Литературно-художественный и общественно-политический сборник знакомит с новыми произведениями как профессиональных писателей, так и начинающих авторов.
Особое место в нем отводится литературной критике и публицистическим статьям о проблемах развития промышленности края и соцсоревнования.
Ветреным ноябрьским днем 1966 года бригада Степана Дмитриевича Иванова несла предпраздничную трудовую вахту. Ее разведочная скважина № 13 находилась в степной равнине, в пятидесяти километрах к юго-западу от Оренбурга, на левом берегу Урала.
— Ребята, сюда! — радостно позвал Иванов своих помощников Юрия Стукалова и Василия Саблина. — Носом и сердцем чую: газ тут богатый. Вот понюхайте…
С радостью к бурильщикам пришла и тревога: что за газ они поймали? Опасно было далее бурить «втемную». Однако Иванов сказал:
— Пойдем осторожно, потихоньку…
И вновь загудели мощные дизели. Глубже и глубже уходила в землю стальная игла буровой…
— Помню, шестого ноября, когда город был в праздничном убранстве, мы с начальником оренбургского геологического управления Ильей Абрамовичем Шпильманом срочно выехали на буровую, — поделился воспоминаниями о памятном дне Алексей Михайлович Воронов, второй секретарь Оренбургского обкома партии. — Бурильщик открыл задвижку, и ровный мощный гул газовой струи заглушил голоса людей. Когда газ зажгли, в небо взметнулся огненный факел. И задрожала под ногами земля. Давление газа достигало 200 атмосфер… Удачная попалась скважина…
А мне вдруг вспомнилось чье-то хорошее изречение, что счастливая случайность выпадает лишь на долю подготовленных умов. Заглядывать, «внюхиваться» в недра оренбургской земли геологи начали лет сорок назад. Мнения специалистов, правда, были противоречивы, но все они оценивали южную часть территории области как геологически очень сложную: мощная толща солей «маскировала» здесь характер залегания более глубоких подсолевых пластов. Не случайно почти все геолого-геофизические работы были сосредоточены в северо-западных, более перспективных районах области. Еще до войны возле Бугуруслана геологи обнаружили богатые запасы промышленной нефти. Вместе с башкирским месторождением они и составили огромную Волго-Уральскую нефтегазоносную провинцию, названную «Вторым Баку».
Зато без должного внимания оставались южные районы области до 1960 года, пока не было создано Оренбургское территориальное геологическое управление.
Сейсморазведка упрямо настаивала: газ должен быть где-то рядом!
Около двух тысяч газоразведчиков пробурили десятки скважин (в том числе и несчастливую № 13) и застолбили контуры «Оренбургского газового вала».
Он вытянулся вдоль реки Урал овальной полосой 100 на 200 километров в осях и толщиной продуктивного пласта в 500 метров. Гигантский газгольдер вмещал в себя миллиарды куб. метров газа!
В настоящее время, как уверяют сейсмологи и геофизики, эта цифра начинает стареть. Не так давно вскинулся огненный столб из скважины № 17, показав, что и на глубине 2200 метров есть мощная залежь газа. А ведь до недавних пор дном оренбургского газового резервуара считалась отметка 1750 метров.
Теперь, когда смотришь назад, все представляется простым и понятным, и уже не видятся героями те, кто, споря с собственными неудачами, ломая сопротивление ученых-скептиков и самой земли, проникали в ее сокровенные тайники. Главный геофизик Оренбургского геологического управления Юрий Артемьевич Гличев, начальник этого управления, лауреат Государственной премии Илья Абрамович Шпильман, главный геолог по нефти и газу Анатолий Васильевич Овчаренко, начальник геологического отдела треста «Оренбургнефтегазразведка» Николай Семенович Можаев, главный геолог этого треста Андрей Артемьевич Воробьев… Их знакомство с оренбургским газом шло не только через лабораторные пробы и анализы, не только по картам сейсмических профилей, но и, как говорится, с глазу на глаз. Иногда газ проявлял непредвиденное коварство.
Однажды осенним днем жители Оренбурга и прилегающих к нему поселков услышали страшный гул, будто ухнула где-то гигантская пушка. Солнце вскоре село, скользнуло за горизонт, но багровый закат на юго-западе от Оренбурга не стирался с неба всю ночь. Люди выходили на балконы домов, с тревогой разглядывая огромное, как бы в темноте ночи пляшущее зарево.
Вот что случилось. Из скважины произошел небывалый по мощи выброс газа. Давление было таково, что огненный смерч с ревом вскинулся до самых облаков. Земля вокруг напоминала раскаленную плиту. Ни подойти, ни подъехать.
Пылающая скважина, казалось, ждала, когда устанут с ней бороться. Но люди не отступали. Газовый факел вскоре был взят «за горлышко и задушен». Укрощением огненной стихии руководил главный инженер управления Иван Васильевич Чумаков и главный инженер Предуральской экспедиции Вадим Константинович Макаров. Авария обошлась без жертв, хотя рабочие под прикрытием водяного зонта прорывались почти к самому подножию факела. Тракторист Павел Егоров и крановщик Виктор Зикунов, едва не поджарившись в кабинах, после шутили: «На фронте под пулями было легче…»
Да, газ требует от человека всех его знаний, полной отдачи внимания, труда, таланта, воли, высокой бдительности. Даже к плененному, загнанному в кухонные конфорки газу человек подходит в сопровождении многих и многих строжайших инструкций.
Стоит тут пояснить. Оренбургский газ агрессивен, в нем много сероводорода. Нужны особая сталь, оборудование, не поддающиеся его воздействию. В отечественной практике еще не доводилось осваивать газ с таким высоким содержанием сероводорода. Вместе с тем сероводород — замечательное сырье для получения дефицитной серы. Подсчитано, что себестоимость оренбургской серы в два раза ниже самородной.
Издали газзавод похож на огромный оранжевый корабль.
На строительстве объектов комплекса занято было тридцать крупных организаций девяти министерств. Все они подчинялись управлению строительства «Оренбургэнергострой».
Секретарь парткома управления — Владимир Корнеевич Максименко. Лет пятнадцать назад тогда еще Володя Максименко на ударной стройке домны № 2 Орско-Халиловского металлургического комбината возглавлял ее комсомольский штаб. Жаркие были деньки. Но домну комсомольцы сдали в срок.
А Максименко ждала новая стройка. Ириклинская ГРЭС. Всесоюзная. Комсомольская…
И снова костры, палатки, вагончики, бездорожье целинной степи…
Осень 1971 года. В степи под Оренбургом разворачивается строительство комплекса газзаводов. И тут Максименко — вожак коммунистов Всесоюзной, ударной…
Глубже залегли на лбу морщинки, засеребрились виски. Говорят, ранние сединки украшают мужчину. А я смотрю на Владимира Корнеевича и думаю, что ему бы выспаться хорошенько… Он с улыбкой махнул рукой:
— Сейчас как-то и сон не в сон. Готовится к пуску вторая очередь газзавода. Утрясаем последние неувязки, недоделки. В последний момент их всегда оказывается много.
Окинув меня приветливым взглядом, добавил:
— Хорошо, что приехали… Для начала можете побывать у нас на планерке.
Очередная планерка в кабинете секретаря парткома стройки проходила шумно.
— Тише, давайте по порядку, — то и дело напоминал Максименко, легонько постукивая карандашом о графин.
Рапорты сыпались.
Вчера исчезла вдруг вода в поселках, столовые не работали, люди уехали на объекты без горячего завтрака… В женском общежитии какие-то хулиганы выбили стекла, влезли в окна… Со стройки ушло, уволилось шестнадцать человек.
Максименко, хмуро сдвинув брови, заносил что-то в толстенькую записную книжку. По ходу разговора отдавал распоряжения, информировал:
— Авария устранена. Столовые работают. Обед будет горячим… Хулиганы пока не арестованы, но фамилии их уже установлены. Сегодня разберемся.
Из многотиражки докладывали: поступила заметка «Иней на чайнике». Монтажник весь день работает на студеной высоте, а приходит домой — ему согреться негде. В комнате общежития холод. И другое письмо:
«Чем заняты приехавшие на стройку студенты? Толкутся, пылят, лишь бы день провести…»
А вот еще письмо:
«Студенты Оренбургского пединститута носилками таскали песок и гравий и посыпали дорожки возле здания КИП. Но уже через два дня на этом месте экскаватор проложил две глубинные траншеи, и от дорожек не осталось и помина».
О бесхозяйственности говорили многие. Только проложат наземные коммуникации и тут же на этом месте начинают прокладывать подземные, тянут трубопроводы, канализацию, кабели. Огромное здание КИП едва не развалили, подрывая его со всех сторон бульдозерами и экскаваторами.
Бульдозер таранным ударом снес высокую кирпичную кладку — вчерашний труд целой бригады каменщиков. Схватили друг друга за грудки два бригадира. Но разве по их вине эти трудности?
— Нет, — сказал Владимир Корнеевич, — не трудности это, а заурядная бесхозяйственность. Мускульный энтузиазм сейчас смешон.
Руководители, отдав все силы строительству завода, забыли о «тыле» — о планомерном строительстве жилья, объектов соцкультбыта. Завод в ближайшие недели будет пущен, прибыли кадры эксплуатационников, но многим из них негде будет жить…
Первая очередь газопромышленного комплекса, — продолжал Максименко, — вступила в строй, дала газ. Миллиарды кубометров дешевейшего оренбургского газа хлынули в города и села Урала, Среднего Поволжья, Московско-Горьковской зоны и в другие районы страны. Мы прокладываем последние метры сложных коммуникаций…
Максименко вмиг посуровел, называя фамилию одного «отличившегося» руководителя. Потом ткнул себя в грудь.
— Можете заодно и меня прочесать. Поделом. Мягковат я… Все хочу, хочу построже, но…
Был конец рабочей смены. Я смотрел в окно. На площадку валил широкий поток строителей. Невольно ожидаешь толкотни… Как всех разом-то увезти?
Ан нет. Один за другим аккуратно подкатывают автобусы, забирают людей и вытягиваются на шоссе маршевой колонной.
До города полчаса езды, до прилегающих к стройке поселков и того меньше. Часть строителей живет в утепленных вагончиках. А часть — в пятиэтажных домах. На стройке девять столовых, шашлычная, десять магазинов, два клуба, две средних школы, поликлиника, четыре медпункта, два детсада, две библиотеки с читальным залом каждая, три бани.
Кончилась планерка. Мы остались один на один с Максименко.
Взглянув на часы, он сказал с сожалением:
— Мне сейчас на бюро… А то бы мы поездили, посмотрели стройку… Давайте завтра?
По личному опыту я знал: когда сопровождающий тебя начальник машет бригадиру и тот, нехотя отцепив страховой пояс, по сплетениям труб спускается с десятиметровой высоты, когда он, как-то обеспокоенно улыбаясь задубелым на морозе лицом, подходит к тебе и неловко протягивает руку, ты перед ним вдруг чувствуешь себя праздным и виноватым.
— Хорошо, согласен. А пока пристроили бы вы меня на недельку в чью-нибудь бригаду, — попросил я Максименко.
— А что? Это идея, — подумав, согласился Владимир Корнеевич.
— Есть у нас бригада водителей «КРАЗов». Всегда на колесах…
Короткий час обеда на исходе. Покуривая, машинист ловко взбирается в кабину. Один за другим к экскаватору подъезжают зеленые длиннотелые «КРАЗы».
Вскоре и Юрий Андреевич Власов подрулил. Не знаю почему, я безошибочно угадал в нем бригадира. В движениях легок, быстр, собран. Ему лет тридцать пять. Он жестко тряхнул мою руку и пригласил в кабину.
— У вас не кабина, а целый кабинет! — усаживаясь на широкое новое сиденье, заметил я.
— Да, машина у меня большая, работящая. Двенадцать тонн враз берет на спину…
Машина то и дело вздрагивает, покачивается и как бы оседает от тупых толчков. Это экскаватор опрокидывает в кузов тяжелые ковши грунта. И вот кузов полон. Взревев, «КРАЗ» медленно ползет от котлована.
