Черный бикфордов шнур змеился по тонкому слою декабрьского снега и пропадал в отвале заброшенного песчаного карьера в Лахте.

— Ну? Чего ждем? — Топаз нервно стегнул стеком по засохшему репейнику.

Викентьев неторопливо раскурил сигару до малинового огонька под серым столбиком пепла, стряхнул пепел и точно ткнул сигарой в косой срез шнура. Чухна и Туз, раскрыв рты от желания ничего не пропустить, уставились на карьер, ожидая взрыва. Шнур засипел и выбросил из себя первый снопик искр и дыма.

Топаз, как завороженный, пошел вслед за движущимся дымком. А Чухна и Туз, наоборот, тихо стали отодвигаться подальше от опасности. Викентьев никуда не двинулся, понимая, что главное уже давно сделано, а все происходящее сейчас — это начало новой, чудной жизни, о которой давно мечтал конотопский гимназист, а ныне бывший студент–химик Императорского Политехнического института. На первой лекции ректор института князь Гагарин туманно рассуждал о высоком долге, об ответственности, о годах тяжелого труда на благо чего‑то там отечественного, в частности, и человечества вообще.

Вообще из всего человечества Алексей Селиверстович любил более всего себя — и ничего странного в этом не видел, ибо сказано в Писании: «Возлюбиши ближнего твоего, яко сам себе». И только потом, в будущем, когда устанется любить себя, можно обратить взор на ближнего. Или на нескольких ближних. Но это потом, когда наскучат рестораны, ликеры, сигары, кокотки, цыгане, лихачи на дутых шинах… Кстати, уже появились первые авто. Надобно взять несколько уроков у шофера, а потом купить себе такое, как у великих князей: краги, английскую кепку и трубку! Специальную трубку из бриара[1] для курения на скорости — с ветрозащитным козырьком. Подобную он видел у князя Татищева, тонняги и баловня судьбы…

Тугой звук взрыва оборвал мечты будущего шофера. Викентьев даже не вздрогнул и тем более не присел от страха, как Туз и Чухна. Взрывов он наслышался предостаточно, для него это была просто химическая музыка. Топаз выждал несколько секунд и исчез в карьере. Оттуда раздался его короткий призывный свист.

В боковине вагонетки чернела удивительно правильная сквозная дыра. Расставленные поодаль бутыли с водой стояли невредимыми, лишь одна повалилась набок.

— Ни осколков, ни взрывной волны. Все чисто. — Викентьев стряхнул столбик сигарного пепла в дыру. — Если бы здесь был замок, его бы не стало. Вы довольны?

— Здорово, — Чухна рукавом вытер нос.

Туз просто сплюнул от удовольствия: секундное дело — и никаких забот с фомками, «киденницами» и прочим железом. Топаза было трудно удивить:

— Я буду доволен, когда увижу вскрытый сейф. Пошли. Скоро поезд.

— А деньги? Мне нужны деньги! — Викентьев остановился и топнул ногой. — Договаривались!

— Ух ты, растопался… Мне тоже нужны деньги. Им нужны деньги. Деньги нужны всем. — Топаз ткнул стеком в Туза: — Тебе вот нужны? Договорись с ним, — и щелкнул пальцами свободной руки.

— Ну…

Туз был немногословен, но деловит: рука с ножом–выкидухой мгновенно уперлась в бок Викентьева. Чухна сзади подсек ему ноги, и Викентьев мешком свалился в снег. Топаз коротко рассмеялся, помогая встать.

— Вишь, какие у меня орлы до чужих денег… Не дрейфь, Алеша. Все будет наше. Сегодня пойдешь с нами. — Топаз ласково приобнял Викентьева. — Поучишься, поймешь кайф. Сам будешь взрывать. А мы посмотрим на тебя, тоже поучимся. Одна у нас дорога. Так что не скули раньше времени. Я этого не люблю.

Викентьев закусил губу: «Дурак! Как мальчишку провели! Молчи… молчи… свое получат!»

— Не слышу ответа. Понял?

— Понял.

Отряхивая снег, Викентьев покосился на Туза и Чухну. И не убежишь. Верные псы. Чикнут и не перекрестятся, сволочи… Ну погодите! Плохо вы знаете Алешу Викентьева.

— Вот и молодец.

Топаз только в карьере осознал всю выгоду. Иметь в банде такого подрывника — ой какими делами можно ворочать! И наводки будут к нему стекаться — наводчики в доле, и немалой. Зачем им рисковать и разбрасываться, если Топаз снова фартовый? Начнем с малого — с аптеки. Потом и о казначействе можно будет помечтать. Почему бы и нет? Тремя бомбами отсечь конвой — и вот они, тугие мешочки с ассигнациями. И лошади все лежат неподвижные. А ежели и двигаются, то мотор не догонят — ищи–свищи…

— Ты болтал, помимо денег в сейфе что‑то?

— Я не болтаю. Семь фунтов морфия.

Викентьев полностью овладел собой и шел улыбаясь, с виду радуясь предстоящим приключениям и будущим деньгам.

— Морфий? Врешь! — оживился Туз.

— Цыц, — ожег его стеком Топаз. — И почем можно толкнуть?

— Все зависит от времени. — Викентьев решил пока ни в чем себя не проявлять, потянуть время и просчитать все ходы. — Я твою визитку сжег.

Топаз протянул беленький квадратик.

— На, не потеряй. Проверю. Так почем он?

— Провизор приторговывает, знает все, старая сволочь… адреса сдаст.

— А не проболтается?

— Ты что? Он не дурак.

— И ты, видно, тоже. Держи, — Топаз снял щегольскую перчатку и протянул ладонь Викентьеву. — Мы теперь в корешах. Куда я, туда и ты. И не отставай. Где аптека‑то? Далеко от вокзала?

Профессор кафедры римского права Николай Александрович Вышнеградский умел говорить красиво и кратко, за что и был любим студентами. Но на сей раз пленником его красноречия оказался уже весьма солидный муж, чиновник Департамента полиции Павел Нестерович Путиловский.

Путиловский утопал в уютном кресле коричневого хрома. На маленьком столике по правую руку стояла чашка кофе, в рюмке золотился шустовский коньяк с колокольчиком, в левой руке дымилась сигара, не из лучших, но удовлетворительная. Короткое заходящее солнце золотило купол Исаакия. Нева уже встала, и по льду налаживали электрическую конку — новшество, еще не приевшееся горожанам. Вполглаза Путиловский смотрел на Неву, а вполуха слушал знакомые речи профессора: он был его любимым учителем, а сам Путиловский, соответственно, — любимым учеником.

Профессор Вышнеградский склонял следователя Путиловского к перемене профессии. И следователь был склонен изменить свою жизнь. Всех жуликов не переловишь, какие‑то криминальные лица уже мелькали по третьему, а то и по четвертому разу. Предвкушалась женитьба… брачные радости… детишки… Дальше мысли шли неопределенные, но приятные.

А профессор тем временем кратко обрисовывал внутреннее положение империи, чья судьба, если верить профессору, полностью зависела от кафедры римского права главного университета России. Римляне этого не поняли и исчезли с лица земли. Несомненно, если бы профессор Вышнеградский преподавал им их же право, такого с Римской империей никогда бы не произошло.

— Факта конклудентиа! — И сам же перевел с латыни: — Фактов достаточно для того, чтобы сделать юридически значимые выводы. — Вышнеградский глотнул коньяка. — Россия уверенно вступает в новое столетие. Крепнет хозяйство. Растут города. Империя догнала развитые страны Европы, стала с ними вровень, а кое–где и вырвалась вперед! Нас уже сто тридцать миллионов, а к концу века будет все триста–четыреста! Мы будем крупнейшей нацией мира. Французик пишет, любопытно… вот… — Профессор нашел нужную бумажку. — Цитирую: «Если дела пойдут так, как они идут сейчас, то уже к двадцатым годам нынешнего столетия Россия будет господствовать в Европе, а в середине столетия — и в мире». М–да! Сильно?

— Весьма.

Путиловский воспользовался перерывом и сделал глоток. Коньяк был хорош.

— То‑то же! А вот Сергей Юльевич Витте: «Через двадцать лет Россия обязательно догонит западные страны в экономическом развитии, завоюет рынки Дальнего и Среднего Востока и завершит индустриализацию. Будущий век пройдет под знаком возросшего могущества России».

В голове у Путиловского, несмотря на легкий туман от выпитого, что‑то щелкнуло и, независимо от владельца оного органа, мысленно напечаталось нечто похожее на досье. Если только набор фактов можно было считать таковым.

ДОСЬЕ. ВИТТЕ СЕРГЕЙ ЮЛЬЕВИЧ

Потомственный дворянин. 1849 года рождения. Родился и воспитывался в г. Тифлисе, с юных лет проявил незаурядный математический талант. Окончил математический факультет университета. Служебная карьера началась по железнодорожному ведомству, возглавлял Южную железную дорогу. После известного крушения с чудесным спасением царской семьи замечен и выдвинут Александром III.

С 1893 года — министр финансов. Ввел золотое обращение в стране, чем резко укрепил национальную валюту. Возрождает тяжелую промышленность и ведет политику протекционизма.

Женат вторым браком. Супруга — Витте (в первом браке Лисаневич) Матильда Ивановна, крещеная иудейка. Сей факт не приветствуется высшим обществом.

Павел Нестерович с детства отличался удивительной, почти фотографической памятью, что, несомненно, помогало ему в следственной работе. Но в то же время несколько расстраивало его личную жизнь и отношения с людьми, потому что он помнил все: морщинки, оговорки, мелкое и крупное вранье, забытые долги и незабытые обиды. И это бывало очень утомительно. Несомненно, только поэтому он до сих пор не был женат, хотя возможностей имел предостаточно: Путиловский обладал неяркой, но запоминающейся внешностью.

В его взгляде таилось нечто соколиное: большие неподвижные внимательные глаза в сочетании с чуть азиатскими скулами (поскреби русака — и обнаружишь там татарина!). Под этим взглядом трепетали не только душегубы, ваньки–каины и христопродавцы. Женщины тоже боялись этого взгляда, но совсем по иной причине: как птички перед соколом, они опасались пасть жертвой. И все‑таки падали. За Путиловским еще со студенческой скамьи тянулся тайный шлейф достойных побед, о которых товарищи только догадывались, но истину не знал никто: Павел Нестерович молчал абсолютно и ни разу не протрубил о своей очередной виктории.

Собственно говоря, это были поражения, потому что в отношениях с женщинами Путиловский выступал в роли осаждаемой крепости, которая иногда дня на три сдавалась на милость ворогу. А потом запиралась накрепко до следующей атаки. Верная экономка Путиловского, чистокровная эстонка Лейда Карловна, с прибалтийским хладнокровием помогала хозяину отбивать атаки превосходящих сил противника. Она считала всех женщин, в том числе и себя, недостойными любви такого красивого мужчины.

- …Игноратэ легис эст кульпа! — Профессор тем временем под влиянием коньяка перешел на почти чистую латынь, хотя римлянам сей напиток, к сожалению, был неизвестен. — Незнание закона представляет собой неосторожность! И должно быть наказуемо!

— Совершенно верно. — Путиловский глотнул, немного подумал и повторил процедуру. — Но знание, увы, почему‑то тоже не идет никому на пользу! Все мои клиенты помнят российские законы в совершенстве, уверяю вас, много лучше нас обоих! Но каждый раз сознательно идут на преступление оных. Вопрос — почему? В человеческой ли природе дело или в несовершенстве законов?

— Чушь! Чушь, коллега! — заверещал профессор. — Законы не могут быть несовершенны! Они оттачиваются лучшими умами вот уже две тысячи лет…

- …и не могут поразить природу преступлений! Эрго, что‑то не так в датском королевстве.

— Вот поэтому я и зову вас на кафедру! Мы здесь в четыре руки и разберемся. С вашим практическим опытом вы запросто расчистите наши академические конюшни! Батенька, соглашайтесь. Единственное, что сейчас нужно России как воздух, — это главенство закона во всех сферах жизни. Если мы с вами общими усилиями не поставим закон превыше всего…

— То?

- …произойдет ужасное. Россия без законов — это тело без головы. Исходит кровью, дергается, мучает себя, окружающих и помереть никак не может. Соглашайтесь. Мы ждем вас на кафедре. А когда я состарюсь… никого, кроме вас, во главе не вижу.

— Спасибо. Я не против, собственно говоря… и жениться вот собрался…

— Поздравляю! Хотя женитьба, по моему опыту, ведет к капитис деминутио! Не забыли латынь?

— Ну что вы! К частичной потере гражданских прав…

Далее пошли дружеские объятия, троекратное целование друг друга, пожелания счастливого Нового года (а ведь новый век грядет!), поиски папахи, пальто, надевание чужих калош, извинения и проводы до тяжелых дубовых дверей. Путиловский в распахнутом пальто плотного английского сукна с пелериной вышел к Неве, полной грудью вдохнул свежий морозный воздух, чуть пахнущий здоровым конским потом от несущихся лихачей, и залюбовался Петербургом… Было хорошо.

Исидору Вениаминовичу Певзнеру, хозяину аптеки на Гороховой, тоже было хорошо, но совсем по другой причине. Коньяка он не пил, предпочитал сладкие кошерные вина. Сигар себе не позволял из‑за слабого сердца. Петербург его не радовал, а скорее пугал: вырос Исидор Вениаминович в маленьком польском местечке под Лембергом.

Хорошо ему было в своей аптеке, когда все посетители исчезали и можно было полюбоваться стройными рядами склянок и мензурок на столе провизора, портретом Пирогова над столом, шкафами красного дерева, чьи полки были сплошь заставлены лекарствами, мазями и микстурами. Грудастая касса с никелированными клавишами на бюсте таила внутри себя деньги — и вечерний подсчет содержимого тоже наполнял душу Исидора Вениаминовича покоем и уверенностью в будущем.

Но сейчас Певзнер с умилением разглядывал три пакета — по два с четвертью фунта в каждом, взвешивал на руке и слегка давил пальцем сухое содержимое. Там, внутри, дремали семь фунтов сладких снов и грез. Семь фунтов морфия отличной германской очистки, три девятки после запятой! Это вам не фунт изюма в мелочной лавке, что держал напротив аптеки соплеменник Певзнера по несчастью господин Малков. На изюме далеко не уедешь. А с морфием у Певзнера были связаны далеко идущие планы. Именно на морфии Певзнер мечтал въехать в узкий круг посвященных и стать поставщиком двора его императорского величества.

Все решили счастливый случай да прозорливость самого Певзнера, купившего аптеку как можно ближе к власть имущим. Однажды в самую петербургскую слякоть в двери аптеки вошла особа, при виде которой провизор сел, а сам Певзнер еле удержался от желания встать на колени. Аптеку почтили своим присутствием губернатор первопрестольной великий князь Сергей Александрович со товарищи.

Великий князь был действительно велик — и статью, и размерами, и душевными качествами. А его адъютанты поражали взор молодецкой красотой и удалью. Сергей Александрович лично зашли в кабинет Исидора Вениаминовича и лично — лично! — соизволили попросить его о небольшом одолжении, мягко говоря, деликатнейшего характера.

Дескать, сукины дети местные врачи (и Исидор Вениаминович был полностью согласен с князем в оценке происхождения петербургских эскулапов), эти сукины дети не лечат издерганную нервную систему князя, а всеми силами пытаются свести его раньше времени в могилу. «На–кося, выкуси!$1 — с этими словами князь показал портрету Пирогова и в его лице всем столичным лекарям большой княжеский кукиш. И попросил Певзнера немедленно сделать спасительную для нервов инъекцию морфия. Что Певзнер и сделал со всей почтительностью к великокняжеским ягодицам. Следует отметить, что во время инъекции князь показал себя редким молодцом: не трусил, не вскрикивал, за руки не хватал, перенес все с большим чувством юмора и вышел к свите наполовину голый, со спущенными рейтузами. Что свита и приветствовала радостными кликами.

Великий князь расплатился воистину с княжеской щедростью и стал повторять визиты всякий раз, когда посещал дворец. Ходили слухи — и Исидор Вениаминович горько сожалел о том, что они не подтвердились, — о попытке приучить молодого государя к специфическим радостям великосветской жизни. К несчастью (или к счастью, кто знает?), организм государя болезненно отверг необычный способ расслабления и остался в полной зависимости от традиционных русских утех с серебряным стаканчиком и плоской фляжкой коньяка в голенище правого сапога.

Певзнер стал исключительным поставщиком великого князя и его молодцов. Помог случай. Пройдоха–немец, доктор Кляйнст, чуть не отравил князя дешевым и плохо очищенным китайским сырцом. Жертву китайского товара откачали, и с той поры только Певзнеру Сергей Александрович доверял свое здоровье. И вот сейчас прибыл новый товар совершеннейшей очистки. Гениальные химики Германии довели долю случайных атомов и молекул до одной на десять тысяч молекул морфия. Сон после такой инъекции был сладостным и освежающим… Певзнер проверил сие новшество на собственном провизоре–морфинисте, которого держал на малом жаловании именно из‑за пристрастия к белому порошку. У провизора имелись свои клиенты, но Певзнер закрывал на это глаза, руководствуясь древней мудростью сынов Моисеевых: «Не завязывай рта у вола молотящего!»

— До свидания, Исидор Вениаминович!

Философские мечтания Певзнера были прерваны кассиршей Марией Игнациевной Максимовской, дамой бальзаковского возраста, сохранившей большие выразительные глаза, свежесть чувств и любовь к молодым людям, коим она постоянно покровительствовала. У Максимовской был вкус — одевалась она намного лучше, чем могла себе позволить кассирша аптеки. Однажды сам великий князь удостоил ее своего августейшего внимания и ущипнул за щечку, чем вызвал приступ ревности у стройного адъютанта.

Последним подопечным кассирши стал — и Певзнер был этим весьма недоволен — его собственный аптекарский ученик, недоучившийся студент Политехнического института, некто Викентьев. Парень был ловким химиком, но еще более ловким воришкой: после скандального увольнения многие полки на складе внезапно опустели. Дело замяли, поскольку не на все товары были документы, да и зачем пачкать репутацию без пяти минут поставщика двора? Викентьев на это и рассчитывал. Певзнер не без оснований подозревал, что шокирующая любовная связь продолжается по сию пору: глаза у Максимовской блестели в предвкушении веселой вечеринки.

Пожелав счастливого Нового года и нового века, Певзнер запер дверь за кассиршей и сел перечитывать письмо от своего первенца, красавца Иосифа, который обучался химии в Мюнхенском университете. Письмо тревожило полным отсутствием вестей о новых немецких технологиях в деле очистки веществ. Взамен этого Иосиф кормил отца баснями о грядущем социальном равенстве, о борьбе за это равенство и о тех счастливцах, которые пали или падут ради блага человечества.

Менее всего старик Певзнер мечтал пожертвовать своим единственным сыном, своим красавцем Иосифом (дочь он не брал в расчет) ради блага какой‑то там веками страдающей шпаны. Не для того он сам прошел через позор крещения, когда отец публично проклял его, возложив руки на священный свиток Торы. Но это позволило всей семье перепрыгнуть черту оседлости и жить в столице.

Не везло Певзнеру с учениками: один украл деньги, второй пытается украсть сына. Несколько месяцев тому назад его попросили взять в ученики смышленого еврейского юношу Гришу Гершуни. Певзнер — да будет проклят тот час и та минута, когда он согласился! — сказал «да», и Гриша пришел с узелком за спиной. Его приняли как сына родного. И вначале радовались Гришиной энергии. Чистая юла, с самого утра и до поздней ночи Гриша крутился и делал все за троих или даже четверых. Сам Иоанн Кронштадтский пожаловал Грише грамоту за устройство и снабжение лечебных пунктов при домах рабочего просвещения. А тем временем Гриша пел и пел Иосифу на ухо про несправедливость этого мира, про мир другой, райский, где все свободны, где каждому воздается по труду. И, дескать, за этот мир нужно бороться, ежесекундно проливая кровь тех, кто этому сопротивляется! В борьбе обретешь ты право свое! С этими словами Гриша исчез, а посеянные им семена раздора уже взошли в голове любимого сына. Так недалеко и до кровавого урожая!

Певзнер сам всю жизнь боролся, но, упаси Боже, никогда не делал другим то, чего не желал себе. Конечно, он не праведник, один морфий чего стоит… но лишать жизни себе подобных для улучшения жизни неподобных себе — это чересчур! И посему настроение, вначале радужное, испортилось.

Когда же пришел провизор (аптека в эту ночь дежурила), Певзнер расстроился окончательно. Этому расстройству способствовал внешний вид провизора, человека неаккуратного, одетого черт знает во что, с маленькими опухшими глазками. Нет, новый век должен был начинаться много лучше. С этой мыслью Исидор Вениаминович запер сейф, ключ взял с собой и, пожелав провизору спокойной ночи, отправился домой. Дома, в дальней комнате, его ждали талес, тефилн[2] и молитвенник. Несмотря на крещение, Певзнер не очень доверял православию и в особо трудные, переломные моменты жизни на всякий случай тайком обращался к Богу–Отцу, а не к Сыну. Как его учили в хедере[3]. Прошлое, знаете ли, из себя не вытравишь…

Путиловскому было хорошо. И не только от коньяка. Всякий, кто ежедневно имеет дело с коньяком, рано или поздно перестает строить иллюзии при встрече с янтарным знакомцем. И хорошо не от того, что перед ним расстилалась красавица Нева, а по ту сторону перстом в небо, как все русские, тыкал и попадал Медный всадник. Павел Нестерович влюбился, как гимназист девятого класса. (Всем известно, что в восьмом классе у гимназиста должны прорезаться дрянные усики, а в девятом — первая любовь.) Да–с, как гимназист, с восторгом и упоением!

Оказалось, что по сию пору Павел Нестерович не познал настоящей любви. Все, что ему раньше казалось любовью, теперь, с высоты теперешнего чувства, виделось лишь пошлой смесью похоти, женских духов и глупого вида обманутых мужей. Коих было так пронзительно жалко, особенно когда они принимались угощать его сигарой и куковать о своей счастливой семейной жизни, изнанку которой с прошедшей ночи Путиловский знал много лучше своего собеседника.

Оказалось, что он принимал за любовь беседы до утра, когда на него вываливали весь накопившийся багаж комплексов и проблем — и ведь не выкинешь из окна! — и спрашивали, спрашивали: как жить? что делать? И он, не в силах да и не желавший решать за кого‑то все эти интересные, но ненужные ему в три часа ночи проблемы, залеплял безостановочно говорящий ротик чувственным поцелуем.

Со временем он просто не давал им вымолвить ни слова, чем и производил на женщин неизгладимое впечатление. Слухи о нем как о наиболее неутомимом любовнике столицы уже стали доходить и до высшего света. Но, к счастью, имени не произносилось. Потому что Путиловский был любовник тайный. Бывают тайные советники, бывают тайные любовники. А поскольку с дурами Павел Нестерович дела не имел из принципиальных соображений, его умные пассии всегда молчали, чтобы неосторожным словом не перерезать духовную нить, связавшую их с этим молчаливым собеседником. Его глаза мерцали в полутьме спальни, почти светились. И желание еще раз увидеть этот свет перевешивало желание похвастаться. У всех его женщин после свиданий глаза тоже начинали светиться. Иногда по этому блеску они признавали друг друга и улыбались при встрече.

Нина Неклюдова тоже сразила Павла Нестеровича своими глазами. Они у нее светились от природы, от радости жизни, оттого, что она молода, красива и только что выпущена из Смольного института с дипломом домашней учительницы. И оттого, что на Рождество Христово весь их выпуск был приглашен в Мариинский театр, где в каждой ложе лежала коробка с конфетами и стоял букет цветов. И диплом, подписанный великим князем Константином, извещал: сия девица одарена небесами по всем предметам… ну почти по всем.

Путиловский и Нина знали друг друга очень давно — с детских лет. Естественно, Нининых. Ее батюшка служил патологоанатомом при Департаменте полиции, и молодой следователь Путиловский частенько забегал в гостеприимный хлебосольный дом Неклюдовых. Постоянное общение с людскими телами по ту сторону Стикса выработало у старшего Неклюдова неистребимую любовь ко всем проявлениям жизни с достиксовой стороны. И после осмотра очередного трупа где‑нибудь в четыре часа утра что могло быть для младшего следователя лучше тарелки густой ароматной ухи и трех традиционных стопок водки на смородиновых почках — двух до ухи и одной после? Только глубокий сон на диване в гостиной. И пробуждение оттого, что маленькая девочка водит нежным гусиным перышком по лицу спящего. Так они и познакомились. Путиловский открыл свои гипнотизирующие глаза и спросил: «Ты кто?» А девочка от неожиданности застыла и не могла вымолвить ни слова.

Теперь же Нина брала свое: ни слова не мог вымолвить счастливый Путиловский. А Нина все говорила и говорила: как они обставят свой дом, она уже и место в Лесном присмотрела, у Серебряного пруда, и дача не нужна, потому что там вокруг лес. И сколько детей у них будет — шесть, три мальчика и три девочки. Все мальчики будут похожи на нее, а девочки пойдут в Павла, потому что она понимает, что Павел красавец, а она дурнушка, дурнушка, дурнушка… Тут Путиловский бросался целовать очаровательную «дурнушку» как сумасшедший, и все их благопристойные планы на ближайшие сорок пять минут рушились…

В порыве раскаяния Павел повинился во всех порочащих его связях. Исповедь была выслушана вчерашней институткой с открытым от удивления ртом: о Господи, как ей повезло! Если бы подружки могли слышать! Тут же раскаявшемуся было дано полное прощение, наложена строгая епитимья и взята страшная клятва более ни с кем не встречаться, в чем раскаявшийся с удовольствием и поклялся. Хотя в глубине души, где‑то очень глубоко, тлели огоньки сомненья в верности данной клятве. Кто‑то оттуда, изнутри, следил за Павлом Нестеровичем и слегка посмеивался. Но если не вслушиваться, то этот кто‑то был почти неразличим. И слава Богу.

Внезапно нечто реальное вторглось в сферу предбрачных мечтаний и стало грубо мять и тискать расслабившееся было тело Путиловского. Он тяжело вздохнул и повернулся лицом к реальности. Реальность была воплощена в виде высокого, слегка грузного господина в богатой шубе. Троекратное лобызание окончательно развеяло все чары и вернуло Павла Нестеровича в грустную действительность. Перед ним стоял и ждал ответного проявления таких же дружеских чувств Александр Иосифович Франк, приват–доцент Петербургского университета, философ (с обязательным ударением на последнем слоге). Единственный и верный друг Сашка…

— О Моцарт… — Франк принюхался и выдал свою любимую реплику: — Опять ты выпил без меня?

Нельзя держать все яйца в одной корзине. И тогда у вас на завтрак всегда будет яичница из двух, а то и из трех яиц, поджаренные ломти бекона с прожилками мяса, две чашки крепкого черного чая с сахаром и две самокрутки приличного табака из голландской машинки. А то, что завтрак пришелся на полдень, — так это смотря когда лечь в постель. И с кем. Викентьев блаженно вдохнул тугую табачную струю, выдохнул и весьма довольным взглядом окинул новую лабораторию.

Он родился прирожденным химиком и знал толк в хорошей аппаратуре. Лаборатория была идеальна: реторты, колбы, перегонный куб, газовые горелки, вытяжной шкаф, набор химикатов сделали бы честь любому европейскому университету. Асбестовые маты, кислотостойкий фартук, очки, огневые тушители — все было предусмотрено. Газовые рожки, электрические свечи и калильные лампы — тройной запас по освещению был не лишним.

Викентьев хорошо помнил свои первые опыты: однажды перелил соляной кислоты, не проверил концентрацию, доверился поставщику, желатин начал вскипать, и в этот момент погас свет. Чудом он избежал взрыва, и то только потому, что на ощупь нашел бутыль дистиллированной воды и не промахнулся, поливая противень с желатиновым динамитом.

Это была его вторая лаборатория — вот откуда проросла мудрая мысль о корзинах с яйцами. Викентьев всегда был готов к опытам. Первая лаборатория была полностью идентичной. И никакая авария, никакой пожар не могли остановить его победного шествия к деньгам и славе под любой фамилией. В этом доме его знали как Станислава Добржанского, фотографа и аккуратного плательщика.

Доходный дом господина Неклюдова дал приют фотографу в полуподвале, откуда было еще два выхода в проходные дворы. Эти выходы послужили причиной предпочтения данного подвала всем остальным петербургским трущобам. Никто не знает, куда направит промысел Божий страждущего человека, посему человек должен заботиться о себе сам. В том числе и о запасных выходах из неожиданных ситуаций.

Брегет прозвонил пополудни. Викентьев прислушался — через секунду с небольшим с Заячьего острова, с бастиона Петропавловской крепости донесся хлопок пушки. Два с половиной километра, триста метров в секунду. Опять выстрелили раньше времени. Своему брегету Викентьев доверял больше. Пора. Он тщательнейшим образом упаковал две жестянки с динамитом в хлопчатую бумагу, затем в вощеный пергамент и в прорезиненный мешочек. Уложил упакованное в саквояж коммивояжера или доктора, надел пальто, котелок и с удовольствием встал напротив большого, в ореховой раме трюмо, поставленного так, чтобы из лаборатории видеть все, что происходит у входа.

Сейчас трюмо отразило в своей глубине молодого господина элегантной наружности, с щегольскими усами щеточкой и большими наглыми глазами. Было видно, что молодой господин уверен в себе, в своем пальто и котелке. Что у господина прекрасное будущее и интересное настоящее. И сегодня его ждет небольшое приключение, крупные деньги и любовь дамы. Страстная, как всякая последняя любовь.

— Ну–с, красавчик, пора… — сказало отражение Викентьеву — Добржанскому и подмигнуло серым глазом. Викентьев подмигнул ему в ответ. Они часто вели между собой такие короткие разговоры. Они нравились друг другу и не скрывали взаимной симпатии.

Надо было поторопиться: до вечерней встречи с Топазом следовало перевести первую лабораторию в заранее снятое помещение. Грузчики и подводы были наняты, нужно только присмотреть за ними, потом зайти по привычке пообедать к Корфу — постоянство привычек может приносить весьма неожиданные и приятные результаты. Ну а незадолго до полуночи его ждут Туз, Чухна и Топаз, которых, в свою очередь, ждет новогодний сюрприз… В успехе своей затеи Викентьев не сомневался ни на йоту.

Оставив открытыми все форточки — все‑таки газ! — он запер дверь, поколдовав над незаметными ловушками на тот случай, если кто будет интересоваться в его отсутствие содержимым полуподвала. Черная нитка в щели двери была незаметна, но весьма информативна.

Выходя со двора и натягивая черные перчатки, он поскользнулся и упал на четвереньки, оберегая саквояж от неосторожного удара.

— Чертов дворник! — Викентьев аккуратно поставил саквояж и стал отряхивать снег с щегольского пальто.

Девичий смех заставил его поднять глаза. Из‑под мехового капора над его неуклюжестью смеялись два чудных глаза.

— Пардон, мадемуазель…

— Я велю папа сделать дворнику выговор. — Девица явно хотела поддержать разговор. — Вы могли сломать себе ногу!

— А пока я сломал себе сердце.

Викентьев в отношениях с женщинами всегда шел сразу напролом. Но тут номер не прошел. Девица в ответ на быстрое продолжение знакомства нахмурилась, фыркнула, спрятала глаза под капором и, ловко перебирая по ступеням стройными ножками — они хорошо прочерчивались сквозь сукно юбки, — исчезла за парадной дверью.

Можно было последовать за ней и принести свои извинения, но не было времени. «Никуда ты от меня, голубушка, не денешься», — ласково подумал добрый молодец, кликнул ваньку–извозчика и поехал навстречу очередной удаче. Вся его прошедшая жизнь состояла из череды удач. А сколько их ждало в будущем…

— Милый, я провожу тебя до департамента! И никаких «но»!

Франк был неумолим в своей дружбе, как добрый Голиаф. И Путиловский смирился, как смирялся всякий раз, когда в прихожей раздавалось клокотание знакомого голоса, а верная Лейда Карловна, закатывая глаза, уже вносила в кабинет подносик с холодными закусками и горячительными напитками. Вслед за подносиком вплывала гора, именуемая туловищем Александра Иосифовича. А к горе была наилучшим образом прилеплена одна из приятнейших голов, когда‑либо встречавшихся Путиловскому.

Ум у Франка был выдающимся, но только в одной области — философии. В прочих областях человеческих знаний и практики Франк был беспомощен и наивен до изумления. Вот, к примеру, его все время обворовывали и надували всякие аферистичные личности — настолько часто, что в здании департамента все его визиты к Путиловскому однозначно связывали с очередным надувательством и никогда не проигрывали пари.

Он плакал на Невском над рассказами оборванных офицеров о поругании чести и достоинства, вручал им ассигнации, кормил многодетных вдов и их подозрительных деток в обжорках, помогал подняться упавшим во время гололеда и не переставал удивляться той ловкости рук, с помощью которой из его карманов исчезали портмоне и часы, а с галстука — булавки с рубинами.

Франк в шутку даже изобрел новую, ранее никому не ведомую науку — виктимологию, науку о жертвах. И себя описывал как идеальную жертву, вызывающую у жуликов неодолимое желание околпачить или обворовать такой предмет охоты. Он сравнивал себя с зайчиком — пудов на восемь! А жуликов — с волками. Дескать, им не удержаться при виде такого аппетитного зайчика.

На нем благополучно кормился не один десяток «стрелков», «фармазонщиков» и «щипачей», пока Путиловский инкогнито не посетил одну из многих известных ему «малин» и не поговорил там накоротке с одним человечком. После этого на Франка был объявлен всероссийский запрет.

Однажды один молодой и глупый воришка без ярко выраженной специализации запрет нарушил и «стрельнул» у Франка в Гостином дворе «лопатник» из хрустящей английской кожи. Воришка был слегка побит собратьями по ремеслу, а «лопатник» со всем содержимым галантно вручен Франку неизвестным человеком весьма странной наружности.

Франк был так удивлен происшедшим, что объявил науку виктимологию лжеучением и в тот же вечер за рюмкой… нет, тремя рюмками изложил сей эпизод Путиловскому как научный факт исправления общественной нравственности под влиянием идей философского просвещения. Он был бы удивлен еще больше, кабы знал, что акт вручения контролировался лично Путиловским из‑за ближайшей колонны Гостиного двора.

— Ну что, решился?

Вопрос о переходе Путиловского на кафедру обсуждался ими неоднократно. После чудесного избавления от статуса «вечной жертвы» Франк сразу уверовал в силу закона и сделал все от себя зависящее, чтобы иметь возможность встречаться с Путиловским еще и в университете.

— Да, я дал согласие. С осеннего семестра начну читать курс практической криминалистики. А потом и курс римского права.

— Отлично! Это надо отметить! Я знаю, тут неподалеку открыли прелестнейший ресторанчик…

И Франк крепко взял Путиловского под руку, дабы наставить его на верный путь к прелестнейшему местечку. Таких местечек у него была уйма.

— Увы, — охладил его пыл Путиловский. — Меня ждут в департаменте. Надо завершить один очень важный разговор. Я тут набрел на интересные вещи…

— Очередной Джек Потрошитель?

— Если бы… Пошла мода на взрывы. Рвут что ни попадя: сейфы, двери, ворота… Людей давеча подорвали.

— Людей? Каким образом? Чем?

— Динамитом. Кинули бомбу, трое насмерть, семеро покалечено.

— Вот и Нобель, изобрел одно, а выходит совсем по–другому. Я тут подумал и понял, что все — все без исключения! — изобретения человечества сразу же применяют для целей насилия и убийства.

— А коньяк? — наступил на любимую мозоль Путиловский.

Франк от возмущения даже остановился:

— Опомнись, безумец! Не кощунствуй! Какое же это изобретение? Это дар Божий! На горе Синайской Господь намеревался дать Моисею вместе с десятью заповедями и коньяк, но…

— Но?

- …но пожалел!

Шелестевший мимо монашек, прослышав имя Господне, благословил их крестом.

Будучи сыном ветхозаветного отца, молодой Франк до поступления в университет блюл субботу как день отдохновения от трудов, чему завидовали Путиловский и товарищи по классу. Франк утверждал, что только благодаря субботе иудеи превзошли все окружающие племена в мудрости: что еще делать в субботу, кроме как только думать и думать? А если думать тысячелетиями подряд, то несколько мыслей посетят несколько голов. И этого вполне на их век хватит.

Поступив в Кенигсбергский университет на факультет философии, Александр Иосифович, названный так в честь Александра–освободителя, в означенный срок влюбился в дочь своего преподавателя Клару.

Все было бы ничего, но Клара тоже влюбилась в студента. А поскольку отец Франка был богат, а у преподавателя подрастало на выданье еще четыре бесприданницы, брак решили небесам не доверять. Франк принял католичество — ему оно нравилось возможностью пить вино в соборе — и стал усердно исполнять самую первую заповедь Отца Небесного: «Плодитесь и размножайтесь!» Эта заповедь ему нравилась своей лаконичностью, и он выполнил ее четырежды, подарив миру одних только дочерей. Видимо, сильные философы плодят лишь слабую половину человечества.

Неожиданно философ подпрыгнул на ходу и локтем огрел Путиловского в бок.

— Посмотри вправо! Направо посмотри! — театральным шепотом злодея зашипел он. — Видишь мужика в картузе?

— Вижу.

— Это он мне тогда вернул бумажник! Арестуй его! Арестуй! — шипела жертва ограбления.

— За что? За то, что вернул?

— Так он же наверняка и ограбил!

— Не пойман — не вор, — преподал Путиловский Франку зачатки юриспруденции и потащил его за собой. Но тот умолял немедля арестовать мужика, так что пришлось применить вначале кнут, а потом и пряник, пообещав завернуть в одно премиленькое местечко.

А уводил Путиловский Франка от своего же сотрудника, агента внешнего наблюдения, а попросту говоря — филера Евграфия Петровича Медянникова. Медянников явно шел по следу крупной добычи. Пожилой филер весь день пас кого‑то, все ноги оттоптал, и мешать ему в заключительной фазе поимки было просто неприлично с профессиональной точки зрения. Объяснять же Франку истину было не только бесполезно, но и вредно: мало ли какие обстоятельства могли свести их еще раз…

Медянников действительно шел следом за Джокером, карманником из бывших офицеров. Стройный, элегантно одетый господин в усиках и бакенбардах а ля рюс с утра обошел Пассаж, Гостиный двор, заглянул к Мюру и Мерилизу, выпил чашечку шоколада, полюбезничал с барышнями и теперь шел в меблированные комнаты купчихи Сапунковой, что на Фонтанке, неподалеку от департамента. Медянникова он не признал по причине плохого зрения, пострадавшего от трех лет тюрьмы в Екатеринбурге. Очки не носил из принципа — дескать, форс снижают. И теперь Джокер неумолимо двигался, но не в комнаты госпожи Сапунковой, как думал он сам, а к своей пятой или шестой отсидке. Из лап Медянникова — а вместо рук у него были действительно лапы — мало кто мог вырваться…

Пани Мария Игнациевна Максимовская, в молодости известная как просто Марыся, придирчиво рассматривала свои руки. Нет, никто не может сказать, что этим пальцам без малого сорок лет. А вот шея… да, шея выдавала возраст. И ведь не спрячешь всю… Вот если бы научились хоть как‑то убирать эти морщинки! Она натянула кожу… вот так, а так совсем хорошо — не больше тридцати. А если поменьше света, одни только свечи, тогда почти двадцать восемь… Нет, пшепрашам, вельможна пани. Хватит.

Она отошла от зеркала и оглядела стол. Накрыто со вкусом. С годами ее вкус только улучшился. Цветы. Икра в серебряном бочонке, семга, копченый рижский угорь. Ревельская ветчина. Свечи. На кухне в духовке преет гусь с кислой капустой, во всей столице никто лучше ее не готовит гуся. Красное, белое, в леднике бутылка «Вдовы Клико» и польская сладкая водка. Будем ждать. Ведь она привыкла ждать…

Пани Марыся прожила в Петербурге почти что двадцать лет, однако счастья так и не нашла. Маленькие кусочки в памяти сохранились, но сложить из этих кусочков цельный узор ей было не под силу. Вначале все шло замечательно. Ее полюбил молодой гвардейский офицер. Марыся понимала, что она ему не пара и что когда‑нибудь он ее бросит. Но Базиль был так хорош в парадной форме, так кружил ее на руках, целовал всю до кончиков пальцев, что Марыся оставила на свечках в костеле целое состояние. Пресвятая дева Мария, ее покровительница, не смогла спасти эту любовь, и Базиль бросил Марысю после пяти лет красивого счастья. Она иногда встречала его в форме флигель–адъютанта, он ее не замечал.

Потом она встречала и других, которые тоже ее не замечали. Иногда они входили в аптеку, где она сидела за кассой, смотрели ей в глаза и не узнавали. Почему они все так с ней поступали? Разве она не любила этих молодых, богатых или бедных студентов, офицеров, адвокатов и чиновников? Что надо было сделать еще, она просто не понимала. Она не дура, она красива… была красива. Она могла нарожать им кучу детей, вести хозяйство, она могла все. И не смогла ничего…

Алексей был ее последней надеждой. За двадцать лет Мария Игнациевна сумела накопить небольшое состояние, частью в деньгах, частью в драгоценностях. Если уехать в Варшаву, то можно купить кондитерскую или швейную мастерскую. С голода она не помрет. Но гордость не пускала. Что она скажет родственникам? Где муж, где дети? И оставалась маленькая надежда на то, что они с Алешей начнут свое дело.

Она старше, это правда, но зато и опытнее! Он еще ребенок в финансах, а она все знает. Она может организовать любое аптечное или химическое дело. Она сделает все, чтобы они были счастливы! Сегодня как раз такая ночь, чтобы расставить все точки над i. Алеша хороший, он все поймет и сделает как надо. Последний раз он был такой внимательный… о работе расспрашивал, говорил, что устаю… Мальчику я нужна. С этой мыслью Мария Игнациевна налила себе рюмочку водки. Водку она справедливо полагала самым лучшим душевным лекарством.

Ресторанная встреча Немировича–Данченко со Станиславским перевернула русский и мировой театр. А между прочим, в ресторанах всего мира ежечасно встречаются несколько миллионов людей, и мир как‑то проходит мимо этого ошеломляющего исторического факта. Конечно, закон больших чисел нивелирует всякое ресторанное знакомство, сводя его к нулю. Но тот же закон утверждает, что среди тысяч ничего не значащих встреч есть несколько, которые в будущем приведут к изменениям в судьбах целых государств и народов. Поэтому такие встречи называют судьбоносными. Например, встреча Ахилла и Патрокла, Нерона и Сенеки, Марии и голубка, Петра Первого и Марты Скавронской. Не все они встречались в ресторанах, да и ресторанов в то время не было. Но совместные трапезы были.

Однако трапеза двух неприметных с виду людей в отдельном кабинете московского ресторана «Яр» внешне ничем не напоминала судьбоносную. По одну сторону большого стола карельской березы, покрытого свежайшей крахмальной скатертью, сидел начальник Московского охранного отделения Сергей Васильевич Зубатов: чуть удлиненное породистое лицо, высокий открытый лоб, усы российского интеллигента, покатые плечи, выдававшие в нем силача.

ДОСЬЕ. ЗУБАТОВ СЕРГЕЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

Родился 26 марта 1864 года в офицерской семье. Учился в 5–й Московской гимназии, полного курса не кончил, вышел из 7–го класса. В 1884 году определен канцелярским служителем в Московскую дворянскую опеку. В 1886 году телеграфист III разряда на Московской Центральной станции. Женат на А. Н. Михиной, владелице библиотеки для молодежи. Секретный сотрудник полиции с лета 1886 года, внедрен в организацию «Народная воля». Результатом внедрения явился почти полный разгром организации и ссылка в Сибирь большинства ее членов. С начала 1889 года чиновник для поручений в Московском охранном отделении. С 1894 года помощник начальника Московского охранного отделения, с 1896 года начальник вышеуказанного отделения в чине полковника жандармерии. Создатель системы политического сыска в России. Родоначальник тактики «полицейского» социализма. Начитан, интересуется книгами.

Монархист, престолу и государю предан безмерно.

Визави Зубатова выглядел менее импозантно. Грузная фигура венчалась лысоватой оплывшей головой в форме груши черенком вверх. Маленькие глаза и толстые вывороченные губы дополняли картину. Однако взгляд этих маленьких глаз был спокоен и внимателен. А когда собеседник начинал говорить, «очарование» внешности через несколько минут полностью забывалось.

Голос был низок и чрезвычайно доверителен. Отсюда произрастало желание внимательно слушать и слушать говорившего. Хотя, к сожалению Зубатова, визави был немногословен. Его фамилия звучала несколько необычно — Азеф, Евно Фишелевич. Или Евгений Филиппович — так обращался к нему на русский манер Сергей Васильевич.

ДОСЬЕ. АЗЕФ ЕВНО ФИШЕЛЕВИЧ (ЕВГЕНИЙ ФИЛИППОВИЧ)

Родился в 1869 году в местечке Лысково Гродненской губернии, в многодетной семье портного (три брата, четыре сестры). С 1874 года семья проживает в Ростове–на–Дону. В 1890 году закончил гимназию. Репортер газеты «Донская пчела». В 1892 году под угрозой ареста за распространение революционной прокламации уехал в Карлсруэ (Германия), где поступил в политехникум.

4 апреля 1893 года по причине плохого материального положения предложил свои услуги Департаменту полиции. С июня 1893 года — секретный сотрудник Департамента с окладом 50 рублей в месяц.

В 1899 году получил диплом инженера–электротехника. Инженер московской конторы Всеобщей электрической компании. Женат, воспитывает двоих детей.

Официальные взгляды: сочувствует программе «Союза социалистов–революционеров», ярый сторонник террористических методов борьбы.

Реальные взгляды: умеренный либерал, сторонник парламентской монархии.

Незауряден, умен, эгоистичен. Прекрасный организатор.

Увлечения: женщины, карты, завсегдатай кабаре и кафешантанов.

Уже был подан десерт — сыры, кофе, коньяк, ликеры и сигары. Зубатов с восхищением смотрел на Азефа: его подопечный демонстрировал успехи большие, нежели ожидалось.

— Прошу вас не торопить события. — Азеф обнюхал сигару со всех сторон, удовлетворенно кивнул, золотой гильотинкой обрезал кончик сигары и окунул его в бокал с коньяком. Затем чиркнул крупной шведской спичкой, полюбовался огоньком и неторопливо раскурил сигару. — Первый номер «Революционной России» уже в гранках. Для меня не составит большого труда узнать для вас адрес типографии. Да честно говоря, я уже догадываюсь. Однако давайте решим, выгодно нам или невыгодно давать ход печатанию?

— Я считаю, печатать надо. Ну арестуем мы эту типографию — они развернут вторую. Арестуем вторую — примутся за третью. Само по себе печатание не есть грех. Вопрос в том, что печатать! Вот если бы вы вошли в редакцию журнала… — Зубатов мечтательно улыбнулся. — Или даже стали главным редактором… мы бы тогда контролировали образ мысли половины революционной России.

— Нет. Я, к счастью или к несчастью, начисто лишен литературного дара. Моя стихия — практическая работа. Здесь я силен. А там буду зависеть от неконтролируемых мною людей.

Более всего на свете Азеф любил контролировать ситуацию и прогнозировать дальнейший ход событий.

— Тогда у меня к вам следующее предложение, — выдохнул Зубатов и замер. От того, как поведет себя Азеф, зависело очень многое. Из прежних сношений с ценным агентом Зубатов понял, что Азеф по природе (и винить его в этом было бесполезно) трус. Причем иногда трус патологический. Однако если какая‑либо личная заинтересованность превосходила трусость, Азеф превращался в очень смелого, но не теряющего головы рассудочного человека. — Мы бы хотели, чтобы вы вошли в руководство партии социалистов–революционеров…

— Я смогу это сделать.

