Как мы встретились с рыжим Семеновым? Да очень обыкновенно, должен сказать. Подошел мужик, подсел, закурил… как это делается. Собственно говоря, достаточно скучна и его история, но охота мне кому-нибудь ее рассказать, просто — такая охота! Не знаю уж почему… так — из сочувствия, возможно… Нельзя же в самом деле все — молча и молча! Так и до кладбища домолчаться можно! Собеседник нужен, братцы, страшно нужен, катастрофически нужен собеседник, слушатель… Элемент бессмысленности и запустения появляется в жизни, если не найти собеседника. Поэтому я расскажу все-таки.

Живу я в старом тяжеленном доме, коммунальном и замудренном. На фасаде — фальшивые колонны в побелке, сзади же, как водится, темно-кирпичные стены, пристройки, подвалы, входы-выходы, котельные и громадный покатый двор, где усыпанный битым кирпичом, где утоптанный, а где поросший одуванчиками и ромашками.

В тот день я сидел на скамье в дальнем углу двора и, кажется, что-то читал — не помню уж. Было воскресенье, была хорошая нежаркая погода. У одного из парадных прочно и нерушимо сидели старухи на крашеных табуретках, легко шелестели деревья над котельной, а за забором, в новеньком семиэтажном общежитии медсестер звенела, жужжала, пела и выплескивалась через край развеселая выходная жизнь.

В такие дни из углового окна на верхнем этаже нашего дома высовывается обыкновенно звуковая колонка, следом появляется ухмыляющаяся морда Митьки Персика, и колонка начинает издавать звуки. Такие звуки могли бы издавать, например, большая и разболтанная бормашина вкупе с печальными воплями истязуемого на ней. Колонка издает звуки, Митька блаженствует в окне, а мы, все остальные, не обращаем на них внимания.

В тот день ни колонки, ни Митьки в окне не было, и хотя общежитие медсестер как-то восполняло отсутствие этого элемента нашей жизни, все-таки я не очень внимательно читал книгу, а больше глазел по сторонам… Вот я заметил сразу незнакомца, вошедшего через арку во двор и хмуро озирающегося вокруг. Высоченный такой пыльно-рыжий дядя в неприметной рубахе и бесспорно стираных брюках. Видимо, я проявил к нему некоторое внимание, потому что, оглядевшись неторопливо, он направился в конце концов в мою сторону. Это мне не очень-то понравилось, я не люблю случайных знакомств и пустых разговоров, но не бежать же мне было, хотя я и отвел как бы равнодушно глаза. Но это не помогло — рыжий незнакомец приблизился, все так же хмуро оглядел меня и, разочарованно вздохнув, уселся рядом. Лицо его было достаточно ординарно, несмотря даже на мощные, выпирающие из-под носа, усы и отечные складки у глаз. Судя по рукам, большим, в черных трещинах и неотмытых пятнах, незнакомец был работягой.

Я закурил, раз уж такое дело.

— Не угостите папиросой? — Рыжий повернулся ко мне и двинул усами.

— Пожалуйста…

Он долго ковырялся своей лапой в пачке, потом постучал мундштуком папиросы об ладонь.

— Я извиняюсь — Федьку такого вы тут не знаете? По фамилии Бурлак?

— Как же!.. Мой сосед…

— А-а-а!.. Так он дома сейчас?

— Нет. Кажется, умотал куда-то Да, еще с утра умотал…

Рыжий хмыкнул, замолчал, но потом поглядел на меня, откровенно посомневался и спросил:

— Про тот случай на Знаменке слыхали?

Вот оно — начало трепа. Если не слыхал — расскажут, если слыхал — переубедят, и пойдет разговор дотемна, и за жизнь, и за радиацию, и за любовь, и времени не вернуть уже.

— Ну, во время грозы-то… — настаивал рыжий.

— Что-то слыхал вполуха… — вежливо ответил я. — Месяц назад, что ли?

— Ага! — обрадовался он, — Месяц!

— Да, вы знаете, у соседа Федора что-то было в связи с этим…

— Ну? — Рыжий требовательно глядел на меня.