Со встречными машинами разъезжаемся борт к борту, впритирку. Посторониться некуда: слева — глубокая траншея, справа — насыпь, лес бетонных опор эстакады. С утра подмороженная грязь теперь растаяла, густо наслаивается на колеса. Но «КРАЗ» идет уверенно, без пробуксовок. Он тяжел, колеса его достают до бетонки, которую тут проложили еще в начале строительства.
— Когда боец в атаке, он не смотрит, начищены ли у него сапоги. Возьмем высоту, тогда и сапожки начистим, — шутливо высказывается Юрий Андреевич, как бы оправдывая неприглядный вид дороги. — Конечно, по асфальту лучше ездить. Только стройка не на асфальте, а из земли вырастает.
Впереди нас толчея людей. Это только на первый взгляд кажется, что смешались в сплошную толкотню. А приглядись, у каждого свое дело, спешное и необходимое.
— Давайте немного посторонимся, — Власов с добродушной улыбкой смотрит через ветровое стекло кабины на встречного «КРАЗа» и плотно прижимает свою машину к насыпи. Кабина резко кренится, я повисаю над Юрием Андреевичем. В тот же миг он энергичным кивком приветствует промелькнувшего мимо водителя.
— Это наш парень, из моей бригады. Дмитрий Парчагин, — ловко выравнивая машину, с гордецой говорит Власов. — Старый друг. Мы с ним еще Чиркейскую ГРЭС в Дагестане строили.
— Большая у вас бригада?
— Десять человек… Шесть водителей «КРАЗов», два машиниста экскаватора и два их помощника. Комплексная, механизированная, землеройная — так называют нашу бригаду.
— Хорошие ребята?
— Да, у всех водителей первый класс. Машинисты тоже высококлассные… Мне иногда даже завидуют: «Ох, Власов, везет же тебе. И экскаватор в бригаде четырехкубовый, и машинисты подобрались самые лучшие в министерстве». В бригаде и вправду одно время трудились два отличных машиниста Алпатов и Колядинцев. Они еще на Волго-Доне и Асуанской плотине прославились. Настоящие асы своего дела. Но их уже давно вместе с четырехкубовым перевели на другую стройку. А дела в бригаде не ухудшились. Во всяком случае мы редко кому позволяем себя обогнать.
— Значит, дело не в асах, не в случайном везении?
— Вот именно! — кивнул Власов. — Счастье не автомобиль, не везет по ровной дороге. И то сказать: с неба, что ли, свалились в бригаду первоклассные ребята? В бригаде они выросли, силенок набрались.
Власов быстро завертел баранку вправо: мы чуть не столкнулись с выскочившим из-за угла самосвалом. Я решил не отвлекать Юрия Андреевича от дороги. Лучше молча посиживать и, сопереживая, следить, как он ловко лавирует среди опор эстакад, будочек, траншей и встречных машин, как эта нелегкая дорога отражается на нем, то и дело изменяет выражение его лица, глаз и даже голоса. Тесна, ох, тесна дорога!
— В нашей бригаде, знаете, нет бегунов-шатунов, — прервал молчание Власов. — Состав давний, крепкий. Я уверен в своих ребятах, как в себе. С Потаповым Иваном, например, мы еще Абакан — Тайшет строили. Вот были деньки! На всю жизнь намерзлись, с тех пор морозоустойчивыми стали. Да, да… Что оренбургские морозы в сравнении с теми! Тайга, на градуснике сорок пять. Пока машину заведешь — два часа уйдет. Привезут на стройку кирпичи. А их половину на печки люди растащат. Вот как было. Эта стройка полегче. Все под рукой: и горячая вода, и ремонтная мастерская, и теплое жилье, и город…
— Вы о «шатунах» сказали… Это о сезонниках, так?
— То-то и оно, что сезонник. Норов у него петушиный: мое дело прокукарекать, а там хоть и не рассветай, — Юрий Андреевич глубоко вздохнул и нехотя, словно о чем-то неловком продолжал: — Был у нас такой… Вот и присматривает, где б повыгоднее сработать, сливки с наряда снять. Есть личная выгода, значит, нажмет, попотеет. Нет расчета — сматывает удочки и поехал, полетел искать, где слаще… Пробовали его урезонить, посовестить. Куда там! У шатуна своя «карманная» философия. Это, говорит, только курица да экскаватор старой марки от себя гребут, а у людей руки с рожденья ухватом наставлены… Не прижился он в нашей бригаде, некуда ему было корни свои пустить.
Юрий Андреевич помолчал, сосредоточенно вглядываясь во встречный поток транспорта. Впереди на дороге создалась «пробка». Забуксовал «МАЗ», нагруженный огромными катушками голубого кабеля. На выручку ему заспешил бульдозер.
— Давайте-ка еще закурим, — приглушив мотор, предложил Юрий Андреевич и вынул папиросы. Он нервничал (ну и дорога!), но всячески старался скрыть это, занять меня и себя разговором: — Приходили в бригады и такие, что ехали «за мечтами, за туманом и за запахом тайги». Но стройка — это всегда трудно и серьезно… Романтики тут не так уж много, особенно для тех, кто не так как надо для себя ее уясняет. Вот видите: сейчас тут хлябь, грязюка. Все перекопано, поизрыто… Но главное зато есть — завод. Вот он! Гляньте: до облаков трубами достает — 180-метровые. А весной тут и дороги расчистят, и тротуары намостят, будут и газоны, и бордюрчики, и цветы. Даже глазам своим не веришь: неужто все это с товарищами своими ты отгрохал?!
Юрий Власов на стройку приехал в самый нужный момент: развертывались землеройные работы. Комплексную бригаду Власова послали на рытье котлована — огромной водозаборной емкости. За верхним слоем чернозема пошла глина. Это была особая каргалинская глина. Подсыхая, она превращалась в тяжелую въедливую пыль. Достаточно было даже небольшого ветра, чтобы она заволокла весь котлован и подъезды к нему.
Эти и другие непредвиденные трудности не учитывались при оценке объема работ. Учитывались лишь кубометры и тонно-километры. А ведь их можно было быстрее и легче «набрать» на более удобных объектах. Однажды кто-то из шоферов намекнул бригадиру:
— Послушай, Андреич. Не двужильные мы. Поработали, понюхали пыльцы вволю, теперь пусть и другие попробуют…
— Давайте, ребята, сразу ответим себе: зачем мы сюда приехали — пенки снимать или работать? — спокойно сказал Власов. — Работа только начинается, и от того, как мы настроим себя, будет зависеть не только ее успех, но и наши личные, и производственные дела.
…Когда речь заходила о бригаде Власова, часто упоминалось слово «опыт». Но ни в автотранспортном участке № 4, где работает бригада, ни в редакции многотиражки «Ударная стройка», ни в парткоме я так и не уяснил толком, что же это за опыт.
Мне нравилось доброе мужественное лицо Власова с небольшой глянцевой бляшкой ожога на подбородке, его чистая синева глаз, нравилось, как он, спокойно поглядывая в зеркальце, виртуозно пятит огромный неуклюжий «КРАЗ» к самой кромке глубокого котлована, каждый раз рискуя сорваться вниз…
«Вот он, его опыт, — думал я. — Высокий класс мастерства и любовь к машине, которая, как костюм хороший, ему по плечу».
Но ведь высокая классность и любовь к профессии — это есть хороший шофер. Выходит, у Власова и его товарищей должны быть свои какие-то секреты. Ведь даже в дни осенней распутицы, в самую неприятную для землеройщиков пору бригада выполняет месячные задания на 195—200 процентов. За счет чего?
— Прежде наши водители работали по раздельным нарядам, то есть каждый за свои тонно-километры отвечал. Теперь наряд у бригады общий. Простой одного сразу же отразится на работе всех. Как-то у Володи Петина сразу два колеса прокололо. Один бы он пару часов провозился. А тут навалились миром: кто домкрат тащит, кто камеру-запаску… Вскоре машина была уже на ходу.
Власов нажал на педаль акселератора, и рев двигателя заглушил его голос. Мы опять поползли вперед.
— Бригада у нас комплексная, — продолжал он. — Тут важно суметь сделать точный расчет, сколько ходок потребуется машине на весь объем разрабатываемого грунта и определить конкретные задания экипажам на каждую смену. И еще. Мы всегда стараемся определить наиболее экономный по времени порядок движения машины на трассах. Стройка большая, плотно насыщена транспортом, надо уметь выбрать «короткие» дороги для перевозок.
Юрий Андреевич взглянул на часы и сказал:
— Ровно пять. Через час движение здесь поутихнет, дороги освободятся.
— Но ведь и вы в шесть закончите работу?
— Нет. Бригада еще поработает. Мы сместили, переставили начало и конец рабочего дня. Летом, например, выезжали на стройплощадку не в восемь утра, как все, а в пять. Тишина, дороги еще не загромождены. И пока стройка проснется, мы уж половину дневного задания выполним…
Снова подъезжаем к экскаватору. Власов не выходит из кабины, знает, что не успеешь закурить, как уж отъезжать пора.
— У нас секретов нет. Что-то хорошее придумаем, с другими делимся. Не против и у соседа позаимствовать. Есть в нашем управлении комплексная землеройная бригада Бориса Щербинина. Смекалистый человек, и ребята в его бригаде как на подбор. Помню такой случай… Возводили плотину. Самосвалы выезжали из карьера на главную дорогу, загруженную встречным транспортом, и шли со скоростью 20—25 километров в час. Щербинин пешком прошел всю трассу, учел, что с обеих сторон ее, вдоль лесополос, бегут две грунтовые дороги. Правда, узкие, все в колдобинах, но мы проутюжили их бульдозером. И уже через два дня вдоль одной стороны лесополосы пошли груженые «КРАЗы», вдоль другой — порожние. В итоге — освободилась основная трасса. А, главное, техническая скорость наших самосвалов повысилась до 40—45 километров в час…
В кабину залетел крик. Власов притормозил. На обочине в колдобине сидел самосвал. Его водитель, рыжеватый паренек, умоляюще махал нам руками. А минут через пять он, улыбаясь, высунулся из кабины и по-ротфронтовски потряс кулаком, благодаря Власова за помощь. Забегая вперед скажу, что в тот день Юрий Андреевич отбуксировал, выручил еще четыре «МАЗа». Я спросил:
— А кто вам это время учтет?
— О, на этом не сэкономишь. Помощь товарищу — прежде всего в нашем деле. — И в этих словах проглянула его строгая мужская шоферская душа. — Например, во время пересмен я ставлю машину и пишу записку: «Володя, все в порядке, можешь ехать». Мой сменщик не тратит время на осмотр машины. Залил воду, сел и поехал.
Я знал, что бригада Юрия Власова заключила договор на соревнование с бригадой Юрия Афанасьева из «Куйбышевгидростроя». Как идут дела у соперников?
— Сильная бригада, — с симпатией отозвался Власов. — Но это даже лучше. Недавно я встретился с Афанасьевичем, он приезжал к нам. Рады были поделиться всем, чем могли. И он не таил секретов. Хороший бескорыстный человек. Понимает: дело не в том, чья бригада первенство займет, а в другом, более важном…
К вечеру в воздухе закружились снежинки, подул ветер. Снег и сумерки заставили включить свет фар.
— Андрейка, сынишка мой, истосковался по большому снегу. Лыжи давно приготовил. — Юрий Андреевич задумчиво улыбнулся.
— Два сына у нас. А недавно, в ноябре, дочка родилась. Таней назвали. Поездили мы по многим стройкам. Теперь думаю здесь навсегда закрепиться. Работы впереди много. И вообще, тут город рядом. Детям удобно: школа, институты, техникумы — все под рукой. Пусть учатся. Мне самому-то много учиться не пришлось. На фронте отца убили. После восьмилетки я на шофера выучился, потом служба в армии, затем стройки, стройки…
Опрокинув в траншею многотонную ношу, наш «КРАЗ» облегченно откатывается в сторонку, уступает место следующим.
Мы с Юрием Власовым едем к вожаку бригады монтажников Анатолию Мордовченко. Ребята только что закончили гидроиспытания трубопровода на эстакаде. Несмотря на скверную погоду, настроение у них было бодрое.
— Ветер лихачит, прямо-таки хулиганит ветер. А это большая нам помеха, — покуривая, пожаловался Анатолий Мордовченко. — Однако унывать нам нельзя, да и по долгу службы не положено. С плохим настроением на земле дело не клеится, а на высоте — и подавно…
Анатолий взглянул на часы и сказал:
— Пойдемте к нам в поселок. Сегодня у нас концерт.