- …и возглавили бы там практическую работу.

— Какую?

— Террористическую, — как бы поставил точку Зубатов.

Азеф поперхнулся ликером.

— Лично стрелять и кидать бомбы?

— Нет, конечно. Только возглавлять. Мы хотим держать руку на пульсе будущего террора и не давать ему развиться свыше определенного размера. Политический террор был, есть и будет. Идея террора сама по себе очень привлекательна, особенно в детском возрасте. Как приятно мечтать о том, что все твои враги волею небес убиты!.. Если мы останемся в стороне от террора, то будем вынуждены потом долгие годы лечить последствия, в то время как опытный врач находит причины болезни!

— А кровь?

— Что кровь?

— При терроре неизбежна кровь. Нельзя же все время только рассуждать и ничего не делать?!

Азеф задал самый трудный вопрос, на который у Зубатова давно был готов правильный ответ:

— У хирурга тоже руки в крови — ну и что же? Запретить хирургию как средство спасения больного?

— А если больной безнадежен?

— Пока нет. Но если не действовать на несколько шагов впереди болезни, то как знать…

— Итак… — Азеф сделал паузу и виртуозно пустил несколько колец сигарного дыма. Зубатов следил за их полетом. Кольца держались в ровном строю — сквозь них можно было продеть бильярдный кий — и только в конце пути, перед гибелью, по одному теряли правильную форму и расползались дымными слоями. — Вы хотите, чтобы я занялся организацией террора.

— И дезорганизацией!

— Естественно. Все в мире имеет две стороны. Мы не дети, мечтающие о смерти своих врагов. Враги тоже будут мечтать о моей смерти. Вы понимаете? Если я соглашусь…

- …то мы повысим вам содержание!

— А именно?

Зубатов помедлил, как всякий игрок, имеющий в руках козырного туза. Затем подлил Азефу коньяка, плеснул себе.

— Тысячу в месяц.

Азеф задумчиво покачался на стуле. По его лицу было видно лишь одно: мысли его далеко. Возможно, он вспоминал свое босоногое местечковое детство. Возможно, бедную и голодную юность, когда за каждую копейку приходилось бегать по городу во все концы. И вот теперь ему, сыну еврея–портного, предлагают оклад выше министерского. И за что? За болтовню в кругу интеллигентных, милых людей. Мечтателей. Плоское азиатское лицо Азефа его мыслей не выдало.

— Я согласен.

— Браво! — Зубатов подозвал официанта. — Шампанского! Все‑таки через несколько часов начнется новый век. Надо отметить! Вы верите в то, что он будет счастливым для человечества?

— Верю, — серьезно проговорил Азеф.

— И мы с вами постараемся сделать его таким! — Легкий хлопок шампанского поставил восклицательный знак. — За наше плодотворное сотрудничество!

Джокер потерял профессиональное чувство любого карманника — чувство слежки за собой. Медянников понял это почти сразу, но дергать рыбу раньше времени не стал и просто ждал, когда Джокер приведет его к своей квартире, где почти наверняка лежало награбленное и не успевшее уйти в руки барыг добро. А чем больше доказательств, тем веселей будет следователь Павел Нестерович, в паре с которым так приятно работать. Путиловский не дурак и не гнушается черновой работы.

А такой работы в сыске ой как много… Любопытства ради Евграфий Петрович подсчитал, что в обычный день он проходит до пятнадцати верст. Помножить на триста дней в году да еще на двадцать лет беспорочной службы — выходит… Нет, церковно–приходской школы было маловато. Но чувствовал ногами, особенно в ненастную погоду, что Россию–матушку исходил вдоль и поперек.

Джокер остановился закурить. Медянников тут же сбавил ход и начал махать руками перед папиросником, требуя у того бесплатную папиросу ветерану турецкой войны. Папиросник попался придурковатый и папиросу выдал. Тут Джокер пошел дальше. Вслед за ним двинулся и Евграфий Петрович. Папиросу он выкинул в сугроб, ибо никогда не осквернял себя табаком — он был истовым старовером.

Джокер начал оглядываться, и по этой дурной привычке Медянников понял: лежка рядом. И точно, Джокера как не стало. Нырнул во двор. Двор этот был проходной и очень удобный для проверки — нет ли за тобой слежки? Посему Медянников туда соваться не стал, а по переулочку быстро вышел на ту сторону двора и, конечно же, сразу узрел стройную фигуру бывшего офицера, входившего в подъезд. Тут его и надо было брать, пока не зашел в квартиру. Подмоги не было, а жаль. На рысях Медянников подскочил к воротам, кликнул дворника, показал ему жетон и велел бежать в полицейскую часть и без двух городовых не возвращаться. А ежели там кобениться будут, скажи, мол, Евграфий Петрович приказали!

Вбежал в подъезд — и вовремя: дверь в квартиру второго этажа уже открыли. Прикинувшись глупым извозчиком, Евграфий Петрович ловко оттер Джокера в сторону. Тот брезгливо отпрянул:

— Куда прешь, скотина?

— Ваше благородие! — заверещал Медянников, выигрывая время. — А денежку кто за проезд заплотит? Денежку?

— Какую денежку, дурак? А ну давай отсюда! Давай, давай!

Из двери высунулась не в меру любопытная хозяйка:

— Иди отсюда! Сергей Ипполитович, я крикну дворника!

— А рази ж дворник уплотит? Барин ехал, барин и плотит, — наседал Медянников, крепко держа Джокера за полу.

Тут уже и этот дурень почуял что‑то неладное и полез во внутренний карман, где у него, кумекал Медянников, что‑то лежало. И это «лежало» еще и стреляло…

Внизу стукнула входная дверь и раздался топот крепких городовых ног. Джокер рванул было оружие из‑за пазухи, но Медянников давно ждал этого финта и вывернул руку Джокера, да так, что тот осел на колени. Выстрел, к счастью единственный, лишь попортил лепнину на потолке. Тут подоспели два дюжих городовых, навалились, стали вязать…

Когда все было кончено и Джокер только злобно скулил, лежа на полу, Евграфий Петрович присел на корточки, заглянул в желтоватые малярийные глаза вора — подхватил в Туркестане, боевой ведь был офицер! — и сдернул со своей головы папаху вместе с паричком.

— Доброго здравичка, Сергей Ипполитович! Аль не признали меня?

Тот перестал дергаться и сразу обмяк — все понял, сукин сын. Медянников встал и поклонился хозяйке:

— Доброго вам здравия, хозяюшка. А нельзя ли нам заглянуть одним глазком в комнату этого господина?

Ошалевшая хозяйка сглотнула слюну, молча кивнула головой, повернулась как во сне и пошла вперед показывать дорогу. Медянников устало шел сзади. Павел Нестерович будут довольны.

По пути в свой кабинет Путиловский заказал служителю крепкого чая с лимоном, и после первых обжигающих глотков под уютным зеленым абажуром настольной лампы голова стала ясной. На зеленом же ломберном сукне перед ним лежал доклад — плод умственных усилий последних трех месяцев.

К счастью, Франк по пути отстал — побежал за новогодними покупками. Клара вела хозяйство сильной рукой прибалтийской немки, и любое манкирование обязанностями неотвратимо и незамедлительно наказывалось. Поэтому стоило Путиловскому с невинным видом поинтересоваться здоровьем супруги, как глаза у Франка стали круглыми от ужаса: он забыл купить кардамон, нюхательную соль и марципановые игрушки детям.

Наспех облобызав Путиловского, он тут же исчез в Елисеевском, откуда сотни таких же взмыленных отцов семейств деловито перли пакеты с осетриной, окороками, мандаринами, ананасами, банками икры и прочей праздничной бужениной. «Вот что ожидает меня в скором времени», — с легкой грустью подумал Путиловский. «Ну и черт с тобой», — тут же откликнулся внутренний голос. Павел Нестерович не страдал раздвоением личности, но в переломные жизненные моменты иногда возникал диалог с внутренним голосом. Впрочем, до драки дело у них никогда не доходило.

Вот и сейчас внутренний голос при взгляде на доклад сказал: «Хорошая работа!» Доклад сей являл итоги размышлений о судьбах криминальной России. Но поскольку криминальная Россия составляла, составляет и будет составлять заметную часть всей империи, то можно было с известной долей правды и без зазрения совести сказать, что речь шла о России вообще.

Картина вырисовывалась неутешительная, особенно в отношении применения новейших способов ограбления, мошенничества и душегубства. Прогресс науки и техники мгновенно становился достоянием не лучшей части российского общества. Уже вовсю использовались при взломах ацетиленовые горелки, вольтовы дуги, осваивались новейшие технологии печатания фальшивых денег и обмана доверчивых господ с помощью телеграфа и телефона.

В заключительной части был дан обзор применению огнестрельного оружия и взрывчатых веществ. Самые последние модели американских и европейских револьверов большой убойной силы и скорострельности давали неоспоримое преимущество преследуемой преступной стороне. Сторона официальная проигрывала практически во всем, даже в оснащении авто с мощными моторами.

Новым для последних нескольких месяцев стал быстрый рост применения взрывчатых веществ в криминальных эпизодах. И к этому органы полиции готовы не были. Слабо контролировались запасы воинской взрывчатки, химические лаборатории и заводики, где любой злоумышленник мог организовать изготовление бомб и взрывных устройств любой силы. И возможно, это уже делалось…

Тут далее явно намечалась линия политическая, но Павел Нестерович политики не любил, считал ее делом весьма грязным и полагал, что при верховенстве идеальных (насколько возможно!) законов политикой заниматься никто не будет, потому что все это обратится в бессмысленное дело. Политику будут делать судьи и законы.

Оглядев внешний вид доклада, Павел Нестерович остался доволен: солидно и со вкусом. Темно–зеленая кожаная папка, изнутри муаровая ткань в тон коже — делопроизводитель постарался, ведь доклад шел директору Департамента полиции Сергею Эрастовичу Зволянскому.

ДОСЬЕ. ЗВОЛЯНСКИЙ СЕРГЕЙ ЭРАСТОВИЧ

1855 года рождения. Из дворян, окончил императорское училище правоведения, участвовал в русско–турецкой войне 1878 года. В 1883 году секретарь при директоре Департамента полиции, в 1887 году делопроизводитель. В 1895–1897 годах вице–директор, с 1897 года директор Департамента полиции.

Допив чай и докурив толстую ароматную папиросу черного турецкого табаку, Путиловский прошел в приемную директора департамента и вручил доклад секретарю. Договоренность с последним была достигнута еще неделю назад. Такая предусмотрительность давала уверенность в том, что докладу будет дан ход.

Секретарь Зволянского был обязан Путиловскому: не так давно при расследовании весьма щекотливого дела о совращении малолетнего сироты–кадета великовозрастными оболтусами–правоведами неожиданно всплыла фамилия секретаря. Сам он не совращал и был чист, но не потому, что чуждался древнегреческих оргий, а потому, что лежал ниц в дальней комнате в состоянии сильного алкогольного опьянения.

При желании можно было показать его роль в деле как неисполнение гражданского и служебного долга при явных признаках готовящегося преступления. Но можно было и не показывать и даже не упоминать, что Путиловский и сделал. И за это секретарь был ему благодарен так… так, что… Однако Путиловский этой благодарностью воспользоваться никак не мог в силу традиционной сексуальной ориентации. О чем секретарь втайне даже сожалел: Павел Нестерович в его глазах стал красавцем–рыцарем, защитником обиженных и угнетенных.

Папка была секретарем принята и занесена в нужную книгу с должным тщанием. Были озвучены поздравления с наступающим новым веком, пожелания счастья и здоровья всем близким и родным дорогого Павла Нестеровича. Завершилось все рукопожатием. Ладонь Путиловского была сухой и теплой, пожатие — сильным и мужественным, так что секретарь после ухода следователя пребывал в некой печальной задумчивости, пока призывный звонок вышестоящего начальства не вывел его оттуда.

Встреча была назначена в полуподвальном трактире на Сенной площади. Столик стоял в углублении рядом с кухней, откуда было удобно осматривать входящих, слушать предупреждающий шепоток пробегавших мимо половых и в случае облавы быстро рвануть к черному входу. Один вход был известен всем, а второй — только хозяину, Топазу и компании: через ледник в соседний подвал, а там ищи–свищи…

Викентьев намеренно припоздал минут на десять. Это Топазу явно не понравилось, но он не стал ничего говорить, просто в очередь не налил Викентьеву водки из стеклянного графинчика. Много водки намеренно не пили, хотя Чухна намекал. Вместо второго графинчика Топаз показал Чухне небольшой, но литой кулак. Ели пищу простую, сытную и желудок не отягощавшую: куриное жаркое с потрохами, кашу гречневую, суп из бычьих хвостов.

Викентьев иронично наблюдал за своими будущими подельниками. Туз хлебал суп весьма сосредоточенно, по–крестьянски держа кусок хлеба под ложкой, жевал долго и с благоговением. Топаз вел себя почти как аристократ, умело пользовался вилкой и ножом, только вот сморкаться за столом, как аристократ, еще не научился, не все получалось. Чухна вел себя как чухна, по–простому, без церемоний, издавая при жевании звуки, повторить которые было невозможно даже в случае большого желания. У Викентьева такого желания и не возникало. Сам он почти ничего не ел. Всякое могло случиться, скажем, погоня со стрельбой, и в этом случае пустой желудок был предпочтительнее полного. Так его учил покойный отец, бывший офицер–пехотинец: «Перед атакой ничего не ешь, получишь пулю в живот — выживешь!»

Пулю в живот Викентьев не хотел получать ни при каких обстоятельствах, поэтому слушал Топаза внимательно, отдавая должное прирожденному преступному уму и опыту последнего. Все было продумано: и маскировка, и меры безопасности, и приход, и отход. И даже последующее поведение в течение трех дней для каждого было расписано очень детально: где отсиживаться, куда можно ходить, куда категорически нельзя, встречи, наблюдение за слежкой, дележка денег, разрешенные покупки и трактиры.

Даже бабу завести разрешалось только с одобрения Топаза — он на своей шкуре давно познал, что все беды в этом мире из‑за баб.

— Я знаю, у тебя зазноба, пшечка гонорова. — Топаз уставился на Викентьева своими выпуклыми немигающими глазами. — Дала наколку насчет морфия. Так вот, чтоб ей ни слова. Пойдут по всем ниточкам — дойдут и до нас. Видел я ее… старая, толстая. Слушай, как ты с такой спишь?

— Это мое дело, — быстро и зло ответил Викентьев.

— Да но мне хоть с козой живи.

Чухна хрюкнул и подавился куском, Топаз хлопнул его по спине.

— Выжди время, потом сваливай. Сразу не бросай ее, сдаст по злобе со всеми потрохами.

— Обойдусь без советчиков, — огрызнулся Викентьев, стараясь не смотреть, как Туз финкой чистит ногти.

Топаз щелкнул пальцами, и финка оказалась у горла Викентьева. Пробегавший мимо половой даже не поворотил головы.

— Третий раз щелкну — уши отрежет! Доедайте и допивайте. — Топаз поставил себе на колени такой же коричневый, как у Викентьева, саквояж. Открыл, достал оттуда четыре клоунских маски, показал и спрятал. — Ряжеными подойдем, меньше любопытных. Четыре морды одинаковых прошли, никто и не вспомнит. Ну, братики, с богом!

Все трое разом перекрестились и уставились на Викентьева. Тот тоже мелко перекрестился и поднялся следом. Чинно вышли из трактира. За соседним столом кто‑то тихо сказал собутыльнику: «Топаз фартовым стал. На дело двинул…» На что тот так же тихо ответил: «Забудь, дольше проживешь…» А половой минут через двадцать отпросился на улицу по малому, прошел мимо дворника, расчищавшего двор от снега, и тихо шепнул ему что‑то на ухо. Дворник согласно кивнул головой и продолжил свое трудное дело. Закончив уборку, он быстро исчез со двора.

Шел крупный снег. Вдоль по улице дворники дружно махали лопатами. Столица готовилась встретить новый век в полной красе.

Переодевшись из простонародного в партикулярное (целый шкаф у него в департаменте был забит одеждой), Медянников с сознанием выполненного долга фланировал по улицам, изредка приподымая шляпу при встрече со старыми знакомцами. А в знакомых у него ходили все сплошь шулера, «червонные валеты», «щипачи» и прочая столичная шелупонь. Они знали, что когда Евграфий Петрович в штатском, то никого не трогают, а могут только «пожурить–с». Легкая степень журения обычно стоила знакомцу двух–трех зубов. Степени потяжелее заканчивались ломаными ребрами.

Но сейчас Евграфий Петрович был полностью занят общественным делом. Завидев непорядок, а именно нечищеный тротуар либо грязь перед воротами, он входил в дворницкую и демонстрировал дворнику преимущества хорошей службы перед службой нерадивой. Для доходчивости лекция сопровождалась наглядным примером в виде легких зуботычин и приятельских пощечин.

Надо сказать, что получить нагоняй лично от Медянникова считалось у петербургских дворников — почти сплошь татар — большой удачей. Отмеченные Медянниковым дети ислама носили свои синяки и шишки с гордостью, как медали. И служили первыми информаторами службе наружного наблюдения, достойнейшим представителем которой и был Евграфий Петрович.

Вот и сейчас, неспешно пересекая Итальянскую площадь, он выслушивал нашептывания того самого дворника, которому в свою очередь что‑то шептал половой. Вот так, безо всяких видимых усилий, Евграфий Петрович самым первым в городе узнал в красках, как Топаз, Чухна и Туз вышли на дело вместе с молодым незнакомым фраером с коричневым саквояжем в руках. Точь–в-точь такой же саквояж был и у Топаза.

Медянников сунул дворнику разовые наградные, огляделся и горестно вздохнул. Десятки фраеров с саквояжами коричневой кожи деловито сновали туда–сюда. Приятно узнавать все самому первому. Но что при этом делать, куда бежать — неясно. Стало быть, надо ждать.

Ждать и догонять — два самых нудных человеческих занятия. И вот эти нудные дела занимали основную часть жизни Евграфия Петровича Медянникова. Но он не роптал. Бог не Тимошка, помогает немножко.

Про нюхательную соль Александр Иосифович, конечно же, благополучно забыл. Воодушевленный покупками кардамона и марципанов, он влетел в дом на крыльях любви к ближним своим и тут же был низвергнут супругой аки падший ангел в геенну огненную, откуда его вызволили и взяли на поруки пахнущие морозом Путиловский и Ниночка. Гости прибывали.

Франк без слов, пальчиком заманил Нину и Павла в свой кабинет, достал из заветного тайника бутылку шампанского, три бокала» откупорил совершенно беззвучно, показав в этом деле отменную сноровку, и произнес спич, то бишь короткую речь:

— Завидую! Такие молодые, свеженькие, как огурчики! Ну, за вас, милые мои! и, мастерски осушив бокал, вприпрыжку побежал на зов своей дражайшей половины в прихожую раздевать дам.

Давно не остававшиеся наедине Нина и Путиловский тут же прильнули друг к другу и застыли в долгом поцелуе.

— Ты меня не любишь. — Нина была не оригинальна, как и всякая женщина, жаждущая доказательств любви к себе.

— Ну как ты можешь говорить такое, — простонал Путиловский, понимая, что действительно не может никакими достойными словами выразить свою любовь к Нине. И вновь они бросились как безумные в объятия друг друга.

— Я сейчас умру от счастья, — радостно прошептала Нина на ухо Путиловскому.

Он ужаснулся даже мысли, что такое может случиться с этой несказанно красивой девушкой:

— Тогда я умру тоже.

— Нет! Ты будешь жить и плакать обо мне!

— Нет! Никогда… — Поцелуи стали немного короче, но разнообразнее. — Ты такая красивая…

— Какая?

— У меня нет слов, — и с этими словами Путиловский перешел к делу.

— Нет–нет! Что ты себе позволяешь! — Нина отстранила Путиловского только потому, что желала его больше, нежели он сам. — Я выхожу замуж за умного и приличного мужчину… — последовал короткий поцелуй, — который… не целуется по углам… с незнакомыми девушками… люблю… люблю… люблю…

На двадцать первом поцелуе в кабинет ворвался разгоряченный Франк и припал к недопитой бутылке шампанского — охладиться. Осушив ее до дна, он обнаружил рядом влюбленных и, деликатно покашляв, сдернул парочку с небес на грешную землю.

— Соболезную, Пьеро, но, кажется, тебе уже затыкают рот поцелуями!

— Кажется, — эхом отозвался Путиловский.

— Куда вы так торопитесь? У вас впереди целый двадцатый век!

— Интересно, доживем ли мы до следующего тысячелетия? — прошептала Нина, и Путиловскому сразу захотелось встать перед ней на колени.

Прогноз философа был неутешителен:

— Только если бросим пить! А сие никак невозможно. Прошу! — и Франк распахнул двери в гостиную.

Нина тихо взвизгнула от радости. Великолепная пушистая елка сияла праздничными свечами, на ветвях порхали принцессы и принцы, щелкунчики и волшебницы, райские птички и зверушки невиданной немецкой породы. С ветвей свисали золоченые валахские орехи, оранжево светились мандарины, блистали конфеты и матово отсвечивали сладкие марципановые фигурки… И венчала все это великолепие большая серебряная шестиконечная рождественская звезда.

Гувернантка–немка в ожидании пожара бдела наготове с ведром воды и мокрой шваброй в руках. Но даже ее свирепый вид не мог испортить торжества — она вполне заменяла собой Деда Мороза.

Вокруг елки безмолвно столпились оторопевшие, потерявшие дар речи разнокалиберные дети и всем телом впитывали запахи праздника. Один мальчик не выдержал такого великолепия и от невыносимого счастья тихо заплакал. У Путиловского тоже навернулись две предательские слезы.

Раздались мощные аккорды беккеровского рояля, и в гостиную рука об руку вошли Франк в халате восточного мудреца–астролога и его дражайшая половина Клара в костюме восточной красавицы. Маленькая белокурая Клара действительно составляла ровно половину от объема мужа, но силой духа превосходила его в несколько раз.

— Милости пгосим к столу!

В Кларе все очаровывало, даже акцент. Пары направились в столовую, детей гувернантка повела в детскую. При виде богато накрытого стола гости закричали «Браво! Браво!», и Франк по–восточному церемонно раскланялся.

— Я люблю тебя, — прошептал Нине на ухо Путиловский.

— И я тебя, — одними губами, неслышно ответила Нина.

Часы пробили без четверти двенадцать. Певзнер уже точно не появится. Провизор радостно вздохнул и сказал сам себе: «Пора…»

На маленькой спиртовке давно уже дожидался прокипяченный небольшой изящный шприц с никелированными кольцами по краям цилиндрического тельца. Иглы были самые лучшие, тонкие, швейцарской часовой фирмы. Морфий тот самый, немецкий. Контрабандный.

Когда товар прибыл и провизор проверял очистку, он, конечно же, подмешал в порошок немного толченой глюкозы. И отсыпал такой же объем морфия в свой потайной ящичек с крышечкой. Великий князь нуждается в хорошей дозе глюкозы — это подбодрит его усталую великокняжескую плоть.

Приспустив штаны, провизор протер бледное петербургское бедро спиртовой ваткой, набрал в шприц благословенной жидкости, три четверти объема. Выпустил лишний воздух и капельку раствора, глубоко вздохнул и сделал себе инъекцию. Сразу стало хорошо, но не оттого, что подействовало, а оттого, что он знал, как будет хорошо и покойно через полминуты. Провизор сел в кресло хозяина и закрыл глаза, чтобы только не видеть опостылевшую аптеку.

Ему всего лишь сорок два, не такой уж и возраст… он завтра же попросит у Певзнера прибавки к жалованью… Певзнер хороший человек, хотя и жадноват… он снимет новую квартиру с прекрасной мебелью, он знает адрес, в самом центре, хозяйка ему не откажет… Мария поймет, что он действительно тот человек, который ей нужен… оба уже не молоды, бросит своего подлеца Алешку, и заживут они хорошо… летом будут снимать дачу в Озерках, там прекрасные озера, есть рыба… вечерами будут пить чай на веранде, играть на гитаре — он обязательно выучится — и хохотать, вспоминая аптеку дедушки Певзнера и свои молодые годы…

Не доходя метров двухсот до аптеки, все разом надели маски и превратились в веселую компанию подгулявших чиновничков средней руки. Улыбающиеся физиономии клоунов вызывали у редких встречных прохожих только улыбки, вслед им желали счастливого Нового года, Топаз из‑под маски невнятно кричал ответные поздравления. Один дворник на всякий случай даже встал во фрунт и взял под козырек, получил за это двадцать копеек и умиленно перекрестил всю компанию в спину: «Дай Бог вам счастья, господа хорошие!»

Аптека светилась витринами с синими, желтыми, розовыми растворами в круглых колбах. Викентьев оглянулся — никого. Топаз же, не оглядываясь, бойко вскочил на крыльцо и дернул ручку колокольчика. Где‑то далеко в глубине аптеки раздался знакомый звон…

Худой и длинный гость (Путиловский мучительно вспоминал его фамилию: профессор кафедры математического анализа и дифференциального исчисления… м–м-м… Энгбрехт! Конечно же, Энгбрехт Адольф Юлианович!) встал и серебряным ножичком мелодично постучал по бокалу, привлекая всеобщее внимание. Голоса постепенно затихли, и все обратили взоры к докладчику, являя собой образец внимания.

Профессор задумался, очевидно над математически точным выражением обуревавших его эмоций. Молчание затянулось, и Нина, непривычная к академической среде, тихо прыснула в кулачок. Но тут раздался спасительный бой часов, профессор ожил, вспомнил первопричину своего доклада, вытянул гусиную шею и сказал вступительное «Э–э-э…». Аудитория заулыбалась: видно, профессор по праву считался здесь первым говоруном.

— Майне херрен! Мы говорим девятнадцатому веку ауфвидерзеен!..

Тут он в очередной раз потерял мысль. Раздался смех и возгласы: «Не давать больше шампанского!»

Угроза возымела действие, Адольф Юлианович ожил вторично и прокричал прямо с последним боем часов:

— Да! Так вот! Да здравствует век двадцатый! Век мира, гуманизма и процветания России! Ура! Хайль!

Все закричали «ура», ударили бокалами в пол и бросились поздравлять друг друга, хрустя подошвами по хрустальной крошке:

— Ура–а-а! Господи, дождались! Поздравляем, господа! Увидим небо в алмазах!

Кто‑то бросился к Нине и, пользуясь суматохой, поцеловал ее не совсем святочным поцелуем. Путиловский хотел обидеться и взревновать, но передумал и тоже включился во всеобщий поцелуйно–шампанский хоровод. Затрещали хлопушки, дождем посыпались конфетти, ленты серпантина вязали всех по рукам и ногам.

Профессор Энгбрехт ринулся к роялю, и первые же бетховенские аккорды заставили Путиловского простить профессору все его косноязычие. Неизвестно, как там в мире дифференциального исчисления, но здесь, за роялем, профессор был вне конкуренции. Мощным баритоном он запел, и все подхватили «Оду к радости». Немцы и обучавшиеся в немецких университетах пели дружно и со знанием слов, доморощенные же только мычали мелодию, иногда вплетая знакомые повторы… Осененная музыкой немецкого гения, Россия плавно и торжественно вплыла в следующее столетие.

…Они пьют чай на веранде, а мимо с пастбищ возвращаются тучные коровы, бренча колокольчиками. Провизор очнулся — дверной колокольчик звенел уже давно. «Кого это черти несут?» Со стоном разогнувшись, он поплелся к дверям. Дежурство есть дежурство, ничего не попишешь. Кому‑то стало так плохо, что не поленился идти в аптеку.

За матовым стеклом двери маячили четыре странные фигуры с песьими мордами.

— Отворяй, отворяй, человеку плохо! — настойчиво барабанил по стеклу некто в барашковой шапке с нечеловеческим лицом.

Провизор распахнул дверь, и его взяла оторопь: нечеловеческое лицо придвинулось близко–близко. Засим последовал сильный удар фунтовой гирькой по голове, и последней эмоцией провизора стало удивление. Изразцовый аптечный пол вырос перед его глазами, закрутился и пропал.

Топаз перешагнул через мягкое тело и снял маску. Туз и Чухна быстро втащили провизора, усадили его на стул и стали приторачивать к стулу кожаными вязками. Викентьев удовлетворенно вздохнул и оглядел до чертиков знакомые шкафы с готовыми лекарствами, кассу и прилавок, за которым он бесцельно провел шесть месяцев своей драгоценной жизни.

— Ну–с, вы даже не подозревали, чем все это для вас обернется…

С этими словами Викентьев, не снимая маски, открыл саквояж, достал оттуда припасенный шкворень и легонько ударил им по ближайшей витрине.

Топаз у кассы зверем обернулся на стеклянный перезвон, но тут касса мелодично звякнула и открылась…

Под звуки рояля, взявшись за руки, гости и хозяева с Кларой во главе длинной змеей–вереницей плавно скользили по анфиладе комнат. Проплясав со всеми в кабинет, хвост змеи, состоящий из Нины и Путиловского, оторвался и остался сам с собой.

— Клянусь, — переводя дыхание, прошептал Путиловский в очень коротком перерыве между поцелуями.

— Да?

— Ты никогда не пожалеешь ни о чем!

— Дурачок! — засмеялась Нина. — Я ни о чем не жалею! Какой же ты у меня дурачок…

Тут же, как чертик из табакерки, возник восточный мудрец с лицом Франка:

— Вот видишь, Пьеро, ты уже и дурачок! А что ждет тебя в будущем?

— Алекс! Алекс! — раздался воркующий голос Клары.

— «Вот что ждет тебя в будущем», печально сказал мудрец и растворился в воздухе… — и с этими словами Франк схватил Нину за руку, — вместе с красавицей!

— Догоняй! — крикнула Нина и побежала вслед за Франком к елке.

Но Павел Нестерович вместо этого подошел к окну, раздернул темно–зеленую бархатную штору и погасил свет в кабинете, чтобы лучше видеть ночной Петербург. Дом стоял на Английской набережной, окнами на Неву, видно было далеко. Со Стрелки Васильевского острова пускали фейерверки. Полыхали факелы на Ростральных колоннах. Дневное ощущение счастья не ушло, но к нему прибавилась тайная тревога за судьбу этой девушки, этого дома, этого города и всей громадной страны.

Новый век, подобно гигантскому кораблю, начал плавание. И как в любом плавании, первые секунды и минуты всегда страшат неизвестностью. Что там, в темноте? Уже потом придет привычка и вахты превратятся в рутину… Однако сейчас эта странная тревога возбуждала Путиловского, призывая к действиям. Но каким? Он тряхнул головой, прогоняя наваждение. Все хорошо! Он любит и любим! Что тебе еще надобно, человече? И внутренний голос смолчал.

…Хорошо, что он успел сделать инъекцию и ему уже все равно — болит голова или нет. Провизор открыл глаза и понял, что все происходящее реальность, а не страшные фантазии. Люди с песьими головами куда‑то исчезли, а вместо них возникли один господин в клоунской маске и три господина обычных.

Господин в клоунской маске ничего не делал, только ходил и помахивал железякой по витринам, отчего по всей аптеке шел приятный хрустальный звон. Провизор закрыл глаза. Звон ему понравился, только вот голова почему‑то болит и рукой не пошевелить. Он попробовал ногой — та тоже не шевелилась. Это успокоило провизора: значит, можно ничего не делать. И он открыл глаза посмотреть, что делают другие господа.

Другие толпились у сейфа и пытались вскрыть его с помощью гигантской «килечницы», подобной тем, какими легко вскрываются баночки с кильками и шпротами. Однако сейф понимал, что он не баночка, и вскрытию отчаянно сопротивлялся.

— Потише ты тут, — кинул Топаз Викентьеву и хмуро посмотрел на Туза: — Чего тянешь?

— Так не подцепить никак, — сквозь зубы выдохнул красный от натуги Туз. — Патентованный, сука…

— Чего перся тогда?! Не подцепить! Цепляла… Стоял бы на шухере!

Викентьев коротко свистнул. Чухна дернулся к выходу, но его ожег взгляд Топаза. Викентьев, продолжая меланхолично громить аптеку, показал на провизора и изобразил свободной рукой поворот ключа. Топаз подошел к провизору со стаканом воды, плеснул ему в лицо.

«…Вот мы идем под дождем… крупные капли падают на лицо… хорошо…» Провизор открыл глаза. Лучше бы он этого не делал: правым глазом в опасной близости он увидел лезвие ножа.

— Где ключ? Ключ давай! — замахнулся на него Топаз.

От ужаса глаза сами закрылись.

— Хозяин забрал… вот те крест… на праздники…

Топаз наотмашь ударил провизора по лицу. Тот вместе со стулом упал набок. Лежать и наблюдать стало удобнее. Лишь бы больше не били и не забрали заветную коробочку с крышечкой.

«Уйдут — сделаю себе подарок… вторую инъекцию… заслужил… утром придет Певзнер… поблагодарит за службу… не сказал, где ключ… правда, сам не знаю, где… но не выдал…»

Клоун перестал крушить стекла с ретортами, коротко свистнул и показал на саквояж. Открыл его и достал оттуда коробочку из‑под монпансье.

«А–а-а, — догадался провизор, — они ищут морфий… сейчас будут колоться своим, из коробочки…»

Коробочку, однако, открывать не стали, а привязали к сейфу, подожгли и спрятались. Стало совсем интересно, особенно когда дымок побежал по шнуру, все ближе и ближе к коробочке.

«Это новогодний фейерверк, сейчас будет красиво… болит голова… как в детстве, когда отец наряжал елку, а я был маленьким…»

Зазвучала восточная мелодия, и на пороге в ореоле света возник Франк в мантии и колпаке астролога. В руках у него был поднос, накрытый цветастой шалью. Он поставил поднос на маленький столик. Рядом, как по волшебству, вновь возникла гувернантка с мокрой шваброй наизготовку.

Франк сдернул шаль, как‑то особенно ловко щелкнул пальцами — и на его ладони загорелось холодное пламя. Гости восхищенно зашелестели. Дети ахнули. Нина на всякий случай прижалась к Путиловскому. Он, естественно, не возражал.

Когда пламя почти догорело, Франк поднес ладонь к какой‑то ниточке, та вспыхнула — искры от нее весело побежали по другим ниточкам, на несколько мгновений все замерло… а потом вспыхнули разноцветными огнями шутихи, фейерверки, чертовы колеса, бенгальские огни!

Обняв Нину, Путиловский любовался разноцветными отсветами на ее лице, не выдержал и поцеловал в щечку. Нина вздрогнула, но не от поцелуя: это напоследок взорвалась самая большая хлопушка, осыпав всех разноцветными конфетти.

Дымок исчез внутри коробочки. Затем все вспыхнуло багровым огнем, и дальше провизор ничего не помнил. Оторванная ручка сейфа ударила ему прямо в голову.

Взрыв вышиб все витрины и добил последние склянки в шкафах. Сквозь клубы пыли к сейфу подскочил Викентьев, быстро достал из дымящегося сейфа пакеты, засунул в саквояж.

— Тикаем!

Топаз выскочил в дверь, за ним ломанули одуревшие от легкой контузии Чухна и Туз. Викентьев не торопясь раскурил погасшую было сигару. Достал из кармана визитку Топаза и бросил ее на пол.

Проходя мимо провизора, он наклонился. Из‑под головы лежащего сочилась кровь.

— Вы не знали, чем все это для вас обернется, — ласково сказал Викентьев провизору и с сигарой во рту спокойно покинул аптеку через выбитую витрину. Вдали уже были слышны трели полицейских свистков.

Гусь высох, и шампанское нагрелось. Мария Игнациевна без всякого аппетита поужинала в одиночестве, что стало для нее в последние годы привычным. Хотя в комнате было тепло (в ожидании ночи любви она велела дворнику протопить как следует), Максимовскую бил озноб. Она надела фланелевую ночную рубашку, закуталась в пуховой платок и легла в постель.

Тусклая лампадка освещала забытый праздничный стол, никому не нужную широкую постель и усталую немолодую женщину в постели. Пришел кот Яцек, мяукнул и улегся под бочок. Завтра она пойдет и купит билет до Варшавы. Потом переведет все деньги в Варшавское отделение банка, продаст мебель, посуду, картины, старые тесные платья… хотя нет, пригодятся в подарок племянницам, они рослые и большие.

Затем она в последний раз зайдет в любимую польскую кондитерскую, закажет пирожное со взбитыми сливками и кофе с пряностями… Кот замурлыкал — добрый знак.

Возьмет расчет. Певзнер даст ей денег. Она знает, на что нажать. Много не даст, но рублей пятьсот требовать можно. Если спросит — сестра заболела и просила приехать. С сестрой Максимовская последний раз виделась при отъезде в Петербург. Жива ли она? Никто не знал адреса Максимовской. Никому она не нужна… «Ну что ж, поеду умирать».

Тут она от жалости к себе хлюпнула носом и заплакала, кусая подушку. Нестерпимая боль с каждым стоном куда‑то потихоньку утекала, пока не исчезла совсем. Максимовская согрелась, затихла и уснула давно забытым легким детским сном.

Легкой ночи не получилось. Целый вечер шли сообщения об обворованных. Потом, когда на улицах стало пусто и дворники попрятались по своим конурам, стали идти ограбления. И нате вам — взрыв в аптеке. Никогда ранее аптеки в Санкт–Петербурге никто не взрывал.

Медянников вначале усомнился и показал горевестнику кулак, но тот упорствовал: мол, лично видел, все возможные стекла выбиты, взорванный сейф на боку, а провизор в бессознательном состоянии увезен в военно–морской госпиталь. Это обстоятельство все путало: провизор не был моряком. Неужто Топаз с ребятами натворил? Непохоже на него, любит без шума и крови работать. Ну да ладно, все равно пропала ночь. А Евграфий Петрович так мечтал вытянуть ноги и вздремнуть вполуха, слушая доклады о пропаже белья с чердака и супруга в доме терпимости!

Теперь шиш вам, надо идти, осматривать и писать протоколы по всей форме. И Павла Нестеровича придется вызывать. Жаль его, он тоже в последнее время замотался по делу о членовредительстве и зверском убиении наследниками родного дяди, известного скотопромышленника Шаманаева. Наследники сейчас бредут по этапу, а Павел Нестерович… куда бумажка‑то запропастилась? Ага, вот… Английский проспект, дом тайного советника Язвицкого, квартира приват–доцента Франка.

Медянников крикнул молодого, но нерасторопного Батько, дал ему подзатыльник, чтобы проснулся, и два адреса — Франка и владельца аптеки Певзнера. Руки в ноги — и пулей туда–сюда. А сам надел драповое пальто с воротником из сизых смушек, всунул ноги в глубокие калоши и в сопровождении двух городовых не спеша поехал в аптеку. Дело будет долгое и новое — со взрывами Евграфий Петрович дела не имел. А нового он всегда опасался и потому не любил.

Чтобы не привлекать внимания, надо разделиться и лечь на дно согласно указаниям Топаза. Зашли в харчевню, спросили графин водки и закуску. Пока Туз и Чухна жадно пили и ели, Топаз поделил наличные. Получилось негусто: аптекарь в кассе много не держал. Вся надежда была на морфий.

— Сколько времени нужно, чтобы толкнуть? — Топаз доверял Викентьеву денежное дело. Руки в крови, повязан по уши да и показал себя молодцом. Хладнокровен, а это Топаз любил. И не жадный, сидит не пьет и не ест, не то что эти обалдуи.

— Неделя, две…

— Чего не ешь?

— Неохота.

— Тогда выпей. Иль компания неподходящая?

Викентьев, морщась, выпил рюмку плохой водки, кинул в рот кусочек говяжьей печени. Мари готовит прекрасно, сейчас он отужинает не как свинья, а по–барски, за красиво накрытым столом, с шампанским и прочими онерами… на десерт бешеная страсть Мари… Викентьев блаженно потянулся до хруста в костях и взялся за саквояж:

— Пойду.

— Куда? К своей?

Викентьев, кивнув, накинул пальто и вышел не прощаясь. Топаз посмотрел ему вслед, выждал и велел Тузу:

— Проследи.

Туз огорчился, быстро заглотил две рюмки подряд и, получив от Топаза резкий тычок, озираясь выскочил на улицу. А Топаз исчез через кухню, оставив весьма довольного Чухну наедине с ополовиненным графином и едой. Давно Чухне так не везло.

В гостиной погасили свет, детей отправили спать, а посреди стола поставили стеклянную чашу для новогоднего пунша. Поверх чаши на решетке лежала сахарная голова, которую Франк щедро поливал ромом. Пока он священнодействовал, гости делились прогнозами на будущее тысячелетие:

- …Конец света состоится в полдень 19 августа! Это совершенно точный научный факт, господа… Комета!.. В часовне Ксении блаженной по ночам мерцание, двое уже прозрели!.. Враки? Это очень большая комета — девять километров в поперечнике, у меня тесть астроном, из первых рук… Профессор Преображенский просто развел руками — чудо! Все видят!.. Чепуха! Чудес не бывает… Боголепов лютует, сто девяносто студентов в солдаты забрили! Позор на всю Европу… Вот вам и комета! У наследника гемофилия… печально… Габсбурги!

— Господа, господа! Внимание! — Франк чиркнул каминной спичкой. — Сейчас я зажгу ром…

— И не жалко?

— Жалко! Но что поделаешь! И пока он горит, по кругу ваши пожелания следующему веку!

— И они сбудутся? — Нинина наивность вызвала общий смех.

— Всенепременно.

Франк поднес спичку к сахарной голове, и та обросла спиртовым пламенем. Лица озарились мистическим синим светом.

— Свободы! Процветания России! Боголепова в отставку! — Раздался одобряющий смех. — Новую голову царю–батюшке! Зарплату приват–доцентам повысить! — Снова прошли смешки. — Здоровья! Черту оседлости к черту! Браво! Денег! Кильце ковбаски на кажный динь! Богатую невесту!

— Счастья и любви…

Все обернулись на Нину, и она зарделась от смущения. Франк погрозил перстом Путиловскому:

— Пьеро, ты промолчал!

И в это время в гостиную быстро вошла служанка.

— К Павлу Нестеровичу городовой пришли!

В прихожей здоровенный Батько ел глазами начальство:

— Так что, ваше превосходительство, велено доставить вас в аптеку, которая на Гороховой!

— А что там, братец, произошло?

— Не могу знать!

Пока горничная подавала пальто, Путиловский взглядом искал невесту. Встревоженная Нина вышла в прихожую.

— Вызывают в департамент. Я дежурный. Не волнуйся. Если к утру не приеду… ты полюбила следователя. Вот такая жизнь.

— Там ничего страшного?

— Ну что ты? Новый год! Кто‑то кому‑то дал по физиономии…

Путиловский сделал «гадкое» официальное лицо — Нина такое ужасно не любила! — и поцеловал ее чопорным «жениховским поцелуем». Нина засмеялась и перекрестила Павла.

Мария Игнациевна проснулась внезапно. Яцек безмятежно спал в ногах. Она прислушалась — тишина. Не пришел. И тут раздался уверенный стук в дверь. Господи, это он! Решимость не открывать мгновенно куда‑то исчезла.

— Иду, иду! — закричала она, наспех меняя фланелевую сорочку на роскошный кружевной пеньюар. Накинув шаль, подбежала к двери. — Кто там?

— Мари, это я, — раздался знакомый и родной голос Алекса.

Сердце вдруг застучало сильно и часто. Открыв дверь, Максимовская с большим усилием изобразила на лице оскорбленную невинность.

— Пан обещал прийти в десять, — холодно отстранилась она от поцелуя.

— С Новым годом, милая!

Не обращая внимания на ее обиженный вид, Викентьев привлек Мари к себе и поцеловал в губы. Сердце у Максимовской застучало еще сильнее. «Мой, мой!$1 — подумала она. Викентьев тем временем снял пальто.

— Мари, я работал как каторжный… Ты не рада мне?

— Пан опять врет.

— Если бы я знал, чем все это обернется! — На глазах Викентьева показались крупные слезы. — Тогда мне лучше уйти. Скажи — и я сгину!

— Не паясничай, Алекс. Я устала… я тебе не верю.

— Ты мне не веришь? Я люблю тебя.

С этими словами он силой притянул к себе Максимовскую и стал нежно ее целовать. Та мгновенно впала в полуобморочное состояние.

— Матка бозка… что ты со мной творишь… — Она встряхнула головой, избавляясь от наваждения. — Мой руки и в столовую! Гусь наверняка остыл!

Викентьев скинул калоши, снял пиджак и повесил на плечики. Его лицо исказилось радостной гримасой, он коротко засвистел, сжал руки в кулаки и исполнил короткий танец счастья. Затем вошел в столовую, налил рюмку водки, замер на несколько мгновений и выпил не закусывая.

— Алекс, не свисти! Денег в году не будет! — Радостная Максимовская вышла из кухни с гусем в руках. — Представь себе, он еще теплый! Ты где?

Спрятавшийся за дверью Викентьев прихватил Максимовскую за турнюр ниже пояса и стал целовать ее в шею.

— Алекс, я сейчас все уроню… прошу тебя!

Мари, пылая лицом, застыла на месте, закрыв глаза. Пресвятая мать Мария услышала‑таки ее молитвы. Он вернулся, он любит! Жизнь вновь стала прекрасной.

Любопытствующему взору постороннего в аптеке предстала бы картина полного варварского разгрома. Взору же господина Певзнера было не до любопытства. Господин Певзнер в состоянии, близком к разрыву сердца, маятником ходил по единственному свободному от осколков и битой мебели пятачку. Два нижних полицейских чина разбирали завалы после взрыва. Возле сейфа, тихонько насвистывая очень простые мелодии, искал что‑то лишь ему ведомое Медянников.

Путиловский, сидя на уцелевшем стуле, писал протокол осмотра помещения, хотя всю писанину можно было ограничить одним словом: «Погром!»

— Я банкрот! Я банкрот… Банк рот я… — твердил Певзнер одну и ту же фразу, повторяя ее на разные лады, как плохой актер на репетиции.

Путиловский перешел к детальному описанию:

— Что было в сейфе?

— В каком сейфе? — Певзнер искренне удивился, будто бы даже и не подозревал до сих пор о существовании сейфа. — Нет теперь никакого сейфа! Нет аптеки! Нет Певзнера! За что? — задал он небесам очередной риторический вопрос. И вновь небеса промолчали.

— Господин Певзнер, я прошу на мои вопросы не отвечать вопросом. Повторяю: что было в сейфе?

— Ничего не было в сейфе, пара пустяков!

— Что за «пустяки»? Прошу перечислить. — Путиловский выжидающе занес карандаш над протоколом.

— Ну деньги! Деньги, деньги, черт бы их батьку взял!

— Сколько?

— Сколько? Откуда мне помнить?

— Приблизительно.

— Деньги счет любят. Семьсот двадцать рублей. Три «катеньки», остальные «красненькими». И пятьдесят рублей в кассе — девять «синеньких» и пять «желтеньких». Мелочь не взяли. Мелочь им не нужна! Они по–крупному работают. Да здесь одних химикалий было на десять тысяч золотом! Было! О господи, за что ты меня так наказываешь? За что, за что… О Боже мой! Разбой среди бела дня…

— Ночи, — уточнил Путиловский. — Господин Певзнер, пожалуйста помолчите. Вы мешаете следствию.

— Конечно. То молчи, то говори… Я всем мешаю! Молчу–молчу…

— Итак, вы утверждаете, что в сейфе больше ничего не было?

Путиловского даже забавлял этот несколько опереточный персонаж. Но персонаж явно что‑то недоговаривал по части истины.

— Я утверждаю? Нет! Я так помню! Кто в наше время возьмется что‑то утверждать? Вы беретесь утверждать?

— Иногда.

— Вы счастливчик! У вас есть дети?

— Нет, — улыбнулся Путиловский. Певзнер ему уже нравился.

