. Он тоже разделил свое войско на три полка. Сам решил командовать центральным полком, левый фланг доверил племяннику Адаму, правый — Хрулинскому. Он знал, что напротив его полка находится гуляй-город с множеством пушек, и поставил цель его захватить. Для этого Рожинский пошел на хитрость — переодел часть своих воинов в форму русских пушкарей и послал их в расположение русского войска. Они должны были нейтрализовать противников.

Битва началась ранним утром. Сначала Рожинскому удалость осуществить свой замысел. Мощный натиск на гуляй-город привел к его захвату но затем на тушинцев напали полки Правой и Левой руки и начали их теснить. Они бросились бежать в табор, преследуемые русскими воинами. Только казаки Заруцкого смогли спасти поляков от полного разгрома.

Результатом Ходынского сражения стало то, что царь Василий потерял почти 14 000 воинов, Лжедмитрий II — почти всех лошадей. В каждом его полку осталось не более 70 коней.

Хотя так и осталось неясным, кто же победил, москвичи приуныли, поскольку число защитников города существенно уменьшилось. К тому же выяснилось, что во время сражения некоторые молодые представители знати отъехали в Тушино. Среди них были: князь Д. Т. Трубецкой, князь Д. М. Черкасский, князь А. Ю. Сицкий, князь И. С. Засекин, М. М. Бутурлин, а также стольники, стряпчие и даже подьячий Посольского приказа П. А. Третьяков. Всех их с радостью принял Лжедмитрий II и наградил высокими чинами. Многие из них вошли в его ближнее окружение. Вскоре Боярская дума в Тушинском лагере достигла 30 человек. Из них только четверо имели боярский чин прежде. Это: князь Ф. Т. Долгорукий, который получил боярство в 1605 г. от Лжедмитрия I и не входил в число близких лиц В. И. Шуйского; князь В. И. Мосальский — дворецкий Лжедмитрия I, которого царь Василий сослал в Корелу; М. Г. Салтыков, сосланный Шуйским в Иван-город, и князь М. С. Туренин, захваченный в плен в Коломне.

Остальные бояре получили этот чин впервые, и для их карьеры это было настоящим взлетом. Например, князь Ф. П. Барятинский был до этого всего лишь жильцом и не имел шансов выдвинуться. М. М. Бутурлин вообще до этого не имел чина. М. И. Вельяминов был всего лишь московским дворянином. Н. Д. Вельяминов находился в опале как дальний родственник царя Бориса Годунова. И. И. Волынский был также жильцом. И. И. Годунов, близкий родственник царя Бориса, носил чин окольничего, но находился в опале и при Лжедмитрии I, и при B. И. Шуйском. И. М. Заруцкий до этого был казачьим атаманом и при московском дворе, конечно, никогда бы не стал боярином. Князь А. Ф. Жировой-Засекин имел раньше чин окольничего. Его родственники И. П. Засекин и С. П. Засекин были всего лишь жильцами. Князь C.Г. Звенигородский был воеводой Чернигова. Перейдя на сторону Лжедмитрия II, он не только получил боярство, но и стал дворецким. A. A. Нагой, единственный из мнимых родственников самозванца, перешедший на его сторону, ранее не служил. И. Ф. Наумов-Хрулев был до этого воеводой Медыни. И. В. Плещеев-Глазун, Ф. М. Плещеев и М. И. Плещеев-Колодин также раньше не служили. А. Н. Ржевский и И. Н. Ржевский считались рязанскими дворянами. Князья А. Ю. Сицкий, РФ. Троекуров, Д. Т. Трубецкой и Ю. Н. Трубецкой были стольниками, но этой службой, видимо, тяготились, поскольку принадлежали к знатным родам. Быстро выдвинуться при престарелом царе Василии у них не было возможности. Князь И. Д. Хворостинин носил чин окольничего. Будучи воеводой Астрахани, он отказался присягать Шуйскому. Князь Д. М. Черкасский носил чин московского дворянина, но мечтал о большем. Князь Г. П. Шаховской был вызволен самозванцем из ссылки и получил не только боярство, но и самое почетное звание слуги.

Таким образом, в Боярскую думу Лжедмитрия попали все, кто был недоволен правлением В. И. Шуйского. Именно это их объединяло, во всем остальном они сильно отличались. Среди них были и выдвиженцы, и родственники Б. Ф. Годунова, и ярые сторонники Лжедмитрия I, и молодые представители знати, желавшие быстро получить высокие чины.

Были в Тушинском лагере и окольничие — 16 человек. Большинство из них приходилось родственниками тем, кто входил в Боярскую думу. Но встречались среди них и малознатные люди, которые особо выслужились перед самозванцем. Это М. А. Молчанов и Г. Веревкин.

Думным дьяком и казначеем в Тушино стал торговый человк Ф. Андронов. Он занимался прежде продажей казенных мехов, поступавших из Сибири. Но царь Василий заподозрил его в махинациях и растрате денег и хотел отдать под суд. Андронов узнал об этом и сбежал в Тушино.

Оказались в таборе и достаточно известные московские дьяки: И. Грамотин (стал главой Посольского приказа), Б. Сутупов, И. Чичерин, Д. Сафонов (был назначен печатником).

Некоторые из тушинских бояр вошли в окружение Лжедмитрия II и возглавили приказы. Например, Д. Т. Трубецкой стал главой Стрелецкого приказа. Ю. Н. Трубецкой — конюшим, т. е. главой Конюшенного приказа. Другие были отправлены на воеводство в города, которые подчинялись самозванцу. Так, Ф. П. Барятинский стал воеводой Новгорода-Северского; Ф. М. Плещеев — Пскова; Н. М. Плещеев — Мурома; Ф. К. Плещеев — Суздаля; И. Ф. Наумов — Костромы; М. А. Вельяминов — Владимира. Подчинялись самозванцу и некоторые другие города: Астрахань, Ростов, Ярославль, Казань, Углич, Великие Луки, Романов, Иван-город, Ям, Копорье, Орешек, но его власть не была в них постоянной. Перешел на сторону самозванца и касимовский хан Ураз-Магомед.

Пополнились ряды и его польских сторонников. На службу к нему прибыли любители легкой добычи: гусарские хоругви Бобовского и Молоцкого, полки Зборовского и Вильямовского, а также более тысячи воинов под командованием Я. П. Сапеги. Он приходился братом известному дипломату и польскому канцлеру Л. Сапеге.

Характерно, что всем иностранцам царик (так его именовали современники) назначил одинаковую плату за службу. Объяснял он это тем, что следует евангельским заповедям, по которым все окружающие люди для него равны.

Приезд новых воинов существенно упрочил положение самозванца, который официально стал именовать себя так: «Наияснейший, непобедимый самодержец, Великий Государь Дмитрий Иванович, Божиею милостию цесарь и великий князь всея Руси и всех татарских царств и иных многих государств, Московской монархии подлеглых, государь царь и обладатель их цесарского величества». Можно заметить, что в этом титуле соединены все величания, которые использовали и прежние русские государи, и Лжедмитрий I.

В городах, перешедших на сторону лжецаря, стали собирать налоги в его пользу. Оттуда же везли в Тушино продовольствие и боеприпасы. Вскоре в таборе появились большие погреба, наполненные всяческими припасами, у каждого воеводы были отстроены просторные подворья.

Из грамоты, отправленной Лжедмитрием осенью 1608 г. в Вологду, можно судить о том, какие налоги и повинности следовало платить жителям этого города.

Перечень продуктов показывает, что в Тушинском лагере питались весьма разнообразно и не испытывали недостатка не только в хлебе, мясе и овощах, но и в деликатесах: икре, осетрине, красной рыбе, всевозможных соленьях.

Содержание данной грамоты весьма туманно и неопределенно. Вполне вероятно, что Лжедмитрий II писал ее сам. Он не решился даже упомянуть имя Марины Мнишек, видимо, не зная, как она и ее отец воспримут его послание.

Удивляет и его странный титул. Настоящий царевич Дмитрий был только Углицким удельным князем. Ни Дмитровское, ни Городецкое княжества ему никогда не подчинялись. Первое перестало существовать в начале XIV в., второе — в XV в. В титуле московских государей на втором месте упоминалось Владимирское великое княжение. Поэтому напрашивается предположение, что титул Лжедмитрия II был придуман им самим и его сторонниками, поскольку у них не было прежних официальных грамот с полным царским титулом.

Ответные грамоты Юрия Мнишека Лжедмитрию II неизвестны. Но пленники, видимо, с радостью восприняли известие о том, что «Дмитрий», настоящий или мнимый, собирается вновь сесть на московский престол и намерен их освободить.

Из записей одного из спутников Марины Мнишек известно, что всю весну 1608 г. в Ярославль приходили самые нелепые слухи о борьбе «Дмитрия» с царем Василием. По одним данным Москва находилась в блокадном кольце, и первое деревянное укрепление уже было взято. По другим сведениям царь был смертельно болен, и его должен был заменить брат Дмитрий. Сообщалось даже то, что в войну вступил польский король Сигизмунд.

Наконец, в мае 1608 г. из Москвы прибыл гонец с известием о том, что пленникам следует переехать в столицу. Там уже велись переговоры с польскими послами об их возвращении на родину. Марина с родственниками быстро собрались в дорогу, надеясь на перемены своего положения в лучшую сторону. В Москве они поняли, что положение царя Василия очень тяжелое. К городу двигалось большое войско «царя Дмитрия», и остановить его было некому. В июне оно расположилось в ближайшем пригороде — в Тушино. Это было настолько близко, что Юрию Мнишеку удалось установить тайную связь с самозванцем. В начале августа он сообщил ему о готовящемся отъезде в Польшу.

В ответ получил грамоту такого содержания.

В этой грамоте Лжедмитрий II уже упоминал Марину Мнишек как свою супругу и просил ее прибыть в его лагерь. При этом он намекал на то, что в Польше ее ждет презрение. Действительно, на родине жену самозванца могли ждать насмешки и пренебрежительное отношение польской знати.

Марина и Юрий хорошо это понимали. Поэтому, выехав из Москвы, они постоянно ждали гонцов из Тушино. Под Белой 16 августа (по старому стилю) на их обоз, охраняемый смоленцами, напали тушинцы во главе с полковником А. Зборовским. Мнишеков это нисколько не испугало, и они тут же согласились отправиться в ставку «царя Дмитрия».

По дороге Марина очень радовалась счастливой перемене в своей судьбе. У нее появлялся шанс вновь стать московской царицей, повелительницей бесчисленного количества подданных. Она уже мечтала о роскошных нарядах, дорогих украшениях, красивых безделушках и бесконечных пирах, балах, маскарадах. Но подъехавший к ее карете незнакомый шляхтич вернул ее к суровой действительности. Он сказал следующее: «Марина Юрьевна! Вы веселы и песенки распеваете. Конечно, вам бы следовало радоваться, если бы вы нашли в Тушино настоящего своего мужа, но вы найдете там совсем другого человека».

Слова незнакомца напугали Марину. Она тут же позвала отца и сообщила ему неприятную новость. Опытный политик Юрий Мнишек тут же приказал остановить коней и заявил, что не поедет дальше без объяснений и ответа на вопросы: к кому они едут и зачем? Люди из ближнего окружения Лжедмитрия сразу же поняли, в чем дело, и повезли Марину с отцом к П. Я. Сапеге для переговоров. Они заняли достаточно много времени, поскольку Юрий решил получить для себя и дочери максимальную выгоду из создавшейся ситуации.

В итоге договорились о том, что Юрий получит 300 000 рублей и вернется на родину Марина тайно венчается с новым самозванцем, поскольку перед Богом она хотела быть честной. После этого она останется в Тушино и будет исполнять обязанности жены «царя». При этом у нее должны быть отдельные палаты, свой двор, значительное количество слуг и приличная сумма на обиход.

Торжественный въезд Марины Мнишек в Тушинский лагерь состоялся 5 сентября 1608 г. Ее сопровождали 100 гусаров, 100 казаков и 200 пехотинцев в красной одежде. Все они были из отряда П. Я. Сапеги, с которым Лжедмитрий заранее договорился об этом.

Выстроившееся как на параде воинство было разочаровано холодностью встречи своего государя с женой, которую он долго не видел. Марина и второй самозванец оказались плохими актерами и не смогли достоверно изобразить радость при виде друг друга. Несомненно, что оба были разочарованы внешностью своей второй половины и пришли в глубокое уныние от того, что им предстоит изображать любящих супругов на публике. Но желание достичь вершины власти оказалось выше всего остального. Поэтому Лжедмитрий и Марина договорились не нарушать установленных «правил игры».

Выиграл от всей этой ситуации только хитроумный Юрий Мнишек. В октябре он получил сразу две жалованных грамоты от Лжедмитрия. В первой ему гарантировалось получение 300 000 руб. после воцарения самозванца в Москве. Вторая была выдана на владение следующими городами: Черниговым, Смоленском, Брянском, Стародубом, Путивлем, Курском, Новгородом-Северским, Рыльском, Карачевым, Почепом, Трубчевском, Комарском, Рославлью и Моравском. (Бутурлин Д. История Смутного времени в России в начале XVII в. Т. 2. СПб., 1841. Приложение X. С. 72.)

Эти пожалования говорят о том, что самозванец был готов отдать своим мнимым родственникам все что угодно. Тем более что ни денег, ни городов в реальности у него не было. На бумаге же он был рад написать все, о чем его просили. Можно предположить, что он не рассчитывал на успех и понимал, что все его щедрые дары останутся фикцией. Но Юрий Мнишек на всякий случай хотел иметь важную бумажку, чтобы потом ее предъявить мнимому зятю. Возможно, он не считал вторую самозванческую авантюру абсолютно безнадежной.

Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время. М., 1907; Тушинский вор. Личность, окружение, время. М., 2001; Дневник Марины Мнишек. СПб., 1995; Есипов В. Г. Тушинский вор. Т. 1–2. М., 1863; Тюменцев И. О. Смута в России в начале XVII столетия. Движение Лжедмитрия II. Волгоград, 1999.

Царь Василий понимал, что ему следует опасаться осады Москвы со всех сторон. Поэтому он постоянно посылал отряды на различные дороги для очищения их от тушинцев. Так, на Коломенскую дорогу были посланы сразу три полка. Большой полк возглавили: боярин князь И. С. Куракин и Г. Г. Пушкин; Передовой полк — боярин князь Б. М. Лыков и князь Г. К. Волконский; Сторожевой полк — В. И. Бутурлин и князь Ф. Мерин-Волконский. Они дали бой А. Лисовскому и разгромили его. В итоге Коломна осталась за царем Василием. Освобождена была и дорога, по которой из Рязани в Москву поступало продовольствие.

В середине августа В. И. Шуйский узнал, что из Тушина на Ярославскую дорогу послан Я. П. Сапега с полками Вилямовского, Микулинского и Стравинского, а также донские казаки под началом А. Лисовского. Они должны были не только перекрыть дорогу, но и захватить Троице-Сергиев монастырь, который был не только богатой обителью, но и хорошей крепостью.

Чтобы помешать осуществлению их замыслов, царь послал вслед за ними три полка. Большой полк возглавил его младший брат Иван Иванович, Передовой — окольничий князь Г. П. Ромодановский, Сторожевой — Ф. В. Головин. Они нагнали войско Сапеги у села Рахманцева и дали бой.

Сначала удача была на стороне русских полков, имевших численное превосходство. Но когда Сапега отправил в бой резервные отряды, они дрогнули и побежали. Весть о поражении царского брата была воспринята в Москве с большим унынием. Дворяне из Новгорода, Пскова и Заволжских городов тут же разъехались по домам под предлогом того, что должны защитить свои семьи от тушинцев. Это привело к тому, что осенью 1608 г. в столице осталось совсем мало защитников.

О ситуации, сложившейся в стране в это время, очень подробно написал неизвестный автор «Истории в память сущим».

В Троице-Сергиевом монастыре тоже узнали о поражении царских полков под Рахманцевым и стали готовиться к обороне. О том, как это происходило, можно узнать из «Сказания о пришествии под Троицкий Сергиев монастырь польских и литовских людей», написанного троицким келарем Авраамием Палицыным.

По данным «Сказания», тушинцы подошли к монастырю 23 сентября (по старому стилю) 1608 г. Они расположились на Клементьевском поле и стали осматривать округу.

В это время оборону обители возглавлял князь Григорий Борисович Долгорукий. Его помощником был дворянин Алексей Иванович Голохвастов. При осуществлении всех мероприятий они советовались с архимандритом Иоасафом.

Первый бой воеводы дали тушинцам прямо на Клементьевом поле. Они действовали так стремительно и мощно, что поляки и литовцы разбежались. Преследовать их было нельзя, поскольку можно было попасть в ловушку Поэтому Долгорукий и Голохвастов вернулись в монастырь. В нем в это время было много людей. Среди них были не только монахи и присланные из Москвы воины, но и жители окрестных сел, укрывшиеся от тушинцев за крепкими каменными стенами.

Воеводы встретились с монастырским начальством и обсудили с ними план своих дальнейших действий. В «Сказании» об этом писалось следующее:

На следующий день в главном монастырском соборе состоялся обряд крестоцелования. Суть его заключалась в том, что все обитатели монастыря на кресте поклялись «сидеть во осаде без измены». Первыми дали эту клятву Г. Б. Долгорукий и А. Голохвастов, за ними — все воины, монахи и жители окрестных сел. После этого, как заметил Авраамий Палицын, «и оттоле бысть во граде братолюбство велие, и вси со усердием без измены ратовахуся со враги».

В это время П. Сапега выбрал подходящее место для своего лагеря, окопал его рвом, насыпал валы и построил внутри два бревенчатых острога. Он понял, что сходу взять хорошо укрепленный монастырь не сможет, успех могла принести только длительная осада.

К концу сентября 1608 г. вокруг обители уже были расставлены сторожа, которые должны были воспрепятствовать входу и выходу в нее. Кроме того, на военном совете поляки и литовцы решили тайно вести подкопы под монастырские стены и башни, чтобы взять цель без особых потерь. Написали они и «прелестные грамоты» воеводам и монастырской братии, в которых убеждали их добровольно сдаться и получить за это щедрую награду от «царя Дмитрия Ивановича». В противном случае они грозили им смертью.

Воеводы тут же ответили им своей грамотой. В ней были такие фразы: «Ложною ласкою и тщетною лесию, и суетным богатством прильстити нас хощете. Но ни на всего мира не хощем богатства противу своего крестнаго целованиа».

П. Сапега, желая сломить упрямцев, решил захватить все дороги, ведущие к монастырю. Он отправил отряды к Переславлю-Залесскому и с радостью узнал, что жители этого города сразу же присягнули «царю Дмитрию». Далее находился Ростов. Многие жители этого города заранее бежали в Ярославль. Но Ростовский митрополит Филарет (в миру Федор Никитич Романов) не захотел покинуть свою резиденцию и 14 октября попал в плен. Его посадили в повозку и отвезли в Тушино. Там Лжедмитрий уговорил его принять на себя функции патриарха в тех землях, которые ему подчинялись. Так в Русском государстве появилось сразу два главы церкви: московский патриарх Гермоген и тушинский патриарх Филарет.

Вести об успехах «царя Дмитрия» вскоре распространились по центральным районам России. Это привело к тому, что от царя Василия отпали Суздаль, Тверь, Шуя, Кинешма и многие другие города. Верность ему продолжали сохранять только Великий Новгород, Смоленск, Нижний Новгород, Рязань и Сибирь. Оставался верным ему и Троице-Сергиев монастырь.

П. Сапега решил начать осаду Троице-Сергиева монастыря с артобстрела. Для этого со всех сторон к нему подкатили туры и установили на них орудия. Всего их было девять: за прудом на горе Волокуше, около Московской дороги, у Терентьевской рощи, на крутой горе против мельницы, на Красной горе против Водяной башни, на Красной горе против погребов и пивного двора, там же против келарских и казенных палат, там же против Плотнишной башни, подле глиняного оврага против башни Конюшенных ворот.

Артобстрел начался 3 октября и продолжался шесть недель. При этом использовались железные раскаленные ядра, которые должны были вызвать пожар в монастыре. Однако он не случился. Авраамий Палицын полагал, что обитель спас сам Бог. Но, думается, дело было в том, что защитников было так много и свои обязанности они выполняли так хорошо, что любое возгорание они сразу же гасили. К тому же каменные стены монастыря оказались на редкость прочными, поэтому ядра в них только застревали, но не разбивали.

Вскоре защитники монастыря узнали, что зажигательные ядра — не самая большая опасность для них. Оказалось, что тушинцы ведут подкоп под круглую наугольную башню против Подольного монастыря. Кроме того, 13 октября под покровом ночи начался первый широкомасштабный приступ. Об этом в «Сказании» Авраамия Палицына было написано так:

«В нощи же той на первом часу множество пеших людей литовских и русских изменников устремишяся к монастырю со всех стран с лествицы и с щитами, и с тарасы рубленными на колесех, и заиграшя во многиа игры, начяшя приступати ко граду; граждане же биахуся с ними с стен градных, тако же изо многих пушек и пищалей, и, елико можаху, много побишя литвы и русских изменников… Они же пьянством своим изгубившее своих много, отъидоша от града. Тарасы же и щиты, и лествицы пометаша. На утриа же из града вышедшее, вся тая под град внесоша». (Сказание Авраамия Палицына. Стб. 153–154.)

К сожалению, удача не всегда была на стороне мужественных защитников монастыря. Так, 1 ноября воеводы совершили вылазку, в ходе которой потеряли 190 человек убитыми и ранеными. Архимандрит Иоасаф повелел всех тяжелораненых постричь в монахи, чтобы они могли умереть в ангельском чине. Остальных поручил лечить монахам за счет средств обители.

Неудача, а также слухи о ведущемся подкопе вызвали большое уныние у всех обитателей монастыря. Многие стали готовиться к неминуемой смерти. Только монахи стремились всех ободрить. Они говорили: «Мужайтеся и крепитеся и не ослабляйте в трудех, ни отпадайте надежею, яко да и нас помилует и прославит Господь Бог!»

Воеводы же приказали стрельцам по ночам тайно пробираться в расположение тушинцев и брать в плен языков. При допросе все сообщали о ведущемся подкопе, но никто не знал, где он.

Только в ходе боев в начале ноября (со 2 по 4) удалось взять в плен раненого казака Дедиловского. Он точно указал, под какую башню и под какое место в стене ведутся подкопы. Кроме того, он сказал, что на Михайлов день (8 ноября) в подкопы поместят порох и взорвут его. Так будут разрушены и башня, и часть монастырской стены.

Это известие очень обеспокоило воевод. Они приказали напротив ведущихся подкопов поставить острог, насыпать тарасы и поставить на них пушки. Ведь до 8 ноября оставалось несколько дней.

В ночь на 5 ноября в монастырь пробрался тушинец Иван Рязанец и рассказал, что многим казакам из войска Сапеги приснился сон о том, что монастырь защищают святые старцы Сергий и Никон и что всех нападающих может поглотить вода, если они не отойдут прочь. Он также подтвердил информацию о том, что подкоп ведется под нижнюю Круглую башню.

Сведения Ивана Рязанца были достаточно обнадеживающими. Они позволяли предпринять меры против подкопов, а также сделать вывод о том, что среди тушинцев нет единодушия. Действительно, через некоторое время стало известно, что атаман Стефан Епифанцев увел своих казаков из лагеря П. Сапеги и вернулся с ними на Дон.

Воеводы разработали план, согласно которому они должны были совершить сразу несколько вылазок из разных монастырских тайных дверей, чтобы дать возможность нескольким храбрецам разрушить подкопы.

В ночь на 8 ноября воеводы повелели своим воинам выйти небольшими группами и спрятаться во рву. Со стороны пивного двора вышли туляки Иван Есипов, Сила Марин и Юрий Редриков с сотнями. Они должны были напасть на тушинцев на Луковом огороде и у плотины Красного пруда. Из Конюшенных ворот вышли Иван Ходырев, Иван Волховский, Борис Зубов и Афанасий Редриков со своими сотнями и с троицкими монахами. Они первыми напали на поляков и литовцев, отвлекая на себя их внимание. В это время из Святых ворот вышли воины под началом Ивана Внукова и направились к подкопам. Им быстро удалось обнаружить их начало. Отважные крестьяне Никон Шилов и Слота тут же бросились внутрь и обнаружили там бочки с порохом и смолой. Не думая о своей безопасности, они тут же все это подожгли. В итоге смельчаки погибли, но подкопы были разрушены. Это спасло Троице-Сергиев монастырь от внезапного захвата.

Чудеса храбрости в открытом бою показали Данило Селевин, Иван Ходырев и Борис Зубов. Отличились и пушкари, которым удалось разбить самую дальнобойную пушку тушинцев, прозванную Трещерой. Она наносила монастырю и его обитателям большой урон.

Не остались в стороне и троицкие монахи. На следующий день 9 ноября они решили пробраться на Красную гору и захватить пушки противника. Узнав об их замысле, воевода Алексей Голохвастов решил им помочь и отправил вслед за монахами воинских людей. Все они скрылись в оврагах и тайно подобрались к нескольким турам. Внезапно напав на пушкарей, они смогли отбить восемь пищалей полуторных и полковых. Остальные укрепления были подожжены и разрушены. Кроме того, смельчакам досталось много различного оружия: самопалы, рушницы, копья, палаши, сабли, бочки с порохом и ядра. В числе трофеев были литавры, трубы, знамена и множество пленных.

Некоторые наиболее смелые троицкие старцы проникли в лагерь Сапеги и подожгли все находящиеся в нем деревянные строения. Это вызвало среди тушинцев панику, и они бросились спасать свое добро.

День 9 ноября был отмечен в монастыре как большой праздник. До полуночи звонили во все колокола, в Троицком соборе был отслужен благодарственный молебен. Архимандрит Иоасаф повелел всех убитых постричь в иноческий чин. Их оказалось 174 человека. Среди них были известные дворяне и троицкие слуги: Иван Внуков, Иван Есипов, Данило Дмитриев, Данило Селевин, Меркурий Айгустов и др.

Потери тушинцев оказались более значительными — 1500 убитыми и 500 ранеными.

Ободренные победой защитники монастыря стали часто устраивать вылазки. В них принимали участие не только профессиональные воины, но и монастырские слуги, и простые крестьяне. В одном из боев отличился слуга Пимин Тененев, которому удалось подстрелить из лука самого полковника А. Лисовского. Его стрела попала прямо в лицо Лисовскому, который считался одним из наиболее жестоких и воинственных сподвижников Лжедмитрия II. В народе члены его отрядов даже назывались «лисовчиками». Другой слуга Михаил Павлов убил в бою знатного князя Юрия Горского. Чудеса мужества и храбрости показал крестьянин Суета, который раньше никогда не держал в руках боевое оружие.

Победа защитников монастыря была значимой и потому, что их было значительно меньше, чем тушинцев, и потому, что их вооружение было хуже, а воинский опыт меньше. Почти ни у кого не было ни коней, ни лат и кольчуг. Силу им давала уверенность в правоте своего дела и желание защитить святую обитель во что бы то ни стало.

Но время шло. Монастырь продолжал находиться в жесткой осаде, не получая никакой помощи извне. Даже попытки заготовить на зиму дрова в ближайших рощах заканчивались значительными потерями. Поэтому среди малодушных людей появились изменники. Одним из первых убежал в лагерь Сапеги монастырский слуга Оска Селевин.

Его примеру хотел последовать казначей Иосиф Девочкин, но был разоблачен и схвачен. Не выдержав пыток при допросе, он скончался.

Тогда тушинцы решили устроить в монастыре наводнение. Они разрушили плотину у верхнего пруда, надеясь, что вода проникнет внутрь обители. Но она почему-то не потекла, куда планировалось. Защитники же сделали вылазку и расправились с теми, кто раскапывал плотину.

В преддверии зимы тушинцы решили отойти от Троице-Сергиева на некоторое расстояние, чтобы приготовиться к зимовке. Это дало возможность обитателям монастыря без опасения выйти за крепостные стены и заготовить дрова, постирать одежду и просто прогуляться. Воинские люди от безделья начали пьянствовать, в поисках денег они стали продавать втридорога хлеб, который давали им монахи бесплатно, за службу. Это стало приводить к истощению монастырских запасов продовольствия и развращению нравов среди защитников.