Возле дверей клуба «Молодость» афиша. Она приглашает на вечер-концерт «Огонек» и танцы. Играет эстрадный оркестр «Голубой факел».
…Где-то там, за стеной, морозный ветер свистит в бетонных стволах эстакады, где-то там, в лучах прожекторов, заснули, подпирая низкое ночное небо, долговязые краны. А тут светло, тепло, многолюдно. В открытые двери клуба валит молодой народ — балагуристые девчата и ребята. Строители. И уже заняты все места, детвора усыпала пол до самой сцены.
Звучит незнакомая песня:
— Это, кажется, про вас, газовиков? — я тихонько толкаю под локоть Анатолия Мордовченко.
— А разве не знаете? Эта песня называется «С оренбургской орбиты». Дядя Петя, наш мастер из стройуправления, слова написал.
Видно, дорога для Петра Ивановича Шевцова стройка, коль стихи о ней пишет.
Я слышу со сцены голоса монтажников, участников художественной самодеятельности. Им все подвластно — и высота, и песни. И вертятся в голове слова Анатолия:
«Работа у нас, конечно, не из легких: строить крыши для людей! Но нет дороже того дома, который возвел своими руками. Тогда ты знаешь и вес цемента, и вес арматуры, и вообще вес всего в жизни».
Некоторое время назад я написал брошюры о совхозе «Красная звезда» и колхозе «Россия» Курганской области. Это не просто лучшие хозяйства в Зауралье. Совхоз — самый крупный в стране производитель свинины. У колхоза наивысшая в Сибири и на Урале урожайность. У обоих миллионные прибыли. А земли здесь неважные — много неплодородных солонцов.
Что подивило меня: когда-то хозяйства эти сильно отставали, были до крайности запущенными. Возрождение началось с того дня, как новым директором совхоза стал Герой Социалистического Труда Григорий Михайлович Ефремов и новым председателем колхоза — Герой Социалистического Труда Александр Иванович Сочнев.
В Зауралье есть еще одно очень хорошее хозяйство, Камаганский совхоз имени 50-летия СССР, руководимый Героем Социалистического Труда Андреем Ивановичем Бимакановым. Работники этого совхоза всегда первыми в области заканчивают уборку хлебов. Косовица проводится за 5, обмолот за 8 рабочих дней. Причем убирают хлеб здесь без помощи горожан.
В работе руководителей названных хозяйств я увидел очень много общего. И мне захотелось написать о них. Герой очерка «Тепло земли» Лаптев — лицо, разумеется, вымышленное. Но я ставил перед ним те же трудности и препятствия, которые были у Ефремова, Сочнева и Бимаканова. Главное, к чему я стремился, — показать, какова роль руководителей хозяйства, каково их место в коллективе.
Лаптев часто просыпался. Может быть, потому, что все время виделся ему один и тот же кошмарный сон. Будто шагал он по горной узехонькой тропинке; слева — отвесные скалы: справа — ущелье, прикрытое не то дымом, не то туманом, и неслись из ущелья того гул и грохот несусветные. Тропинка скользкая, как лед… но вот и ее уже нет; только скала и ущелье; Лаптев хватается за скользкую скалу, с ужасом чувствуя, что валится в темную, смрадную пропасть. В последний миг уцепился за хилый кустик, растущий меж камней, но голые жиденькие ветки оборвались, и вот он падает, падает… И просыпается. Потом снилась ему заброшенная в лесу избушка. Возле избушки стоял человек с палкой и злобно кричал что-то.
Но, видно, сон был некрепок, потому что каким-то участком мозга понимал Лаптев: не наяву все это, не наяву…
Оскалив зубы, человек ударил Лаптева палкой по голове, и тот проснулся…
Был шестой час утра, время, когда еще темно, но уже нет полуночной сонности, когда возникают еле уловимые утренние звуки; Лаптев уже не чувствовал обычного для него в глубокой ночи обостренного восприятия могильной деревенской тишины, и померкло, стаяло тягостное сознание того, что он один, совершенно один во всем доме и случись с ним что, никто не подойдет, никто сразу и не узнает, что заболел или умер. Подумал: сонные видения наверняка результат усталости, тревожного состояния, которое овладевает человеком, приехавшим на новое место; и связаны они обязательно с чем-то реальным, пережитым. Что же было? Когда и где?
Лаптев пьяно потряс головой, вспомнил! Мальчишкой, гостя у тетки на Урале, он надумал залезть на отвесную гору. Тогда так же оборвались ветки, и он, холодея от ужаса, повис над пропастью, едва успев ухватиться за острый каменистый выступ. Время, конечно, сгладило испытываемые в те минуты чувства… но он хорошо помнит, как, кровеня руки, сдирая кожу, лез и лез наверх, боясь дышать от страха.
А приснившийся оскал?.. Весной сорок шестого, во время ночной облавы, проводимой в курляндском городке с целью вылавливания недобитых, скрывавшихся фашистов, Лаптев увидел на темном дворе длинного человека, его короткий мертвый оскал при желтоватом лунном освещении, услышал пистолетные выстрелы, не громкие, но частые, и решил в растерянности, что его убили, хотя тогда он даже ранен не был, ранят его позднее — летом и осенью.
Неужели же и сейчас подбирается к нему страх когтистый? Да ну, чепуха, какая чепуха! Правда, все эти дни, пока он принимал совхоз, ездил на фермы, то тут, то там улавливал Лаптев недобрые, а один раз — вот удивительно: откровенно пренебрежительный — взгляды. И что?! Будто раньше была только «тишь да гладь, да божья благодать», будто стремился он к этой тиши и никогда не сидел в окопах, не слышал тонкого, отвратительно нежного посвиста пуль, их дьявольского монотонного оркестра, не участвовал в марш-бросках, не рыл траншеи, не ползал по-пластунски, будто не видел лодырей, приспособленцев и просто негодяев, многое видел.
Марш-бросок — весело звучит. Для непосвященного! Хорош бросок — бег километров на двадцать-тридцать с полной выкладкой: шинелью-скаткой, вещмешком, малой саперной лопатой, которая надоедливо бьет и бьет черенком по коленке. Весь мокрехонек. И пыль… А когда падаешь от усталости, все тело пробирает мелкая, как от мороза, дрожь…
Жизнь все время учила Лаптева на свой манер, не спрашивая ни о чем и не предупреждая. В детстве ходил он в рваных сапогах — «кирзачах», у которых почему-то всегда вылезали гвозди и натирали ноги. С лопатой, граблями и вилами стал управляться еще мальчишкой. Воду возил километра за четыре. У деревни, в которой Лаптев родился, стояла болотина, где гнили травы и кочки, а на месте этом, по словам стариков, в прошлом веке было хотя и мелководное, но с чистой водой озеро на километр. Для огорода и скота пахучая водица кое-как годилась, а для питья — нет. Теперь живет Лаптев в местах, где воды хоть залейся, да и в родной деревне давно уже пробили глубокие колодцы, но он до сих пор сохранил в душе своей особое отношение к воде — бережет ее, ценит как никто другой, любит баньку, любит купаться, все вспоминается ему терпкий запах мужицкого пота.
Странно, не может человек думать только об одном, о работе, к примеру, в голову все лезут посторонние, цепляясь одна за другую, мысли.
Сейчас подумалось Лаптеву ни с того, ни с сего, что надо б постирать сорочки. Для начала сделает это сам, а потом будет отдавать кому-нибудь из женщин.
Вечером вскипятит воду. Печка на кухне жаркая, умелыми руками сложена. Да и вообще квартира куда с добром: две просторных веселых комнаты. Поначалу поселился в совхозной гостинице — бывшем кулацком доме, да неудобно там: народ все приезжий, шумливый, беспокойный. От новенького трехкомнатного особняка под шиферной крышей, где жил прежний главный зоотехник, пришлось отказаться — зачем одному такие хоромы?
Светловатая полоса, вползавшая с улицы, откуда-то снизу, то меркла, то появлялась вновь, вырисовывая вверху на стене оконный переплет, и Лаптев понял, что это проделки метели, застилавшей электрический свет. Откуда же свет?
Он вскочил с постели, подошел к окну, поеживаясь, — в квартире выстыло, и от холода и темноты казалось, что в доме сыро. В конторе совхоза уже светились мечущиеся в снежном вихре красноватые огоньки. Горело электричество и в кабинете директора. Собственно, видно было только одно окошко, другие прикрывались громоздкой скульптурой, стоящей возле конторы. С первой минуты, как только сюда приехал Лаптев, бросилась ему в глаза эта убогая лепка: мертвые, ничего не-выражающие лица, неестественные позы — в полном смысле халтура…
За нее совхоз отвалил городскому скульптору восемь тысяч. Надо же! Показуха: и у нас так же, как у добрых людей, и у нас скульптура!
Лаптев бывал в Новоселово и раньше — раза два-три, — читал лекции о текущем моменте, но люди здешние промелькнули тогда, как огоньки в окнах ночного поезда, — мгновенно и одинаково. Знал только директора Утюмова. Утюмов! Когда он познакомился с ним — бог ведает. Иногда кажется, что знакомы всю жизнь; закрываешь глаза и видишь его в разговоре с подчиненными, в кабинетах у начальства, в радости, в злобе, в трудностях. Утюмов! Лицо выражает одновременно строгость (в меру), деловитость, усталость и озабоченность. Такое выражение Лаптев подметил и у новоселовских специалистов и управляющих фермами. Даже улыбка у всех одна и та же — редкая, короткая и неяркая, будто солнышко в ненастье: что-то засветилось в темно-серой облачной мягкости, круг солнечный обозначаться начал, но тут же все вмиг зачернила живая, стремительная туча.
Утюмов сказал Лаптеву:
— И умереть будет некогда, будь оно проклято! Просыпаюсь до пяти, а ложусь в полночь. Голова, как чугун, тяжелая. И все на ногах, все на ногах. Везде успей, за всеми угляди. Чуть прохлопал — чэпэ. У нас тут такие работнички, я вам скажу… Как дети. Все им надо разжевать и в рот положить. За плечами техникум, институт, виски серебрятся, а всё ждут команды.
«За плечами техникум», «виски серебрятся» — какое тяготение к шаблонным фразам…»
Голос Утюмова грубоватый, с хрипотцой. В нем тоже чувствуется строгость, озабоченность и усталость.
— Только и слышишь: «Отстаете», «Нахлебники». Ну, положим, отстаем. Но хлеб даром не едим. Уж в этом никто нас обвинить не посмеет. Вы знаете, какая у нас земля? А? Шестьдесят… если хотите абсолютной точности, — шестьдесят два процента всех земель в совхозе — солонцы. А о них ученые пишут…
Он достал из книжного шкафа том «Малой Советской Энциклопедии» и начал читать поучающе, с некоторым нажимом:
— Они пишут: «Возделываемые на солонцах культуры лишь во влажные годы приносят урожай…» Ээ… «Естественная степная растительность обычно состоит из малоурожайных растений». Вот так!
«Только один том энциклопедии держит в кабинете, — усмехнулся Лаптев. — И бумажка — закладка сверху пожелтела, давненько сунута. Видать, каждому читает».
— В разные условия попадают люди. У меня дружок на Кубани. Тоже директор совхоза. В институте учился так… средненько, хуже меня. И вообще был ни рыба, ни мясо. А сейчас рукой не достанешь. Передовик, герой. Был я у него как-то… Посмотрели б земли какие там. И тепло, весь год тепло. А здесь все зима, все в полушубке парься.
Вздохнул, будто пудовую поклажу с плеч сбросил.
— Многое нам мешает, очень многое. Город рядом… в двенадцати километрах. И я не скажу, что город действует на совхозную молодежь только благотворно. Скорее, наоборот. Бегут, черт бы их побрал, все парни бегут туда. Готовы на частной квартирчонке жить, в общежитии, только бы в городе. Театр, сады. Танцульки, девочки. Пивко, то-се… И еще… Почти на восемьдесят километров тянется земля совхозная, узкой полосой тянется. Как рог коровий изогнута.
Опять вздохнул:
— Все на себе тяну. Один…
Последние слова он произнес вполголоса, равнодушно, привычно.