— Тогда вы счастливчик вдвойне! У меня двое, так голова кругом идет! Вот старшенький…

Наметившийся было интересный разговор о наследниках Певзнера прервал подошедший Медянников. На его широкой ладони лежали два маленьких жестяных обрывка.

— Вот, налипло на дверце.

Путиловский внимательно осмотрел находку, понюхал.

— Остатки бомбы. Жестянка из‑под монпансье. Взрывали динамитом. Его запах.

Медянников тоже опасливо понюхал:

— Кисленький.

— Кисленький… Здесь всюду кисленькое… Господи, кому это надо было? Ну взяли тихо деньги, ну ушли… — бубнил себе под нос Певзнер. — Зачем все бить? Мешугене! — От огорчения он перешел на идиш.

Путиловский встал со стула.

— Спасибо, господин Певзнер. Вы свободны.

— Свободен? Да Певзнер просто разорен! Свободен от всего! Боже мой, Боже мой… — поставил старую пластинку аптекарь.

— Приношу мои соболезнования. И завтра, — Путиловский посмотрел на часы, — нет, уже сегодня прошу ко мне к двум пополудни в департамент. Кабинет двадцать первый.

— Очко! — и Певзнер уныло осмотрелся вокруг. — А у меня вот перебор…

— Кстати, господин Певзнер, — полюбопытствовал Путиловский, — надеюсь, аптека была застрахована?

Певзнер чуть не задохнулся от негодования:

— А вы как полагаете? Или вы считаете меня последним дураком?

— Значит, застрахована… — дописал в протокол Путиловский.

— Господин следователь, — засуетился Певзнер. — Неужели вы думаете, что старик Певзнер сошел с ума и решил заработать на погроме собственного дела? В таких случаях умные люди устраивают простой пожар!

— Исидор Вениаминович, я ни о чем не думаю, — успокоил его Путиловский. — Я только хочу знать. А насчет пожара — тут вы правы. Евграфий Петрович, пожалуйста, полюбопытствуйте, — и Путиловский протянул Медянникову квадратик визитки.

— С какой поры медвежатники визитки носют? Да еще с адресом. Агеев Владимир Семенович, — прочитал Медянников.

— Не мой, не мой клиент, — насторожился Певзнер. — Мои все вот в этой вазе!

— Пустой номер, Павел Нестерович. Зря ноги оттопчем. Дураками будем.

— Обронили после взрыва, под ней пыль была. Вы проверьте, — попросил Путиловский. — Дуракам, знаете ли, везет чуть больше. Но бывает и этого достаточно. А заодно мы возьмем и все остальные визитки. Мало ли что… Исидор Вениаминович, я не прощаюсь!

Маленький аптекарь, ставший за ночь еще меньше, грустно кивнул в ответ. Слова у него уже все кончились, что с Певзнером случилось первый раз в жизни.

В полумраке спальни на кровати засыпал утомленный событиями прошедших суток Викентьев. Марии Игнациевне же, наоборот, совсем не спалось. Она всей душой и телом желала продолжения праздника.

— Алекс… Алекс, ну не спи!

— Мари, пойми же, я устал… пощади!

— Ты завел себе другую, молодую…

— Ну, Мари, опять за старое! После тебя мне никто никогда уже не нужен.

Викентьев зевнул и сел на постели. Он знал Мари: поспать не удастся.

— Правда?

— Клянусь моей любовью. Кстати, я хорошо заработал… я сделаю тебе подарок. Надо только реализовать кое‑что.

— Я видела тут недавно один жемчуг, — оживилась Максимовская.

— Пусть будет жемчуг. Кто может купить приличное количество морфия?

— Откуда у тебя морфий? — насторожилась Мари.

— Я же химик. Дали за очистку. Гонорар.

— Сколько?

— Много. Семь фунтов.

— О–о-о, — оценила Максимовская. — Я знаю покупателя. Алекс, я хочу тебя… — и она стала жадно целовать стройное, мускулистое тело химика.

— Тебя не понять: то жемчуг, то меня, — засмеялся Викентьев и, преодолевая сон, стал отвечать на поцелуи Максимовской.

«Все‑таки она расшевелит и мертвого», — подумалось ему.

Было раннее утро. По пути домой Путиловский передумал и велел ехать к госпиталю — посмотреть на провизора. Старший врач, к удаче, оказался балетоманом, они встречались на балетах Мариинского театра, поэтому к провизору Путиловского допустили. Но велели больного не напрягать ввиду тяжелого состояния и обойтись двумя минутами расспросов, для чего на тумбочку у кровати были поставлены песочные часы. Время пошло.

В палате было сумрачно. Провизор находился в сознании, но взгляд его был недвижим и устремлен в потолок. Путиловский наклонился к самому лицу, желтым пятном выступавшему из сплошной белой повязки.

— Скажите, сколько было грабителей?

— Четверо, — еле слышно прошелестел провизор.

— Вы можете описать их внешность? — Путиловский покосился на песок в часах.

— Вошли в масках… трое сняли… один остался… он все свистел… свистун… он взорвал сейф… больше не помню…

Паузы между словами все росли. А песок в верхней части часов, наоборот, уменьшался.

— Кто громил аптеку? Все?

— Свистун… в маске…

— Что было в сейфе? Деньги?

— Не знаю… морфий в порошке… семь фунтов…

При упоминании о морфии лицо провизора неожиданно стало белым как повязка. Последние песчинки в часах провалились в узкость. Время вышло. Глаза провизора закрылись, тело пронзила судорога.

Санитар выскочил в коридор и стал звать доктора. Прибежал балетоман, потом еще один врач. Стали быстро готовить камфорный укол для поддержания сердца.

Путиловский деликатно вышел в коридор, решив ждать развития событий. А пока занес в записную книжицу все, что сказал провизор, и стал размышлять, прохаживаясь по коридору мимо провизорской палаты. И когда вышедший балетоман развел руками: отек мозга и остановка дыхания, увы, медицина бессильна, обширнейшая гематома головы, — в голове у Путиловского уже созрел план расследования.

Добравшись до телефона, он вызвал к аппарату Медянникова. Тот с непривычки к технике орал в трубку так, что было слышно за десять шагов. А на просьбу говорить тише стал почему‑то повторять фразы дважды.

Медянникову было велено опросить дворников относительно проходивших мимо людей в масках, добыть список работавших в аптеке за последний год… или лучше три! Да, три последних года. И не забыть про визитки. Список работников должен быть готов к двум пополудни, к визиту Певзнера.

После чего, распорядившись о судебно–медицинской экспертизе тела бедолаги провизора, Путиловский отбыл на свою квартиру на Садовой улице — принять ванну, поспать часок и переодеться. Только сейчас он понял, что его фрачный наряд несколько странен в госпитале. Да пожалуй, и в департаменте не поймут.

Утреннее пробуждение мадам Максимовской было намного приятнее вечернего отхода ко сну. С души спал многопудовый камень грядущего одиночества. Целительные ночные процедуры волшебным образом успокоили расстроенные женские нервы.

Мурлыча и потягиваясь, она протянула руку к соседнему мужскому телу, но оного на месте не обнаружила. Ложе было холодным. Наверное, Алекс встал пораньше и теперь блаженствует с утренней сигаретой. Надо быстро сварить чашечку его любимого кофе со сливками. Мальчик так любит сладкое!

Накинув пеньюар, Максимовская бросила взгляд в зеркало. Еще ничего, ой как ничего! Вот что значит для женщины ночной доктор. В коридоре послышался шум — это Алекс!

— Милый, — прокуковала Мария Игнациевна, но вместо Алекса в спальню вошел кот Яцек. — Алекс! Алекс, ты где?

Алекс молчал.

— Притаился за дверью, игрун! Сейчас–сейчас, только надушусь.

Она обернулась к туалетному столику — на нем был беспорядок. Фу, как может мужчина рыться в женских тайниках?.. Еще не веря самой себе, она схватила подозрительно легкий ларец с драгоценностями, открыла его — пусто.

— Алекс, что за шутки? — громко спросила Мария Игнациевна у невидимого Алекса, уже чувствуя, что никто не ответит.

В спальне не было его одежды. В прихожей не висело его пальто. Алекс исчез вместе со всем золотом, жемчугом и бриллиантами, накопленными годами унижений и отказа себе во всем.

Она даже не смогла заплакать. Лицо ее некрасиво опухло, она беспомощно осела на пол и завыла совсем по–бабьи:

— Подлец… подлец…

Яцек замурлыкал и стал тереться о ее руку. Яцек разбирался в человеческих отношениях и понимал, что сейчас он у хозяйки остался один. И это ему очень нравилось: Яцек был ревнивый котик.

Лейда Карловна щеткой чистила пыльную одежду Путиловского и рассуждала вслух. Вслух она всегда рассуждала по–русски, но думала исключительно на родном эстонском. Иногда из упрямства она переходила на немецкий, который знала как родной.

После смерти жениха — он был рыбак и утонул в осенний балтийский шторм — белокурая девушка из местечка Хаапсала, что на берегу Муху–Вяйнского пролива, приехала в столицу, устроилась экономкой и последние десять лет служила у Путиловского. Из Петербурга она никуда не выезжала и только мечтала хотя бы разок побывать на родной мызе. Но дела не отпускали ее, хотя Путиловский неоднократно пытался дать ей отпуск. «Вот стану старой, тогда и уеду помирать», — говорила она, на что Путиловский делал ей очередной комплимент: дескать, она еще вон какая молодая, всех переживет и похоронит.

Возраст Лейды Карловны действительно определить было очень трудно. Она была вне возраста: сухощавая, подтянутая, тугие пепельно–русые кудряшки тщательно уложены на голове. Хозяйство она вела идеально, так что Путиловский иногда думал, что лишний элемент в этом хозяйстве, вносящий один лишь беспорядок, — это он сам.

Лейда Карловна давно хотела видеть хозяина женатым, но у нее были очень строгие взгляды на женитьбу, и не всякая претендентка удовлетворяла всем требованиям экономки. Путиловский и не подозревал, что пара возможных невест были легко устранены Лейдой Карловной путем утечки тщательно дозированной информации относительно моральных качеств этих особ. Слуги обладают на самом деле гораздо большим влиянием на жизнь хозяев, чем те думают.

— Кте мосно пылло так фыммасатца? — Прибалтийский акцент Лейды Карловны был не только неистребим, но с годами даже усиливался. — И этот человек хочет жениться! Во фраке ходить по какому‑то пожару… как трубочист. Кто за такого пойдет замуж?

Путиловский вышел из ванной комнаты в шелковом халате цвета давленой брусники с золотыми узорами по обшлагам и именной монограммой на кармане — подарок одной давней возлюбленной. Горячая ванна с морской солью привела его в прекрасное расположение духа. Он услышал вопрос Лейды Карловны, обращенный ко фраку, и решил ответить за него, хотя фраку тоже было о чем поведать:

— Обещала одна.

— Одна! Бедная и несчастная Нина! Что ее ждет!

— А вы разве не станете ей помогать?

— И не надейтесь. Две кошки в одном доме? Фу, — поморщилась от пыли Лейда Карловна. — Поеду умирать в Хаапсалу, на родную мызу.

— И бросите меня?

— С большой радостью. Вам кофе со сливками?

— И чистый сюртук.

— У фас фее сюртукки тистые, — и с этими словами Лейда Карловна гордо уплыла на кухню.

Путиловский же пошел в кабинет — записать на лист бумаги все возникшие у него в голове варианты будущего развития событий по делу Певзнера. Заодно этот случай идеально дополнял его докладную записку директору департамента. Жаль, нельзя дописать. Но ничего, он присовокупит сегодняшний случай и свои соображения по нему в устной форме.

Железнодорожные вокзалы очень удобны для всякого рода встреч и расставаний. Они всегда на месте, в них всегда масса народа. Затеряться в толпе и уйти незамеченным тоже не проблема — есть несколько выходов. Законы конспирации рекомендуют вокзалы как идеальное место встречи для людей, чья задача — не привлекать к себе внимания. К таковым людям определенно можно было отнести инженера Евгения Филипповича Азефа и студента Горного института Николая Лелявского.

Николай отъезжал из Москвы в Петербург после веселых проводов старого века и встречи века нового. В студенческой компании он выказывал весьма резкие взгляды на мироустройство в следующем столетии, где главным орудием изменения мира к лучшему полагал методы радикальные, а именно террор во всем его богатстве: от простого запугивания до физического устранения противников социального прогресса.

При описании возможных методов устранения Николай был особенно кровожаден и никогда не щадил подлых прислужников закона. Он их травил ядами в бутылках водки и пирожках с ливером, а также в любовных письмах; топил в бочках с водой; резал всеми видами холодного оружия — от кухонного ножа до морского кортика; стрелял в них в упор и издалека из охотничьих ружей всевозможного калибра.

Но особенно Николай был страшен (и тогда курсистки вжимались от блаженного страха в глубокие мягкие диваны), когда царские палачи подвергались разрушительному действию взрывчатых веществ. Студент Горного института знал толк во взрывах, глаза его загорались, он вскакивал с места и начинал мерять шагами дядину гостиную. Сам дядя, крупный фабрикант Лелявский, в это время блаженно созерцал курсисток, запивая такое богоугодное дело стаканом хорошего хереса.

— Запомните, — в минуты душевной откровенности говаривал Лелявский племянникам. — Херес исправляет пороки печени! Каждый божий день по стакану — и отойдете в лучший мир Мафусаилами!

По мнению дяди, лучший мир был просто‑таки усеян бассейнами и фонтанами из чистейшего хереса, а у каждого фонтана сидело по святому и угощало вновь прибывших.

Однако вернемся к методам казни, кои собирался практиковать молодой Лелявский. Первым делом, поучал он, необходимо организовать подпольную лабораторию по изготовлению динамита. Альфред Бернгард Нобель, изобретатель динамита, сделал процедуру производства последнего доступной каждому аптекарскому ученику. И тем более студенту Горного института.

Вооружившись динамитом как основой борьбы за справедливость, далее следовало готовить формочки для бомбометания. Или изготавливать фугасы большой мощности для уничтожения квартиры обреченного деспота.

Тут не помогала и охрана. Снарядив форму с динамитом металлическими шариками от тех же шведских шарикоподшипников, легко было сразить целую роту охранников, а с ними и охраняемое лицо.

Николай пел гимн динамиту как фундаменту грядущего, как философскому камню, способному превратить свинцовые мерзости будней в золото будущего. Дело было за малым — начать.

И тут Николай всем своим видом показывал, что, в отличие от присутствующих, он уже начал действовать. У него уже что‑то есть. И это что‑то скоро будет продемонстрировано во всем великолепии. Они еще услышат имя Николая Лелявского! В этом месте даже дядя тихо кричал «Браво!», не соображая своей исправленной печенью, что неблагодарные потомки распылят его на молекулы одним из первых: на фабрике у дяди порядки были лютые…

Зубатов дело сыска организовал очень хорошо и о речах молодого Лелявского услышал одним из первых, а точнее — вторым после своего осведомителя. Именно поэтому провожать Лелявского пришел Азеф.

Уже была одна тайная встреча, во время которой стороны почувствовали такое родство душ, что Николай готов был хоть завтра взорвать кого‑либо! Да того же Боголепова, министра просвещения! Отдать лучших сынов России рядовыми в армию — до такой низости не додумался никто из известных миру мерзавцев, включая царя Ирода, Иуду Искариота, Нерона и Чингис–хана. Жить Боголепову оставалось недолго. Дело было за малым — за динамитом.

И тут Азеф понял, что сам Лелявский телефона не выдумает. Что ему нужен профессионал, который уже что‑то делал и пробовал. Такие профессионалы ему были известны. И известен способ связи с неким Викентьевым. Этот способ и был передан при прощании на Николаевском вокзале.

Купе первого класса оказалось приятно полупустым. Напротив Николая сверкала большими глазками знакомая курсистка, тоже возвращавшаяся в столицу. По ней было видно, что она не прочь вновь прослушать полный курс лекций по уничтожению плохих людей при помощи хорошего динамита. Бутылка дядиного хереса заманчиво отягощала баул. Путешествие из Москвы в Петербург обещало быть интересным.

Допрос Певзнера шел как по маслу до тех пор, пока не всплыли семь фунтов морфия. Певзнер, запасшийся словами на три допроса, попытался было все свалить на забывчивость провизора. И это была бы правильная тактика, если бы он знал о смерти бедолаги. Но поскольку Путиловский о судьбе провизора смолчал, то Певзнеру пришлось выкручиваться:

— Да–да, теперь припоминаю. Семь фунтов морфия в порошке, очень высокой очистки. Но ведь это лекарство, рекомендуемое при расстройствах нервной системы. Профессора Кильчевский, Карлов, Баумгартен… спросите кого угодно!

— Семь фунтов — это дорого?

— Семь фунтов — это прилично. Когда они есть. А когда их нет — таки их нет! И это дешево!

— Сколько это золотом?

— Не знаю, не знаю… Тысячи три. Может, четыре.

— Сейф мог быть взорван из‑за морфия?

— Конечно, конечно!

Певзнер успокаивал себя: за что его могут привлечь? За беспошлинный ввоз лекарства? Так это надо еще доказать. Певзнер чист как младенец!

— Вот у меня список ваших сотрудников за последние три года. — Путиловский положил перед аптекарем бумагу, и тот полез за очками. — Кто из этих людей мог затаить на вас злобу?

— Злобу на меня? Где я и где та злоба? — возмутился Певзнер. — Вы что? Да они меня отцом родным называют! Разве Певзнер злой человек?

Путиловского разобрал смех.

— Исидор Вениаминович, вы не злой, вы невозможный! Речь не о вас. Вы увольняли кого‑либо за порочащие поступки?

— Было дело. А вы думаете… — Тут Певзнер прозрел: — А–а-а! Кто‑то мне мстит! Боже мой, есть же мерзавцы!

— Кого вы увольняли со скандалом?

— А что вы называете скандалом?

— Исидор Вениаминович! Помилуйте…

— Извините… Вот этих двух, — и Певзнер отчеркнул две фамилии.

— Гершуни Григорий, Викентьев Алексей. Пожалуйста, поподробнее об этих случаях.

— Вы хотите очень подробно или просто подробно?

Путиловский подумал и ответил:

— Пожалуй, просто подробно.

— Тогда слушайте. Гриша Гершуни был очень хороший еврейский мальчик, бойкий, любознательный, добрый, ласковый, честный — копейки не украдет! Если что ему поручишь — разобьется в лепешку, но выполнит все до мелочей. Дал бы мне Бог такого сына, я был бы на седьмом небе от счастья! Чистое золото! Я даже думал: если все будет хорошо, то у моей Ребекки уже есть один жених! Тем более, что она ему нравилась — я же знаю молодых людей, я сам был молодой! И он тоже нравился моей Двойре.

— Вы сказали — Ребекке.

— При чем тут Ребекка? Кто ее будет спрашивать в таком важном деле, как замужество? Я говорю вам — Двойра, так это моя жена. Итак, Гриша понравился Двойре. Я тоже когда‑то понравился Двойре. А ей что нравится — так подавай. Но это было давно. Вот вы бы тоже понравились Двойре.

— Спасибо.

— Пожалуйста. У Двойры есть вкус. Так вот, в Грише все было хорошо, кроме одного: он не слушал старших. То, что он не ходил в синагогу и не читал Тору, так это не беда. Не все умеют читать. Но слушать старших должны уметь все. Вот вы умеете слушать, а Гриша не умел.

— Не умел или не хотел?

— У вас еврейская голова! В роду, не дай Бог, не было ли евреев?

— Вроде бы нет.

Путиловский не стал вносить это в протокол.

— Бывает. Так вот, Гриша не умел и, значит, не хотел. Люди никогда не хотят делать то, чего они не умеют делать!

А вот это Путиловский занес в протокол — так, для памяти. Тем временем Певзнер продолжал:

— И вот Гриша стал учить всех, включая Иосифа…

— Иосиф — ваш сын?

— Да! Но только вы его никуда не пишите! Мальчик тут ни при чем! Гриша стал всех учить, что богатые у бедных отобрали все деньги! Вы только послушайте: богатые, у которых денег куры не клюют! забрали все деньги у бедных, у которых денег никогда не было! Ну, как вам это понравится?

Действительно, Путиловскому это не нравилось. Маркса он читал, но взглядов его не разделял совершенно.

— И когда я его спросил, что мне делать со своими деньгами — оставлять детям или все раздать голодранцам, этот шлемазл говорит: «Надо отдавать! А не то мы все возьмем силой!». «Попробуй», сказал я ему и показал на дверь. Ребекка так плакала, так плакала. Но Двойра сказала: «Молодец!»

Путиловский написал на листке: «Гершуни» и поставил восклицательный знак. Это уже дело Охранного отделения.

— А Викентьев?

— Ха! Тут дело было швах с самого начала! Он начал воровать у меня по мелочам с первого дня. Воровал спирт, марганцовку, желатин, селитру, касторку… воровал все, что видел. Я его заподозрил, но госпожа Максимовская к нему неровно дышала и уговорила меня подождать! Мальчик химик, ему интересно. Что, спросил я ее, воровать ему у меня интересно? Нет, говорит она, он опыты делает. Что да, то да — химик он от Бога. Все мог с первого раза. Но и вор он был от Бога. Господи, прости меня, грешного! Когда он украл весь мой нитроглицерин…

— Что‑что? — не успел записать Путиловский.

— Нитроглицерин. Это сердечное. Мои нервы не выдержали, я посоветовался с Двойрой, и та сказала «Ша!». А если моя Двойра скажет «Ша!», так я вам не позавидую. И я его уволил без выходного. Что было, что было! Такой базар! Хорошо, околоточный зашел погреться. «Вы, — кричит, — не подозреваете, чем все это для вас обернется! У меня связи!» У меня тоже связи — я так ему сказал, показал на околоточного, а потом на дверь.

— И все?

— Что все?

— Больше вы его не видели?

— Почему не видел? Еще как видел! На Невском. В экипаже! Под ручку с Максимовской. Но она тут при чем? Женщина слабая, а он красавчик. Отбил ее у провизора, тот очень переживал.

Путиловский записал все сказанное, откинулся в кресле, сделал паузу и с трудом выговорил:

— Провизор сегодня утром скончался в военно–морском госпитале.

Певзнер перекрестился, помолчал минуту, переживая сказанное, потом погладил себя по крепкой лысине:

— Ловко вы меня с морфием обошли…

— Распишитесь, пожалуйста. — Путиловский придвинул Певзнеру листы протокола. — У него остались родные похоронить?

— Никого. Я сам все сделаю. Вы что, Певзнера за человека не считаете? Хозяин должен хоронить работника. Он мое добро защищал. Господи, что делается на белом свете! Я вот что вам скажу: как век встретишь, так и проживешь. Чую, ой чую, плохо я его проживу…

Путиловский встал и проводил Певзнера до двери, что Певзнер оценил по достоинству:

— Вы умный человек! Я вижу…

— Спасибо за комплимент. До свидания. Мой поклон Двойре… э–э-э?

— Исааковне.

— Двойре Исааковне и Ребекке Исидоровне.

— Обязательно передам. Да, господин Путиловский… если морфий всплывет… всякое бывает… у меня влиятельнейший клиент! — и Певзнер многозначительно ткнул пальцем в небо. — Не могу даже имени произнести! У него такие слабые нервы! Как нитки. И ему прописали уколы… морфия… Вы меня понимаете? Я услуг не забываю, — и с этими словами Певзнер церемонно раскланялся.

Евграфий Петрович проверил все визитки из аптечной чаши. Меньшая часть из них принадлежала высокопоставленным клиентам Певзнера, которые, согласно стародавним агентурным данным, пользовались аптекой как источником успокоения нервов с помощью сильнодействующих средств. К каковым принадлежал и морфий.

Вторую половину клиентов, а вернее, клиенток можно было описать одним словом — кокотки. Но Евграфий Петрович такого слова не знал, поэтому обозначил их просто: «ж. б.», желтобилетницы. Хотя дамы эти к социальному слою желтобилетниц если и принадлежали, то только в начале своей успешной карьеры. Они покупали у Певзнера парижские косметические средства, а также лекарства от болезней, обусловленных промискуитетом, то есть беспорядочной половой жизнью. Этих слов Медянников тоже не знал, потому только сплюнул от греха подальше.

Но вот визитка, найденная на полу, не принадлежала никому. То есть на ней было написано: «Агеев Владимир Семенович, коммивояжер$1 — и дан адрес меблированных комнат. Однако Агеева никто из самых опытных филеров не знал и в адресных книгах таковой не значился. Поэтому, прихватив Батько и двух городовых, Медянников лично отправился посмотреть на этого Агеева, чуя нутром, что личность эта сама по себе интересная.

Предчувствие его не обмануло. Дрожащая от испуга владелица комнат, одетая в несвежий китайский халат с драконами, повела Медянникова на третий этаж. Войдя в коридор, Медянников одного городового оставил у лестницы, второго у двери, велев всех выбегающих оттуда хватать и не пущать.

Сам он, поставив Батько с револьвером наготове за собой, пошептал на ухо владелице, и та поднесла руку к двери. Поскольку рука дрожала крупной дрожью, то стук в дверь вышел замечательно правдоподобным — дробным и нетерпеливым.

— Владимир Семенович… — проблеяла владелица. — Владимир Семенович!

Дверь отворилась, и на пороге возник заспанный Топаз в домашнем халате. В коридоре было темновато, поэтому гостей он сразу не распознал.

— О! — не скрывая радости, вскричал Медянников. — Топаз! А мы к тебе в гости. Не ждал, голубчик?

Агеев попытался захлопнуть дверь, но тщетно. Медянников уже вставил в щель свою богатырскую ногу. Топаз исчез внутри комнаты, за ним кинулись Медянников и Батько.

Послышался шум падающей мебели, истошный женский визг, звуки оплеух и зуботычин. Хозяйка застыла столбом и только быстро–быстро крестилась, думая об убытках, которых с каждой секундой становилось все больше и больше.

Из других комнат высунулись несколько колоритных физиономий каторжного пошиба, но, увидев городовых, быстро спрятались. Медянников и Батько вывели Топаза, руки которого были связаны кожаными вязками. Из носа Топаза обильно шла кровь.

Медянников на ходу преподавал ему уроки гостеприимства:

— Плохо ты, браток, старых друзей встречаешь!

— Отпусти, Евграфий Петрович… Чистый я, — сипел Топаз.

— Яко невинный агнец. Давай–давай! Ишь, барин…

— За что, Евграфий Петрович? Христом Богом, невиноватый я, — не сдавался Топаз. Он все еще надеялся, что случайно попал в облаву.

Но эти слабые надежды были сразу разбиты Медянниковым:

— Визитки по аптекам раздает. Давно ль ты стал Агеевым, Топаз?

— Заложил кто? — дернулся Топаз.

— А то! Дурак, а не повезло.

— Убью гада!

Топаз обмяк в руках городовых. Медянников с интересом наклонился к нему и заботливо вытер тряпочкой кровь с лица:

— Которого?

Но Топаз промолчал. Медянников спрятал за пазуху револьвер.

— Батько! Головой отвечаешь! В участок его! — и двинул Топаза по спине. — Пошел ровно, скотина! Мужик в аптеке помер! Теперь кровь на тебе, душегубец.

— Врешь! Врешь, Петрович! Я не убивал! Не убивал я! — распаляясь, кричал на весь дом Топаз, отчего хозяйка совсем потеряла голову и стала крестить все комнаты, заново освящая свое доходное, но испоганенное чьей‑то смертью место.

Сергей Эрастович Зволянский, директор Департамента полиции, откинувшись в кресло, в упор смотрел на следователя Путиловского. Тот, однако, под строгим взглядом начальства ничуть не тушевался, а, сидя с прямой спиной на стуле, так же спокойно смотрел в глаза Сергею Эрастовичу. Это вызывало у начальства вполне понятное раздражение. Начальство можно и должно «есть глазами», но тогда подчиненное лицо обязано выражать плохо скрываемую радость и немедленную готовность к действию при виде лица начальствующего. Ни того, ни другого при внимательном рассмотрении на подчиненном лице Путиловского обнаружено не было.

Списав такое поведение на пагубное влияние новогодних праздников (а у Сергея Эрастовича со вчерашнего головка слегка потрескивала), Зволянский отвел строгий взгляд и попытался охватить ситуацию с разбоем в аптеке г–на Певзнера в целом… но не охватил.

— Итак… — поморщился Зволянский. — Подозреваемый Викентьев Алексей. Кто таков?

— Недоучившийся студент–химик Политехнического института. С квартиры, не заплатив, исчез с вещами позавчера рано утром.

— Ищите, — дал ценное указание директор. — Вы поймите ситуацию! Сам великий князь Сергей Александрович только что телефонировал по этому делу! Он после завтрака гулял мимо аптеки и содрогнулся от того, что происходит в центре столицы. Велел докладывать каждый день о результатах расследования. А ежели что — так государю наябедничает! Черт его угораздил гулять! У меня, говорит, в белокаменной такого и в страшном сне не увидишь!

— А Ходынка? — не удержался и съязвил Путиловский.

Зволянский благодарно улыбнулся ему в ответ.

— Мда–с, соломинка в глазу… Теперь о вашем докладе, — он положил пухлую ладонь на зеленую папку. — Я тут ознакомился, правда выборочно. Докладу будет дан ход. Министр очень встревожен участившимися взрывами в столице. Что вы скажете об этом?

— Судя по характеру и местам взрывов, кто‑то поставил производство динамита на почти промышленную основу. Утечки с военных складов невозможны. Мы проверяли. Это хорошо подготовленные любители. И они уже торгуют своими бомбами.

— Кто покупатели? — нахмурился директор.

«Все‑таки дерзок…$1 — подумал он.

— Бандиты. Взломщики. Возможно расширение применения. Для целей политических.

— Прошу не оставлять без внимания ни одного случая применения динамита. О каждом докладывать мне лично. Где они его делают? Как? Откуда материалы?

Голова трещала все сильнее, и все более раздражался начальник.

— Пока не осведомлен. — Путиловский был искренен, хотя мог слукавить неоднократно.

— Плохо, — радостно поймал подчиненного в ловушку Зволянский.

— Так точно. — Путиловский встал со стула. — Разрешите идти?

— Ступайте.

И только теперь Зволянский увидел на лице Путиловского радость. «А все‑таки он неплохой следователь…$1 — подумал Сергей Эрастович и ошибся: радость на лице Путиловского была вызвана расставанием с начальством, а не осознанием того, как должно «есть глазами» оное.

Вернувшись в кабинет и выпив стакан крепчайшего чая с лимоном, Путиловский окончательно пришел в рабочее расположение духа и попросил Медянникова в самые короткие сроки доставить на допрос подследственного, мещанина Ярославской губернии Тетерева Илью Степановича, известного в криминальном мире под кличкой «Топаз». Такую кличку Тетерев получил за прозрачные, желтоватого цвета глаза.

Медянников кликнул Батько, отдал приказание и показал на всякий случай кулак. При виде кулака Батько радостно ощерился: Медянникова он обожал прямо‑таки сыновней любовью. А Медянников вернулся в кабинет доложить о проделанной работе по опросу дворников и показать любопытное письмо, пришедшее сегодня на деревню дедушке.

В письме неизвестный аноним, скрывавшийся под именем Иван Ивановича, предлагал свои услуги по взаимовыгодному сотрудничеству. Таких писем за месяц иногда приходили десятки. Почему‑то многие россияне считали, что сотрудничество с полицией вещь легкая, в быту необременительная и должна давать мгновенный хороший приработок. Сиди себе и пиши донесения о разговорах промеж своих приятелей, которые никому не интересны, в том числе и полиции.

— Павел Нестерович, вот, — Медянников протянул листок. — Предложение о сотрудничестве.

Путиловский прочитал письмо за пару секунд. Читал он очень быстро, удивляя еще школьных товарищей. Так… Письмо написано человеком оригинальным, циничным. Хороший почерк. Скорее всего, студент, нуждающийся в быстрых деньгах. Среди студентов криминала мало, чаще политика. А политикой Путиловский предпочитал не заниматься, да и не входило это в круг его обязанностей.

Одно лишь слово в письме заинтересовало его: предлагалась информация о незаконных химических производствах. Правда, не уточнялось, о каких именно.

— Интересно… — Путиловский вернул письмо Медянникову. — Сходите поговорите. Правда, газета в руке, одолжить огоньку… Бедновата фантазия.

— Мне как‑то не с руки. Мое дело извозчики, лошади, дворники. А тут за версту пахнет стюдентом. Не люблю я их, — сознался Медянников. — Да и не курю я.

— Хорошо, я займусь. Хотя времени нет. И больше вряд ли станет. Вот решился, женюсь, — и Путиловский смущенно улыбнулся.

Медянников был первым сослуживцем, которому Путиловский открыл свою маленькую тайну. Хотя для хорошего филера это была тайна Полишинеля: агенты Медянникова встречали влюбленных в магазинах, посещаемых только на последней стадии ухаживания, непосредственно перед женитьбой. И в дежурной комнате все всё уже давно знали.

Медянников, конечно же, вида не подал, а радостно и удивленно воздел к небу мохнатые брови и поздравил Путиловского. Сам он вдовел уже не первый год. Покойница, мир праху ее, была достойной женщиной. Второй такой в России не было и не предвиделось, поэтому Евграфий Петрович через год траура даже не стал утруждать себя поисками, а полностью отдался любимому увлечению — он был большой любитель канареек. Канарейки тоже любили его, и этой простой певучей любви было для него теперь более чем предостаточно.

Как только сели в карету, Топаз, полузакрыв глаза и постанывая от несуществующей боли, стал следить за Батько. Городовой на козлах его не беспокоил — про городовых Топаз понимал все. А вот этот увалень с неподвижным лицом, похоже, годился на разделку. Ну что ж, сыграем с ним в «хорька вонючего». Одет чисто, ладно, хорошо выбрит, усы нафабрены — такие брезгливы и не выносят проявления расхлябанности у других. Топаз сам был таким. Но теперь ему надо было стать немного другим.

Для начала под шумок колес на неровной мостовой он застонал и сознательно испортил воздух в карете. Несколько секунд спустя Батько недовольно пошевелил ноздрями и отогнул кожаную занавеску на окне кареты. «Так, — обрадовался Топаз. — С тобой все ясно, мил человек…» И через пару минут поддал жару. Непроницаемое лицо Батько исказилось гримасой презрения к Топазу, и он в нарушение порядка откинул занавеску еще раз.

Стало ясно, что на Литейный еще не въезжали. До Медянникова далеко. Топаз придал лицу мученическую гримасу и схватился за живот.

— Слушай, — засипел он слабым голосом. — Ей–богу, не доеду, осрамлюсь. Христа ради, выведи до ветру, я у заборчика пристроюсь.

— Не велено, — отрезал Батько суровым баском.

— Оно конечно, не велено…

Топаз смирился со своей участью. На лбу его проступили крупные капли пота, лицо побледнело — в нем явно пропадал редкой силы артист.

Батько в третий раз откинул занавеску. Топаз переломился пополам и мычал от колик в животе уже почти с пола кареты. Невозможно было смотреть на его страдания, и невозможно было представить, как сдавать на руки Медянникову обделанного арестанта. Тот презрительно сплюнет и скажет: «Ну вот, опять мне с дерьмом возиться!»

— Стой, — через окошечко приказал кучеру Батько, высмотрев местечко у ближайшего трактира.

Карета встала. Городовой спрыгнул с козел, Батько вышел из кареты и помог выйти Топазу, чьи руки были связаны за спиной кожаными вязками. «Пол дел а сделано!» Топаз весь горел от нетерпения, но руки! Руки были связаны.

— Вперед!

Батько повел Топаза на задний двор. Там стоял деревянный нужник, вокруг него три стены, вместо четвертой встал наготове городовой с наганом. Батько подтолкнул Топаза в спину:

— Давай, только быстрее!

Топаз недоумевающе взглянул снизу вверх:

— А руки? Руки развяжи, век не забуду! — и пустил ветры, уже не сдерживаясь.

Батько, брезгливо отстраняясь, развязал вязки, и Топаз, всем видом выказывая благодарность, мышкой скользнул в нужник. А Батько закурил папиросу и отошел подальше от этого запаха к выходу. Городовой тем временем тоже не стоял без дела, отгоняя пьяных мастеровых, пытавшихся составить компанию Топазу.

Топаз метнулся к окошечку — рискнуть, что ли, напролом? Городовой снимет. Да и бугай достанет, дворик маленький… Черт, думай, Топаз, думай! Взгляд остановился на замаранном нечистотами очке. А что, если…

Набережная Невы у Горного института была полна щегольски одетых студентов, поэтому на Викентьева и Лелявского, назначившего встречу в студенческой толпе, никто не обращал внимания. На первую встречу Викентьев принес пакетик морфия и с ходу предложил его для реализации. Лелявскому было все равно, из чего извлекать выгоду для будущей революции. Лекарство так лекарство — это даже и лучше. Потомки оценят их благородные порывы. Звучит‑то как — лекарство для революции!

— Семь фунтов? Пустяки! — витийствовал «горняк», пряча пакет за отворот шинели. — У нас есть надежные каналы среди сочувствующей аптекарской молодежи. Несите. Но все равно это не выход. Нужны крупные экспроприации.

Ничего у Лелявского пока не было, и его фантазия далеко опережала реальность. Но это ничуть не беспокоило будущего преобразователя России. Главное — все сдвинуть с мертвой точки. А что касаемо экспроприаций, Николай нашел себе единомышленника: у Викентьева давно перед глазами стояли мешки с деньгами. Потом надо будет грамотно отсечь всех, и деньги станут его. Революция тоже получит свое, но чуть позже.

— Дельно, что вы химик с такой практикой. Гремучая ртуть, динамит?

— Все налажено и опробовано, — тут Викентьев не врал ни на йоту.

Студент отсчитал пачку денег:

— Отлично. Вот вам аванс за морфий. Закупайте необходимые химикаты. Маленькими партиями. Через месяц нам будут нужны первые шесть бомб. Корпуса — моя забота. Начинка — ваша. — Он картинно обвел рукой панораму Петербурга: — Все прогнило. Карфаген должен быть разрушен. Давайте придумаем вам кличку для конспиративных сношений. Меня зовите Дядей. Как вас называли в детстве?

— Меня? Красавчиком.

Лелявский критическим взором оглядел Викентьева с ног до головы.

— А что, недурно. Кличка хорошая, нейтральная. Мало ли красавчиков вокруг. Расходимся. До встречи, Красавчик!

И «Дядя» картинным жестом подозвал к себе лихача. Надо было блюсти марку Горного института. Лихачи это знали и к окончанию лекций стадами паслись у главного здания.

Отойдя подальше, Викентьев не утерпел, достал пачку и пересчитал купюры. Лицо его вновь, как и в квартире Максимовской, исказилось радостной гримасой, и вновь он исполнил тот же короткий танец радости удачливого человека. А ведь через час он должен был снова получить деньги. На сей раз от полиции.

Тем временем Ниночка Неклюдова с маман заказывали свадебное платье в мастерской госпожи Шафф. Все благородные девицы и богатые выпускницы отделения для девиц простого звания должны были заказывать свадебный наряд только там. И не потому, что это была самая дорогая мастерская. Можно было найти и подороже. Просто так было заведено со стародавних времен. Это считалось комильфо.

И госпожа Шафф была великолепно осведомлена о том, какое платье сшила себе Милочка Непринцева, что позволила себе сшить княжна Церетелли (два «л»!) и как несчастная Бебочка Ширинская–Шахматова лишилась блестящей партии по причине неправильно выбранного цвета подкладки, совпавшего с цветами ливреи у слуг жениха.

Также было несомненно ясно: после этого визита все узнают, во–первых, что гордячка Неклюдова «спеклась», а во–вторых, какой именно наряд она наденет под венец.

И это было настолько важно, что любые стенания маман по поводу цены пресекались Ниной в зародыше. Благодаря Смольному институту мадам Шафф процветала и славословила Бога за первую клиентку, которая привела к ней все последующие выпуски. И все будущие: пока стоит Смольный, мадам будет что шить.

Поэтому она лично встречала и провожала смолянок, чьи списки и выпускные альбомы лежали у нее на рабочем столике.

А причитания мадам и двух мастериц, порхавших вокруг клиентки, звучали в ушах Нины райской музыкой. Такое бывает один раз в жизни.

- …Фонарики на рукавах пойдут из файдешина, он очень хорошо ляжет в складку. Боже, какие руки, какие руки! Стефания, вы видите, какие у мадемуазель руки? Их надо будет показать всем! Подкладку на лифе нынче делают из креп–сатина, он не просвечивает, держит бюст и чистится — мало ли что? — одним только бензином. На подол можно выбрать эпонж, туаль или тафту. Что вы желаете? Стефания, покажи все три образчика.

— Можно эпонж… маман, прекратите! А что вы рекомендуете?

— У мадемуазель прекрасный вкус, только что баронесса Норинг выдавала свою третью дочь, так все было только из эпонжа! Так, эпонж! Стефания, запишите, а то снова поставите туаль! Сверху пустим флер. Теперь все делают флер.

— А не слишком ли будет прозрачно? — подала свой голос маман.

— Ну что вы, что вы! Разве я стала бы рекомендовать что‑либо неприличное? Скрывать такие плечи! Мы дадим двойной флер — и красиво, и все видно! Сюда сделаем вставки из муара цвета палома, такой изысканно–голубоватый… и вперебивку с муаром пойдет сюра, очень нежная ткань. А здесь, здесь и сюда вот — кружева, кружева, кружева! Есть валансьены, есть фриволите. Но я рекомендую, — госпожа Шафф таинственно понизила голос, — бельгийские, контрабанда…

Ниночка вначале испугалась контрабанды: вдруг Павел узнает и начнет дознание? Но Бельгия победила страхи, о чем Стефания внесла соответствующую запись в бланк заказа. Оговорили сроки: все должно было быть сшито к Пасхе, с тремя примерками. Первая — через неделю. Боже, неужели уже через неделю оно будет почти готово? Какое счастье выходить замуж! И как обидно, что это всего лишь раз…

Путиловский посмотрел на часы. Господин Иван Иванович задерживались, что само по себе уже признак плохой. «Еще две минуты — и ухожу», — решил для себя Путиловский. И тут появился молодой, стройный господин с газетой в левой руке. Рост два аршина и две четверти. Взгляд уверенный. Спина прямая. Дефектов и особых примет на лице не имеется. Прикус нормальный. Уши средние, мочки приросшие, «волчьи», у самого Путиловского такие же. Глаза серые, чуть выпуклые, очков не носит. Нос крупный, с тонкой переносицей. Тип лица славянский. Размер ноги, пожалуй, девятый. Снял перчатку. Кисть сухощавая, ногти удлиненные, на коже правой кисти видны следы небольших ожогов, скорее химического происхождения.

Путиловский подошел сзади, достал портсигар, вынул сигарету. Из‑за спины обратился к господину:

— Разрешите огоньку?

— С удовольствием, — ответил Викентьев, слегка запоздавший по причине проезда государя по Невскому проспекту.

— Как вас именовать?

Путиловский не смотрел в лицо Викентьева, зная, что тот в первые минуты разговора не должен ощущать физиономического досмотра своей персоны.

— Иван Иванович.

— Павел Нестерович, — отрекомендовался Путиловский. — Очень приятно. Пройдемте?

— Куда?

О, насторожился, напрягся, ноги чуть согнул, боится…

— Прогуляемся. Не стоять же нам тут столбами! — И Путиловский пошел впереди по Малой Конюшенной, направляясь к шведской церкви. — Иван Иванович, что побудило вас предложить нам свои услуги?

— Забота о пользе отечества, — быстро ответил Викентьев. В голосе его скользнула неслышная насмешка.

— Похвально, — протянул Путиловский. — Но есть много способов заботиться о пользе. Почему мы?

— Я могу быть полезен, как мне представляется… — Викентьев перестал волноваться, стал говорить четко и быстро. — В информировании вас о всякого рода революционных кружках. О террористах. О производстве бомб. И о готовящихся взрывах.

— Откуда у вас такие обширные знакомства? — удивился Путиловский.

Викентьев решил играть по–крупному:

— Я вхож в революционные круги. Большего пока сказать не могу.

— Я и не прошу.

Путиловский был искренен, революционные круги его совершенно не интересовали. Такой поворот событий несколько выбил Викентьева из колеи. Он ожидал, что за его предложение ухватятся двумя руками, а этот господин с невозмутимым лицом, кажется, не нуждается в его услугах? Попробуем с другой стороны.

— Забота о пользе отечества, однако, требует расходов.

«Ишь, сукин сын!$1 — подумал про себя Путиловский, но вслух сказал неопределенное:

— Еще бы…

— Я бы просил назначить мне ежемесячное содержание, — сказал Викентьев, краснея от смущения.

Эту штуку с краской стыда он освоил еще во втором классе на уроках закона Божьего. И Путиловский оценил мастерство будущего подопечного:

— Оно будет назначено после получения первой полезной информации.

— Дело в том, что я в настоящее время стеснен в средствах… мне нужна некая сумма. — Лицо Викентьева стало совсем красным.

— Отлично! — воскликнул вербовщик. — А нам нужна информация. Наши задачи совпадают. Чем быстрее вы нам ее представите, тем больше у меня будет оснований обратиться к начальству о назначении вам жалованья. Какой способ сношения вы предлагаете?

— Почтамт. До востребования. Предъявителю ассигнации в сто рублей.

— За номером?

— У меня, к сожалению, пока нет такой ассигнации.

Смущение Викентьева достигло такой крайней степени уничижения, что Путиловский решил рискнуть двадцаткой.

— Хорошо. — Он достал из служебного бумажника две «красненьких». — Держите. Предъявителю ассигнации в десять рублей за номером 256397. Вторые десять — аванс.

— Спасибо… — Чуть разочарованный, Викентьев все же взял деньги. — Запишите номер.

— Я все помню. Иван Иванович, я жду сообщений.

— И вы их дождетесь! — Лицо свежеиспеченного осведомителя приобрело нормальный цвет. Двадцать рублей за одно только «да»! — Адью!

И Викентьев исчез в толпе выходящих из церкви прихожан. Путиловский же продолжал прогулку в направлении департамента, обдумывая на ходу свои мысли. Похоже, жуликоват малый…

Медянников сидел за столом и писал объяснительную записку, периодически вытирая бордовым фуляровым платком обильный пот со лба. В кабинете было не жарко, просто для Евграфия Петровича любая писанина являлась невыносимым духовным терзанием, которое неумолимо приводило к терзанию телесному.

Слов так мало, а букв так много, и совершенно непонятно, какую ставить правильно. А тут еще запятые, тире и двоеточия! Поэтому донесения и записки Медянникова читались писарями как юмористические рассказы Антоши Чехонте, с хохотом и слезами — естественно, в отсутствие автора. Отдельные перлы переписывались и распространялись по юмористическим журналам. Однажды Медянников услышал за спиной смешок в свой адрес — это стоило весельчаку сломанной челюсти. Дело, к счастью для челюсти, удалось замять. С тех пор Путиловский молча правил все творения Медянникова, за что благодарность последнего простиралась далеко за границы возможного.

В данный момент спаситель отсутствовал, и Медянников потел над простым словом «змея». Казалось бы, что в этом слове сложного? Змея и змея. Но бес попутал жертву орфографии и пунктуации на третьей букве от начала змеи. Можно ведь писать «змея», но можно и «змия»! Ибо сказано в Писании: «змий–искуситель!».

Некий мещанин, имя которого никакого значения для истории не имело, — скажем просто, мещанин К. — поссорился с сожительницей и решил отомстить ей нетривиальным способом. Начитавшись восточных романов, он пошел на птичий рынок, купил за гривенник у мальца юную гадюку двух месяцев от роду и принес орудие мщения домой. Гадюка (кстати, оказавшаяся ужом) от перемены мест обитания пришла в тихий ужас и попыталась скрыться с места замышляемого преступления. Естественно, маршрутом путешествия в родные парголовские пенаты гадюка–ужака выбрала коридор, далее кухню, а там как змеиный бог на душу положит.