— Там их молнией поразило вроде бы. Мне что-то жена Федора рассказывала, но я, признаться, толком-то ничего не понял…

Мой собеседник побренчал спичечным коробком, прикурил, сунувшись в сложенные ладони.

— Нет. — Он пыхнул в мою сторону из ладоней, попыхал несколько раз и выбросил спичку. — Нет. Там другое было совсем. Ага! А Федька — сволочь! Вот что! Понял?

Я перепугался, честно говоря, но он неожиданно протянул мне руку:

— Семенов, Борис…

И добавил:

— Адамович.

Я осторожно пожал его каменную ладонь и тоже представился, недоумевая. Борис Адамович Семенов насупленно разглядывал мое лицо.

— Вот скажи. — Он презрительно прищурился. — Ты мне поверишь, если я расскажу, чего там было? А?

Я отполз на край скамейки. Но он, довольно громко сопя, придвинулся.

— Подожди! Я тебе расскажу сейчас — так ты мне будешь верить? Вот скажи!

— Э-э-э… Смотря что расскажете…

— Вот именно.

Он откинулся на спинку скамьи и затянулся папиросой.

— Смотря что! Вот именно. Чего мне врать?

— А вы, извините, что — занимались этим случаем, да?

Он хмыкнул.

— Да я сам, ты понял, из тех… которых поразило. Ха-а! — Он выдохнул прямо мне в лицо тошнотворную смесь чайной колбасы и табачного дыма. Затем снова затянулся и, перекинув ногу за ногу, начал покачивать пыльной туфлей.

«Так, — подумал я, — на психа напоролся. Так тебе и надо, интеллигенту! Теперь сиди и слушай, дабы не схлопотать по морде лица!»

— Ну, вот например, — ухмыляясь говорил Семенов, — я тебе скажу, что у пятерых, неважно у кого… ну — неважно, понял, просто у пятерых мужиков появился общий мозг.

Он помолчал, помял перед лицом папиросу.

— То есть, подожди, не появился общий мозг, а просто, ты понял, ихние все мозги как бы объединились — понял? — и начали работать на один. А? — Семенов поглядел на меня вдохновенно.

«Он просто удрал из больницы, вот что! Просто этот псих взял и удрал, и конечно же напоролся на меня». Во всяком случае, я дернул плечом и осторожно ответил:

— Фантастика какая-то…

— Фантастика! — рассвирепел Семенов. — А-а-а! Ну, пускай… Вот читаешь ты такую фантастическую литературу, а там написано, что пятеро мужиков вдруг объединяются мозгами и получается один большой мозг.

— Как объединяются-то? Биотоками какими-нибудь?

— Откуда я знаю, ядрен бугай! — Семенов нехорошо выбранился. — Какая разница! Ты вот скажи, что ты вот про это все думаешь? — Он быстро докуривал, злобно дергал усами и неприязненно взглядывал на меня.

— Я, Борис Адамович, до конца дочитал бы, а затем, понимаете ли, перевел бы эзопов язык фантастики в какую-либо мысль на обычном языке… — Я просто боялся этого Семенова. А что? И вы бы испугались, немудрено совсем!

А Семенов угрюмо скатывал пальцами недокуренную папиросу.

— Ну ты и сказал… Какую-либо!.. — передразнил он. — Чего не сказать по-людски? Какую-либо!

Вдоль дома шла бабка Аринушкиных, таща две авоськи с апельсинами. У входа, где рядком сидели ее товарки, бабка опустила авоськи на землю и начала с ними обстоятельный разговор, кивая и тыча куда-то в сторону корявыми руками.

— Ненавижу старух… — забубнил вдруг Семенов. — Дурные, жадные, без понятия… Какой в них толк?.. А вреда!.. А вреда сколько!.. Эти ж наши старухи… А-а! — Он махнул рукой.

— Эти старухи на свою жизнь наработали!.. — Я обиделся даже не за старух, которых и сам не очень чтобы уважал, а просто шибко умного изображал из себя этот рыжий детина. — Наработали, знаете ли, наворочали, дай бог нам с вами столько!

— Чушь, батенька! — ответил вдруг Семенов и гадко ухмыльнулся. — Именно что — наворочали!..

Я изумился неожиданной интонации, а рыжий мой собеседник полез в брючный карман и вытащил ветхую пачку «Беломора». Некоторое время он огорченно смотрел на нее.