Из тайги тянуло сырым морозом, подвывала метель, на улице было как-то одиноко и неприятно, и Лаптев ускоренным шагом переступил порог теплой конторы. В третьей комнате, по узкому коридору направо, — кабинет директора.
«Уже успели надымить».
Иван Ефимович недовольно поморщился — он не выносил табачного дыма. Как и в давние годы, задыхался от него, кашлял, кашлял, надрывая легкие, и не мог откашляться. А ведь когда-то был заядлым курильщиком; вечно карманы брюк топырились от папирос и спичек. Все еще помнится ему горьковатый привкус во рту, хорошо знакомый каждому курильщику. Лаптев дышал часто, коротко, неглубоко, и все казалось, что воздуха не хватает. Врачи посоветовали бросить курить. Он мучился, долго мучился… кто-то будто подталкивал его: «Курни, ничего не случится, если раза три курнешь, а уж потом — насовсем», убеждал себя: «Я не должен, не должен, это отрава!..» Прошло около десяти лет с тех пор.
Из кабинета директора доносились грубоватые мужские голоса, слов не разберешь, а ясно, что люди недовольны, чем-то встревожены.
Громче всех слышался неторопливый басок главного агронома Евгения Птицына, новоселовского старожила, о котором директор сказал вчера Лаптеву: «Бывалый. Каждую собаку в деревнях знает». И хотя слова эти ни о чем толком не говорили, Лаптев понял, что Птицын — авторитетный в совхозе человек. Издали, на высокой скамейке, главный агроном показался ему крупным, рослым, таким же, как Утюмов, хотя был ниже среднего роста, толстый и прямой, как афишная тумба.
— Здорово, Михайло! — это кричал в телефонную трубку краснощекий парень, сидевший в приемной директора. — Неужели не узнал? Да че ты? Саночкин, Митька Саночкин из Новоселова. Шофер. Ну! То-то и оно-то!
Саночкин прямо-таки закатывался от хохота, пошатываясь и размахивая свободной левой рукой.
— Мясо, говорю, хочу привезти. Мясо надо продать. Да че ты, едрит твою, я тебя вон как слышу…
В просторном, в шесть окон, директорском кабинете полно народа. Кто в пальто, кто в комбинезоне. Двое в телогрейках. На всех большие валенки; многие в шапках, хотя в комнате тепло, даже жарко.
«Налицо весь командный состав, — подумал Иван Ефимович. — Собрались на утреннюю планерку. А управляющие и специалисты на фермах у телефонов дежурят. Ждут и. о. директора, главного зоотехника товарища Лаптева. А оный товарищ изволит запаздывать, с первого же дня показывая, что он, как лицо самое наипервейшее, имеет право задерживаться».
Почти все курили, широкие клубы дыма медленно тянулись к потолку и еще более медленно растекались по нему.
На столе, под носом у Птицына, телефонный аппарат, главный агроном кричал в телефонную трубку:
— Так у вас и получается. Поросята болеют и дохнут. В свинарниках, как в поле, ветер гуляет. Оторвется доска, и неделю никто не удосужится забить ее. Вы обязаны все видеть. Давайте твердое задание на день. Каждому! Пусть каждый отчитывается о проделанной работе. Ну… ну, знаете, ваши утверждения не соответствуют действительности. У вас не свиноводческий трест, а ферма — самое низовое звено и нечего разводить канцелярщину. Идите на производство. Советую съездить к Вьюшкову в Травное да без промедления… Вы говорите не то, не то! У Вьюшкова показатели отнюдь не хуже ваших. А порядка в десять раз больше. Вот так!..
Птицын бегло, равнодушно глянул на Лаптева и снова продолжал поучать кого-то, видимо, заведующего фермой. Другие с откровенным любопытством рассматривали нового зоотехника, и лица у них были такие, будто некто гениальный прошелся по ним кустарной кистью, уравнял, нивелировал их крепкой, добротной, но скучной краской.
Мужчина в заднем углу заговорил вполголоса:
— Ба! Да ведь это лектор… Лектор… Неужто забыл? — и продолжал о своем: — Эту веревку я еще в позапрошлом году из города привез. Прелесть какая веревка! И вот на тебе — дерябнули! Я все же на Митьку Саночкина грешу, его проделки, сукиного сына.
— Тот может.
— Может!
— А ты как-нибудь подгляди. Сходи…
— Подглядывал, слушал, и бабу подсылал. Не видно. А все же он, чую. Но не пойманный — не вор. Тут дело такое!..
Сидевшие поблизости от Птицына вели другой разговор:
— А вот послушайте, что дальше получилось. Он — за телушкой, а та — брык от него и прямехонько в болотину. Кочки, валежник… и человек не разглядит.
— Подожди, там и болотины-то никакой нету.
— Ну че споришь? Летом нету, а весной еще какая. Брык и — по пузо. Старик тот вертится около, а в болото сунуться боится. Еще холодно, да и утонуть можно. А у телушки меж тем одна голова на воздухе. И тогда старик, перекрестившись, прыг в болотину… а телушки уж нет…
— Тащил бы быстрей.
— Куда такому тащить, сам еле вытащился.
Положив телефонную трубку, Птицын сказал:
— Не говори! У старика этого еще предостаточно сил. Он и жену взял лет на тридцать моложе себя.
— Лет на пятнадцать.
— Шекспир говорил, что из всех низких чувств страх — самое низкое. Струсил старик. Что касается веревки… — Оказывается, Птицын слышал и этот разговор — вот чудно! — К такому делу едва ли причастен Саночкин. Саночкин — шалопай, драчун, но не вор.
— В город на базар мяско да картошку тянет.
— Хапуга, но не вор.
Птицын скользнул по Лаптеву безразличным взглядом и продолжал:
— У соседки моей вчера вечером окошко разбили. Даже створку попортили.
Все засмеялись.
— Ну, у этой — кавалеры.
— Веселая баба, язви ее!
— Когда же будет хорошая погода, братцы?
Птицын снова поглядел на Лаптева, на этот раз более внимательно, неторопливо, и встал.
— Садитесь, пожалуйста, Иван Ефимович. Товарищи, вы все знакомы с лектором Иваном Ефимовичем Лаптевым? Он назначен к нам главным зоотехником и заместителем директора. Прошу любить и жаловать. Максим Максимович месяц будет в очередном отпуске и месяц в отпуске без содержания, в связи с болезнью. Я вот, боюсь, чтобы Максима Максимовича не положили в больницу. Опять с сердцем… Исполняющим обязанности директора назначен товарищ Лаптев. Так что давайте, командуйте, Иван Ефимович. Командовать придется долго.
Он улыбнулся, как-то странно, нехорошо улыбнулся. Полный достоинства, с некоторым высокомерием повернул к нему голову.
«Улыбается по-разному: с оттенком какой-то противной снисходительности — вчера, и ехидно-ядовито — сегодня…»
Лаптев не привык доверяться первым впечатлениям. И все же Птицын был ему неприятен.
Что Утюмов ушел, видимо, надолго, он и сам знает. Сказал Ивану Ефимовичу перед уходом: «Зимой меня не ждите. И вообще… по секрету… готовьтесь к директорскому посту…»
— Давайте, дорогой мой… — продолжал Птицын.
Лаптев посмотрел на него неприязненно; он не терпел подобного обращения — «дорогой мой», «милый мой»!
— Раненько собрались.
— Рано? — Птицын засмеялся, вполне искренне, дружески засмеялся. — Что вы, Иван Ефимович! Много сна — мало услады. Сон богатства не приносит.
Многие улыбнулись. И только главный экономист Зинаида Степановна Дубровская, с месяц назад приехавшая в совхоз, не меняла строгого выражения лица.
— По доброму-то надо бы начинать планерку с пяти, но многие запаздывают, так что практически начинаем с полседьмого. Вас вот ждали, заданьице получить.
Птицын замолчал, молчал и Лаптев. Все смотрели на него. У Дубровской смешно приподнялась правая бровь. Ждала, что же скажет Птицыну новый зам…
— Планерки мы проводим и утром, и вечером, — не умолкал Птицын. Он говорил, словно пугая: — Каждый получает заданьице от директора. На весь день. Ну, а вечером отчитывается. Все это вы знаете.
Последние слова он произнес с какой-то неприятной интонацией: дескать, хоть и сказал «знаете», а может, и не знаете, скорее всего — не знаете, горожанин, воздухом полей не дышал, грязь деревенскую не месил. Лаптеву говорит, но в расчете на то, что его слушают остальные.
«Развалили хозяйство и чего-то пыжатся, недотепы». Лаптев понимал, что «пыжится» один, но все же сказал себе: «Недотепы».
Здесь ему будет нелегко, совсем нелегко. А когда было легко?
— Мы собираем руководящий состав…
«Руководящий состав». Слова-то какие…
Лаптев помолчал, усаживаясь поудобнее, оглядел людей и сказал, стараясь придать голосу твердость и спокойствие:
— А вы знаете, какие задачи стоят перед совхозом и что надо делать в этом месяце и в этом году? Общие-то задачи вам всем ясны?
На лицах людей недоумение и удивление. Птицын что-то бормотнул про себя. Дубровская прошептала одними губами:
— Ясны, конечно.
— И, надеюсь, каждый знает свои служебные обязанности…. Тогда давайте работать… Зачем говорильню разводить?
Кто-то произнес «Мда!» Кто-то кашлянул фальшиво. Ерзали на стульях, переглядывались. На лицах вопрос: «Кого это нам господь бог послал?»
— Разве Максим Максимович не рассказывал вам о планерках? — Сейчас голос у Птицына был сухой, слегка насмешлив.
Да, не рассказывал. Ему было не до этого. Он не мог дождаться той минуты, когда, сидя в машине, пересечет неуловимую для постороннего глаза границу, отделяющую «свои» земли от земель соседнего колхоза. Но раза три повторил: «Основное внимание — животноводству. Кормов мало, надо спасать скот».
— Я знаю, Евгений Павлович, что такое планерка. Я зоотехник, работал когда-то директором эмтээс…
Конечно, лучше бы не говорить о своих прежних должностях, но… Иван Ефимович подметил: его последняя фраза произвела благоприятное впечатление.
Планерки! Он знал, что это такое. Летом к пяти утра все совхозное начальство в полном составе собиралось в кабинете директора. Зимой — к шести. Так было установлено. Но кто к шести, кто к половине седьмого, а кто и к семи придет. И директор командовал: главный агроном едет на первую ферму и занимается тем-то и тем-то, ветврач — на вторую ферму, главный инженер — на третью… Каждому задание. Да хоть бы коротко, деловито. А то — слова, слова, слова; споры о мелочах, нервные выкрики, бесконечная утомительная грызня, после которой болит голова, хочется отдохнуть, а не работать. К семи вечера собирались на новую планерку, докладывали, что сделали за день. И опять речи, речи! До полуночи. От табачного дыма тускнела электролампа, а лица людей казались коричневыми… тут и подремлешь и все думы передумаешь, пока напоследок услышишь — бодрый голос директора: «Ну что ж, товарищи, все решено, все ясно! Можно и по домам. Завтра утром давайте пораньше».
После такой планерки уснешь не сразу, от шумных собраний и заседаний порой устаешь больше, чем от любой работы.
— Давайте, товарищи, поговорим откровенно. Я твердо убежден, что планерки, в том виде, в каком они проводились, не приносят пользы.
Птицын хмыкнул:
— Да как же так, Иван Ефимович?
Лаптев подивился: до чего же много в голосе Птицына оттенков — и снисходительность, и самоуверенность, и ласковость, силится говорить важненько, солидно…
— Главный агроном, главный инженер, главный экономист, главный бухгалтер, ветврач, управляющие фермами, специалисты на фермах. У всех ответственные должности. Каждый знает свои обязанности, во всяком случае должен знать. Обязанности эти требуют от человека и знаний, и инициативы, и творчества. Каждый должен быть организатором, причем хорошим, и действовать самостоятельно. Вы ру-ко-во-ди-те-ли! А вас превращают в простых исполнителей…
«Полегче бы, — подумал он. — А, шут с ними, выложу все».
— Я твердо уверен, что каждый из вас лучше меня разберется во всех вопросах на своем участке.