При пересечении коридора гадюка была слегка травмирована ногой кухарки, за что и укусила кухарку в щиколотку. Вначале были слова, потом визг, затем обморок с убиением невинной твари общими вооруженными кухонной утварью силами.

Был призван городовой, дело дошло до мирового, а там и до полиции. Даже назначен консилиум в лице двух герпетологов, которые, осмотрев расчлененные останки гадюки, обменялись непонятными фразами по–латыни и пришли к выводу о невозможности отравления маленьким беззащитным ужом большой толстой мещанки К. Дело сдавалось в архив.

Редко посещавшее голову Медянникова озарение все‑таки пришло, и бедолага возликовал. Аккуратно вымарав термин «вышеозначенная зме… зми…», он, высунув от усердия кончик языка, вписал: «вышеозначенная ГОДЮКА$1 — и далее по существу. Закончив столь трудное дело, Евграфий Петрович блаженно откинулся на спинку кресла. Тут в дверь осторожно постучали, она приоткрылась, и в нее боком проник Батько.

— Ваше благородие, — осторожно пробасил Батько и замолк, не зная, с какого бока приступить к сути.

— А, Батько! — ласково улыбнулся своему любимчику Медянников. — Отведи‑ка, братец, этого сукиного сына в кабинет Павла Нестеровича. И стереги, не отходи. Сейчас Павел Нестерович подойдут.

Батько мысленно перекрестился и повторил:

— Ваше благородие…

Медянников приподнялся с кресла и, не веря предчувствию, выдавил:

— Ну?

— Виноват, ваше благородие!

Батько вытянулся в струнку, пытаясь бравым внешним видом смилостивить начальство и оттянуть миг наказания. Медянников черным медведем поднялся из‑за стола и, косолапо ступая, подошел совсем близко к лицу Батько, чтобы ничто не мешало общению двух душ:

— Че–го?

Душа Батько ушла в пятки и вещала уже оттуда:

— Виноват, ваше благородие! Не уберег, ваше благородие!

— Сбег? — радостно спросил Медянников.

— Так точно, ваше благородие! В сортир попросимшись! Зашли! По уставу! А он в очко! И через забор! Виноват!

— Бывает…

Медянников отвернулся от Батько и тут же с разворота коротким резким ударом кулака в зубы свалил здоровенного Батько на пол. Чему тот даже и обрадовался — лежачего не бьют. Вошедший Путиловский узрел лишь финал классического мордобития — Батько, развозящего по лицу кровь из разбитой губы.

— Прекратить! Евграфий Петрович! Я доложу! — закричал красный от внезапного гнева Путиловский.

— У него Топаз сбег! Доложите! — заорал в ответ Медянников, у которого даже слезы проступили от обиды. — Бегаешь–бегаешь, а тут… эх!

— Как «сбег»?! — открыл рот Путиловский.

— Не уберег, Павел Нестерович! Виноват, Павел Нестерович! — Сарказм Медянникова достиг предела.

— Тьфу! Работнички! Храпоидолы!

Путиловский ненавидяще замахнулся на Батько и выбежал от греха подальше. Медянников потряс сжатыми кулаками перед мордой Батько:

— У–у-у! Скважина! Через очко!

Затем в полной прострации сел за стол, зачем‑то взял в руки перо, внимательно осмотрел, снял с кончика невидимые миру пылинки, тупо уставился на стоящего смирно Батько и неожиданно для самого себя метнул перо прямо в штрафника. Но, к счастью для пера и для Батько, попал в дверное полотно.

— Пшел вон, скотина! — возопил Евграфий Петрович. Что Батько и исполнил в ту же секунду.

Когда требовательно прозвенел дверной колокольчик, Марию Игнациевну так и бросило в жар: «Это он! Сейчас я ему все скажу!» А внутренний голос вкрадчиво шептал: мальчику срочно нужны были деньги, он не захотел ее беспокоить. Теперь он вернулся и все–все объяснит!

И хотя умом она понимала, что не видать ей больше Алешеньку, сердце не хотело слушать и радостно билось: он! он! он! Если это он, то, пресвятая дева Мария, она все простит.

Дверь распахнулась, но вместо Викентьева там стоял незнакомец, однозначно не нуждавшийся в прощении. Не говоря ни слова, он сильной рукой отстранил Максимовскую и по–хозяйски вошел в прихожую.

— Что надобно пану?

Максимовскую испугать было весьма трудно, но эти желтые, светящиеся в полумраке прихожей глаза вызвали у нее животный ужас. А когда незнакомец достал из кармана наган и приложил палец ко рту — молчать! — Максимовская застыла соляным столпом подобно Лотовой дочери.

— Где он? — страшным шепотом спросил незнакомец, и Максимовской сразу стало легче. Она поняла, что бояться некого: человек с желтыми глазами искал Викентьева. И искал, чтобы убить.

— Можете говорить громко. Его нет!

Мария Игнациевна гордо прошла в гостиную, нимало не заботясь о незнакомце. Тот последовал за ней с наганом наготове. Обследовав все комнаты и убедившись, что Викентьева нет, незнакомец уселся посреди гостиной и уставился на Максимовскую. Та тоже молчала, хорошо понимая, что молчащий выигрывает партию. Первым не выдержал желтоглазый, видимо, у него было меньше времени на партию, что означало цейтнот.

— Где он?

— Ушел вчера утром.

Максимовская говорила правду, но не всю. Так было легче отвечать, не выдавая всех своих мыслей.

— Куда?

— Не знаю, — соврала Максимовская: у нее были четкие соображения относительно местопребывания Викентьева.

— Врешь!

Рыльце нагана уперлось Максимовской в дебелую шею. И тут польский гонор возобладал над здравым смыслом. Всю свою годами копившуюся ненависть к мужикам она вложила в эту пощечину. Наглец упал вместе со стулом, но тут же одним прыжком вскочил на ноги.

— Ишь ты, гордая, — протянул он. — Не знаешь… Черт с тобой. Но ежели соврала, то будешь наказана.

— Пся крев!

Ярость удивительно красила Максимовскую. И желтоглазый оценил это.

— Похоже, он нам двоим насолил, а?

Максимовская промолчала, тем самым соглашаясь со сказанным. А он продолжил:

— Узнаешь где — сообщи. Вдвоем покумекаем, что с этим козлом делать. — Помолчал и добавил, уже стоя у двери: — Он у тебя, случаем, морфий–порошок не оставлял? А? Узнаю — накажу.

— Нет, — выдавила со злостью Максимовская.

И тут в дверь вновь позвонили. Желтоглазый показал ей наганом: открывай. Ноги у Максимовской снова сделались ватными. Если это Алеша, его убьют…

Чувствуя на спине холодок прицела, она подошла к двери, приоткрыла ее. Там стоял курьер. Он вручил Максимовской повестку в полицию на завтра, на двенадцать. Матка бозка Ченстоховска…

Незнакомец вырвал из ее рук повестку, прочитал.

— Что говорить будешь?

— Что ничего не знаю.

— Правильно, — и желтоглазый исчез за дверью вместе со своим теперь уже нестрашным наганом.

От любви до ненависти — всего один шаг, и этот шаг она сейчас сделала. Если раньше ее грудь пылала от любви к Алешеньке, то теперь там кто‑то холодный и расчетливый стал приводить в действие детали ужасного плана мщения.

Именно тогда, когда желтоглазый держал ее под прицелом, Марии Игнациевне стало ясно, каким способом она разделается с тем, кто надругался над святым чувством — любовью. Наган — мелочь, игрушка, он не ужасает. А ей хотелось увидеть страх в глазах своего Алеши. И тогда она разорвет порочный круг и перестанет быть вечной жертвой.

Она даже засмеялась от удовольствия и поспешила одеваться — так ей хотелось действия.

Свежий морозец быстро успокоил Путиловского. Он уже не злился на Батько, хотя строгое дисциплинарное наказание последует неукоснительно. Господь одной рукой помог им, а второй рукой дал шанс Топазу. Ничего не попишешь, весь преступный мир и петербургские следователи знали: Топаз везунчик. Дважды он ускользал от виселицы, бегал с каторги и вот теперь убежал от олуха Батько. Но ничего. Велика Россия, а деваться некуда — дерьмо всплывет.

И хотя рядом не было Франка, Путиловский согрешил: зашел без него в егоровский трактир, начал со сборной солянки, потом кликнул порционной стерлядки под графинчик водочки со льда и завершил маленький лукуллов пир гурьевской кашей. На душе стало легче, и, проходя мимо афишной тумбы, он решил себя побаловать, пойти вечером в балет. Давали «Дон–Кихота» с новыми декорациями никому не ведомых Коровина и Головина.

Дело в том, что у Путиловского была одна тайная, но пламенная страсть: он был балетоман. Не совсем еще сложившийся, молодой, но уже признанный некоторыми знатоками.

Балетоманы делились на две категории. Одни любили балет и восторгались им как чистым искусством. Вторые отводили искусство на задний план, а все свое сердце, душу и состояние отдавали молодым балеринам. Путиловский был из первых, но иногда, глядя на очередную молодую звездочку, ему хотелось примкнуть и ко вторым.

Существовал целый кодекс поведения балетомана — от времени прихода на спектакль через определенного рода аплодисменты к фланированию по фойе с непременным посещением кабинета полицмейстера Мариинского театра, где собирались балетоманы–зубры в чине не ниже статского советника.

Путиловский в кабинет допущен еще не был, но несколько раз заглядывал. Его уже припоминали при встречах и раскланивались. Это была вторая жизнь Петербурга, заканчивающаяся глубокой ночью в ресторане Кюба, где счастливцы вкушали роскошный ужин со своими избранницами из балетных, а остальные только облизывались, оглядывая изящные девичьи фигурки со стороны.

Франк составлял постоянную компанию Путиловскому из любви к компаниям, а также из‑за возможности удирать из дома и приятно проводить время во всяких миленьких местечках. Одному Богу было известно, когда он писал свои философские сочинения, но то, что писал и что они были хороши, подтверждали многие, в том числе и немецкие философы (с ударением на втором «о»!).

Но сегодня черт играл против Павла Нестеровича и с балетом не сложилось. Как только он начал высматривать извозчика ехать домой переодеваться, рядом остановилась богатая карета, дверца приоткрылась и оттуда раздался милый женский голос, при звуках которого мужчины теряли рассудок, а некоторые и свободу:

— Пьеро–о-о…

«Пьеро» была гимназическая кличка Павла Путиловского. Так его прозвали за мечтательность, слезоточивость по пустякам и романтичность натуры. Как только возлюбленная в ночных разговорах слышала это имя, никем иным наутро Павел не звался. Даже Лейда Карловна, устав повторять по телефону, что Пьеро тут не живет, смирилась и покорно звала Путиловского к аппарату.

Карета, из которой его окликнул милый голос, была Путиловскому знакома хорошо, а обладательница голоса и ее нрав — еще лучше. Поэтому он обреченно вздохнул, еще более обреченно оглянулся кругом — не спасет ли кто его от дьявольского наваждения? Как всегда при искушении, ангелов–хранителей не наблюдалось. Глотнув напоследок чистого воздуха, Путиловский нырнул в темное теплое нутро кареты, насыщенное запахами благовоний, цветов и парижских духов.

Нежные женские руки обвились вокруг его шеи, как веревка вокруг шеи повешенного, а упругие чувственные губы запечатали его рот так, что оттуда не донеслось ни звука возражений. Да собственно говоря, что тут было возражать? Пьеро было не до возражений.

Княгиня Анна Урусова, урожденная баронесса фон Норинг, выпустила добычу из рук и откинулась на стеганые подушки кареты. Черты лица княгини впитали все лучшее, что кипело в имперском плавильном котле последние три столетия. Смуглая восточная матовая кожа лица, азиатский разрез глаз контрастировал с крупным носом, ничуть этот контраст не портившим. Грузинская горячность уравновешивалась прибалтийской педантичностью и последовательностью. А патологическая любовь к драгоценностям наводила на мысль о кровной связи с Авраамовыми потомками. Прелестной лепки руки и особенно миниатюрные ступни ног были точно копией с древнегреческих статуй.

Иногда она забрасывала светскую круговерть, впадала в оцепенение, не вставала с постели, курила в своей роскошной спальне кальян и всем своим видом напоминала индийскую зеленоглазую богиню, черт знает каким ветром занесенную из вечнозеленой страны в страну вечных туманов и дождей. Если не обращать внимания на малые отрицательные черты ее характера (а у кого их нет?), то товарищ она была отменный, никогда не подводивший своего избранника ни за светским столом, ни на балу, ни в постели.

У нее был муж и не было детей. Муж, князь Серж Урусов, прекрасной души человек, мыслитель и путешественник, годами пропадал то в Тибете, то в Занзибаре. Иногда его видели в Бразилии, а потом он выныривал в русском посольстве в Австралии, восторженно рассказывая о жизни аборигенов Новой Гвинеи, чуть не закусивших вкусным белым князем. Гостеприимный дом Урусова был наполнен разными диковинами. Но главной диковиной, вне всякого сомнения, была молодая княгиня. Точнее, моложавая, ибо ее истинный возраст определялся с трудом. Она могла казаться и двадцатилетней юной женщиной, а могла — и сорокалетней. Сейчас, в карете, ей можно было дать без малого тридцать.

Княгиня Урусова была последней пассией Путиловского. Они представляли собой идеальную пару, которую мало кто видел вместе. Встречались тайком, любили друг друга тоже тайно, и такое тайное счастье длилось два года. Так долго княгиня еще никого не любила и даже встревожилась: уж не постарела ли она? И со всей присущей ей настойчивостью стала проверять эту геронтологическую гипотезу.

Поскольку Путиловский в то время находился в служебной командировке в Париже, где расследовал вместе с французскими коллегами дело об убийстве парижскими апашами двух российских купцов–староверов, то он даже и не подозревал о научных изысканиях княгини. А когда вернулся и узнал, что у Урусовой появился очередной чичисбей, кавалергард Базиль Рейтерн, то вздохнул. Вздох этот на две трети был печальным, а на одну — радостным, ибо страсть княгини к Путиловскому и к драгоценностям опустошала не только кошелек Пьеро, но и его физические ресурсы, какими бы огромными они ни казались при первоначальной оценке месторождения.

— Ну и куда же вы, сударь, пропали? — начала княгиня свой допрос.

Путиловский вздохнул и решил говорить только правду. Но правду можно донести до собеседника многими способами, коих мудрый человек может выдумать не менее сотни. И Пьеро замер в нерешительности перед выбором способа донесения, покраснел и замолк. Он не мог сказать всей правды. Но, как оказалось, этого от него и не ждали, поскольку княгиня была обо всем осведомлена гораздо лучше самого Путиловского.

— Я слышала, ты скоро женишься? Тебя можно поздравить, дружок?

— Можно, — осторожно позволил Путиловский и тут же пожалел о сказанном. Поздравление княгини было искренним, жарким и очень продолжительным. Когда оно закончилось, на улице изрядно потемнело. Или это потемнело у Путиловского в глазах?

Отдышавшись, Пьеро решил вести себя более решительно.

— Анна, — твердо сказал он.

Далее решимость покинула его. Даже попытки вызвать перед глазами образ Нины ни к чему не привели, потому что образ княгини был гораздо реальнее, ярче и ближе. А закрыть глаза означало дать княгине неоспоримое преимущество, которым она воспользовалась бы без жалости к чувствам новоиспеченного жениха.

— Анна, — еще тверже произнес Путиловский.

В третий раз произнести имя княгини не удалось, потому что она заговорила сама.

— Вот ты какой! Такой же, как все! Стоило нам волею небес («Министерства юстиции!$1 — подумал Павел) расстаться на две недели, как эти две недели выросли в три месяца! И более, вместо того, чтобы узнать всю правду из твоих уст, уст человека, с которым я делила все, что можно делить на этом свете, я узнаю горькие вести самой последней! Хорошо, что золовка подготовила меня к этому…

Далее можно было и не слушать. «Так, — подумал Путиловский, — ясно, откуда ветер дует!» Золовка княгини, баронесса фон Норинг, была справочным бюро столицы, каковым, бывало, пользовался — только в служебных целях — и сам Путиловский. Баронесса фон Норинг хранила в своей голове сведения, составляющие государственную, семейную, родословную и церковную тайны сливок общества. Причем сама она сыском не занималась, а просто заносила в свою фантастическую память все то, что ей нашептывали окружающие.

Далее все добытое классифицировалось в ее памяти, раскладывалось по полочкам и выдавалось по первому требованию поклонникам ее специфического таланта. Так что выдумывать что‑либо в этой ситуации было бесполезно.

— Анна! — прервал поток обвинений Путиловский. — Драгоценная моя, пойми, я полюбил! Мы с тобой сколько раз условливались, что дадим свободу другому, как только он полюбит. Я приехал из Парижа и тут же узнал, что ты влюблена. Что делать, подумал я, кисмет! Судьба.

— Что делать? Приехать ко мне, позвонить, спросить! Возможно, я была влюблена, каюсь! Но два года нашей любви так просто из жизни не выкинешь! Тем более Базиль оказался бесчестным дураком: на каждом углу стал трубить о наших встречах! Бедный Серж от ревности чуть не свихнулся! Я все понимаю, говорит, но зачем именем размахивать?! И сразу уехал в Патагонию! Изучать пингвинов.

Путиловский искренне позавидовал князю Урусову и тем пингвинам, которых судьба сведет с таким милым человеком. По всему было ясно, что Анна предъявляет права на свободу Путиловского. И способна на все, даже на расстройство брака, чего Путиловский никак не хотел.

Им с княгиней часто было хорошо, даже очень хорошо, но ведь жизнь состоит не только из хорошего. Особенно семейная. Поэтому он полюбил Нину как свою будущую жену и мать своих будущих детей. А с Анной их связывало только прошлое. И как безболезненно развести прошлое с будущим, он в настоящее время не понимал. А если не понимаешь, как поступать, делай свое дело и будь что будет. Так гласила французская мудрость, почерпнутая бедным Пьеро в Париже.

Карета тем временем добралась до особняка Урусовых, въехала во двор и остановилась у входа в покои княгини.

— Надеюсь, вы выпьете со мной чашечку кофе, — сказала Анна, опираясь на поданную руку. — Серж из Арабии привез чудный кофе, с запахом настоящего фимиама! Ночь после него не спишь! И коробку манильских сигар вам в подарок!

Против такого искушения Пьеро устоять не мог, горестно вздохнул, мысленно перекрестился, ограждая себя от иных плотских соблазнов, и вступил на длинный персидский ковер от крыльца в комнаты княгини.

Анна сбросила шубу на руки старику–дворецкому. Путиловский кивнул ему, как старому знакомцу, и пошел протоптанной тропой навстречу неизвестности.

— Кофе в спальню, — приказала Анна горничной. — Пьеро, куда вы, друг мой? Спальня налево. Так быстро все забыли…

Аптеку быстро привели в Божий вид: уже были вставлены витрины, внутри радостно суетились два столяра и заканчивали неожиданно свалившийся им на голову заказ, когда с клиента можно драть две шкуры, а он только знай денежки достает и на все согласен.

Максимовская, брезгливо сторонясь свежеокрашенных стен, прошла в провизорскую, где за столиком сидел и проверял счета сам Певзнер. Он поднял голову, кивнул и снова погрузился в бумаги, почувствовав, что кассирша пожаловала за расчетом. И когда Максимовская произнесла выношенную по дороге речь, Певзнер уже знал, что ей ответить.

— Мария Игнациевна, вот вы умная женщина, — начал он издалека. — И если вы умная женщина, то оглянитесь вокруг, а потом посмотрите на меня. Где мне сейчас взять деньги? Их нету, нету! Все деньги превратились в дребезги и битое стекло! Как у вас язык поворачивается что‑то просить! Я вам дам расчет — но денежки потом, потом… Вот встану на ноги, покрою убытки, пойдут прибыля, тогда и отдам. С убытков никто не дает денег, деньги дают с прибылей! Певзнер в жизни никого не обманывал, так зачем ему позориться на старости лет? Приходите через месяц — и я вам вынесу их, как говорят у нас в Гомеле, на тарелочке с голубой каемочкой!

Максимовская знала слово в слово, что ей ответит Певзнер, потому пропустила все сказанное мимо ушей. Певзнер должен был так сказать, иначе он не был бы здравомыслящим аптекарем. Но жизнь обернулась с ней плохо, и почему она должна думать за Певзнера? У каждого свои проблемы, и каждый должен решать их в одиночестве.

— Исидор Вениаминович, вы человек умный, гораздо умнее меня, понимаете, что такое кассир в аптеке. У меня есть уши, есть глаза, я не могу забыть все и ждать месяц. У меня нет этого месяца. Поэтому я предлагаю вам купить у меня вот это…

И с этими словами она протянула Певзнеру листок, на котором бисерным почерком были записаны все незаконные операции с беспошлинными лекарствами и контрабандным товаром за последние два года. Семь фунтов морфия были еще цветочками по сравнению с теми ягодками, которые краснели в тексте.

— Цена небольшая: мое жалование и триста рублей сверху, — добавила Максимовская.

Певзнер молча прочитал листок и так же молча выдал Максимовской требуемое. Листок аккуратно сложил и спрятал в бумажник. О чем тут говорить? Простой шантаж. Его огорчили еще раз, а за огорчение нужно платить. Что такое триста рублей? Так, пара пустяков. Певзнер свое вернет.

— Спасибо, — поднялась Максимовская. — Дайте мне пол–литра «царской водки».

— Это еще зачем? — встрепенулся Певзнер.

— Надо. В ваших же интересах.

Певзнер блюл свои интересы. Он внимательно посмотрел на Максимовскую, прочел что‑то в ее глазах, молча встал, подошел к лабораторному столу, профессионально быстро смешал азотную и серную кислоты, осторожно перелил полученную «царскую водку» в бутылочку коричневого стекла с притертой пробкой и вручил Максимовской.

— Надеюсь, не наделаете глупостей?

— Глупости кончились.

С этими словами кассирша вышла, аккуратно спрятав бутылочку в серой пуховой муфте.

Медянников и Батько поделили Петербург как пирог — на несколько частей — и последовательно, взяв в подмогу нескольких филеров, утюжили город в поисках Топаза. Дворники, извозчики, городовые, половые в трактирах — все знали, на кого нынче объявлена царская охота. Дюжина осведомителей шептали на всех малинах: кто сдаст Топаза, того отмажут от всех старых дел и разрешат «порыбачить» месяца два, а то и три. Но тщетно: следов Топаза никто не видел. Равно как Туза и Чухны, личностей далеко не таких известных, но тоже приметных.

Результатом всех этих усилий стало то, что Топазу об облаве донесли еще быстрее и он решил лечь на дно от греха подальше. Лежанок у банды было приготовлено несколько. Самая ближняя — на даче в Лахте, куда и ткнулись.

Пока Медянников, кляня свои старые болячки, бегал по городу, банда уже сидела вокруг стола, празднуя скорое освобождение главаря. Была собрана нехитрая снедь: квашеная капуста, вареная картошечка, ломти сала с тонкими прожилками мяса, соленые грузди и огурцы. В центре стоял двухлитровый «гусь» водки. Он был уже почти пустой.

Чухна крепкими белыми зубами рвал кусок сала и глотал не жуя.

— Надо было бабу покрепче прижать.

— Ну, — произнес как всегда немногословный Туз.

— И дальше что? — возразил Топаз. — Ну припрем мы ее. А она сдаст нас с потрохами — и красненькие не помогут. Да и нет их. Здесь он. Лег на дно и ждет. Думает, меня взяли, марафет его. И все бабки тоже. Красота. Ловко нас студент сделал. — Топаз, не пьянея, кинул стопку в горло.

Программа Чухны была короткой, но действенной:

— Убью гада!

— Ну, — поддержал товарища Туз. — Все искать будем. И пришьем.

— Пришить погодим. С динамитом‑то куда как ловчее жестянки курочить. Пусть наделает баночек, а потом и пришьем, — принял окончательное решение Топаз. — Сейчас посидим недели две, пока муть уляжется, гонор у Евграфия Петровича пройдет. А потом все выйдем. Никуда студент не денется, ему клиенты нужны. А взрывы — это тебе не «карасей» по Невскому щипать. Взрывы везде слышны. Прямо на него и выйдем.

— А чего тут две недели делать? — Чухна так долго на одном месте даже в полиции не сидел.

— Снег порасчистим, дрова поколем, баньку истопим, отоспимся.

— Водки попьем, молочниц–чухонок пощупаем, — радостно заржал Туз.

Чухна подумал и тоже хохотнул. А Топаз пошел наверх, отсыпаться. Две недели с такими чурбанами — это трудно. Но надо.

Кофе действительно был прекрасным. Черный, тягучий, с ароматом неведомой восточной пряности, курившейся еще три тысячи лет назад в храме царя Соломона. Спать не хотелось совершенно. Утомленная взаимно бурными ласками, обнаженная Анна гибкой лозой обвилась вокруг тела Пьеро и тихо посапывала, видя свои диковинные сны, которые она так любила потом рассказывать по утрам.

«Странно, — подумал Путиловский, — вот сейчас я изменил своей любви, своей Нине, но я не чувствую, что изменил. Где находится эта самая измена? В моем сердце?» Нет, при одной только мысли о Нине сердце затопила такая горячая нежность, какой Путиловский еще ни разу не испытывал.

Может быть, измена кроется где‑то в теле? Он взглянул на свое многострадальное туловище, сплетенное с телом Анны. Нет, и в теле не видно измены. Все члены расслаблены, чресла спокойны, пустота и теплота наполняли его, как теплый воздух наполняет шар–монгольфьер, готовый сорваться с привязи и плавно устремиться строго вверх в черное звездное небо.

Видит Бог, он держался до последнего. Выпил три чашки кофе, выкурил сигару и несколько раз приподымался с кресла, чтобы церемонно откланяться и уйти. Но всякий раз княгиня умоляюще вскидывала на него свои восточные зеленые глаза, и он продолжал беседу.

Совершенно неожиданно Анна повела разговор о том, как она боится нового века. Он знал ее как бесстрашную женщину, не робеющую ни перед сановниками, ни перед членами царской фамилии, ни перед великосветской молвой. Она всегда делала что хотела и смело смотрела в лицо любой опасности.

Но вот пришло что‑то безглазое, бесформенное, сильно дышащее, и это что‑то назвало себя новым столетием. Оно поставило посреди ее любимого города Парижа скелет животного, увенчанный маленькой головой, и назвало его чудом техники и архитектуры. Оно опрокинуло ее священных божков и не давало ей покоя и умиротворения.

— Я боюсь, а чего боюсь — не знаю сама. Просыпаюсь утром — мне страшно, засыпаю — тоже страшно. Попробовала колоть морфий — мне от него стало так дурно, еле выкарабкалась. Серж находит мир в своих путешествиях, я попробовала съездить с ним — там еще страшнее. Здесь я хоть что‑то понимаю, а там уже не понимаю ничего. А если я чего‑то не понимаю, то я этого боюсь…

Он попробовал объяснить все это женскими нервами, она же заплакала от бессилия объяснить хоть кому‑то мучавшие ее страхи. Видеть женские слезы для Путиловского было невыносимо. Усадив Анну к себе на колени, он обнял ее за хрупкие плечи и стал нашептывать в маленькую розовую ушную раковину слова утешения.

Не переставая тихо плакать, она с благодарностью стала целовать его лицо, потом губы. Слезы высохли, тело Анны начало гореть сухим, тревожащим теплом. Все мысли ушли куда‑то далеко–далеко, осталась ночь, темный полумрак спальни и женщина, безмолвно ждущая его на белеющем пятне постели…

Павел осторожно приподнялся на локте, освобождаясь от оплетающих его тело рук и ног. Как зверь, боящийся спугнуть жертву, он с любопытством новообращенного стал обонять запахи ее тела, выветрившиеся из памяти за несколько месяцев разлуки. Волосы пахли чуть горьким ароматом настурции, шея и плечи источали легкий запах белой лилии, девичья грудь с очень темными, почти черными твердыми сосками пахла сигарой. Он поднес к лицу свои пальцы — вот откуда этот запах, от манильских сигар. Плоский живот и лоно таили в себе сырые лесные ароматы хвои и густого черного мха.

Анна внезапно открыла глаза, как будто и не спала, и этот спокойный темный блеск недремлющих очей разбудил в Путиловском нежность, ранее предназначавшуюся только Нине. Они обнялись и машинально, точно заводные индийские божки, отдались друг другу, изредка поощряя себя короткими сухими поцелуями, совершенно не утолявшими любовную жажду. Жажда жила до крайнего мига обоюдного взрыва и ушла как вода, впитавшись в песок последнего поцелуя.

Путиловский встал, каждым движением освобождаясь от ночных чар, принял ванну с ароматическими солями Мертвого моря, побрился и ожил окончательно. Когда он вышел из ванной комнаты с еще влажным пробором, его уже ждал поднос с горячим и крепким черным чаем и холодным ростбифом. Точно оголодавшие зверьки, не говоря ни слова, они набросились на еду. Утолив голод, Путиловский оделся и вышел в прихожую. Княгиня, закутавшись в халат и неслышно ступая узкими босыми ступнями, молча шла следом. Перекрестив Путиловского, Анна Урусова поцеловала его в лоб и застыла. Говорить было уже не о чем. У крыльца наготове стояла карета княгини. Путиловский нырнул внутрь. Кучер хлестнул упряжку, карета тронулась — он знал, куда везти барина. На востоке уже просвечивало утро.

В первом этаже доходного дома Неклюдовых стояли большие витрины зеркального стекла. И Ниночка, выходя из дома, обязательно смотрелась в эти витрины, как в зеркала, проверяя, все ли в порядке. Вот и сейчас она с большим удовлетворением отметила совершенство, как свое собственное, так и многочисленных деталей шубки, капора и муфты.

Грубый извозчицкий голос испортил радостное утреннее настроение, проорав на ухо:

— Пабереги–ись!

И грузчики пронесли мимо Нины несколько стеклянных бутылей в плетеных ивовых корзинах. Следом за грузчиками шел и ругался Викентьев. Заметив Нину, он перестал ругаться, расцвел нагловатой улыбкой и приподнял шляпу:

— Доброе утро, мадемуазель! — И тут же бросил грузчику в спину: — Осторожней, скотина!

Нина холодно ответила:

— Здравствуйте.

— Мадемуазель, вы меня не забыли? Я фотограф. Буду счастлив видеть вас среди моих первых клиенток! — Он с поклоном вручил Нине визитку. — Боже, как счастлив ваш папа. Лицезреть каждый день такое совершенство!

— А вы нахал! — Нина не глядя сунула визитку в муфту.

— Тысяча извинений за назойливость! Ваша красота служит мне оправданием.

«Надо будет пожаловаться Павлу! Какая грубая скотина! Приставать к чужой невесте!» И с этой гневной мыслью Нина пошла покупать себе лайковые перчатки к свадебному платью. Последний грузчик протащил мимо нее тяжелый сундук с химикалиями в стеклянной посуде.

«Хороша!$1 — глянул ей вслед Викентьев и заорал:

— Вот разбей только, болван!

Лейда Карловна неподвижно сидела за кухонным столом, не в силах справиться с одолевавшей ее печалью. Ее хозяин вернулся домой рано утром. Заслышав карету, она выглянула в окно и увидела на дверце знакомый герб князей Урусовых. Связь Путиловского с княгиней не была тайной для Лейды Карловны, но это было совершенно естественно до той поры, пока Павел Нестерович не связал себя святыми узами брачной клятвы с Ниночкой.

Конечно, невеста — еще далеко не жена. И молодая Лейда испытала это в полной мере, так и оставшись вечной невестой балтийского рыбака, ушедшего навсегда за богатым уловом салаки. Поэтому сейчас Лейда Карловна должна сделать все, чтобы брак этот состоялся. Ей нравилась Ниночка. И она нравилась Ниночке. Только в этой семье Лейда Карловна могла рассчитывать провести остаток жизни при Павле Нестеровиче. Как старая верная собака, иного хозяина она уже не признавала.

Сегодняшней ночью Павел Нестерович изменил Нине, а значит, и Лейде Карловне. Она поняла это по чуть заметным синеватым кругам вокруг сухо блестевших глаз, по обострившемуся лицу и по той жадности, с которой он выпил две кружки чая с молоком. Все это она наблюдала и раньше, но раньше было совсем другое дело.

И когда Путиловский уехал на службу, Лейда Карловна, все для себя решившая, достала бумагу, конверт и написала коротенькое письмо, в котором некий аноним извещал Нину Неклюдову о том, что ее браку с Павлом Путиловским угрожает опасность. Нине нужно побеспокоиться и охранить будущий брак от посягательств иных особ. Каких именно, Лейда Карловна умолчала.

Чтобы обезопасить себя (ее почерк и ошибки Путиловский знал слишком хорошо), она оделась, вышла в город и посетила свою единственную подругу, эстонку Кирью Нюганен. Выпив по чашечке кофе с тмином, они обсудили ситуацию. Кирью одобрила этот шаг, переписала письмо, запечатала и отослала с посыльным.

Затем Лейда Карловна зашла в собор и исповедалась в грехе доносительства своему пастору. На нее была наложена легкая епитимья, так что домой грешница вернулась с очищенной душой и тут же принялась готовить любимые блюда Павла Нестеровича. Сегодня вечером ей захотелось его побаловать.

Тем временем Путиловский коротал досуг, допрашивая Максимовскую, одетую гораздо более шикарно, нежели того требовал полу светский этикет при визите в полицию.

— Кто, кроме названных мною лиц, мог знать о содержимом сейфа? Вы кому‑нибудь сообщали о текущих финансовых делах аптеки?

— Нет! — без малейшей паузы выпалила Мария Игнациевна.

«Врет», — подумал Путиловский.

— Весьма странным является бессмысленный погром всей аптеки. Такое впечатление, что кто‑то мог мстить подобным образом. Кто?

— Я ничего не знаю.

«Опять врет», — подумал Путиловский.

— Хорошо. Вы помните ученика провизора Викентьева Алексея?

— Нет, — и Максимовская уверенно уставилась Путиловскому в глаза.

— Его уволили год назад за нерадивость и склочный характер.

— Припоминаю… такой смазливый юноша. Да. Помню. И что с ним?

— У него могли быть мотивы мщения?

— Пан шутит? Он слишком юн и легкомыслен для такого… Нет, уверяю вас, нет.

— Вы утверждаете, что плохо его помните. А вот провизор показал, что у вас были приятельские отношения.

— Провизор — сильно пьющий пан! — зло кинула Максимовская. — Он вам за угощение все что угодно вспомнит.

— Я его не угощал. Это невозможно. Он скончался наутро после налета.

Этого Максимовская не знала. И старый Певзнер ей не сказал. Пора, пора бежать отсюда. Один умер, второй обокрал — ненавижу эту Россию!

— Значит, Викентьева вы не подозреваете и с ним не встречались. Так и запишем. Я прошу вас, Мария Игнациевна, если вдруг увидите, встретите случайно, дайте знать. Не сочтите за труд.

— Конечно! Разумеется. А что он сделал?

— Ровным счетом ничего, — в свою очередь соврал Путиловский. — Вы свободны. Разрешите помочь вам.

И он галантно помог даме облачиться в шубу, что Максимовская оценила по достоинству:

— Благодарю вельможного пана.

Она торопливо вышла из здания департамента и крикнула извозчика. В муфте ждала своего часа тяжелая склянка с царской водкой. Она не должна опоздать.

Поручик Иван Карлович Берг был родом из Москвы. Его отец происходил из прибалтийских немцев, из старинного рода, натурализовавшегося в России лет двести тому назад. Мать была обычной московской мещанкой.

Маленький Ваня с самого детства, лет пяти от роду, выказывал живейший интерес ко всему, что горит и взрывается. В числе первых успешных опытов был чрезвычайно удачный поджог соседского сарая с сеном и дровами. Из этого поджога Ваня вывел две аксиомы: сено сгорает гораздо быстрее дров, а задница заживает гораздо быстрее спины.

Вслед за этим опытом последовали и другие: изготовление шутовской пиротехники силами учеников второго класса реального училища под предводительством Берга Ивана и подрыв оной пиротехникой моральных устоев реального училища; сооружение малокалиберной мортиры и стрельба солью по живым свиным мишеням; рытье тихой сапой окопа и подкладывание мины под укрепленный забор отставного унтер–офицера Зеленцова, а также подрыв мостика через тихую пескариную речку.

Венцом Ваниной химической деятельности явилась проверка изобретения динамита господином Альфредом Бернгардом Нобелем. В ходе эксперимента было получено вещество, отличавшееся от динамита одной лишь особенностью — взрываться от малейшего толчка. Что оно и сделало, сняв напрочь крышу с бани, в коей проводился эксперимент. Нобель был посрамлен.

Самое замечательное во всех этих историях было то, что Ваня выходил из них совершенно невредимым, даже почти не контуженным. Приняв сей знак за перст судьбы, папенька отдал Ивана в Московское артиллерийское училище, где Иван скоро стал авторитетом в лихих саперно–артиллерийских забавах и был выпущен подпоручиком артиллерии в первом десятке.

Это позволило Ивану Карловичу претендовать на поступление в Михайловскую артиллерийскую академию по кафедре минно–торпедного дела. Мины у Берга получались замечательные — умные, послушные и чрезвычайно разрушительные. С торпедами было похуже, потому что Берг плавать не умел и боялся, а без этого умения хорошую торпеду не выдумать.

Сейчас у него был перерыв в лекциях, и он бодро шел выполнять личное приказание начальника училища: в определенный час встретиться с определенным человеком и оказать ему определенное содействие во всем, о чем этот человек попросит. Здесь была тайна, а тайны Иван Карлович определенно любил.

Он шел по набережной Фонтанки, отдавая честь встречным офицерам и нижним чинам, весь такой ловкий, молодцеватый, с маленькими усиками и юной бородкой клинышком. Жизнь только начиналась, но уже была чертовски хороша и прелестна.

Наступивший век будет его веком, веком электричества, полетов на цеппелинах и аэростатах, веком бесконечно быстрой телефонной и телеграфной связи. И конечно же, веком пороха, динамита, пироксилина и иных взрывчатых веществ необыкновенной силы, о которых даже страшно мечтать! Одна только энергия эманации радия сулила миру невиданные перспективы. Жаль, что встречная черноглазая барышня об этом даже и не подозревает!

Со встречными барышнями у Ивана Карловича были сложные взаимоотношения. Вначале они с удовольствием принимали знаки внимания, исходящие от молодого стройного офицера с большим будущим: Академия Генерального штаба, командование полком, корпусом, армией, генеральское содержание и пенсия. Потом ими овладевало недоумение: о чем это он вещает? А Иван Карлович заливался соловьем, излагая краткий вводный курс производства взрывчатых веществ, плавно перетекая к тактике и стратегии артиллерийской дуэли между двумя воюющими армиями.

Редкая девушка доходила до середины этого курса. Практически все они прекращали обучение по собственной воле на двадцатой минуте лекции. И бедный Иван Карлович оставался в одиночестве решать основной вопрос своего бытия: почему профессора так его любят, а девушки — нет? Как развернуть ситуацию в обратную сторону? Уже наступает пора жениться, размножаться, а любимые профессора к этому делу непригодны. Парадокс.

Встретились они с Путиловским у самого департамента и сразу понравились друг другу. Путиловский девушкой не был, и посему лицо Ивана Карловича задышало энтузиазмом.

— Поручик артиллерии, слушатель Михайловской академии Иван Берг, — молодцевато козырнул Берг.

— А по батюшке?

— Иван Карлович!

— Очень приятно. — Путиловский приподнял шляпу. — Путиловский, Павел Нестерович. Начальство рекомендовало вас как одного из самых грамотных специалистов взрывного дела.

— Весьма польщен. Действительно, с детства имею страсть ко всему, что горит и взрывается.

— Прекрасная погода, не правда ли?

— Так точно, — Берг профессиональным взглядом окинул небеса. — Антициклон! Крупномасштабная область высокого атмосферного давления с циркуляцией воздуха по часовой стрелке в Северном полушарии и против часовой в Южном. Характерны слабые ветра и малооблачная погода.

— Отлично. Наконец‑то я сегодня слышу истину, — порадовался Путиловский. — Давайте прогуляемся. Иван Карлович, голубчик, расскажите мне все про динамит.

— Все? Это часа на полтора. — Берг взглянул на часы. — До трех тридцати пополудни.

— У нас достаточно времени.

Антициклон приятно холодил лоб, а малооблачная погода радовала душу Путиловского.

— Кхм… — откашлялся Берг, готовясь к лекции. — Итак. Динамит был изобретен шведским промышленником Альфредом Нобелем в одна тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году. Его химический состав: а) нитроглицерин…

Плотная черная вуалька почти полностью скрывала лицо Максимовской. Достав из муфты склянку с царской водкой, она осторожно перелила содержимое в обычный стеклянный стакан. Теперь стакан стоял на подоконнике и не вызывал ничьих подозрений: дама кого‑то ждет, в руке у нее стакан с водой. Привратнику она сказала, что ей назначено у фотографа. Фотограф отсутствовал, но должен был появиться с минуты на минуту.

Алешу она увидела из окна. Быстрой легкой походкой уверенного в себе человека он зашел в подъезд и вызвал лифт. Вот он уже открывает дверь на площадке полуэтажом ниже. И когда он поравнялся с Максимовской, мельком взглянув на корпулентную даму, она окликнула его осипшим от волнения голосом:

— Алекс! — и откинула вуаль.

Викентьев возвел очи горе:

— Ба! Прекрасная незнакомка!

— Алекс, я требую объяснений! — произнесла Максимовская, цепляясь за последнюю надежду понять случившееся.

— Фу, как пошло! Точно секретарь канцелярский. — Викентьев закурил папиросу, выигрывая время. — А где высокие слова любви? У любви, как у пташки, крылья…

— Замолчи. Я знаю все. Это ты ограбил аптеку.

— Ее ограбили? — радостно удивился Викентьев. — Надо же! Вот и подарок мне к Новому году. Божьи мельницы мелют медленно, но верно! Певзнеру мои причитания.

— А я, как дура, тебе все рассказывала…

— Тетенька, у вас нет доказательств. — Викентьев пустил струю дыма в лицо Максимовской. — Подите прочь. Я полюбил другую.

— Подлец!

— Она моложе.

— И этому человеку я поверила… Верни драгоценности!

С этими словами она взяла в руку стакан и спрятала его под пелерину.

— Какие такие драгоценности? — пропел Викентьев, поворачиваясь к ней спиной и вставляя ключ в замочную скважину. — Бабушка, у вас что‑то с памятью. Пейте бром, лечитесь электричеством. Очень успокаивает, хотя и не помогает. Адью!

Максимовская вынула руку со стаканом из‑под пелерины.

— Алекс, я принесла тебе подарок.

— Ну что там еще? — лениво обернулся Викентьев.

— Прощай!

И с этими словами кассирша выплеснула кислоту в лицо Викентьеву. Он повернулся к ней профилем, поэтому в оба глаза кислота не попала.

Левый глаз запылал первым, затем остро полоснуло по коже лица. Викентьев завыл от боли и, схватившись за лицо, снимая с себя лохмотья кожи, стал ломиться в запертую дверь, ища спасительной воды. Он сразу понял, что это. Ему было уже не до Максимовской.

— Воды! Воды–ы-ы… — разнесся по лестнице дикий вой.

— Вы даже не знали, чем вам это обернется! — и Максимовская дробно застучала каблучками по лестнице.

Сзади открывались двери, доносились чьи‑то истошные крики: «Что такое?! Что с вами?! Воды! Воды! Господину плохо! Дворник! Дворник! Полицию!» Всего этого она уже не слышала. Нанятый извозчик взял с места резво, впереди ее ждал вокзал и родная Варшава. На сердце у Марии Игнациевны было легко как никогда.

Когда Нина прочитала письмо первый раз, она весело засмеялась: это розыгрыш, смешная шутка! Это Павел, наверное, придумал… Сейчас он придет (они условились), начнет задавать вопросы, все откроется, и они будут смеяться. И целоваться. Как у Франка.

Потом она походила, подумала. Павел все не шел и не шел. Она перечитала письмо и быстро разорвала его на кусочки. Это не шутка. Хотелось заплакать, но слез не было.

Потом она склеила письмо и написала ответное, Павлу, в котором просила более ее не домогаться, поскольку… поскольку… Дальше ничего не выходило. И Нина упала в обморок. В настоящий. Все стало собираться в маленькую точку, в центре этой точки возник светящийся кружок, ноги стали ватными, пол встал стеной и мягко ударил ее по голове…

Так что, когда Павел Нестерович пришел, его без лишних слов провели в Нинину комнату. Она, увидев Павла, чуть вскрикнула и отвернулась к стене. Он присел на кровать, обнял ее за плечи, она же трясущимися руками сунула ему склеенное письмо. Спрятаться под одеяло у нее просто не было сил.

Путиловский одним взглядом пробежал письмо, уронил его на пол и задумался. Зачем он поехал к Анне? Да, конечно, ей было очень плохо. А теперь плохо Нине. Как сделать так, чтобы всем было хорошо? Никак.

Нина истолковала его молчание по–своему. Она села на постели и сухими горестными глазами посмотрела на Павла. Тот сидел, обхватив голову руками, и тихонько стонал. Такая реакция была неожиданной для Нины. Она ждала клятв, уверений в чистоте и проклятий в адрес клеветников. А все оказалось правдой, и от этой правды Павел страдал не менее, чем она. А может, и более.

Нина почувствовала себя глупой и маленькой девочкой, которой рано соваться во взрослый, неведомый мир. Потому что этот мир враждебен ко всем, даже к ней с Павлом. Они любят друг друга, а им не дают любить. Просто так сидеть было неудобно, и она припала головой к Павлу. Его сердце стучало редко и глухо, а у нее — мелко и часто. Какие они разные люди. Интересно, что это за женщина, которая хочет их разлучить? Наверно, хорошая. Плохую Павел бы не полюбил. А она, Нина, плохая. Наслушалась институтских подружек.

Она взяла недописанное письмо и порвала его. Потом подняла с ковра склеенное и снова разорвала. Затем обняла Павла со спины и стала покачиваться в такт ударам его сердца. Ничего, все пройдет… это просто она взрослеет…

Они обернулись друг к другу с закрытыми глазами, нашли губами губы и стали целоваться. «Вот, — подумала Нина, — я же мечтала: придет Павел, все окажется шуткой и мы будем целоваться. Так все и произошло. Странно начинается новый век…»

Кормили в лечебнице хорошо: на обед давали густого борща сколько хочешь, на второе была каша, гречневая либо сарацинского пшена, к ней солонина в очередь с духовитой треской, на третье — компот, а то и сладкий овсяный кисель. Треску он не ел, отдавал соседу справа, потому сосед, обожженный на пожаре мужик, с нетерпением ждал рыбы — порция получалась солидная.

После обеда кто спал, кто тихо рассказывал бесконечные деревенские истории про урожай, ярмарки, конокрадов и силача–мужика из соседней волости, который в одиночку мог уговорить полведра водки… Больные кучковались по интересам: мужики с мужиками, мастеровые с мастеровыми.

Студентов здесь не было, да если бы и были, он не смог бы ни с кем водиться. Душа стала ровно злой и сухой, никаких чувств он уже ни к кому не испытывал, тем более добрых. Даже сестры милосердия из перевязочной, щебетавшие над ним один раз в два дня, не трогали в нем ни единой струнки.