— Тит твою!.. А она — здесь! Во!.. — Он постучал пальцем по голове. — Ты понял, не варит! — Затем выковырял кривую папиросу и вновь закурил, попыхав в сложенные ладони.

Мы молчали некоторое время. Старухи закончили обмен информацией, бабка Аринушкиных подхватила апельсины и скрылась в темноте подъезда. Остальные бабки опять неподвижно уставились перед собой. В угловом окне появился Митька Персик, исчез, а вместо него выпихнулась колонка. Грянула зубоврачебная музыка.

Семенов поглядел туда, потом на старух.

— На хрена ей столько апельсинов? — задумчиво спросил он. — На засолку, разве… Дура бабка!..

— У нее семья большая.

— Семья-то? Ты вот что — послушай, я тебе сейчас расскажу, но ты не перебивай только, ты понял, а просто слушай.

Я покивал ему. И Семенов начал свой рассказ.

— Там на Знаменке, — сказал он, — пивнуха есть, «Муравейник» называется. Ну, мужики ее так зовут. Ну — знаешь. Так тогда и правда гроза начиналась. Темно так стало. И осталось нас, ты понял, пятеро всего мужиков. Я, значит, Федька этот твой, обалдуй, Полуянов из третьего СМУ, да исполкомовский один — Орлов по фамилии, да подлетел еще в последний момент, может знаешь, из областного педа профессор… или кто еще… вислоносый такой… нет?.. научный, в общем, мужик… Курчановский, то ли Кручаковский… Так как-то… Не — Чурпаковский… Ты повял — не помню теперь… Интересно!..

Семенов скривил усы, сморщил квадратный свой нос и решительно мотнул головой.

— Не… Тогда мы знакомы не были, конечно. Так — мужики и мужики, как обычно. Ну, да… — Он махнул рукой. — А в пивнухе хотели тогда навес делать капитальный, вот, и была у нас над головой, ты понял, такая конструкция, вся ажурная, углами вся такими… Сейчас на бензоколонке такую делают. Да… Сосем мы по быстренькому пиво, потому что дождь уже начал капать, и стемнело перед самой грозой, вот-вот начнется. Баба эта, в ларьке, со своими деньгами шуршит, в общем — все ничего, нормально… и, вдруг, ка-а-ак рванет прямо над нами! — Семенов вытаращился. — Прямо молнией ка-а-ак даст по конструкции-то! — Его руки летали, он побагровел и натурально орал на весь двор. Привыкшие ко всему старухи без любопытства глядели на нас издали.

— Мы чуть не сдохли там, все пятеро! Мужики стоят синие, морды у всех — одуревшие, а по конструкции этой прям волны такие ходят, прям волны, честное слово! — Семенов показал руками волны.

— И вся она, ты понял, светится!

И, вдруг, опомнившись и устыдившись своего крика, он осел, утихомирился:

— Может, конечно, это мне все почудилось, со страху, а только стихло все, и вот, понимаешь, — как рассказать, не знаю… плывет все, и как-то видно-то все не так! Не так!.. Мне аж глаза выворачивать стало! Самого себя вижу, ты понял! Ну, думаю — живой, но контузия… Однако ж стою — жду, будь что будет, должно же кончиться! Но — не проходит. Так вот и выворачивает глаза-то… То есть, ты понял, это гадское электричество припаяло нас там друг к дружке, всех пятерых! Качает, понял, не могу рукой двинуть, чувствую себя как осьминог — одни сплошные руки! Жуть кошмарная — десять рук сразу ощущаю да еще десять ног — умереть проще, ты ж пойми!.. Ага… Федька Бурлак, твой-то, оказалось, перед пивом — коз-зел — портвейна принял! Хочу ему сказать: «Шо ж ты делаешь, враг народа?! Кто же тебя, контра, так учил?!» — а он на меня смотрит, глаза квадратные, и дуреет, и нам все-все с ним понятно, и печально даже как-то. Глядим сами на себя, не прочухаться нам никак, и в мозгах так вот: дерг… дерг… дерг… Сколько мы стояли, я тебе даже не скажу, но потом, ты понял, обвыклись, шевелиться стали… Ага, обвыклись… нормально так…

Рыжий Семенов издал смешок и покачал недоверчиво головой, даже плечом дернул в возбуждении.