Еще одной напастью стала цинга. Она возникла из-за плохого питания и низкого качества воды, которую были вынуждены пить обитатели монастыря. Число заболевших людей увеличивалось каждый день. Архимандрит Иоасаф, желая помочь бедным людям, распорядился выдавать им овощи из монастырских житниц. Некоторых это спасло. Но таких людей было немного. Авраамий Палицын, создатель «Сказания», отметил, что, если бы осада продлилась до конца второго года (она продолжалась 16 месяцев), то все «осадные сидельцы» умерли бы. Всего же за время осады скончалось 297 прежде живших в монастыре монахов и 500 новопостригшихся. Общее число умерших оказалось 2125 человек мужского пола, поскольку женского, детей и старцев — вообще никто не считал.

Естественно, что при такой большой смертности обстановка внутри обители была очень тяжелой: теснота, смрад, горы всевозможного мусора, ежедневные похороны, уныние и неясные перспективы на будущее. Воеводы решили не устраивать больше вылазок, поскольку число воинских людей постоянно сокращалось. Архимандрит же решил попросить помощь у царя Василия. Правда, и сам царь зимой 1608/09 гг. находился на осадном положении от Лжедмитрия II. Поэтому он смог отправить в Троице-Сергиев монастырь только отряд атамана Сухана Останкова, состоящий из 60 казаков, да находящийся в столице Авраамий Палицын послал с ним 20 монастырских слуг со своего подворья.

Монахи понимали, что уныние — самый главный враг защитников обители. Поэтому они всячески их ободряли, рассказывая о своих вещих снах, о явлении им святых игуменов Сергия и Никона, о чудесном пении в соборах, об исцеляющем снеге, падающем с небес, и т. д. На время все это скрашивало гнетущую обстановку и вселяло уверенность, что Бог не оставит своих чад на растерзание врагам.

Тушинцы в зимнее время также прекратили военные действия, но стали засылать в монастырь своих лазутчиков. Один из них, пан Мартьяш, должен был испортить запалы у пушек, подмочить порох и даже помочь нескольким полякам пробраться на монастырские стены перед готовящейся атакой. Но он был вовремя разоблачен.

В ответ некоторые наиболее храбрые монастырские воины стали проникать в расположение тушинцев и захватывать в плен языков. Наиболее отличившимся в этом отношении был Ананий Селевин. Ему удалось захватить 16 языков, и никто не мог его поймать. Но потом он был несколько раз ранен в одну и ту же ногу и скончался от заражения крови.

Отличились и стрелец Нехорошка с крестьянином Никифором Шиловым. Они смогли убить под А. Лисовским коня и самого его серьезно ранить. Спасли польского полковника только казаки из его отряда.

Цинга прекратилась весной, когда появились первые зеленые растения. Из них стали готовить настои и поить ими заболевших людей. Настроение осажденных улучшилось. Но они не знали, что их ждут новые испытания.

Когда дороги просохли, тушинцы стали готовиться к новым приступам. В «Сказании» Авраамия Палицына это описано так: «Месяца маиа в 27-й день паки в Сопегиных табарех и Лисовского бысть шум велик, играющее во могие игры и до полудни. С полудни же начашя литовскиа люди подъезжати под град, сматряюще стен и часто позирающе. Тако же начашя готовити места, где бити пушкам их и пищалем; и скачюще на бахметех, машуще мечи своими на град, яко грозящее. К вечеру же начашя скакати конные могие люди, и з знаменны по всем полям Клемянтьевским. По сем же и Сапега вышел со многими полки вооруженными и паки скрышяся в табары своя. Оставшее же ся Троицкое воинство, видящее на град лукавое позирание, уразумешя лютый совет их к пролитию крови и непыцеваху бытии приступу.

И тако готовящееся на брань, беша бо мали числом суще; и готовяху на стенах вар с калом, смолу, камение и прочее, иже к тому времени пристрояюще, и подошвенный бой очистишя. И егда бысть вечер уже, окаании же литовские люди и русские изменники лукавствующее, хотящее к стенам градным приити тайно и ползающее, аки змиа по земли молком, везяху приступные козни: щиты рубленные и лестницы, и туры, и стенобитные хитрости. Градские же люди вси взыдоша на стены, мужеска полу и женска, и такожде западше, ждаху притступу. И абие с Красныя горы возгремешя из огненово верховаго наряду, и такожде воскричавше все, множество литовских людей и русских изменников и устремишяся на град со всех стран с лествицы, и щиты, и с тарасы, и со иными козньми стенобитными. И заиграшя во многия игры, начашя приступати ко граду всеми силами, всякими делы и хитростьми: мняху бо окааннии во един час похитити град; ведяще же во граде зело мало людей, и тии суть немощни, и сего ради крепце належаху на град».

В «Сказании» очень образно и с различными подробностями описана атака тушинцев на монастырь. Вполне вероятно, что все случившееся описал очевидец. Потом его записи использовал Авраамий Палицын в «Сказании» о Троицкой осаде. Согласно данным автора записок, победа оказалась на стороне защитников монастыря: «Но благодатию Божиею подкрепляемо троицкое воинство бияхуся со стен градных крепко и мужественно. Литва же тщашеся вскоре на град взыти и придвигнушя щиты на колсах и лествицы многия;…христолюбивое же воинство и вси людие градстии не дающее им щитов и Тарасов придвигнути и лествиц присланивати, бьюще ис подошевново бою изо многих пушек и пищалей, и в окна колюще, и камение мещуще, и вар с калом льюще, и серу и смолу зажигающе метаху, и известью засыпающе скверный их очеса; и тако бьющеся чрез всю нощь… Егда же бысть день, видящее окаанныи, яко не успеша ничто же, но паче своих множество изгубишя. Градские же людие вскоре отворишя град, овии же с стен скочивше, учинишя выласку на оставшихся ту литовских людей у стенобитных хитростей своих… И тако тех многих побили, а живых взяли панов и русских изменников 30 человек». (Сказание Авраамия Палицына. Стб. 228–231.)

В обители в это время было не больше 200 воинов, способных держать в руках оружие. Поэтому вместе с ними на стены взошли монахи, простые крестьяне и даже женщины.

Все они решили не сдаваться и биться с врагами до последнего вздоха.

В стане тушинцев было совсем другое настроение. Заносчивость А. Зборовского многим не понравилась, особенно казачьим атаманам. Поэтому они решили не участвовать в приступе, а некоторые даже ушли из-под монастыря. В итоге и третий приступ не принес тушинцам победу. С большими потерями Зборовский был вынужден отступить.

Вскоре защитники монастыря с радостью узнали о приближении войска М. В. Скопина-Шуйского со шведскими наемниками. В начале июля он находился уже у Калязина монастыря. П. Сапега, А. Зборовский, А. Лисовский и И. Заруцкий были вынуждены на время снять осаду Троице-Сергиева монастыря и выступить навстречу Скопину. Через некоторое время от пойманных литовских языков стало известно, что полководец-освободитель одержал победу над тушинцами и со своим войском движется по Переславской дороге к Александровой слободе. Монахи тут же отправили к нему гонцов с просьбой о помощи. Скопин откликнулся на их мольбы и в конце августа послал в Троице-Сергиев монастырь отряд под руководством Давида Жеребцова. Он состоял из 600 профессиональных воинов и 300 слуг. Однако им не удалось снять осаду с монастыря. Только когда в начале января 1610 г. прибыл еще один отряд под командованием Григория Валуева, состоявший из 500 воинов, удалось окончательно разбить Сапегу и Лисовского. В итоге 12 января осада монастыря была окончательно снята. Так закончилось знаменитое осадное сидение, длившееся больше года.

Немногочисленные защитники Троице-Сергиева монастыря проявили храбрость и стойкость духа. Они не поддались ни на какие уговоры тушинцев, не соблазнились дарами и чинами, мужественно перенесли все невзгоды и жизненные тяготы: голод, холод, многочисленные болезни, тесноту. Не раз уныние нападало даже на самых стойких воинов из-за отсутствия помощи извне, но монахи ободряли их, говоря, что Бог и святые Сергий и Никон не оставят своих чад и даруют победу над всеми врагами.

После снятия осады все его обитатели покинули монастырь, где им пришлось пережить много невзгод. Архимандрит Иоасаф переехал в Пафнутьев-Боровский монастырь, надеясь там отдохнуть от всех тягот. Однако 30 июня 1610 г. на монастырь напал Лжедмитрий II, двигавшийся к Москве. Хотя царские воеводы М. Волконский и Я. Змеев отчаянно сражались, силы оказались неравными. Все защитники обители, а также находящиеся в ней монахи и местные жители были убиты. В их числе оказался и архимандрит Иоасаф.

Сказание Авраамия Палицына. М., Л., 1955; РИБ. Т. 13. М., 1909; Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. М., 1937; Кедров С. И. Авраамий Палицын как писатель // РА. 1886. № 7.

Оборона Троице-Сергиева монастыря завершилась счастливо для ее участников. Пока она продолжалась, в стране была крайне сложная обстановка из-за установившегося двоевластия. Множество различных событий оказались связанными с освободительным походом к Москве князя боярина М. В. Скопина-Шуйского. Он начался зимой 1608/09 гг. — в один из наиболее тяжелых периодов для царя В. И. Шуйского. Рядом с Москвой ширилась и крепла вторая столица — Тушинский табор, в которой более успешно правил его соперник Лжедмитрий II, поскольку имел возможность рассылать свои отряды по всей стране. Так, запорожцы двигались к Новгороду Великому, чтобы склонить его население на сторону самозванца; Сапега и Лисовский осаждали богатый Троице-Сергиев монастырь; польские военачальники Млоцкий и Бобровский предпринимали попытки захватить Коломну, чтобы отрезать Москву от житниц Рязанщины. На все большие дороги были отправлены польские отряды, чтобы отрезать Москву от внешнего мира.

В этих сложных условиях царь Василий увидел для себя один выход — попросить помощь извне, у шведского короля Карла IX, враждовавшего с поляками. Для реализации этого плана он решил направить через северные города к Новгороду своего племянника М. В. Скопина-Шуйского с шурином С. В. Головиным и дьяком С. Васильевым. Им предстояло вступить в переговоры со шведской стороной в приграничной области и заключить договор о военной помощи царю.

М. В. Скопин-Шуйский не случайно был выбран для столь ответственной миссии. Все знали, что он отличался честностью, порядочностью и был талантливым полководцем, несмотря на молодой возраст.

Дело, которое было поручено М. В. Скопину-Шуйскому, имело крайне важное значение для царя Василия, не имевшего собственных сил для борьбы с Лжедмитрием II и находящегося в отчаянном положении. Поэтому молодому полководцу и сопровождавшим его лицам пришлось выехать из Москвы тайно, под покровом ночи и на грузовых подводах. В Новгород им следовало ехать окружным путем через северные территории.

В декабре 1608 г. они наконец-то добрались до цели пути и были достаточно радушно встречены местными жителями и новгородскими воеводами: князем боярином И. Н. Одоевским и думным дворянином М. И. Татищевым. Никто из них не был склонен к измене и согласился поддержать Скопина.

Для переговоров со шведами на границу были отправлены С. В. Головин с дьяком С. Васильевым. Сам Михаил Васильевич решил сформировать новгородские полки, которые должны были вместе с ним отправиться к Москве. Однако вскоре к нему пришло известие о том, что Псков изменил царю Василию и присягнул Лжедмитрию. Возникла угроза того, что примеру псковичей могут последовать и новгородцы. Это настолько испугало Скопина, что он решил отправиться в Иван-город. Но по дороге воевода узнал, что находившийся в Иван-городе боярин М. Г. Салтыков уже давно присягнул самозванцу и верно ему служит. Более того, он даже послал отряд к Орешку, чтобы захватить в плен М. В. Скопина.

Тем временем власти Новгорода окончательно пришли к мысли, что не следует переходить на сторону откровенного авантюриста Лжедмитрия II и что они должны сохранять верность царю Василию. Они отправили гонцов к Скопину и попросили его вернуться в город. Естественно, что воевода с радостью это сделал, поскольку находился в почти безвыходном положении.

Вскоре в Новгород пришла весть о том, что к городу подходит большое войско тушинцев под командованием полковника Кернозицкого. М. В. Скопин стал формировать полки из местных воинов, чтобы отправить их под Бронницы для встречи с противником. М. И. Татищев вызвался возглавить их. Но новгородцы сказали Михаилу Васильевичу, что Татищев склонен к измене и хочет во время боя перейти на сторону противника. Об этом стало известно ратным людям. С криками они набросились Михаила Игнатьевича и убили его. Правда, потом современники высказали предположение, что Татищев ни в чем не был виноват, просто недруги его оговорили. Но в той сложной и трудной ситуации, в которой находилась вся страна, разделенная надвое, выяснить истину было очень сложно, да и времени для этого ни у кого не было.

Новгородцы вскоре узнали, что войско Корназицкого подошло к Хутынскому монастырю и расположилось в нем. В ответ Скопин послал гонцов в Тихвин и в Заонежские погосты с просьбой прислать ратных людей. Было решено назначить местом сбора местечко Грузино. Туда вскоре прибыли первые отряды. Об этом от местных крестьян стало известно и Кернозицкому. Испугавшись окружения, он покинул Хутынский монастырь и отошел от Новгорода к Пскову.

Это обрадовало М. В. Скопина, поскольку вскоре вернулись послы со шведского рубежа с известием о том, что переговоры с посланцами Карла IX дали положительные результаты. Король согласился послать в помощь царю Василию 10-тысячный отряд под командованием Якова Делагарди за уступку г. Корелы с пригородами. В итоге 28 февраля 1609 г. был подписан Выборгский договор, текст которого тут же был отправлен в Москву Скопин же с членами посольства начал готовиться к возвращению в Москву Им предстояло сформировать большое войско, в состав которого должны были войти не только шведские наемники, но и новгородцы, и городовые дружины некоторых северных городов. Кроме того, следовало собрать средства для уплаты шведам и продовольствие для всех воинов.

Пока шли сборы к походу на Москву М. В. Скопин решил очистить Псков от сторонников самозванца. Он отправил к городу большой отряд из дворян и казаков. Однако им не удалось склонить псковичей на свою сторону. Упрямцы предпочли сесть в осаду и не сдаваться. Большего успеха отряды Скопина добились в Торопецком уезде и Старой Руссе. Здесь все сторонники самозванца были разбиты и бежали.

После этого отряд под командованием К. Чоглокова был отправлен в Торжок. Город был взят и приведен к присяге царю Василию. Для укрепления его вскоре прибыли С. В. Головин со шведским отрядом. Они отогнали тушинцев, пытавшихся вновь отбить Торжок.

На военном совете М. В. Скопин принял решение выступить в поход со всеми силами. Утром 6 июня князь с ведущими воеводами отправился в Софийский собор, отслужил молебен и, получив благословение митрополита Исидора, торжественно во главе большого войска выступил в путь. В Торжке войско сделало передышку и стало готовиться к сражению за Тверь, где находился большой отряд тушинцев.

М. В. Скопин распорядился переправиться через Волгу за 10 верст до города, чтобы иметь возможность разработать план осады. Узнав об их подходе, тушинцы вышли навстречу, и 13 июля разгорелось ожесточенное сражение. Потери с обеих сторон оказались довольно значительными. На следующий день шведам удалось захватить острог, но было ясно, что до победы еще далеко. Город защищали несколько рядов крепостных стен. В этих условиях Михаил Васильевич принял решение отойти от Твери и двинуться дальше, поскольку главной целью похода было освобождение Москвы.

Однако это решение полководца не устроило шведов, которые планировали разграбить Тверь после захвата. Они выразили Скопину свое возмущение и повернули назад к Новгороду. Полководец был вынужден отправить вслед за ними дворянина И. Одадурова, чтобы тот уговорил их вернуться. Но ему удалось вернуть только небольшой шведский отряд. Главный полководец Яков Делагарди продолжал упрямиться.

В этой сложной ситуации Скопину пришлось использовать весь свой дипломатический талант, чтобы нормализовать отношения со шведами. Им пообещали увеличить плату за службу и посулили различные подарки за каждую победу. В итоге все вместе двинулись к Калягину монастырю, где предполагали сделать длительную остановку, чтобы подготовиться к решающим сражениям с тушинцами.

В августе к М. В. Скопину прибыли посланцы из северных и восточных городов с деньгами и продовольствием. Одновременно из Москвы приехал Г. Валуев с грамотами от царя Василия, в которых он просил как можно быстрее двигаться к столице. Положение его становилось все более непрочным.

Еще в феврале 1609 г. несколько дворян во главе с Романом Гагариным, Григорием Сунбуловым и Тимофеем Грязным направились к боярам и стали требовать, чтобы В. И. Шуйский был сведен с престола и заменен другим человеком. Но бояре не захотели их слушать. Тогда мятежники схватили патриарха Гермогена и повели его на Лобное место, чтобы заставить отречься от царя Василия. Но и он проявил твердость и отказался решать с ними вопрос о новом государе. Вскоре на помощь Шуйскому прибыли воеводы, охранявшие город, и разогнали смутьянов. Тем пришлось бежать в Тушино. Оказалось, что общее число недовольных царем было более 300 человек. Естественно, что это не могло не обеспокоить Василия.

После восстания дворян началось разбирательство, которое показало, что противники царя находились в самом ближнем его окружении. Одним из них оказался любимец Шуйского боярин и дворецкий И. Ф. Крюк-Колычев. В назидание другим изменникам он был публично казнен на Красной площади.

Многие из сторонников Крюка-Колычева смогли бежать в Тушино и там рассказали следующее.

Расспросные речи москвичей показывают, что ситуация в городе была очень напряженная. Точных сведений о Скопине и Шереметеве ни у кого не было. В то же время главной бедой был надвигающийся голод. Тушинцы делали все возможное, чтобы перекрыть подвоз продовольствия в город. Они не раз посылали отряды под Коломну, чтобы взять город, в котором контролировался торговый путь из Рязанщины, считавшейся житницей для Москвы. Но местные воеводы мужественно оборонялись. Одним из них был зарайский воевода князь Д. М. Пожарский, другим — рязанский воевода и думный дворянин П. П. Ляпунов. Вместе они старались доставить продовольствие в столицу и облегчить страдания голодающих горожан.

В июне 1609 г. гетман Рожинский, считая, что силы защитников столицы существенно уменьшились, решил организовать атаку на деревянные укрепления Москвы. Он задумал их сжечь и посечь людей, находящихся под их защитой. Об этом стало известно царю Василию. Он повелел самым активным воеводам князьям И. С. Куракину, A. B. Голицыну и Б. М. Лыкову дать отпор тушинцам. Молодые и талантливые полководцы его не подвели. Они так мощно ударили по полякам и литовцам, что те были вынуждены бежать до самого табора. От полного разгрома их спасли бревенчатые укрепления. После этого они уже не решались наступать на Москву.

Тем временем М. В. Скопин заканчивал приготовления к походу для освобождения столицы. Он направил к Переславлю-Залесскому отряд Семена Коробьина, чтобы тот освободил город от сторонников Лжедмитрия II. Однако оказалось, что в городе находится П. Сапега с большим войском. Он отбил нападение Коробьина и бросился вслед за ним вместе с подкреплением из Тушинского лагеря. Скопин приказал встретить гетмана отрядам С. Головина, Д. Жеребцова, Я. Борятинского и Г. Валуева.

Недалеко от Калязина монастыря на топких берегах речки Жабки 5 июля разгорелось ожесточенное сражение. Описание его содержится в тексте одного из хронографов XVII в.

«Литовские же люди уведевше Московских людей, и абие яко лютыя звери устремишася на лов. Благодатию же Божиею на том бою многих Польских и Литвских людей побили и поранили, мнози же от них на грязех погрясше и погибоша, и прочии же в бегство устремишася к большим людем в село Пирогово. Воеводы же о сем послаша весть ко князю Михаилу, чтобы вскоре реку перевесься, еже и бысть. И Литовские гетманы и их полковники (А. Зборовский, П. Сапега, А. Лисовский, И. Заруцкий. — Л. М.) всеми полки своими устремишася на Русское воинство и ступлыпеся обоих полцы вместе и бысть сеча зла велика, и сечахуся, на многих местах биющеся чрез весь день, от оружнаго же стуку и копейного ломания и от гласов вопля и кричанния ото обоих людей войска не бе никако слышати друг друга что глаголет, а от дымнаго курения едва бе видети, кто снемся бьет, что звери рыкающее зле сечахуся. Солнцу же достизающу на запад и возопиша вси православный к Богу со умилением вопиюще от сердца своих: Виждь, Господи владыко, кровь раб твоих неповинно проливается, тако же и ты преподобие Макарие, помолися за ны ты к Богу и помози нам молитвами своими святыми. Уже бо близ вечеру услыша Господь моление раб своих и нападе страх велик на врагов Христианских и вере разорителей, и страхом великим одержими и побегоша друг друга затоптоша гоними гневом Божиим. Русские же полцы гнаша Литовских людей и бьюще и секуще до Рябова монастыря. И многих Литовских людей побили и изранили, и нарочитых панов многих живых поимали и с великою победою и одолением возвратишася под Колязин монастырь и со многою корыстию». (Попов А. Указ. соч. С. 382.)

Победа под Калязиным монастырем воодушевила царя Василия на то, чтобы нанять в Швеции еще один отряд. Для переговоров по этому поводу на шведский рубеж был отправлен Б. С. Собакин. Взамен Швеции уступался еще один город в районе Прибалтики. При этом царь Василий не задумывался о последствиях столь щедрой платы за шведскую помощь, поскольку заботился лишь о спасении собственного престола. Однако его недальновидность привела к тому, что Русское государство вообще потеряло после Смуты выход в Балтийское море. Вернуть утраченные территории удалось только Петру I.

Поход М. В. Скопина к Москве стал хорошей школой для овладения военным мастерством для многих русских дворян. Ведь они имели возможность перенять многое у шведских профессиональных воинов. В то же время наиболее активными воеводами в объединенном войске были русские. Именно им Скопин доверял проведение наиболее ответственных операций. В их числе были Д. Жеребцов и Г. Валуев.

После победы под Калязиным монастырем М. В. Скопин начал планировать дальнейшее продвижение к Москве. Для этого было необходимо взять Переславль-Залесский, находившийся в руках тушинцев. Сначала к городу был отправлен отряд под началом Семена Коробьина. Но он потерпел поражение. Тогда были отправлены два новых отряда под началом С. В. Головина и Г. Л. Валуева. Их ночная атака принесла успех. Переславль сдался, и это дало возможность основному войску двинуться вперед. После этого Скопин отправил в Москву Елизара Безобразова с сообщением о победах. Для москвичей это стало очень радостным известием, поскольку многие из них пребывали в унынии и даже склонялись перейти на сторону самозванца из-за ситуации, казавшейся безысходной.

В октябре 1609 г. М. В. Скопин с основным войском переехал в Александрову слободу. Там было решено объединиться с остальными отрядами, воевавшими против тушинцев, чтобы вместе нанести решающий удар по табору самозванца около Москвы.

М. В. Скопин знал, что наиболее крупное войско, действующее в интересах царя Василия, находится в Поволжье. Его возглавлял талантливый полководец боярин Ф. И. Шереметев. Еще летом 1606 г. он был оправлен в Астрахань для борьбы со сторонниками Лжедмитрия I и надолго застрял в Поволжье. Несколько лет отряд Шереметева находился в низовьях Волги на острове Балчик. Затем по указанию из Москвы двинулся вверх по реке, освобождая по дороге прибрежные города-крепости от сторонников нового самозванца. В январе 1609 г. тревожная ситуация возникла у Нижнего Новгорода. На город напал тушинский воевода Семен Вяземский. Но нижегородцы проявили мужество и во время вылазки разгромили противника. Вяземский был взят в плен и потом публично казнен.

Когда жители Поволжья узнали, что к ним движутся большие отряды Ф. И. Шереметева, то решили проявить инициативу и сами взяли в руки оружие. В Юрьевце ремесленник Федор Красный организовал отряд для борьбы с тушинцами. В Балахне аналогично поступил Иван Кувшинников, в Городце — Федор Нагавицын, в Холуе — Илья Деньгин, в Решме — крестьянин Гришка Лапша. Все они объединились в Лухе и разбили находившихся там сторонников самозванца. А. Лисовский попытался было отправить против них Ф. Плещеева. Но у села Дунилова он был разбит и бежал в Суздаль.

Об инициативе простых людей вскоре стало известно во Владимире. Горожане восстали против местного воеводы М. Вельяминова, не желавшего служить царю Василию. Они побили его камнями и расправились со всеми его сторонниками. После этого они связались с царем Василием и попросили прислать в город нового воеводу и ратных людей.

К этому времени Ф. И. Шереметев прибыл в Нижний Новгород и был с радостью встречен местными жителями. Вместе они отразили атаки на Юрьевские, Костромские и Галицкие войска А. Лисовского. Польскому полковнику едва удалось бежать с остатками своего отряда.

Шереметев на время сделал Нижний Новгород своей ставкой. Отсюда он рассылал отряды в соседние города и освобождал их от сторонников Лжедмитрия II. Так был взят Муром, затем — Касимов. Обо всех успехах тут же сообщалось в Москву, но царь Василий не слишком радовался. Ему казалось, что воеводы-освободители действуют слишком медленно и не торопятся снять осаду со столицы. При этом он, казалось, не понимал, что число его сторонников не слишком велико, что сам он не пользуется популярностью у простых людей, что победителей ему даже нечем было наградить.

К тому же среди сторонников самозванца было много опытных польских воинов, и сражения с ними не всегда приносили успех. Так, попытка Ф. И. Шереметева выбить Лисовского из Суздаля закончилась полной неудачей. На открытой местности его воины были обстреляны со всех сторон и с большими потерями отступили к Владимиру.

Между тем число противников царя Василия все время увеличивалось. В низовьях Волги стали появляться многочисленные самозванцы. Одни называли себя сыновьями царя Ивана Грозного от разных жен, другие — царевича Ивана Ивановича. Каждый собирал вокруг себя ватагу казаков, которые начинали заниматься разбоем и грабежами. Борьбу с ними были вынуждены вести не только царские воеводы, но и Лжедмитрий II, поскольку они подрывали его авторитет и ставили под сомнение истинность.

Разбойники появились и на дорогах вблизи Москвы. Особенно много неприятностей причинял некий простой мужик Салков, который грабил обозы с продовольствием на Коломенской дороге. Из-за него вновь в Москве начался рост цен на рынках, и простые люди стали голодать. Царь Василий был вынужден несколько раз посылать против Салкова опытных воевод. Но только Д. М. Пожарскому удалось разгромить его и заставить сдаться.

М. В. Скопин не спешил сделать последний бросок к Москве. Наступали холода, на дорогах была распутица. Для большого войска в таких условиях было сложно передвигаться, и оно могло стать мишенью для атак легких конных отрядов поляков. Поэтому полководец пригласил к себе на военный совет московских воевод И. С. Куракина и Б. М. Лыкова. Было решено, что следует объединиться и с Ф. И. Шереметевым. Затем уже весной следует начать основные военные действия.

Правда, царя Василия их планы совсем не устраивали. Он чувствовал, что трон под ним качается. Москвичи были готовы в любой момент поднять восстание. Заговорщики все время строили планы по физическому уничтожению царя. Изменники собирались открыть городские ворота тушинцам. Они даже организовали поджог деревянных укреплений Москвы. Шуйский стал подозревать, что Скопин умышленно не идет к Москве, чтобы дождаться его свержения и получить возможность беспрепятственно сесть на царский престол. Эти мысли стали появляться у него после того, как «ушлые люди» пересказали ему содержание письма рязанского воеводы П. П. Ляпунова племяннику. В нем Скопин назывался настоящим правителем Русского государства, достойным трона. Напротив, царь Василий обвинялся в трусости, бездеятельности и никчемности.

Поэтому вместо благодарности к Скопину В. И. Шуйский с братьями стали испытывать к нему зависть и даже ненависть.

С осени 1609 г. в Тушинском лагере начались «разброд и шатание». Причина заключалась не только в том, что к Москве приближалось сильное войско М. В. Скопина-Шуйского, с которым предстояло сразиться, но и в том, что на территории Русского государства появилась третья сила — польский король Сигизмунд III с хорошо вооруженным отрядом. Используя русско-шведский договор о военной помощи как предлог для своего вторжения (Швеция и Польша находились в состоянии войны друг с другом), король решил отторгнуть Смоленск от России. Он полагал, что у него хватит сил сломить оборону защитников города, которые в условиях двоевластия ни от кого не получат помощь.