Вся жизнь поделилась на две части — до последней встречи с Марией и после. Прежняя жизнь теперь казалась неинтересной и пустой, пропитанной глупой фанаберией и дешевыми выходками, недостойными его таланта. Как он мог разменять свое волшебное умение по пустякам, по бабам, по подвалам и аптекам? Он может такое, чего не может никто. Он прославит себя и свое имя, впишет его золотыми буквами в историю человечества. Он станет всесильным промышленным королем, настоящим хозяином жизни. Как только снимут повязки, он выйдет отсюда, зайдет в свою лабораторию…

В начале было злато, а не слово. Ему нужны деньги, деньги и еще раз деньги. Придется вернуться к старому, распродать запасы наготовленной взрывчатки, таясь и не всплывая на поверхность. С полицией теперь уже, увы, не посотрудничаешь: с таким рылом да в калашный ряд… Викентьев еще ни разу не заглядывал в зеркало, оттягивал момент встречи с тем, другим, который живет только в серебряной амальгаме.

Единственной радостью для него осталась бриаровая трубка да прекрасный датский «кавендиш», пахнущий сушеным черносливом. Прямую английскую трубку по его просьбе купил доктор. Лаская пальцами матовую поверхность бри–ара, уминая внутри чашечки чубука чуть влажный черный табак и затягиваясь первым сладким клубом дыма, он забывал на несколько минут все плохое, которое теперь будет с ним неотрывно. Но и хорошее он не собирался отдавать никому!

Никто не сможет теперь отнять у него весь мир. Он заработает денег, уедет из этой пошлой страны в Америку, там быстро станет миллионером и будет до конца своей долгой жизни путешествовать по миру. На своем корабле. Под парусами. Что может быть лучше?

В палату заглянул служитель, отставной солдат, хрипло крикнул:

— Андреев Яков! На перевязку, — и ушел, стуча сапогами, кричать весь список.

Викентьев продолжал грезить дальними странами, уставившись в беленый потолок единственным глазом. Сосед справа повернулся лицом к нему:

— Андреев! Яша… Слышь! На перевязку тебя!

Викентьев вздрогнул, вскочил с кровати и, не говоря ни слова, вышел из палаты.

Сосед слева протянул ему вслед:

— Бедолага…

У соседа слева взорвалась самогонная машина, сожгло всю кожу лица, но глаза остались целы.

— С лица не воду пить… Любит баба курицу не за лицо, а за яйцо! — говаривал он, смотрясь в маленький осколок зеркала. — Вот машинку жалко, знатная была машинка…

В перевязочной профессор, оперировавший Викентьева, приветствовал его нарочито бодрым тоном:

— А вот и наш герой–любовник!

По всей больнице рассказывалась легенда о том, как некая некрасивая старая дама влюбилась в красивого молодого студента, домогалась его повсюду и, когда он гордо отклонил ее притязания, с горя плеснула ему в лицо стакан кислоты: «Не доставайся никому!»

Сестры милосердия со всей лечебницы тихонько подсматривали во время перевязок из соседней комнаты и кляли злую ведьму, в мгновение ока превратившую половину лица принца в красный кусок мяса. Оставшаяся целой вторая половина, в особенности при таком контрасте, действительно поражала греческой правильностью черт. Так что две сестры даже влюбились в Викентьева и тайком ставили ему на тумбочку маленькие букетики цветов. Букетики он выбрасывал.

Осторожно прикасаясь к свежей молодой кожице, профессор снял последний слой бинта. Внимательно осмотрел прооперированную половину лица.

— Ну, голубчик, теперь вы у нас совершенно молодцом смотритесь. Давайте на этот глазик повязку…

И надел на место отсутствующего глаза черную кожаную нашлепку.

— Берегите оставшийся. Не напрягайтесь, не читайте в постели, примочки чайные каждый вечер. Все. Скажите спасибо случаю — могли ведь и без двух остаться.

— Спасибо, — глухо откликнулся Викентьев.

— Вот только не надо унывать! — воскликнул профессор–оптимист. — Уныние — смертный грех. Подойдите к зеркалу, не бойтесь! Да вы у нас просто красавчик! Герой войны. Дамам нравятся знаки мужской доблести! Сверхчеловек!

Викентьев глубоко вздохнул, подошел к большому трехстворчатому трюмо, осторожно заглянул в него. Изнутри на него смотрел одним глазом романтичный герой: изуродованная ожогом половина лица с черной повязкой на глазу и правильные черты целой половины, длинные волосы. Досаждавшая ему некоторая юношеская слащавость исчезла полностью.

— М–да… теперь точно сверхчеловек. — Викентьев отвернулся от зеркального героя.

— Присаживайтесь, голубчик! Сейчас я вас сниму на память.

Профессор захлопотал вокруг штатива с фотокамерой. Глухая тревога шевельнулась в душе Викентьева:

— Может, не стоит?

— Для науки! Для науки, коллега!

Вспышка магния осветила всю операционную.

Перед глазом на минуту заходили красные круги. «Если в динамит добавлять стружку магния, то уцелевшие городовые несколько минут будут слепыми и не смогут прицельно стрелять», — подумал Викентьев. Хорошая идея, надо будет поэкспериментировать. Скорее бы в лабораторию! Он энергично поднялся с кресла.

— Спасибо, профессор. Если вам понадобится квалифицированная помощь химика, к вашим услугам!

«А ваши химикаты — к моим», — добавил он мысленно.

Лейда Карловна сновала из столовой в кухню и обратно. Душа ее пела: все складывалось наилучшим образом. Подготовка к свадьбе шла полным ходом, княгиня Урусова с Путиловским не общалась даже по телефону. О подметном письме никто и не заикался, хотя Лейда Карловна понимала, что при серьезном расследовании она будет одной из главных подозреваемых — уж очень нелестны были ее высказывания о маленькой княгине.

Поэтому она даже начала поощрять вечерние визиты Франка, чтобы Павел Нестерович оставался дома и было меньше соблазнов вести холостяцкий образ жизни. Франк очень обрадовался перемене своей участи и зачастил к приятелю через день, оправдывая свои визиты перед Кларой тем, что готовит Пьеро к преподавательской деятельности.

Естественно, каждый Божий вечер разговор шел о самом животрепещущем — о судьбах России. Причем, как ни странно, Франк придерживался славянофильской традиции, а Путиловский вел чисто англофильскую пропаганду. Лейда Карловна поддерживала диспуты редкими прогерманскими вставными цитатами, а аппетиты спорщиков — чудным ростбифом, холодной птицей, пирожками с черемухой и кофе со сливками.

- …Первым это сказал Аристотель, — витийствовал с набитым ртом Франк. — Цитирую! Человек по природе своей есть животное общественное, а тот, кто в силу своей природы, а не вследствие случайных обстоятельств, живет вне общества, — либо недоразвитое в нравственном смысле существо, либо сверхчеловек… И далее: кто не способен вступить в общение или, считая себя существом самодостаточным, не чувствует потребности в нем, уже не составляет элемента общества, становясь либо зверем, либо божеством! Во как… Лейда Карловна, я вас люблю!

И Франк запил длинную цитату хорошим глотком сухого рейнвейна, на котором он был взращен как философ.

— С Аристотелем я согласен, — сказал Путиловский и отрезал себе еще один кусочек окровавленного ростбифа.

— Еще бы тебе не согласиться с Аристотелем!

— А с тобой не согласен. Русский народ все‑таки более индивидуален, нежели того хочешь ты, — и Путиловский поднял бокал.

— За русский народ?

— За индивидуальность.

— За нее я выпью, — и в подтверждение своих слов Франк выпил, да еще как. — Но признать за русским народом гордыню индивидуальности не могу! У нас в России все делают миром. Общиной! Миром строятся, миром дерутся, грешат, рожают миром и убивают тоже миром. Всем селом берутся за веревку — и раз! Конокрада на осину! И никто не виноват: не сажать же целое село за одного конокрада!

— Преступная толпа, — согласился Путиловский. — Как сказал Наполеон: «Массовые преступления не вменяемы».

— Вот видишь — толпа! То, что она преступная, дело второстепенное — никто ее за это не осудит! Следовательно, толпа не может считаться преступной по окончательному результату.

— Не понимаю, — удивился Путиловский и выпил не в очередь, чтобы смыть с души осадок непонимания.

— Это ведь очень просто, — развел руками Франк. — Все, что делается толпой, — благое ли дело, преступное ли, бессмысленное или целенаправленное, — все едино. Как стая воробьев вроде бы бессмысленно летит то туда, то сюда и нет среди них гения, лидера или вожака, так и Россия. Все, что в ней делается, объяснить логичным образом никак нельзя! И тогда привлекают промысел Божий и иные, столь же продуктивные объяснения. Да я тебе, опираясь на этот промысел, переверну мир вверх ногами и скажу, что так и надо!

— Ой–ой–ой, — засомневался Путиловский и перешел к дичи. — Хвалилась синица море поджечь!

— Не веришь? Время покажет. — Франк пророчески поднял вверх палец. — Вот ты лелеешь мечту, что мы скоро сравняемся с Англией или с Германией по благоразумному устройству своей страны?

— Лелею. — С достоинством истинного патриота Путиловский неторопливо разделывал родного русского рябчика.

— Этому не бывать по одной простой причине. Именно по России, именно по нашей столице, вот по этому столу — между мной и тобой — проходит великий водораздел народов!

Путиловский на всякий случай переставил на свою сторону водораздела, подальше от разбушевавшегося Франка, бутылки и блюдо с рябчиками.

— Вот! С твоей стороны сытая и обеспеченная всем Европа. Отдай бутылку! — и Франк частично восстановил имущественное равенство. — С моей стороны Азия! И Африка. С твоей стороны — индивидуализм и священная корова буржуазии, частная собственность на все. Со стороны Азии — гигантские общества–муравейники, коим по несколько тысяч лет. Есть ли частная собственность в муравейнике? Увы! И никакими законами ты не сможешь утвердить главенство индивидуальности в моей половине. Ты можешь извернуться! И на очень короткое время что‑то предпринять. Но спустя несколько лет — а это для муравейника секунда — все вернется на круги своя… Сделать в этой стране что‑то подобное Англии невозможно по определению!

— По какому же? — удивился Путиловский.

— Россия — не Англия! И не Германия! И даже не Франция, — с трудом вспоминал ведущие державы Европы Франк. И в целях усиления доказательной базы показал Путиловскому кулак.

— Конечно–конечно, у России свой, особенный путь развития, духовный, богоискательский, святой… А я верю! Верю, что мы увидим эти самые алмазы. Даже в твоей теории о грядущей безумной революции есть моя правда! — упорствовал Путиловский.

— Ну какая у следователя может быть правда, милый мой?

— Историческая! Революцию делают личности, индивидуумы! Умы! Общество — всего лишь масса, которую надо разжечь! Процесс индивидуализации российского общества идет вперед семимильными шагами!

— Господи, прости его, ибо не ведает, что говорит. — Франк прочистил горло перед заключительной частью дискуссии. — Где ты таких слов набрался? Инди… э–э… инди–види… тьфу!

— Индивидуализация!

— Черт с ней… Человеческие муравейники — это очень сложные системы. Ткнешь палкой в одну проблему — тебе на голову посыплются десятки других. Будущее нельзя предсказать ни одной революционной теорией, потому что эти теории и прошлое‑то предсказать не могут! С которым вроде бы все ясно! Как можно верить целой революционной фразе, если даже слово изреченное есть ложь?!

— А чему верить?

— Эксперименту! Дал в руки мужику картофелину — он не хочет. Бунтует, подлец! Врезал мужику по зубам — посеял. Собрал. Съел. Понравилось! Теперь жрут картошку в два горла! И самогон из нее научились гнать! А сейчас ты ему вместо картошки хочешь дать свободу индивидуальности. Что он сделает первым делом?

— Забунтует, — печально согласился Путиловский.

— Да еще как!

— Так что же делать? — спросил Путиловский у Лейды Карловны, внесшей поднос с чашечками и кофейником.

— Ваш кофе, господа.

— Пить кофе, — разрешил конфликт Франк, но вместо кофе почему‑то предпочел коньяк. — М–м-м… как все‑таки жизнь хороша… местами. А в России всякие индивидуальные сверхчеловеки невозможны. Как невозможно построить хрустальный дворец на болоте — утонет.

— Что же по–твоему, Россия — болото?

— А чем плохо родное болото? Непроходимостью? Так Наполеон не прошел. И поляки с Сусаниным не прошли. И другие не пройдут. Только чавкнет — и все! Концы в воду! Да, милый мой, Россия — это одно большое болото! И живут в нем болотные люди. И пока они живут, ничего ты с ними сделать не сможешь! Пока по болоту не проложат хорошие дороги. Жаль только, жить в эту пору прекрасную… Кстати, тут мне один профессор с биологического факультета теорию рассказывал…

— Какую?

Горячий кофе удивительно быстро рассеял туман в голове Путиловского. Надо будет еще поработать в кабинете.

— Дескать, болота крайне необходимы земному шару. То ли они углекислый газ связывают, то ли кислород выделяют… В общем, без болот человечество задохнется. И точка. Кстати, мы же с тобой на болоте живем. Давай за Петербург! И кончай меня задерживать!

Франк уже репетировал оправдательную речь перед Кларой. Необычайно быстро выпив за великий город три рюмки подряд, Франк оделся, трижды расцеловался с хозяином, трижды перекрестился на образа и исчезоша, яко воск пред огнем. А Путиловский пошел писать отчет о нераскрытых преступлениях, среди которых ржавым гвоздем вот уже месяц торчало незаконченное «Дело о разбое в аптеке г–на Певзнера». Вот где точно болото…

- …И ценой своей жизни всколыхнем прогнившее до основания российское болото! — Под бурные аплодисменты Петр Карпович нервно отбросил со лба пряди волос. — Боголепов должен ответить за позор российского студенчества! Сотни светлейших, чистейших юношей гноятся царским режимом в армии. Над ними ежедневно издеваются царские офицеры, белая кость. В дальних, Богом забытых гарнизонах умирают их надежды на лучшее будущее! Спивающиеся прапорщики, спившиеся штабс–капитаны находят садистское удовольствие в том, чтобы «тыкать» студентам Московского, Киевского и Казанского университетов! Позор!

— Позор! — громко и радостно закричали в аудитории.

— У меня в руках письмо нашего товарища, студента–юриста Киевского университета Владимира Копельницкого. Вот: «…через день на сутки под ружье, бессмысленно таращась на проходящих мимо офицериков, отдавая честь, — так проходит моя служба! Каждый унтер–офицер тычет в меня, обзывает «студенческой гнидой» и назначает в наряд вне очереди! Спасите нас, товарищи!» Спасем?

— Спасем! — радостно отозвалась аудитория. Лица у всех просветлели от одного только сознания своей силы, праведности задуманного и веры в светлое будущее. К тому же хорошее бочковое пиво и моченый горох с колбасными обрезками тоже способствовали единению. «Татьянин день» у многих московских студентов затянулся недели на две.

После принятия резолюции и обязательной телеграммы в адрес опального графа Льва Николаевича Толстого дружно пропели «Гаудеамус игитур», стали обниматься, целоваться и прощаться. Зубатовские филеры, тоже со светлыми от радости лицами, — все‑таки пиво, теплое помещение и много знакомых — профессионально не замечали друг друга, но внимательно изучали новые лица, ранее ими не примеченные.

Инженер Азеф, как было условлено, дожидался Карповича в крытом экипаже неподалеку от здания страхового общества «Гарантъ», в зале которого и проходило собрание студенческой молодежи. Азеф хотел обсудить некоторые стратегические вопросы революционного террора, связанные со спецификой российской действительности.

Как инженер, знакомый с математической физикой, он понимал, что размеры страны и скорость передачи информации в различные слои населения имеют для последствий террора одно из решающих значений. Поэтому, размышляя над действенностью террористических актов, Азеф прежде всего исходил из пирамидальной структуры российского общества и из гигантских размеров империи.

И когда Карпович, сопровождаемый группой сочувствующей молодежи, вскочил в карету и та под крики «Ура!» немедленно тронулась, разговор сразу зашел на животрепещущую тему о соотношении центрального и периферического террора.

— Если каждое преступление власти будет немедленно наказываться со всей революционной строгостью, то всякий раз, когда власть захочет ударить, она трижды подумает о последствиях! — Карпович снисходительно посмотрел на инженера, который мало что понимал в тактике революционной борьбы. — Человек должен понимать, что ни одно, даже самое малое, преступление против своего народа не должно остаться без последствий! Террор должен быть неотвратим!

— Полностью согласен с вами относительно неотвратимости террора. Но… — Азеф поудобнее подоткнул бархатную подушечку под бочок. — Если ваша задача — поразить нервные центры системы и пробудить дремлющие массы к действию, мало, чтобы каждый знал, что его обидчик будет наказан. Тем самым вы просто распылите свои силы по всей необъятной России: там выпороли крестьянина, там забрили студента, а там бабу ударили по лицу… И что? Будете метаться из одного конца страны в другой?

— Нас будет много! Уже сейчас, сегодня ко мне подошли десять–пятнадцать человек и попросили дать дело! Дело, а не разговоры!

— Чепуха! Завтра утром половина, а то и все забудут о своей просьбе. Нужны немногие. И эти немногие не должны кричать на каждом углу о том, что Боголепов будет наказан. Вы думаете, там не было охранки?

Азеф затронул самую чувствительную струнку Карповича. Охранки Карпович боялся. Не потому, что страшился тюрьмы. Нет, он был готов на все. Он боялся ареста накануне — тогда все его планы обратятся в пустую болтовню.

— Террор должен быть, во–первых, скрытым до момента произведения акта. И во–вторых, он должен быть центральным, и только центральным! Все силы, финансовые и организационные, самых лучших, проверенных делом людей надо сосредоточить на острие террора! И направить это острие против главнейших людей государства, пусть даже и не запятнанных до сей поры реальным удушением гражданских свобод! — Голос Азефа наполнился страстью, глаза загорелись, и Карпович увидел перед собой человека, которому он сейчас мог доверить самые тайные движения своей души. — И когда наверху под ударами центрального террора падут палачи России, то каждый акт мести вызовет настолько сильное потрясение всего спящего общества, что мгновенно образуется народный взрыв и все копившееся веками гнилье будет погребено под лавой народного гнева, как некогда под лавой Везувия были погребены Помпея и Геркуланум!

Последние слова Азеф подчеркнул, накрыв ударом своей сильной широкой ладони узкую ладонь Карповича. Тот даже прослезился от полноты чувств — как хорошо, как крепко сказано! — обнял и поцеловал Азефа.

— В Петербурге есть один очень дельный человек, инициативный и деловой. — Азеф написал на бумажке адрес Николая Лелявского. — Вы с ним свяжитесь от моего имени, он наверняка поможет вам. Я не вправе спрашивать вас о задуманном, это и к лучшему, ему вы тоже все не объясняйте. Чем меньше людей знает о деле, тем больше вероятность, что охранка тоже ничего не узнает. Конспирация — вот фундамент всего здания террора. Удачи!

С этими словами Азеф остановил карету, вышел и некоторое время смотрел карете вслед. Затем подошел к ярко освещенному входу кафешантана «Аквариум» и с видом завсегдатая зашел внутрь. Судя по глубокому поклону и радостной улыбке бородатого швейцара, его здесь знали с хорошей стороны.

Викентьев осторожно вошел в помещение. Лаборатория ждала его, как верная Пенелопа своего Одиссея. Чуть заметный слой пыли на полу и приборах говорил о том, что никто за целый месяц сюда не ступал. И это был хороший признак: значит, люди Топаза оказались более глупыми и не смогли ничего выведать у Максимовской, единственной, кто знал этот адрес. А что самой Максимовской давно нет в городе, Викентьев догадывался. Когда‑нибудь он снова встретится с ней и уже сейчас не завидует этой даме. Встреча будет короткой и без малейших признаков любви к ближней. А пока — к делу! Срочно нужны деньги. Как можно больше денег.

Викентьев достал из тайника оставшиеся пакеты морфия, сложил в саквояж. Затем занялся своим гардеробом. По дороге домой он зашел на блошиный рынок и прибрел по дешевке несколько вещей, кардинальным образом изменивших его внешность. Широкополая черная шляпа а ля Гарибальди, шевелюра до плеч, длинный вязаный черный шарф до колен — из зеркала на него смотрел весьма богемного вида субъект. Черная повязка на глазу гармонировала с шляпой. Викентьев воткнул в угол рта трубку — приметная деталь, исчезающая за секунду.

— Подлецу все к лицу, — сказал он зеркальному знакомцу, но подмигивать друг другу они уже не стали.

Выходя из полуподвала, он услышал голос хозяйской дочери, но головы не поднял. Однако поперек тротуара несли какие‑то пакеты, и волей–неволей ему пришлось столкнуться с Ниной Неклюдовой. Она увидела его профиль с неповрежденной стороны и узнала его.

— Здравствуйте! — сказала взволнованная встречей Нина.

Слух о чудовищном преступлении влюбленной дамы месяц назад взбудоражил всю округу. И Ниночка даже раскрыла рот от удивления: вот бывают же такие сильные страсти! Она на такое никогда не была бы способна. Может быть, потому, что Павел не возбуждает в ней сильную любовь?

Теперь предмет преступной страсти стоял перед ней в профиль. Естественно, Нина уставилась прямо на него. Лицо молодого человека было чистым, возмужавшим и очень красивым. До той секунды, пока Викентьев не развернулся к ней анфас. Рука Нины дернулась, прикрывая инстинктивный вскрик.

— Добрый день, — глухо промолвил Викентьев, приподнял шляпу и удалился быстрым шагом.

Нина, полуоткрыв рот, зачарованно смотрела ему вслед. Боже, как романтично он смотрится! Какие сильные страсти кипят у него в душе! Заплатить половиной лица за безумную женскую любовь! Нет, никогда ей не познать столь сильных чувств… Она подумала о Павле. Вот если бы Павлу княгиня плеснула кислотой в лицо, как бы Ниночка за ним ухаживала! Ему бы тоже пошла кожаная повязка! Нет в жизни полного счастья… И, горестно вздохнув по сему поводу, она побежала домой распаковывать пакеты и примерять подвенечное платье невообразимой красоты.

В домашнем кабинете было свежо, но не холодно. Чашка крепкого чая вернула ясность голове, и теперь Путиловский, сидя перед чистым листом бумаги, рисовал на нем дерево решений, по ветвям которого, как по тропинкам, он собирался выйти на Викентьева и Топаза.

Ствол дерева — это единственно верный путь обнаружения Викентьева под чужим именем. То, что этот человек должен был сменить документы, не вызывало сомнений, потому что все проверки по Российской империи выявили истину: Викентьев нигде не числился. Разве что ушел жить в тайгу, что было маловероятно. Посему Медянников должен тряхнуть всех известных ему (а ему были известны все!) фальшивомонетчиков столицы с одной целью — узнать, под каким нынче именем живет Викентьев.

Далее — и этим же займется приданный ему поручик Берг — необходимо знать все пути движения по Петербургу веществ, составляющих основу динамита: нитроглицерина, азотной кислоты и прочих, пока не держащихся в памяти ингредиентов. Необходимо написать памятку по составу динамита и вывесить у себя в кабинете.

Первые же признаки продажи третьим лицам готовых бомб и адских машинок должны немедленно отрабатываться на связь с Викентьевым.

Кстати, куда пропал таинственный Иван Иванович, обладатель десятирублевой ассигнации за номером 256397?

Если Викентьев начнет торговать своими изделиями в революционной среде, тут и понадобятся не вполне бескорыстные услуги радетеля пользе отечеству. В Охранном отделении лиц с подобными приметами не знали, в архиве фотографий с похожими чертами не отыскалось. Значит, свеженький.

Покончив с планами служебными, Павел Нестерович плавно перешел к планам личного благоустройства. Необходимо было окончательно устроить судьбу княгини Урусовой. Княгиня дважды добивалась разговора с Путиловским по служебному телефону, и только помощь Медянникова избавила Путиловского от неизбежности встречи. Тем более, что князь уже вернулся из пингвиньего царства Патагонии и намеревался взять курс на Трансвааль, помогать бурам в их освободительной борьбе против колонизаторов–англичан.

Неудержимое стремление русского человека лезть во все дальние мировые дырки и там разными способами помогать обиженным Богом или судьбой, в то время как в России дел по этому ведомству невпроворот, всегда несказанно удивляло Путиловского. Стоило кому‑то где‑то испытать на собственном черепе силу ударов судьбы, как тут же сразу образовывался комитет и назначался ответственный по подписке в помощь неимущим вдовам. А то, что вдовы возникли не на пустом месте, а в силу дурости их благоверных, никого не смущало.

И чем больше стенало вдов, тем чаще собирались комитеты, пили, ели, пели «Трансвааль, Трансвааль, страна моя», провозглашали тосты в честь всемирной справедливости и расползались под утро, полные шампанского и любви к ближнему, который обязательно географически должен быть далек, чтобы его стенания не доносились до любвеобильных душ.

Надо будет спросить Франка об этой русской особенности: есть ли еще где в мире народы, столь озабоченные судьбой иных народов и не думающие о своей собственной?

И последнее: под благовидным предлогом встретиться с князем, хотя бы послезавтра в балете, и внушить ему мысль о необходимости отправки княгини на отдых в благословенную Ниццу или, на худой конец, в Баден–Баден. Месяца на два. Лечить нервы.

Сидя спиной к Бергу, Евграфий Петрович наблюдал за всеми хлопотами артиллерийского поручика через маленькое зеркальце, которое он успешно использовал в слежке. Деловитостью и порядком в приготовлении места поручик ему понравился.

На свой рабочий стол Берг первым делом поставил кабинетного формата фотографию маменьки с папенькой в чудной рамке орехового дерева. Затем туда же было водружено миниатюрное артиллерийское орудие — копия армейской скорострельной пушки системы генерала Феофанова. Копия могла палить маленькими пистонами. Далее свое место занял латунный микроскоп для лабораторных исследований.

Оный прибор заинтересовал мало образованного в естественнонаучной области Евграфия Петровича и побудил его нарушить рабочую тишину.

До сего момента он с Бергом не общался, ограничившись кратким представлением последнего Путиловским. На сей раз Путиловского рядом не было, и Медянников решил познакомиться с Бергом и микроскопом поближе.

— Милейший Иван Карлович, — начал он издалека. — А скажите, вы откуда будете по происхождению? Из шведов или из англичан?

Этой фразой Медянников наполовину исчерпал все свои знания об иных нероссийских народах. Еще он знал немцев и французов, но был о них очень плохого мнения и побоялся обидеть Берга причислением его к неуважаемым в мире нациям.

— Мой папенька происходит из немцев, а маменька родом из черемисов, — зардевшись, ответствовал поручик.

К новообращенным черемисам Евграфий Петрович относился благосклонно, считая их по природе своей довольно правильной нацией, богобоязненной и терпеливой. Поэтому он искренне высказался:

— Черемисы — хороший народ, — не добавляя всей правды о немцах. Правда глаза колет, а зачем человеку лишний раз портить глаза? — А вероисповедания вы, простите, какого? — приготовился к еще более худшему варианту Медянников.

— Естественно, православного! — удивился Берг.

Тем не менее Евграфий Петрович на некоторое время задумался: что же из себя представляет православная помесь католика–немца с язычником–черемисом? В какую сторону должно склонить увечную немецкую натуру: в сторону ли богобоязненности или в сторону терпения? А может, немецкое семя полностью портит черемисову породу и поручик подлежит выбраковке, как негодная к строю лошадь?.. Поспешных выводов он делать не стал и решил присмотреть за Бергом: мало ли, начнет ползти из него немецкое, и тогда пиши пропало.

— А вот что это такое у вас на столе? — и Медянников показал на микроскоп.

— Это микроскоп, — любовно погладил прибор Берг. — Увеличивает в четыреста раз.

— Увеличивает? — подивился машинке Медянников. — А что именно?

— Да все что захотите, — и Берг спел короткую хвалебную песнь своему микроскопу. Про глубину резкости, про дифракцию, освещенное поле и прочую требуху, из которой Медянников ничего не понял. — Давайте сюда ваш волос!

— Зачем? — не понял Медянников.

— Дайте ваш волос, и я увеличу его в четыреста раз!

Берг любил таким образом демонстрировать могущество науки, за что был неоднократно презираем девушками, думавшими, что этим он намекает на скудость их причесок.

То же самое решил и Медянников, имевший с молодых лет крепкую арбузную лысину:

— Куда мне волосы, лысина не в пример удобнее — вытер и причесался!

Тогда Берг пожертвовал науке собственный волос, зажег свечу, настроил освещение и показал Медянникову в объективе черное чешуйчатое полено, сказав, что это и есть увеличенный человеческий волос.

«Врет немчура», — подумал про себя Медянников, но мудро смолчал. И правильно сделал, потому что Берг тут же нашел в углу на подоконнике дохлую зимнюю муху и показал неверующему узор крыла, гигантский мушиный глаз и хоботок.

В общем, когда Путиловский появился на службе, в рабочей комнате царило полное взаимопонимание. Медянников к тому времени сбегал в караульную, поймал там местного таракана и с благоговением неофита насладился ужасным зрелищем туловища пойманного.

Не насытившись увиденным, он соизволил посетить арестантскую, где на очередном лихоимце с Сытного рынка изловил блоху и умертвил невинную тварь с целью знакомства с устройством блошиных лапок и челюстей.

Путиловский временно приостановил лабораторные работы и изложил продуманные ночью варианты действия. Берг прослушал все, не встревая, и по размышлении высказал здравую мысль:

— Очень часто домашние химические работы заканчиваются маленькими взрывами. Возможно, означенный Викентьев попал в лечебницу с ожогами после такого взрыва, чем и вызван перерыв в его правопреступной деятельности.

— Отлично! — подумав пару секунд, откликнулся Путиловский. — Евграфий Петрович, проверьте всех пациентов с поражением взрывами за последний месяц!

Час назад Медянников просто поднял бы на смех теорию взрывов. Но Берг настолько поразил воображение старовера картинами живой природы, что Евграфий Петрович не стал возражать и сказал, что лично все проверит. А это значило многое.

«Дядя» как завороженный смотрел в лицо «Красавчика», не в силах оторвать взгляда. Разумом он признавал в этом инвалиде того красивого молодого человека, но чувства твердили: «Боже, как это ужасно!» Революционные реалии впервые проступили так явно. Ранее он с большим энтузиазмом лил в своих речах потоки чужой и своей крови, чем возбуждал ответные чувства в сердцах гимназисток и курсисток. Но вот сделаны первые шаги на этом кровавом поприще — и он неожиданно для себя почувствовал тошноту. Красная кожа, покрытая рубцами ожогов, черная заплата вместо ясного глаза — Николай никак не мог отвести взор.

Викентьев научился это понимать. Он просто отвернул обожженную половину своего лица от Лелявского. И тот облегченно перевел дух.

— Как это вас угораздило? — Николай пытался сохранить вид хладнокровного бойца, привыкшего к ранам и крови, но голос выдавал обратное.

— Бывает. Кислота вскипела, — коротко пояснил Викентьев и хладнокровно пошутил: — Вот теперь я действительно Красавчик. Это весь морфий.

Прежде чем передать пакеты, Викентьев оглядел пивной зал. (С потерей глаза пропало ощущение глубины, все смотрелось плоским, как на картинке. Надо будет привыкать. Доктор посоветовал подбрасывать одной рукой мячик, а второй ловить — тренировать утерянную глубину зрения.) Вроде все спокойно. И он подвинул пакеты с морфием к Николаю:

— Мне срочно нужны деньги. Много ушло на лечение. И еще: мне нужно купить новые документы. До того как сделаю динамит, я сниму новую лабораторию.

— Зачем? — подивился Лелявский. — О вас никто не знает. Работайте спокойно.

— Как это никто? А вы?

— Вы подозреваете, что я могу выдать?

— Я ничего не подозреваю. Я просто знаю о существовании отличной от нуля вероятности самого плохого исхода. — Викентьев безжалостно рушил иллюзии Лелявского. — Откуда я знаю, как вы поведете себя в охранке? Эту новую лабораторию вы не посетите.

— Звучит резонно, — взял себя в руки Лелявский. — Но ваши приметы — они налицо, прошу прощения за дурной каламбур. Как в этом случае избежать провала?

Викентьев уже знал как. Не зря целый месяц он думал над своим будущим. Но делиться своим знанием с Лелявским не входило в его планы. Зачем он водил этого щеголя к себе? Пустить пыль в глаза, похвастать… Ребячество. Но сейчас оно исчезло полностью. От Лелявского ему нужны только деньги, деньги и еще раз деньги.

— Давайте сюда формы. — Тяжелые чугунные полуцилиндры легли на дно саквояжа. — И деньги. Пожалуйста, все наличные в счет этой продажи порошка.

— Вы меня оставляете без средств, — пожаловался Лелявский, отсчитывая купюры.

— Быстрее продадите и вернете свои деньги. Я жду вас в лаборатории через три дня. Выйдите через три минуты по направлению к Адмиралтейству.

Каким‑то неведомым образом роли в их игре поменялись. Если раньше Николай ощущал себя главным и значимым, то теперь он чувствовал неизмеримо большую энергию, исходившую от Красавчика.

Викентьев встал и вышел. Его походка ничем не выдавала тяжелого груза в правой руке. Типичный художник или итальянский скульптор. А Николай достал дядин подарок, именные золотые часы. Через двадцать минут у него следующая встреча, с Петром Карповичем. И ощущение собственной значимости, слегка растерянное за время беседы с Красавчиком, вновь приятно согрело его честолюбивую душу.

Евграфий Петрович, в ожидании Батько хлебавший чаек в дальнем углу, отметил двух молодых людей в своей памяти. Поскольку память не признала их за годный к рассмотрению материал, образы двух «стюдентов» легли на самую дальнюю полочку медянниковского портативно–походного архива. Таких полочек у него в голове были тысячи.

Все вышло как нельзя лучше. Балета в этот вечер не было, но пели оперу «Лакме» с участием московских гостей: баса Шаляпина, очень талантливого молодого человека, и тенора Собинова, талантливого не менее, а может быть, и более. Петербургская опера была много скучней московской, ибо старые гранды Фигнер, Яковлев и Тартаков начинали сдавать, а молодые еще не «оперились», как не первый десяток лет остроумно шутили пристяжные меломаны.

Ровно год назад при визите государя в первопрестольную та же «Лакме» имела большой успех. Тут, надо отдать ему должное, расстарался великий князь Сергей Александрович. А Собинов и Шаляпин его не подвели, пели как никогда, и вся свита и тем более государь были очень удивлены и обрадованы. После такого успеха оба певца стали наезжать в столицу, где имели не меньший успех.

Владимир Аркадьевич Теляковский, директор императорских театров, в честь гостей давал званый ужин в помещении Управления театрами, расположенного позади Александринки на углу Театральной улицы. В узкий круг избранных приглашен был и Путиловский, старый знакомый Теляковского по одному странному делу, в котором Теляковский вначале выступал как обвиняемый, но благодаря правде и усилиям Путиловского перешел в разряд свидетелей, а затем и потерпевших. Дело слушалось в закрытом порядке, и оба впоследствии не проронили о нем ни слова.

Посему Теляковский очень уважал своего благодетеля и, переехав из Москвы в Петербург, пригласил Путиловского бывать у него в Управлении как в родном доме. Такое знакомство открывало двери любого театра, а уж Мариинского в особенности, чем Путиловский и пользовался в дни балетов.

Зван был и князь Серж Урусов, приятно разбавлявший скуку светских разговоров пряными новостями со всего мира. В каждом из присутствующих еще жил мальчик, верящий в индейцев, поэтому рассказы князя были нарасхват, точно горячие пирожки в базарный день.

Краткий комментарий Франка, бывавшего везде, где только можно бывать, придавал таким посиделкам философский смысл. Что весьма нравилось самим участникам тривиальной мужской пьянки: наутро можно было и новости рассказать, и философией блеснуть.

Улучив момент между рассказами, Путиловский увел князя в один из многочисленных уютных уголков, усадил на диванчик и издалека начал подходить к сути. Князя никак нельзя было огорошивать проблемой в лоб, он этого не любил. Но тут к ним бесцеремонно подошел и присел рядом странного вида человек, в блестящих хромовых сапогах, в косоворотке навыпуск, подпоясанной узким кожаным кавказским ремешком с серебряным набором.

Лицом сей человек был скуласт, волосы имел длинные, до плеч, на верхней губе топорщились густые фельдфебельские усы. Глаза были маленькие, глубоко запавшие, но умненькие. Это был стародавний приятель Шаляпина, начинавший с ним еще в каком‑то волжском церковном хоре. Голос у него был слабый, поэтому карьеры певца не вышло. Но он стал писать, и писать недурно, свежо, молодежь его полюбила. Звали его Алексей Пешков, и он выбрал себе весьма странный псевдоним — Максим Горький.

Путиловскому его сочинения казались надуманными, — жизнь вокруг была совсем иной. Но человек был интересный.

ДОСЬЕ. ПЕШКОВ АЛЕКСЕЙ МАКСИМОВИЧ

1868 года рождения. Сирота. Воспитывался в доме родителей матери. 14 декабря 1887 года полицмейстером Казани рассматривалось дело «О попытке лишения себя жизни с помощью нагана цеховым рабочим Пешковым А. М.». Получил тяжелое ранение правой стороны груди. Ученик богомаза, певец церковного хора, бродяжничал. Поэт, литератор.

Пешков обнаружил удивительное для мастерового литератора любопытство по отношению к пернатым Патагонии. Дескать, он пишет сейчас революционную поэму из жизни птиц и ему очень важно знать из первых рук нюансы взаимоотношений между ними. Урусов был сама любезность, снова впал в раж и битых полчаса повествовал о птичьих базарах, яйцах, о гагарах, чайках и хищных буревестниках, которые годами летают над поверхностью океана и ни на минуту не садятся на волны.

— Чем же они тогда питаются? — вопросил удивленный Пешков.

— Разбоем! — быстро ответил все знающий князь. — Обычным разбоем! Революцией тут и не пахнет! Нападают на чаек, пингвинов, отнимают добычу, заклевывают птенцов и ослабевших взрослых особей!

Вспомнив про любимых пингвинов, Серж вначале изобразил их чинную походку, а потом рассказал много удивительного про миллионные колонии этих антарктических созданий. Толстый слой жира защищает их от гибели в суровом климате, а добрый нрав помогает сохранить потомство в больших детских стаях.

В кабинете Теляковского тем временем соловьем заливался Собинов. Узнав напоследок, что мясо пингвина вкусное, но отдает рыбьим жиром, удовлетворенный Пешков ушел туда писать свою поэму. А Путиловский в две минуты уломал на все согласного князя и заручился его честным словом, что Анна завтра же будет силком отправлена в Ниццу с двумя компаньонками–охранницами и лечащим врачом.

— Пьеро! — не выдержал и по–дружески припал к нему на грудь князь. — Что бы мы с Анной без вас делали?

У Путиловского были на этот счет свои соображения, но делиться ими с князем он благоразумно не стал. Безошибочно выдернув из могучей кучки пьющих и спорящих гостей Франка, утихомирил его, одел, посадил на извозчика и отправил домой спать. А сам пешком прогулялся по весьма извилистому пути до дома, основательно продумав вслух все детали операции по нахождению и поимке неуловимого Викентьева.

Cogitationis poenam nemo patitur — никто не несет наказания за мысли. Но умысел, доведенный до действия, должен быть наказуем. И неотвратимо!

Лейда Карловна, заботливо помогавшая ему разоблачиться (мебель в прихожей просто взбесилась!), была полностью согласна с последним доводом тотчас же уснувшего Пьеро.

Аптекарские ученики, сочувствующие революционным взглядам и купившие первый пакет морфия, снабдили Лелявского точной информацией об аптекарях, интересующихся поставками морфия в более крупных размерах. Естественно, в этом небольшом списке на первом месте стояла фамилия Певзнера. Мир тесен, особенно аптекарский. И Лелявский, ничтоже сумняшеся, направил свои стопы согласно списку.

Певзнер не сильно удивился, услышав предложение от студента в форме Горного института. В конце концов, форму можно было просто купить. Но поведение молодого наглеца, предложившего ему его же товар, возмутило старого идеалиста. Сколько можно платить за свое? Вначале эта психопатка Мария Игнациевна, чтоб ей лопнуть, теперь этот наглец! Ох уж эти гойские штучки…

Но лицо Певзнера не выдало ни единой эмоции, бушевавшей в его счетной машинке. Морфий хорош? Ему ли об этом не знать — фабричная упаковка цела, как невеста перед свадьбой. Морфий нужен ему? Еще бы! Скоро с очередным визитом должен заявиться великий князь. Хорош же будет будущий поставщик двора его императорского величества, если великий князь уйдет ни с чем!

Значит, надо брать. А потом пойти на Фонтанку и донести информацию милейшему человеку, Павлу Нестеровичу Путиловскому. Начальство будет довольно, Путиловский будет доволен, великий князь тоже будет доволен. Но бесплатным бывает только сыр в мышеловке. Пусть Павел Нестерович тоже поможет Певзнеру. Чтобы и Певзнер был доволен. Это и есть честный бизнес, когда все довольны.

И Певзнер решил поиграть с мальчиком. Возможно, мальчик и разбирался в горном деле, но в делах финансовых Певзнеру равных было мало. До обеда оставалось время, и Исидор Вениаминович стал играть на понижение.

— Отлично! — обрадовался он для начала. — Вы просто спасаете меня и моих страждущих клиентов! Господи, само небо послало вас! Вы ангел! Сколько вы хотите?

«Пять тысяч!$1 — радостно подумал ангел и, скромно потупясь, назвал цифру:

— Шесть…

— Чудесно! — возликовал Певзнер и, не давая Лелявскому опомниться, достал из ящика стола толстую пачку купюр, отсчитал шесть «катенек», твердо взял в свою руку левую ладонь Лелявского, втиснул туда «катеньки», пожал правую и, более не глядя в глаза поставщику своего же товара, стал заботливо укладывать пакетики с морфием в тот же ящик стола.

Лелявский, обрадовавшийся было быстроте сделки, по толщине пачечки заподозрил неладное. Но когда истина внезапно открылась ему, понадобились несколько томительных секунд для осознания ее масштабов. Его провели как мальчишку, как щенка, как маленького.

— Послушайте, любезный… — еще не веря окончательно в обман, проговорил «Дядя». В обиженном проснулся революционер.

— Простите, что? — вскинул безмятежные очи Певзнер. — Вы хотите что‑нибудь купить? Рекомендую… — и он таинственно понизил голос: — Только что получил кондомы из Франции. Исключительный товар. Вы будете довольны!

— Деньги. Шесть тысяч. А вы дали шестьсот!

— Да вы что! какие шесть тысяч? Такой цены не существует! Вы у кого угодно спросите! Да хоть у городового! Позвать городового? — Певзнер уже откровенно издевался над юношей. — Певзнер вам дал настоящую, крепкую цену! Вы еще будете долго вспоминать старика Певзнера и благодарить его!

Лелявский машинально встал — все‑таки воспитание, затем, как во сне, сунул руку во внутренний карман, достал оттуда браунинг и взвел курок.

— Деньги! — сказал он тусклым голосом. В душе у него нарастало возбуждение. — Деньги! — повторил он и приставил дуло браунинга ко лбу Певзнера.

Певзнер, тоже как во сне, достал из ящика стола деньги, не глядя сунул их Лелявскому.

Лелявский быстро сгреб пачку в карман, вышел из аптеки. Редкие встречные прохожие недоуменно косили на него глаза. «Что такое? — подумал он. — Какая‑то небрежность в одежде?» Прошел еще несколько метров и только сейчас понял — браунинг! Браунинг в руке. Он сунул браунинг за пазуху и сжал пальцы, впиваясь ногтями в ладони. Господи, как все просто! Он сделал это и сделает еще не раз! Как легко старик отдал деньги на святое дело революции… А сколько таких певзнеров в столице! А по всей России?! «Господи, Ты наставил меня на путь истинный!» С трудом он удержался, чтобы не пересчитать деньги тут же, на Гороховой.

И точно так же, как и Викентьев при первом получении купюр, Лелявский–Дядя исполнил на ходу бешеный короткий танец радости. Он хозяин жизни!

Охотничья собака всерьез учится на настоящем звере. Батько за месяц скитаний по городу вынюхал все закоулки и проходные дворы не хуже Медянникова. Вот только наказывать дворников и подчиненных филеров рука еще подымалась с трудом. Но подымалась.

Самым удобным для наблюдений был Финляндский вокзал: много чухонцев, простого рабочего люда, дачники зимой не ездили и вычислять человека было легко и удобно. Тут же рядом работали ищейки из Охранного отделения, высматривали неблагонадежных, приезжающих через финскую границу. Все сыскари знали друг друга по общему делу, виду не показывали, но при случае ненароком выручали: то подножку подставят убегающему, то просто помогут как сторонние свидетели доставить гаврика в отделение.

Топаза Батько узнал со спины — так ему хотелось увидеть его. Даже вначале не то чтобы узнал, просто дышать стало тяжело, как увидел знакомую походочку. Топаз отрастил аккуратную бородку, надел синие очки, в руках была тросточка, портфель — чисто учитель.

С фасада Батько его не признал, что и испортило все дело. А как обернулся да увидел спину — было поздно, паровичок до Сестрорецкого курзала уже набрал ходы. Спину да ноги не замаскируешь — этому его Медянников научил. По походке можно вычислить всю подноготную человека: и возраст, и образование, и сколько детей у бедолаги.

Уже в департаменте, приняв рапорт, Медянников ободряюще похлопал Батько по спине:

— Не тот настоящий филер, у которого люди не бегают, — у всех бегают, даже у меня случалось, — а тот настоящий, который потом его вычислит и поймает. Так что ты его вычислил! Молодец!

— Дык я ж и не знал, что его встречу! — стыдливо радуясь похвале, оправдывался Батько.

— По нюху, выходит, шел! Нюх в нашем деле больше головы значит. Есть у тебя, Батько, нюх! Как тебя кличут?

— Денисом, — щербато улыбаясь, застеснялся Батько.

— А по батюшке? — как ни в чем не бывало поинтересовался Медянников.

— Трофимовичем…

Батько засиял от счастья. По батюшке его еще никогда в жизни не называли. «Эх, да я за Евграфия Петровича! Да в огонь! И в воду!»

И Медянников отправился докладывать по команде, что усилиями младшего чина Батько Дениса Трофимовича местопребывание Топаза почти что выявлено и нужны еще минимум трое филеров для завершения операции. Каковые были ему немедленно выделены. Неусыпное наблюдение за делом самого великого князя обостряло у чиновников чувство служебной ответственности до невозможной тонкости.

Наставив приписанных чинов на путь истинный с помощью демонстрации голоса и силы, Медянников отправился в лечебницу, куда свозились со всего города обожженные и покалеченные на пожарах. Предыдущие визиты по иным лечебницам результата не дали.

Не стал сильно урожайным и этот визит. Профессор Эрманс, специалист по пластической и ожоговой хирургии, воспринял визит полицейского чина как редкую возможность продемонстрировать прилежному слушателю искусство косметической хирургии. Развернув весь свой богатейший фотоархив, он целый час удивлял Медянникова сравнительными картинками до операции и после. Носы из задницы, уши из локтей, щеки из ушей и губы из щек полностью повторяли бредовые фантазии Босха. К собственному несчастью, Медянников с Босхом знаком не был и привычкой к такому зрелищу не обладал. Подавляя естественную тошноту, он перелистывал уже последнюю страницу и вдруг остановился.

С фотокартинки на него внимательно смотрел молодой человек. Половина лица у него была обезображена свисающими лохмотьями кожи и наростами дикого мяса. Вторая половина, красивая и печальная, поражала контрастом. Вид молодого человека после операции был Медянникову определенно знаком: «Где‑то я видел эту морду… Турчин Яков Николаевич… нет, не помню…»

— Господин профессор, эту фотокарточку я у вас изымаю! — Медянников ничего никогда не просил, он требовал.

— Пожалуйста–пожалуйста, у меня остаются негативы, мне напечатают еще! — обрадовался профессор. Мало кто изъявлял желание взять эти фото на память. Пожалуй, Медянников был первым, и это порадовало профессора как первый знак пробуждающегося интереса общества к благородному хирургическому искусству.