— Мы с этим согласны, — кивнул Птицын.
Лаптев сейчас ненавидел Птицына.
«Что он говорит за всех? Будто в адвокаты нанялся…»
— Думаю, что и у Утюмова не семь пядей во лбу.
— К чему это, Иван Ефимович? — снова подал голос Птицын.
— Прошу выслушать меня, — сухо проговорил Лаптев. — Глубоко убежден, что подобная практика не только не приносит пользы, но и вредна.
— Планерки или, как их еще называют, летучки, от названия, собственно, ничего не меняется, проводят везде, — сказал Птицын. — И в совхозах, и в колхозах. Так что…
— Знаю! Во многих хозяйствах проводят именно так, как у вас. Что тут еще можно сказать. Директора тех совхозов, видимо, считают себя всезнайками. Они — самые лучшие агрономы, экономисты, инженеры, бухгалтера, свинарки, механизаторы… пойди туда-то и сделай то-то. Будто перед ними рассыльные, а не специалисты, хорошо знающие круг своих прав и обязанностей. Месяц назад я был в колхозе «Сибирь». Там планерка продолжается минут двадцать, не больше. И никаких команд. Это еще куда ни шло… Но и такие планерки не нужны.
— Ну, а как? — Сейчас в глазах у Птицына было любопытство: — Ведь никто ничего делать не будет.
Все засмеялись, кроме Дубровской, которая с сочувствием и с некоторой жалостью посмотрела ему, как показалось, на Лаптева.
— Поговори с кем надо в рабочем порядке. Повторяю, специалист должен чувствовать ответственность за свой участок работы. Быть творцом, организатором, а не просто исполнителем. Слышал, как вы, товарищ Птицын, заявили вчера Утюмову: «А я причем? Вы сказали так сделать, я и сделал». Речь шла о семенах. Забавно получается: вы — главный агроном — и ждете, что скажет директор. Не директор вам, а вы ему должны подсказать по агрономии. Что такое агроном? Ничего, ничего, здесь полезно об этом вспомнить. Я беру сельскохозяйственный словарь-справочник, вот он лежит на столе. Читаем. «Агроном — это специалист сельского хозяйства с высшим образованием, организатор…» Я повторяю: организатор многоотраслевого сельскохозяйственного производства, обладающий всесторонними знаниями в организации, технике и технологии основных отраслей сельского хозяйства. Словарик старый, но в общем-то написано правильно. Вы, товарищ Птицын, выступаете в роли исполнителя, а не организатора…
Лаптева так и подмывало сказать Птицыну что-то резкое, грубое, но он сдерживался.
— Мое дело — разведение, кормление, содержание и правильное использование сельскохозяйственных животных. Я должен все делать для того, чтобы совхоз получал больше свинины, чтобы повышалась продуктивность животноводства. Таковы мои обязанности как главного зоотехника.
Птицын улыбнулся. Его кривоватая улыбка была как бич.
Лаптев повысил голос:
— Что проку от специалиста, если он только напичкан энциклопедическими знаниями, а организатор — никакой. Если он только болтает…
«Сорвался. Не надо бы!»
— Я два месяца буду замещать директора. И на эти два месяца, пользуясь данной мне властью, отменяю общесовхозные планерки. Когда потребуется, вызову вас минут на десять-пятнадцать. И то не всех. Решим, что надо, без лишних слов. О телушке и веревке разговор можете вести дома, за чашкой чая.
«Мягче надо, мягче».
— Я вас, товарищи, подменять не буду. Сами все решайте. У каждого свой участок, вот и командуйте. Если нравятся планерки и считаете, что без них нельзя, пожалуйста, проводите. Если главный агроном считает, что ему надо собрать агрономов, пусть собирает. Он хозяин. А потом мы с него же и спросим. Вот так! Дальше!.. Управляющие фермами, агрономы и зоотехники звонят только директору. Заболели поросята — директору… А почему не ветеринарному врачу? Или: пришел рабочий из Травного. Хулиганы разбили стекла в квартире. Примите меры. Директор должен выступать еще и в роли милиционера. Едва ли это его роль.
Лаптев немножко схитрил. Утюмов не прочь был поработать и за милиционера. Что произошло?
Выслушав рабочего, директор самодовольно улыбнулся. Сказал:
— Это все пьянчужки! А Вьюшков — потатчик.
Лаптев спросил:
— Почему вы с этим вопросом пришли сюда?
— Да едрит твою, второй раз уж такое. В прошлом годе гайку в окошко всадили.
— Говорили милиционеру?
— Говорил. А он, едри его!.. А если Максим Максимыч ввяжется, то уж, тут уж…
— Садись! — скомандовал Утюмов и поднял телефонную трубку. — Ты, Вьюшков? Здравствуй! У меня твой человек. Да, да, он! А ты как знаешь? Видел, а не спросил зачем. Зря не спросил. На тебя жаловаться приехал, ха-ха-ха! Говорят, что в Травном много всякого хулиганья развелось. Вольготно им под твоим крылышком. Да вот говорят, что опять окошко у него высадили. Займись этим делом. Давай, давай, а то под лежачий камень и вода не течет.
Он повернулся к рабочему:
— Езжай обратно. Будет наведен порядок.
Конечно, если приехал человек, за дверь его не выставишь. Но почему все обращаются к директору по каждому поводу? Приучил их сам Утюмов. Изображает из себя добряка. Ведь так приятно казаться чутким человеком, который не остается глухим даже к малейшим просьбам, который все видит, все знает и везде успевает; для него нет мелочей, потому что из мелочей создается крупное, и только, он может разом разрубить гордиев узел, таков уж этот грубоватый, но прямой, работящий, быстрый, исключительный человек.
Сейчас Лаптев думал о директоре уже без жалости, без сочувствия.
Но ведь не будешь ругать Утюмова за глаза, и так поддал ему и видел, сколь неблагоприятное впечатление это произвело.
— И на фермах… Надо, чтобы каждый управляющий был на ферме полным хозяином и не ждал команд и распоряжений. Пусть сам решает все. А если надо что-то спросить, позвони. И тоже не по мелочи, а только по серьезному вопросу, когда сам уже не в силах.
Люди молчали, но, видно было, слушали, уже задумываясь. Дубровская по-прежнему супилась, поджимала и кусала губы, а глаза ее искрились, улыбались.
«Надо же! — удивлялся Лаптев. — Рослая, крепкая, а ведь совсем еще молоденькая… Это она от смущения супится».
— Все, товарищи! — Лаптев открыл форточку.
— Я сейчас поеду на вторую ферму, — сказал Птицын неизвестно кому. — После обеда загляну в Травное. И было бы хорошо, если бы вы, Зинаида Степановна, побывали на четвертой ферме. За ней надо глядеть. В свинарниках сыро и грязно. Главное ведь — профилактика.
Дубровская посмотрела на Лаптева.
— А почему я?
— Дубровская никуда не поедет, — громко и резко казал Лаптев. — Главным зоотехником не вы работаете, а я. И где надо — сам разберусь.
Этот человек все-таки порядком злил Лаптева. Весь гладенький и аккуратненький: чувствуется, очень ценит и уважает себя; широкие и длинные брюки, непомерно малый узел у галстука, — во всей одежде, нарочито старомодной, какая-то видимая провинциальная, слишком старательная приглаженность.
«На пост врио директора метил, — решил Лаптев. — Борьба и за маленькие посты бывает…»
Когда все ушли, Иван Ефимович раздумывал над тем, правильно ли он вел себя на сегодняшней несостоявшейся планерке. В принципе-то правильно. Но надо вести себя поспокойнее… Люди привыкли к планеркам. Собственно, дело не только в планерках. Планерки всего лишь форма; суть в содержании. Не те методы руководства — в этом он был убежден…
Резко и грубо зазвонил телефон.
— Максим Максимович?! А где он?! Ну… все равно. Из Травного, говорит… — Мужчина назвал свою фамилию. — Тут вот какое дело… Зарплату срезают. Я щели заделывал в свинарнике, в общем, свинарник отремонтировал. Ну так вот, мало заплатили, вычеты непонятно какие.
— Ас бухгалтерами говорили?
— С Вьюшковым толковал. Тити-мити, говорю, недодаете. А у него смехи.
— Поговорите с бухгалтером фермы.
Только положил трубку — опять звонок. Снова из Травного. Бойковатый женский голос:
— Мне бы путевку в дом отдыха. Дома разве отдохнешь. Я уже четыре дня как в отпуске. Весь отпуск пролетит — не заметишь.
«Шпарит как из пулемета. Тысяча слов в минуту».
— Обращайтесь в рабочком. Путевки там есть… А у меня путевок нет… Нет у меня путевок, понимаете!
Вошел Птицын. Сейчас это был уже какой-то другой Птицын — обыкновенная улыбка, спокойный, мягкий голос:
— Хулиганы витрину повалили с комсомольской газетой. Не то, чтобы совсем, но уже не в вертикальном положении…
Все эти люди, кажется, решили завалить Лаптева своими мелочами.
— Пусть у секретаря комитета комсомола голова болит. А нам надо подумать вот о чем. В совхозе два месяца не выдавали зарплату.
— Уж так получилось. Но люди у нас, в общем-то, живут хорошо. Приглядитесь-ка.
Лаптев заметил, что главный агроном говорит с ним сейчас по-доброму, вежливо, совсем не так, как говорил на планерке.
— Пригляделся. У нескольких рабочих вчера побывал на квартирах. Все есть: телевизоры, диваны, ковры, и одежонка справная, хотя и не самого модного пошива; пища калорийная, — мяса, яичек, молочка ешь, сколько хочешь. А за счет чего все это? Зарплата у новоселовских рабочих невелика, куда меньше, чем в других совхозах; личное хозяйство — огороды, собственные коровы, кабанчики и овечки, выручают. Шут с ней, с зарплатой! Если что, свезет мясо на базар, туда, где оно подороже. Едет домой — карманы от денег топырятся. А в совхозе шаляй-валяй работает. Личные хозяйства у специалистов и рабочих непомерно раздуты.
— Разве можно в деревне без скотины?
— Да, но если у рабочего во дворе своя собственная ферма…
— Это дело каждого, в конце концов. — В голосе главного агронома неприкрытое удивление. — Пусть работают. Больше работают — меньше пьют, меньше бездельничают. И богаче будут.
— Не о том богатстве речь, вы это прекрасно знаете. Есть нормы, установленные законом, где определено, сколько рабочий и служащий совхоза может держать личного скота. А здесь что? У некоторых по три коровы, по двадцать овец и чуть ли не с полсотни свиней. Вот сколько, к примеру, у вас?
— Держу…
— Сколько?
— Коровы у меня две. И телка.
— А свиней?
— Я не люблю свинину, она жирна. А для пожилых жирное не годится. У меня овцы. Между прочим, будущее несомненно за овцами.
— Сколько же вместе с ягнятами?
— Ну… двадцать две.
— И, наверное, пчелы?..
— Мед при моем здоровье крайне необходим.
— Да гуси, куры. И у Максима Максимовича почти столько же.
— Да, у него тоже две коровы и телка.. — Птицын чуть заметно усмехнулся: — У того вкус другой — любит свинину. Боровов держит. И уток. А какое, собственно, все это имеет значение? Ведь вот сегодня я куда раньше вас на работу пришел. Вы еще сладкие сны видели, когда я во дворе прибирался и мимо ваших окон проходил… Так не все ли равно, что я дома делаю — лежу на кровати, с женой обнимаюсь или навоз убираю, капусту поливаю?
«Ишь… задело… оправдывайся давай».
— У вас другое. Вам нет смысла держать корову, заводить свиней и овечек. Много ли одному надо?
— Это касается не только нас с вами. Если во дворе мычат коровы, и хрюкают свиньи, то мысли о них будут все время лезть в голову. Поехал в командировку, а дума одна — как бы быстрее домой. Корова, кажется, заболела, не ест, не пьет. Поросенок подох. Да и овечки что-то невеселые. Дверь у хлева подгнила. Такому человеку и передохнуть некогда. На работе спит. Я же видел вчера… Дремлют. Даже посапывают. И уж где тут до учебы.
— В Новоселово без личного хозяйства нельзя. Условия!..
«Все крутит».