Уже 19 сентября король подошел со своим войском к Смоленску и занял наиболее выгодные позиции в его окрестностях. После этого он решил связаться со своими подданными, находящимися в Тушинском лагере. Он решил привлечь их на свою сторону, чтобы с их помощью не только захватить Смоленск, но и попытаться сесть на московский престол. Свои права на него он объяснял так: «В числе моих предков был великий князь Литовский Ягайло, сын русской княжны и муж русской княжны». Возможно, для европейской общественности его аргументы звучали убедительно, но для русских людей — вряд ли, поскольку Ягайло никогда не правил Русским государством.

Входившие в окружение Лжедмитрия II поляки сначала ответили Сигизмунду решительным отказом и даже потребовали, чтобы он отошел от Смоленска. Но потом в Тушинский лагерь прибыли королевские комиссары, которые стали распространять слухи о том, что у Сигизмунда много денег и что он готов заплатить их тем, кто запишется к нему на службу. Взамен лишь требовалось выдать ему самозванца.

Естественно, что переговоры воинства с посланцами Сигизмунда не остались без внимания со стороны Лжедмитрия и его русских сторонников. Они поняли, что им следует бежать. Первая попытка в середине декабря 1609 г. оказалась неудачной. Тогда в ночь на 27 декабря Лжедмитрий переоделся в простую одежду и на телеге с горсткой сторонников тайно выехал из табора. Он сразу же направился в Калугу, где надеялся на радушную встречу. Действительно, местные жители во главе с духовенством с радостью приняли его. Построили хоромы и снабдили всем необходимым. Сюда же к нему приехали русские сторонники во главе с князем Д. Т. Трубецким, касимовский хан Ураз-Магомед, казаки во главе с И. Заруцким, а потом и Марина Мнишек.

Первое время после бегства мужа Марина Мнишек пребывала в полной растерянности. Она не знала, что ей делать, и даже написала письмо Сигизмунду с просьбой стать ее покровителем: «Всего лишила меня превратная фортуна, одно лишь законное право на московский престол оказалось при мне, скрепленное венчанием на царство, утвержденное признанием меня наследницей и двукратной присягой всех государственных московских чинов. Теперь я все это представляю на милостивое и внимательное рассмотрение вашего королевского величества. Я убеждена, что ваше королевское величество после мудрого обсуждения обратите на это внимание и по природной доброте своей примете меня, а семью мою, которая в значительной мере способствовала этому своею кровью, храбростью и средствами, щедро наградите. Это будет служить несомненным залогом овладения Московским государством и прикрепления его обеспеченным союзом, с благословенья Божья, которое щедро вознаграждает за справедливость. Желая чего, я препоручаю себя защите и милостивому вниманию вашего королевского величества». (Дневник Марины Мнишек. СПб., 1995. С. 190–191.)

После освобождения Москвы от осады Тушинским вором в городе достаточно долго устраивались различные праздненства. На них самым почетным гостем всегда был М. В. Скопин. Его популярность не слишком нравилась царю Василию, поскольку самому ему приходилось держаться в тени. Но изменить что-либо и хоть немного принизить положение племянника он не мог. Современники по этому поводу говорили так: «Царь же Василий наполнися зависти и не возлюби его за сию бывшую, якоже и древле Саул позавиде незлобивому Давыду, егда уби Голияда, и поющее Саулу в тысящах, а Давыду во тмах, тако и сему Михаилу Васильевичу, победную песнь приношаху и о избавлении своем радовахуся. Оле зависти и рвению, в колико нечестие и погибель поревает душа благочестивых и во ад низводит и бесконечному мучению предает».

Еще больше злился царский брат Дмитрий Иванович, который официально считался престолонаследником. Он видел, что не только москвичи, но и жители других городов готовы посадить на царский трон молодого героя Скопина. Поэтому вместе с женой Екатериной, дочерью Малюты Скуратова, он стал думать о том, как бы устранить соперника.

Сам же Михаил Васильевич не стремился к власти. Полководец готовился к походу под Смоленск, чтобы снять его осаду и выгнать поляков во главе с королем Сигизмундом за пределы Русского государства. Планировалось, что в начале мая объединенное войско русских и шведских воинов отправится на решающую битву. Но трагедия, случившаяся с полководцем-освободителем, не позволила этим планам осуществиться.

В середине апреля 1610 г. Скопин был приглашен на крестины сына боярина князя И. М. Воротынского Алексея. Он должен был исполнять обязанности крестного отца, крестной матерью была назначена жена Д. И. Шуйского Екатерина. Сначала праздненство протекало как обычно. Младенца крестили в храме, потом все приехали в дом Воротынских на пир. Было весело, гости ели и пили. По обычаю Екатерина поднесла куму Михаилу чашу с вином. Этот обряд назывался переливанием. Однако после того, как Скопин выпил вино, очень скоро почувствовал себя плохо — в животе начались жуткие боли. Ему пришлось срочно отправиться домой. Там ему стало еще хуже. Страдания князя ярко и образно описаны в его житии: «Как входит в свои хоромы княжецкие, и усмотрила его мати и возрила ему в ясные очи, и очи у него возмутилися, а лице у него страшно кровью знаменуется, а волосы у него на главе стоя колеблются, и восплакалася горко мати его родимая и во слезах говорит слово жалостно: чадо мое, сын князь Михайло Васильевич, для чего ты рано и борзо с честнаго пиру отъехал? Либо тебя богоданный крестный сын принял крещение в нерадости, либо тебе в пиру место было не по отечеству, либо тебе куми кума подарки дарила непочестные, а кто тебя на пиру честно упоил честным питием и с того тебе пития на век будет не проспатися, и кому я тебе, чадо, во Александрови слободи приказывала не ездить во град Москву, что лихи в Москве звери лютые, а пышат ядом змеиным. И идее князь Михайло на ложи своем, и начат у него утроба лютее терзатися от того пития смертнаго. Он же на ложе своем в тосках метящесь и биющеся, и стонущу, и кричаше лютее зело, аки зверь подъземля и жедая отца духовнаго. Мати же его да жена его княгиня Александра Васильевна и весь двор его слез и горькаго плача и рыждания исполнись. И дойде в слух сия болезнь его страшная до войска его и подруга, до немецкого воеводы до Якова Пунтусова; и многи доктуры Немецкие многими лечбами пригодными, и не можаше никаго болезни тоя возратити, и из двора дохтуры немецкия от князя идяху и слезы испущаху, аки государе своем. И от того же дни в настатии всенощных, яже в житии великого Василия, солнце к солнцем зайде, и на исходе дневных часов месяца апреля в 23 день… отшед от сего света, преставися князь Михайло Васильевич». (Попов А. Указ. соч. С. 383–384.)

Царь Василий из-за смерти Скопина не стал отказываться от плана похода под Смоленск. Он решил, что главнокомандующим может стать его брат Дмитрий Иванович, считавшийся наследником престола. Под его началом было собрано большое войско. В него вошли и шведские наемники во главе с Я. Делагарди. Два основных полка возглавили боярин князь A. B. Голицын и окольничий князь Д. И. Мезецкий. Оба были молодыми и талантливыми воеводами. По данным польской стороны, численность русских воинов достигала 16 000 человек, шведов было 7000.

В начале июня 1610 г. войско выступило в поход к Можайску. Об этом стало известно и в ставке короля под Смоленском. Навстречу ему было решено послать полки под началом гетмана С. Жолкевского. В районе Царева Займища к нему должны были присоединиться поляки из Тушинского лагеря.

О походе гетмана узнали и в Можайске. Чтобы создать для него препятствия на пути к Москве, Д. И. Шуйский послал в Царево Займище отряд под командованием князя Ф. А. Елецкого и Г. Валуева. Воеводы прибыли в пункт назначения и с помощью местных жителей быстро построили острог и расположились в нем, готовые к любым атакам противника. Но главной их целью было помешать переправе поляков через речку Гжать.

Узнав том, что Елецкий и Валуев расположились в Царевом Займище, Шуйский принял решение выступить в поход навстречу Жолкевскому. Планировалось в районе Клушино дать полякам бой.

К 20 июня царское войско уже находилось у деревни Клушино. На военном совете был разработан план сражения. Слева перед противником следовало стоять русским полкам. За ними располагался обоз с пушками, боеприпасами и продовольствием. Справа должны были располагаться шведские отряды. Перед всем войском был сооружен плетень, который являлся естественной преградой для противника.

Но поляки нарушили все планы русских и шведских полководцев. Уже 23 июня без всякой подготовки со всей мощью они напали на расположение шведских полков. Для Я. Делагарди это оказалось настолько неожиданным, что он бросился бежать. Его трусость сильно повлияла на боевой дух шведских воинов. К тому же многие из них были недовольны тем, что Д. И. Шуйский отказался выдать перед боем причитавшиеся им за службу деньги. Скупой главнокомандующий хотел сэкономить — ведь убитым платить уже не нужно было. Но его хитрость была всем понятна, и лишь вызвала раздражение у наемников.

Поляки, видимо, поняли настроение шведов и сразу же стали предлагать им переходить на свою сторону. Многие откликнулись на их предложение, и это внесло еще большую сумятицу в русское войско. Узнав об измене наемников, Д. И. Шуйский так испугался, что сразу же решил вернуться в Москву. Его примеру последовали и другие воеводы. Только отряд Елецкого и Валуева в Царевом Займище продолжал мужественно отражать все атаки противников. Воеводы продержались несколько дней и сдались лишь тогда, когда узнали, что основное царское войско уже давно бежало в столицу. Под давлением поляков они согласились на избрание новым царем королевича Владислава и даже целовали ему крест.

После этого отряд Елецкого и Валуева присоединился к Жолкевскому и вместе с ним двинулся к Москве.

Один из участников Клушинской битвы польский ротмистр Н. Мархоцкий описал ее так:

«Одна часть наших встретилась с немецкими передними рядами, причем к ним пришлось продираться через плетни, и не везде в плетнях можно было найти проход, через который прошла бы шеренга в десять лошадей. Это место помогло немцам задержать нас, их конница три раза возобновляла стрельбу, пока другая часть нашего отряда не ударила их сбоку. Мы оттеснили немцев и сбоку, и спереди, а немалую часть их войска во главе с самим Понтусом (Делагарди. — Л. М.) завернули и погнали между московскими и немецкими обозами. Понимая, что проиграл, Понтус с несколькими сотнями человек бежал от нас несколько миль.

Стали вступать в сражение и остальные отряды с обозами и пехотой. Другая часть наших из упомянутого разделившегося отряда встретилась с москвитянами и погнала их так, что немалая часть неприятеля побежала, подобно Понтусу, но наши преследовали их недолго. Тут со своим обозом вступила в сражение еще одна часть москвитян во главе с гетманом Дмитрием Шуйским…

Когда вся иноземная пехота выстроилась за частоколом при своем обозе, пан Фирлей со своей свежей хоругвью (другие уже поломали копья) храбро ударил на нее и разметал…

Копья уцелели только в хоругви Вильковского… Эта хоругвь удержала для нас поле боя… даже московские пушки не могли сдвинуть ее с места.

В том сражении трудно пришлось нам только с немцами, и если бы Понтус не сбежал, встреча с ними была бы опасна. Тогда погибло немало наших ротмистров и товарищей…

Затем приготовились к схватке и мы, и москвитяне, и немцы. Мы только смотрели — все поле между нами и неприятелем было пусто. Москвитяне тем временем начали с нашими гарцы, на которые с их стороны приехали два немца. Немного погарцевав, они подняли шляпы и поскакали к нашим. Потом приехало еще шестеро немцев, и они поступили так же. Раз от разу немцев переходило к нам все больше. Некоторые из наших уже ничего не предпринимали, а только подъезжали к немецким полкам и зазывали: «Сюда! К нам! Уже больше сотни ваших перебежало!»…

Москвитяне, поняв, что немцы ведут переговоры, стали готовиться в дорогу и собирать палатки. Мы поняли, что они решили бежать. О том, что москвитяне бегут, дали нам знать и из немецкого войска. Мы двинули наши хоругви: одни пошли на обоз, бить тех, кто там остался, другие ринулись в погоню за убегающими». (Мархоцкий Н. История московской войны. М., 2000. С. 75–76.)

Весть о разгроме царского войска под Клушино быстро достигла Калуги. Лжедмитрий II тут же связался с П. Сапегой и пообещал ему хорошую плату за службу. Гетмана его предложение устроило, поскольку в ставке Сигизмунда у него было неопределенное положение. В итоге объединенное войско самозванца двинулось к Москве. По дороге оно столкнулось с крымскими и ногайскими татарами, которые шли на помощь В. И. Шуйскому. С ними были и московские бояре: князья И. М. Воротынский, Б. М. Лыков и окольничий A. B. Измайлов. На р. Нара разгорелось ожесточенное сражение. Татары бились настолько ожесточенно, что едва не разгромили лагерь, в котором находился Лжедмитрий. Но потом Сапеге все же удалось отбить их атаки. После этого мурзы заявили боярам, что возвращаются в степи, т. к. им нечем кормить лошадей. Отойти к Москве пришлось и Лыкову с Воротынским.

Это позволило самозванцу двинуться к Боровску. Там стоял 10-тысячный полк царя. Вновь разгорелось сражение. На этот раз силы оказались неравными, и город был взят. Следующей целью Лжедмитрия стал Пафнутьев монастырь, который представлял собой мощную крепость.

В Новом летописце содержится описание героической обороны этого монастыря:

«Вор же приде под Похнутьев монастырь. В Похнутьеве в монастыре сидеша во осаде многие люди, а воеводы быша: князь Михайло Волконской, да Яков Змеев, да Офонасей Челищев. Литовские же люди к монастырю приступаху великими приступы и не можаху ничево им зделати. Вложи же враг в воевод мысль злую в Якова Змеева да в Офонасья Челищева, и начаша умышляти, како бы им здати чюдотвоцов дом. Воевода же князь Михайло Волконской в той думе с ними не был и не ведал у них той злой думы. Внезапу же окаянный повелеша отворити острожные ворота. Литовские же люди и русские воры внидоша во врата. Князь же Михайло же Волконской, видя свое неизможение, побежа в церковь. Те же воеводы зваху ево на встречю. Он же им отказа: «Умереть де мне у гроба Пафнутья чюдотворца». Литва же внидоша в монастырь и начаша сещи. Многие же люди побегоша в церковь. Той же князь Михайло въста в дверех церковных и с ними бился много и изнемог от великих ран и паде в церкви у крылоса левого. Литовские же люди внидоша в церковь и начаша сещи игумена и братью и тово воеводу тут убиша и побиша всяких людей в монастыре по числу 12 000… Последние же люди, кои остались в монастыре, выкопаша две ямы и их погребоша… Того же князь Михайлова кровь прыснула на левой крылос на камень. И многижда той кровь скребляху и мыша. Не можаху тое крови ни соскрести, ни смыти». (ПСРЛ. Т. 14. Указ. изд. С. 98–99.)

Вполне вероятно, что в царском дворце знали, что многие русские люди предали государя и дали присягу либо Лжедмитрию, либо Владиславу. Но изменить ситуацию никто не мог. Самого Василия Ивановича многие ненавидели, про его наследника Дмитрия Ивановича говорили так: «Он сердца не храброго, обложен женствующими вещами, любит красоту и пищу, а не луков натягивание».

В Москве и по всей стране известие о Клушинском разгроме стало сигналом для массовых выступлений против царя Василия. Рязанский воевода П. П. Ляпунов даже стал рассылать по городам грамоты с призывом к местным жителям отомстить царю за убийство М. В. Скопина-Шуйского. Прокопий был уверен, что В. И. Шуйский расправился с прославленным полководцем из-за зависти к его победам. В столице Ляпунова поддержал боярин князь В. В. Голицын, который сам метил на царский престол.

В Новом летописце писалось, что «царь Василий бысть в великом страховании и скорби и посла по городом, повеле ратным людем идти к Москве. Они же не поидоша к Москве, а Резанцы отказаша по умышлению Прокофья Ляпунова. Прокофей же нача со князем Васильем Голицыным умышляти, как бы царя Василья ссадити». (ПСРЛ. Т. 14. Указ. изд. С. 98.)

Когда бояре узнали, что царя в Кремле больше нет, то связались с бывшими тушинцами и спросили их: «Когда вы арестуете своего царика?» В ответ те лишь рассмеялись и заявили следующее: «Вы свели своего царя с престола, поскольку забыли крестное ему целование. Мы же своему слову верны и готовы умереть за Дмитрия».

Патриарх Гермоген узнав об обмане сторонников самозванца, стал требовать, чтобы москвичи вновь посадили на престол царя Василия. Однако заговорщики, испугавшись, что за свои действия будут казнены, решили окончательно лишить В. И. Шуйского возможности вернуться на трон. Для этого 19 июля князья Тюфякин, Волконский и Засекин забрали из Чудова монастыря священников и дьяконов и поехали на старый двор Шуйских. Там они насильно заставили бывшего царя принять постриг. При этом Василий упорно твердил: «Несть моего желания и обещания к постриганию». Но за него обетные слова произнес Василий Тюфякин. Узнав об этом, патриарх Гермоген отказался признавать совершенный обряд пострижения законным. Он продолжал называть Шуйского царем Василием Ивановичем, а иноком стал считать князя Тюфякина.

Царицу Марию Буйносову тоже насильно заставили принять иноческий чин. После этого ее отвезли в Вознесенский монастырь в Кремле. Бывшего царя поместили в Чудов монастырь, а его братьев взяли под стражу. Но на этом их злоключения не закончились.

Поскольку вскоре временное боярское правительство заключило договор с гетманом Жолкевским об избрании на московский престол королевича Владислава, то Шуйские были отданы полякам. Те отвезли их в ставку короля Сигизмунда под Смоленск. Здесь бывший московский государь испытал невероятные унижения. Во время приема у короля ему следовало низко поклониться польскому монарху. Это считалось умалением чести и достоинства не только самого Шуйского, но и всего Русского государства. Поэтому Василий Иванович ответил так: «Не подобает московскому царю кланяться королю. Так уж судьба сложилась, и Бог повелел, что оказался я в плену. Не вашими руками взят, а московскими изменниками, рабами отдан».

Однако Сигизмунд уверял всех европейских правителей в том, что смог силой оружия не только вернуть родовые владения (под ними он подразумевал Смоленск с окрестностями), но и разбить войско царя, свести его с престола и взять в плен.

Через некоторое время Шуйских отвезли на территорию Польши и поселили в Гостынском замке недалеко от Варшавы. Иногда бывшего царя заставляли присутствовать на официальных приемах в королевском дворце. Для всех он представлял жалкое зрелище: «На Василии была белая парчовая ферязь и меховая шапка (так одевались царские рынды. — Л. М.). Сам он выглядел как старик, был сед, невысок, круглолиц, с длинным немного горбатым носом, большим ртом, длинной белой бородой. Смотрел исподлобья и сурово. Перед ним в открытой карете сидели два брата. Когда Шуйских поставили перед королем, то все трое низко поклонились, держа в руках шапки… После этого всех троих допустили к королевской руке».

В. И. Шуйский умер 12 сентября 1612 г. Опись его имущества показывает, что он вел аскетический образ жизни. Самому ему принадлежал только образ Богоматери. Все остальное являлось подарками короля. Через два месяца в один и тот же день умерли Д. И. Шуйский и его жена Екатерина. Вероятно, они были отравлены. Так отравительница Скопина и ее вдохновитель получили по заслугам. Младший И. И. Шуйский вошел в качестве боярина во двор царевича Владислава, который считал себя московским государем.

Согласно легенде, В. И. Шуйский был похоронен на перекрестке трех дорог. На могиле стоял столп с такой надписью: «Здесь покоится прах московского государя Василия. Полякам на похвалу, Московскому государству на укоризну».

Однако после русско-польской войны за Смоленск 1632–1634 гг. представители русской знати стали просить польскую сторону о том, чтобы прах царя Василия был возвращен на родину. Новый король Владислав пошел им навстречу. Он окончательно отказался от притязаний на московский престол и позволил князю А. М. Львову в 1635 г. забрать останки Шуйских в Москву. Так, местом захоронения Василия стала царская усыпальница — Архангельский собор. Получается, что современники признали права на корону «самоизбранного» боярского ставленника.

Свержение царя Василия Ивановича было закономерным явлением. Он взлетел на трон в ходе дворцового заговора, и в результате такого же заговора был свергнут. Права Шуйского на верховную власть были весьма сомнительными, и во время правления он не смог завоевать симпатий подданных. Старый, мнительный и подозрительный, любитель шептунов и льстецов, он, в конце концов, стал ненавистен большей части своих подданных. Чтобы свергнуть его, они даже «воскресили» «царя Дмитрия» и несколько лет сражались под его знаменами против «шубника». В итоге получилось, что победил откровенный плут и обманщик. Только вторжение польского короля помешало его воцарению в Москве.

Следует отметить, что жену В. И. Шуйского Марию-Елену бояре не отдали в польский плен. Сначала ее отправили в Новодевичий монастырь, но потом вызвали в Кремль на боярский суд и обвинили в растрате царской казны. Бывшей царице пришлось сознаться в том, что она продавала царские драгоценности, чтобы получить деньги для оплаты шведских наемников. Всего ей пришлось продать довольно много золотых колец, сережек с драгоценными камнями и даже жемчуга, который по ее просьбе мать спарывала с царской одежды. Одна из прислужниц тщательно записывала, что было продано, за сколько денег. Эта опись была предоставлена боярам, и после этого они оставили царицу-монахиню в покое. Данное разбирательство наглядно показало, насколько тяжелым было финансовое положения царя Василия и с каким трудом ему приходилось выходить из трудных ситуаций.

ПСРЛ. Т. 14; Мархоцкий Н. История Московской войны. М., 2000; Смутное время Московского государства. Вып. 2. М., 1914; Цветаев Д. В. Царь Василий Шуйский и места погребения его в Польше. Т. 2. Варшава, 1901; Морозова Л. Е. Смута: ее герои, участники, жертвы. М., 2004. С. 146–245.

После свержения В. И. Шуйского с престола была срочно собрана Боярская дума в расширенном составе. На ее заседание пригласили патриарха Гермогена с представителями высшего духовенства и наиболее именитых горожан. Все единодушно решили создать временное правительство из семи наиболее уважаемых бояр. Они не только должны были взять в свои руки верховную власть, чтобы не допустить разгула анархии, но созвать Земский собор для избрания нового царя.

После непродолжительного обсуждения во временное правительство включили князя Ф. И. Мстиславского, старейшего и наиболее авторитетного боярина, который не только состоял в родстве с угасшей династией московских князей, но и был известен честностью и порядочностью. Вторым его членом стал князь И. М. Воротынский, отличавшийся родовитостью и определенными воинскими талантами. Третьим — князь A. B. Трубецкой — старейший представитель своего рода. Четвертое место занял Ф. И. Шереметев, у которого были родственные связи с угасшей династией и который был хорошо известен как предводитель Понизовой рати, очистившей Поволжье от сторонников Лжедмитрия II. Пятым стал князь A. B. Голицын, прославившийся в Восменском бою, шестым — князь Б. М. Лыков, опытный и удачливый полководец. Седьмым оказался И. Н. Романов — наиболее близкий родственник, двоюродный брат, последнего царя из прежней династии Федора Ивановича. Рассмотрим подробные биографии членов временного правительства, которое в народе было прозвано «Семибоярщиной».

Ф. И. Мстиславского считали фактическим главой временного правительства. Он принадлежал к числу потомков великого князя Литовского Гедимина. Его дед, Федор Ижеславский, получил фамилию Мстиславский по матери, которая была единственным ребенком князя И. Ю. Мстиславского. В 1526 г. Федор выехал из Литвы на службу к Василию III. В кормление он получил Каширу. Желая приблизить к себе знатного литовского князя, государь женил его на своей племяннице Анастасии, дочери сестры Евдокии и крещеного татарского царевича Петра. В итоге рожденные в браке дети стали уже кровными родственниками московских великих князей.

Отец Федора Ивановича, Иван Федорович, был видным боярином и известным военачальником при Иване Грозном. Характерно, что боярский чин он получил в 1549 г., когда ему было только 19 лет. С царем он был почти ровесником, и этим, видимо, объяснялась его близость к трону.

В 1552 г. И. Ф. Мстиславский в качестве одного из ведущих военачальников принял участие в последнем, самом удачном Казанском походе. В 1558–1560 гг. он участвовал в Ливонских походах. В 1565 г. после учреждения опричнины Иван Федорович был назначен руководителем Земщины. Женой его и соответственно матерью Федора Ивановича стала дочь князя А. Б. Горбатого-Шуйского. Их старшая дочь была выдана замуж за сына ногайского хана Симеона Бекбулатовича, который в 1575 г. по прихоти Ивана Грозного назывался великим князем Московским и жил в Кремле.

Высокое положение отца и родство с царем позволили Федору Ивановичу быстро сделать военную и придворную карьеру. В 1576 г. в 20 с небольшим лет он получил боярский чин. В следующем году его назначили первым воеводой второго по значению полка — Правой руки. В 1579 г. Ф. И. Мстиславский уже главнокомандующий — первый воевода Большого полка.

Вскоре после воцарения Федора Ивановича в 1584 г. отец Ф. И. Мстиславского оказался в опале. Его сослали в Кирилло-Белозерский монастырь, где в 1586 г. он умер. На положении самого князя это никак не отразилось. Более того, в 1585 г. он возглавил Боярскую думу. Остался он и главнокомандующим.

Князья Воротынские принадлежали к древнему роду черниговских Рюриковичей. Их родоначальником считался знаменитый святой Михаил Всеволодович Черниговский, погибший в Орде.

В конце XV в. Воротынские перешли на службу к великому князю Ивану III. Но при этом они сохранили полузависимое положение и родовые владения. Об этом свидетельствовало их высокое звание слуги.

Дед Ивана Михайловича, И. М. Воротынский, женился на Анастасии Ивановне Захарьиной и таким образом породнился с разветвленным старомосковским боярским родом Кобылиных-Кошкиных-Захарьиных-Юрьевых-Романовых. Через жен Воротынские оказались в родстве даже с царями.

Дед и отец Воротынского были опытными и талантливыми полководцами, но при этом они не раз оказывались в опале. В 1572 г. Михаил Иванович стал настоящим национальным героем, спасшим Москву от повторного набега крымского хана Девлет-Гирея. В битве при Молодях ему удалось не только остановить 120-тысячное войско противника, но и обратить его в бегство. При этом его собственные силы были раз в 10 меньше. Но Иван Грозный не оценил доблесть воеводы. Уже через год он обвинил его в чародействе и после жестоких пыток отправил в Кирилло-Белозерский монастырь. По дороге князь умер.

Опала отца сказалась и на жизни Ивана Михайловича. В детстве и юности он был вынужден жить в родовом имении вдали от столицы. Только в 1582 г. Воротынский получил первое служебное назначение — его отправили на воеводство в Тулу. В следующем году он должен был подавить восстание казанских татар, но из-за местничества с князьями Куракиным и Ноготковым так и не отправился на службу.

A. B. Трубецкой, как и Мстиславский, принадлежал к роду князей Гедиминовичей. Его предки считали своим родоначальником великого князя Литовского Ольгерда, сына Гедимина. На службу к великому князю Ивану III Трубецкие перешли в 1500 г. во время русско-литовской войны. Первое время они носили титул слуг великого князя и сохраняли родовой город Трубчевск.

В период правления Ивана Грозного Трубецкие теряют независимость и вливаются в число рядовой служилой знати. Глава рода Федор Михайлович получает боярский чин и становится видным опричником.

Имя A. B. Трубецкого впервые появляется в разрядных книгах в 1577 г. — он участник очередного Ливонского похода. В 1579 г. по росписи войска ему полагалось спать около государя. В 1580 г. на свадьбе Ивана Грозного с Марией Нагой он — первый среди поезжан.

Князь, боярин и талантливый воевода Андрей Васильевич Голицын первый свой воинский подвиг совершил в районе города Кашира. Именно это прославило его и вывело в число ведущих полководцев Смутного времени.

A. B. Голицын принадлежал к древнему и очень разветвленному княжескому роду, родоначальником которого считается великий князь Литовский Гедимин. В начале XV в. один из его предков, Патрикий Наримонтович, поступил на службу к великому князю Московскому Василию I. Занимая высокое положение при дворе, Патрикий смог женить сына Юрия на дочери великого князя Анне. Праправнук Юрия, Михаил Иванович, носивший прозвище Голица, дал фамилию Голицыны своим потомкам. По крови они являлись родственниками великих князей Московских.