— А этого кто так? — поинтересовался Евграфий Петрович. — Паровой котел, небось, взорвался?

— Хуже, батенька, много хуже! Женщина!

Откровенно говоря, женщин в своей жизни Медянников видел много, а с несколькими (Господи, спаси и сохрани душу грешную!) дело доходило и до прелюбодеяния. Но чтобы баба такое сотворила с молодым мужиком? Это что же надо было с ней сделать? Немой, но жгучий вопрос застыл во взоре Медянникова, обращенном к профессору.

И профессор рассказал трогательную историю о целомудренном Иосифе и о развратной жене начальника фараоновой стражи Потифара, возжелавшей юношу. Только, в отличие от библейской легенды, версия Викентьева–Турчина в живом профессорском исполнении не исторгла слез у слушателя, а, наоборот, поселила в душе Медянникова сомнения в искренности первоначальной версии. Не часто развратные жены с целью совращения поливают лица юношей царской водкой.

Карандашиком на обратной стороне было записано подлинное имя Иосифа. И с этой единственной добычей Медянников удалился, мысленно шепча слова упрека всем женщинам вообще и неизвестной даме со стаканом в руке в частности.

Темнота и тишина — лучшие друзья бомбиста. В течение дня следует избегать физической работы, руки должны быть сухими и спокойными, равно как и нервы. В плохом расположении духа к нитроглицерину лучше не подходить, он этого не любит.

На ужин Викентьев принес из соседнего ресторанчика пару хороших рубленых бифштексов, двойную порцию жареной картошки и мороженое на десерт. Плотно поужинав, выкурил папиросу и прилег отдохнуть, в приятной дреме полежав часа два. Дом успокоился, все перестали ходить, шуметь, погасили огни. Одевшись в старое, но удобное платье, он спустился в лабораторию и крепко запер за собой двери. На окнах полуподвала висели плотные черные шторы, так что никакой любопытный взгляд не мог проникнуть в святая святых.

Весь расходный запас динамита он поделил на две неравные части. Большая часть разошлась по шести жестяным коробкам из‑под того же монпансье, купленным в маленьком магазине в противоположном конце города. Быстро и споро он заполнил динамитной массой коробки, замотал их тесьмой. В проделанные для запалов дырки вставил затычки. Затем сложил все жестянки в одну коробку поболе, туда же засунул куски бикфордова шнура. Запалы он положил подальше, в отдельной коробочке красного цвета и другой формы: мало ли, придется клиенту работать в полной темноте. Первая и несложная часть работы выполнена. Можно передохнуть.

Он вышел из подвала во двор, закурил папиросу. Курить в лаборатории не позволялось. Над петербургским двором–колодцем висело низкое черное небо со слабыми пятнышками северных звезд. Ничего, скоро он увидит другой узор созвездий. И звезды там крупные и блестящие. И краски совсем другие. И жизнь другая, лучшая, чистая, Начнется там с самого начала.

Для меньшей части динамита он уготовил иную судьбу. Вначале он разделил стальные точеные цилиндры на половинки. Резьба была качественной. Верхние половинки отставил в сторону. В нижние аккуратно разложил оставшийся динамит, за исключением центральной части, куда вставил отрезанные мундштуки от папирос. Таким образом, в центре каждой нижней половинки было пустое цилиндрическое отверстие по внутреннему диаметру мундштука. Все нижние полуцилиндры поставил в деревянную подставку. Цилиндры стояли там плотно и не имели ни малейшего свободного хода.

Викентьев посидел, выпил стакан дистиллированной воды, успокоился. В три маленькие пробирки, наружным диаметром чуть меньше диаметра отверстия, пипеткой залил до половины концентрированной азотной кислоты. Из толстого войлока вырезал штампом три пыжа по диаметру пробирок и загнал их в пробирки, чуть–чуть не доходя до уровня кислоты. Поверх войлока осторожно вогнал такие же плотные бумажные пыжи. Вставил пробирки в отверстия нижних полуцилиндров. И снова передохнул, отхлебнул воды. Оставалось самое опасное.

Поиграв пальцами для восстановления чувствительности в кончиках, Викентьев достал из сейфа коробочку с крошечными нитроглицериновыми запалами. Захватив пинцетом, медленно вставил первый запал в пробирку с кислотой. Посидел, успокоился. Затем так же аккуратно вставил еще два. Пробирки заткнул сверху хлопчатой бумагой. Завернул верхние полуцилиндры до отказа. Проверил путь движения от стола до каморки, очистил его от случайных вещей и пронес деревянную форму с тремя черными цилиндрами в ней до каморки, где бережно уложил форму в крепкий фанерный сундучок с ручкой сверху. Запер сундучок на небольшой навесной замок. Вытер платком со лба мгновенно проступивший пот и вышел из лаборатории, предварительно погасив свет.

Товар был готов к продаже. Жестянки предназначались одной небольшой компании медвежатников, давно просивших изготовить джентльменский набор молодого подрывника. А эти три цилиндра пойдут Лелявскому- $1Дяде». И там, и там должен будет вестись честный обмен произведенного на изрядную сумму. Деньги — товар — взрыв. По формуле небезызвестного немецкого экономиста Маркса.

Наверху, в квартире, Викентьев расстелил кровать, разоблачился и улегся на приятно холодящие простыни. Он любил спать обнаженным на левом боку. Но теперь, пока кожа на лице не станет грубой, про левый бок придется забыть. Заснул крепко, без сновидений. Он никогда не видел снов. Ему нечего было рассказывать по утрам, да и некому.

Первым, кого Путиловский узрел в департаменте, был старик Певзнер, состарившийся со времени их последнего свидания более, нежели можно было ожидать. Он сидел в приемной еще с раннего утра. Такое поведение заслуживало поощрения, и Павел Нестерович, усадив Исидора Вениаминовича в почетное кресло для допрашивания исключительно особ высокого ранга, заказал два чая в кабинет. Исидор Вениаминович расположение оценил по достоинству и не стал докучать Путиловскому преждевременными просьбами и жалобами. Но допив чай, тем не менее разговорился.

Он начал без обиняков. Рассказал все про морфий, про визит милого молодого человека, про свои мысли по поводу скупки краденого у самого себя, потом поведал, каким образом он обманул молодого человека. Путиловский внимательно слушал, ничего не записывая. Он понял, что разговор этот ведется не для протокола, начистоту.

Затем, волнуясь и вытирая испарину, Певзнер показал в лицах сцену с пистолетом. И как он отдал деньги, и как молодой человек быстро ушел. Про слабость в своих далеко не молодых ногах. Про бессонную ночь и явку с повинной. Хотя в чем его вина, он не понимает. Видно, Бог решил покарать его. А если Бог захочет это сделать, сопротивление бесполезно. И он пришел сюда с единственной целью — защитить самое ценное, что у него осталось.

Пусть молодые люди с пистолетами отберут у него все деньги — это еще не беда! Бог дал, Бог взял. Но пусть они оставят в покое его бесценного Иосифа, его кровиночку, его ненаглядного сынка. Короче, пусть Павел Нестерович поймет: дороже Иосифа у него нет никого на свете. Кроме, конечно, Павла Нестеровича (шутка!). И он готов на любой поступок, лишь бы отвадить сына от таких, как Гриша Гершуни.

Про Гершуни Путиловский ничего не знал, но Певзнер его просветил. Теперь уже Путиловский, извинившись, начал все подробно записывать. Записал про Гришу, записал все про Иосифа: где учится, что любит, как одевается, что читает. И тут же попросил описать молодого человека с пистолетом в форме студента Горного института. Спросил, может ли Певзнер узнать такого на улице.

Певзнер замахал лапками и заверещал, что никуда ходить не будет, не тот возраст! Если принесут фотографию, посмотрит и скажет! А теперь ему надо срочно в аптеку, иначе без него новый провизор все перепутает, выдаст не то, люди примут лекарство и помрут без покаяния — и все из‑за того, что Певзнер не соизволил вовремя явиться в свой кабинет. До свидания, уважаемый Павел Нестерович! Извините, оторвал вас по пустякам! Ежели что, приходите ко мне, отпущу все самое лучшее и заграничное! Но лучше не болеть. Здоровье — это самое большое богатство. Только не говорите всем, что это сказал аптекарь! Засмеют.

И Певзнер исчез за дверью, оставив после себя запах валериановых капель. Наверное, пил их всю ночь. Бедный старик. Придется навестить Охранное отделение. Кстати, Путиловский там еще ни разу не был.

Больше всего женщины интересуются тем, что их совершенно не касается. С самого утра Нина ходила по дому, придумывая причины, по которым ей совершенно необходимо увидеть изувеченного фотографа. Она должна… должна… Что должна, она не понимала, но что‑то сделать было необходимо. То ли вручить ему целебный лосьон для протирания кожи, то ли… Маленький девичий ум метался в поисках выхода, не решаясь признаться самому себе, что Нине просто хочется видеть Викентьева и ничего более.

И когда душевное напряжение достигло предела, в голове вспыхнула спасительная мысль, настолько простая и естественная, не требующая никакой лжи и усилий, что Нина даже рассмеялась: как же ей раньше‑то это в голову не пришло? Накинув на плечи шубку, она тут же выскочила на лестницу.

Дверь в фотоателье была не заперта, при входе прозвенел колокольчик. Из задней двери вышел фотограф. На нем был просторный рабочий халат серого полотна, под халатом белела расстегнутым воротом рубашка. Стройная белокожая мускулистая шея привораживала взгляд Нины. Во рту у нее вдруг пересохло, сердце застучало часто и глухо, она перестала слышать звуки, и единственным желанием осталось припасть к этой шее и закрыть глаза.

— Доброе утро, мадемуазель. Что вам угодно? — Во взгляде фотографа не было никакого удивления.

Усилием воли Нина вернулась в этот мир.

— Я хочу, чтобы вы сделали мой портрет.

— Прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас. — Внутри Нины говорила какая‑то другая, ей неизвестная девушка, а Нина только удивлялась тому, как она складно говорит за нее. — Это можно сделать?

— Отчего же нет? Почту за честь, — и фотограф подошел к ней совсем близко. — Позвольте?

Обомлев от такой неожиданной близости, Нина не поняла, что именно она должна позволить, но безропотно позволила. От шеи фотографа пахнуло свежестью кельнской воды. Голова у Нины закружилась, и, чтобы не упасть, она оперлась о руку фотографа.

— Вам дурно? — учтиво спросил Викентьев.

— Нет–нет! — и Нина поспешно встала у мраморной колонны.

Фотограф отошел к своей треноге. Нина чуть было не ухватила его за хлястик халата — так ей не хотелось, чтобы он отходил. Но небеса сегодня были на ее стороне. Установив правильно треногу, он вернулся к ней, чтобы выставить Нинину фигуру по отношению к мраморной колонне. Пока колонна явно выигрывала: ноги у Нины подкашивались.

Викентьев сразу догадался, какого рода любопытство повлекло эту девицу нанести ему визит ранним утром. Глядя на неожиданную клиентку через объектив камеры, он хладнокровно прикидывал, чем она может быть полезна. Деньги? Вряд ли, драгоценности разве что… но судя по серьгам, семья небогатая. Внезапно ему в голову пришла весьма неожиданная мысль. А что, можно попробовать… Отличная идея! Вот только фигурка у нее слишком миниатюрна. Но наверняка в доме есть дамы и повыше, и пообъемистей. Появившись из‑под балахона, он полыхнул магнием.

— А теперь попрошу на диванчик…

И фотограф подошел к Нине, чтобы должным образом усадить ее на бархатную обшивку. Но Нина застыла греческим изваянием. И когда он, поясняя свое намерение, подвинулся совсем близко, правая рука Нины словно сама собой поднялась и осторожно дотронулась до вожделенной шеи Викентьева.

Говорить что‑либо было напрасным. Слова потеряли всякий смысл и цену. Самыми кончиками пальцев Нина нежно провела по мраморной коже от подбородка к ключице. Исследовала ямочку под ключицей. Дальше дороги пока не было. Тогда она вернулась к лицу и еле–еле коснулась обожженной половины. Какая нежная и теплая кожица… Викентьев не строил иллюзий и никак не ожидал, что кому‑то будет трепетно при виде его уродства. А профессор‑то оказался прав…

От ответного прикосновения глаза Нины закрылись. Все ее чувства остались в кончиках пальцев, которыми она молча ласкала лицо Алексея. Когда же их губы наконец встретились, из груди Нины вырвался вздох облегчения, тело вновь обрело свободу и стало требовать тесных объятий и долгих поцелуев. И здесь она оказалась опытнее Викентьева: ее целовал второй в ее жизни мужчина, а его до сей поры юные девушки ни разу не целовали, и это было нечто непознанное…

На другом конце города не целовались, хотя обстановка была самой к тому располагающей. В свой будуар княгиня Урусова завлекла Путиловского хитростью: князь лично заявился в департамент, прошел огнестрельный курс владения маузером у польщенного вниманием Берга и, не принимая во внимание никаких отговорок, увез Путиловского на ланч — так Урусов по английской привычке (он закончил Кембридж) называл второй завтрак. А все остальное можно было предсказать с точностью до секунды.

Когда по сигналу пушки с Петропавловки была принята адмиральская чарка водки, перешли к столу. И тут в столовую райской птичкой впорхнула княгиня, присела с ними поклевать из тарелочки, задержалась и осталась. Князь же ушел отдавать последние приказания относительно оружейного багажа и пропал.

Путиловский несколько раз приподымался с кресла, но объявили, что кофе подан в будуар, и он был отконвоирован княгиней к месту заключения.

— Пьеро, — без обиняков начала княгиня, — почему ты хочешь, чтобы я уехала? Зачем ты внушил Сержу эту гнусную идею насчет Ниццы?

— Потому что я хочу спокойно жениться, — хладнокровно пояснил Путиловский. — Ты не знаешь, но после нашего последнего свидания Нина получила анонимное извещение о нем.

— Кто такая Нина? — поинтересовалась на всякий случай княгиня.

— Нина — моя невеста, — напомнил Путиловский и заиграл желваками на скулах.

— Ха–ха! Надеюсь, я вне подозрений! — Княгиня нервно закурила пахитоску. — Хорошенькое дельце! Один отправляется за приключениями к каким‑то оранжевым дикарям, второй — вкушать наслаждения на брачном ложе! А бедная Анна марш–марш в эту сырую дыру! Весной, когда там нет ни одного приличного человека! И ты хочешь сказать, что даже не навестишь меня там?

Путиловский был тверд, как кремень.

— Извини. Я женюсь.

— Надоела — и бросаешь?! Поздравляю! Между прочим, я тоже замужем! Однако это не мешало тебе использовать меня как игрушку!

— Анна, ну зачем ты так? Пойми, я устал от этой пустой холостой жизни. Сейчас в ней появилась любовь. У нас будут дети…

Совершенно нечаянно Путиловский затронул больное место княгини. Она тоже мечтала завести детей, но врачи пожимали плечами и возводили очи к небесам: увы!

Неудивительно, что после этой фразы слезы полились из маленькой княгини ручьем. Путиловский кинулся ее утешать, но делал это крайне осторожно, контролируя каждое движение плачущей. Удалось ограничиться братским поцелуем в лоб и заверениями в вечной дружбе. Что вкладывала княгиня в понятие «дружбы между мужчиной и женщиной», осталось неясным. Ясно было лишь одно: отношения консервировались до более благоприятных времен. А пока Путиловскому надо будет жениться, а Урусовой — собираться в Ниццу, куда в это время года хороший хозяин даже собаку не вывезет.

На том и порешили. Тут очень кстати возник Серж и обрадовал известием, что полностью готов отбыть в Трансвааль, к президенту Крюгеру, воевать против своих однокашников по Кембриджу. Те, видать, с нетерпением ждали Урусова, чтобы продолжить английские великосветские мужские игры, но на сей раз со смертью.

— Завяжите мне глаза, — и Лелявский в последний раз окинул взглядом разложенные перед ним детали браунинга.

Карпович тщательно, в два слоя обмотал голову Николая шарфом.

— Готово.

— Засекайте время!

Николай быстро застучал деталями, собирая браунинг на ощупь. Собрав машинку, он выкинул руку в сторону Карповича и щелкнул курком:

— Вы убиты! Сколько?

— Двенадцать секунд.

— Вот так вот, милый друг. Тренируйтесь, пригодится.

И Лелявский протянул Карповичу браунинг по всем правилам, рукояткой вперед. Петр с удовольствием примерил браунинг по руке.

— Мы же решили, что бомбой.

— Бомбы пока еще нет. И браунинг пойдет как запасной вариант. Вот что, дорогой мой, — Лелявский критически оглядел Карповича с ног до головы, — так не годится…

— А в чем дело? — Карпович уже не хотел расставаться с новой игрушкой, прицеливался ею в разные стороны и чуть слышно щелкал языком, изображая выстрел.

— Вот вам деньги, — Лелявский отсчитал из бумажника несколько солидных купюр. — Закажите себе студенческую форму попрезентабельнее, чтобы все было как с иголочки. Мастерскую Макри на Конюшенной знаете?

— Это же очень дорого!

— Вот и отлично. К чему жалеть простые бумажки? — Он подбросил купюры в воздух. — Поймите, в таком мундире вас к министру просто не подпустят. А ежели мундир от Макри — то чего изволите? Шинель с белой подкладкой. Бобра на воротник можно не пускать, но перчатки, стек и монокль — обязательно. И питайтесь эту неделю хорошо, вы слишком бледны, а это тоже вызывает подозрение. Вид должен быть сытый. И бить благородного студента не станут, решат — дело чести.

— Неужели у них поднимется рука?

— Ого! Еще как!

— Я застрелюсь.

И Карпович примерился, как лучше это сделать. Вначале он вхолостую выстрелил себе в голову, а потом — в грудь.

— Бросьте, — безапелляционно заявил Лелявский, точно сам стрелялся не раз. — Во–первых, на вас накинутся, значит, собьют руку. Вы только искалечите себя и принесете лишние страдания. Не дай бог, ослепнете. Зачем? Осудят вас лет на семь, отсидите год–два от силы — тут и революция! Которую вы встретите в полном расцвете сил! И отдадите эти силы благодарному народу.

Радужная картина настолько захватила товарищей по революции, что несколько минут они сидели в полной тишине и размышляли о том будущем ликовании, которое охватит все угнетенные трудовые слои при вести о гибели ненавистного министра просвещения.

— А вдруг революция не произойдет? — вопросил Карпович хриплым голосом.

— Как это не произойдет? Да вы что? неужели не видите, что Россия беременна революцией?! Она уже дышит в чреве народном! И ей надо только помочь! Мы врачи, мы делаем свое кровавое, но необходимое дело! — Лелявский стукнул по столу, помогая родине разрешиться от бремени. — Если боитесь, пойду я!

Карпович прижал к груди пистолет:

— Нет! Нет! Боголепов мой!

ДОСЬЕ. БОГОЛЕПОВ НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ

Родился в 1846 году, в г. Серпухове, в семье квартального надзирателя. Окончил с золотой медалью 1–ю Московскую гимназию. С 1881 года доктор, ординарный профессор по кафедре римского права Московского университета, ректор Московского университета. С 1898 года министр народного просвещения.

Известен консерватизмом и жесткостью в проведении государственной политики в области образования, за что получил прозвище «Чертолепов». Автор «Временных правил об отбывании воинской повинности воспитанниками учебных заведений, удаляемыми из сих заведений за учинение скопом беспорядков». За участие в студенческих волнениях 1900 года 183 студента Киевского университета были отданы Боголеповым в солдаты.

Который уже год служа в департаменте, Путиловский тем не менее ни разу не посещал Особый отдел, отвечавший за политический сыск во всей империи и за ее рубежами. Не то чтобы не интересовался, просто не было в том нужды. А без нужды мало кто хотел иметь дело с этим заведением. Но историю отдела он знал досконально.

Все началось с приснопамятного Третьего отделения Собственной его императорского величества канцелярии, которое благополучно прошляпило Степана Халтурина. Вышеозначенный дядя Степа пронес во дворец изрядное количество динамита, спрятал его в подушку, а потом благополучно взорвал, чем заработал страшные головные боли и проклятия всей России.

Государь Александр Второй, как всякий домовладелец, не желал терпеть практики приношения динамита и иных легковоспламеняющихся взрывчатых веществ без его ведома в его собственные покои. Поэтому уже на третий день во дворец был призван граф Лорис–Меликов, назначенный высочайшим повелением председателем ВРК (Верховной распорядительной комиссии).

ДОСЬЕ. ЛОРИС–МЕЛИКОВ МИХАИЛ ТАРИЕЛОВИЧ, ГРАФ

С 1843 года на военной службе. Участник экспедиций против кавказских горцев, участник Крымской и русско–турецкой войн. В 1855 году начальник Карской области, в 1860 году военный начальник и градоначальник Дербента. В 1879 году во время эпидемии чумы временный генерал–губернатор самарский, саратовский и астраханский. С мая 1879 года харьковский генерал–губернатор.

Лорис–Меликов подчинил Третье отделение вновь созданной ВРК. За пятьдесят лет существования отделение превратилось в идеальную машину по наблюдению за высокопоставленными лицами — в основном за великими князьями и их морганатическими супругами. Оно также поставляло ко двору все анекдоты и смешные случаи, произошедшие накануне. Понятное дело, простой столяр Степа Халтурин своим хамским поведением заинтересовать отделение никак не смог.

Затем ВРК была благополучна похоронена, а благородное дело Третьего отделения перешло в ведение Министерства внутренних дел, по нисходящей в Департамент полиции и далее в Особый отдел внутри Департамента, так называемую охранку.

Одной из функций охранки была организация надзора за политическим настроением учащейся молодежи. Туда и направил свои стопы Путиловский, надеясь любым благопристойным способом выполнить просьбу потерпевшего Певзнера И. В. и отвратить его сына, Певзнера И. И., от радикальных взглядов на устройство будущего российского общества.

Возглавлял охранку давний знакомец Путиловского Леонид Александрович Ратаев, человек приятнейший во всех отношениях.

ДОСЬЕ. РАТАЕВ ЛЕОНИД АЛЕКСАНДРОВИЧ

1857 года рождения. Из дворян. Род Ратаевых происходил от татарина Солохмира. В 1878 году закончил Николаевское кавалерийское училище. Корнет Уланского полка, штабист 2–й гвардейской кавалерийской дивизии. С 1882 года чиновник особых поручений Департамента полиции, с 1894 года глава Особого отдела.

Путиловский знал Ратаева как человека весьма светского и не чуждого высокого искусства, записного театрала. Они много раз сталкивались в балете. Мало кто о том ведал, но пьесы Ратаева под псевдонимом «Берников» с успехом шли на сценах петербургских и московских театров, а сам Леонид Александрович не раз блистал первым любовником в спектаклях Петербургского драматического кружка. Так что Путиловский мог рассчитывать если не на поддержку, то хоть на понимание.

И не ошибся! Тут же был призван соответствующий столоначальник, принесены документы и выставлен на свет Божий графинчик с арманьяком, редким видом коньяка. Ратаев был большой любитель Франции и знал о ней и ее винах намного больше любого россиянина.

Была проведена дегустация и прочтена небольшая лекция об отличии арманьяка от коньяка, заключавшемся в присутствии пряно–фруктового оттенка и отсутствии мыльного тона. Путиловский подивился такой тонкости знания и все тщательно записал в книжечку, чтобы потом блеснуть перед Франком.

Действительно, в бумагах были обнаружены сведения о Певзнере–младшем и о его крайне воинственных взглядах, так не свойственных Певзнеру–старшему. Очевидно, сии взгляды объяснялись влиянием супруги Певзнера Двойры, особы крикливой и не очень умной. Объяснение это полностью удовлетворило Ратаева, и они дружно порешили Певзнера–младшего из картотеки пока не изымать, но избавить от революционных взглядов агентурными методами.

— Как это сделать грамотно? — поинтересовался Путиловский.

— Ха! — воскликнул профессиональный драматург. — Тоже мне интрига! Да нет ничего проще: я распространяю слух о том, что Певзнер Иосиф — мой агент.

— И? — догадливо спросил Путиловский.

— И все! — ответил Ратаев, наливая по третьей. — Более ему не будут доверять.

— А не убьют? У нас в криминальной за такое могут и пришить невзначай.

— Нет, Боже упаси… все‑таки интеллигенты! Да там половина моих людей, — проговорился Ратаев, но Путиловский благоразумно сделал вид, что не расслышал цифру.

Арманьяк приятно согрел желудок и душу, собеседники почесали языки театральными новостями и расстались, дав слово вскорости встретиться и отметить премьеру нового спектакля Ратаева, который готовился на сцене Александринки. Пьеса была очень нежная и называлась так же — «Облачко». В будущих же планах драматурга значилось большое историческое полотно «Дон Жуан Австрийский»!

Путиловский возвращался к себе и размышлял о необыкновенной широте русско–татарского человека, который и швец, и жнец, и пьесы пишет, и сыск ведет. «Все‑таки в нас, русских, есть что‑то особенное», — приятно думалось ему. И не хотелось вспоминать о порочных сторонах той же русско–татарской души, но по приходу в кабинет пришлось…

В городе Санкт–Петербурге каждое землячество или национальное меньшинство занимало вполне определенную нишу городского хозяйства. Немцы держали маленькие механические мастерские, пекарни либо кондитерские. Финны торговали молоком, творогом и сметаной. Татары служили дворниками. Черкесов держали за отличных цепных псов–охранников. Евреи шли в адвокаты и аптекари. Ярославские — в половые. Грузинские князья украшали собой гвардейские полки.

А уроженцы села Дурыгино успешно занимались разбоем и взломом сейфов. Треть мужского дурыгинского населения прилежно училась этому, треть тихо сидела по тюрьмам и острогам, треть работала по призванию и кормила первые две трети.

Получив записку с предложением выкупить свой заказ, глава дурыгинской банды медвежатников Нил Зотов радостно перекрестился и поставил свечку Николе–чудотворцу в храме Семеновского гвардейского полка, что неподалеку от Литейного проспекта.

Сей заказ был сделан два месяца назад в преддверии ограбления кассы страхового общества «Финист». Уже все было готово: и подкупленный охранник, и снотворное в чай, и извозчики свои, родственники из соседней деревни. Как воздух, не хватало динамита — рвануть патентованный сейф фирмы Уилкинсона, за свои солидные размеры и непомерную толщину стенок получивший среди дурыгинских кличку «паровоз».

Молодой барин из студентов показал Зотову все, на что способна была новая адская машинка. Дырки в стальных листах возникали как по волшебству.

— Вот она, наука! — Зотов, надорвавший спину на возне со стальными сейфами, цокал языком от восхищения, проводя рукой по рваному броневому листу толщиной в дюйм. Так его предки оглаживали перед покупкой коня–кормильца на ярмарке. — Сколько просишь?

— Триста целковых за штуку.

— Гожо, уговорились. Готовь шесть штук.

Викентьев попробовал мужика на вшивость:

— Деньги вперед.

— Милок, — протянул Нил, неспешно заходя Викентьеву за спину. — Где ж ты такому научился? Коня нет, а денег просишь!

И легонько, любя, стукнул студента пудовыми кулаками по ребрам. Викентьев упал на оба колена и долго не мог прийти в себя, восстанавливая дыхание.

— Вот так мой дед быков валил. — Зотов ласково помог ему встать на ноги. — А ежели конокрад попадался, так чуть сильнее бил — и нет человека. Хотя какой из конокрада человек — зверь, одно слово. Так что, милок, не проси денег вперед. Зачем тебе деньги? От них одна только пакость и зверство по земле идут.

Викентьев подивился такой доморощенной психологии и, не удержавшись, спросил Зотова:

— А вам тогда деньги зачем?

— А мне они на святое дело нужны, на мечту. — Зотов радостно заулыбался: про свою мечту, видно, любил поговорить. — Дал обет церковь богатую в нашем селе поставить. Грешен я. Вот хочу грехи к старости замолить. Уж и батюшку присмотрели, молодой, красив по–хорошему, голос чисто ангельский, так сладко проповеди читает, плачешь и молишься. В «Крестах» служит, отец Георгий, в миру Гапон.

Договорились о сроках, о том, как свяжутся. Напоследок разговорились. Молодой барин показался Зотову.

— Ты лучше в наши дела, барин, не лезь, пока силы есть. Заработаешь на мне денежку — и тут же вали, потому что ты ишо молодой, а уже умный. Это хужей всего, когда ум наперед бороды у мужика вырастает. Жизнь — она стержень дает, а потом по этому стержню ум как вьюнок вверх вьется. Видал хоть раз, как вьюнок опору ищет? А стержня в тебе пока нету. Вот ум твой и свихнется в сторону от Бога. Плохо тебе будет. Я таких на каторге навидался…

— А вы были на каторге?

— Где я только не бывал… Вот ты полюбопытствовал и согрешил — любопытство ведь грех! Любопытной Варваре язык оторвали. Не произноси попусту знак вопроса, и с тебя никогда спрашивать не будут. Тебе я отвечу, нравишься ты мне. Бывал я на каторге. Каторга дана человеку в наказание, на ней легко, коли веруешь. А город дан на испытание… Совратиться в нем легше, чем на Сахалине: там дьяволы все видные, а здесь хоронятся по улочкам. Беги отсюда, пропадешь ни за грош.

Получать заказ Зотов отправил племянника Антипку, бойкого парнишку четырнадцати годков. А сам издалека смотрел, не появятся ли в округе топтуны с Фонтанки. Племяш долго стоял на условленном углу. Вначале к нему присобачились местные подростки, но Антипка был тертый калач, сказанул им такое, что ушли сразу не озираясь. Потом к Антипке подошла дама, высокая, видная из себя, в густой черной вуали, закрывавшей все лицо.

Племяш взял у дамы сверток и чинно принес дяде. Зотов в сверток взглянул — товар был на месте. Подивился осторожной хитрости барина, отдал пакет с деньгами племяшу, тот в два шага к даме, и тем дело закончилось. Никого лишних вокруг не сновало. Можно было в эту же ночь идти на дело. Зотов сходил в церковь, истово помолился, наставил свечек перед всеми угодниками и дал условленную команду родственникам. Сегодня Бог на его стороне…

Сергей Эрастович Зволянский мерил шагами свой кабинет, но Путиловский все никак не мог сосчитать длину кабинета, потому что в раздражении Зволянский менял ширину шага, не доходил до стенки, а потом и вовсе стал бегать по диагонали. Так что истинная площадь кабинета осталась невыясненной.

Зато прояснилась истинная родословная всех подчиненных директора Департамента полиции, вплоть до околоточных надзирателей. И все из‑за сущего пустяка — взорванного ночью сейфа страховой компании «Финист — Ясный Сокол». Охрана здания спала богатырским сном, которого взрыв даже не потревожил, что служило хорошей рекламой снотворного, подмешанного в чай. Сто двадцать тысяч рублей золотом испарились, исчезли, пропали… И шансы найти ускользнувших грабителей с каждым часом становились все меньше. Ибо операция по вскрытию сейфа была проведена чрезвычайно грамотно, а главное — быстро.

На место взрыва оперативно был послан поручик Берг, а Медянникову последовало указание обойти всех своих осведомителей, не жалеть обещаний на наградные и до вечера сыскать злоумышленников — требование явно фантастическое и невыполнимое. Так что самому Путиловскому оставалось только ждать результатов местных командировок своих подчиненных и работать громоотводом, принимая на себя гнев Зевса, то бишь Зволянского.

Как только молнии и громы у Зволянского закончились, громоотвод был отпущен с отеческим напутствием и пожеланием успеха. Вежливо склонив набриолиненный пробор перед начальством, Путиловский отбыл в свой кабинет, заказал чаю и стал продуктивно ждать, продолжив чтение оригинальной работы итальянского юриста Сципиона Сигеле «Преступная толпа. Опыт коллективной психологии».

Итальянский, в отличие от латыни, он знал слабо, но провидению и издательству Павленкова было угодно перевести книгу на русский язык, что очень облегчало чтение. Уже на двадцать второй странице Путиловский одобрительно кивнул и выписал цитату:

«Совокупность нескольких способных людей не всегда служит гарантией их общей способности: собрание здравомыслящих людей может быть лишенным единодушия, как в химии от соединения двух газов может получиться жидкость».

Тем временем Медянников зря бегать по городу не стал. По почерку, по повадкам было ясно — дурыгинские. И, тяжко вздохнув, он отправился прямиком в бани купца Егорова на Большом Сампсониевском проспекте. Именно там после удачных дел парился и смывал грехи главарь дурыгинской шайки Зотов, старый знакомый Медянникова.

Сборище голых мужиков Медянников не привечал, любил париться в одиночку в деревенских баньках, но работа требовала, и он переступил через себя. Пошептавшись при входе с главным банщиком, Евграфий Петрович направил стопы в классное отделение. Разоблачился догола и пошел в парную, косолапо ступая и прикрывая срам шаечкой. Для медянниковского срама шаечка была в самый раз.

В темной парной на верхнем полке брюхом вниз лежал Зотов и постанывал от наслаждения: Антипка обрабатывал родного дядю в два веника. Евграфий Петрович присел чуть ниже — жар был просто невыносимый — и стал потеть. В профессии филера были и хорошие стороны. Вот, к примеру, можно в служебное время омыть чресла. И для здоровья не вредно, и для службы полезно. Мысли текли приятные. В воскресенье после полудня надо будет съездить на птичий рынок, послушать новых кенарей. Его любимый кенарь Желток в последнее время перестал радовать трелями. То ли старый стал, то ли весна далеко. Надо ему соперника прикупить, глядишь, очнется Желток и начнет выкаблучивать пуще прежнего…

По знаку дяди Антипка опустил веники. Не переставая постанывать, Зотов сполз с полка, доковылял до приготовленных заранее шаек с холодной водой и окатился дважды. После чего фыркнул от блаженства, открыл глаза и узрел над собой потную фигуру Медянникова. Ни тот, ни другой и виду не подали, что знакомы.

Молча указав Антипке на Медянникова, Зотов вышел из парной. А бедолага Антипка начал свою адову работу по второму кругу, но на сей раз уже над более крупным телом Евграфия Петровича. Тот тоже вскоре начал постанывать, но, в отличие от зотовского баса, высоким тенорком. Те же две шайки с ледяной водой ожидали и Медянникова.

Окатившись и помолодев, Евграфий Петрович вышел в предбанник. Там, в укромном уголке, уже был накрыт небольшой, но симпатичный столик с холодным квасом трех сортов, самоваром, лимонами и горячими калачами с черной икрой. Облачившись в простыни, не проронив ни слова, Зотов и Медянников чинно выпили по жбану кваса. Потом, потея и утираясь полотенцами с петухами, принялись за чай.

Чаю выпито было много. Поставив последнюю чашку на блюдечко вверх дном, — мол, шабаш, — Медянников впервые отворил уста и проронил, равнодушно глядя в сторону:

— Нил Прокопьевич, кто тебе машинки адские продал?

Зотов понял, что весь разговор свелся к одному вопросу и что больше вопросов по делу Медянников не задаст. Но на этот ответить придется. За все надо платить.

— Так барин один и предложил, — повинно склонив голову, сдал Зотов Викентьева.

— А что за барин с виду?

По зотовскому описанию это точно был Викентьев.

— Давно продал?

— Уговорились месяца два назад. И пропал.

— А когда объявился?

— Так и не объявлялся он. — Зотов знал, что Медянникову надо выкладывать все, а то плохо будет. — Прислал записку, мол, все готово.

— Сам машинки принес?

— Бабу прислал.

— Простую бабу?

— Благородную. Высокая, в шляпке с пером, вся такая ладная.

— Лицо разглядел?

— Чего нет, того нет, — чистосердечно обрадовался Зотов. — Вуаля у нее на лице была. Черная. На извозчике приехала и уехала…

Медянников обтерся чистой простыней. Задумался.

— А вылезла где?

«Черт лысый!$1 — подумал Зотов, но вслух сказал другое:

— На Фонтанке сошла, у дома сто тридцать девять. И ушла дворами, не вычислить было адрес!

Зотов ждал медянниковской милости. И дождался.

— Ну, Нил Прокопьевич, спасибо тебе за баньку, за угощение. Порадовал старика. Пора на службу.

Медянников, не торопясь, начал облачаться в принесенное Антипкой платье. А когда оделся и двинулся к выходу, вдруг вспомнил и остановился:

— Как там у тебя дела с храмом Божьим?

— Звонницу на пасху ставить будем! — радостно вздохнул Зотов. — Уже колокола заказали! Девять колоколов отольют, райская будет музыка!

— На освящение позовешь, — буркнул Медянников и пошел к выходу.

Зотов перекрестился и дал подзатыльник племяннику: беги, двери открывай перед начальством!

Освободив стол от всего лишнего, Викентьев аккуратно поставил на него сундучок с бомбами, как опытный фокусник закатал рукава рубашки и размял пальцы. В черных, облегающих стройную талию брюках и белоснежной рубашке с открытым воротом он походил на одноглазого восточного принца, заброшенного волею судеб в серую северную столицу.

Лелявский представил, как эффектно будет выглядеть «Красавчик» на процессе по делу убийства какого‑нибудь сатрапа в чине не меньше министра внутренних дел. С такой внешностью никакой адвокат не нужен; ликующая толпа, оправдательный приговор и букеты белоснежных лилий обеспечены!

У Викентьева на свое будущее были иные, отличные от планов «Дяди» взгляды. Но афишировать их раньше времени он не собирался.

— Пожалуйста, деньги, — протянул он руку.

— Вы что, не доверяете мне? — с легким оттенком презрения удивился Лелявский, но бумажник достал.

— Почему же, вполне доверяю. Просто хочу надежно спрятать их при вас. Чтобы вы знали, где я их держу, и в случае моей гибели могли свободно взять их на нужды революции, — спокойно пояснил Викентьев. — Идите за мной.

Он зашел в каморку позади лаборатории, подошел к сейфу и стал набирать шифр.

— Запоминайте, а лучше запишите. По часовой стрелке девять, затем полный оборот против часовой, по часовой ноль, полный оборот против, по часовой два. И сразу семь. Записали?

— Угу…

Лелявскому было стыдно за выказанное недоверие. Такой чудесный образчик революционера! Красив и внешне, и внутренне. И главное, он уже пострадал. Господи, как хорошо страдать за будущее человеческое счастье!

— Далее открывается простым поворотом рукоятки. Сколько здесь? — Викентьев взвесил в руке пачку, чутьем определил, что тысячи две.

— Две пятьсот.

— Отлично. У меня есть несколько новых мыслей, как все сделать компактнее и разрушительнее. Этого должно хватить с лихвой, — и Викентьев запер сейф. — Чтобы запереть, достаточно просто повернуть рукоятку и сбить последнюю цифру. Теперь к делу.

Они вернулись в лабораторию. Викентьев откинул крышку ящика, осторожно достал черный вороненый цилиндр, поставил на стол. Лелявский протянул к нему руку, но был мгновенно остановлен окриком Викентьева.

— Вы что, не в своем уме? — Викентьев сознательно был резок и груб. — Вы же не знаете, что с ней делать!

— Как что? Взять и бросить!

— Как взять? Как бросить? Когда? Вот смотрите, верх я пометил краской. Бомба должна всегда находиться пятном кверху. В этом положении она безопасна даже для младенца. За пять минут, повторяю, не позже и не раньше чем за пять минут до акта вы или ваш метальщик переворачиваете ее и держите в перевернутом состоянии. Тем самым вы ставите бомбу на боевой взвод. И в этом положении она готова к броску и взрыву от малейшего удара!

Лелявский сглотнул набежавшую слюну и с восторгом уставился на маленький, но увесистый черный цилиндр. Вот она, сбывшаяся мечта мятущихся душ! Так все просто: перевернул — и готово. Теперь только жди, когда министр проедет мимо тебя. А назавтра — революция, свежий ветер перемен и новая счастливая жизнь для всех без исключения…

— Смотрите сюда! вот сюда! — Требовательный голос «Красавчика» оторвал «Дядю» от мечтаний. — Вот эта — для испытаний. Лично проверите за городом. Она вполовину менее мощная. А эти две для акта. Двух любому хватит за глаза и за уши.

Оба усмехнулись невольному каламбуру.

— А что с ними делать, если акт не состоялся?

Лелявский озвучил эту нелепую мысль прежде, чем понял ее нелепость. Как это акт может не состояться?

— Хороший вопрос. При отказе от акта или окончательной неявке объекта вы должны, сохраняя осторожность, утопить бомбу в близлежащем водоеме. Лучше всего нанять лодочника, вывезти на середину Невы и аккуратно опустить в воду. И все.

— Жалко бомбу терять. — Лелявский наклонился над сундучком и любовно оглядел цилиндры. — Можно потрогать?

— Разумеется. Конечно, потерять бомбу жалко. Но еще горше терять товарищей. — Викентьев внимательно следил за рукой Лелявского, трогающей бомбы. — Я могу ее разрядить, но шансы довезти ее ко мне без ударов невелики. А это означает взрыв и напрасные жертвы. Понимаете меня?

Лелявский чувствовал, что «Красавчик» предвидит все и по своему видению будущих проблем намного опережает его самого. Было досадно терять ранее нажитое первенство, и он, чтобы подчеркнуть свое значение, рассказал «Красавчику» о том, кому и как он продал морфий.

В первые секунды после упоминания адреса аптеки Викентьев еле сдержался от гнева — по следу этого лощеного болвана выйдут на него! — но потом поразмыслил и понял, что успеет завершить все дела до того, как поймут, кто, кому и где продал морфий.

А после рассказа в лицах, как аптекарь вначале попытался обмануть, а потом покорно отдал все деньги, Викентьев искренне расхохотался, обнял Лелявского и расцеловал за доставленное удовольствие.

— Он не знал, чем все это для него обернется! — торжествующе заключил «Красавчик». — Не медлите с испытанием, «Дядя»! Завтра же утром поезжайте куда‑нибудь подальше и взорвите испытательный образец. Если спросят, что был за шум, — скажите, взорвали от греха подальше остатки новогодней пиротехники. Вот вам пара петард. Поверят. Люди любят верить в понятное, примитивное и объяснимое!

Осторожно закрыв сундучок, он вручил его Лелявскому и проводил того до извозчика. Затем подождал, пока пролетка скроется за поворотом, и вернулся в лабораторию. Из графинчика налил рюмку водки, махом опрокинул в рот и заел корочкой хлеба. Посмотрел в зеркало.

— Господи, какой болван… — сказал он отражению, имея в виду Лелявского.

И отражение согласно кивнуло головой.

Мгновенно узнал об ограблении и Топаз. Вне себя от унижения и бешенства, он приехал на дачу, надавал пощечин ни в чем не повинным Тузу и Чухне, выгнал их в город и велел без адреса Викентьева не возвращаться.

Те, что было естественно в их положении, не придумали ничего лучше, как поймать в темном углу Антипку, приставить ему к боку финку, слегка подколоть трясущегося от страха парнишку и узнать то же самое, что уже знал Медянников: машинки передала высокая баба, лицо под плотной вуалью, ничего не видно. Вылезла на Фонтанке, у Египетского моста. Ушла проходным двором.

Зотов, увидев окровавленного Антипку, почернел от угрюмой злобы. Но потом сел и обдумал расклад. За барином пошла волчья охота: с одной стороны Медянников, с другой — Топаз. Соваться туда Зотову не след, порвут либо те, либо другие. Либо барин наделает глупостей.

Посему, решил он, его дело — сторона. Достанет барина Медянников — спасибо Зотову. Достанет Топаз — куда Топаз денется потом от Медянникова? Одним конкурентом меньше будет. А то, что барину не уйти целым, так он его предупреждал по–хорошему — уноси ноги! Совесть зотовская чиста со всех сторон. Так что остается одно: не соваться.

Подраненного Антипку отослали в Дурыгино лечиться. Три адские машинки надежно спрятали в укромном месте: пригодятся для скорых будущих дел. Деньги во как нужны! Крышу на церкви надо будет ставить оцинкованную либо медную. Медная — она вечная, но и стоит солидно. А сейчас все свободные деньги уйдут на покупку серебряного лома — кидать в расплавленную бронзу, для серебряного звона девяти колоколов. Если Бог даст, успеем отлить, и на Святую Пасху в Дурыгино небеса услышат малиновый перезвон…

На левой половине чистого листа ватманской бумаги Берг разложил все металлические осколки, найденные при осмотре помещения страхового общества «Финист». Перед ним лежали фрагменты сейфового замка, обломки дверцы с налипшими на них частицами и просто кусочки металла непонятного происхождения.

Вооружившись большой лупой, Берг внимательно осмотрел все со всех сторон, передвигая на правую чистую половину то, что можно было идентифицировать как остатки бомбового механизма. Трижды просмотрев все осколки, он оставил в покое левую половину и сосредоточил все внимание на правой. Улов был весьма мал, но, несомненно, был.

Из заслуживающих внимания деталей он выделил одну, долго рассматривал ее и наконец положил под объектив микроскопа. Навел окуляр на резкость. В поле зрения попала большая буква «Э». Вне всяких сомнений это «Э».

— Евграфий Петрович, — в волнении позвал Берг Медянникова и вспомнил: тот еще не вернулся из города, куда убыл побеседовать с очередными нужными людьми.

Берг пока плохо ориентировался в ящиках и шкафах рабочего кабинета, и ему потребовалось немало времени, чтобы найти вещественные свидетельства взрыва в аптеке Певзнера. Но найдя и просмотрев кусочки аптекарской бомбы, Берг сравнил их еще раз под микроскопом и в возбуждении побежал докладывать Путиловскому.

Павел Нестерович как раз заканчивал чтение «Преступной толпы» и записывал последнюю цитату, которая должна была украсить его вводный курс:

«Так как мнение большинства есть, в сущности, мнение великих людей, медленно проникшее в массу, то деспотизм большинства обращается в деспотизм гениальных идей, когда последние уже созрели и когда приложение их стало своевременным».

В дверь постучали. Путиловский поднял голову от книги:

— Войдите!

Дверь отворилась, четким строевым шагом вошел Берг и попытался отрапортовать по всей форме, но Путиловский подавил эту попытку в зародыше, не по–уставному замахав на Берга руками:

— Да что вы, Иван Карлович, помилуйте! Избавьте нас от этой военной мерихлюндии! У нас тут по–простому. Подойдите и скажите требуемое.

Берг поразмышлял над неправильным устройством гражданского мира, огорченно вздохнул, приблизился к Путиловскому и прошептал ему на ухо:

— Бомба та же самая…

— Вы уверены? — так же шепотом спросил Путиловский.

Берг от обиды насупился и засопел:

— Извольте убедиться сами! Я бы не явился, если бы не имел к своему утверждению неопровержимых доказательств!

Путиловский возбужденно выскочил из‑за стола и пошел за быстро шагающим Бергом. В рабочей комнате Берг подвел начальника к микроскопу и жестом пригласил насладиться картиной торжества современной криминалистики.

Путиловский приник к окуляру, долго–долго смотрел и затем обратил недоумевающий взгляд к Бергу.

— Что это там такое черненькое? — Лицо его выражало искреннее непонимание увиденного.

— Это частички оболочки бомбы.

Путиловский еще раз взглянул и еще раз не понял.

— И что можно понять по таким маленьким кусочкам?

— Да рядом же два! Два кусочка: правый от взрыва в аптеке Певзнера, а левый — от последнего взрыва! Неужели не видно?! — Берг пришел в полное отчаяние.

Путиловский прильнул к окуляру, и через несколько секунд лицо его озарилось радостью:

— Они совершенно одинаковые!

— Вот! Вот видите! — возликовал Берг. — Они одинаковые! И вышли из одной мастерской!

— И это дело рук Викентьева! Ему нужны деньги, он вылез из своей конспиративной лаборатории. Так! — Путиловский вскочил и стал ходить по комнате, потирая руки. — Либо он удовлетворится проданным, либо будет искать покупателей!

— И рано или поздно мы на него выйдем! — подхватил Берг.