— Условия обыкновенные. Просто чрезмерная увлеченность личным хозяйством…
Из приемной доносился хохот Саночкина.
— В воскресенье встречай давай! Поллитровочка чтоб и все прочее. Ну, а мясца будет от пуза. Как договорились, везу свинью и трех барашков.
Когда Птицын ушел, Лаптев позвал в кабинет Саночкина. Надеялся увидеть разболтанного, пустого человека, одного из тех нерадивых работников, которые приносят лишь неприятности, но сразу понял: Митька не так уж прост, глаза понимающие, умные.
Саночкин! Где-то что-то было у Лаптева связано с этой фамилией. Не с Митькой, а с фамилией его. Может быть, встречался еще один Саночкин? Нет, не вспомнить. Но фамилия навевает что-то хорошее и вроде бы не подходит к Митьке.
— Скажите, сколько вы имеете личного скота?
— Скота?
— Да, скота?
— Личного?
— Да, да, личного. Я же говорю достаточно громко и ясно.
Саночкин качнулся, устраиваясь поудобнее на стуле, и на Лаптева пахнуло винным перегаром.
— Сегодня спозаранку успели выпить или вчера?
— На какой вопрос отвечать? — усмехнулся он.
— На оба.
— Дернул сегодня стакашек, был такой грех.
— В пьяном виде сюда больше не являйтесь. — Лаптев уже жалел, что пригласил Саночкина: новый вопрос назрел — пьянство. — Ладно, идите и проспитесь…
— Так это я разве пьяный?.. Это я так… для аппетита, а скота у меня двадцать восемь голов. Коровьих, овечьих, свинячьих. Больших и маленьких. Курицы, гуси и утки не в счет. Я свою ферму — о! — как поставил.
Он поднял большой палец и хохотнул. Хохоток короткий, приглушенный, многозначительный.
— Сальцо у моих свиней трехслойное, так и тает во рту. Особливо, если после водочки. Заходите, угощу. Овечки тонкорунные. Не то, чтоб самой-самой высшей породы, но мерлушка хороша, на толкучке с руками готовы оторвать. А коровы мои доят столько, что на всех конторских и молока, и сметаны хватит. Попробуйте, найдите еще таких коров. В совхозе-то и ветврачей, и зоотехников полным-полно, науку всякую применяют, а скотина тощая — кожа да кости и все че-то дохнет от мудреных книжных болезней. А у меня за всю жизнь ни одна не болела и не подохла. Здоровешеньки. Вот такоть!
«Говорит будто нарочно, чтоб подзадеть…»
— Вы едете в город продавать мясо?
— Ну! Многие в город подаются. В городе наше новоселовское мясо в ходу.
«Черт знает что!.. А у совхоза одни убытки — больше ста тысяч рублей в год. Каждый живет сам по себе: свой скот, свои огороды, покосы, сады. Кадушки с груздями. Что тому же Саночкину зарплата. Лишь бы числиться на работе и пользоваться преимуществами совхозника».
Саночкин! Где он встречал эту фамилию?.. Зазвонил телефон, и Лаптев поднял трубку.
Ивана Ефимовича вызывали на заседание райисполкома.
Много в биографии Лаптева было и нелегкого.
В дни, когда на Родине наступил мир и покой, на его долю выпали бои с фашистами. С запада тянулись в Россию эшелоны с веселыми фронтовиками; фронтовики возвращались домой, а навстречу им, без песен и музыки, спокойные и незаметные ехали в теплушках солдаты-чекисты. Ехали воевать. О тех боях газеты не сообщали, и солдаты умалчивали о них в письмах. Это были особые бои, когда не рвались снаряды, не падали с самолетов бомбы. Но денно и нощно тонко свистели пули. Чекисты вылавливали озверелых фашистов, которые по одному, а чаще мелкими группами в три-пять человек скрывались в лесах Прибалтики.
Осматривая однажды безлюдный хутор, в углу небольшого сарая Лаптев увидел кучку соломы. Он не успел поддеть штыком эту солому, как раздались два оглушительных выстрела и резко ударило его в бедро, а через полгода ранили еще, тяжелее. Он тогда шел в цепи, третьим слева, и пули, выпущенные фашистами, попали именно в него. Может быть, потому, что был он выше, приметнее других… Помнит только удар в грудь и больше ничего…
После демобилизации приехал к себе в деревню, устроился в МТС, худущий, постаревший. Будто давным-давно, как во сне, было все это: заочная учеба в институте, продвижение по службе… За работу в МТС Лаптев получил орден Ленина. Он издал брошюру об опыте механизаторов, на титульном листе которой стоял гриф: «Всесоюзная сельскохозяйственная выставка».
Когда все вроде бы уже окончательно утряслось, наладилось, неожиданно нагрянула беда.
— Как вы могли до такой степени запустить свою болезнь? — удивлялся рентгенолог.
У Лаптева оказалась открытая форма туберкулеза, с кавернами в обоих легких. И гадкое чувство обреченности овладело им: он был уверен, что жизнь его уже кончена.
Этому, видимо, в немалой степени способствовало и то, что стал он пристально интересоваться туберкулезом, читать книжки о нем. А книжки были все старые, изданные в дедовские времена.
Но болезнь отступила. Ей на смену пришла другая беда.
Лаптев получил письмо от жены Брониславы, каждое слово которой било точно кувалдой:
«Ты уже выздоравливаешь, и моя помощь тебе скоро будет не нужна. Я тебя очень уважаю, но…»
Отшвырнул от себя исписанный мелкими буквами лист. Решила уйти — уйди, зачем выкручиваться… Его всегда коробило от ее мещанских слов: «Живем один раз», «Каждый лишь о себе думает»… И детей иметь не хотела. Эгоизм ее он поначалу принимал за легкомыслие, сам проявляя при этом легкомыслие. И опять можно так рассуждать: не могут же люди не ошибаться… Мир велик, и характеры в нем всякие. Все надеялся: дурное от нее со временем уйдет и останется только то, что природа отпустила ей, надо сказать, с избытком: трудолюбие, аккуратность. Умела вести хозяйство, чистоплотная и женственная была.
Лаптев не знает, где она теперь, и не жалеет, что они расстались. До сих пор дивится, как могла красавица Бронислава заинтересоваться им: природа-скульптор не очень-то утруждала себя, создавая его скуластое с впалыми щеками лицо. К тому же еще он неуклюже большой, костистый…
Лаптев не любил свою внешность и даже стыдился ее. Когда-то в молодости она приносила ему немало огорчений. Люди, однако, говорили, что его неказистость особого рода — не отталкивающая, наоборот, мягкая, добродушная, располагающая к себе, и, как сказала однажды Бронислава, — «у него умная улыбка»…
Лет пять после лечения Лаптев работал директором краеведческого музея в тихом, старинном, когда-то уездном, а ныне районном городке.
В музее он мог часами рассматривать, изучая старинные документы, всевозможные вещицы, которые у них называли сухим словом «экспонаты», и жалел, что директор, а не научный работник: у директора все же свои обязанности и заботы.
Ему виделось что-то общее между экспериментами в зоотехнике и научной работой в музее; тут и там неустанные поиски, тут и там сладко мучаешься от ожидания победы…
Странно, теперь все говорили о нем, как о вчерашнем работнике музея, и никто не вспоминал, что Лаптев был директором МТС. Да и нет в этом крае никого, кто знал Лаптева в расцвете сил, в ту давнюю пору, остался орден, ну еще грамоты и брошюра — немые свидетели былого.
У Лаптева цепкая зрительная память: он прочно запоминает лица, подписи, улицы. Само содержание текста может забыть, а на какой странице книги текст этот помещается, безошибочно найдет.
И он, рассчитывая на эту свою память, старался всех обойти, все до мелочей запомнить: ведь хозяйство, где предстоит ему работать, надо знать досконально.
В Травное Иван Ефимович прибыл под вечер. Сумерки были грустными, тихими, окна в домах еще не осветились. В центре села стояли полуразрушенная церковь и два кирпичных двухэтажных дома без дверей и крыш — одни старые-престарые грязные стены, облезлые, побитые, будто после бомбежки, угрожающе глядевшие на мир пустыми глазницами-окнами. Вокруг синеватый снег да скелеты высоких тополей.
Здесь когда-то был женский монастырь, кажется, самый древний за Уралом и, судя по документам, хранящимся в музее, очень богатый, хотя земли тут плохие и много болот. В Травном располагался монастырский центр, а Новоселово, где до революции стояло лишь несколько бревенчатых домов, окруженных трясинами, камышовыми озерами и буреломом, считалось ссыльным местом, где пребывали самые строптивые, непокорные монашенки.
«Какая келейная тишина, — думал Лаптев, озираясь по сторонам. — Даже настроение портится».
В конторе фермы сумерничали три женщины. Зажгли свечу, стоящую в стакане.
— Ну, что поделываете? — спросил Лаптев нарочито весело. — Я вижу, у вас тут совсем, как в монастыре.
— Да вот манны небесной ждем и света электрического. — Это сказала женщина лет тридцати пяти. Твердый упрямый лоб, большие умные глаза, смотревшие откровенно насмешливо.
От нее повеяло на Лаптева чем-то удивительно знакомым и мало приятным.
«Нет, я ее никогда не встречал».
Догадка пришла внезапно: у нее так же, как у директора Утюмова, разделен глубокой морщинкой подбородок, и когда она говорит, то так же, как он, странно напрягает верхнюю губу.
Позднее, уже в конторе совхоза, он узнал, что женщина — ее звали Татьяной Максимовной — приходится сестрой Утюмову, который не жалует ее за строптивый характер.
Татьяна работала свинаркой, заочно училась в сельскохозяйственном институте. Фамилия ее — Нарбутовских, по мужу.
— Ждете, значит? — спросил Лаптев, стараясь поддержать шутливый тон разговора.
— Да! Жду-пожду — наживу нужду. Ну вот и главный пророк по ступенькам поднимается.
«Разбитная, видать».
Как потом он убедился, Татьяна Максимовна любила дерзить, строить из себя нетерпимую при незнакомых людях. Но так она поступала лишь тогда, когда ей чем-то незнакомцы нравились.
«Главным пророком» оказался управляющий фермой Вьюшков. Тощий, небритый, с лицом мученика, он влетел в контору «на всех парах» и шумно, радостно протянул руку Лаптеву, которого прежде никогда не видел. Как он догадался, что это именно Лаптев, — неизвестно, но чувствовалось, — искренне радуется его приезду.
— Ох и беда с народом! Что за люди? Никакой личной ответственности. Летит, будто слепой и пьяный в стельку. До седых волос доживут, а все как дети.
Длинно, путанно Вьюшков сообщил, что в соседней деревне сбили грузовиком столб и свет неизвестно когда дадут, во всяком случае не сегодня.
— Не сегодня?
Нарбутовских вскочила со стула.
— Да уж че ты больно?! — махнул рукой Вьюшков.
— Что больно?
— Родят, ничего не сделается. Возьми лампу керосиновую. Вон ту, со шкафа.
— Она неисправна. Дымит и тухнет. Свиньи к электричеству привыкли.
— Давай к канализации приучи.
— Ну к чему ты говоришь такое? Электролампа на потолке висит, не качается. А от керосиновой — тени по стенам мечутся. Это беспокоит свиней.
— Пусть мечутся. Природа потребует, так родят. Светло ли, темно ли, че уж!
— Чепуху плетешь. Надо хороших керосиновых ламп купить. Сколько раз говорили. Это не в первый раз, без электричества. Я приношу свою керосиновую лампу, а другой свинарке, как и тебе, все равно.
— Че ты говоришь?! Ну, че ты говоришь, Татьяна? Я на работе днем и ночью. Ни минуты отдыха. Детишков не вижу, недосыпаю, недоедаю. Побриться некогда…
Огонек в керосиновой лампе заострен, как кинжал, испускает тонкую, тревожно вьющуюся струйку дыма.
Вьюшков был в затасканном, порыжевшем полушубке, неряшливо сшитом, старой шапке с надорванным ухом, в подшитых валенках, и Лаптев подивился: заведующий фермой, немало зарабатывает, держит коров, свиней, овечек, — хватит даже на соболью шубу.