Отец Андрея Васильевича, Василий Юрьевич Булгаков-Голицын, был видным боярином и полководцем в правление Ивана Грозного. В своей семье A. B. Голицын был младшим сыном. Старше него были братья Василий и Иван, рано начавшие службу в царских полках.

Первые сведения о службе Андрея Васильевича относятся к 1591 г. Он получил должность стольника и должен был обслуживать наиболее знатных бояр, сидящих за большим столом. Назначение дает право предположить, что в это время ему было лет 16. Именно в этом возрасте в то время начинали службу при дворе юноши из княжеских и боярских семей. Однако исполнять эту должность Андрею не пришлось, поскольку его старший брат Василий, назначенный стольником при кривом столе, где сидели менее важные лица, потребовал устроить местнический суд. В ходе него было выяснено, что Василий старше Андрея и поэтому имел больше прав на более высокую должность.

Ошибка при данном назначении появилась, видимо, из-за того, что Андрей был выше брата ростом и имел более привлекательную внешность. Об этом свидетельствует его прозвище Скуриха — высокий и стройный.

Первое военное назначение A. B. Голицын получил только в 1598 г. в возрасте приблизительно 23 лет. Во время Серпуховского похода выборного царя Б. Ф. Годунова против крымских татар он вместе с братьями был зачислен в Государев полк в должности есаула. В его обязанности входило выполнять личные поручения царя: отвозить его грамоты в полки или в Москву раздавать награды воинам и т. д.

Первые назначения A. B. Голицына свидетельствовали о том, что он находился в ближнем царском окружении. Однако в 1603 г. он вдруг оказался на воеводстве в Тобольске вместе с дворянами Н. М. Пушкиным, Г. В. Хлоповым и П. А. Вельским. Поскольку в то время служба в Сибири считалась ссылкой, напрашивается вывод о том, что либо сам князь, либо кто-либо из его родственников провинились перед царем Борисом. Но по источникам никаких сведений о проступках A. B. Голицына нет. К тому же никто из его братьев в это время не пострадал. Значит, дело было не в них. Причиной ссылки могло быть родство жены Андрея Васильевича Марии Васильевны Морозовой с женой опального Ф. Н. Романова Ксенией Ивановной Шестовой-Морозовой, которая в 1601 г. из-за явно надуманных обвинений в адрес братьев Романовых была пострижена в монахини и отправлена в Заонежье. (Романовых обвинили в том, что с помощью ядовитых корешков они хотели отравить царя Бориса Годунова.) Возможно, Мария Васильевна сочувствовала своей невинно осужденной родственнице и даже поддерживала с ней связь, о которой стало известно царю Борису. Поэтому наказание в адрес Андрея Васильевича последовало не сразу, а спустя два года после осуждения Романовых.

В ссылке в Сибири A. B. Голицын, видимо, находился до конца правления Годуновых. Вызволил его оттуда самозванец Лжедмитрий I, считавший себя покровителем всех опальных лиц и родственников царя Федора Ивановича (Романовы были его двоюродными братьями). Князь не только оказался при царском дворе, но и получил боярский чин вместе со средним братом Иваном. Старший Василий к тому времени уже давно был боярином. Однако в Совете светских лиц (так стала называться Боярская дума) положение Голицыных ухудшилось. Они заняли места ниже достаточно худородных Нагих, мнимых родственников Лжедмитрия, и его новых любимцев Мосальских.

Умаление родовой чести, видимо, настолько повлияло на братьев Голицыных, что они примкнули ко второму заговору князя В. И. Шуйского, закончившемуся 14 мая 1606 г. свержением и убийством Лжедмитрия I. После этого они заняли одно из ведущих мест при дворе нового царя Василия.

Однако уже летом 1606 г. выяснилось, что в Путивле собирается новое войско якобы спасшегося «царя Дмитрия». Во главе него был назначен беглый холоп И. И. Болотников. Царь Василий отправил против него полки, но под Кромами они были разбиты и отступили к Москве. Путь к столице оказался для восставших болотниковцев свободным, и они вскоре взяли город в блокадное кольцо.

В это время A. B. Голицын под началом М. В. Скопина-Шуйского стоял за Москвой-рекой у Данилова монастыря и мужественно отбивал все атаки повстанцев. Только к декабрю 1606 г. царю В. И. Шуйскому удалось сформировать боеспособные полки из стольников, стряпчих и московских дворян, которым предстояло дать бой И. Болотникову. Его возглавили князья М. В. Скопин-Шуйский и A. B. Голицын. Так состоялось близкое знакомство князя Андрея с талантливым и смелым полководцем, которому в будущем предстояло стать спасителем Отечества от Тушинского вора и его сторонников.

Ожесточенный бой состоялся 2 декабря под Коломенским. Скопину вместе с Голицыным удалось наголову разбить И. И. Болотникова и заставить его отойти к Калуге. Это знаменательное сражение, видимо, многому научило Андрея Васильевича, поскольку до этого он не имел воинского опыта, как его старшие братья. К тому же у него был превосходный учитель — самый талантливый полководец того времени М. В. Скопин-Шуйский.

Вскоре выяснилось, что на помощь засевшему в Калуге Болотникову из Путивля движется еще один самозванец — «царевич Петруша», который утверждал, что является сыном царя Федора Ивановича. Царь Василий решил помешать их воссоединению и отправил под Калугу большое войско под командованием младшего брата И. И. Шуйского. Но ему не удалось взять город. Не смогли разбить повстанцев и новые полки под руководством Ф. И. Мстиславского и М. В. Скопина-Шуйского. Более того, воеводам Болотникова удалось нанести под Пчелней и Лихвином такой мощный удар царским воеводам, что тем пришлось отойти от Калуги по направлению к Москве. Тем временем Тулу без всякого сопротивления захватил самозванец Петруша. Все это настолько укрепило силы восставших, что они стали готовиться к новому походу на Москву.

Царь Василий понял, что столице вновь грозит смертельная опасность. Врагов следовало остановить на подступах к городу. Для этого уже в марте 1607 г. он отправил в Каширу полк под командованием князя A. B. Голицына и Г. Г. Пушкина. Одновременно в Рязань был послан князь Б. М. Лыков с Ф. Ю. Булгаковым-Денисьевым. Им следовало объединиться с местным воеводой П. П. Ляпуновым. В начале мая царь планировал послать всех полководцев к Калуге и Алексину, чтобы те не позволили A. A. Телятевскому оказать помощь Болотникову. Но повстанцы их опередили.

A. A. Телятевский первым выступил по направлению к Кашире, намереваясь двинуться прямо к Москве, поскольку в его полках было много казаков с Дона, Терека, Яика (Урала), из Путивля, Рыльска и некоторых других окраинных городов. Узнав об этом, царь Василий велел князьям A. B. Голицыну и Б. М. Лыкову срочно объединиться и остановить его на подступах к Кашире.

В сложившейся ситуации бои под Каширой оказались решающими и для В. И. Шуйского, и для Болотникова с Петрушей. В случае поражения царских воевод для восставших открывался путь на Москву которую почти некому было защищать, поскольку основные войска стояли в Серпухове. В итоге они могли победить.

A. B. Голицын, вероятно, сначала не знал, какую важную роль предстоит ему сыграть в схватке с восставшими. Ведь сначала он был отправлен в Каширу лишь для охраны этого города. Весть о подходе к городу отрядов под руководством A. A. Телятевского пришла в конце мая. Чувствуя, что силы будут неравными, князь попросил помощь у рязанского воеводы Б. М. Лыкова. Тот подоспел вовремя. Тут же сформировали два полка. Во главе Большого полка стояли A. B. Голицын и Г. Г. Пушкин, во главе Сходного полка — Б. М. Лыков и Ф. Ю. Булгаков-Денисьев, Засадный отряд взял под свое начало П. П. Ляпунов и Г. Ф. Сумбулов. Первоначально планировалось дать бой болотниковцам на берегу реки Беспуты. Но противник двигался западнее, поэтому воеводам пришлось отойти к реке Восьме.

Согласно данным документальных источников, сражение состоялось 5–7 июня 1607 г.

Оно упомянуто во многих памятниках: Разрядных книгах, Карамзинском хронографе, различном актовом материале, «Хронике» Буссова и др. Но наиболее детальное описание этого события содержится в «Новом летописце». Рассмотрим его подробнее.

«И бысть бой день весь, и начаша воры московских людей осиливати. Московские же люди, видя такую над собою победу от врагов, все воззопиша единогласно, что померети всем до единого. Бояре же и воеводы, князь Андрей, князь Борис, ездя по полкам, возопиша ратным людем со слезами: «Где суть нам бежати? Лутче нам здеся померети друг за друга единодушно всем». Ратные же люди все единогласно воззопияху: «Подобает вам начинати, а нам помирати». Бояре же, призвав Бога, отложиша все житие свое, наступиша на них, злодеев, со всеми ратными людьми, многую храбрость показаху предо всеми ратными людьми. По милости же всещедраго Бога тех воровских людей побита на голову, а достальные многие седоша в оврагех, а той князь Андрей Телятевский утек не с великими людми. Видяше же ратные люди, что много им шкоты ис того оврагу от тех воров, и возопиша все единогласно, что помереть всем за одно. Слесчи с лошадей, и поидоша все пеши со всех сторон с приступом. И по милости Божии всех тех воров побиша на голову, разве трех человек взяша живых. А милостию Божиею московским ратным людем шкоты никакие в те поры не учинили. Бояре же придоша в Серпухов ко царю Василью с великою радостию. Царь же Василей, виде их промысл и слыша, радостен бысть и их пожаловал своим государевым жалованьем».

Дополнительные детали о бое на речке Восьме содержатся в Карамзинском хронографе. В нем отмечено, что в войске Телятевского были донские, волжские, терские и ейские казаки, а также служилые люди из Путивля и Ельца. Общая их численность достигала 30 тысяч. Несомненно, что они представляли грозную силу. Им противостояли каширцы под руководством A. B. Голицына с помощниками: Г. Г. Пушкиным-Сулемшой, Б. М. Глебовым и рязанскими воеводами Б. М. Лыковым, Ф. Ю. Булгаковым и П. П. Ляпуновым.

Ранним утром 5 июня разгорелась ожесточенная битва. Во время нее 1700 пеших казаков с пищалями перешли речку и спрятались в овраге, из которого начали палить по рязанцам, нанося им большой урон. Те не стали с ними биться, а бросились на помощь каширцам. Вместе им удалось обратить в бегство отряды Телятевского и гнать их более 30 верст. При этом победителям достались пушки, знамена, коши и 1700 пленных. После этого дошла очередь и до засевших в овраге казаков. Сначала их, правда, уговаривали сдаться добровольно, но когда это не помогло, в ходе решительных атак, длившихся 2 дня, большинство казаков было уничтожено.

Царь В. И. Шуйский очень обрадовался, когда узнал о победе своих воевод на р. Восьме. Он поручил стольнику М. С. Измайлову вручить им от своего имени наградные золотые монеты. Их получили: A. B. Голицын, Б. М. Лыков, Г. Г. Пушкин, Ф. Ю. Булгаков, П. П. Ляпунов, а также головы и наиболее отличившиеся ратные люди. Некоторые из них получили по 50 четвертей земли и прибавку к жалованью.

Об очень важной победе царь Василий сразу же сообщил в Москву патриарху Гермогену. Тот составил грамоту, в которой повелел по всем церквам петь благодарственный молебен за победу царских воевод на реке Восьме над мятежниками.

Отдых после битвы у князя Андрея Васильевича был совсем коротким. Уже 12 июня во главе особого Каширского полка он прибыл под Тулу, где находились Болотников с Петрушей. В его задачу входило стоять за рекой Упой с отрядами М. В. Скопина-Шуйского. Вместе они замыкали осадное кольцо, которое организовал вокруг Тулы царь Василий. В источниках нет детального описания боев под этим городом, но думается, что A. B. Голицын действовал так же мужественно и отважно, как и под Каширой. В итоге 10 октября 1607 г. восставшие сдались и были сурово наказаны.

В. И. Шуйский на радостях распустил все войско на отдых, полагая, что с главными врагами окончательно покончено. В январе 1608 г. он даже женился, надеясь, что молодая княжна Мария Буйносова-Ростовская родит ему наследника. A. B. Голицын вместе с братьями были почетными гостями на этой свадьбе.

Однако мирное время продлилось совсем недолго. Уже летом 1608 г. к Москве подошло войско нового самозванца, Лжедмитрия II, и расположилось на Тушинском лугу. Все попытки В. И. Шуйского разбить его или отогнать оказались безрезультатными. Столица вновь оказалась в осаде, сохраняя лишь минимальные связи с остальной страной. В это время на сторону Лжедмитрия II стали перебегать многие знатные люди, но A. B. Голицын оставался верным царю, поскольку давал ему клятву верности. Он участвовал во всех боях с тушинцами и проявлял чудеса храбрости, хотя у врагов постоянно был численный перевес. Особенно прославился он в сражении на Ходынском поле в июне 1609 г. Вместе с князьями Б. М. Лыковым и И. С. Куракиным он полностью разгромил пехоту самозванца и даже был готов ворваться в Тушинский лагерь, чтобы его уничтожить, но его остановила казачья конница под руководством И. М. Заруцкого. Несмотря на победу, царским воеводам пришлось вернуться за московские укрепления.

Поскольку собственных сил у царя Василия было слишком мало для сражений с Лжедмитрием II и его сторонниками поляками, то в конце 1608 г. ему пришлось отправить М. В. Скопина-Шуйского в Новгород для найма шведских воинов. A. B. Голицын остался в Москве, чтобы отражать атаки тушинцев и защищать непопулярного царя Василия от бунтующих москвичей. Только в марте 1610 г. вместе со всеми он радостно приветствовал въехавшего в Москву полководца-освободителя М. В. Скопина-Шуйского. К этому времени Тушинский лагерь развалился: самозванец бежал в Калугу, а поляки отправились к королю Сигизмунду III, осадившему Смоленск.

Веселясь на пирах по поводу победы над Лжедмитрием II, A. B. Голицын вместе со всеми полагал, что главные беды уже позади. Следовало лишь помочь М. В. Скопину-Шуйскому добить самозванца в Калуге и отогнать польского короля Сигизмунда III от Смоленска. Однако внезапная смерть на одном из пиров отважного полководца разрушила эти планы. Поговаривали, что Скопина отравили его завистники, в числе которых называли самого царя. Теперь будущее уже не казалось A. B. Голицыну столь оптимистичным, и он продолжал служить В. И. Шуйскому, хотя у того оставалось все меньше сторонников.

Судьбу непопулярного царя окончательно решило Клушинское сражение с польским гетманом С. Жолкевским, которое состоялось в июле 1610 г. Главнокомандующим царского войска был царский брат Д. И. Шуйский, его помощником — A. B. Голицын. Им подчинялись не только русские полки, но и шведские наемники. Перед битвой шведы потребовали заплатить им за готовность пролить кровь на поле боя. Но скупой Д. И. Шуйский решил сэкономить и заявил, что выдаст деньги после сражения. Он надеялся, что мертвым деньги уже не понадобятся. Шведы сразу же поняли его хитрость, и как только поляки начали их теснить, повернули назад. За ними в бегство обратились и русские воины, хотя численное превосходство было на их стороне. Напрасно A. B. Голицын со своим полком пытался исправить положение и призывал Д. И. Шуйского личным примером воодушевить воинов. Царский брат был так напуган, что побежал в первых рядах, бросив обоз с невыплаченными шведам деньгами. В итоге Клушинская баталия была с позором проиграна. Вскоре после нее в июле этого же года В. И. Шуйский был свергнут.

Можно предположить, что Андрей Васильевич был против сведения с престола законного монарха, но он не мог противостоять воле большинства москвичей. Он лишь постарался вместе с другими боярами взять власть в городе в свои руки, чтобы прекратить беспорядки и остановить погромы. На собранной в экстренном порядке Боярской думе было решено избрать 7 наиболее видных и авторитетных бояр, которые должны были составить временное правительство. В его задачу входило как можно быстрее собрать представительский Земский собор и избрать на нем нового царя.

В источниках нет данных о том, по какому принципу выбирались члены временного правительства, прозванного потом в народе «Семибоярщиной». Но можно предположить, что они должны были быть представителями наиболее знатных родов, обладать воинским опытом и талантами, отличаться честностью и верностью присяге. Видимо, поэтому от рода Голицыных в правительство вошли не старшие его представители, Василий и Иван, а младший Андрей. Он никогда не был замечен в предательстве ни по отношению к отправившим его в ссылку Годуновым, как его старшие братья, ни к непопулярному царю В. И. Шуйскому, как «перелеты». В сражениях отличался личной отвагой и смелостью.

Можно предположить, что вместе с другими боярами A. B. Голицын искренне желал избрать на Земском соборе нового царя «из своих древних родов». Но оказалось, что времени для этого нет. К Москве двигались сразу два войска: польского гетмана С. Жолкевского и Лжедмитрия II. Оборонять город было некому, поэтому из двух зол следовало выбрать наименьшее. Союз с поляками показался боярам более подходящим, чем возведение на московский престол откровенного авантюриста лжецаревича.

В ходе переговоров с гетманом Жолкевским было решено, что новым царем русские люди изберут польского королевича Владислава, сына Сигизмунда, но он должен принять православие и жениться на местной девушке. Королю же следует помочь боярам разбить Лжедмитрия II и снять осаду Смоленска.

Для подписания всех необходимых документов по этому поводу в начале сентября 1610 г. под Смоленск было отправлено представительное посольство под руководством митрополита Филарета и брата A. B. Голицына Василия Васильевича. Оставшиеся в Москве бояре, считая, что вопрос о воцарении Владислава решен, согласились, на ввод в город польского гарнизона. В итоге с 20 сентября 1610 г. в столице Русского государства установилось польское господство.

Члены временного правительства не сразу поняли, что окончательно лишились власти. Они по привычке собирались на заседания Боярской думы, но каждый раз обнаруживали, что все дела вершит начальник польского гарнизона А. Гонсевский со своими подручными. В их числе оказался бывший торговый человек из Погорелого городища Ф. Андронов. Он так хорошо сумел втереться в доверие к полякам, что даже получил должность казначея (по некоторым данным — его помощника).

Некоторые бояре вскоре поняли, что смена власти им только на руку, и стали выискивать личные выгоды. Одни лично обратились к Сигизмунду III с просьбой о новых должностях и пожалованиях, другие начали строчить доносы на своих противников. Возмутился создавшимся положением только A. B. Голицын. Он смело обратился к А. Гонсевскому и его помощникам с такими словами: «Паны поляки! Кривда большая нам от вас делается. Мы приняли королевича в государи, а вы его нам не даете. Именем королевским, а не его, листы к нам пишут, под титулом королевским пожалования раздают. Как сейчас видите, люди худые с нами, великими людьми, равняются. Или вперед с нами так не делайте, или освободите нас от крестного целования, и мы будем промышлять о себе сами».

Несомненно, что справедливые слова князя Андрея очень возмутили поляков, поскольку они знали, что король Сигизмунд III не собирался посылать в Москву сына. Он хотел прибрать к своим рукам ослабленное Русское государство и лишить его национальной независимости. Но об этом никто из русских людей не должен был догадываться.

Чтобы речи A. B. Голицына не смутили чьих-либо умов, А. Гонсевский приказал посадить его под домашний арест, якобы за строптивость. Однако князь знал, что он не одинок в своих подозрениях относительно реальных планов поляков. С обличением интервентов не раз выступал в Успенском соборе патриарх Гермоген. Он даже начал призывать всех патриотов собраться и прогнать поляков из Москвы. Его слова нашли горячий отклик у рязанского воеводы П. П. Ляпунова. В начале 1611 г. тот стал рассылать грамоты по городам с призывом объединиться в народное ополчение для борьбы с поляками-интервентами.

Можно предположить, что A. B. Голицын знал о патриотической деятельности Ляпунова, поскольку со времен битвы на р. Восьма у Каширы поддерживал с ним дружеские отношения. Он наверняка вел с ним тайную переписку для согласования действий, направленных против поляков. Об этом А. Гонсевский, видимо, догадывался, поэтому стал искать способ сурово наказать князя Андрея. Удобный случай представился, когда в руки поляков попал некий поп Харитон, привезший князю И. М. Воротынскому письмо от Лжедмитрия II. Хотя при допросе он назвал только имя Воротынского, его подвергли пыткам. Во время них он сказал то, что хотел услышать Гонсевский — переписку с Лжедмитрием II вел и A. B. Голицын вместе с братом Василием, который возглавлял Смоленское посольство. Это дало полякам основание взять всех под стражу.

После получения известия о том, что 11 декабря 1610 г. самозванец был убит, оснований для ареста A. B. Голицына не стало. Но поляки и не думали его освобождать. Вместе с публично обличавшим их патриархом Гермогеном он стал для них главным врагом. В «Истории Дмитрия», составленной и из дневниковых записей поляков, прямо писалось, что Голицын являлся советником Гермогена и именно он призывал москвичей к восстанию. Этот факт дает основание считать, что князь продолжал интенсивно переписываться с воеводами-патриотами во главе с П. П. Ляпуновым. Вместе они готовились к борьбе против поляков-интервентов.

Несомненно, что A. B. Голицын, как один из наиболее авторитетных бояр и опытный военачальник, должен был возглавить московское восстание. Его следовало начать при подходе к столице ополчений из других городов. Однако ситуация в городе оказалась настолько взрывоопасной, что оно вспыхнуло стихийно раньше обговоренного срока.

Утром 19 марта 1611 г. конфликт на рынке Китай-города быстро перерос в военное столкновение москвичей с поляками. Готовые к бою воеводы тут же начали создавать на улицах баррикады и поливать поляков огнем пищалей. На Лубянской площади особенно отличился князь Д. М. Пожарский, сумевший установить на своей баррикаде пушки. На Кулишках отважно сражался И. М. Бутурлин, за Москвой-рекой — И. Колтовский и др. Руководил всеми с помощью своих людей A. B. Голицын. Когда поляки узнали об этом, они бросились к дому, где князь сидел в заточении, и с жестокостью расправились с патриотом. После этого по совету боярина-изменника М. Г. Салтыкова они начали поджигать дворы Белого города там, где находились повстанцы. Лишенные единого руководства и гонимые огнем, те были вынуждены отступить. Воодушевленные победой поляки набросились на мирных жителей в Кремле и Китай-городе, вырезали большую их часть, а имущество разграбили. После этого они сожгли все посады и слободы вокруг Москвы и стали укреплять сохранившиеся после пожара крепостные стены. Они понимали, что за совершенные злодеяния их ждет неминуемая расплата. Князь A. B. Голицын погиб, не дожив до освобождения Москвы от польских интервентов в ноябре 1612 г. Но он отдал свою жизнь не зря. Его патриотическая деятельность хорошо была известна руководителям Первого ополчения, которые уже в апреле 1611 г. вступили в схватку с интервентами и выбили их из Белого города. Помня о мученической смерти князя, они разили врагов особенно яростно. Нашло это событие отклик и в других русских городах. Узнав об убийстве хорошо известного воеводы и политика и подавлении Московского восстания, жители наконец-то поняли истинную суть поляков и короля Сигизмунда. Всем стало ясно, что именно они являются главными врагами Веры и Отечества и что с ними следует вести непримиримую борьбу.

Подводя итог жизненному пути Андрея Васильевича Голицына, следует отметить, что он всегда был смелым и отважным человеком, не изменял клятве верности, которую он давал царям, смело вступал в борьбу с врагами Веры и Отечества. Он сражался вместе со всеми видными полководцами своего времени: М. В. Скопиным-Шуйским, Б. М. Лыковым, П. П. Ляпуновым, Г. Г. Пушкиным-Сулемшой и др. Вероятно, знаком он был и с Д. М. Пожарским, участвовавшим в Московском восстании 19 марта 1611 г. и потом возглавившим Второе ополчение. Поэтому в 1635 г. освободитель Москвы от поляков женился на единственной дочери Голицына, как бы отдавая должное памяти ее безвременно погибшего отца. Княгиня пережила мужа и умерла в 1651 г. (Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. Указ. изд. С. 246–248.)

Б. М. Лыков-Оболенский принадлежал к старинному старомосковскому роду князей Оболенских, которые с давних пор служили московским правителям. Во второй половине XV в. Оболенские оказали большую помощь Василию II Темному в борьбе с Дмитрием Шемякой и заняли при великокняжеском дворе ведущие позиции. В XVI в. род разделился на несколько ветвей. К старшей ветви принадлежали князья Курлятевы и Ноготковы; к средней — Телепневы, Туренины, Репнины, Лыковы и Кашины; к младшей — Долгорукие, Щербатые и Тростенковы. Родовые владения Оболенских находились в Малоярославском уезде.

Первые сведения о службе князя Бориса Михайловича относятся к 1592–1593 гг. Он — второй рында на нескольких посольских приемах, устраиваемых царем Федором Ивановичем. Вместе с князем A. A. Телятевским и Вельяминовыми он стоял в белом платье у царского трона. Данные назначения свидетельствуют о том, что в это время Лыков был молод и отличался красивой наружностью. Поэтому можно предположить, что он родился в середине 70-х гг. XVI в. В 1679 г. он осиротел, т. к. его отец погиб в одном из сражений со Стефаном Баторием.

Ф. И. Шереметев пользовался большим уважением у современников, поэтому они называли его «мужем войны и совета». Долгие годы он находился на дворцовой и воеводской службе. При этом он одерживал победы не только на полях сражения, но и во время переговоров с иностранными послами.

Шереметевы принадлежали к младшей ветви старомосковского боярского рода Кобылиных-Кошкиных. В XVI в. сразу несколько представителей этой фамилии выдвинулись в число ведущих полководцев в войске царя Ивана Грозного. И. В. Шереметев по прозвищу Большой прославился борьбой с крымскими татарами. Даже в далекой Турции рассказывали легенды о его мужестве и отваге. Отец Федора Ивановича был младшим братом Большого Шереметева и в отличие от него носил прозвище Меньшой. Он тоже отличался воинскими талантами, которые проявил во время Ливонских походов. Во время одного из них, в 1577 г., Иван Васильевич погиб.

Матерью Федора Ивановича была княжна из рода Троекуровых, которая тоже достаточно рано умерла. Опекуншей сироты стала его старшая сестра Елена, которая в 1580 г. стала женой царевича Ивана Ивановича. Казалось, что впереди обоих ждало блестящее будущее, поскольку Иван Иванович считался наследником царского престола. Но 19 ноября 1581 г. царевич умер после непродолжительной болезни. Современники высказали предположение, что причиной его смерти стал тяжелый удар посохом, который он получил от отца во время ссоры. Но точных данных по этому поводу нет.

Елена была беременной, но от переживаний, связанных со смертью мужа, у нее случился выкидыш. В итоге вместо царского дворца ее жилищем стала келья в Новодевичьем монастыре. Царь Иван, видимо, глубоко страдал из-за смерти старшего сына. Поэтому он исключительно по-доброму отнесся к маленькому Федору Шереметеву и подарил ему богато украшенную жемчугом и драгоценными камнями шапку Ивана Ивановича.

Царь Федор Иванович также с теплотой относился к своему тезке и всегда приглашал его на семейные торжества. Особенно памятными для него стали пышные крестины царевны Феодосии 14 июня 1592 г. Все надеялись, что именно она станет наследницей царского трона. Бориса Годунова на этот праздник почему-то не позвали.

Первые сведения о службе Шереметева относятся к 1591 г. В чине думного дворянина он принял участие в обороне Москвы от Казы-Гирея и вместе со всеми получил золотую наградную монету.

При Б. Ф. Годунове положение Ф. И. Шереметева постепенно ухудшилось. В 1600 г. вместе со всеми Романовыми он попал в опалу. Царь отнял у него родовой двор в Кремле и отправил на воеводство в Тобольск. Там он пробыл более двух лет, оставив о себе память — церковь Николы Чудотворца и городок-крепость Томск.

Только в 1604 г. Шереметев был отозван в Москву и тут же был направлен на борьбу с Лжедмитрием. В конце года по зимнему пути ему следовало с артиллерией прибыть под Кромы и начать осаду этого городка. Но обиженный воевода отнюдь не стремился сражаться за интересы царя Бориса. Кромы ему взять не удалось, поэтому его перевели в Орел. Там он и узнал о смерти царя Бориса. Для Федора Ивановича это послужило сигналом для перехода на сторону Лжедмитрия. Возможно, он искренне верил в его истинность. Самозванец оценил поступок знатного молодого человека и тут же в Путивле присвоил ему боярский чин. В Совете светских лиц Шереметев занял 16-е место из 38. Это было очень неплохим началом карьеры.