— Баба только эта, в ларьке мечется, голосит, руками плещет, дура… оглушило ее, наверно. А мы стоим как чурки, и Федькин портвейн во все наши мозги помалу просачивается. Но соображаем чего-то там тихонько. Э-э-э… Тебе не представить все равно! Я сам теперь ни хрена вспомнить не могу, ломаю башку, прям вот так… И не получается. Уходит все… — Семенов уныло опустил голову. — Уходит, забываю, ядрен корень!..

Однако тут же он встрепенулся, выпучился:

— Чувствуешь себя — как не знаю кто. Так много в тебе всего двигается! И чудно так! И смотришь, ты понял, в десять глаз! Это ж и сказать нельзя, как это… это ж… Слов таких нету!.. Вокруг прям все… во все стороны…

Его ручищи летали у моих глаз, как я тогда цел остался — удивляюсь. Он мог бы прихлопнуть меня и вряд ли заметил бы это. Восторженная душа рыжего Семенова рвалась наружу и не находила себе выхода, не хватало душе его слов и жестов. Могу представить себе, что творилось в этой душе тогда, у пивного ларька под дождем, когда вместо привычно-однообразного окружения многомерное и неведомое, пугая и причиняя боль, вдруг предстало перед его нетрезвым взором.

Семенов взмахивал, плевался и свистел, его понесло:

— Да… не понять тебе… Ты не обижайся! Не обиделся? Ну вот… — Он откинулся широко на скамейку и одичало глянул перед собой. — Думали-то мы вместе! Это как тебе? Ты вот представь — захотел ты шаг сделать, и вдруг подлетаешь метров на двадцать! Еще один захотел — улетаешь на другую улицу! Ты понял, в жизни я так никогда не думал, и никто так не думал! И не так, как у нас-то с тобой, сейчас-то, с перерывами там, с провалами, с мертвыми зонами. Ну как там в журнале пишут — «пунктир сознания». Не-ет. Там сплошняком шло, успевай подхватывать, круговой обзор и бешеная непрерывность.

Я ведь первый из них проморгался, они еще стоят, варежку открымши, а я уже осознался… Я вообще из них самый крепкий был… Я думаю, то есть — думаю, но как будто им говорю тоже: «Мужики, — говорю, — е-мое! Не спугните только, тицкая сила. Христом-богом молю! Самолично придушу каждого!» Ха-а!.. — Семенов вытянул ноги, возбужденно потянулся.

— Но сначала, конечно, чепуха была, разноголосица. Оклемались они и как пошли все в разнобой словами сыпать! И слова, и впечатления какие-то, и мысли картинками, но, ты понял, вдруг одно слово вместе сказали, и как по рельсу кувалдой — БАМ-М! Оглушило! Потом еще, еще, мозги работать стали — общие идеи искать, ты понял! Общая идея — звучала, она прям оглушала! Мы прям, ты понял, одним человеком становились — здоровое, громадное даже лицо появлялось вместо пяти наших харь. Только — отвернувшись от нас, не разглядеть мне было это лицо, не представить. И вот — пошло, пошло — что ни шаг — километр, что ни другой — улица! И вдруг думаем: «Стоп!» По домам надо разбежаться, пока нас тут не повязали, как психов, дяди из дурдома. Боялись, правда, что разойдемся и кончится эта лафа. Но зря боялись. Правда, когда расходиться стали — опять, ты понял, глаза навыворот полезли! Пространство наше расширяться стало! Когда один, и представить невозможно, какое оно здоровое — пространство-то! Ого!.. Ну ладно. Одним словом, дошли мы до своих домов, все пять дошли нормально. Мокрые, конечно. Дождь ведь пошел, ты понял! Федька Бурлак быстрей всех домой попал — подвезли его. И вот ему бы, то есть нам бы, в уголочек какой ни то тихий приноровиться, да отдышаться, а у него — Раиса евойная, ты понял, как волкодав ноздрями трепещет… и понесла, и понесла, и руками уже примахивается — ладит звездануть Федьку промеж рогов… то есть нас всех сразу звездануть — мы же вместе! Он у нее за картошкой был посланный, нехристь. Ты понял! И вдруг видим — вытянуло Раису, и поползла она в угол без памяти! С чего бы, думаем, такое чудо? Однако, думаем, везет же тебе, Федька, дураку! Потом поняли, пожалели даже Райку-то… Ну сам рассуди — является твой забулдон и не бормочет, как всегда, про темный лес с перематами, а садится скромненько за стол, вилочкой постукивает и по-профессорски эдак, как артист Тихонов, смотрит те в душу, забодай ее, вроде б как с укоризной! А-а-а? Сомлеешь…