— Дверь в свинарнике подремонтировали? А доску прибили? А стекло в окошке заменили? — Повернувшись к бухгалтеру фермы, Вьюшков такой же строгой скороговоркой проговорил: — Завтра стол привезут. Я заказал поменьше размером. Поставишь поближе к стене. Так, чтобы проход оставался. А шкаф отодвинь вон туда. Туда вон! Ничего, ничего, дверь будет открываться…
В контору без конца заходили люди — мужчины, женщины, дети; сидели в комнатах и коридоре на стульях, на корточках, подпирали спинами стены и печку и разговаривали; кто о чем. У входной двери возились двое мальчишек, сопели, выкрикивали: «Ах, ты!», «Я тебе счас!».
— Ну-ка вон отсюда! — крикнул Вьюшков. — Распустили свою ребятню. Уж сколько разов говорил этой Марье, чтоб уняла своего, — нет. Дождется — займусь!
— Ей некогда, Марье, — послышалось из темного коридора. — Она все с хахалем…
— До хахаля тоже доберусь. Им только пирушки.
— Ну, насчет пирушек ты зря, — возразил тот же голос. — Не чаще нас с тобой…
— А вот мы разберемся. В субботу до ночи орали.
— Брат к ней приезжал. Выпили — что из того.
— Разберемся. Успевает, где не надо. И чего ни скажи — сотню слов в ответ как из пулемета выпалит.
Лаптев прислушивался, хотел узнать, что говорит, как ведет себя заведующий фермой, которого так нахваливал Птицын.
Вошел бородатый мужик и потянул за рукав Вьюшкова:
— Все-таки сколько ж на крылечке у вас тут ступенек сделать? Ты говоришь, шесть, а по-моему, четырех хватит. Не ребятишки же…
Вьюшков скривился, хотел что-то сказать, видать, сердитое, но его опередил Лаптев:
— Скажите, вы плотник?
— А что? — наершился бородатый мужик.
— Я прошу ответить на вопрос: вы плотник?
— С пятнадцати годов топор в руках держу.
— Ну так и делайте столько ступенек, сколько считаете необходимым. Зачем беспокоить управляющего по пустякам!
Плотник рассердился:
— А че вы на меня?! Сам он!..
Скрипела входная дверь, как будто по неким басовитым струнам проводили смычком, и Лаптеву казалось, что дверь ломается. Люди беспрерывно входили, выходили, и дверь без конца пела свою противную песню. От этой музыки у Лаптева разболелась голова; заслышав протяжный скрип, он почти со страхом ожидал следующего и думал: «Порою и мелочь — не мелочь. Как они терпят?»
— Вьюшков, на-ка подпиши! — Молодой рабочий, оглядываясь по сторонам, небрежно сунул управляющему смятую бумажку, и тот, не глядя, ее подписал.
В небрежной позе молодца проглядывало что-то фальшивое. Лаптев попросил бумажку, сел за стол и, хмурясь, начал на счетах подсчитывать. Потом сказал тихо и требовательно:
— Товарищ Вьюшков, подойдите сюда! Вы разобрались в этом документе? У вас каждый день вывозят почти по пятнадцати центнеров навоза от одного поросенка… Не смотрите на меня удивленно, так получается. Математика здесь простая. В прошлом месяце вы получили пятьдесят два поросенка. Слишком мало, прямо скажем. Но это вопрос, так сказать, второй. В общем, пятьдесят два. А вывезено от поросят две тысячи триста тонн навоза. Ну, вот и выходит, что каждый поросеночек-сосунок ежедневно оставляет в свинарнике почти пятнадцать центнеров навоза. Раскладите-ка по дням. Надо целый гараж грузовиков иметь, чтобы навоз вывозить. Вам подсовывают липу, а вы подписываете, не глядя…
Даже при слабом освещении было видно, как сильно трясется у Вьюшкова рука.
— Меррзавец! Где он? Верните его! — Ткнул пальцем куда-то в темноту. — А ну-ка сбегай! Доверяешь людям. Советский человек, работник совхоза, а ведет себя как жулик. Я тебе сказал, сбегай!
Вьюшкову ответил парень явно фальшивым голосом:
— Не могу я. Ноги че-то болят.
— Как это «не могу»? А ну, давай быстро! — Последние слова он прокричал грубо и нервно.
— А пошел ты!..
«Ну, порядочки!» — удивился Иван Ефимович.
Вечером, как всегда, на ферме была планерка, и она началась с опозданием на час; люди вели себя свободно: курили, смеялись, переговаривались, будто в гости явились; Вьюшков утихомиривал рабочих, даже прикрикивал, но никто не слушал его, и Лаптеву становилось ясно, что Вьюшкова тут никто по-настоящему не уважает, хотя без конца пристают к нему с вопросами.
Лаптев не знал, как ему поступить: конечно, надо бы сказать о недостатках в работе фермы и покритиковать Вьюшкова, однако насколько сильно покритиковать; не может же он на основе беглых, хотя и точных впечатлений, — был убежден в этом! — разнос устроить, ведь и Утюмов, и Птицын хорошего мнения об управляющем.
Ему вспомнилось, как он, будучи директором МТС, беседовал с пьянчугой-трактористом, тот был так же вот, как Вьюшков, суетлив и подозрительно активен!..
Лаптев выступал последним, когда Вьюшков уже охрип от длинной речи и замолк, и люди (был поздний вечер, почти полночь) затихли, охваченные легкой дремой; управляющий слушал спокойно: начальство должно быть проницательным, видеть недостатки и критиковать, на то оно и начальство; но после слов Лаптева о том, что в Травном лучшие земли, что здесь больше, чем на других фермах людей, и вообще благоприятные условия, а дела идут так себе — серединка на половинке, Вьюшков насторожился, как бы замер, потом брюзгливо поджал губы, покачал головой, это, в свою очередь, вывело Лаптева из равновесия, и он сказал то, чего не решался пока говорить:
— Управляющий лезет в каждую щель, всех подменяет, видимо, думает, что он всезнающий и всевидящий, а кругом несмышленыши. Разве один сработаешь за всех?! Нельзя лишать рабочего инициативы, превращать его в оловянного солдатика.
Сонность с людей будто сдуло; на лице Вьюшкова — изумление, во взгляде Нарбутовских — любопытство и еще что-то, пожалуй, насмешливое…
Сказав, что планерки на ферме надо проводить раз в день, и лучше вечером, минут на двадцать, не больше, Иван Ефимович «перешел к вопросу», который его очень беспокоил, и о чем он хотел говорить не только в Травном, а на всех фермах, со всеми.
— До революции, — начал он, — земля принадлежала частным лицам. Ею владели помещики, кулаки да церковники. Теперь земля принадлежит всему народу.
Лаптев заметил: люди опять опустили головы, поскучнели, услышав знакомые слова, но Иван Ефимович не мог обойтись без них.
— Все блага, все богатства люди получают от земли. Из земли мы берем каменный уголь, нефть, газ и руду.
Улыбаясь, Вьюшков посматривал на рабочих, как бы хотел сказать: «Ну и начальство к нам пожаловало. За детишек нас принимает, за первоклашек несмышленых».
— Используя эти природные богатства, рабочие на заводах делают автомашины, комбайны, все то, чем мы постоянно пользуемся, что нам крайне необходимо — кровати, телевизоры, радиоприемники, мотоциклы, часы, электролампочки. Рабочие в городах изготовляют для нас с вами пальто, костюмы, платья, сапоги, туфли и многое другое. И мы покупаем все это по государственным ценам. Я подчеркиваю: не по рыночным, где устанавливается цена, как бог на душу положит, а по государственным. Заводской и фабричный рабочий получают за свой труд зарплату. Зарплату! По социалистическому принципу: по количеству и качеству затраченного труда. А мы с вами должны выращивать на земле хлеб, овощи, ухаживать за скотом и продавать государству продукты сельского хозяйства. И, конечно, тоже по государственным ценам. И получать, как городской рабочий, зарплату. В соответствии с количеством и качеством затраченного труда. А что же делаете вы? Городские товары покупаете по нормальным, государственным ценам, а вот мяско, молочко, картошку, яйца и другие продукты сельского хозяйства, выращенные на государственной земле, везете на базар и продаете втридорога. Больше половины рабочих вашей фермы торгуют на базаре, благо, город рядом, рукой подать.
— А это наше! — крикнула женщина в дорогом пальто с каракулевым воротником и пышной пуховой шали.
— Что наше? — голос у Лаптева посуровел.
— Нашинские продукты-то. Город-то кто кормит? Мы, деревенские.
— Перестань, Тася! — проговорил Вьюшков.
Татьяна Нарбутовских засмеялась, и смех ее был открытый, веселый.
— Она хотела бы кормить только саму себя. Чтобы от всех других ей была польза. И от городских, и от деревенских.
— Как ты можешь так говорить, Татьяна? Нашла место для хаханек. — Вскочив, Вьюшков замахал руками…
— Если бы заводские рабочие стали исходить из вашей логики, — повысил голос Лаптев, — они бы сказали: все, что мы делаем, это — наше. По какой цене захотим, по такой и продадим. Варите суп, в чем хотите, хоть в деревянном корыте, хоть в ладонях. Копайте землю палками и одевайтесь в шкуры. Пусть эта женщина подумает на досуге о том, что она сейчас сказала.
Но Таисью, чувствовалось, Лаптев не разубедил.
— Так вот, я и говорю: свои продукты, выращенные на земле, вы продаете по высокой рыночной цене, а товары, сделанные руками городских рабочих, приобретаете только по государственным низким ценам. Значит, вы заставляете заводских людей работать на вас. И если идти по такому пути, то можно дойти и до мошенничества, до грабежа прямого.
— Так ведь разрешено! Что тут плохого-то? — Это проговорил кто-то из мужиков.
— Да, конечно, разрешено. Никто не будет возражать. Но вы же знаете, до каких размеров в совхозе расширили индивидуальные хозяйства. Ни времени, ни сил не жалеете. Своя скотина и гладкая, и упитанная, и здоровая, хоть на выставку. Лучшие сенокосные угодья вы используете… Разве не так? Даже сеном торгуете. Вот вчера, к примеру, к вам из города приезжало два грузовика. И это в то время, когда совхозу не хватает кормов. У нас на фермах, как известно, не только свиньи, но и коровы. Есть случаи — животные гибнут, особенно перед весной. Вы скажете: от болезней гибнут. Да, но если бы было достаточно кормов и были бы корма питательными, витаминными, болезней было бы меньше. Вы посмотрите на сено, которое у вас на сеновалах, и на сено, которым питаются совхозные коровы. Разница! Траву для совхоза косим поздним летом или осенью. Чаще осенью. А сено осенних укосов не очень питательно, в нем много грубой клетчатки. Такое сено плохо переваривается. Оно отрицательно сказывается на продуктивности животных. Лучшее сено с ранних сенокосов. И витаминов много, и полезного вещества — протеина — порядочно. Все наиболее ценное в листочках. А какие осенью листочки? Косим мы, к тому же, в лесу или на болотах, где трава намного хуже. Все это вам известно…
Люди ерзали на стульях, посмеивались, и смех у них был добродушный, понимающий…
— Мы должны жить не на деньги от базара, а на зарплату. Держи столько животных, сколько необходимо твоей семье. Законом запрещены личные фермы, и мы обязаны соблюдать законы. Я не говорю, что так у всех, но у очень многих. Даже у товарища Вьюшкова три коровы и двадцать пять овец. И еще куры, гуси, целый птичник. А у него одна дочка-школьница. Куда столько продуктов? Все это, конечно, пойдет на базар.
— Да вы что?! — с дрожью в голосе выкрикнул Вьюшков. — Вы что меня поносите? Вы в кого меня превращаете? Я тут за всех как окаянный тяну, а меня будто вражину…
— Выходит, будет лучше, если лодыря гонять! — крикнула Таисья…
Лаптев старался сдерживаться, говорить спокойно, хотя где-то в глубине души его нарастало раздражение, готовое вот-вот прорваться. Он знал за собой такую слабость: сгрубить, и это случалось обычно в минуты, когда требовалось самообладание. Потом в высшие инстанции поступали жалобы, начинались проверки, телефонные звонки, и в принципе будучи правым, Лаптев вроде бы оказывался виновным: «Не проявил выдержки».
Последние годы поостудили его, поутихомирили: он уже никому никогда не грубил, но все же иногда и одергивал себя: «Успокойся! Хватит!»