Однако очень скоро Федор Иванович, как и многие другие представители знати, понял, что на престоле не истинный царский сын, а польский ставленник, авантюрист Гришка Отрепьев. Поэтому он примкнул к заговору В. И. Шуйского, ставящего цель свергнуть лжецаря. В начале мая Лжедмитрий послал Шереметева с большим отрядом в Елец. Там создавалась база для похода на Азов. Но боярин не стал спешить с выполнением этого задания. По просьбе Шуйского он остался в окрестностях Москвы, чтобы при необходимости помочь заговорщикам. Но это не потребовалось — 17 мая 1606 г. самозванец был убит. Новым царем москвичи провозгласили В. И. Шуйского.

Однако жители многих провинциальных городов не захотели подчиняться новому государю. Особенно тревожным было положение в районе Астрахани, где были не только сторонники Лжедмитрия, но и наводили страх на местных жителей отряды еще одного самозванца — «царевича Петруши». Сюда и был отправлен Ф. И. Шереметев для наведения порядка.

Поволжский поход Федора Ивановича затянулся на несколько лет, поскольку в Астрахани местный воевода князь И. Д. Хворостинин оказал упорное сопротивление, а для борьбы с Петрушей у боярина не хватало сил. Около двух лет провел он на острове Балчик в низовьях Волги. Здесь рядом с расположением его отряда даже образовался небольшой городок, куда прибывали купеческие караваны с просьбой о защите от разбойников.

Со временем под началом Ф. И. Шереметева сформировалась Понизовая рать, в которую вошли стрельцы и казаки из поволжских городов. Весной 1609 г. она двинулась на судах к Нижнему Новгороду. По дороге были освобождены несколько городов-крепостей от сторонников нового самозванца Лжедмитрия II. В ноябре Шереметев соединился с М. В. Скопиным в Александровой слободе. Вместе полководцы-освободители въехали в Москву, радостно приветствуемые горожанами. Но царь Василий никак не отметил заслуги Федора Ивановича и, видимо, даже укорил его за то, что тот слишком медленно двигался к Москве. Поэтому когда группа дворян свергла непопулярного царя, Шереметев не выступил на его защиту.

Заслуги воеводы были признаны большинством бояр, поэтому они и избрали его в состав временного правительства. Федору Ивановичу было поручено очень важное дело — ведать Казенным дворцом, где хранилось наиболее ценное царское имущество, в том числе и регалии, используемые при венчании на царство. В период польского господства в Кремле это было очень сложно делать, поскольку интервенты стремились разграбить царский дворец и вывезти в Польшу все наиболее ценные вещи. К тому же они постоянно требовали плату за свою службу. При отсутствии в казне денег приходилось отдавать им ценности. Шереметев пытался любым путем сохранять священные для царского дома реликвии: короны, скипетры, бармы, выдавая полякам зеркала, часы, дорогую посуду. Пришедший потом к власти Михаил Романов оценил заслуги Федора Ивановича и наградил.

Первоначально Ф. И. Шереметев, как и остальные члены временного правительства, полагал, что королевич Владислав может быть избран на московский престол. Он даже согласился сотрудничать с поляками и вступил с королем Сигизмундом в переписку. Но потом он понял, что они — враги, ставящие цель захватить и разграбить его страну. Это заставило его с большей энергией взяться за сохранение царского имущества. Освободившие Кремль ополченцы оценили усилия Федора Ивановича и привлекли его к сотрудничеству. Они пригласили его и на Избирательный земский собор. Там он стал главным инициатором избрания на престол Михаила Романова, своего дальнего родственника. Некоторые историки предполагают, что он даже вступил в переписку с матерью Михаила, Марфой Ивановной, чтобы узнать ее мнение об избрании на престол ее сына. Получив отрицательный ответ, Шереметев согласился возглавить посольство в Кострому. Он был уверен, что убедит Михаила в том, что тот самая подходящая кандидатура на царский трон.

Миссия посольства оказалась удачной. Михаил Федорович стал новым государем. В его правительстве Ф. И. Шереметев занял одно из ведущих мест. Сначала он вновь ведал Казенным дворцом, потом ему было поручено заключить мирные договоры со Швецией и Польшей на наиболее выгодных условиях для русской стороны. С этими заданиями боярин успешно справился и был щедро награжден соболиной шубой, драгоценным кубком, повышением оклада на 500 руб. и прибавкой к земельным владениям в 500 четвертей. К тому же ему окончательно была возвращена родовая усадьба в Кремле.

При дворе Федор Иванович считался одним из ближайших царских родственников, поэтому ему было поручено: встречать вернувшегося из плена Филарета, отца Михаила Федоровича, возглавлять Аптекарский приказ, занимавшийся царским здоровьем, «ведать Москвой» во время богомольных поездок государя. Кроме того, в разные годы он возглавлял Разбойный, Печатный, Стрелецкий, Сыскной, Иноземный приказы, Большую казну, Новую четверть. После неудачной Смоленской войны Шереметеву удалось заключить с Польшей достаточно выгодный мирный договор. По его условиям Владислав навсегда отказался от притязаний на царский трон, что было очень важно для Михаила Федоровича. За это он получил еще более щедрые награды, чем прежде, и стал носить почетное звание «ближнего боярина». В 1641 г. он получил еще и чин конюшего. После смерти Михаила Федоровича Ф. И. Шереметев отошел от дел и в 1649 г. принял постриг в Кирилло-Белозерском монастыре. Он умер 17 февраля 1650 г. и был похоронен рядом с безвременно скончавшимся сыном Александром. (Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. Указ. изд. С. 250–254.)

И. Н. Романов принадлежал к старомосковскому боярскому роду Кобылиных-Кошкиных, как и Шереметев. Многие его предки занимали видные места при великокняжеском и царском дворах. Это и сподвижник Ивана III Яков Захарьевич, и «государево око» Михаил Юрьевич, и верный дворецкий Даниил Романович. Отец Ивана Никитича, видный боярин Никита Романович, приходился младшим братом царице Анастасии, первой жене Ивана Грозного. Поэтому с царем Федором Ивановичем Иван Никитич был в близком родстве — приходился ему двоюродным братом.

От рождения И. Н. Романов имел ряд физических недостатков: плохо владел одной рукой, прихрамывал на одну ногу и невнятно говорил, поэтому носил прозвище Каша.

В 1589 г. Иван получил первую придворную должность — он стольник. Во время Ругодивского похода царя Федора он исполнял обязанности есаула в Дворцовом полку.

В 1591 г. И. Романову была поручена важная миссия — от имени царя поздравить воевод, отогнавших от Москвы крымского хана Казы-Гирея.

Бояре из временного правительства искренне хотели избрать нового царя из «своих древних родов». Гермоген даже стал предлагать кандидатуру юного Михаила Романова, считая его наиболее подходящим (по возрасту и состоянию здоровья) из числа близких родственников царя Федора Ивановича. Для созыва Избирательного земского собора они разослали по всем крупным городам грамоты. Представление об их содержании дает грамота в Пермь от 20 июля 1610 г.

«В Пермь Великую, воеводе господину Ивану Ивановичу Чемоданову да подьячему Пятому Филатову и всем Пермским пригородов посадским лучшим и средним и всяким людям: бояре и окольничие, и приказные люди, и стольники, и стряпчие, и дворяне и дети боярские всех городов, и гости, и торговые люди, и всего Московского государства всякие служивые и жилецкие люди, челом бьют. За грехи всего православного крестьянства в Московском государстве многое время кровь крестьянская льется межоусобною бранью и, видя меж православных крестьян межоусобье, польские и литовские люди пришли в землю государства Московского и многую крестьянскую кровь пролили, и церкви Божии и монастыри разорили, и образом Божиим поругаются, и хотят православную крестьянскую веру в латинство превратити; и ныне Польский и Литовский король стоит под Смоленском, а гетман Жолкевский с польскими и литовскими людьми стоит в Можайске, а иные литовские люди и русские воры пришли с вором под Москву и стали в Коломенском, а хотят литовские люди, по ссылке с гетманом Жолкевским, государством Московским завладети и православную крестьянскую веру разорити, а свою латинскую веру учинити. И дворяне, и дети боярские всех городов, и гости, и торговые люди, и стрельцы, и казаки, и посадские люди и всяких чинов люди всего Московского государства, поговоря меж себя и услыша украинных городов ото всяких людей, что Государя Царя и Великого Князя Василия Ивановича всея Руси на Московском государстве не любят… и служити ему не хотят, и кровь крестьянская межусобная льется многое время… били челом ему Государю всею землею, чтоб Государь государство оставил… И июля в 17 день Государь… государство отставил и съехал на свой старый двор, и ныне в чернецах. И мы, бояре и окольничие, и приказные люди… целовали животворящий крест на том, чтобы нам всем против воров стояти всем государством заодно и вора на государство не хотети; и вам бы всем, всяким людям, стояти с нами вместе заодно и бытии в соединенье, чтоб наша православная крестьянская вера не разорилась, и матери б наши и жены и дети в латинской вере не были; и на Московское б государство выбрати нам Государя всея землею, сослався со всеми городы, кого Государя Бог даст, а до тех мест правити боярам, князю Федору Ивановичу Мстиславскому с товарищи». (Акты Археографической экспедиции. Т. И. СПб., 1836. № 162. С. 277–278.)

Для поездки к королю под Смоленск в начале сентября было сформировано представительное посольство. По указанию патриарха главой его был назначен Ростовский митрополит Филарет. Ему было поручено отстаивать главное условие — об обязательном крещении королевича в православную веру. От светских лиц главой был избран боярин князь В. В. Голицын. Помощниками его стали окольничий князь Д. И. Мезецкий, думный дворянин В. Б. Сукин, думные дьяки Т. Луговской и С. Васильев. Всего в состав посольства вошло 1240 человек.

Сразу после отъезда Смоленского посольства в Москву был введен польский гарнизон. Это было сделано по предложению сторонников короля Сигизмунда под предлогом защиты города от Лжедмитрия II. На самом деле они хотели отстранить от власти «Семибоярщину» и взять бразды правления в свои руки. В итоге заседания Боярской думы стали носить чисто формальный характер. Все дела в городе вершил начальник польского гарнизона А. Гонсевский со своими подручниками: М. Г. Салтыковым, М. А. Молчановым, Т. В. Грязным и вскоре ставшим всесильным временщиком Ф. И. Андроновым.

После введения в Москву польского гарнизона в правительстве произошли большие перемены. «Седьмочисленные» бояре обладали властью лишь номинально. Все дела вершил начальник польского гарнизона А. Гонсевский.

А. Гонсевский предпочел опираться на бывших тушинцев, которые первыми разработали проект избрания на московский престол королевича Владислава. Среди них были следующие бояре: М. Г. Салтыков и его сын Иван, князь В. М. Мосальский, князь Ю. Д. Хворостинин, Н. Д. Вельяминов. Чин окольничего имели: М. А. Молчанов, князь Ф. Ф. Мещерский, Л. А. Плещеев, Т. В. Грязной. Именно они играли наиболее активную роль в Боярской думе. Большое значение стали иметь и тушинские дьяки. Посольский приказ возглавил думный дьяк И. Грамотин, Поместный приказ — думный дьяк И. Чичерин, Разрядный приказ — дьяк В. Юрьев, Большой дворец — думный дьяк В. Янов, Казенный двор — дьяки И. Юрьев и К. Софонов, Новгородскую четверть — думный дьяк С. Соловецкий, Устюжскую четверть — дьяк Ф. Апраксин, Земский двор — дьяк С. Дмитриев, Новый земский двор — дьяк А. Царевский, Челобитный приказ — думный дворянин Ф. Андронов, он же был заместителем нового казначея А. Власьева, который по дороге из Уфы умер, в Таможенной избе — дьяк Б. Замотчиков. Некоторые приказы возглавляли бояре и окольничие. Стрелецкий приказ — И. М. Салтыков, Пушкарский приказ — Ю. Д. Хворостинин, Ямской приказ — Н. Д. Вельяминов, Большой приход — Ф. Ф. Мещерский, Панский приказ — М. А. Молчанов, Монастырский приказ — Т. В. Грязной.

Все бывшие тушинцы стремились активно сотрудничать с поляками и обращались к королю Сигизмунду с различными просьбами. Ю. Н. Трубецкой и И. М. Салтыков получили подтверждение на свои боярские чины, полученные от Лжедмитрия II; Ф. Ф. Мещерский, И. В. Головин, Ю. Д. Хворостинин и В. А. Звенигородский — на окольничество. А. Ф. Мосальский получил должность кравчего, И. Н. Чепчугов — ясельничего, И. Р. Безобразов — ловчего. Значительно увеличили свои земельные владения и денежные оклады следующие представители знати: М. Г. Салтыков и его сын Иван, М. А. Нагой, А. Ф. Мосальский, РА. Безобразов, A. C. Собакин, Т. В. Долгорукий, Г. П. Ромодановский, М. А. Молчанов, И. Сунбулов, Н. Богданов, А. Чичерин, С. Шапкин, И. Грамотин, Е. Витовтов и др. Естественно, все они были согласны на все предложения короля Сигизмунда, который был не только категорически против крещения сына в православие, но и вообще не хотел посылать его в Москву. Польский монарх планировал сам занять царский трон, чтобы присоединить Русское государство к своей короне.

Анализ переписки Сигизмунда с европейскими адресатами показывает, что он называл именно себя наиболее законным претендентом на московский престол, в отличие от Бориса Годунова, Лжедмитрия и Василия Шуйского. Основанием для этого было его родство с великим князем Литовским Ягайло (сыном русской княжны и женатым на русской княжне). Поэтому король называл Русское государство своей отчиной. Не имея сил бороться ни с царем Борисом, ни с Василием Шуйским, он поддерживал авантюры Лжедмитриев, тем самым расшатывая их власть. При этом он зорко следил за настроениями в русском обществе, чтобы вовремя вмешаться и предложить на царский престол свою кандидатуру.

Договор В. И. Шуйского со шведским королем, заклятым врагом Сигизмунда, стал подходящим предлогом для вторжения поляков на русскую территорию и осады Смоленска. При этом по указанию короля был составлен «Универсал», в котором утверждалось, что целью его похода является защита царского престола от посягательства недостойных людей (Б. Ф. Годунова, самозванцев, В. И. Шуйского) и установление в стране мира и покоя для русских людей. Сигизмунд клятвенно заверял «своим истинным государским словом», что «веру православную, правдивую, греческую, все уставы церковные и все обычаи старинные цело и нерушимо будет держать, не только оставит старые отчины и пожалования, но сверх того всякою честию и вольностию и многим жалованьем одарит церкви Божии и монастыри». Текст этого «Универсала» был размножен и разослан по русским городам, в том числе попал он и в осажденный Смоленск. Но клятвам короля поверили очень немногие. К тому же он и сам понимал, что лукавит.

В письмах к иезуитам Сигизмунд называл настоящую цель своего похода на Русь — распространение истинной католической веры среди «диких и нечестивых северных народов». Римскому Папе он писал так: «Война мною предпринята для искоренения ересей и расколов, для безопасности и защиты своего государства. Все предпринятое сделано на пользу святой католической церкви». Король прямо заверял главу католической церкви в том, что будет вводить католичество на всей территории своих новых владений.

Еще более откровенно польский монарх писал испанскому королю: «Я предпринял справедливую войну против наследственных врагов своего королевства и силой оружия стремлюсь утвердить законные права своих предков. Но цель моя — не расширение владений, а «распространение истинной католической веры среди диких варварских народов, врагов всего христианского мира и еретиков». Представляя русских людей дикарями, чуждыми идей христианства и цивилизации, Сигизмунд сравнивал их с представителями африканских племен и американскими индейцами, против которых совершали походы испанцы.

При этом в письмах к московским боярам король постоянно утверждал, что его цель только в том, чтобы «кровь христианскую унять, государство утишить, обратить прежнюю недружбу в любовь, прежние войны — в покой и тишину». Сигизмунд пытался уверить своих адресатов том, что не намерен опустошать Русское государство, разорять святые Божии церкви, нарушать православную веру греческого закона. Он хочет лишь остановить междоусобие и братоубийственную войну, прекратить разрушение святых храмов и для этого готов дать сына на царство. Понимая, что при этом лукавит, король оправдывал свою ложь тем, что «с народом, чуждым католичества, нужно действовать не только оружием, но и хитростью и видимостью соглашения». (Акты времени междуцарствия. М., 1915. С. 108–132, 152–153.)

Рязанский воевода П. П. Ляпунов одним из первых понял, что поляки являются главными врагами его Отечества. Он не только получал из Москвы сведения от своих знакомых о том, что власть в столице оказалась в руках начальника польского гарнизона А. Гонсевского и его сподручников, которые притесняют горожан, но и узнавал многое об истинных планах Сигизмунда из писем брата Захария, который был под Смоленском в составе русского посольства. 3. Ляпунов притворился, что согласен сотрудничать с поляками, и стал часто встречаться с ними во время застолий. После распития спиртных напитков он умышленно провоцировал новых знакомых на откровенные беседы. Из них он узнал о задумках польского короля.

Очень скоро Захарий выяснил, что Сигизмунд не собирается давать сына на московский престол, понимая, что его юный сын станет послушной игрушкой в руках бояр. Король намеривался сначала окончательно отторгнуть Смоленск от Русского государства, а потом и само государство присоединить к своей короне. Естественно, что истинных патриотов России такая перспектива устроить не могла.

Прокопий Петрович, поразмыслив над сложившейся ситуацией, понял, что необходимо связаться с воеводами других городов и вместе разработать план по спасению страны от польского гнета. Гонцы с его грамотами отправились в Калугу, где все еще находились остатки войска Лжедмитрия, во Владимир, Суздаль, Кострому, Ярославль, Переславль-Залесский, Тулу, Романов и другие города. Очень скоро отовсюду пришли послания, в которых городовые воеводы и местные жители изъявляли готовность действовать сообща, сформировать дружины и выступить к Москве для очищения ее от поляков.

Московское временное правительство в угоду Сигизмунду тоже пыталось переманить воевод на свою сторону. В январе 1611 г. в Калугу был отправлен Ю. Н. Трубецкой, чтобы привести жителей к присяге Владиславу (официально он считался нареченным царем). Но его родственник Д. Т. Трубецкой, глава местного гарнизона, ответил так: «Мы присягнем королевичу только тогда, когда он окажется в Москве на троне». В итоге Ю. Н. Трубецкому пришлось бежать, чтобы не оказаться в калужской тюрьме.

С той же миссией был отправлен из Москвы в Переславль-Залесский И. С. Куракин. Но местный воевода И. В. Волынский дал бой отряду боярина и заставил вернуться в столицу ни с чем. Неудачей закончилась и попытка «семибоярщиков» арестовать П. П. Ляпунова. Они отправили против него отряд казаков и смогли склонить на свою сторону И. Сунбулова, одного из рязанских воевод. Прокопий был осажден в Пронске, но на помощь ему пришел зарайский воевода Д. М. Пожарский и отбил казаков. Не желая возвращаться в Москву, они отправились на юг, где занялись грабежами. В итоге около Серпухова и Коломны сложилась спокойная обстановка для сбора ополчения.

Вскоре большую помощь П. П. Ляпунову по формированию ополчения оказали грамоты москвичей и смолян, которые они тайно распространяли по городам. В них рассказывалось о бедственном положении простых горожан, о насилиях со стороны поляков и их сторонниках, о коварных планах короля Сигизмунда по захвату Русского государства и искоренении православия. В заключение в грамотах содержался призыв ко всем русским людям объединиться и начать борьбу за свою Веру и Отечество.

Воеводы городов стали сами общаться друг с другом и договариваться о совместных действиях против поляков.

В январе 1611 г. Ляпунов отправил в Нижний Новгород И. И. Биркина и дьяка С. Пустошина. В Калугу к Д. Т. Трубецкому ездил его племянник Федор. Из Казани на Вятку были направлены два стрельца и посадский человек. Пермские воеводы направили в Великий Устюг двоих посыльных. Из Галича на Кострому поехал дьяк 3. Перфирьев и посадский человек Полуект. Из Ярославля на Вологду были посланы дворянин В. Ногин и посадский человек П. Тарыгин. Из Владимира в Суздаль к казачьему атаману А. Просовецкому «для совета» отправились Е. Проскудин и несколько лучших людей с посада. Прокопий посылал своих людей даже к П. Сапеге, который никак не мог решить, кому служить.

Подробные сведения о том, как формировалось Первое ополчение, дает грамота ярославцев в Казань от начала марта 1611 г.

«…все православные крестьяне решили восстать против поляков и помереть, если понадобится. Крепко стоят смоленские сидельцы, архиепископ и боярин М. Б. Шеин. На Рязани П. П. Ляпунов с заречными городы за православную веру стали и с городы ссылаются. В Ярославле — с воеводой И. И. Волынским, на Вологде — с головой И. Толстым 500 человек поворотились и присоединятся. Из-под Новгорода (Нижнего. — Л. М.) астраханский стрелец Тимофей Шаров наряд изготовил, пушечные запасы, 5 волокуш, 6 пищалей полковых, 2 тысячи копий. В четверг первая посылка в Переславль. Там встретили с образами, дали кормов, 1 марта — Волынский (И. И. Волынский — воевода Ярославля. — Л. М.), у Ростова. В Ярославле крепко укрепились. С Рязани Прокопий Петрович с рязанцы и северой. Из Мурома окольничий князь Василий Федорович Мосальский, из Нижнего — воевода князь Александр Андреевич Репнин, из Суздаля и Владимира — Артемий Измайлов и Андрей Просовецкий, из-под Пскова — казаки волжские (бывшие сподвижники Лжедмитрия II. — Л. М.), с Вологды и Поморья — воевода Федор Нащокин, с Романова — воевода Василий Романович Пронский и князь Федор Козловский, из Галича — воевода Петр Иванович Мансуров, с Костромы — князь Федор Иванович Волконский. 7 марта воинские люди (Ярославля. — Л. М.) вышли с нарядом и обозом дощатым». (Древние государственные грамоты, собранные в Пермской губернии В. Верхом. СПб., 1821. C. XXIV.)

Хотя патриарх и не подписал грамоты ни к королю, ни к смоленским послам и воеводе М. Б. Шеину, бояре отправили их под Смоленск за своими подписями. В них содержалось их согласие «во всем полагаться на королевскую волю»: сдать полякам Смоленск, целовать крест не Владиславу, а самому Сигизмунду. Это было настоящим предательством национальных интересов, но большая часть «седьмочисленных» бояр почему-то не хотела этого понимать.

Митрополит Филарет, В. В. Голицын и М. Б. Шеин тут же заметили отсутствие под грамотами подписей Гермогена, И. М. Воротынского и A. B. Голицына. Это говорило о том, что во временном правительстве остались настоящие патриоты и что выполнять указания, изложенные в данных грамотах, не следует. Об этом смоленские послы сразу же заявили королю во время возобновленных переговоров. Они вновь повторили: «Будет даст на Московское государство сына своего, и креститься в православную христианскую веру, и мы ему государю рады; а будет на тое королевскую волю класться, что королю крест целовати и литовским людем бытии в Москве, и тово у нас и в уме нет; рады пострадать и помереть за православную христианскую веру». (ПСРЛ. Т. 14. С. 107.)

После гибели Лжедмитрия князь остался в Калуге, не желая служить полякам. Поэтому он с энтузиазмом воспринял призыв Ляпунова к объединению и борьбе с интервентами за Веру и Отечество. В феврале 1611 г. во главе большого отряда, состоявшего из бывших соратников Тушинского вора, он выступил к Коломне. Там все ополченцы объединились и вместе выработали план изгнания поляков из Москвы.

Начало наступления было назначено на 1 апреля. Отряду Трубецкого предстояло атаковать Белый город со стороны Воронцова поля. Со своей задачей он с успехом справился. В первых числах месяца вся территория Белого города оказалась в руках ополченцев. Полякам и их сторонникам пришлось отступить в Китай-город и Кремль.

Летом на совете всей рати было сформировано временное правительство и принят в качестве законодательного акта «Приговор всей рати». Вместе с Ляпуновым и Заруцким Трубецкой вошел в число трех правителей. Во время разгоревшегося вскоре конфликта между П. Ляпуновым, представлявшим интересы городовых дворян и боровшимся за законность и порядок, и И. Заруцким, бывшим атаманом казаков, желавшим бесконтрольно присваивать себе земли и материальные богатства, Дмитрий Тимофеевич занял нейтральную позицию. Поэтому после убийства Прокопия казаками он не стал оспаривать власть у Заруцкого. Его беспокоило лишь то, что в ополчении начался раскол и его ряды стали уменьшаться. Чтобы предотвратить развал патриотического движения, князь обратился за помощью к старцам Троице-Сергиева монастыря, имевшим большой авторитет в русском обществе. Те тут же откликнулись и стали рассылать по городам грамоты от своего имени с просьбой не бросать ополченцев один на один с поляками и их королем, присылать им продовольствие, боеприпасы, подкрепление. Архимандрит Дионисий и Авраамий Палицын посоветовали Трубецкому привезти в подмосковный лагерь одну из самых почитаемых на Руси икон — икону Казанской Богоматери. По их замыслу она должна была стать помощницей и покровительницей воинов-патриотов и тем самым поднять их боевой дух и сплотить.

Дмитрий Тимофеевич последовал их совету и осенью отправил духовных лиц в Казань. Вскоре святыня прибыла в расположение ополченцев. Князь встретил ее со всеми необходимыми почестями: преклонил колени и поцеловал. Заруцкий же не захотел даже спешиться и продолжал гарцевать на коне, осыпая Трубецкого насмешками. С этого момента стало ясно, что руководителям ополчения не по пути. Раскол был неизбежен.

Главной проблемой, стоящей перед руководителями Первого ополчения, был вопрос о том, за чьи интересы они борются. Заруцкий настаивал на кандидатуре Марины Мнишек и ее маленького сына Ивана. Трубецкой понимал, что среди русских людей вдова двух самозванцев и ее крошечный сын имеют очень низкий авторитет. Поэтому когда в начале 1612 г. из-под Пскова пришла весть о том, что там «чудесным образом появился царь Дмитрий Иванович», он решил присягнуть новому самозванцу вместе с остальными ополченцами. Однако их решение вызвало по всей стране страшное возмущение — ведь было хорошо известно, что Лжедмитрий убит в Калуге в декабре 1610 г. и его гроб стоял в главном местном храме шесть недель для всеобщего обозрения.

Поняв свою ошибку, Д. Т. Трубецкой приказал арестовать нового самозванца и привезти его в Подмосковный стан. После разбирательства выяснилось, что именем Дмитрия назвался некий Сидорка — плут и обманщик.

Дмитрий Тимофеевич хорошо понимал, что у ополченцев недостаточно сил, чтобы окончательно выбить поляков из Китай-города и Кремля. Король постоянно посылал своим подданным продовольствие и подкрепление, ряды же патриотов таяли с каждым днем, поскольку мирные жители плохо им помогали. Тем не нравились самоуправство и грабительские рейды казаков Заруцкого. Поэтому когда Трубецкой узнал о формировании нового ополчения в Нижнем Новгороде, то поспешил связаться с его руководителями. Он хотел объединиться с ними, чтобы вместе нанести окончательный удар по врагу. Заруцкий же, напротив, увидел в новых ополченцах соперников и даже попытался подослать убийц к их руководителю Д. М. Пожарскому. В итоге пути руководителей Первого ополчения окончательно разошлись. Князь Дмитрий, узнав о подходе к Москве войска гетмана Ходкевича, тут же послал грамоту к Пожарскому с просьбой немедленно выступить в поход для борьбы с гетманом. Заруцкий же ушел из Подмосковного стана на Рязанщину, где занялся грабежами небольших городков и сел.

Второе ополчение подошло к столице вовремя. Однако Пожарский и его воеводы не захотели встретиться в Д. Т. Трубецким для выработки совместного плана отражения атак Ходкевича. Это настолько обидело князя, что он решил не участвовать в боях. Но Второе ополчение не смогло обойтись без Первого. Гетман был отогнан только совместными усилиями.

Постепенно Трубецкой нашел общий язык с Мининым и Пожарским. Не последнюю роль в этом сыграли троицкие старцы, которые посоветовали руководителям ополчений построить на р. Неглинке походную церковь в честь Сергия Радонежского и встречаться в ней для выработки планов совместных действий. В конце октября 1612 г. общие усилия дали положительный результат: 22 октября в ходе боев был взят Китай-город, 26 октября сдался Кремль. Отпраздновав победу, ополченцы избрали временное правительство во главе с Д. Т. Трубецким и Д. М. Пожарским. Им было поручено созвать Земский собор «для царского обирания».