— Лучше рано. Третьего взрыва нам не простят. Поувольняют всех к чертовой матери.

И тут открылась дверь и вошел распаренный и свежевымытый Евграфий Петрович. Взоры Путиловского и Берга с надеждой обратились на вошедшего. Но Медянников тоже был приверженцем старой театральной школы: он держал паузу и никого не замечал.

— А… — начал вопросительным тоном Берг.

Путиловский остановил его прикосновением руки. Он прочитал в якобы равнодушных глазах гонца спасительную новость.

Подойдя к своему столу, Медянников не торопясь разоблачился, повесил пальто в стенной шкаф, снял калоши, тщательно осмотрел их. Вид калош ему определенно не понравился. Он убрал калоши в шкаф, сел за стол, осмотрелся. В серебряном подстаканнике стоял холодный чай с лимоном.

Медянников попробовал чай и с наслаждением, причмокивая, выпил весь.

Тут уж не выдержал Путиловский.

— Евграфий Петрович! Ну что же вы молчите?! — вскричал он голосом древнегреческого трагика.

Евграфий Петрович мастерски разыграл роль человека, и не подозревавшего, что здесь есть еще кто‑либо помимо его самого. Он привскочил на стуле, вытаращил глаза и облегченно вздохнул, узрев вместо тени отца Гамлета плоть Берга и Путиловского.

— Господи, свят–свят–свят! Как вы меня напугали, Павел Нестерович! — укорил он Путиловского. — А я вот собрался к вам с докладом.

— Какие новости? — в лоб спросил Путиловский. — Кто продал бомбы? Где он?

— Почему «он»? — удивился Медянников. — Она! Баба продала. А сделал Викентьев. И живет…

— Это мы знаем! — прервал его Путиловский. — Иван Карлович провел сравнительную экспертизу фрагментов певзнеровской бомбы и вчерашней. Работа Викентьева!

— Знаете… — протянул Медянников, слегка обидевшись. — Может, там и адрес написан?

— Адреса нет, — подал голос Берг.

— Тогда записывайте: набережная Фонтанки, вокруг дома сто тридцать девять. Где точно, не знаю, но этого во как хватит! Не уйдет! Батько с ребятами уже там пасется.

— Отлично! Большое спасибо вам, Евграфий Петрович. — Путиловский изобразил короткий полупоклон в сторону Медянникова. — И вам, Иван Карлович! Объявляю начало охоты. Трубите общий сбор!

Нина все утро выжидала время, когда маменька уедет на весь оставшийся день поздравлять старинную подругу с днем ангела. При воспоминании о первом визите к фотографу лицо у Нины вспыхивало и горело, сердце стучало, ум заходил за разум, так что разума в ее поступках ожидать более не следовало. Она бессильно плыла по течению страсти (как пролепетала бы романтичная Бебочка Ширинская–Шахматова). Пропажи старого маминого платья, шляпы и пелерины в доме не заметили, так что все сошло как нельзя лучше.

Не успел маменькин экипаж исчезнуть за поворотом, как Нина уже дробно стучала каблучками по лестнице. Викентьев, как и договаривались, ждал ее и, едва она вбежала в полуподвал, запер двери и вывесил табличку «Закрыто». Броситься сразу в его объятия Нине не позволяло воспитание, поэтому она нашла в себе силы сопротивляться зову сердца и прошла внутрь.

Викентьев оглядел Нину оценивающим взглядом. Сегодня утром ему в голову пришла хорошая идея.

— Какие вы знаете языки? — задал он несколько неожиданный вопрос Нине, предполагавшей услышать слова любви.

— Французский «отлично», немецкий «отлично с минусом», — робея, ответила она, помолчала и смущенно добавила: — И английский. «Удовлетворительно». А для чего?

Викентьев, размышляя, походил по ателье, затем подошел к Нине. Та замерла, как пташка перед удавом, обхватив руками голову, словно защищаясь от нападения. Он мягко отвел ее руки в сторону, взял лицо Нины в свои ладони и не торопясь стал покрывать его нежными поцелуями, избегая ждущих поцелуя девичьих губ. Доведя Нину до полуобморочного состояния, он наконец уступил неслышной мольбе и осторожно дотронулся до губ. Однако тут же прекратил свои ласки.

— Бежим со мной, — сказал он Нине на ухо.

— Когда? — быстро спросила она, как будто давно ждала этого вопроса.

— Завтра, — так же быстро ответил Викентьев. — Решай. Мы уедем за границу. Через Финляндию в Швецию, оттуда в Америку.

— Я не знаю. Я боюсь. Я не знаю! — тихим голосом прокричала Нина. — Я хочу с тобой! Я боюсь!

Она вырвалась из рук Викентьева, закрыла ладонями уши и бросилась на диванчик.

Пусть созреет, решил Викентьев и принес из лаборатории шесть отпечатанных накануне портретов Нины. Портреты ему удались. Он был начинающим, но уже вполне профессиональным фотоживописцем. Особенно хороши были глаза, они просто светились молодостью, нежностью и задором.

Три главных европейских языка — это очень хороший фундамент любого начинания. Красота и молодость тоже много значат. Немножко ограниченна, но и это можно отнести к достоинствам. Хватит с него умной Максимовской. Кроме того, пересечение границы молодыми супруга–ми–голубками, едущими в свадебное путешествие, растопит сердце любого таможенника и офицера пограничной службы. Да и в Америке на первых порах не будет так тоскливо, все‑таки своя, русская. Решено, она едет с ним. Конечно, она страшится неизвестности. Поэтому ей надо помочь.

Он присел рядом на диванчик.

— Почему ты не хочешь ехать со мной?

— Я должна выйти замуж, — тихо прошептала Нина.

— За кого?

Вместо ответа она протянула маленькую фотографию Путиловского, которую вот уже несколько месяцев носила с собой в сумочке. Викентьев взглянул на фото и мгновенно узнал господина из полиции, который так унизительно отделался от его услуг двумя несчастными десятирублевками. Усилием воли он удержался от того, чтобы не расхохотаться. Чудная будет каверза! Во всех этих совпадениях четко видна рука Божья.

— Хорошее лицо, — просто сказал он, и Нина сразу расцвела.

Викентьев дал ей высказаться. Павел такой хороший, надежный, умный, в его присутствии Нине всегда покойно. У них будет много детей, он оставит свою глупую работу и пойдет преподавать в университет на кафедру. У него много умных друзей и очень хорошая экономка, эстонка Лейда Карловна. Еще Павел умеет смешно шевелить ушами, изображая собаку, курит сигары и часто ходит в балет. Хотя сама Нина балет считает довольно скучным зрелищем. Ей больше нравится синема.

— Ты его не любишь.

Викентьев попал в самую больную точку. Нет, нет и нет! Она его любит, потому что он такой хороший, любит ее, умеет изображать собаку, у них будет много детей, с которыми они будут ходить в синема. Нина пошла в своих описаниях по второму разу, могла бы и по третьему, но вновь Викентьев резко оборвал ее:

— Он тебя не любит.

Сказал и закурил папиросу.

Тут Нина не выдержала и разрыдалась. Она поведала о подлом анонимном письме, о маленькой княгине Урусовой, о том, что совсем недавно Павел ночевал у этой княгини — ей все доподлинно известно из верных рук! Она не знает, как избавить Павла от бесовского княжеского наваждения, эта стерва сгубила уже не одну карьеру, один улан даже пытался застрелиться из‑за нее, но неудачно, попал себе в глаз и ослеп на всю оставшуюся жизнь. А сейчас Павел должен поймать одного очень опасного преступника, который изготовляет страшные химические вещества и хочет всех взорвать. Он уже взорвал несколько человек, и поэтому Павел пропадает на работе, где все время ищет этого негодяя. Потом она тихо заплакала, не в силах разобраться в своей будущей судьбе.

Викентьев, слушая откровения Нины, внутренне ликовал. Вот что значит везение! Одним выстрелом он убьет не двух, а целую дюжину зайцев! Он даже стал лучше думать о Нине: если судьба свела их таким причудливым, кружным путем, возможно, что Нина для него некий спасительный талисман. Ведь она выручила безо всяких расспросов, принеся одежду матери и тем самым позволив ему продать товар без риска «засветиться» причудливой внешностью.

И Викентьев, обняв плачущую Нину, несколькими поцелуями осушил поток слез, успокоил ее, стал целовать все жарче и жарче. И когда Нина теперь уже привычно для себя запылала страстью, он не остановился и пошел в своих ласках немного далее и глубже, нежели позволял себе раньше.

Нина и не подозревала до сей поры о существовании на своем, казалось бы, знакомом девичьем теле потайных уголков и местечек, с жадностью ждавших прикосновений мужской руки. Это неизвестное прежде тело зажило теперь своей неведомой жизнью. И жизнь эта была такой необыкновенно сладостной, такой жгучей, что она не успевала следить за все новыми и новыми наслаивающимися ощущениями, пока они не стали непереносимо сладкими и тело не забилось в последних судорогах. Кто‑то кричал, и только сейчас она поняла, что кричала она сама.

Потом все прошло, как летний ливень. Осталось лишь ощущение свежести в воздухе и легкого тумана в голове. Ей было хорошо. Полулежа в объятиях Викентьева, она лениво думала о том, что все ее сомнения разрешились каким‑то странным, но удивительно приятным образом.

— Мы теперь муж и жена? — спросила Нина, внимательно рассматривая ставшее родным лицо Викентьева.

— Да, — ответил Викентьев.

Пусть она думает, что это и есть все отношения между мужчиной и женщиной. У него впереди много времени, чтобы просвещать ее шаг за шагом. Так даже лучше.

— У нас теперь будет ребенок? — серьезно спросила Нина.

— Нет, — усмехнулся он такой наивности. Ох уж эти институтки, ничего не знают!

— Я хочу ребенка от тебя. Я уеду с тобой. Я люблю тебя, — и Нина стала целовать нежную молодую кожу на обожженной половине лица.

«Вот и славно», — подумал Викентьев, а вслух сказал:

— Сейчас поедем за документами. Помоги мне одеться.

Когда мимо Батько прошли две женщины, высокая с вуалью на лице под ручку с маленькой, он даже не обратил на них внимания. Велено было фильтровать с вуалями, одиноких и рослых. А пары никто не велел трогать. Мало ли таких пар гуляет по городу, за всеми не набегаешься…

На душе у «Дяди» пели птички. Проснулся он рано и, нежась под одеялом, с любовью посматривал на стоящий в углу сундучок. Встав с постели и сменив фланелевую ночную рубашку на полосатое трико, «Дядя» занялся энергичной шведской гимнастикой перед большим, в полный рост зеркалом. Зеркало отражало сильную и весьма спортивную фигуру, которой бы позавидовали многие члены атлетического кружка г–на Гаккеля. «Надо будет в воскресенье посетить соревнования!$1 — подумал атлет, направляясь в халате в ванную комнату.

Там он разоблачился догола, тщательно проинспектировал все интимные мужские места, местами тоже остался доволен. «Хорошо бы завести постоянную любовницу!$1 — еще одно благое намерение пополнило список будущих дел. Швейцарская опасная бритва, английский мыльный порошок и французский одеколон придали коже «Дяди» матовый блеск и очарование. Холодный душ, принятый со стоицизмом восточного монаха, завершил каждодневные гигиенические процедуры. Махровая простыня довела тело «Дяди» до восхитительного утреннего ощущения мышечной радости, когда каждая клеточка поет от восторга бытия свою маленькую, но приятную песенку.

Сведя таким образом вместе душевную и телесную гармонию, «Дядя» занялся приготовлением завтрака. Слуги он не держал по причине отвращения к эксплуатации человека человеком. Он любил готовить и, надо отдать должное, делал это мастерски. Но сегодня времени было мало: необходимо было успеть до обеда съездить в ближайший лесок, испытать там бомбу и вернуться в город.

Вечером в Народном доме был заявлен философско–религиозный диспут «Русь, камо грядеши?», в котором он намеревался еще раз проверить на публике свое ораторское искусство и отточить несколько новых доводов в пользу немедленной социальной революции и уничтожения монархии, как идеологически, так и физически.

Поэтому на завтрак была свежепосоленная балтийская лососина под майонезом, белый калач с французским маслом, к калачу тривиальная красная икра и две чашки крепкого чая по–английски, с молоком и сахаром. Курить до завтрака г–н Гаккель не советовал, поэтому самая сладкая, первая папироса была отложена на конец трапезы.

Естественный ход мыслей после такого начала дня был несколько однообразен, но приятен: какая все‑таки чертовски отличная штука жизнь! Почистив зубы, «Дядя» принялся облачаться. Поход в лес требовал от истинного спортсмена английских бриджей, кожаных гетр и высоких горных ботинок. Все это в гардеробе имелось. Полотняная рубашка с галстуком, джемпер джентльмена в косую клетку, тирольская куртка болотно–зеленого толстого сукна и тирольская же шляпа с перышком фазана идеально дополняли картину. Не портил ее и сундучок с замочком. Внутри наверняка пряталось что‑то необходимое в лесу: ланч, бутылка портера и курительные принадлежности.

Осторожно неся сундучок с бомбами (не стоило оставлять их без присмотра), «Дядя» кликнул извозчика и велел ехать за Политехнический институт в Сосновку. Неподалеку от города там еще сохранился хороший лес и деревья с толстыми стволами для безопасного укрытия во время взрыва. Гуляк в это время года в лесу не ожидалось, так что все должно было сойти наилучшим образом.

Извозчик попался говорливый и общительный, охотно рассказывал о положении крестьян в деревне. На вопрос молодого барина о том, как примут крестьяне известие о раздаче земли в бесплатное пользование, неожиданно погрустнел:

— Дак кому она нужна, земля эта! Одно только страдание от этой земли… как каторжный с утреца до полуночи! Ни тебе выпить, ни тебе отдохнуть. Вон я третьего дня в синему пошел — ухохотались глядючи, Петруня–сосед даже обмочился… А в деревне, барин, не до смеха. А ежели еще земли добавить — так просто ложись и помирай!

Отсюда «Дядя» сделал единственно правильный вывод: будущая революционная раздача земли должна вестись между крестьянами не слепым образом — всем сестрам по серьгам! — а с учетом естественной тяги крестьянина к земле. И ни в коем случае не должна попадать земля в руки развращенных городом безземельных слоев, отравленных буржуазными мещанскими идеалами. Из каждой такой встречи с представителями угнетенного народа он тут же извлекал руководство к будущему действию на посту если не Председателя Совета Министров Свободной России, то уж министра обязательно.

Оставив извозчика дожидаться, «Дядя» вначале по тропинке, а потом и по снежной целине углубился в лес. Пройдя метров двести по не очень глубокому снегу, он вышел к круглой поляне, со всех сторон окруженной высокими стройными соснами. Идеальное место. Он кинет бомбу вон к той сосенке, а потом посмотрит, сколько осколков застрянет в коре.

Вытоптав в снегу вокруг себя небольшой пятачок, «Дядя» поставил на него сундучок, ключом отворил замочек и откинул крышку. Три черных цилиндра внутри спокойно ждали своего часа. За пять минут до акта перевернуть бомбу и тем самым поставить ее на боевой взвод. Даже эти простые слова завораживали своей четкой военной лаконичностью. Боевой взвод. Вот и пришло его время.

Чтобы успокоить нервы, «Дядя» закурил папиросу. Табачный дым, смешиваясь с морозным воздухом, подымался вверх тонкой молочной струей. Над головой мелкой дробью застучал дятел. Пролетела сорока, уворачиваясь на лету от деревьев. В лесу было тихо. Пора.

«Дядя» достал золотые часы, подарок отца. Повесил их на сучок перед глазами. Вынул из гнезда меченую бомбу. Все‑таки волнительно… Сердце забилось учащенно. Может, перевернуть и сразу бросить? Да нет… А если не сработает, как надо? Что тогда? Подбирать? И что делать? Ехать к Неве и бросать в воду? Чушь собачья.

— Успокойся, — сказал он вслух сам себе. И это подействовало.

Держа цилиндр на уровне груди, он перевернул его вверх дном. Ничего страшного не произошло. Отлично. И он посмотрел на часы, засекая время.

Внутри цилиндра кислота со дна пробирки струйкой протекла через первый войлочный пыж. Бумажный пыж оказался слишком плотным, поэтому несколько секунд ушли на то, чтобы полностью намочить бумагу. Как только бумага намокла и задымилась, первая капля кислоты попала на оболочку взрывателя. Оболочка сопротивлялась кислоте еще полсекунды. После этого взрыватель сработал.

Между срабатыванием взрывателя и взрывом динамита прошло неизмеримо малое время — несколько тысячных секунды. Так что услышать или заметить что‑либо «Дядя» просто не успел. В его руках из ничего возник огненный шар, который, разрастаясь со скоростью, превышающей скорость звука, стал разрывать тело «Дяди» на мельчайшие фрагменты. Исчезли руки, ребра, легкие, плечи, спина, живот. От ног остались лишь голени, вбитые взрывом в снег. Почти целая голова отлетела, кувыркаясь в воздухе, метров на пятьдесят.

Взрыв снес в сторону и сундучок. В перевернутых бомбах пролилась кислота, и обе они рванули почти мгновенно, но все‑таки с заметной человеческому уху задержкой. С деревьев осыпался снег, и несколько минут в воздухе на поляне стоял снежный туман. Потом туман осел, и сверху, покачиваясь, слетело и легло на снег уцелевшее фазанье перышко с тирольской шляпы.

Гулкое эхо взрыва еще несколько секунд гуляло по лесу. Извозчик, открыв рот от неожиданности, вначале взмахнул кнутом, чтобы побыстрее уехать от греха подальше. Но, пересилив страх, движимый любопытством и скупердяйством — барин ведь не заплатил ни копейки! причитается! — осторожно вошел в лес. По свежим следам дошел до поляны, узрел торчащие из окровавленного снега краги в ботинках и, вне себя от ужаса, бросился к саням. Нахлестывая лошадь и подвывая от страха, он мгновенно исчез за поворотом.

Только через полчаса первая смелая ворона осторожно спланировала на наст и, глядя круглым глазом, подпрыгивая боком, стала присматривать добычу.

Сопроводив Викентьева в его визите к производителю фальшивых документов, Нина была поставлена перед фактом: прямо при ней маленький сухонький человечек выписал заграничный паспорт, вписав туда все Нинины приметы и снабдив ее новой фамилией и мужем. С этого момента она стала называться Турчиной (в девичестве Томилиной) Ниной Игнатьевной. А Яков Иванович Турчин стал ее законным супругом. Были поставлены надлежащие печати, оформлены справки, выписки на все случаи жизни. Дополнительно написано ходатайство от имени Министерства внутренних дел перед российским консулом в Америке.

Человечек этот нимало не удивился визиту девушки и мужчины в женском платье. Он никогда ничему не удивлялся, за что и получал со всех сторон хорошие деньги.

О качестве его печатей ходили легенды. Поговаривали, что когда‑то секретарь Министерства иностранных дел в пьяном угаре выронил в Неву у Дворцового моста главную печать Министерства, мгновенно протрезвел, поседел от ужаса и попытался броситься в Неву — спасать ежели не печать, то свою пропитую честь. Назавтра целая делегация во главе с министром должна была отчалить на Европейский конгресс в Лондоне. А печать тю–тю… позору не оберешься! Но знающие люди шепнули адресок, седой как лунь секретарь на коленях приполз к человечку и заплакал. Ровно через два часа из неприметных дверей вышел совсем иной чиновник — уверенный в себе и вновь черноволосый. Делегация выехала вовремя, а маленький человечек купил себе маленький домик в Лесном.

Выправив документы, новоиспеченные супруги так же незамеченными вернулись домой. Викентьев–Турчин переоделся в мужское и уехал покупать билеты на гельсингфоргский поезд, отправлявшийся поздно вечером с Финляндского вокзала. Все бумаги, документы, черновики и самые необходимые инструменты он собрал еще с ночи. Упакованные в два саквояжа желтой свиной кожи, они стояли у дальней стены. Глубоко внутри каждого из них, замаскированные под фарфоровые чайнички, лежали две бомбы — так, на всякий случай. Фарфоровые осколки поражали человека не хуже стальных.

С этого момента время для Нины уплотнилось чрезвычайно. Внутри себя самой она поделилась на две разные Нины, все время ведущие неслышимый внешнему миру диалог. Та, прежняя Нина пыталась хоть какими‑то доводами образумить Нину новую, холодную, рассудочную и оттого незнакомую. Но Нина новая отметала все доводы Нины прежней с легкостью и злостью.

Она сбегала наверх, быстро собрала все необходимые для путешествия платья, по просьбе Нины прежней уложила туда же фотографию родителей и снесла саквояж вниз, к Викентьеву–Турчину. Увидев на столе свои собственные портреты, немного всплакнула, но тут же взяла себя в руки. Поздно. Они уже муж и жена.

Прежняя Нина наотрез отказалась уезжать, хоть как‑то не попрощавшись с Павлом. Она спрятала один портрет в муфту, захлопнула дверь, выскочила на улицу и на лихаче помчалась в департамент. Новая Нина позволила ей все это сделать, потому что одинокое ожидание Якова- Алексея в холодной лаборатории было уже совсем невыносимым. Что‑то надо было делать. Вот пусть эта дурочка и попрощается со своими институтскими иллюзиями!

Лихач на дутых шинах домчал до департамента в десять минут. Павел оказался у себя. Нина в этом нисколько и не сомневалась, ибо в ней открылся дар предвидения. «Сейчас он подойдет, поцелует меня в лоб и спросит, в чем дело», — подумала Нина, входя в кабинет и увидев Павла в компании незнакомого молодого офицерика с красивыми усиками. Во взгляде офицерика было что‑то рыбье и неприятное Нине.

— В чем дело, дорогая? — Путиловский поцеловал Нину в лоб. — Иван Карлович, разрешите вам представить мою невесту, Нину Неклюдову.

— Весьма польщен, — щелкнул каблуками Берг и благоговейно поцеловал Нине ручку.

Нину передернуло от отвращения: «Фу, какие холодные и мокрые губы!» У Якова губы всегда были сухие и теплые.

— Что‑то случилось? — Путиловский увидел, что Нина изменилась, стала какой‑то иной, более взрослой. — Ты не заболела ли часом?

— Нет–нет. Вот, зашла показать портрет.

Нина достала из муфты фотографию. Путиловский взял фото в руки. Действительно, маленький шедевр. Из простых солей серебра и небольшой пластинки жеваной целлюлозы вышло нечто прекрасное, цельное и вечное. Глаза портрета сияли каким‑то необыкновенным блеском и мгновенно завораживали.

— Иван Карлович, полюбуйтесь, — Путиловский протянул фото Бергу. — А то мы тут все преступников фотографируем, забыли, что такое истинная фотоживопись.

Берг уткнулся носом в портрет и стал излагать какие‑то теории об освещенности, глубине резкости, диафрагме и специальной обработке фотобумаги.

— Где тебя так сняли? — поинтересовался Путиловский, разбирая бумаги на столе.

Среди бумаг были и фотографии, и одна из них привлекла внимание Нины. «Действительно сняли…$1 — печально подумала Нина, а вслух ответила правду:

— В нашем доме, в полуэтаже работает фотограф.

— Ты жаловалась, он грубый и пристает к тебе. — Путиловский все помнил.

— Нет, теперь уже не пристает, — холодно ответила Нина новая и про себя добавила: «Теперь уже я к нему пристала… Ну что, дура, простилась? А ну пошли отсюда!»

Едва только Берг с присущей ему тактичностью собрался было оставить жениха и невесту наедине, как в комнату без доклада быстро вошел дежурный офицер.

— Павел Николаевич, в Сосновке взрыв с трупом! Полчаса назад кого‑то там взорвали. Звонили из Выборгской части.

Путиловский огорченно посмотрел на Нину. Он понимал, что сюда ее привело нечто неординарное, но сделать что‑либо сейчас было невозможным.

— Иван Карлович, берите дежурный экипаж и ждите меня внизу! Я сейчас!

В Нине прежней как будто что‑то сломалось. Она уже просто смотрела на Павла, понимая, что видит его в последний раз. Потом, коротко всхлипнув, прильнула к нему, крепко поцеловала и перекрестила:

— Береги себя…

— Ну что ты, это же быстро! Осмотрим место и вечером встретимся. Ты будешь ждать меня?

Одна Нина качала головой «да», вторая «нет», поэтому движение вышло очень смешным и очаровательным — ни да, ни нет.

— Я люблю тебя!

Путиловский не часто баловал Нину признанием в любви, но на сей раз шло от души. И Нина это поняла. В глазах у нее застыли две крупные слезы.

Павел быстро уходил по коридору, а Нина все никак не могла перестать плакать. Причем плакали навзрыд уже обе Нины. Слезы капали на бумаги, на фотографии. Привлекшая Нинино внимание фотография лежала сверху. Нина машинально взяла ее, перевернула. С фотографии на нее смотрел Яков. Чистое, ничем не тронутое лицо. Два чудесных ясных глаза. Он был помоложе, но это был он.

«Господи! Он там один! Волнуется!» Нина обернулась — в кабинете никого, быстрым движением спрятала в муфту фотографию Якова, вышла в коридор.

«Вот и все!$1 — пронеслось в голове. Нина прежняя сморщилась в комочек и исчезла. Навсегда.

Евграфию Петровичу изменила фортуна. Эта ветреная особа и раньше, бывало, хаживала налево. Но сейчас речь шла об измене крупной. Медянников посетил маленького сухонького человечка спустя всего лишь час после визита двух женщин, одна из которых была мужчиной.

Человечка Евграфий Петрович знал давно, и знал не с самой лучшей стороны. Когда‑то это был знаменитый душегуб и разбойник Алим Шиманаев по кличке Сухой. Лет двадцать тому назад Сухой наводил ужас на ночных обитателей Лиговки, самого бандитского района столицы. Не брезговал ничем — ни полушкой, ни мерлушкой. В драке на ножах не было ему равных, в одиночку мог положить десятерых.

Но и на старуху бывает проруха. Повязал его Евграфий Петрович прямо с кровью на руках. Улики были налицо. И дали Алиму двадцать лет сахалинской каторги. На каторге было Алиму видение — седой китайский старик вышел из тайги, посмотрел на Алима, заплакал и сказал: «Если дашь обет христианский, то выйдешь через десять лет». И пропал, растаял в воздухе. Алим крестился, принял имя Евграфий — в честь Медянникова, наставившего его на путь каторжный. Прошло десять лет, и самого тихого и примерного каторжанина выпустили. Все это время он исполнял должность писца при канцелярии начальника — уж больно каллиграфический был у него почерк. Самые высокие доклады оформлял только Сухой.

А когда разрешили вернуться в столицу — как будто кто вел Сухого за руку, оказалось у него столько покровителей и тайных друзей, что иногда становилось просто любопытно: за что? Вероятно, за умение так написать определенную якобы древнюю бумагу, что никто не мог уличить обладателя сей инкунабулы в самозванстве.

Медянников, узнав о поселении крестника в столице, поморщился, но возражать не стал. Иногда и ему этот человечек был полезен в делах деликатного свойства, а именно — умело подделывал аттестаты кенарей на продажу. По бумажкам выходило, что данный кенарь ведет свою родословную от кенарей испанских королей, и цена такого желтого бриллианта вырастала раз в десять. Не корысти ради, а токмо из тщеславия делал это Медянников, понимая: слаб человек. Кенарю все равно, кто у него папка с мамкой, а Медянникова в птичьей среде за королевские связи уважали безмерно и часто приглашали судить соревнование мелких певцов.

Департаменту тоже выгодно иметь в столице такого человечка: всегда можно испросить список документов и паспортов, подделанных Сухим, и тем самым облегчить себе работу по розыску и поимке особо гнусных мерзавцев. А если простой человек с помощью Сухого ускользал от жены или от кредиторов — у кого бы поднялась рука осудить бедолагу? Кто знает, может, однажды придется самому воспользоваться протоптанной тропиночкой в Европу… Поэтому Сухому разрешали дышать, но не очень часто и глубоко. Слава Богу, он это понимал.

И когда Медянников вкратце обрисовал предмет своего поиска, Сухой безо всяких приготовлений стал составлять список тех, кто подпадал под требования крестного отца. Список получился небольшим — всего три особы, одна из которых пришла женщиной, но оказалась мужчиной. Причем с подружкой.

Медянников не показал виду, кто ему нужен, но сердце екнуло: вот и он! Списал фамилию — Турчин, имя–отчество по новому паспорту. Заодно записал и супругу, хотя видно было, что она тут совершенно ни при чем. А когда узнал, что приходили час назад и, судя по всему, поедут в Швецию через Финляндию, а далее в Америку, быстро собрался и покатил на Финляндский вокзал, к кассам. Чутье его не обманывало: малый обязательно приедет за билетами. Хотя может и прислать кого‑нибудь. Надо смотреть.

Городовые ползали по поляне по квадратам, которые им нарезал Берг. Вот что значит военная косточка: всех построил, объяснил суть происшедшего, дал конкретное задание и объявил денежную премию тому, кто первым найдет детали взрывного механизма и документы покойного, проясняющие его личность.

Путиловскому оставалось только ждать результата. Но Берг ждать не любил. Присев на корточки, он стал ковырять перочинным ножом воронку от взрыва, ничего там не нашел, но не огорчился, а полез от корневища вверх по стволу, изрядно запачканному кровью и остатками завтрака из желудка взорванного. И старание Берга было вознаграждено: на высоте головы он обнаружил под слоем коры что‑то впечатанное в ствол.

— Павел Нестерович, взгляните, — подозвал он Путиловского, — Видите?

Под корой блестело.

— Это золотые часы, — пояснил Берг, аккуратно извлекая предмет из‑под коры. — Он стоял и держал часы перед глазами. Засекал время. Или они висели на сучке. В данном случае это неважно. Важно, что он с чем‑то экспериментировал, не опасаясь преждевременного взрыва.

То, что достал Берг, трудно было назвать часами, но это были они. Берг выудил из кармана складную лупу и замер, рассматривая что‑то невидимое простым глазом.

— Ни… ко… ше… — произнес он непонятные слоги.

— Не понял, — удивился Путиловский.

— Николай. Так его звали, — уверенно заявил Берг. — Тут дарственная надпись! «Николаше от папаши». Стих!

— Если только это его часы, — внес поправку Путиловский.

— Естественно, — согласился Берг.

Принесли искореженную пустую флягу. Путиловский с любопытством понюхал.

— Хороший херес, — заключил он.

Тут раздался радостный клик, и, взрывая сапогами снег, подбежал городовой.

— Ваше благородие! Документ! Игнатьев мое фамилие!

Он протянул Бергу окровавленный лоскут. Это был карман куртки, в котором лежал посеченный осколками бумажник.

Берг, как по волшебству, достал из кармана медицинский пинцет, положил бумажник на лист бумаги и стал осторожно извлекать изнутри обрывки документов и бумажек.

— Визитка! — радостно воскликнул он. — Целенькая! По всей видимости, бумажник в момент взрыва торцом был обращен к эпицентру, поэтому все порезы касательны к фронту распространения волны.

Путиловский мало что понял про касательные порезы, но догадался, что им повезло. И точно, на визитке четко читалось: «Лелявский Николай Клавдиевич. Студент Горного института». И адрес: Васильевский остров, Кадетская линия, дом восемь, квартира четырнадцать. Путиловский вопросительно посмотрел на Берга:

— Ну, что делать будем? Едем?

— А как же вещественные улики?

— Без нас соберут! — и Путиловский отдал распоряжение командиру отделения: — Все останки в морг. Все детали, бумаги, осколки — в департамент! В мой кабинет!

А издалека уже несся еще один радостный вопль: «Голову! Голову нашли!»

— Потом полюбуетесь! — Путиловский потянул за рукав шинели Берга, собравшегося было бежать к нежданно обретенной голове, и затолкал его в сани. — Все равно она вам уже ничего не расскажет! Пошел! На Васильевский!

Он нюхом опытного сыщика почуял, что следует поторопиться.

Место в кассе Финляндского было нагрето годами — здесь часто приходилось выслеживать беглых артельщиков с чужими деньгами, жен с чужими мужьями и бедных жертв кредиторов. У Медянникова имелось свое укромное местечко сбоку и спиной к окошечку. Тебя никто не видит, а ты слышишь и видишь всех в зеркало, висящее на стене за спиной кассира.

Медянникову сильно досаждало то, что многих жителей Петербурга он видит не в первый раз, хотя они об этом и не догадывались. Вот купил билеты до Гельсингфорса владелец лечебницы Зубалов. А это адъютант генерал–майора Исакова, главного начальника военно–учебных заведений. Секретарь графа Гейдена. Этого не помню, но служит по министерству финансов. Исправно берет взятки.

Уже давно среди чиновничьего сословия Петербурга распространилась мода ездить на выходной в Гельсингфорс, в тамошние бани, где дебелые мускулистые чухонки, одетые или, вернее, раздетые до неприличия, массировали утомленные государевой службой тела сановников.

Возможно, некоторые массажистки при этом незаметно переходили трудно различимую грань между массажем и прелюбодеянием. Но все об этом умалчивали: массажистки — чтобы не потерять богатую клиентуру; клиентура — чтобы соответствовать статусу настоящего мужчины. Все были довольны. А если к массажу добавить хорошее темное пиво, то можно понять, отчего в кассу, где продавали билеты последователям Эпикура, выстроилась заметная очередь.

В такие минуты Медянников напоминал кота, застывшего у черного отверстия норки. Рано или поздно мышь высунется, никуда ей не деться. И в ожидании мышки Евграфий Петрович, прикрыв глаза, тихо мурлыкал сквозь усы свои любимые птичьи мелодии. Спиной он чувствовал каждого, кто в очередной раз просил продать ему билеты первого или второго класса. Третьим тут не ездили.

И когда бархатный мужской голос попросил купе первого класса, Медянников, даже не открывая глаз, понял: это Турчин. Когда же глаза были открыты, он сразу вспомнил, где видел эту широкополую шляпу, длинный вязаный шарф поверх воротника пальто и, главное, черную кожаную нашлепку взамен отсутствующего глаза. Это Турчин сидел в трактире со студентом Горного института.

Теперь можно было сниматься с якоря и выходить в плавание. А плавать за клиентом Медянников мог научить любого сыщика мира. Пропустив между собой и Турчиным пару–тройку человек, Евграфий Петрович неспешно огляделся. И правильно сделал, потому что сразу засек горящий взгляд, к счастью для Медянникова направленный мимо него, в спину Турчину. И взгляд этот принадлежал беглому Топазу!

Топаз так охолодел, увидев у кассы силуэт Викентьева–Турчина, что на минуту потерял контроль над собой. Медянникову хватило нескольких секунд, чтобы выйти из зоны видимости. Он уронил перчатку, неуклюже стал ее подымать, развернулся спиной к Топазу, а когда выпрямился, впереди него шел Топаз, а впереди Топаза метрах в двадцати шел Турчин.

Все мгновенно стало на свои места. Турчин — это так долго и любовно разыскиваемый ими Викентьев. Он сдал Топаза, положив визитку в аптеке Певзнера. И теперь Топаз охотится за своими деньгами и за Викентьевым–Турчиным. А тот уносит ноги. И Медянников знает куда: к Египетскому мосту, где у него хата, деньги и вещи.

Взять Топаза — упустишь Викентьева. Брать Викентьева — Топаз ляжет на дно. Брать двоих? Здесь? Нереально. Один уйдет. Продолжать следить? Могут заметить.

И Медянников спокойно остановился. Подождал, пока Викентьев и Топаз скроются из глаз. Не торопясь вышел на площадь перед вокзалом. Нашел хороший экипаж со справной лошадкой и показал извозчику пятерку.

— До Египетского, ваше благородие? За двадцать минут! — пообещал лихач.

— За пятнадцать — рубль сверху! — надбавил Медянников.

— Йэх! Па–абереги–ись! — и кнут лихо щелкнул в воздухе.

Пока поднимались к квартире Лелявского, управляющий, наслушавшись разговоров между Путиловским и Бергом, затрясся от страха и еле попал ключом в замочную скважину. Бедолага вообразил, что любое действие с квартирой неминуемо закончится взрывом. Путиловский плечом отодвинул его в сторону, открыл дверь и вошел первым.

В квартире никого не было. Такое чувствуется сразу. Управляющего усадили в прихожей, а сами споро начали обыскивать комнаты.

— Иван Карлович, вы в кабинет! Документы, адреса, списки — в первую очередь. Все остальное потом! — и Путиловский пошел проверять карманы в гардеробной.

Берг занялся письменным столом. Раньше он руководствовался общепринятым мнением и считал, что читать чужие письма и рыться в чужом белье есть вещи, недостойные российского офицера. Однако теперь, когда в нем проснулась ищейка, идущая по верному следу, всю брезгливость как ветром сдуло.

Каждая бумажка, каждая записка мгновенно пробегалась глазами и тут же отбрасывалась в сторону как не представляющая никакого интереса. Что он искал, он не знал, но чувствовал: если найдет, то сразу поймет важность найденного.

Пока ничего интересного не попадалось. Визитки, все больше студенческие… Врач–уролог, помечены часы приема. Так–так, балуемся с барышнями легкого поведения, последствия тяжелые… Список! Не то… Дни ангела… памятка… устав гимнастического кружка г–на Гаккеля (знакомое лицо, благонадежное донельзя)… афиша спектаклей Александринки… расписание лекций на четвертый семестр… пригласительный билет на два лица: благотворительное общество «Пеликан» устраивает бал… Не то!

Тем временем Путиловский ощупал все карманы, но владелец гардероба был человеком аккуратным и ничего постороннего в карманах не держал. Сие похвально, но не при данных обстоятельствах! И Путиловский перешел в столовую.

Здесь его внимание на несколько секунд привлек винный погребец. Он сунул туда нос, увидел бутылку хереса. На дне оставалась самая малость. Понюхал — херес определенно был тот, из фляжки! Не утерпел и продегустировал прямо из горлышка: м–м-м, действительно хорош…

Остатки завтрака на обеденном столе указывали на поспешный отъезд. Такие люди убирают за собой. Значит, точно знал, что скоро вернется. Увы, всего знать невозможно. В ящиках буфета ничего интересного нет, все привычно: соль… сахар? сахар… уксус… А это что? Апельсиновое варенье, джем по–английски (джентльмен!). Пусто. Гимнастические тяжести (атлет!), вроде цельные, да и какой дурак будет размахивать бомбами–гантелями перед зеркалом!

Берг тем временем шерстил библиотеку, книгу за книгой. Вначале он посматривал на название, даже пробегал глазами абзац–другой, но потом вошел в ритм и просто тряс книгой над ковром в надежде обрести что‑либо интересное. И обрел: из книги выпал бумажный рубль, послуживший закладкой. Берг жадно набросился на купюру, но на ней не было ничего крамольного, и он утратил к ней всякий интерес.

В ванной комнате Путиловский пробежал глазами по флаконам с одеколонами, кремами: «Грамотно подобрано, я бы не отказался от такой коллекции». Ничего лишнего, все в порядке… Дальше, дальше!

Он перешел в спальню. Халат, домашние туфли, ночная ваза под кроватью… Слабый мочевой пузырь? Навряд ли, скорее дань детским привычкам. Следы женщины… следы женщины… на простынях не обнаружены. Одинок и явно склонен к нарциссизму. Пусто. Никаких следов, никакого оружия.

Берг заканчивал просмотр книг, когда к нему на помощь из спальни вышел Путиловский.

— Пока ничего, — виновато признался Берг.

— У меня тоже.

Путиловский споро принялся за шкатулки, кисеты, ящички из‑под сигар и прочую мужскую мелочь. Ничего. Секретер красного дерева был проверен весь… Весь ли? Взгляд остановился на декоративных колоннах, украшавших фасад. Толстенькие. Наверняка за ними что‑то кроется. Путиловский попробовал и так, и сяк — колонны не поддавались.

— Иван Карлович, помогите, мне не открыть, — позвал он Берга. — Может, вы сообразите?

Берг подошел, молча глянул, выдвинул ящичек под колоннами, засунул внутрь руку.

— Есть! — Голос его охрип от возбуждения. — Дайте какую‑нибудь шпильку!

Путиловский, порыскав по столу, протянул ему маленькую пилочку для ногтей. Берг всунул пилочку внутрь ящичка и стал ею что‑то нащупывать. Послышался щелчок, и выскочил потайной пенал.

Путиловский осторожно взял его в руки. Пенал был узкий, и что‑либо серьезное — оружие или бомба — туда определенно поместиться не могло. На крышечке пенала обнаружилась выемка для ногтя, чтобы легче было открывать. Так Путиловский и сделал. Улов был незначительный, внутри лежала всего одна бумажка с какими‑то цифрами и буквами.

— Почему он ее так спрятал? — вслух подумал Путиловский, пристально изучая текст. — Что это может быть?

— Это? — Берг внимательно просмотрел запись. — Это ключ к сейфу. По часовой стрелке девять, затем полный оборот против часовой, по часовой ноль, полный оборот против, по часовой два. И выставить семь. Обычный домашний сейф. Фабрики братьев Архиповых. У нас на кафедре такой стоит, порох там прячем.

— А буквы?

— Буквы — адрес сейфа. Эн, эф, сто сорок один.

Путиловский прошел по ковру к окну.

— Эн, эф… эн, эф… — Лицо его прояснилось. — Да это же набережная Фонтанки!

— Дом сто сорок один! — радостно подхватил Берг. — Точно!

Но лицо Путиловского вместо того, чтобы выразить такую же радость, внезапно побелело, челюсть отвисла, а глаза стали совершенно потусторонними. Берг даже испугался такой мгновенной метаморфозе:

— Что с вами, Павел Нестерович?

— Это же Нинин адрес… — Путиловский на секунду замер, но усилием воли медленно выдавил из себя: — Там фотограф в полуподвале… лабораторию держит… — И закричал на Берга: — Ну что же вы стоите?! Бегом!

Оба пулей вылетели из кабинета, далее из квартиры и на улицу. Сидевший в прихожей управляющий совершенно естественно решил, что они спасаются от неминуемого взрыва, обмер до невменяемости и рванул за ними. Но ноги ему в движении решительно отказали, и он остался сидеть на стуле как приклеенный, ожидая мгновенной смерти. В эти несколько секунд пред его мысленным взором пронеслась вся его немудреная женатая жизнь.

Однако взрыва почему‑то не последовало, а раздался мягкий хлопок внутри головы, сознание управляющего помутилось и более не прояснилось. С ним случился небольшой удар, в народе именуемый «кондрашкой».

Эпистолярный жанр Нине удавался более всего. Иногородние подружки зачитывались описаниями красот деревенской природы или подробностями благотворительного бала на четырнадцати страницах с двумя постскриптумами и полным списком кавалеров и бальных фигур. Очевидно, такой талант она унаследовала от отца–патологоанатома, который заполнял бисерным почерком многостраничные протоколы осмотра и вскрытия трупов.

До отъезда оставалось всего три часа, а сделать и написать надобно было многое. Яков скоро должен прибыть, и она всецело будет принадлежать тому единственному, в чьи объятия ее так «быстро и решительно бросила беспощадная судьба!».

Этими словами Нина только что закончила короткое, всего на четыре странички письмецо Бебочке Ширинской–Шахматовой, зная, что письмо оное будет распространено в многочисленных копиях среди их общих подруг, да еще с комментариями Бебочки, весьма острой на язычок. Поэтому написание короткого письма заняло так много времени: пришлось взвешивать каждое слово.

Зато теперь перо скользило как по маслу — Нина писала последнее письмо своему бывшему жениху, Путиловскому Павлу Нестеровичу. Почерк у Нины был красив и оригинален, буквы имели наклон, противоположный обычному, в левую сторону. Написав, она надушила письмо своими любимыми духами, запечатала в конвертик из розовой рисовой бумаги, заклеила и надписала сверху: «П. Н. Путиловскому, лично в руки!»

Все, теперь можно и в путь. Спрятав письма так, чтобы их можно было легко увидеть при осмотре комнаты, Нина оделась в дорожное платье и присела по старому русскому обычаю на край стула. На душе у нее было светло и празднично. Наконец‑то с ней происходит нечто столь необыкновенное, что сказочным образом изменит всю ее только начинающуюся жизнь. Так интересно ждать следующего дня!

«Что день грядущий мне готовит?$1 — пропела она про себя, встала, поклонилась комнатке, перекрестилась на икону своей покровительницы, святой Серафимы, и навсегда покинула отчий дом.

Лихач не подкачал и получил свой рубль сверху. Евграфий Петрович, не торопясь, но и не опаздывая, обследовал все дома вкруг сто тридцать девятого, вспомнил про проходные дворы и издалека увидел фланирующего там без дела Батько. Он обошел Батько по дуге, мягко ступая, неслышно подкрался сзади и гукнул ему в ухо. Батько даже подпрыгнул от неожиданности и в душе сказал Медянникову спасибо за то, что не гукнул кулаком, — такие случаи бывали. Но сейчас Евграфий Петрович был в прекрасном расположении духа.

— Давай дуй в Измайловскую часть, возьми там трех… нет, четырех городовых и быстро назад! — и в ответ на безмолвный вопрос Батько добавил: — Сейчас сюда твой крестник заявится.

— Топаз?! — не поверил Батько.

— Он самый. За бомбистом идет. А мы за ним. Так и соберемся вместе в одном лукошке. Ну, чего уставился?

И радостный Батько побежал за подмогой.

А Медянников сходил в дворницкую, дал дворнику по шее за плохо вычищенный тротуар, отобрал у него валенки, фуфайку, фартук и лопату и велел не высовываться. Вышел на набережную и начал тщательно подчищать снег у самого Египетского моста.

Когда Батько с городовыми на рысях пробегали мимо, он остановил их и распределил по всем дворам, обязав ждать его сигналов и в случае чего стрелять только по ногам, но не по своим. И продолжал чистить снег: уж очень Евграфий Петрович любил это делать. Поэтому, когда мимо проехал извозчик с Викентьевым, а за ним Топаз, Медянников с видимой неохотой оставил свое занятие, чтобы проследить уже совсем точно, куда пошла его законная добыча.

Викентьев нырнул в полуподвал знакомого дома за номером сто сорок один, где проживала невеста Павла Нестеровича. Подобному совпадению Медянников не удивился, он знавал совпадения и похлеще.

Топаз тоже провел Викентьева до места жительства и побежал, видать за своей подмогой. Так, гости уже начали съезжаться, пора готовиться к балу…

И Медянников вновь зашаркал лопатой, приводя двор в такое чистое состояние, какого тот отродясь не знавал. В чистом дворе и бандитов ловить приятнее.

Близкие люди, оставаясь наедине, весьма редко называют друг друга по имени, разве что если хотят подчеркнуть значимость обращения. Викентьев не то чтобы путался, но еще не совсем привык к своим многочисленным именам — Алексей, Станислав, теперь вот Яков. И когда он вошел в полуподвал и к нему с возгласом «Яков!» бросилась Нина, он в первое мгновение резко обернулся, но тут же понял, что Яков здесь единственный — он сам.

«Нервы ни к черту… — устало подумал он, обнимая Нину и зарывшись лицом в копну ее белокурых волос. — Сядем в поезд, завтра уже будем в финском отеле. Господи, хоть отосплюсь…» Но Нина всеми своими действиями явно показывала, что отоспаться она ему не даст по крайней мере еще недели две. «Какой же этот следователь осел, такой персик упустил. Опять мне повезло!» Он мягко отстранил Нину, пообещав:

— Обожди, вот сядем в поезд…

Нина успокоилась.

— Что у меня для тебя есть! — и она лукаво спрятала руку за спину. — Подарок!

— Дай сюда!

Нина запрыгала и стала игриво бегать вокруг стола, желая продолжить баловство. Викентьев довольно грубо, в два прыжка догнал ее и отнял фотографию. Нине это не понравилось, однако она сразу же простила, потому что за свою фотографию он ее крепко поцеловал.

— Была у твоего жениха? В полиции?