Семенов снова копошил пальцем в пачке «Беломора», докапывался до очередной согнутой и потрошеной папироски. Он ссутулился и насупился теперь. Видимо, устал, видимо, история эта выматывала его и посейчас. Я не знаю, кто из них пятерых первый почувствовал физическое отвращение. Как мне показалось из дальнейшего рассказа рыжего Семенова, первым был исполкомовский Орлов. Этот Орлов так и остался у них на отшибе, так и не соединился с ними по-настоящему то ли из-за жены, то ли по другой причине; он послушно включался в общий ход мыслей, добросовестно думал и представлял, но всегда какое-то темное пятнышко оставалось в его мозгу, душу свою он всегда аккуратно и незаметно запихивал в черную эту дыру — нет, не из-за жены все-таки жалел, видимо, свою душу, упорно и вежливо сберегал для себя. Ему-то и ударила, первому из всех, в нос физиология и внутренности других, доселе неведомых ему людей.

Моему соседу Федору, безусловно, было плевать на кишки и болячки всех пятерых вместе взятых. Его подкосило, его буквально сшибло с ног то, что коллективный разум на дух не переносил спиртного, и Федорову жажду отвергал как нечто несущественное и нелепое. Сосед Федор не понимал, мучился, могучая воля рыжего Семенова швыряла его дряблый мозг в непривычную, изнурительную деятельность — и сосед Федор барахтался, удивлялся и слабел без портвейна, без Райкиных оплеух и ругани. А Райка испуганно выла, сидя квашней на кровати, уговаривала его лечиться и наливала ласково коричневой бормотухи, слабо надеясь на выздоровление мужа.

— У нас ведь все общее стало, ты понял, — сипло бубнил Семенов. — Все-все, но только взаправду, а не как в кино! — строго добавил, взглянув и отвернувшись. — Не понарошку. Вот и не потянули мужики. Ты представь, у тебя жена — красавица и — твоя личная, целиком!.. И — на вот, еще вдруг четыре рыла вместе с тобой эту, ты понял, бабу облюбовывают. Ты вынесешь? Ни хрена ты не вынесешь, я тебе говорю! Вот и Витька-то Орлов не смог Ленку свою на всех поделить. Отпихнул всех, обособился, в норку все норовил шмыгнуть. Особенно когда у Федьки, у поганца, заиграло в организме… Потрогать он захотел чужую, ты понял, замест Райки своей, гад! А Орлова вовсе дергать начало с этого. Похабень, конечно. Федька — он вообще-то хороший мужик… Нет, серьезно — добрый… так сказать — бесхитростный… вот у него и заиграло по простоте… Нда… Сейчас противно вспоминать даже. Я тогда навалился на Федькину дурь, придавил. Обошлось… Но тогда, видать, и я отделяться начал — с того момента. Испугался, что кончится все из-за дури, и задавил дурь-то. И стал тогда, ты понял, вроде как организатором, тянул их, дураков слюнявых, друг к дружке… из-за этого и сам отделяться начал.