Вполне вероятно, что князь Дмитрий полагал, что имеет все права на престол: был знатен, имел заслуги перед Отечеством, обладал молодостью и здоровьем, чтобы иметь хорошее потомство для основания династии. Но избиратели, собравшиеся в Москву в феврале 1613 г., назвали другое имя — Михаила Федоровича Романова. Трубецкой согласился с их выбором, хотя у нареченного царя вообще не было никаких заслуг и достоинств, лишь близкое родство с представителями угасшей царской династии. Вместе с Пожарским он активно занялся подготовкой встречи всенародного избранника: добывал продовольствие для царского обихода, выискивал средства для ремонта царского дворца и т. д.

Михаил Федорович оценил заслуги полководца-освободителя. За ним был сохранен боярский чин, и во время церемонии венчания на царство ему была доверена почетная должность — держать скипетр. Но потом Трубецкой был направлен на войну со шведами почти без войска. Ему следовало самому привлекать на службу вольных казаков. Естественно, что поход воеводы провалился, и сам он чуть не попал в плен.

Вскоре князь понял, что при дворе нового царя ему не слишком рады. Мать Михаила Федоровича не могла забыть, что Трубецкой был одним из претендентов на трон, поэтому относилась к нему с предубеждением. Для отстаивания родовой чести князю пришлось несколько раз вступать в местнические споры. Но царским родственникам И. Н. Романову и В. П. Морозову он их проиграл. В 1622 г. его заставили объявлять боярство С. В. Головину, который по знатности во многом ему уступал, а в 1624 г. за царским свадебным столом он получил место существенно ниже И. И. Шуйского, недавно вернувшегося из Польши, где тот входил во двор нареченного царя Владислава. Естественно, что такие унижения подточили здоровье князя Дмитрия. Поэтому 24 апреля 1625 г. он скончался в возрасте 40 с небольшим лет. (Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. Указ. изд. С. 263–268.)

Еще один большой отряд влился в Первое ополчение из Тулы. В него входили местные дворяне и дети боярские, а также атаманы и казаки из войска Лжедмитрия II. Во главе них стоял тушинский боярин Иван Мартынович Заруцкий.

Когда в 1604 г. на Дон пришла весть о походе «царевича Дмитрия» к Москве, Заруцкий тут же решил влиться в его войско. В то время ему было не больше 18 лет. Вместе с самозванцем он с триумфом вошел в Москву и, видимо, был включен в его казачью свиту. После убийства лжецаря Ивану пришлось вернуться на Дон, где он стал ждать удобного случая, чтобы вновь оказаться в столице. Поход И. И. Болотникова давал такую возможность, и Заруцкий примкнул к нему. Во время осады Москвы он был отправлен в Речь Посполитую, чтобы убедить «царя Дмитрия» в том, что ему следует немедленно ехать к войску. Однако Иван вряд ли нашел самозванца. Тот появился в Стародубе лишь летом 1607 г. Поскольку Болотников уже находился в Туле в блокадном кольце, Заруцкий остался при новом «царике». Потом поехал на Дон для вербовки казаков в его войско. Вернувшись с 5-тысячным отрядом, он стал его атаманом.

Еще больше удалось возвыситься Заруцкому в Тушинском лагере. За спасение войска самозванца от разгрома во время сражения на Ходынке он получил боярский чин. После бегства Лжедмитрия в Калугу Иван Мартынович не сразу последовал за своим «цариком». Сначала он попытался было поступить на службу к королю Сигизмунду. Но поляки не захотели считать его ровней, поэтому он вернулся к Тушинскому вору, где был встречен с большой радостью, поскольку самозванец нуждался в помощи казаков.

После гибели Лжедмитрия Заруцкий решил стать покровителем Марины Мнишек и ее сына Ивана. Он полагал, что у них есть все права на царский престол. Следовало лишь помочь им его получить и после этого занять рядом самое высокое место в государстве. Поскольку собственных сил у бывшего атамана было мало, он решил примкнуть к ополчению Ляпунова, чтобы потом воспользоваться победой патриотов в своих целях.

Поначалу все складывалось по-задуманному. В первых числах апреля ополченцы захватили Белый город и постепенно начали отбивать у поляков другие города и территории. Но потом оказалось, что П. П. Ляпунов категорически против возведения на престол Марины с сыном. Рязанец даже отправил посольство в Новгород, где рассматривалась кандидатура шведского принца Карла-Филиппа. Кроме того, он не позволял казакам грабить мирных жителей и сурово их наказывал за это.

В итоге Заруцкий решил, что его главным врагом является не польский король, а упрямый и дотошный рязанский воевода Прокопий. Для расправы над ним Иван использовал подложное письмо, в котором от имени Ляпунова содержался наказ городовым воеводам убивать любых казаков. Это письмо он подбросил знакомым атаманам. Те, естественно, возмутились и потребовали, чтобы Прокопий Петрович прибыл на казачий круг. Там подготовленные Заруцким казаки набросились на воеводу и убили.

После этого Иван Мартынович стал самовластным главой Первого ополчения. Его даже не обеспокоило то, что многие патриоты покинули Подмосковный стан. В его окружении было достаточно казаков для организации грабительских рейдов по небольшим городкам и селам. К тому же он присвоил себе вотчины и поместья московских бояр и заставлял их крестьян работать на себя.

Заруцкий нисколько не усомнился в истинности еще одного Лжедмитрия, появившегося в Пскове, и тут же присягнул ему Он был убежден, что этот самозванец полностью окажется в его власти. Только создание еще одного народного ополчения обеспокоило Ивана. В Д. П. Пожарском он увидел соперника и попытался его лишить жизни с помощью наемных убийц. Когда же те были схвачены и разоблачены, он покинул Подмосковный лагерь и отправился грабить богатую Рязанщину. Марину Мнишек он взял с собой.

Однако рязанские воеводы во главе с М. Вельяминовым дали достойный отпор бывшему тушинскому боярину. Они заставили его отступить к Воронежу. Там его настигли войска нового царя Михаила Федоровича. После кровопролитного боя Заруцкому и Марине удалось отойти к Астрахани. Там они обманули местных жителей, сказав им, что Москва захвачена поляками. Астраханцы согласились отделиться от страны, оказавшейся под властью польского короля (по версии беглецов), и попросить покровительство у персидского шаха.

И. М. Заруцкий вскоре почувствовал себя полным хозяином богатого Астраханского края. Он стал грабить не только местных жителей, но и храмы. Марина требовала оказывать себе и сыну непомерные почести. Однако весной 1614 г. в Астрахань пришла весть о том, что в Москве избран законный государь Михаил Федорович и что его войска движутся к городу. В страхе Марина и Заруцкий с небольшим отрядом казаков бежали на Медвежий остров реки Яик (Урал). Но царские стрельцы нашли их и там. Все беглецы были взяты под стражу и отправлены в Москву. Там состоялся суд над ними. И. М. Заруцкого приговорили к очень жестокой казни — его посадили на кол. Маленького Ивана повесили, поскольку он мог стать центром притяжения всех антиправительственных сил. Марину Мнишек заточили в тюрьме, где она вскоре умерла. На этом авантюра всех Лжедмитриев закончилась. (Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. Указ. изд. С. 268–272.)

Достаточно большой объединенный отряд прибыл в Коломну из Владимира и Суздаля. Во главе его стояли воеводы В. Ф. Мосальский, А. В. Измайлов и атаман А. З. Просовецкий. В его составе были не только местные дворяне, стрельцы и служилые люди, но и донские казаки, которые раньше были в Тушинском лагере.

Одним из наиболее крупных отрядов донских казаков, влившихся в Первое ополчение, командовал бывший казачий атаман А. З. Просовецкий.

Биографии руководителей ополченческих отрядов показывают, что они принадлежали к разным прослойкам русского общества. Одни являлись представителями титулованной знати, хотя и не приближенными к царскому трону, другие принадлежали к провинциальному дворянству, третьи — к вольным казакам. Такой пестрый состав заранее указывал на вероятность ссор и даже раскола среди вождей патриотического движения.

В Москве с начала марта была очень неспокойная обстановка. Приближался день Светлого праздника — Пасхи, на который в город всегда приезжало много верующих из окрестных мест. Под их видом могли проникнуть и ополченцы.

Поляк Н. Мархоцкий, находившийся в это время в Москве, так описал события 17–19 марта 1611 г.

«Потом настало Вербное Воскресенье (17 марта. — Л. М.), во время которого мы более всего опасались бунта, ибо в этот день патриарх выезжает святить воду на Москва-реке и на церемонию стекается множество народа… Так что ко вторнику мы приготовились: на башни и ворота Китай-города и Крым-города втащили пушки. А во вторник случилось то, чего не ожидали ни мы, ни москвитяне… На рынке всегда были извозчики, которые летом на возах, а в то время на санках, развозили за деньги любой товар, кому куда надо. Миколаю Коссовскому было поручено втащить пушки на ворота у Львицы (Львиные ворота Китай-города), и он заставил извозчиков помогать. Это и послужило началом бунта. Поднялся шум, на который из Крым-города выскочила немецкая гвардия под предводительством Борковского.

Тут же схватились за оружие и наши люди, вследствие чего только в Китай-городе в тот день погибло шесть или семь тысяч москвитян. В лавках, называемых клетями… тела убитых были навалены друг на друга. Люди бежали к воротам, показывая знаками, что они ни в чем не виноваты…

Страшный беспорядок начался вслед за тем в Белых стенах, где стояли некоторые наши хоругви. Москвитяне сражались с ними так яростно, что те, опешив, вынуждены были отступить в Китай-город и Крым-город. Волнение охватило все многолюдные места, всюду по тревоге звонили в колокола, а мы заперлись в двух крепостях: Крым-городе и Китай-городе. Надо было как можно скорее искать выход. И решили мы применить то, что ранее испробовали в Осипове: выкурить неприятеля огнем…

Удалось нам это не сразу; москвитяне нас не пускали, мы перестреливались, делали вылазки. Наконец, в нескольких местах был разложен огонь. Не иначе, как сам Господь послал ветер, который раздул пламя и понес в противоположную от нас сторону». (Мархоцкий Н. История Московской войны. Указ. изд. С. 88–90.)

В июне ополченцы с горечью узнали, что Смоленск пал. Это произошло 3 июня 1611 г. Часть городских стен была разрушена, часть захвачена во время штурма поляками. Смоленский воевода М. Б. Шеин долго оборонялся в одной из башен, но силы были неравными, и он был взят в плен. В это время защитников крепости почти не осталось, поскольку многие были убиты, другие скончались «от морового поветрия», т. е. эпидемии. Некоторые настолько не хотели оказаться в плену, что взрывали себя порохом при подходе поляков.

Заполучив Смоленск, Сигизмунд вернулся в Польшу, хотя правильнее для него было бы возглавить поход к Москве. Он мог бы ударить ополченцам в тыл и заставил бы их сдаться. Но у короля, скорее всего, закончились деньги для платы войску.

Поляки из московского гарнизона, воодушевленные взятием Смоленска, решили предпринять атаку на ополченцев. В начале лета они устроили вылазку сразу из трех ворот: Никольских, из них вышел полк Струся, Ильинских и Всехсвятских, из которых вышел отряд Млоцкого. Однако им удалось лишь на некоторое время взять острожки. Вскоре они были выбиты из них и с большими потерями вернулись в Китай-город. Оказалось, что поляки были плохо приспособлены к пешему бою.

Только когда к Москве подошло войско П. Сапеги, полякам удалось нанести урон ополченцам. Особенно ожесточенными были бои у Тверских ворот. Но Сапега не смог выбить ополченцев из Белого города и был вынужден отойти к селу Братошино, намереваясь дальше двинуться по Ярославской дороге к Переславлю-Залесскому. Там он намеревался собрать продовольствие для московского гарнизона. Ополченцы отправили вслед за ним А. Просовецкого. Около Александровой слободы разгорелся ожесточенный бой. Под натиском поляков и литовцев ополченцы отошли к Переславлю и усилили его оборону. В итоге город выдержал все атаки Сапеги.

В это время П. П. Ляпунов на «Совете всей рати» заявил, что необходимо уже сейчас решить вопрос о будущем государе, поскольку московские бояре называют ополченцев разбойниками и смутьянами.

В Новгороде, который с 16 июня 1611 г. оказался под властью шведов, по его сведениям, было решено избрать на престол шведского принца Карла-Филиппа, младшего брата шведского короля Густава II. Ему было только 10 лет, поэтому, повзрослев на Руси, он мог стать «своим» для русских людей. Большинство ополченцев согласились поддержать кандидатуру юного принца. Во главе посольства в Новгород были поставлены князь И. Ф. Троекуров, дворянин Б. С. Собакин и дьяк С. Васильев. Однако казакам во главе с И. М. Заруцким это решение не понравилось. Они надеялись посадить на царский престол Марину Мнишек с сыном Иваном, чтобы самим править за них.

Следует отметить, что шведы не ограничились одним Новгородом. Они захватили Иван-город, Ям, Копорье, Ладогу, Тихвин, Старую Руссу, Порхов, Гдов, Орешек. Во всех этих городах они посадили своих воевод.

Видя безвыходность своего положения, А. Гонсевский решил с помощью обмана внести раскол в ряды ополченцев. По его указу была изготовлена подложная грамота, якобы составленная П. П. Ляпуновым. В ней писалось о том, что городовым воеводам следует убивать всех казаков, оказавшихся в их городах. С помощью одного из пленных казаков она была доставлена в лагерь ополченцев.

Естественно, что казаков страшно возмутило содержание этой грамоты. Поэтому они приняли решение убить Ляпунова. Они созвали круг и потребовали, чтобы воевода пришел к ним. Но Прокопий сразу заподозрил недоброе и решил вообще уехать из подмосковного стана.

Узнав об отъезде Ляпунова, ополченцы бросились вслед за ним. Около Симонова монастыря они догнали его и уговорили вернуться. Казаки же продолжали бушевать. Утром 22 июля они послали к Прокопию Сильвестра Толстого и Юрия Потемкина, которым удалось уговорить воеводу выйти на казачий круг. Сопровождать его взялся Иван Ржевский.

Во время прений с казаками Ляпунов пытался оправдаться и доказать, что не писал грамоты в города с наказом убивать донцов, но его никто не захотел слушать. Заранее подученные атаманами казаки набросились на Прокопия и саблями зарубили его. Вместе с ним погиб и Иван Ржевский. После этого было разграблено все имущество рязанского воеводы и его сподвижников.

Самоуправство и жестокость казаков настолько возмутили городовых воевод, что многие из них со своими отрядами тут же покинули Подмосковный стан. Это были представители следующих городов: Кашина, Дмитрова, Ростова, Мурома, Владимира, Юрьева-Польского, Нижнего Новгорода, Пошехонья, Вологды, Галича, Архангельска, Костромы, Переславля, Брянска, Воронежа, Волхова, Звенигорода, Рязани. Естественно, что их уход ослабил силы ополченцев.

Правда, Д. Т. Трубецкой, желая восполнить потери, с помощью своих сторонников провел агитацию среди жителей юго-западных городов. В итоге в конце лета прибыли отряды из Алексина, Медыни, Белой, Дорогобужа, Козельска, Вязьмы и Боровска. Кроме того, после взятия поляками Смоленска жители из его окрестностей начали в массовом порядке отъезжать к Москве. По указанию руководителей ополчения их направили в Арзамас и Малоярославец.

Но в целом обстановка в лагере ополченцев была очень нездоровой. Трубецкой старался держаться в тени и не спорить с Заруцким и Просовецким, которые стали заправлять всеми делами. Об обстановке в подмосковном стане в это время дает представление «Сказание» Авраамия Палицына: «По неправедном же оном убиении Прокопиеве бысть во всем воиньстве мятеж велик и скорбь всем православным христианом. Врагом же поляком и русским изменником бысть радость велика. Казаки же начашя в воинсьстве велико насилие творити, по дорогам грабити и побивати дворян и детей боярских; потом же начашя и села и деревни грабити и крестьян мучити и побивати. И токоваго ради от них утеснениа мнози разыдошяся ис-под царьствующаго града. Литовский же гетман Сапега, тогда стоя под градом Переславлем-Залесским, слыша о убиении Прокопиеве и нестроение велико усмотрив в воинстве православных, и прииде вскоре на помощь поляком со множеством воинства и запасы. И от Олексеевской башни и до Твеских ворот Болыпово Белово города взяли и в Замосковье острошки все высекли и запасы в город привезли… И тем стали литовсеие люди силны». (Сказание Авраамия Палицына. Указ. изд. Стб. 309.)

В конце лета 1611 г. положение и ополченцев, и поляков было сложным. У каждой из сторон не хватало сил, чтобы нанести противнику окончательный удар. Но небольшие военные стычки были почти каждый день. Они возникали во время вылазок за солью на Соляной двор, который находился на территории Белого города, походов за сеном или дровами. Во время стычек все прятались за обгорелые остовы печей или в погреба и оттуда пытались не только обстрелять противников, но и забросать кирпичами.

Хотя ряды ополченцев уменьшились из-за ухода городовых воевод, польский гарнизон тоже таял на глазах. Часть воинов вернулась под Смоленск, часть примкнула к П. Сапеге, уехавшему собирать продовольствие. В итоге к концу августа в городе было не больше 3000 польских воинских людей.

Ополченцам стало об этом известно, поэтому они решили ночью начать штурм городских укреплений. К воротам Китай-города были приставлены лестницы, и смельчаки по ним стали взбираться на стены. Вскоре завязался бой. Наиболее ожесточенно ополченцы штурмовали угловую башню у Москва-реки. Когда они уже почти ее захватили, поляки получили подкрепление. Ценой больших потерь, они смогли выбить ополченцев из этой башни.

Еще одно сражение разгорелось у Никитских ворот. Там ополченцы с помощью огненных стрел подожгли кровлю башни, внутри которой находились эти ворота. В итоге она обрушилась и заставила оборонявших ее шведских наемников отступить. Никитские ворота оказались в руках ополченцев. После этого к концу дня все башни и ворота Белого города оказались в руках патриотов. На следующий день они выбили поляков и их союзников-иноземцев из Новодевичьего монастыря.

Таким образом, к концу августа в руках у поляков остались только Китай-город и Кремль. Сами они оказались в плотном блокадном кольце, не имея ни малейшего шанса выбраться из него. Блокада продолжалась шесть недель.

Когда «осадные сидельцы» уже начали отчаиваться, к ним пришла помощь — войско Сапеги. Хотя ему не удалось отбить какие-либо крепостные ворота, его воины решили переплыть Москва-реку и так добраться до осажденных. За рекой они быстро сломили сопротивление засевших в острожках ополченцев, засыпали выкопанный ров вдоль стен Кремля и переправились вплавь. На той стороне их уже ждали А. Гонсевский с остатками московского гарнизона. Объединившись, поляки начали отчаянное сражение за Арбатские, Никитские и Тверские ворота Белого города. Отбить им удалось только Арбатские.

Несомненно, что потери несли не только поляки, но и патриоты. Это снижало их боевой дух и наводило уныние. Д. Т. Трубецкой, опасавшийся окончательного развала Первого ополчения, обратился за помощью к Троицким старцам. Они посоветовали организовать торжественное шествие иконы Казанской Богоматери из Казани в подмосковный стан. По их замыслу эта святыня должна была стать небесной покровительницей освободителей столицы.

В Новом летописце так описано это событие: «Принесоша же ис Казани образ Пречистые Богородицы, список с Казанские иконы. Все же служивые люди поидоша пешие, той же Заруцкой с казаками встретил на конех. Казаки же служивых людей лаяху и поносяху их. Они же в великой ужасти быша от них, чаяху такова же убойства на себя, как на Прокопья». Было ясно, что дальнейший раскол в Первом ополчении неизбежен.

Не было согласия и у осажденных поляков. Часть из них решила уехать на Сейм, который должен был собраться в Польше осенью. Там они хотели потребовать от короля жалованье за свою службу. «Седьмочисленные» бояре тоже намеривались отправить на Сейм своих делегатов для окончательного выяснения вопроса о воцарении Владислава. Но по указанию Сигизмунда их задержали, поэтому в Польшу они прибыли уже после завершения работы Сейма.

Воспользовавшись отъездом делегатов на Сейм, ополченцы обстреляли Китай-город калеными ядрами и подожгли его строения. Это заставило поляков и их сторонников перебраться в Кремль. В Китай-городе остались только оборонявшие башни и ворота воины.

В октябре 1611 г. на помощь польскому гарнизону пришел гетман Ходкевич. Но у него было не более 500 воинов, которые не смогли причинить особого вреда ополченцам. В итоге гетман отошел к Рогачеву, намереваясь собрать продовольствие. Наступали холода, и надвигался голод. Чтобы предотвратить бунт воинов польского гарнизона, бояре были вынуждены отдать им в залог уплаты жалованья часть ценных вещей из царской сокровищницы: золотую корону с драгоценными камнями, подаренную императором Максимилианом Ивану Грозному, корону Лжедмитрия I, посох, изготовленный из рога единорога с драгоценными камнями, два целых и одну половинку рога единорога, царское седло.

Сапеженцы получили две царских шапки из золотой парчи с драгоценными камнями, золотые державу и скипетр одного из царей. Все это должны были вернуть после присылки королем жалованья своим людям. Сигизмунд обещал прислать его к 6 января 1612 г.

Однако король обманул и своих подданных, и московских бояр. Поэтому значительная часть гарнизона вместе с А. Гонсевским и гетманом вернулись в Польшу. В Москве остались самые упорные во главе со Струсем.

Не слишком благополучная обстановка была и в стане ополченцев. Им также не хватало продовольствия и боеприпасов. По просьбе Трубецкого троицкие старцы рассылали по всей стране грамоты и просили горожан помочь воинам из подмосковного стана. В них они писали о том, что из-за голода воинские люди могут разойтись по домам, и тогда общее дело — борьба за Веру и Отечество — будет порушено.

Сложным был и вопрос о будущем государе. Казаки категорически отказались вести переговоры с новгородцами об избрании царем шведского принца Карла-Филиппа. Многих не устраивала и Марина Мнишек с малолетним сыном Иваном. Этим воспользовался еще один авантюрист из Иван-города, который назвался спасшимся царем Дмитрием Ивановичем. Он быстро собрал вокруг себя таких же любителей острых ощущений и легкой добычи и начал громить шведские гарнизоны в небольших новгородских городках. О нем стало известно псковскому воеводе Ф. М. Плещееву, который решил раздуть новую самозванческую авантюру. Он пригласил Лжедмитрия III в Псков, сформировал около него подобие царского двора и послал грамоту о нем в подмосковный стан. Казаки с энтузиазмом встретили известие о воскрешении «царя Дмитрия Ивановича» и в марте 1612 г. ему присягнули.

Это известие вызвало большое возмущение у всех патриотов. Особенно негодовали руководители нового Второго ополчения, которое сформировалось в Нижнем Новгороде и медленно двигалось к Москве. Они решили, что с Первым ополчением им не по пути и что казаки являются не меньшими врагами для страны, чем поляки.

Д. Т. Трубецкой вскоре осознал свою ошибку и отрекся от нового самозванца. По его приказу Псковский вор был арестован и привезен в Подмосковный стан. На допросе было выяснено, что подлинным его именем было Сидорка, и ранее он служил дьяконом в одной из арбатских церквей. Некоторые современники, правда, полагали, что он был боярским сыном Матюшкой Веревкиным. После воцарения Михаила Федоровича этот самозванец был казнен.

Возродить самозванца пытались и в Астрахани, которая все годы Смуты оставалась верна уже давно умершему «царю Дмитрию». Но этот Лжедмитрий не осмелился связаться с ополченцами и вскоре исчез.

Появление всевозможных Лжедмитриев и лояльное отношение к ним руководителей Первого ополчения привели к их дискредитации в глазах простых людей. Этим воспользовались московские бояре, которые через своих сторонников стали распространять по городам грамоты, порочащие ополченцев. Они называли их ворами и разбойниками, стремящимися к разорению государства и личному обогащению.

Поэтому многие патриоты, в первую очередь патриарх Гермоген, решили, что необходимо создать новое, подлинно народное ополчение, без вольных казаков, склонных к самозванческим авантюрам.

СГГД. М., 1819. Ч. 2; Памятники Смутного времени. М., 1909; ПСРЛ. Т. 14; Мархоцкий Н. История Московской войны. М., 2000; Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. М., 1937; Любомиров П. Г. Очерки истории Нижегородского ополчения. М. 1929; Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. М., 2005.

В конце лета 1611 г. из-за убийства П. П. Ляпунова центром притяжения всех истинных патриотов становится Поволжье. В августе власти Казани начали рассылать грамоты по городам, в которых обращались к их жителям так: «Быть в совете и соединении, стоять за Московское и Казанское государства, друг друга не побивать, не грабить и дурна ни над кем не учинити… И воевод, и диаков, и голов, и всяких приказных людей в городы не пущати и стояти на том крепко до тех мест, кого Бог даст на Московское государство, а выбирати государя всею землею Российские державы, а будут казаки выбирати по своему изволению, то тово не хотети».

Одновременно рассылались грамоты патриарха Гермогена, в которых он запрещал выбирать в государи проклятого сына Марины Мнишек и Лжедмитрия II. Это вызвало отрицательное отношение русских людей к «казачьей армии» — так стали называть Первое ополчение. Ее представителей перестали пускать в города, им не давали ни денег, ни продовольствия, ни фуража.

Одновременно в Нижнем Новгороде в среде посадского населения стала зреть идея о создании нового народного ополчения. Главным инициатором его формирования стал земский староста Кузьма Минин.

Для страны это было очень тяжелое время почти полного безвластия. В Кремле хозяйничали польские интервенты. В Первом ополчении всем заправляли казаки. Единственный человек, которому нижегородцы доверяли, был патриарх Гермоген. К нему они и отправили своих делегатов.

Непросто было встретиться с опальным иерархом. Но нижегородцы преодолели все преграды и не только лично поговорили с Гермогеном, но и получили от него грамоту с наставлениями. Первым ее прочитал Кузьма Минин и решил, что именно в Нижнем Новгороде должно собраться новое ополчение для борьбы с поляками, пытавшимися лишить русских людей Отечества и разорить православную Церковь.

В воскресный день после службы в Спасо-Преображенском соборе Нижегородского кремля земский староста обратился к горожанам с пламенной речью. В ней он сказал, что стране грозит смертельная опасность со стороны короля Сигизмунда, вознамерившегося сделать русских людей своими рабами и уничтожить православие. Спасти «преславное Российское царство от польского плена» могут только нижегородцы, поскольку представители многих других городов оказались под властью «казачьей вольницы из Подмосковных таборов» — так называли Первое ополчение.

Кузьма разработал четкий план по созданию народного ополчения. Сначала следовало собрать значительные средства для воинских людей: на экипировку, боеприпасы и продовольствие. Затем нужно было найти и пригласить на службу этих воинов. Последним должен быть решен вопрос о руководителе собранного войска.

Реализуя свой план, Минин первым пожертвовал третью часть своего имущества и стал призывать богатых горожан поступить так же. Затем были отправлены гонцы к жившим около Арзамаса служилым людям из Смоленска, Вязьмы и Дорогобужа, которые были вынуждены переселиться в Поволжье после захвата Смоленска Сигизмундом III. Все они охотно откликнулись и вскоре прибыли в Нижний Новгород.

Последним оставался вопрос о полководце. По совету с воинскими людьми было решено пригласить князя Д. М. Пожарского, проживавшего в с. Мугрееве. Здесь он лечился от ран, полученных во время мартовского Московского восстания. Все знали, что князь не сотрудничал ни с самозванцами, ни с поляками и их сторонниками, отличался честностью и порядочностью и обладал необходимым воинским опытом.

По указанию К. Минина в Мугреево была отправлена делегация от Нижнего Новгорода, и ее представителям удалось уговорить князя возглавить Второе ополчение. Вторым его руководителям стал сам Кузьма, взявший на себя роль казначея и главного снабженца войска. Эта обязанность была очень непростой, поскольку приходилось собирать деньги, продовольствие и боеприпасы и в других городах Поволжья. Их жителей следовало убеждать жертвовать свое имущество ради высоких целей — спасения Веры и Отечества.

Минин даже получил в ополчении особый чин — «выборный всей земли человек». Во время военных действий ему полагалось командовать Засадным полком.