Нина кивнула.

— Ты у меня молодец.

Викентьев зажег газовую горелку и поднес картонку к пламени. Огонь моментально съел левую половину лица, и теперь фото было похоже на Викентьева сегодняшнего. Потом сгорел и сегодняшний.

— Приготовь кофе, попьем и поедем, — и Викентьев подошел к сейфу, чтобы забрать все деньги и документы.

В это время кто‑то с улицы осторожно постучал в оконце.

— Черт… — В руке Викентьева неизвестно откуда появился наган. — Кого это несет? Спрячься в лабораторию… Быстро!

И Нина, не успев испугаться, очутилась в задней комнате. Может, кто из прислуги проследил и маменька пришла за ней? Вот ужас!

Холодное бешенство владело Путиловским на всем пути с Васильевского острова к знакомому дому на набережной. Какого черта он не проверил этого фотографа?! Тихо–тихо… на каком основании? Да безо всяких оснований! Идиот, ведь Нина что‑то хотела ему сказать! Она просила помощи! А он помчался собирать какие‑то кишки, пропади они пропадом…

«С другой стороны, чего я беспокоюсь? Сейчас возьмем этого фотографа за мягкое место, опознаем с помощью Певзнера (наверняка это Викентьев), отдадим дело в суд, и пойдет красавчик по этапу в каторгу. А уж там позаботятся, чтобы из каторги он не вышел… Зачем я примешиваю сюда личное? А разве у следователя не может быть права на личную жизнь? И если кто‑то вторгается в мою личную жизнь, то я имею право защищаться всеми своими силами. Не опоздать бы… Плохо все это выглядит… Ну чего этот извозчик телится?! Гони! Гони, твою мать!»

Бедный Берг впервые видел Путиловского в ярости и посему испугался сильнее извозчика и его лошади. Лошадь неслась из последних сил, так что неподалеку от моста пришлось сбавить ход, иначе бы вообще не доехали.

Метров за сто Путиловский выпрыгнул из саней.

— Подойдем пешком, мало ли что, — и вытащил свой револьвер. — Иван Карлович, вы при оружии?

— Обижаете. — Берг передернул затвор, посылая патрон в ствол.

— Тогда за мной!

Дисциплину Туз и Чухна блюли строго, поэтому нашел их Топаз почти сразу. Один ходил от моста по левой стороне набережной, а второй — по правой. Лихим посвистом Топаз собрал их вместе, изложил суть дела и повел к подвалу Викентьева.

У Топаза и Туза было по стволу. Трусоватый Чухна ствола был лишен, потому как при стрельбе закрывал глаза от страха и палил по своим почем зря. И никакие побои ни к чему не приводили. Зато у него был хорошенький ножичек, дюймов семь в длину, и метал он его мастерски — с двадцати шагов в карту.

Подошли к полуподвалу чинно, без разговоров: солидные мастеровые захотели сняться вместе в знак дружбы и уважения. Встреченный дворник поклонился господам хорошим, показал дорогу. Они слегка поклонились ему в ответ, шея не сломается дворнику в ответ кланяться. Топаз шел первым, Чухна и Туз за его спиной. Топаз подергал дверь — заперта. Тогда он наклонился и аккуратно постучал в низкое оконце.

Медянников поклонился долгожданным гостям, подождал, пока они спустятся по четырем ступенькам вниз к полуподвальной двери, и лопатой подал первый оговоренный сигнал Батько. Тот махнул рукой, и двое городовых перебежали к запасному выходу из полуподвала — он был на тыльной стороне дома.

Вторая пара городовых и Батько ждали следующего сигнала Евграфия Петровича. Но тот с подачей не торопился: рыбка должна заглотить наживку, а то, не приведи Господь, сорвется с крючка, начнется шум, стрельба, вопли… Этого Медянников не любил. Поэтому он продолжал шаркать лопатой, но уже очень близко к двери. Тут изнутри отворили, и вся троица мгновенно исчезла в освещенном желтом проеме. Дверь захлопнулась. И Медянников подал второй сигнал.

Батько со здоровенным пожарным топором, реквизированным с ближайшего поста, стоял у двери первым. За ним двое городовых с револьверами наизготовку. А сам Евграфий Петрович не побрезговал принять позу непристойную — на карачках, задом кверху — у маленького оконца, сквозь которое доносились звуки происходящего внутри. И все, трясясь от возбуждения, ждали его третьего сигнала.

Викентьев подошел к окошечку, прислушался — стучали деликатно.

— Чего надобно? — нарочито грубовато спросил он.

— Сфотографироваться на память хотим.

Голос звучал доброжелательно. Викентьев спрятал револьвер в карман и отодвинул защелку, чтобы объяснить человеку без лишнего шума — ателье временно не работает, приходите завтра.

Но дверь отворилась резко, щелчком, и он еле успел отпрянуть, чтобы не получить по лбу. Вместо ожидаемого клиента вошел улыбающийся Топаз, а за ним Чухна. Туз последним заботливо притворил дверь и закрыл ее на задвижку.

«Так… — пронеслось в голове Викентьева. — Только не стрелять!»

— Господа, чем могу быть полезен?

Голос Викентьева звучал весьма убедительно. Но Топаз продолжал надвигаться с приклеившейся к лицу безжалостной улыбкой. «Узнали… не спрятаться…»

— Топаз, ты? — «искренне» удивился Викентьев. — Выпустили? Поздравляю!

— А откуда ты узнал, что я сидел? — Топаз оглядел комнату. — Сука одноглазая, хорошо устроился…

— Так вот ребята сказали! — Викентьев широко улыбнулся и показал на Туза.

— Иуда, — только и смог ответить Туз.

— Давай его кончу!

Чухна достал любимый ножичек и поиграл им, демонстрируя свое нержавеющее мастерство.

У Викентьева враз ослабели ноги и внизу живота стало томительно.

— Вы что, ребята? Я свой! Смотрите! — Он обвел рукой вокруг. — Да мы такие дела будем ворочать! Вы только посмотрите, сколько я сделал! Топаз! Ну поверь мне!

— Не хочется. Деньги где?

— Деньги? — радостно вспомнил Викентьев, бросаясь к сейфу. — Что же ты сразу не сказал?! Деньги все целы, вас ждал… Вы же видите: несчастный случай! Глаза как не бывало! Я и не мог до вас добраться! А деньги все целы… Вот. Две тысячи, как одна копеечка. Как договаривались…

И, неся околесицу, думал про себя: «Побольше страха… сейчас возьмут… повернутся и будут уходить… три выстрела в спину и на вокзал! Сейчас… сейчас…» Топаз взял пачку, не считая сунул за пазуху и щелкнул пальцами Чухне:

— Кончай его. Надоел.

Чухна с финкой в руке зашел поудобнее сбоку, со слепой стороны, приманивая к себе Викентьева, как в деревне приманивают уток:

— Ути–ути–ути…

И вот эта откровенная игра с ним, как с ущербным, взорвала Викентьева. Выхватив из кармана наган, он с яростным наслаждением выстрелил в ненавистное тело человека, собиравшегося зарезать его.

Три выстрела подряд мгновенно наполнили закрытое помещение грохотом и дымом. Три удара приподняли тело Чухны и отшвырнули его к стене, впечатавшись в которую он стал медленно сползать вниз, оставляя на мелованной поверхности три кровавых следа, как от удара звериной когтистой лапой.

Переведя тупое рыльце нагана на Топаза, Викентьев понял, что победил. Топаза можно было уже не бояться. Краем единственного глаза он заметил, как рука Туза нырнула за пазуху, не стал дожидаться ее появления, чуть развернулся в сторону Туза и нажал курок. Рыльце нагана плюнуло огнем, и на груди Туза появилась черная лохматая дырочка. Дырочка эта отвлекла Туза вначале на секунду, а потом и навсегда.

— Не убивай, — глядя Викентьеву в глаз, выговорил непослушными губами Топаз.

— Деньги!

Ствол уперся в Топаза. Тот медленно достал пачку, так же медленно протянул Викентьеву, второй рукой потащил из кармана браунинг, и…

— Пошел! — заорал Медянников. Батько зарычал, с одного замаха пробил замок и напрочь высадил филенку. В пробитом отверстии перед ним замаячила хорошо знакомая Топазова спина.

Путиловский и Берг не дошли пятидесяти метров до угла дома, как подряд треснуло три раза и через пару секунд еще раз.

— Наган! — крикнул Берг.

— Бегом! — заорал Путиловский и, скользя по льду, завернул за угол.

У полуподвальной двери кто‑то взмахнул топором и вышиб дверь. И все маленькое дверное пространство, а за ним и большой двор–колодец заполнились звуками беспорядочной перестрелки…

Вот говорят, от ненависти до любви и наоборот всего один шаг. А в действительности даже шага не надо было делать. Как только за спиной Топаза треснула и вылетела дверь, а в образовавшемся проеме застыла неимоверно большая фигура в черном, пытавшаяся сквозь этот проем пролезть, взаимная ненависть Викентьева и Топаза улетучилась не то чтобы быстро, а мгновенно. За спиной черного незнакомца высветились двое городовых, и в мозгу Топаза мелькнуло: «Полиция!» Чухна и Туз уже не помощники и даже не жильцы.

Теперь Топаз и Викентьев вновь стали друзьями, на сей раз по несчастью. Время потянулось медленно и стало вмещать в себя много событий и мыслей. Топаз, смещаясь в сторону и давая Викентьеву возможность стрелять по входящим, достал браунинг и уже в полуобороте стал выглядывать себе цель. У Викентьева три патрона, у него семь, а с той стороны непонятно сколько народа, стрелять надо наверняка.

Первым выстрелил Викентьев, но неудачно: пуля прошла мимо Батько и мимо городовых. Мешала пачка денег во второй руке, отвлекала своей непредсказуемой судьбой.

Тогда Топаз сместился вправо и сознательно прострелил пах черному мужику, в котором он только сейчас признал Батько. Тот застыл в проеме живой пробкой–раскорякой, что мешало нападающим: городовые не могли стрелять из‑за его спины, а Батько от шока не мог никуда двинуться.

Топаз прикидывал возможность прямого прорыва — нереально, во дворе положат на раз. В таких помещениях обычно бывало два выхода, но он этого верняком не знал. С другой стороны была дверь в заднюю комнату, и Топаз стал смещаться к этой двери, следя за фигурой Батько, который в данную секунду защищал их своим телом.

Вдруг из окошка брызнуло стеклом и сразу ожгло левую ногу. Это Медянников из неудобного положения, стоя на карачках, прострелил Топазу мякоть бедра.

— Не стрелять! — закричал Топаз Викентьеву.

Но было поздно. Точный выстрел в грудь Батько резко изменил ситуацию в пользу нападавших. Как только Батько мертвым кулем соскользнул вниз, городовые открыли беспорядочную стрельбу на поражение.

Топаз боком, скачками передвигался к спасительной двери, огрызнувшись одним удачным выстрелом — прострелил городовому боевую руку. Наган выпал, а у второго, стрелявшего в белый свет как в копеечку, кончились патроны. Медянникову же стрелять мешали осколки стекла, полностью искажавшие картинку. Наступила томительная пауза.

— Сюда! — и Викентьев нырнул в дверь, ведущую в лабораторию.

Топаз двумя прыжками очутился вслед за ним в спасительном закутке. Там же, вжавшись в стену, стояла какая‑то дамочка. Что она тут делала, откуда взялась — он даже и не удивился. Времени не было, да и сильно жгло пятки…

Нина все рассчитала точно, и маменька никак не могла найти ее прощальные письма. К тому же маменька не знала, с каким именно Яковом собралась бежать ее блудная дочь. Якова в этом доме держали за Станислава Добржанского. Кстати, сегодняшней ночью пусть изволит объясниться по этому странному имени. И Нина предалась мечтам о надвигающейся, как гроза, ночи.

Между тем голоса пришедших как‑то изменили поведение ее возлюбленного. Вместо того чтобы прогнать случайных людей, мешающих их счастью, Яков повел себя более чем странно. Голос у него стал совсем другим, не мужественным, а каким‑то по бабьи высоким и визгливым, точно он говорил в свое оправдание.

Потом в соседней комнате стало тихо и раздались смешные звуки «Ути–ути–ути», которые Нина не раз слышала на даче. Кто‑то изо всей силы трижды ударил по жестяному тазу, подождал и ударил в четвертый раз. Нине стало не до смеха. Почему‑то захотелось домой, зарыться с головой в подушку и накрыться одеялом. Снаружи раздался треск — кто‑то снова ломился в дверь. И после этого начался кромешный ад, в котором Нина уже не пыталась разобраться, потому что ничего не понимала.

Вначале в стенке, отделяющей ее убежище от соседней комнаты, кто‑то быстро сделал несколько аккуратных дырочек, из которых торчали лучики пыльного света. Все это сопровождалось ужасными ритмичными ударами в таз, потом без остановки раздался звон стекла и кто‑то завизжал от боли.

На мгновение все стихло, и Нина уже решила потихоньку выбираться отсюда, как удары в таз возобновились и в комнату впрыгнул Яков с револьвером в одной руке и деньгами в другой. За ним так же быстро вскочил второй, совсем незнакомый человек, обернулся и несколько раз выстрелил в закрытую дверь, отчего пыльных лучиков в полутемной лаборатории стало в два раза больше.

Наступила тишина, и Нина поняла, что она кричит на одной пронзительной ноте. Второй человек жестко зыркнул желтыми глазами в ее сторону, руками что‑то механически делая с револьвером. То же делал и Яков, совсем не смотревший на нее. Деньги он держал в зубах, они ему мешали, а спрятать пачку в карман он не догадывался. Нина замолчала, чтобы не мешать им своим криком.

Перезарядив наган, Викентьев стал рвать на себя ковер, закрывавший запасной выход. Топаз, мгновенно оценивший действия Викентьева, схватил за руку упирающуюся Нину, оторвал ее от стенки и рывком поставил перед дверью, затем распахнул дверь и из‑за спины Нины выстрелил два раза. Но в первых дверях уже никого не было. Мертвый Батько лежал поперек ступенек, а два городовых прижались к ближней стенке и не были видны Топазу.

Он догадался об их местоположении, выстрелил сквозь переборку по два раза в обе стороны от Нины и попал: один городовой свалился с пулей в животе. Топаз прислушался: было тихо, лишь подстреленный внятно стонал «Мама…».

Викентьев распахнул заднюю дверь — оттуда пахнуло сырым холодом. Он вынул пачку изо рта, положил в карман. Топаз выжидаючи смотрел на открытую дверь. Тишина. Вроде никого. Викентьев метнулся было к саквояжам, но Топаз угрожающе замахнулся, и Викентьев забыл про саквояжи. Нина, ни жива ни мертва, застыла в проеме… И тут в пробитой двери мелькнуло родное лицо Павлуши. Нина протянула к нему руки: Господи, наконец‑то, избавь же меня…

Подбегая к выбитой наружной двери, Путиловский уже видел весь расклад: Медянников стоял на коленях у окошка, а на штурм пошли Батько и двое городовых. Держась чуть в стороне от проема, Путиловский по застывшему телу Батько понял, что тот подстрелен и не может двигаться. Берг грамотно держался с противоположной стороны.

Медянников выстрелил прямо через стекло и, сквернословя, локтем стал высаживать осколки, мешающие ему видеть и стрелять.

— Второй выход? — прокричал Путиловский Медянникову.

— Ждут–с! — проорал Медянников в ответ и дважды выстрелил внутрь полуподвала.

Батько перестал загораживать вход, кулем свалился на пол, и городовые по очереди пропали внутри. Медянников вскочил на ноги и проворно побежал крабом во двор, встречать долгожданных гостей.

А Путиловский занял его место у окошка. Несколько секунд царила пугающая тишина, потом он уловил истошный женский вопль. Видно было, как вторая дверь распахнулась и чья‑то рука вытолкала в проем женскую фигуру.

По бокам от этой фигуры застыли двое городовых. Вдруг один из них схватился за живот и упал. И тут же донеслись четыре глухих выстрела: стреляли сквозь тонкую стену наугад и в одного попали. Путиловский наклонился пониже, почти упал на колени — и увидел лицо женщины. Это была Нина!

Он мгновенно вскочил и одним прыжком влетел в лестничную нишу, внизу которой была проломленная дверь. Нина стояла в пяти метрах от Павла, протягивая к нему руки… Мгновением раньше за углом началась просто‑таки пулеметная стрельба.

Путиловский сделал два шага вперед, переступая через массивную фигуру лежащего Батько, и в эту секунду силуэт Нины озарился ярким свечением, вся стена на глазах стала покрываться трещинами и выпячиваться в сторону Путиловского. Нина, не переступая ногами, как будто плыла ему навстречу по воздуху, подхваченная все сильнее разгоравшимся позади нее сине–золотым сиянием. Звуков было не слышно… потолок стал приближаться, и все накрыла темнота…

Как только Топаз сунулся в открытую дверь, тут же из черноты двора началась регулярная стрельба. Стреляли с трех точек, причем очень плотно, с двух рук, на поражение. Первой же пулей Топазу раздробили позвоночник, и он рухнул на ступени, но не смирился, а, оскалив зубы и крича что‑то совсем невнятное, стал палить по огонькам выстрелов.

Викентьев вжался в угол и ждал прекращения огня — вдруг повезет и он прорвется? Шальные пули тукались в штукатурку, а одна, угодив в гранит фундамента, с визгом влетела внутрь лаборатории. Уже на излете она попала в десятилитровую бутыль с ацетоном, и та полыхнула сине–золотым шаром, заполнившим весь объем комнаты. Тут же стали рваться и другие бутыли, с керосином, толуолом и эфиром, по очереди расцвечивая двор–колодец разноцветными шарами взрывов.

Викентьева взрывом выдавило во двор. Обожженный, кашляющий и рыдающий от бессилия, он полз по снегу, пока не уперся в чьи‑то сапоги. Сзади нечеловеческим голосом вопил горящий заживо Топаз. Два коротких сильных удара взрывной волной загасили пожар, выхлестнув пламя во двор, — это сдетонировали бомбы–чайнички. Все было кончено.

ДОНЕСЕНИЕ. ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ ЗВОЛЯНСКОМУ С. Э.

Довожу до Вашего сведения, что мной проведено служебное дознавательство по делу о взрыве в полуподвале доходного дома г–на Неклюдова, наб. реки Фонтанки, дом 141.

Ввечеру 7 февраля 1901 года в 20.32 в полуподвале означенного дома произошел пожар со взрывом. Пожару предшествовала попытка задержания и ареста преступной банды под водительством мещанина Ярославской губернии Тетерева Ильи Степановича, кличка «Топаз». Во время задержания произошла перестрелка, вследствие чего вначале воспламенились химические вещества в фотолаборатории г–на Добржанского, а далее произошел взрыв неустановленного предмета с частичным разрушением перекрытий первого этажа.

Погибшие при перестрелке и взрыве:

Двое членов банды (личности устанавливаются).

Сотрудник службы наружного наблюдения Департамента полиции Батько Денис Трофимович, 26 лет.

Дочь домовладельца Неклюдова Нина, 20 лет.

Следователь Нарожницкий Е. Ю.

Берг вытащил потерявшего сознание Путиловского из‑под обрушившегося перекрытия первого этажа. Внешних повреждений у него не нашли, но наблюдались признаки контузии и сотрясения головного мозга. Совсем рядом с ним лежала Нина. Своим телом она буквально спасла Путиловского: погибла Нина практически мгновенно сразу после взрыва первой бомбы, вся спина у нее была порезана мельчайшими фарфоровыми осколками, частично дошедшими до сердца.

Берг же произвел и баллистическую экспертизу взрыва, определил местонахождение баулов, мощность заряда и материал оболочки. Раненный в руку и живот городовой был прооперирован и выжил. Батько хоронили торжественно, всем свободным личным составом Департамента полиции как погибшего на боевом посту. Августейшее семейство прислало венок в знак соболезнования. Вдове и сиротам погибшего было назначено постоянное пособие.

Топаз скончался через неделю от ожогов спины. Туза и Чухну захоронили вместе с ним как неизвестных лиц, погибших вследствие несчастного случая.

Одноглазый молодой человек, назвавшийся Яковом Турчиным, отделался легкими ожогами лица и рук и был задержан для опознания. Свою причастность к перестрелке и взрыву всячески отрицал. При опросе свидетелей, в частности домоуправляющего, Турчин был назван съемщиком полуподвала Станиславом Добржанским. О происхождении документов на имя Якова Турчина задержанный умолчал, в связи с чем был помещен в следственную тюрьму с одновременным возбуждением дела о производстве фальшивых документов и проживании по ним.

Свидетель Певзнер, сославшись на возраст, слабое зрение и плохую память, не признал в предъявленном Турчине–Добржанском бывшего аптекарского ученика Алексея Селиверстовича Викентьева, подозреваемого в организации ограбления аптеки вышеупомянутого г–на Певзнера.

Посему в главные российские газеты для опубликования были направлены фотографии Турчина–Добржанского, анфас и в профиль, и объявление, в котором гарантировалось денежное вознаграждение в пятьсот рублей ассигнациями любому, кто представит полноценные сведения о запечатленной персоне.

Отпевание назначили на десять утра. В церкви было много Нининых институтских подружек, зареванных и бледных, поминутно нюхавших соли, чтобы не упасть в обморок. Поскольку взрывы произошли у Нины за спиной, ожоги совсем не тронули ее лица.

Всем собравшимся сообщили, что она пришла забрать фотографии, сделанные перед свадьбой. И тут к фотографу ворвались грабители с бомбой, случайной жертвой взрыва которой она и стала.

Оглушенные горем родители (Нина была у них единственным ребенком) нашли адресованное им письмо, прочитали, но ничего в нем не поняли. Она собиралась выйти замуж и уехать, но они решили, что все это относится к Павлу и что Нина предвидела будущую беду, о чем и поведала в письме. Родители оросили письмо слезами и навечно положили как семейную реликвию под иконы.

Франку, подошедшему с соболезнованиями к внезапно постаревшим родителям, мать передала запечатанное письмо для Путиловского. Все знали, что Нинин жених со своими боевыми товарищами храбро пришел ей на помощь, убил всех злоумышленников, но взрывом был контужен и сейчас находится при смерти. Кризиса ждали со дня на день.

Письмо для Бебочки Ширинской–Шахматовой не нашло своего адресата, потому что Бебочка наконец‑то обрела свое счастье и всего лишь два дня назад была похищена из родительского дома одним безумным грузинским князем, о чьем имени история Грузии умалчивает. Похищена, обручена и тотчас увезена в солнечный Тифлис, откуда через два месяца стала бомбардировать родителей письмами с требованием срочно забрать ее домой. На что родная мать Бебочки ответила: «Только через мой труп!» А материнский род Бебочки отличался редким долголетием и таким же редким упрямством.

Медянников и Берг были делегированы с венком от сослуживцев Путиловского. Венок прислала и кафедра римского права, полагавшая, что теперь уж Павел Нестерович точно перейдет к ним преподавать прикладную криминалистику.

Отпевал Нину молодой и красивый священник. По просьбе матери Нину положили в гроб в подвенечном платье, но, естественно, без фаты. Поэтому, когда открыли крышку, мало кто в церкви удержался от слез — настолько нежной и целомудренной лежала в своем последнем пристанище Нина.

Даже у священника, привычного ко всему, к концу отпевания в голосе прорезались слезы. Подружки, встав тесною толпой, крепко обнялись, поняв наконец, что тот мир, в который их недавно выпустили, может быть неоправданно жестоким, вплоть до убийства совершенно невинного существа.

По окончании отпевания поехали хоронить в фамильном склепе на кладбище Александро–Невской лавры, где, отойдя в сторонку к чужим могилам, Франк вскрыл и прочитал письмо Нины. Прочитав же, подумал минуту, достал из кармана спички и сжег письмо, рассудив, что навряд ли оно поможет Пьеро выздороветь и обрести душевный покой.

Кошмары стали мучить Путиловского только через несколько дней после несчастного случая.

Придя в сознание спустя два дня после взрыва, он не узнал ни себя, ни окружающий мир. Краски стали блеклыми, а к вечеру совсем пропадали, и мир становился черно–белым, как газетная страница. Исчезла разница между днем и ночью, все время хотелось лежать с закрытыми глазами и никого не видеть. К счастью, никто не разрешал ему подниматься и в комнате всегда, независимо от времени суток, царил полумрак.

На столике рядом с кроватью стояла корзина с фруктами и букет цветов, подарок от князя и княгини Урусовых, но ни вкуса фруктов, ни запаха цветов Путиловский не ощущал. Не ощущал он и горя от утраты Нины, в душе ничего не волновалось, а в голове звучала простая мысль: «Нины больше нет»

Совершенно хладнокровно он вел себя и при докладе Медянникова об основных событиях в последний час до взрыва: о том, как Медянников следил за Топазом с Викентьевым, о ссоре последних, закончившейся кровавой драмой, и о том, что никто не подозревал присутствия Нины во второй комнате. А если бы знали, то никогда бы не стали стрелять по лаборатории. Все это Путиловский выслушал, никак не отреагировал и закрыл глаза.

Лейда Карловна тут же стала выталкивать упирающегося Медянникова, который хотел только кратко доложить, что подлюга Викентьев–Добржанский ушел в глухую «несознанку» и ни в чем не признается. Утверждает, что выдавал заказ дочери владельца дома, с которой их ничего, кроме поверхностного знакомства, не связывало. В дверь к нему вежливо зашли трое неизвестных и потребовали денег. Один из них пригрозил ему револьвером. Вследствие несчастного случая он стал человеком вспыльчивым, выхватил из рук преступника револьвер и дальше ничего не помнит… Все взорвавшиеся вещества приобретались им на законном основании, есть счета и накладные.

Что же касается взрыва бомб, то никаких бомб у него в ателье и в помине не было и он даже не знает, как их делать. То есть приблизительно знает, но само знание у нас, да и нигде в мире, неподсудно. Рассказы про фарфоровые бомбочки он посоветовал Бергу приберечь для судебных репортеров, потому что никто из фарфора бомбы не делает и делать не будет. И он не понимает, зачем и почему его держат в заточении, требует адвоката и скорейшего суда над ним, после чего на скамью подсудимых попадут те, кто его держит в тюрьме, а он выйдет на свободу аки голубь невинный.

«Аки голубь невинный» Медянников добавил про себя, чтобы лишний раз не осквернять слух больного богохульством. Но договорить ему Лейда Карловна не дала, и большую часть доклада Медянникова выслушал в тот же вечер кенарь Желток. Желток отнесся к докладу с пониманием и только сочувственно попискивал в особо вопиющих местах.

Праздных же гостей Лейда Карловна к Путиловскому вообще не допускала. Княгиня Урусова попыталась прикинуться знающей дело сиделкой и подежурить под этим соусом у постели раненого героя, но Лейда Карловна даже и слышать об этом не захотела и долго фыркала после телефонного разговора: представляю эту ночную сиделку! Это уже не сиделка, а лежалка!

Иногда Путиловский бредил во сне, и тогда Лейда Карловна, дремлющая на диване в соседней комнате, быстро вскакивала и обтирала влажными салфетками потное лицо больного. Сегодня он так пропотел, что пришлось два раза менять рубашки.

Ночью Путиловского вновь посетил уже ставший привычным кошмар: он стоит на пороге полуподвала, Нина протягивает к нему руки, он одним прыжком преодолевает разделяющее их расстояние и своим телом сбивает Нину на пол. Он успевает накрыть собой все ее маленькое и хрупкое тело, и только тогда впереди гремит взрыв и из клубов пожара медленно вылетают лезвиями вперед острые ножи, кинжалы, стилеты и свистят поверх него. Но внутри он понимает, что сейчас вылетит самый последний и самый опасный нож, которого он не видит, но который неминуемо вонзится в него, и стонет не от страха, а от ожидания неминуемого… И так раз за разом, несколько одинаковых кошмаров за ночь.

Профессор долго мыл руки, согревая их с дороги. Потом так же долго и тщательно вытирал их. Лейда Карловна терпеливо поджидала в коридоре, готовая по минутам доложить, как прошла ночь, и пожаловаться, что Путиловский ничего не ел, только пил клюквенный морс и дремал.

Доставивший профессора Франк мерял ногами кабинет Путиловского, в конце каждого прохода задумчиво смотрел на притягивавший его взор хрустальный графин с коньяком, но воздерживался. Было очевидно, что он дал большой силы зарок, в случае выполнения которого ситуация неминуемо должна переломиться в лучшую сторону.

Профессор так же тщательно, как мыл руки, осмотрел Путиловского. Прослушал сердце, исследовал рефлексы, заставил больного наклонять голову вперед и касаться подбородком грудной клетки. Напоследок он пустил по одному «зайчику» в каждый глаз и встал. Лейда Карловна приготовилась к самому худшему.

— Кризис, слава Богу, миновал. Сейчас я сделаю впрыскивание морфия, и он уснет.

На слове «морфий» Путиловский скосил глаза на профессора. Вся процедура впрыскивания вызвала у него неподдельный интерес, что наблюдалось после взрыва впервые.

— Покой и сон, — продолжил профессор, собирая инструменты. — Завтра приду в шесть. Начните с куриного бульона.

На звук профессорского голоса в коридоре появился Франк.

— Ну что? — заметно волнуясь, пленник обета помог профессору надеть шубу.

— Благодарю. Я боялся воспаления мозговых оболочек. Но этого уже не произойдет. Через месяц Павел Нестерович будет как огурчик. Останутся легкий тик и, возможно, заикание. Но и оно пройдет. Он родился в сорочке… Ну–с, до завтра! — и профессор торжественно удалился.

Франк подпрыгнул и довольно прилично изобразил антраша, после чего поскакал в кабинет и дважды нарушил обет. Второй раз с рюмкой в руке он просунулся в спальню к засыпающему Путиловскому, прошипев театральным шепотом:

— Пьеро! Твое здоровье!

Путиловский приоткрыл слипающиеся глаза, чуть улыбнулся и слабой рукой благословил лихо опустошенную стопку.

— Лейда Карловна! Обедать! Я голоден! Напитайте меня скорее! — и Франк легким шагом отправился в кабинет звонить на кафедру, в департамент и княгине Урусовой о заключении профессора.

Через три дня Путиловскому позволили вставать, а еще через неделю разрешили пешие прогулки на свежем воздухе. В первую из них он дошел по Гороховой до певзнеровской аптеки. Старик Певзнер встретил его с распростертыми объятиями и провел в кабинет. Вначале принес свои соболезнования, потом велел подать чаю и восточных сладостей, до которых был большой любитель. «Вот чем питались наши праотцы в Палестине!$1 — говаривал он, поглощая шербет и рахат–лукум.

— Исидор Вениаминович, — откушав чаю, в лоб спросил его Путиловский. — Вы действительно не признали Викентьева или боитесь его мести?

— Честно? — тоже в лоб спросил Певзнер.

Путиловский улыбнулся: старик был неисправим.

— Честно.

— Я не боюсь! Если признаться, я после сорока пяти перестал бояться. До сорока пяти боялся всего, а сейчас ничего и никого не боюсь. Что мне этот Викентьев? Ну отсидит, выйдет и зарежет меня. Так все равно на Страшном суде не отвертится. Я вот что вам скажу, вы меня поймете: когда его привели напротив меня, это был не тот человек, которого я знал и который работал на меня. Глаза другие, улыбка другая, лицо другое… Ия подумал — вдруг я ошибаюсь? А ведь сказано в Писании: не возводи напраслину на другого! Вот чего я побоялся — грех на душу взять! А этот Викентьев, Лжевикентьев — да тьфу на него!

— Что случилось? Вы так неожиданно храбры, — подивился Путиловский. — С Иосифом что‑то произошло?

Певзнер таинственно оглянулся.

— Откуда вы знаете?

— Да уж рассказывайте все, — и Путиловский пригубил второй стакан, чтобы дать время Певзнеру разговориться.

Аптекарь еще раз оглянулся, заглянул за дверь — не подслушивает ли кто — и достал из‑за пазухи настолько зачитанное письмо, что посторонний никак не смог бы разобрать там ни строчки.

Сам Певзнер, водрузив на нос пенсне и на сей раз не жалуясь на слабое зрение, стал произносить его, по всей видимости, наизусть.

— «Дорогой отец!$1 — и он поднял вверх сухой палец. — Дорогой! Теперь я у него дорогой! «Обстоятельства моей немецкой жизни внезапно резко изменились. Более я не могу продолжать учебу в Германии и в Европе вообще. Поэтому я принял решение выехать в Америку. Но прежде я должен несколько месяцев провести в Париже! обучаясь у братьев Люмьер всем тонкостям синематографа. Я решил посвятить себя искусству, в детстве ведь я недурно рисовал и играл на скрипке». Недурно! Мальчик скромничает! Из Киева в наше местечко приезжал профессор послушать игру Иосифа! Такие шли слухи!

— И что же? — Путиловский нацелился на аппетитный кусочек лимонного лукума.

— В жизни, говорит, ничего подобного не слышал! Иосиф всегда был нежным мальчиком, с артистической душой! — Утерев скупую отцовскую слезу, Певзнер продолжил: — «Прошу тебя незамедлительно выслать мне на проезд и проживание в Париже две тысячи рублей. Думаю, при экономии этого должно хватить и на билет до Америки». Вот так!

— И как же вы поступили? — спросил Путиловский, уверенный, что Певзнер–младший был обманут в своих ожиданиях.

— Я выслал три тысячи! Мало ли что там в Париже? Я сам был молодой, помню, первый раз приехал в Одессу, так мне пришлось телеграфировать домой, чтобы прислали. Что та Одесса и где тот Париж?!

Путиловскому тоже мучительно захотелось в Париж. Но грехи пока еще не пускали.

— Поздравляю вас. Рад, что у Иосифа все наладилось.

И он стал прощаться. Певзнер внимательно посмотрел ему в лицо и, видимо, прочел там нечто важное для себя.

— Скажите, Павел Нестерович, только честно!

— Честно! — улыбнулся Путиловский.

— Что произошло с Иосифом, вы приложили к этому свою руку?

— А вы как думаете?

— Думаю — да!

— Вы умный человек. Надеюсь, Иосиф достойный сын своего отца.

Путиловский надел шляпу.

— Если что у вас случится… извините, я не хотел! У вас уже случилось…

— Ничего.

— Помните, Певзнер всегда к вашим услугам! — и аптекарь театрально прижал руку к сердцу.

— Буду рад обратиться к вам.

Окрепшей походкой Путиловский покинул аптеку, послужившую началом всех его теперешних бед, и направил стопы к департаменту. Как там поживают его верные сослуживцы?

Сослуживцы не тужили: Берг рьяно обучал Медянникова древней игре в шахматы. Евграфий Петрович давно уже с любопытством присматривался к прелестным фигуркам, но характер не позволял просить кого‑либо объяснить правила игры. Однажды он даже купил пособие «Как в несколько дней научиться прекрасно играть в шахматы», потратил два рубля, но не научился, а только приобрел страх перед фигурой коня. Каким макаром ходит эта чертова раскоряка, понять из описания он не смог.

После взрывной виктории Берг в его глазах сильно вырос, и Медянников решил унизиться малой просьбой. И сейчас уже совершенно самостоятельно, играя белыми, сделал первый ход е2 — е4. Берг задумался, на что Евграфий Петрович стал отпускать ехидные реплики — ему казалось, что Карлыч поставлен им в весьма затруднительное положение: пешек‑то восемь, и попробуй выбери из них самую достойную! Проблема выбора всегда была для Медянникова непреодолимой.

Но Господь в своей неизреченной милости спас Берга от поражения. Дверь отворилась, и в комнату собственной персоной вошел Павел Нестерович. Шахматы были благополучно забыты, начались дружеские объятия и поцелуи, после чего утомленный Путиловский сел в свое кресло и потребовал самой последней информации.

Информация техническая была блестяще доложена Бергом — с таблицами, углами, директориями выстрелов и восстановлением полной картины взрывов. Розыскная же информация блеском не страдала. Турчин–Добржанский от всего открещивался и уповал на милость судьи, которого не могли вдохновить чертежи Берга. Фотография настоящего Викентьева, которая лежала на столе Путиловского и могла служить неопровержимой уликой, пропала самым таинственным образом. Ситуация была тупиковой, улик явно недоставало, и Медянников виновато понурил голову.

Чтобы развеять печаль, Путиловский пригласил всех в свой кабинет — отметить его первый, хотя бы и не рабочий приход на работу. После многих дней одиночества ему не хотелось оставаться одному.

В кабинете пахло бумагами — проветривать было некому, и Путиловский распахнул окно целиком. Скоро весна, уже припекает солнце, начнет таять снег… Он достал из шкафа расхожую бутылку коньяка, три рюмки и налил всем по полной, а себе плеснул символически — профессор не рекомендовал.

Выпили. Его внимание привлекла нераспечатанная почта. В департамент очень редко приходили именные письма, но на сей раз на столе лежал адресованный лично ему плотный коричневый конверт без обратного адреса.

— Я не стал вскрывать, — пояснил Медянников в ответ на безмолвный вопрос начальника. — Личное. Не дозволено.

— Правильно.

Путиловскому вдруг стало любопытно. Для вскрытия почты он держал у себя одно из вещественных доказательств — старинный стилет испанской работы, которым высокородный отпрыск Уваровых заколол своего папеньку, отказавшего чаду в денежном вспомоществовании при поступлении в один из гвардейских полков. Подозрение в убийстве пало на учителя дочери, имевшего несчастье влюбиться в дочь и взявшего на себя все.

Дело было поручено Путиловскому, он быстро запутал доморощенного Ромео в показаниях, тот поведал правду, и высокородного грешника в тот же час признали невменяемым. Общество встало на сторону отцеубийцы. А стилет от греха подальше забыли в полиции.

Из конверта на стол вначале выпала фотография, затем газетная вырезка. Медянников деликатно вытянул шею, пытаясь рассмотреть выпавшее.

Путиловский аккуратно разложил перед собой две составные части письма, внимательно осмотрел и молча протянул Медянникову и Бергу фотографию, идентичную той, которая исчезла из его кабинета.

На ней был изображен чистый лицом Викентьев–Турчин. Его портрет перечеркивала крупная надпись: «Вы даже не знали, чем это обернется для вас!»

— Пришло из Польши.

Путиловский подошел к открытому окну и жадно вдохнул свежий воздух. Голова приятно закружилась.

— Максимовская? — радостно догадался Медянников.

— Да.

— Ну скаженная баба! Это же она ему физию кислотой разделала! Держись, гаденыш! Поздравляю, Павел Нестерович. Сработало!

— Но поздно. Я, пожалуй, пройдусь…

Однако планам его не суждено было сбыться.

В кабинет постучался посыльный:

— Ваше благородие, директор департамента приглашает вас к себе в кабинет.

— Ишь, уже донесли, — пробурчал недовольно Медянников. — Пошли, Иван Карлович, твой ход!

Зволянский встретил Путиловского у дверей — высокая честь! — и проводил к креслу.

— Павел Нестерович, я приношу вам соболезнование по поводу утраты вами невесты.

— Благодарю вас.

— Что бы вы ответили на предложение организовать и возглавить в Охранном отделении группу, чьей задачей было бы расследование и, главное, предупреждение террористических актов? Как против царствующих особ, власти, так и против частных лиц. Вы все эти взрывные дела знаете не понаслышке, вам и карты в руки. Министр прочитал вашу записку и одобрил мою идею рекомендовать вашу кандидатуру. Ратаев тоже в восторге от вас.

Путиловский огорчился успеху своей же записки и восторгу драматурга Ратаева.

— Разрешите подумать. У меня были иные планы на карьеру.

— Да–да! Я знаю, вас ждут на кафедре! И это замечательно. Но сами видите, какие дела разворачиваются… В общем, отдохните, подумайте. Вы куда собрались на отдых?

Путиловский не думал ни об отдыхе, ни о работе. Но тут черт дернул его за язык и он ляпнул, не подумав:

— Хочу в Ниццу съездить, — и сам подивился этому странному желанию.

Лицо Зволянского, как и у всех россиян при мысли о Франции, приняло глуповато–радостное выражение. (У французов при мысли о России подобное возникало навряд ли.)

— О! как я вам завидую! Ницца, Монте–Карло… Монмартр, Елисейские поля…

И путешественник был отпущен с наказом уже сейчас думать о будущей группе.

На кладбище было пусто, тихо и печально. Путиловский и Франк зашли в церковь, заказали панихиду по рабе Божьей Нине и теперь уже шли от могилы к выходу.

До этого Франк деликатно оставил друга наедине с Ниной и долго ждал его у дальних склепов, рассматривая могилы примечательные и известные, дивясь короткой жизни одних и длинному веку других усопших. Себе он отмерял длинный век, справедливо полагая: у Бога надо просить много.

Путиловский был задумчив и на вопросы Франка отвечал невпопад или не отвечал вовсе.

При выходе на Невский проспект мимо них пробежала веселая стайка студентов и курсисток. Полненькая задорная курсистка декламировала на ходу Некрасова:

— За идеалы, за любовь иди и гибни безупречно! Умрешь недаром — дело прочно, когда под ним струится кровь!

Высокий студент–путеец, не в силах сдержать радость, предложил разделить ее Путиловскому и Франку.

— Господа! Господа! Вы слышали, господа? Последняя новость! Сегодня стреляли в министра Боголепова! Террор, господа! Ура!

Путиловский застыл на месте, лицо его побелело, он быстро снял перчатку и влепил студенту пощечину.

— Вы безнравственный человек! — прокричал он ему в лицо, трясясь от внутреннего гнева.

— Как вы смеете?! — Налетевшая курицей поклонница Некрасова не могла осознать происходящего. — Боголепов студентов в армию отдал!

— И ч–ч‑что? — заикаясь, исступленно кричал Путиловский. — Эт–т‑то повод убивать ч–ч-человека? Это п–п-повод?!

— А, г–г-государево око! — презрительно передразнил Путиловского студент. — Долг за мной! Мы еще встретимся! История нас рассудит!

— Господа! Господа! Бросьте их! — слились в хоре свежие молодые голоса. — Идемте в актовый! На митинг! Да здравствует террор!

Путиловский прислонился к Франку и неожиданно и для Франка, и для самого себя начал плакать, вначале тихо, потом слезы полились не останавливаясь.

Он плакал впервые за много лет, впервые со дня гибели Нины, он плакал по ее загубленной жизни, по их несостоявшейся любви, по их неродившимся детям и своей неудачной жизни. Он плакал по совершенно незнакомому ему министру просвещения и по человеку, стрелявшему в министра. Испуганный Франк гладил его по плечу.

— Пьеро, успокойся, успокойся. Это дурачки, они еще совсем молодые…

Видя, что дело серьезно, быстро махнул извозчику и увез Путиловского домой, куда тут же был зван профессор.

Профессор осмотрел лежащего на диване Пьеро.

— Ничего удивительного, — пробормотал он себе под нос. — Сильное нервное истощение.

И прописал лечение бездельем и виноградом. Лучше всего французским.

В московском «Обществе вспомоществования лицам интеллигентных профессий» в самом разгаре шло заседание редколлегии одноименного журнала. Выступал молодой, но уже солидный инженер Всеобщей электрической компании Евгений Филиппович Азеф. Речь шла о программном выпуске журнала, посвященного методам интеллигентной борьбы за свои права.

Выступающий, дав краткий исторический обзор всего спектра политической и экономической борьбы интеллигентов за свои и в особенности за чужие права, подробно остановился на индивидуальном терроре, начав с классического убиения Цезаря и закончив совсем свежим случаем расправы над жандармским урядником города Коломны, известным своими жестокими методами подавления бунтов на местном базаре при помощи одного лишь кнута. Урядника, как и Цезаря, возмущенные сограждане зарезали кинжалом.

— Главное в любой борьбе — это террор! Любыми способами и средствами! Не останавливаясь ни перед какими жертвами!

Вышедший было вон секретарь Общества вновь просочился через дверь, на цыпочках подошел к оратору и таинственно припал губами к его уху, нашептывая чрезвычайную тайну. Лицо посвящаемого озарилось радостью.

— Господа! — вскричал он. — Само время подтверждает правильность моих тезисов! Только что по телеграфу пришло сообщение: в Петербурге убит министр просвещения, губитель студентов Боголепов. Ну, кажется, террор начался! Ура, господа!

Тут же все прокричали «Ура!» неизвестному благодетелю и защитнику униженных, была образована комиссия по сбору средств в пользу пострадавших при волнениях и послана телеграмма Максиму Горькому, только что прославившему российскую литературу новой песней «О Буревестнике». Графу Льву Николаевичу Толстому, как стороннику непротивления злу насилием, в телеграмме отказали.

До отправления поезда «Санкт–Петербург — Париж» оставалось всего ничего, и провожающие дружной стайкой толпились у входа в купейный вагон первого класса. Все вещи были тщательно проверены Лейдой Карловной и разложены по полочкам педантичным Бергом.

Евграфий Петрович озаботился о надлежащем обслуживании Павла Нестеровича в пути, о чем вдумчиво побеседовал с проводником вагона и получил полные гарантии требуемого.

Франк оторвал от сердца две бутылки отличного коньяка и теперь горевал об этом: кто же дарит едущему в Тулу самовар? Но главный сюрприз, шепнул он на ухо Пьеро, ждет его впереди.

Раздался третий звонок, пропел рожок начальника поезда, и все, как актеры в старом спектакле, начали исправно играть свои вокзальные роли. Путиловский, стоя у окна, помахивал на прощанье рукой. Лейда Карловна всплакнула в кружевной платочек, Берг отдал честь, Медянников показал кулак проводнику, а Франк стал делать совсем непонятные знаки, указывая на соседнее купе.

Берг по–мальчишески побежал за поездом, но вспомнил об офицерском достоинстве и отстал. Путиловский повесил пальто в шкаф и уперся лбом в приятно холодящее зеркальное стекло. За стеклом проплыл Обводный канал, потом какие‑то убогие строения, поля, подводы… Россия… Впереди был целый месяц одиночества и печали. Вчера он отправил два письма: одно на кафедру с отказом от должности приват–доцента, второе в департамент с согласием.

Чей‑то знакомый голос защебетал за стенкой. Путиловский, еще не веря своим ушам, прислушался. Нет–нет, только не это! Но в дверь неумолимо постучали, и на пороге возникла фигурка маленькой княгини Анны Урусовой.

— Добрый вечер, Пьеро! Мы с тобой соседи. Ты не рад?

Он задал себе тот же самый вопрос и не получил ответа.

— Ан–н-на, — чуть заикаясь, проговорил Путиловский. — М–м-мне необходимо п–п-п–побыть одному. Ты не об–б-бижайся…

— Я не обижаюсь, — не обиделась маленькая княгиня. — Ты только знай: я рядом.

Одинокое путешествие в Ниццу началось…

«ИМПЕРИЯ ПОД УДАРОМ»!

Следователь Путиловский против Боевой организации эсеров!

«СИНИЙ КОНВЕРТ»

Авантюрно–приключенческий детектив

После упоительного путешествия по югу Франции в обществе княгини Анны следователь Путиловский со свежими силами включается в борьбу с террором. Его новый противник — Григорий Гершуни. Созданная им боевая организация, цель которой — сеять смерть на высшем уровне, намечает следующие жертвы. Среди них — обер–прокурор Синода, генерал–губернатор Санкт–Петербурга, министр внутренних дел Российской империи. Предотвратить преступления Путиловскому помогают его верные соратники: тонкий знаток преступных душ Медянников, блестящий артиллерийский поручик Берг — и Мириам, прелестный информатор с чарующим голосом и большими черными глазами…

(Продолжение следует…)

Бриар — сорт древесины (корень древовидного вереска), служит для изготовления чубуков курительных трубок.

Талес — молитвенное облачение. Тефилн — коробочки, к которым прикреплены ремни. В коробочках находятся пергаменты с ветхозаветными текстами. Верующие евреи надевают их во время молитвы на лоб и левую руку.

Хедер — начальная еврейская религиозная школа.