По словам Семенова, главную работу начал «профессор», тот самый Чурпаковский из областного педа. Он очень умело и плавно направил на физику коллективный разум всех пятерых. Рыжий Семенов в восторге ревел на весь двор:

— Атмосферная турбулентность во множественно-импульсных полях!.. Турбулентность — ты понял!.. И пределы сходимости!.. Ох, как мы работали, как мы соображали. Тут вокруг чего-то суетится, бегает, бабы всякие тарахтят — все мужики-то семейные, я один в разводе три года как… Ну вот… А мы значит — ноль внимания, у нас — работа! И главное ж — вместе, ты понял! Такое мы тогда завернули!.. Пропади все пропадом!.. Да-а… Ты думаешь, дурак я, чурка необструганная? Так ведь думаешь? Ну признайсь? Только у каждого, ты понял, мозга есть, у каждого! А если вместе мозги-то слепить — вот тогда самая работа и пойдет! Самая работа и будет тогда… Во-о! Эх ты, пресвятая богородица! Не вышло у нас. Разнесло-понесло грешных. И что ты думаешь — ведь профессор туда же, нудить начал. Ему бы сам бог велел думать и радоваться, козлу. Сволочь! Плюнули мы тогда и на евойную диссертацию, и на физику вообще. Главное это — философия и общее естествознание, ты понял! Он и завопил. О свободе вопить начал. «Мою личность, — вопит, — угнетаете! Где же свобода индивидуальности!»

Рыжий Семенов ухмыльнулся неопределенно, оглянулся вокруг.

— Дурак он был, профессор-то наш, под себя греб. Все интересное запоминал, как хомячок прям, ты понял, щеки раздует и бегит закапывать. Я его жалел поначалу — интеллигенция все ж таки…

— А вот ты, — он пихнул меня в плечо, — ты знаешь, чего в жизни главное? Вот — главное самое, чего? А-а-а!.. — Он откинулся и прищурил свои опухшие глаза. — Ясность, понял! Самое наиглавнейшее — это ясность во всем! Так у нас с мужиками тогда ясность была. Людьми себя чувствовали.

А потом — не приведи господи, началось! У Федьки — дурь за дурью, портвейна хочет, на бабу Витьки Орлова стойку делает! Ну, придавлю! Тут профессор заноет: «Свободы… Свободы…» Я ему, значит, толкую, козлу: «Кому твоя, ты понял, поганая свобода нужна? Кому твоя личность микроскопическая сгодиться может?» — говорю. Тут такие возможности, а он, зараза… А-а-а!.. Только с этим уладим, работать начнем: Полуянова понесет — у него, видишь, сантехника сворована и барыга на договоре ждет — реализовывать. «Я, — кричит, — деловой человек, я вы пустяки всякие думаете! Я из-за вас приварок потеряю! Давайте, — кричит, — вместе дела делать!» Гляжу — профессор поближе суется, да и Орлов интересуется — нос из норки показывает. А там, глядь, и тихоня этот, Орлов, заблажит — Федьке морду бить желает немедленно. Такое дерьмо из всех поперло! Все друг другу мешать начали, всем плохо, все ноют. А ведь больно. Ты что думаешь — просто так? Как, ты понял, молотком по темечку лупят! Хорошо — бабу ту, из пивнухи, к нам не притянуло. — Семенов пихнул меня так, что я чуть со скамейки не слетел. — Мы бы сдохли там все! Я бы сдох… это уж точно! А профессор нудит, скотина, про личность свою драгоценную. И нудит, ты понял, и нудит…

Ух, интеллигенты родимые, ух, умницы наши сиволапые, ох т-твою…! Свободу им!.. Я б им всем! Они, гады, все у нас разваливают, понял!.. А-а? Сам ты, понял!.. Журнальчики с голыми бабами!.. Импотенты!.. Ладно… Все ж таки мы работали. Работали, ты понял! Вместе. И далеко зашли ведь! Но главное — хорошо было всем, пока работали. Вместе, брат, когда — это, я тебе скажу, — лучше не надо! Не один ты на этом свете, душа твоя не мыкается, а все — на людях… Да-а-а… А потом опять, по новой все — чужая баба, свобода личности, барыга, премия за новую технику… — и по башке: бум! бум! бум! И опять я в темноте ихнюю дурь давлю…

Семенов затуманился вдруг что-то, задвигал усами, потух.