Поляки, узнав, что в руководстве Второго ополчения есть торговый человек, с издевкой стали заявлять, что патриоты не воины, а лавочники и торгаши, которых можно разогнать одним криком.

В феврале ополченцы двинулись в поход. Их целью был сначала Ярославль, где находилось много боеприпасов и куда должны были прибыть отряды из северных городов. Здесь окончательно сформировалось временное правительство и даже появилось несколько приказов: Поместный, Разрядный и Посольский. Кузьма продолжал оставаться казначеем и фактическим главой Земского приказа, собиравшего чрезвычайные взносы от населения.

Большую роль сыграл К. Минин и во время сражений с гетманом Ходкевичем у стен Кремля. Его Засадный полк решил исход боя в пользу ополченцев, поскольку его нападение оказалось полной неожиданностью для поляков.

После победы над гетманом в руках Кузьмы оказался обоз с продовольствием и обмундированием, который он отдал в полное распоряжение воинов Первого ополчения, уже давно не имевших достаточного количества продуктов питания.

Когда 26 октября 1612 г. польский гарнизон окончательно сдался, Минину было поручено описать оставшееся царское имущество. По его инициативе тут же начался розыск похищенных и разворованных ценностей. Кроме того, ему было поручено приготовить царский дворец к приезду нового всенародно избранного государя. Здания следовало отремонтировать, погреба наполнить продовольствием и т. д.

В итоге большой деятельности Кузьмы для Михаила Федоровича были приготовлены подходящие покои и для «царского обихода» на первое время было привезено необходимое количество продуктов.

Новый царь по достоинству оценил дела К. Минина и присвоил ему чин думного дворянина. Это дало возможность бывшему земскому старосте стать членом Боярской думы. В обязанности Кузьмы входило собирать налоги с высшего купеческого сословия — членов Гостиной и Суконной сотни. Сам он считался служилым человеком с окладом в 200 руб. В начале 1615 г. Михаил Федорович пожаловал ему в вотчину с. Богородское Нижегородского уезда. В конце года здоровье Минина ухудшилось, и на рубеже 1615/16 гг. он скончался. Похоронен он был на территории Нижегородского кремля в знак особого уважения к его патриотической деятельности.

Первое боевое назначение Пожарский получил в 1608 г. Ему было поручено доставить в столицу продовольствие из Коломны. Было известно, что на Коломенской дороге орудует отряд А. Лисовского. Князь не стал ждать его нападения и первым ударил по тушинскому отряду. Это оказалось настолько неожиданным для польского полковника, что он отступил. В итоге Дмитрию Михайловичу удалось беспрепятственно доставить столь необходимое Москве продовольствие. В следующем году царь Василий вновь поручил удачливому князю привезти продукты из Коломны. На этот раз его противником был разбойник Салков. Но и он не помешал Пожарскому выполнить задание государя.

Заметив воинские таланты у Дмитрия Михайловича, В. И. Шуйский отправил его воеводой Зарайска, склонявшегося на сторону Тушинского вора. В городе князь сразу понял, что местные жители склонны к измене. Чтобы ее предотвратить, он приказал свезти в каменную крепость все запасы продовольствия, казну и боеприпасы. Потом своим сторонникам повелел закрыть ворота крепости и выставить караул. Жители, осознав, что все преимущества на стороне нового воеводы, были вынуждены ему подчиниться.

В январе 1610 г. рязанский воевода П. П. Ляпунов попытался привлечь Пожарского к заговору против царя Василия. Но князь ответил, что будет служить тому государю, который сидит на троне в Москве.

Во время быстро меняющейся ситуации в 1610 г. Дмитрий Михайлович оставался в Зарайске, сохраняя нейтральную позицию. Изменить своим принципам ему пришлось в конце 1610 г., когда отряд карателей от пропольского боярского правительства пытался захватить П. П. Ляпунова в Пронске. Пожарский прислал ему помощь и помог выбраться из окружения.

После этого уже самому князю пришлось разбираться с посланцами из Москвы. Он приказал гостеприимно открыть перед ними городские ворота. Когда же те въехали, то были окружены и перебиты. После этого Пожарский связался с Ляпуновым и заявил о своем согласии примкнуть к Первому ополчению. Но предварительно он отправился в Москву, чтобы вывезти семью в безопасное место. Пока все готовились к переезду, стихийно вспыхнуло Московское восстание. Дмитрий Михайлович не мог остаться в стороне. Он соорудил недалеко от дома баррикаду из бревен, прикатил с помощью слуг пушки с Пушечного двора и стал обстреливать приближающиеся польские отряды. Только начавшийся в Белом городе пожар заставил князя отступить. В ходе боев он был ранен и обожжен. Слуги отвезли его сначала в Троице-Сергиев монастырь, а потом — в родовое имение Мугреево.

Осенью 1611 г. к выздоровевшему Пожарскому прибыли архимандрит Нижегородского Печерского монастыря Феодосий и дворянин Болтин. Они уговорили князя возглавить новое народное ополчение.

Прибыв в Нижний Новгород, Пожарский встретился с воинскими людьми и заявил им, что до похода на Москву все должны дать друг другу клятву верности: «Стоять за один и быть в совете за общее дело».

Главным помощником воеводы стал земский староста Кузьма Минин. Во всех делах у них было полное согласие, и как руководители ополчения они очень удачно дополняли друг друга.

К марту 1612 г. численность Второго ополчения достигла 3000 человек, поэтому было принято решение двинуться к Ярославлю. В апреле к патриотам присоединились отряды из Алатыря, Кадома, Темникова и Касимова. Общая численность войска достигла 10 тысяч человек.

На «Совете всей рати» было создано временное правительство, в котором Пожарский стал называться так: «По избранию всей земли Московского государства всяких чинов людей у ратных и земских дел стольник и воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский».

Сначала руководители Второго ополчения были категорически против каких-либо контактов с Первым ополчением. Их возмущали и присяга Псковскому вору Сидорке, и попытка казаков занять Ярославль, и желание Заруцкого расправиться с Пожарским с помощью наемных убийц. К счастью, они были вовремя схвачены и разоблачены.

По инициативе Дмитрия Михайловича было решено начать переговоры с новгородцами, присягнувшими шведскому принцу Карлу-Филиппу. Они могли помочь в борьбе и с поляками, и с казаками. Однако быстро меняющаяся в Москве ситуация помешала достигнуть какой-либо договоренности. В июле 1612 г. от Д. Т. Трубецкого пришла весть о новом походе гетмана Ходкевича. Остановить его у Первого ополчения не было сил.

Д. М. Пожарский решил действовать немедленно и сразу же послал к столице отряд Д. П. Пожарского. Сам же с основным войском двинулся вслед за ним. Остановку он сделал только в Троице-Сергиевом монастыре, чтобы помолиться у гроба святого старца и получить благословение у архимандрита Дионисия.

Не сразу сложились хорошие отношения Пожарского с Трубецким. Но совместные бои с гетманом заставили их сплотиться. Когда враг был отбит, руководители ополчений стали регулярно съезжаться и совместно разрабатывать планы по взятию Китай-города и Кремля. Наконец, 26 октября 1612 г. Москва была полностью освобождена от поляков.

Отпраздновав победу, полководцы-освободители решили, что их главной задачей является созыв Земского собора, который должен был избрать нового царя.

Некоторые современники предполагали, что Дмитрий Михайлович хочет выставить свою кандидатуру. Но он вряд ли мог предпринять этот шаг, понимая, что по своему происхождению не имеет никаких прав на престол.

Пожарский, как и Трубецкой, полностью согласился с решением членов Земского собора избрать на престол двоюродного племянника последнего законного царя Федора Ивановича — Михаила Федоровича Романова.

Новый царь оценил заслуги князя и во время венчания на царство доверил ему нести яблоко-державу. Правда, сразу несколько представителей знати попытались затеять с Дмитрием Михайловичем местнические споры. Выиграть князю удалось только у дворянина Чепчугова. А за местничество с Б. М. Салтыковым, двоюродным братом царя по линии матери, он был даже наказан.

Несмотря на обиды, Пожарский продолжал нести службу и весной 1618 г. отражал атаки королевича Владислава на Можайск, осенью защищал Арбатские ворота. Его положение изменилось после возвращения из польского плена Филарета Никитича. Сначала он получил почетную должность воеводы Новгорода Великого, потом стал главой Ямского приказа, затем — Разбойного и Судного. При подготовке похода на Смоленск в 1632 г. Филарет хотел назначить князя Дмитрия главнокомандующим. Но он отказался из-за подорванного старыми ранами здоровья. Однако когда армия М. Б. Шеина оказалась в тяжелом положении в конце 1633 г., Пожарский вместе с Д. М. Черкасским бросился ему на помощь. Но было уже поздно. Бездарный полководец сдался Владиславу.

Дмитрий Михайлович активно занимался строительной деятельностью. На свои средства он построил каменный храм в честь иконы Казанской Богоматери на Красной площади. В родовом имении Медведково он возвел красивую шатровую церковь. В своих селах Палех и Холуй покровительствовал иконописцам. Князь очень любил книги и создал целый штат переписчиков, которые изготавливали фолианты не только для него, но и для вкладов в монастыри. Один только суздальский Спасо-Евфимиев монастырь получил в дар 20 книг.

Еще одним увлечением Дмитрия Михайловича были своеобразные театральные постановки, устраиваемые скоморохами. Их даже называли «люди Пожарского». Поэтому в его имении любили бывать разные гости. В их числе завсегдатаем был известный писатель С. Шаховской, написавший о гостеприимном хозяине так: «Всегда против супостат лица своего не щадит».

Прославленный полководец дожил до старости. Перед смертью он принял постриг под именем Кузьма в честь своего нижегородского соратника. Вся Москва во главе с царем Михаилом 20 апреля 1642 г. оплакала его кончину и проводила гроб до выездных ворот из столицы, поскольку родственники захоронили его в родовой усыпальнице в Спасо-Евфимиевом монастыре в Суздале.

Подвиг Д. М. Пожарского навсегда остался в памяти потомков. В 1818 г. ему и Кузьме Минину был поставлен памятник на Красной площади в Москве.

Окольничий С. В. Головин был в составе посольства М. В. Скопина к шведскому королю и потом вместе с прославленным воеводой активно боролся с Тушинским вором и освободил Москву в начале 1610 г. В начале 1611 г. он вошел в состав Первого ополчения, но после убийства Ляпунова покинул его. При организации Второго ополчения примкнул к нему.

Окольничий Г. Б. Долгорукий-Роща, хотя и получил чин от Лжедмитрия I за переход на его сторону, потом верно служил царю Василию. В 1608 г. он возглавил героическую оборону Троице-Сергиева монастыря от тушинцев.

Окольничий A. B. Измайлов входил в ближнее окружение царя Василия. В начале 1611 г. он примкнул к Первому ополчению, но потом перешел во Второе.

Окольничий Г. П. Ромодановский получил чин от Лжедмитрия I. При дворе Василия Шуйского часто участвовал в дипломатических приемах. Король Сигизмунд присвоил ему боярский чин и поручил руководство Денежным двором. Но князь предпочел отъехать во Второе ополчение, где его боярство не было признано.

Думный дворянин Г. Г. Пушкин прославился и при Лжедмитрии I, спровоцировав москвичей на восстание против Годуновых, при царе Василии сражался с Болотниковым, а потом участвовал в свержении царя. Он проявлял рвение в службе Сигизмунду и даже получил от него поместье, но потом примкнул ко Второму ополчению, осознав, что поляки являются врагами Отечества.

Князь И. Н. Меньшой-Одоевский, носивший чин московского дворянина, сначала был в Первом ополчении, но потом перешел во Второе ополчение.

Биографии руководителей Второго ополчения показывают, что большинство из них не принадлежало к придворной элите, хотя они и были достаточно знатными. Почти никто из них не выслуживался ни перед выборными царями Борисом и Василием, ни перед самозванцами. Поэтому можно предположить, что многие из них являлись честными и порядочными людьми, настоящими патриотами. Это было отмечено царем Михаилом Федоровичем, включившим их потом в состав своего правительства.

О составе Второго ополчения можно судить по подписям под грамотами, которые рассылались по городам из Ярославля. Они показывают, что в нем было 4 боярина, 4 окольничих, 2 думных дворянина. При этом чины, полученные от короля Сигизмунда, не признавались. Входили в ополчение 20 стольников, 4 стряпчих, 24 московских дворянина и более 10 дьяков. Все это были достаточно известные и уважаемые люди, поэтому в русском обществе к этому ополчению было больше доверия, чем к Первому.

Весной 1612 г. выяснилось, что Второе ополчение поддерживают следующие города: Кострома, Суздаль, Устюжна, Углич, Переславль-Залесский, Белоозеро, Ростов, Владимир, Кашин, Тверь, Касимов, Нижний Новгород и целый ряд поволжских городов, весь Север и Сибирь. К лету в Ярославль прибыли отряды из Казани, Твери, Кашина, Углича, Торжка, Старицы, Ржева, Волока Ламского, Зубцова, Можайска, Романова, Белой, Лух, Клина, Дмитрова, Касимова, Кадома, Алатыря, Шацка и даже из Тобольска. Крупные монастыри прислали вооруженных слуг.

Правда, очень скоро выяснилось, что глава казанцев Иван Биркин претендует на то, чтобы стать во главе всего ополчения. Он полагал, что Казань может стать самостоятельным государством, поскольку в Москве нет настоящей власти. Эти его планы полностью разделял оставшийся в Казани на воеводстве Никанор Шульгин. Но ополченцы не захотели быть под командованием Биркина. Поэтому с большей частью своего отряда он вернулся в Казань. В Ярославле остались лишь голова Лукьян Мясной, с ним 20 татарских князей и 30 дворян, а также стрелецкий голова Постник Неелов со 100 стрельцами.

В июне 1612 г. приехали из Первого ополчения 17 казачьих отрядов, в каждом из которых было от 75 до 200 человек. Казаки надеялись получить более твердое материальное обеспечение, чем в Подмосковном стане, где не хватало ни боеприпасов, ни продовольствия.

В то же время руководителям Второго ополчения приходилось вести бои с разбойничающими казаками из Первого ополчения. Они произошли около Кашина, в Пошехонье, под Угличем, у Переславля-Залесского. Всюду казаки были разбиты.

Хотя во Втором ополчении было много думных людей, Боярская дума не была воссоздана. Не было и Освященного собора. Но по совету троицкого архимандрита Дионисия в Ярославль был приглашен бывший ростовский митрополит Кирилл. Он был свергнут Лжедмитрием I, как ставленник Б. Ф. Годунова, и проживал на покое в Троицком монастыре. Заменивший его Филарет находился в польском плену, новгородский митрополит Исидор был в плененном шведами Новгороде, крутицкий митрополит убит, казанский митрополит Ефрем отказывался покидать свою епархию.

С февраля 1612 г., когда умер патриарх Гермоген, не выдержавший нечеловеческие условия содержания в земляной тюрьме Чудова монастыря, православная церковь оказалась без пастыря. Возглавить ее ополченцы поручили Кириллу.

В июле 1612 г. в Ярославль прибыли посланцы от Д. Т. Трубецкого. Они сообщили о том, что к Москве вновь движется большое войско под командованием польского гетмана Ходкевича. Разбить его у Первого ополчения не было сил. Д. М. Пожарский тут же отправил к Москве отряд под командованием М. С. Дмитриева и Ф. Левашова, но при этом повелел им не входить в расположение войск Первого ополчения и расположиться у Петровских ворот. Он опасался провокаций со стороны казаков.

Вслед за первым отрядом был послан второй, более крупный. Его возглавили Д. П. Пожарский и С. Самсонов. Воеводам было поручено расположиться у Тверских ворот.

Наконец, в конце июля основное войско под командованием Минина и Пожарского выступило в поход. Пока оно двигалось по направлению к Ростову, Дмитрий Михайлович с небольшим сопровождением отправился в Суздаль, чтобы помолиться в Спасо-Евфимиевом монастыре. Получив благословение у местного архимандрита, он вернулся к основному войску.

Когда в Первом ополчении узнали о движении к Москве Минина и Пожарского, казаки во главе с Заруцким пришли в смятение. Они поняли, что им придется отвечать за все преступления, в том числе и за попытку расправиться с руководителем нижегородских патриотов. Поэтому Заруцкий решил бежать вместе с Мариной и ее сыном в Рязанские земли. При этом далеко не все казаки последовали вслед за ним. Некоторые, напротив, поехали в Ростов во Второе ополчение. Там они получили деньги, сукна, боеприпасы и продовольствие. Все это наглядно свидетельствовало, что служить в новом ополчении было значительно выгоднее, чем в старом.

Следующую остановку Пожарский и Минин сделали в Переславле, затем, 14 августа, в Троице-Сергиевом монастыре. Здесь некоторые воеводы стали сомневаться в том, что следует как можно быстрее двигаться к Москве. Они полагали, что там их ждет ловушка — казаки могут с ними расправиться, как с Ляпуновым. Однако архимандрит Дионисий и келарь Авраамий Палицын всячески убеждали их в том, что промедление опасно для всего патриотического движения. Если Ходкевич разобьет Трубецкого, то осада Кремля и Китай-города будет снята, польский гарнизон укрепится, и тогда его будет очень сложно выбить из столицы.

Вскоре из Москвы вновь прискакали гонцы с известием о том, что гетман совсем близко. В ответ Пожарский послал отряд В. Туренина, которому было поручено занять Чертольские ворота.

Чтобы укрепить воинский дух ополченцев, архимандрит организовал молебен и решил лично благословить всех воинов. В Новом летописце это событие описано так:

«Архимарит же Деонисий со всем собором взяша икону Живоначальные Троицы и великих чюдотворцов Сергия и Никона и честный крест и святую воду, поидоша за пруды и сташа на горе Московские дороги. Начальники же и все ратные люди быша в великой ужасти, како на такое великое дело идти. Ветру же бывшу велию от Москвы противу их. Они же наипаче устрашишася от того и поидоша с великим ужасом. И како прохождаше кая сотня к образу против архимарита, и архимарит благословляше их крестом и кропяше их святою водою. Тако же и всех пропустиша. После же начальников тако же благословляху и кропяху водою. О велие чюдо туто содеяся угодником Пресвятей и Живоначальной Троицы великим чюдотворцом Сергием: молитвами его единым часом страх ото всей рати отъяхся и на храбрость превратих. Архимариту Деонисию вземше честный крест и благословляющу вслед им и святою водою кропящу, и рече со слезами: «Бог с вами и великий чюдотворец Сергий на помощь постояти и пострадати вам за истинную, за православную христианскую веру». В мгновение же ока преврати Бог ветр, и бысть в тыл всей рати, яко едва на лошадех сидяху». (ПСРЛ. Т. 14. С. 123–124.)

Забелин И. Е. Минин и Пожарский; Скрынников Р. Г. Минин и Пожарский. М., 1981 ; Каргалов В. В. Полководцы XVII в. М., 1990.

К 20 августа 1612 г. Второе ополчение подошло к Москве и расположилось на берегах Яузы при впадении ее в Москва-реку. Было решено, что на следующий день следует занять позиции у Арбатских ворот. Д. Т. Трубецкой настоятельно звал Пожарского в свой лагерь у Воронцова поля, но тот отказался, боясь попасть в ловушку. Это обидело руководителя Первого ополчения и его соратников.

Тем временем Дмитрий Михайлович приказал разбить лагерь прямо у стен Кремля, окопать его рвом и сделать острог. Все эти работы едва успели сделать до подхода гетмана.

Утром 21 августа прискакал гонец с известием о том, что Ходкевич отошел от Больших Вязем и быстрым темпом движется к столице.

Первый бой Ходкевича с ополченцами состоялся 22 августа. События этого дня так описаны в Новом летописце.

«Етман же, пришед под Москву, и ста на Поклонной горе. На утрие же перелезя Москва-реку под Новым Девичьим монастырем, и приде близ Чертольских ворот. Князь Дмитрей же со всеми ратными людьми выиде противу ево, а князь Дмитрей Трубецкой стоял на другой стороне Москвы-реки у Крымсково двора и приела ко князь Дмитрею Михайловичу, чтобы прислати к ним конных сотен, а им промышляти на них с стороны. Они же чаяху, что правдою прислал он по люди, и, выбрав лутчие пять сотен посла к ним. С етманом же бывшу бою конному с 1-го часа до осьмаго, от князь Дмитрея же Трубецкого ис полку и ис табар казачьи помочи не учиниша ни мало; лише казаки лаяху, глаголаху: «Богати пришли из Ярославля, и сами одни отстоятся от етмана. Етману же наступающу всеми людьми, князю же Дмитрею и всем воеводам, кои с ним пришли с ратными людьми, не могущу противу етмана стояти конными людьми, и повеле всей рати сойти с коней и начаша битися пешие: едва руками не ималися меж себя, едва против их стояша. Головы же те, кои посланы ко князю Дмитрею Трубецкому, видя неизможение своим полком, а от нево никоторые помочи нету, и поидоша от нево ис полку бес повеления скорым делом. Он же не похоте их пустити. Они же ево не послушаша, поидоша в свои полки и многую помощь учиниша. Атаманы же Трубецково полку: Филат Межаков, Офонасей Коломна, Дружина Романов, Макар Козлоа поидоша самовольством на помощь и глаголаху князю Дмитрею Трубецкому, что «в вашей нелюбви Московскому государству и ратным людям пагуба становитца». И приидоша на помощь ко князю Дмитрею в полки и по милости всещедраго Бога етмана отбиша и многих литовских людей побита. На утри собраху трупу литовскаго больши тысячи человек и повелеша их покопати в ямы. Етман же, отшед, ста на Поклонной горе, а потом с Поклонной горы перешед, ста у Пречистой Донской». (ПСРЛ. Т. 14. С. 124–125.)

После взятия Кремля руководители ополчения занялись наведением в столице порядка. Царская резиденция в это время представляла собой ужасное зрелище. Дворец был лишен крыши, полов и оконных рам. Все это было выломано на дрова. В церквах были стойла для лошадей, всюду валялись кучи мусора, а в подвалах были обнаружены чаны с засоленными человеческими трупами. Царское имущество было почти полностью разграблено. Лишь немногое удалось сохранить Ф. И. Шереметеву. Он был сразу же включен в состав временного правительства для составления описей утраченного и сохраненного.

Другой «семибоярщик» — И. М. Воротынский — был признан пострадавшим от поляков и с почестями отпущен. Покинуть столицу было рекомендовано только Ф. И. Мстиславскому и Б. М. Лыкову, т. к. они могли пострадать от самоуправства казаков.

Арестованы были только должностные лица низшего звена, которых обвинили в расхищении царского имущества и казны. Это Ф. И. Андронов — главный казначей, его помощник И. Безобразов; думный дьяк И. Чичерин, возглавлявший Поместный приказ; дьяк С. Соловецкий — глава Новгородской четверти; а также дьяки Т. Савинов и Б. Замотчиков. Всех их с пристрастием допросили. В итоге трое умерли от пыток, поскольку были ослаблены длительным голоданием.

В ознаменование победы 1 ноября был устроен крестный ход. Авраамий Палицын описал его так:

«В день же недельный сшедшимся архимаритам и игуменом и всему освященному чину и всему христолюбивому воиньству, и всему множеству православных христиан, боярина и воеводы князя Дмитрея Тимофеевича Трубецково полку снидошася в церковь Пречистыя Богородица Казанские за Покровскими вороты, а стольника и воеводы князя Дмитрея Михайловича Пожарсково снидошяся в церковь Святаго Иоанна Милостиваго на Арбате. И вземше честныя иконы, поидошя в град Китай, койждо своими враты, последующим им всему множеству воиньства и всем народом Московского государьства, благодарственный и победныя песни Господеви воздааху. И сшедшеся вси вкупе на место Лобное, молебна совершающее, в них же бысть первый Троицкой архимарит Деонисей. Из града же изыде во сретение на Лобное место Галасуньский архиепископ Арсений со всем освященным собором, носящее чюдотворную икону Пречистые Богородицы Владимерскую и честныа кресты и проча Божественныя иконы. Егда видешя пречестную и чюдотворную икону Пречистыя Богородица Владимерскую, бояре и воеводы и все воиньство и вси православнии христиане, ея же не надеяхуся николи же видети, слез источницы испущаху и, припадающее, облыбызаху, умильно вопиюще: «…твоим, Госпожа, ходатайством вси от работы свободихомся и сподобихомся видети честнаго и пречистаго твоего зрака чюдотворную икону и царствующий град, паки восприяхом молитвами твоими».

И по молебном пении поидоша во град Кремль в бесчисленном множестве народа… И вшедшу во святую великую церковь Пречистые Богородицы, честнаго и славного ея Успения, всему освященному собору со множеством бесчисленно народа и совершившее божественную литургию». (Сказание Авраамия Палицына. Указ. изд. Стб. 332–335.)

Уже в ноябре новое правительство прошло проверку на прочность. От прибывших из Вязьмы посланцев стало известно, что к Москве приближается король Сигизмунд с сыном и небольшим войском. Он наконец-то решил откликнуться на просьбу русских людей и вез Владислава на московский престол. Жители Вязьмы впустили его в свой город, думая, что в Москве все еще находится польский гарнизон.

Для Трубецкого и Пожарского данное известие оказалось полной неожиданностью, поскольку они отправили по домам ополченцев. В столице их кормить было нечем. В итоге защищать город даже от небольшого войска было некому.

Но уже на подступах к Москве Сигизмунд понял, что русские люди не желают видеть своим государем ни его самого, ни его сына. Воевода Погорелого Городища князь Юрий Шаховской отказался впустить их в город, заявив: «Будет Москва за тобою, и мы — твои». С трудом удалось добраться только до Иосифо-Волоколамского монастыря. Король решил не рисковать и отправил к Москве своих послов: окольничего князя Д. И. Мезецкого, молодого Жолкевского и дьяка И. Грамотина. Они должны были убедить москвичей принять на царство Владислава, которому они целовали крест осенью 1610 г.

Однако по дороге послы были вынуждены вступить в бой с московским отрядом. В плен к ним попал смоленский дворянин Иван Философов, который был допрошен с пристрастием. Он сказал следующее:

«…на Москве у бояр, которые вам, великим государям, служили и у лучших людей хотение есть, чтобы просити на государство вас, великого государя королевича Владислава Жигимонтовича, а именно де о том говорити не смеют, боясь казаков, а говорят, чтобы обрать на господарство чужеземца, а казаки де, господаре, говорят, чтобы обрать кого из русских людей, а примеривают Филаретова сына и Воровского Калузского. И во всем де казаки бояром и дворяном сильны, делают, что хотят. А дворяне и дети боярские разъехались по поместьям, а на Москве осталось дворян и детей боярских всего тысячи с две, да казаков полпяти тысяч человек, да стрельцов с тысячу человек, да мужики, чернь. А бояр де, господари, князя Федора Ивановича Мстиславского с товарищи, которые на Москве сидели, в Думу не пускают, а писали об них в городы ко всяким людям, пускать их в Думу или нет? А делают всякие дела князь Дмитрей Трубецкой да князь Дмитрей Пожарской, да Куземка Минин. А кому вперед быти на господарстве, того еще не постановили по мере». (Васенко П. Г. Бояре Романовы и воцарение Михаила Федоровича. СПб., 1913. С. 122–123.)

С самого начала ноября 1612 г. Д. Т. Трубецкой и Д. М. Пожарский от своего имени стали рассылать по городам грамоты, рассказывающие об очищении Китай-города и Кремля от поляков и необходимости созыва Земского собора для избрания нового царя. Многие из этих грамот дошли до нас.

Так, 6 ноября 1612 г. Трубецкой и Пожарский написали на Белоозеро о том, что поляки добровольно сдали Кремль 26 октября и позволили боярам выйти. «Седьмочисленные бояре» всячески оправданы: «сидели неволею», Ф. И. Мстиславскому поляки пробили голову, И. В. Голицына содержали «под охраной приставов». Он, видимо, заменил убитого брата Андрея.