— Я, знаешь, — сказал он медленно, — чего сейчас подумал: давить их, наверно, не надо было? А? Ты понял, в таком деле давить нельзя, наверно!.. Дай папиросу, что ли… А — у меня есть… На, засмоли пшеничную… А?.. Эт мы «Беломор» так зовем… Хе-хе… Так вот, я говорю, давить нельзя было. По доброй воле надо вместе-то быть! А? А как, скажи, не давить?! Один профессор, трепло тряпошное, как начнет сыпать про индивидуальную неповторимость — я слов-то таких не знал никогда. У меня всю жизнь, ты понял, от таких разговоров вот здесь защемляется! Я и мог-то одно — давить дурь ихную и все. Ты понял? Да-а… А потом просыпаюсь как-то один! Один-один совсем. Стены вокруг, потолок… все рядышком, тупое все… и — ни души! Разнесло нас. Веришь — плакать стал. Сволочи были, козлы вонючие — а ведь как родные стали. И нету их. Ничего нету. Мысли в башке маленькие, как, понял, мыши. Сел на кровати — плачу! Не могу…

— Ну, что потом?..

— Потом на работу пошел. Отбрехался как-то за прогулы. Работал — как с похмела. А потом решил — пойду их всех обойду, сведу их, гадов, вместе… может, что и выйдет… Еще покурю… Хочешь пшеничную?.. Да что, свел, конечно. Витьке Орлову в рыло пришлось въехать, профессору, ты понял, чуть по очкам не засветил, свел все-таки. Постояли мы, постояли, поглядели друг на дружку — и так погано мне стало, глядючи! Смотрю — у мужиков морды тоже вкривь поехали. Плюнул я да ушел. И они тоже ушли. На том дело и кончилось.

Я сейчас пытаюсь вспомнить, что там было, — никак! Башка не ухватывает. Начинаю раскручивать сначала — нет, не сдюжить, пупок развязывается, одному — никак! Тут ведь, наверно, в чем дело: от сложения мозгов не простое увеличение получается, ты понял. Тут оно в качество переходит, вот. Хотя это и представить сейчас невозможно.

Семенов, сгорбившись, сидел на лавке и дергал изредка усами. А я пребывал в полной растерянности.

Показалась бабка Аринушкиных. Поправляя платок, она вышла из дома и подсела к старухам. В угловом окне пятого этажа блаженствовал в обнимку с колонкой Митька Персик.

— Послушайте-ка, Борис Адамович, а неужели у вас не осталось ничего?.. В смысле — записей там?.. Наверняка ведь вы писали чего-то?

— Да-а! — Семенов махнул рукой. — Пара листиков. Какие-то закорючки. Теперь не разобрать…

Он откинулся на спинку скамьи.

— Профессор писал много, помнится мне. Все писал, писал… Это тоже мешало, между прочим, понял! На себя работал, падла, хомяк хренов! Надо было думать, а он все писал… Но он ежели и поймет там чего, так ведь спрячет моментом. Там, понял ты, такие должны быть загибончики — форма «А» и три прапорщика у входа — это в минимуме! А ему — свобода личности дороже родной матери. А может, за границу рванет, продаст… Кто ж его теперь знает… Все это — мелочи, ты понял? Главное — не собрать теперь того, что было! Хожу вот, как дурак, по ихним дворам. А чего хожу — не знаю… Полуянов чего умочил тут, — всполошился вдруг Семенов, — не было, говорит, ничего! Тебе, говорит, все причудилось. Хотел в рыло дать — так пожалел по старой памяти. Да и чего теперь-то? Я и сам иной раз думаю — да нельзя ж мозгами объединиться, трудно ж проверить, правда? А?

Семенов глядел на меня, а я помалкивал, находясь в изумлении. Глаза Семенова помутнели, он дунул нижней губой в усы и отвернулся.

У Митьки Персика, хрюкнув, отключилась колонка. В тишине очевидны стали вдруг и легкие сумерки, и слабенький ветерок, и множество разнообразных звуков, шорохов и постукиваний, и даже отдельных слов.

Во дворе появился невесть откуда пьяный в лоск гражданин. Гражданин неуверенно обошел мусорный бак, поскользнулся, выправился, пошел дальше и набрел на старух. Бабка Аринушкиных замахала на него руками, отгоняя, а гражданин дружелюбно и удивленно оглядел их всех, а потом, сказавши что-то, засмеялся, приседая чуть не до земли, и наконец упал.

— Конечно, нельзя было давить, — сказал я, — такое деликатное дело…

Рыжий Семенов молчал и глядел, как старухи поднимают дружелюбного гражданина.

Мы некоторое время молчали. Где-то далеко играл ксилофон — видимо, в одной из квартир работало радио. Мелодия была быстра и печальна.

А в дыре забора, прямо против нас, неожиданно появилась голова соседа Федора. Сосед Федор заулыбался и попытался пролезть далее, но залепился за добротный гвоздь, стерегущий этот самый удобный путь на улицу, дернулся и некоторое время укоризненно глядел на битый кирпич под забором.

— Федька!.. Коз-зел!.. Алкаш вонючий!.. — зашипел рядом со мной Семенов, и тогда только я сообразил, что сосед Федор пьян никак не менее, чем приблудный гражданин, поставленный старухами на ноги и дружелюбно оглядывающий наш громадный двор.

Вечерело, и за общежитием медсестер огромная масса неба все вбирала и вбирала в себя солнечный свет, пропитываясь им, и остывала зеленоватыми тонами, и далеко где-то играл быструю и печальную мелодию ксилофон.

Сосед Федор задергался отчаянно, неожиданно вывалился во двор, но, против ожидания, не ткнулся носом в битый кирпич, а, погасив кое-как колебания, осторожно выпрямился и полегоньку, не рискуя, начал движение к дому. Дойдя совершенно благополучно до столбика с бельевыми веревками, он остановился и сделал попытку взглянуть вверх на свои окна. Попытка эта кончилась неудачей — соседа Федора качнуло назад и отнесло на два шага в сторону. Еще раз и с тем же успехом попытался он посмотреть вверх, а потом неожиданно спокойно и рассудительно поймал руками бельевой столбик, и тут же, конечно, совладал с мятежной своей головою, и, выставив подбородок, долго и методично осматривал наш дом. Но, не найдя своих окон, сосед Федор уронил голову на грудь и прочно загрустил у столбика.

Я взглянул на Семенова — тот плющил пальцами мундштук новой папиросы и сопел, уставясь в землю.

К печальному соседу Федору, старательно делая каждый шаг, приближался дружелюбный гражданин.

— Грышка, — хрипло радовался гражданин, — твою дивизию!.. Здорово, Грышка!.. Говорю — здорово…

Показался в своем окне Митька Персик и расплылся радостно. Дом наш ожил, со стуком открывалось одно окно, затем другое, третье.

Дойдя до соседа Федора, дружелюбный гражданин взмахнул рукой и довольно точно хлопнул его по плечу.

— Да здорово, Грышка! — гаркнул гражданин.

Сосед Федор, видимо, устал уже и, не мудрствуя лукаво, отпустил из рук столбик и влепил дружелюбному гражданину в ухо — и тоже довольно точно.

На третьем этаже звякнуло и распахнулось окно, толстая Раиса стремительно навалилась на подоконник. Мужики неистово махали кулаками в примерно встречных направлениях. Раиса заорала, пустила матерщину и скрылась. Но когда она вылетела из подъезда, сосед Федор и дружелюбный гражданин уже брели, обнявшись, куда-то в сторону и с громадным чувством ревели:

Раиса расторопно разметала приятелей. Дружелюбный гражданин криво шарахнулся от нее и, изумленно матюгаясь, упал во второй раз. Рыжий Семенов прикурил торопливо свою «пшеничную» и злобно уставился на Раису, которая уверенными тычками направляла своего непутевого супруга в подъезд. При каждом тычке глаза Семенова судорожно щурились.

Собственно, рассказывать больше и нечего. Рыжий Семенов, не сказав ни слова, даже не взглянув на меня, встал и ушел со двора. После этого я видел его только один раз. Он шел по улице мне навстречу, сунув руки в карманы куртки, насупленный и опухший. Однако меня он не заметил, хотя и прошел совсем рядом. У нас во дворе он больше не появлялся, может быть потому, что сосед Федор не так давно схлопотал по пьяному делу три года, и Раиса шлет теперь посылки с салом и апельсинами и поговаривает о разводе.

А историю, которую рассказал рыжий Семенов, чем далее, тем увереннее считаю я выдумкой, может быть даже плодом умственного расстройства контуженного атмосферным электричеством человека.