Более обстоятельная грамота была написана 11 ноября в Сольвычегодск не только местному воеводе князю Г. И. Гагарину, но и торговым людям Строгановым, известным своим богатством. Руководители временного правительства намеривались попросить у защиточных промышленников денег и всевозможных припасов, поскольку необходимо было готовить царский дворец для будущего государя. Воеводы подчеркивали, что не собираются единолично управлять страной и просят помощь и поддержку от сольвычегодцев, чтобы «о всяких земских делах радеть и промышлять вместе и к нам к Москве о всяких делах писать почасту, и совет держать с нами обо всем по-прежнему, покаместа нам всем Бог даст на Московское государство государя по совету всей земли. А для земсково вопчево дела прислали б естя к нам усольцов пяти человек посацких людей добрых ото всех посацких и волостных людей, опричь вас, Строгановых; а к вам, Строгановым, отпишем, как вам к Москве бытии». Выборным людям от Сольвычегодска следовало прибыть в Москву не позднее 6 декабря — осеннего Николиного дня. Они должны были привезти окладные и неокладные налоги за два года с города, а также оброчные и данные деньги с уезда.

Вполне вероятно, что подобные грамоты были отправлены и в другие города. Известна сходная по содержанию грамота в Осташков, местному воеводе О. Т. Хлопову, правда, она дошла в пересказе шведов.

Наконец, 15 ноября Трубецкой и Пожарский отправили грамоту новгородскому митрополиту Исидору. Из нее становится известно, что воеводы именовались «по избранию всех чинов людей Российского государства у ратных и земских дел боярин и воевода Дмитрий Трубецкой да стольник и воевода Дмитрий Пожарский с товарищи».

В грамоте подробно перечислялись чины лиц, входящих в правительство: чашники, стольники, стряпчие, дворяне большие, приказные люди, дворяне из городов и т. д. Бояре почему-то не упоминались, хотя в ополчениях их было несколько человек. Далее было рассказано о создании Первого ополчения, но в числе его руководителей был назван только Д. Т. Трубецкой. В числе причин, по которым было сформировано это ополчение, названы «неправды» польского короля, который обещал дать на московский престол сына, но его не выполнил. Вместо этого посек и побил русских людей, разорил православные храмы и захватил Москву. Поэтому Трубецкой с боярами и дворянами в марте 1611 г. пришел к столице, осадил ее и вынудил поляков занять оборону в Китай-городе и Кремле.

Д. М. Пожарский назван в грамоте помощником Трубецкого, который сформировал дополнительные силы для ополчения в Нижнем Новгороде. Летом 1612 г. оба войска стали «промышлять единомышленно, заодин». Это помогло им разбить Ходкевича, пришедшего на помощь осажденным полякам. Потом ополченцы выбили интервентов из Китай-города, Кремль же сдался сам.

Авторы грамоты советовали Исидору вместе с ними порадоваться их победе над общими врагами польскими и литовскими людьми и быть с ними «в совете и любви» вместе с «королевским вельможнейшим воеводою Яковом Пунтусовым». Это говорит о том, что в это время у ополченцев были достаточно хорошие отношения с новгородскими властями, ратовавшими за избрание на московский престол Карла-Филиппа. Видимо, поэтому Трубецкой и Пожарский просили Исидора прислать на избирательный Земский собор своих представителей.

Поход короля Сигизмунда с сыном к Москве, очевидно, заставил ополченческих воевод вплотную заняться созывом Земского собора. Они поняли, что сами не смогут нормализовать ситуацию в стране, поскольку в легитимности их власти может усомниться любой человек. Поэтому уже 19 ноября 1612 г. на Белоозеро и в другие города была отправлена грамота с просьбой прислать выборщиков на собор «для царского обирания».

Московские воеводы, правда, не знали, что их грамота придет на Белоозеро только 4 декабря. Поэтому местные выборщики никак не могли поспеть в Москву к 6 декабря. Аналогичная ситуация, видимо, была и в других отдаленных городах. Поэтому начало работы Земского собора пришлось перенести на неопределенный срок.

Однако делегация от Новгорода Великого прибыла к указанному сроку. Во главе нее стоял дворянин Б. Дубовский, который потом составил донесение для шведских властей. По его версии, временное ополченческое правительство хотело избрать на московский престол Карла-Филиппа. К тому же, как отметил посол, военачальники и бояре смогли обуздать казачью вольницу. Они составили списки старых казаков, раздали им деньги и оружие и определили на службу. Таких оказалось 11 тысяч. Остальным казакам позволи построить дома в Москве и других городах и два года не платить налоги.

Несомненно, версия Дубовского о желании ополченцев избрать шведского принца была большим преувеличением, но его сведения об обуздании казачьей вольницы представляются вполне достоверными.

Грамоты, посылаемые из Москвы в города, свидетельствуют о том, что созыв Земского собора был сложным делом. Так, в грамоте от 31 декабря 1612 г. на Двину Трубецкой и Пожарский писали о том, что выборщики от многих городов не прибыли в столицу, поэтому «государское собирание продлилось». Но медлить с этим делом нельзя, поскольку в рязанских пригородах стоит «вор Ивашка Заруцкий с Маринкою и с сыном ее, прибрав к себе воров, холопей боярских и пашенных мужиков, пустошит землю Московского государства. Они ссылаются с польским королем, прельщают малодушных людей и вновь хотят овладеть столицей».

Чтобы не случилось новой беды, воеводы настоятельно просили как можно скорее отправить в Москву «разумных и настоятельных людей»: от духовного чина — 5 человек, от посадских и уездных людей — 20 человек, от стрельцов — 5 человек. В итоге получалось, что с Двины должны были приехать тридцать человек, а не десять, как намечалось ранее. К тому же в Москву должны были собраться все бояре, окольничии, стольники, стряпчие, московские дворяне и жильцы, которые находились в других городах. Датой нового сбора было назначено 6 января, праздник Крещения.

Грамота на Двину показывает, что в декабре 1612 г. члены временного правительства решили собрать на Земский собор как можно больше представителей городов, а также всех представителей высших чинов и членов царского двора, независимо от того, кому они раньше служили.

ПСРЛ. Т. 14. Указ. изд.; Сказание Авраамия Палицына. Указ. изд. СГГД. Т. 2. Указ. изд.; Любомиров П. Г. Указ. соч.; Преображенский А. А. «Веков связующая нить…». М., 2000; Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. Указ. изд.

Можно предположить, что 6 января 1613 г. Земский собор начал работу. Одним из первых на нем был решен вопрос о пожаловании Д. Т. Трубецкому волости Вага, которой обычно владели близкие родственники царя. Так, при Федоре Ивановиче она была пожалована Б. Ф. Годунову, при царе Василии — его брату Д. И. Шуйскому. В жалованной грамоте всячески прославлялись заслуги воеводы и отмечено, что награда дана ему «за многие службы и за радение, и за промыслы, и за дородство, и за храбрость, и за правду, и за кровь». Именно он представлен главным организатором Первого ополчения: задумал очистить Москву от врагов православной веры, стал писать в города о неправдах поляков, отправил послания казакам на Дон, Яик и Поволжье, призывая их к единению с патриотами. Они, видя его премудрость, разум, дородство, храбрость, правду и ревнительство к святым Божиим церквям, избрали его своим правителем и пришли с ним к Москве. В ходе боев были взяты Белый город, Новодевичий монастырь и побито много поляков и литовцев. Затем на помощь войску Трубецкого пришел из Нижнего Новгорода Д. М. Пожарский. Но освобождение Китай-города и Кремля осуществлялось, по версии грамоты, боярином и воеводой Д. Т. Трубецким.

Такая явно тенденциозная интерпретация событий без упоминания заслуг П. П. Ляпунова, Д. М. Пожарского и К. Минина говорит о том, что жалованная грамота должна была служить агитационным документом в пользу избрания на престол Трубецкого. Можно вспомнить, что аналогичную роль исполняла «Повесть о честном житии царя Федора», написанная патриархом в период избрания на престол Б. Ф. Годунова.

Подписи под жалованной грамотой дают представление о том, кто поддерживал кандидатуру князя Дмитрия Тимофеевича. Прежде всего это пятнадцать духовных лиц во главе с ростовским митрополитом Кириллом, рязанским архиепископом Феодоритом, галосунским архиепископом Арсением и архиепископами и епископами ряда московских, ярославских, коломенских, калязинских и новоторжских монастырей. Светских лиц — двенадцать. Это: Д. М. Пожарский, В. И. Бутурлин, Д. М. Черкасский, П. И. Пронский, А. М. Лыков, Ю. Я. Яншин-Сулешов, М. М. Бутурлин, Ф. П. Барятинский, М. Е. Пушкин, И. А. Голицын (видимо, сын убитого A. B. Голицына), И. В. Биркин (стряпчий, исполнявший в ополчениях обязанности посыльного в города), И. Е. Михнев (был спальником Лжедмитрия II, потом воевал в отряде Д. М. Черкасского).

Таким образом, можно сделать вывод, что Трубецкого поддерживали наиболее видные представители духовенства центральной части России, а также молодые ополченческие воеводы. Среди них нет ни одного известного боярина или окольничего.

Значит, в январе Земский собор был еще недостаточно представительным, и его решения могли не поддержать жители большинства городов. Это, видимо, понимали ополченческие воеводы, поэтому не стали торопиться с царским избранием.

Подписи под грамотами, отправленными из Москвы в феврале, говорят о том, что в это время на соборе уже были бояре, не менее 12 человек, и 4 окольничих. Это достаточно внушительное число, учитывая, что более 7 бояр погибло в Смуту, 5 находились в Польше, несколько окольничих продолжали служить воеводами в отдаленных городах.

Кроме того, на соборе присутствовали 2 чашника, 11 стольников, 4 московских дворянина, 16 городовых воевод, а также 18 приказных людей. Все они считались уважаемыми людьми, входившими ранее в царский двор и правительство.

Количество выборщиков от городов, присутствовавших на соборе, неизвестно, но из документов января-февраля 1613 г. можно определить, что они прибыли из следующих городов: Ростова, Ярославля, Рязани, Мурома, Калязина, Торжка, Коломны, Суздаля, Каширы, Мценска, Погорелова Городища, Боровска, Уфы, Одоева, Вологды, Устюжны, Торопца, Нижнего Новгорода. Общее их число — 18. Это также достаточно внушительная цифра, свидетельствующая о предствительности Земского собора 1613 г.

Итак, документально подтверждено, что на Избирательном соборе было от 40 до 50 представителей духовенства, 16 бояр и окольничих, около 40 ополченческих воевод, около 20 приказных людей, около 20 городовых воевод и приблизительно 300 выборщиков от городов. Всего почти 500 человек.

Характерно, что никаких данных о том, что в работе собора принимали участие атаманы и казаки, нет. Для большинства населения страны они, видимо, являлись одиозными личностями, поэтому их к серьезным делам не привлекали. К тому же их присутствие на избирательном соборе могло скомпрометировать его решение в глазах международной общественности.

Можно предположить, что по мере прибытия на собор новых выборщиков, обстановка на нем стала изменяться. Число кандидатов на царский престол стало расти, и их обсуждение становилось все более серьезным.

Некоторое представление о ходе дебатов дает грамота от 25 февраля 1613 г.

Таким образом, в грамоте от 25 февраля писалось об избрании на московский престол 21 февраля Михаила Федоровича Романова. Причина заключалась в его близком родстве с последним законным государем Федором Ивановичем, при котором Русское государство процветало. Составители грамоты написали, что они били челом народному избраннику, чтобы он принял оказанную ему честь. Но сделать это было невозможно, поскольку Михаил находился в это время в костромском Ипатьевском монастыре вместе с матерью Марфой Ивановной.

Из подписей под этой грамотой становится известно, что во второй половине февраля на соборе уже были «седьмочисленные» бояре Ф. И. Мстиславский и Ф. И. Шереметев, бывший сторонник короля Сигизмунда боярин И. С. Куракин, боярин A. A. Нагой, окольничие Д. И. Мезецкий, Н. В. Годунов (прибыл из Сибири) и Ф. В. Головин, а также Д. М. Пожарский, ополченческий воевода И. Меньшой-Одоевский и многочисленные выборщики от городов. При этом подписи Д. Т. Трубецкого нет. Возможно, в это время он переживал из-за того, что Земский собор избрал не его царем и не захотел подписать грамоту в Архангельск и другие города.

Данный вывод подтверждают и подписи под грамотой от 25 февраля 1613 г. в Пошехонье. Кроме духовных лиц ее подписали: Ф. И. Мстиславский, Ф. И. Шереметев, A. A. Нагой, Д. М. Пожарский, И. В. Морозов и за выборных людей окольничий Ф. В. Головин, С. Загряжский и Ф. Нащокин, а также два представителя городов А. Чохов и С. Волков.

Таким образом, при сравнении подписей под грамотами можно сделать вывод, что в феврале на Земском соборе главную роль стали играть не ополченческие воеводы, как в январе, а прежние бояре и окольничие и выборщики от городов. Именно они явились инициаторами избрания на престол Михаила Федоровича Романова.

Для представителей знати М. Ф. Романов был «своим», поскольку состоял в родстве со многими из них. Так, вторая жена Н. Р. Юрьева, деда Михаила, из рода Горбатых-Шуйских приходилась родной сестрой матери Ф. И. Мстиславского. Ф. И. Шереметев был из одного рода с Романовыми и к тому же был женат на двоюродной сестре Михаила Ирине Борисовне Черкасской. Бабка И. М. Воротынского была из рода Захарьиных-Юрьевых. Б. М. Лыков был женат на тетке Михаила. Аналогично на его тетках были женаты князья Троекуров, Сицкий, Черкасский и даже И. И. Годунов. Дядья Михаила, Александр и Иван, соответственно были женаты на княжнах Голицыной и Мосальской. Рано умершая сестра Михаила Татьяна была женой князя И. М. Катырева-Ростовского. Мать избранного царя была из боярского рода Морозовых-Салтыковых.

Для выборщиков из городов избрание племянника (двоюродного) царя Федора Ивановича означало возвращение к прежним спокойным и благополучным временам правления династии московских князей. Ведь Михаил был их кровным родственником, в отличие от Б. Ф. Годунова и В. И. Шуйского.

Правда, кроме него, был еще более близкий родственник царя Федора — его двоюродный брат И. Н. Романов. Но он с детских лет страдал от наследственного заболевания — церебрального паралича, и на тот момент не имел детей, т. е. не мог стать основателем династии. Михаил же был молод, 16 лет, и практически здоров.

О том, как произошло само избрание Михаила Романова, дает представление «Сказание» Авраамия Палицына.

«И бысть во всей России мятеж велик и нестроение злейши перваго; боляре же и воеводы, не ведущее, что сотворити, зане множество их зело и в самовластии блудяху, но положивше все свое упование… на Всесильнаго в Троице славимаго Бога, и собраша вся митрополиты и архиепископы, и епископы, архимариты, и игумены, и весь освященный собор и все народное множество православных христиан; и заповедавшее первее в царствующем граде Москве, посеем послашя во вся грады Росиискиа державы от всего освященного собора да постятся три дни вси православные христиане и да молят Прещедраго и Многомилостивого владыку и Бога и Пречистую Его Матерь о устроении всеа Рускиа земли, и дал бы Господь Бог царя и государя всея Руси…

И по всей же России вси православным христиане моляхуся Богу о сем, прилежно постящееся три дни… И услыша молитву и воздыхание убогих раб своих и, яко некое дарование духовно, в совет подаст рабом своим. И сперва убо начашя помышляти о благоверном и богохранимом сем государе… братаничю блаженнаго и великого государя царя и великого князя Федора Ивановича… сыну Федора Никитича Романова благочестивому и благородному великому государю Михаилу… И прежде убо написавшее о избрании царьском… Михаила Федоровича… своего чину писание, таже приходят в Богоявленский монастырь на подворье… Троица-Сергиева монастыря к келарю старцу Авраамию Палицыну многие дворяне и дети боярские, и гости многих городов, и атаманы и казаки, и открывают ему совет свой и изволение. Принесошя же и писания своя о избрании царьском… Старец же… вскоре шед возвешает всему освященному собору…

Заутра же снидошяся митрополиты и епископы… и весь Уарский синьклит и, советовавшее, избрашя царем государем… Михаила Федоровича и о избрании его царьском тако же написаша. Потом же посылают на Лобное место Рязанского архиепископа Феодорита да Троецкого келаря Авраамия Палицына да Ново-Спасского монастыря архимарита Иосифа, да боярина Василия Петровича Морозова. И послаша их на Лобное место к вопрошению Всего воинства и всего народа о избрании царьском. Собрану же тогда к Лобному месту всему сонму Московского государства бесчисленно множество народа всех чинов… Неведущим народом, чесо ради собраны… яко от единех уст вси возопишя: «Михаил Федорович да будет царь государь Московскому государству и всеа Рускиа державы». (Сказание Авраамия Палицына. Указ. изд. Стб. 337–340.)

М. Ф. Романов родился 12 июля 1596 г. в Москве в семье боярина Ф. Н. Романова и Ксении Ивановны Шестовой. Отец считался ближайшим родственником царя Федора по линии его матери царицы Анастасии (она была родной сестрой отца Федора Никиты Романовича), поэтому занимал при дворе высокое положение. Но после воцарения в 1598 г. Б. Ф. Годунова положение Романовых изменилось. Новый царь стал подозревать их в заговоре против себя и в 1600 г. обвинил в покушении на свою жизнь. После боярского суда родители Михаила были пострижены в монахи, а сам он со старшей сестрой Татьяной и тетками Марией и Анастасией оказался в Белозерской тюрьме. На тот момент будущему царю не было и пяти лет.

Пребывание в тюрьме оказало настолько негативное влияние на детский организм, что ни Татьяна, ни Михаил не дожили до старости. Татьяна скончалась в 18 лет, Михаил всю жизнь страдал от заболевания ног и умер в 49 лет.

Детство будущего царя оказалось трудным. Приблизительно через год царь Борис разрешил голодным и оборванным узникам переехать в имение Клин Юрьевского уезда. Сюда же приехала мать будущего царя, ставшая монахиней Марфой. Надзирать за женщинами и детьми, считавшимися государственными преступниками, было поручено нескольким приставам. Михаил и Татьяна вскоре подружились с их детьми. Особенно сблизились они с Марией Хлоповой, которую Михаил потом объявит своей невестой.

Только после воцарения Лжедмитрия I летом 1605 г. все оставшиеся в живых Романовы получили свободу. Им также было возвращено имущество и земли. Михаил с матерью и сестрой вновь поселились в уютном доме на Варварке. Потом сюда же приехал вернувшийся из Антониево-Сийского монастыря Федор Никитич. Там он был насильно пострижен в монахи с именем Филарет. В начале 1606 г. он был возведен в сан Ростовского митрополита и уехал в свою епархию.

Свержение Лжедмитрия I заговорщиками не повлияло на положение Романовых. Более того, подросшему Михаилу царь Василий предложил чин стольника. Но исполнять свои обязанности ему приходилось редко, поскольку Шуйскому было не до пиров — приходилось все время воевать с многочисленными врагами.

После свержения царя Михаил с матерью и сестрой остались в Москве. Татьяна уже была женой князя И. М. Катырева-Ростовского. Тот предал Шуйского и попытался перейти на сторону Лжедмитрия II. За это он был отправлен на воеводство в Сибирь.

Разлука с мужем, а также тяготы осадного сидения так повлияли на Татьяну, что в 1611 г. она умерла. Ее смерть заставила Марфу с удвоенным вниманием опекать Михаила. Ведь он остался ее единственным ребенком. В условиях осады это было сложно сделать, поскольку ни продовольствия, ни дров в городе не было. Но Марфа и Михаил выжили в тех невероятных условиях. Когда в конце октября 1612 г. ополченцы разрешили им покинуть Кремль, они тут же направились в костромское село Домнино. Там они надеялись поправить подорванное здоровье. Вместе с ними поехали и сестра Марфы с сыновьями Михаилом и Борисом. Глава их семьи, Михаил Михайлович Салтыков-Кривой, погиб в 1604 г. от рук Лжедмитрия I.

Сведения о Михаиле Романове сообщают, что на момент избрания на престол у него не было никаких личных заслуг, поскольку он был в достаточно юном возрасте. Тяжелое детство, видимо, сказалось не только на его здоровье, но и на характере. Он был малоактивным молодым человеком, предпочитавшим находиться под опекой матери, энергичной и решительной женщины. После смерти нескольких детей Марфа особенно рьяно оберегала последнего своего ребенка, который должен был стать ее единственной опорой в старости. Она, конечно, была решительно против возведения на царский трон Михаила, поскольку знала о печальной участи предыдущих выборных царей и видела, в каком тяжелом состоянии находится страна.

О том, какие беды могли подстерегать Михаила на престоле, говорит Крестоцеловальная запись, составленная участниками собора.

Из содержания этой записи видно, что у нового государя было много соперников в лице иностранных королей и королевичей, царей и царевичей (видимо, татарских), Марины Мнишек с сыном и представителей знатных родов. Опасность для него представляли изменники, заговорщики и даже неверные подданные. Успех его правления целиком и полностью зависел от русских людей: если они его поддерживали, преданно служили и защищали от всех врагов, то царствование его могло быть вполне благополучным. В противном случае его ждала участь Федора Годунова, Василия Шуйского и трех самозванцев.

Поселившись в Домнино, Марфа надеялась, что в этом отдаленном от столицы месте можно будет отдохнуть от всех бед и невзгод и существенно поправить здоровье. В усадьбе был собран хороший урожай зерновых и овощей. Здесь в избытке были парное молоко, свежие яйца, мясо кур, гусей, поросят и прочей живности.

Однако очень скоро выяснилось, что даже здесь их подстерегает смертельная опасность в лице поляков, литовцев и вольных казаков, рыскающих по дорогам, селам и деревням в поисках легкой наживы. Когда-то они входили в войско Лжедмитрия II, но после его смерти стали грабителями и разбойниками.

Недалеко от Домнина проходил Вологодский тракт, на котором часто появлялись опасные отряды. Чтобы не быть застигнутыми врасплох, местный староста Иван Осипович Сусанин решил установить дозор на развилке, ведущей от Вологодской дороги к усадьбе Марфы. Чаще всего он сам дежурил вместе с зятем Богданом Собининым.

Эта предосторожность оказалась очень своевременной. В самом начале зимы, когда всюду выпал достаточно глубокий снег, на дороге показался большой вооруженный отряд. Он состоял из поляков и литовцев, которых так опасались обитатели Домнина. Старший из них стал спрашивать дорогу к усадьбе, где, по его сведениям, проживали богатые боярыни. Сусанин, понимая, что его хозяйке, ее сыну и родственникам грозит смертельная опасность, подал зятю тайный знак, чтобы тот бежал в Домнино и посоветовал его обитателям поскорее покинуть опасное место.

После этого Иван Осипович сообщил руководителю отряда поляков, что готов стать провожатым и показать кратчайший путь в богатое имение. На самом деле он повел поляков через лес прямиком в расположенное неподалеку Исуповское болото. Под слоем снега оно еще не совсем замерзло и поэтому было трудно проходимым.

Всю ночь храбрый староста водил непрошеных гостей по лесным чащам и топям. Только под утро они заметили впереди огоньки. Но это было не Домнино, а соседнее село Исупово. Поняв, что Сусанин умышленно завел их подальше от богатого имения, поляки набросились на него и зарубили саблями.

О подвиге Ивана Осиповича Марфа и Михаил узнали только через несколько лет, когда совершали осенью 1619 г. обетную поездку по монастырям. Они щедро наградили Богдана Собинина землями и дали льготы по уплате налогов.

Марфа и Михаил, занятые проблемами собственной безопасности, вряд ли сразу узнали о судьбоносном для них решении Земского собора. Из Домнина они переехали в Кострому. Там у них был осадный дом, в котором можно было проживать в случае какой-либо опасности. Туда крестьяне привезли продовольствие и оснастили всем необходимым для проживания в зимние холода.

Однако в конце февраля 1613 г. местный воевода наверняка должен был получить из Москвы грамоту об избрании Михаила Романова царем. Об этом он, конечно, известил его самого и Марфу Для большей безопасности они сразу же переехали в Ипатьевский монастырь, имевший высокие каменные стены. Здесь всенародный избранник стал ждать дальнейших известий из Москвы. Самостоятельно ехать туда он, конечно, не решился.

На Земском соборе, который продолжал действовать, поскольку избранного царя в столице не было, решался вопрос о том, кто поедет к Михаилу Федоровичу и уговорит его принять оказанную ему честь. Некоторые бояре боялись, что юноша будет категорически против воцарения и мать его полностью поддержит.

После долгих совещаний 2 марта постановили следующее: «Ехать к государю царю и великому князю Михаилу Федоровичу всеа Руси в Ярославль или где он, государь, будет, Феодориту, архиепископу Рязанскому и Муромскому, да архимариту чудовскому, Троица Сергиева монастыря келарю Авраамию, Спаса-Нового монастыря архимариту, Симонова монастыря архимариту благовещенскому протопопу, архангельскому протопопу, из собора ключарю, Николо Зарайскому протопопу да боярам: Федору Ивановичу Шереметеву, да князю Владимиру Ивановичу Бахтеярову-Ростовскому, да окольничему Федору Васильевичу Головину, и стольником, и стряпчим, и приказным людям, и жильцам, и выборным людям из городов по спискам».

Несомненно, это было очень представительное посольство, учитывая, что только духовных лиц в нем было 9 человек. Большая их часть была из московских монастырей и кремлевских соборов. Это должно было вызвать к ним особое доверие Марфы и Михаила. Бояре также были им хорошо известны. Шереметев состоял в родстве, Бахтеяров приходился родственником подруги Марфы, царицы Марии Буйносовой-Ростовской. Никаких ополченческих воевод, к которым Романовы могли относиться с настороженностью, в составе посольства не было.

Послам был дан Наказ, четко регламентирующий их поведение и речи. Первым должен был обратиться к Михаилу Феодорит с благословением от митрополита Кирилла. Далее Шереметев должен был бить челом от светских лиц.

Главную речь об обстоятельствах избрания Михаила Федоровича царем должен был сказать Феодорит. В ней главными врагами Отечества были представлены только поляки. «Седьмочисленные» бояре, как и остальные москвичи — лишь жертвы их произвола. Очень кратко следовало сообщить о деятельности ополчений, напротив, подробно — об Избирательном соборе.

Далее Феодорит должен был обратиться к Михаилу с просьбой «принять под свою государеву руку паству» и поскорее ехать в Москву на свой царский престол. Марфу следовало просить о том, чтобы она дала сыну благословение на царство.

В случае согласия Михаила стать царем послам полагалось немедленно сообщить об этом в Москву и указать дату прибытия государя. Если он отказывался, всем членам посольства необходимо было слезно умолять избранника «всякими обычиями». С отрицательным ответом они не имели права возвращаться в столицу. Другого кандидата на престол, который бы устраивал всех, у Земского собора не было.

Сразу после 2 марта послы выехали из Москвы в Ярославль. Они почему-то считали, что Михаил Романов находится в этом городе. Но местный воевода дал им точные сведения о местопребывании избранного царя. Только 13 марта московские посланцы прибыли в Кострому. От местного воеводы они узнали, что Михаил с матерью проживают в Ипатьевском монастыре, и связались с ними. Официальная встреча была назначена на следующий день. В «Сказании Авраамия Палицына» содержится ее описание.

«Заутра же архиепископ Феодорит со всем освященным собором облекошася в ризы, а боярин Федор Иванович и все пришедши с ним, учредивши чины по достоянию и вземше честный крест и вышеупомянутый образ Пресвятыя Богородицы и проча святыя иконы, поидоша ко обители Святыя Живоначальныя Троица в Ыпацкой монастырь. И егда приидоша на устье реки Костромы, весь же церковный чин града того облекошася во священныя ризы и вземше честныя кресты и чудотворныя иконы, изыдошя из града со множеством народа, с женами, и з детьми, и поидоша вкупе в той же Ипацкой монастырь.

Благоверный же и благородный государь Михаил Федорович, Богом избранный царь и государь, и мати его благоверная государыня инока Марфа Ивановна изыдоша во сретение за святые ворота; и вземше благословение от архиерея и знаменовашеся к честным иконам, и тако поидоша со архиепископом и со всем освященным собором и с царским синклитом в церковь Святыя Живоначальныя Троица. Вшедшим же в церковь, архиепископ же Феодорит принесе перед государыню и перед государю многомолебное писание от всего освященного собора… чтобы государыня пожаловала, благословила сына своего Михаила Федоровича царем и государем на Московское государство… Благоверная же государыня инока Марфа Ивановна ни слышати того не восхоте. Архиепископ же Феодорит со освященным собором и боярин Федор Иванович и весь царский синклит со многими слезами молящее государыню на многие часы. Государыня же на милость не положила. От очию же ея источницы слез изливахуся». (Сказание Авраамия Палицына. Указ. изд. Стб. 342–344.)