Вот и сегодня он не стал спорить с Вьюшковым, только сказал:
— Надо держать скота столько, сколько положено по закону, с личными фермами пора кончать; нельзя смотреть на совхоз через рога собственных коров, иначе все совхозное будет казаться чужим.
«Через рога собственных коров» — это выражение ему понравилось, и он еще раз его повторил.
Вспомнилось. Вчера экономист Дубровская заметила: «Посмотрите, какие ноги у совхозных свиней. Длиннющие, как у жеребят».
Лаптев назвал несколько цифр.
— Как видите, ваша ферма — средняя в нашем совхозе. А совхоз хронически отстает. Мы в большом долгу перед государством.
Татьяна Максимовна проговорила, качнув головой:
— Правильно!
Остальные молчали, но в молчании угадывалось согласие.
«Видимо, никто с ними не беседовал».
Потом Лаптев снова говорил о кормах. Была еще глубокая зима, весной и не пахло, а кормов оставалось всего-ничего, до лета не хватит.
— Товарищи! Я прошу вас отдать излишки сена, соломы и картошки совхозу. Нам надо спасать животных. И свиней и коров.
Пододвинул к себе лист бумаги и спросил, кто, сколько и каких кормов может выделить из своих личных запасов. Ожидал, что сейчас посыплятся вопросы, кто-то будет играть в молчанку, кто-то сгрубит, но ничего этого не было.
— Да мы не понимаем, что ли. Записывай два воза сена. Ну, а картохи у меня маловато. Два мешка дам, а больше не.
— Я дам пять мешков картошки, так и быть. Солому забирайте всю.
— Ну и от меня прошу…
«Люди здесь определенно хорошие», — подумал Лаптев и вздрогнул от грубого голоса Таисьи:
— Задарма, положим, не шибко охота…
Голос хотя и грубый, а беззлобный, даже что-то дружеское уловил в нем Иван Ефимович.
— Да замолчишь ты или нет?! — крикнул Вьюшков. — Будь ты!.. Плетешь черт-те что. Совхоз вам не монастырь, зазря чужого не захватит, получите сполна… — Помолчав, добавил уже потише: — По государственным ценам. Пишите от меня…
Расходились почти в полночь.
…Лаптев прожил на ферме еще два дня и все время приглядывался, прислушивался к Вьюшкову, больше и больше убеждаясь в том, что это — жалкая копия с директора Утюмова: тоже силится показать, что он «тянет за всех», трудится денно и нощно, недосыпая, не видя семьи. К тому же еще и неврастеник, суетлив, вечно в какой-то панике, глядишь на него и кажется, будто все на ферме вот-вот порушится, дома повалятся, свиньи подохнут, урожай погибнет.
Вьюшков был когда-то шофером. И не простым, а высшего класса. Лет пятнадцать водил легковушки и грузовики, считался передовиком. Районная газета печатала его фотографии. Передняя стена вьюшковского дома почетными грамотами увешана. И тогда совхозное начальство решило: поставим его управляющим; все у этого человека «на должной высоте» — трудолюбив, исполнителен, бережлив, любой недостаток увидит, может подсказать и посоветовать, вина в рот не берет; потом, глядя на него, беспокойного, радовались, будучи уверенными, что лучшего управляющего днем с огнем не найти.
«Так и не поняли, что Вьюшков — никудышный руководитель, — качнул головой Иван Ефимович. — Ох, уж эти Вьюшковы! Тонут в мелочах, не видя главного. И рабочие привыкают к таким нянькам: «А какой хомут на Карьку надеть?» Никто не уважает их. А они хотят, чтобы уважали, чтобы был у них добрый авторитет, и начинают покрикивать, создавать нетерпимую, нездоровую обстановку. Ведь не всякий передовик может руководить людьми. Нужен талант. Не все рождаются с таким талантом. Ни к чему руководителю излишняя запальчивость. Ни к чему и нерешительность. Плохо, если он не в меру угрюм и обособлен или же, как тамада, расточает шуточки-прибауточки, балагурит, потешает людей, видя в этом веселье прежде всего утеху для самого себя…»
Раздумывая обо всем этом, Лаптев все больше утверждался в мысли, что Вьюшкова надо снимать. Каков поп, таков и приход. Утюмов подбирал людей по своему образу и подобию, пестовал их. Едва ли исправишь таких.
Он пытался сопоставить Вьюшкова с Утюмовым и Птицыным. Редко найдешь людей, внешне столь непохожих. Утюмов рослый, поджарый, Вьюшков квеленький, личиком серый, неприметный. Птицын важный такой, прет из него «само начальство». А в общем, у всех троих есть что-то общее, неуловимо схожее, как у мужа и жены, проживших с полвека в супружестве…
На другой день после летучки Лаптев сорвался вдруг, высказал управляющему, что о нем думал.
— Видимо, придется уходить, — обиделся Вьюшков, — нам не сработаться… нет!.. Только прежде поговорю с Максим Максимычем. — Это была угроза.
За два дня они порядком надоели друг другу. Вьюшков, хоть и пригрозил, что подаст заявление, изо всех сил, однако, старался понравиться Лаптеву, ходил за ним по пятам; чтобы не видеть это угодничество, Иван Ефимович, насколько мог, сдержанно говорил ему: «Да не обращайте на меня внимания, работайте. Когда надо будет, я к вам приду».
Он мог бы уехать в Новоселово, до центральной усадьбы совхоза тридцать километров — час езды, но там его никто не ждал, и кроме того Иван Ефимович решил: уж если разбираться, то разбираться основательно; что пользы от того, когда мечешься — в восемь утра на одной ферме, в десять — на другой, перед обедом — на третьей. Одна видимость: дескать, я лихой, активный — там и здесь, всюду успею.
Старушка, у которой Лаптев был на постое, разбудила его в пять утра, и он, поплескав на лицо воды, пошел за околицу. Это было его третье утро в Травном.
Стояла необычная, странная и для деревенского жителя тишина; тонко и резко хрустел под ногами снег, Ивану Ефимовичу показалось на миг, что это не снег, а тонкий лед. Среди высоких, до крыш, сугробов были разбросаны темные дома, едва различимые во мраке, только в свинарнике болезненно метался красноватый свет керосиновой лампы; там уже хозяйничала Татьяна Максимовна.
— Не пугайтесь, не пугайтесь, глупышки, — говорила она мягким голосом. — Чужого боятся. Как дверь заскрипит, так сразу головы приподнимают и ушки настораживают. Увидят, что я пришла, снова ноги по полу вытягивают… А сейчас видите, как озираются. Вскочили. Это они начальства испугались. — Она засмеялась.
Татьяна Максимовна была в полушубке, в темной шали, на бледноватом, усталом лице сверкали молодые насмешливые глаза.
— Вы знаете, у каждой свой характер. Одна только бы спала, а другая бегала бы сломя голову. Посмотрите вон… Чего носится — сама не знает. И так целый день, как заведенная. Есть добрые и спокойные. А вон та, гляньте, вон та… упрямая, как сто чертей. С места не сдвинешь. Так и хочется ремнем по упрямой спине съездить.
— Видать, в строгости их содержите, муштру навели, — проговорил Иван Ефимович, посмеиваясь.
— Ну, разве можно? У меня свиноматки. Всю злость и нервозность я у дверей оставляю…
Она опять засмеялась. Лаптеву тоже стало отчего-то смешно. Так они стояли и смеялись.
Он вспомнил слова Вьюшкова: «Свинье лишь бы брюшко набить поплотнее». Чувствуется, не любит животных.
А Нарбутовских не такая.
Он огляделся по сторонам. Свинарник старый-престарый, дверь покосилась, потолок провис, тесно, убого, а хозяйские руки повсюду заметны: стены старательно побелены, на них видны аккуратные доски и дощечки-заплаты, пол кормушки и поилки чистые и нет того застоялого, густого и едкого запаха, который обычно бывает в тесных плохих свинарниках.
Ему захотелось узнать, что она думает о Вьюшкове, как о руководителе. Спрашивал осторожно.
— Вы все прекрасно понимаете и мне нечего добавить, — ответила Татьяна Максимовна. — Крепко вы вчера… Я с вами полностью согласна. Но вот братец Максим Максимович едва ли согласится.
У ней опять чудно, как у Утюмова, напряглась при разговоре верхняя губа. Он удивился, узнав, что она приходится директору не родной, а двоюродной сестрой, — так много схожего в лицах.
— Скоро закончу институт и уеду из совхоза.
— Отчего же? Специалисты и совхозу нужны. На вторую, на третью фермы…
— С Максимом я работать не буду.
— Почему?
— Не хочется говорить об этом.
Вчера, когда он выступал, Татьяна Максимовна с каким-то по-детски откровенным, все возрастающим интересом смотрела на него, поддерживая его буквально во всем.
— Скоро вот совсем подожмет с кормами, — проговорила Нарбутовских. — Конечно, рабочие дадут и сена, и картошки, но все равно не хватит. И уж лучше бы их на мясокомбинат, пока не подохли. — Она показала на свиней.
«Вот бы ее управляющей… вместо Вьюшкова, — подумал он вдруг. — Настоящая хозяйка. Насмешлива немножко и ершиста, так это не беда. Будет бригадиром — остепенится. Главное, чтоб ее уважали… И по всему видать, уважают… Вьюшков цапается то с одним, то с другим. А эту слушаются».
Вспомнился Птицын. Вот уж действительно противный малый. Любит переспрашивать строговато: «Что вы сказали?», «Что?!», «Не слышу!», хотя слух у него великолепный… Сказал Лаптеву: «Не сработаться нам!» А голос такой, что ждет возражения: «Почему же? Сработаемся». Лаптев же, вздохнув, ответил: «Да, вы правы».
Вьюшков сказал бухгалтеру, Таисье, едва переступив порог конторы:
— Я сегодня слетал в Новоселово. Максима Максимыча, конечно, не видел, а с Птицыным толковал. По душам потолковал.
— А этот… Знает, что ты ездил в Новоселово?
— Так и буду я ему докладывать… Уверен, долго он тут не продержится. Евгений Павлович сказал, что они вышвырнут этого субчика, только ножки сбрякают.
Правда, Птицын не говорил Вьюшкову, что Лаптева «вышвырнут», грубые слова он не употреблял. Однако намекнул: «Не тревожься, все будет в порядке».
Позвонили из Новоселово. Вьюшков приподнял трубку, и на нервном лице его появилась довольная улыбка.
— Этого друга вызывают. Приехал Максим Максимыч. Вот так оно! Так оно, товарищ Лаптев, — хохотнул он и уже с достоинством положил трубку.
На лбу и под глазами у него обозначились тонкие морщинки, и щеки нервно подергивались.
Когда-то дядя говорил Утюмову: «Счастье само не приходит, за него борются».
И Утюмов боролся.
За пятьдесят с лишним лет много чего увидеть пришлось: будучи мальчишкой, работал по дому — колол дрова, убирал навоз из хлевов, копал картошку, мел во дворе, да мало ли что приходилось делать; лет с шестнадцати вовсю вкалывал в-совхозе — и подсобным рабочим, и слесарем в мастерской был; после войны заочно окончил техникум, стал зоотехником, и вот уже больше десятка лет директорствует. Любит задавать парням внезапные вопросы: «А ты валялся когда-нибудь в мокром окопе?», «А как свистят пули, знаешь?» и, не дожидаясь ответа, сладко усмехался:
— Ничего-то ты в жизни не видел, голубчик. Тебе еще надо учиться да учиться. Ученье — свет, а неученье — тьма.
Подумав, добавлял еще одну пословицу:
— Жизнь прожить — не поле перейти.
Себя он считал бывалым солдатом-фронтовиком, хотя на фронт попал в конце войны и был сперва кашеваром, а потом писарем. Справедливости ради скажем, что он не стремился пойти в кашевары и писаря, так получилось, и он был доволен, что именно так.
Его дед по матери жил в Тобольске, к старости накопил деньжонок, приобрел на рынке убогую лавочку с одним оконцем, но вскоре разорился и помер. Родился Максим уже в деревне, куда увез его матушку бойкий, смазливый унтер-офицер.
Работал отец как вол, оберегая жену-горожанку, но раз как-то, поднимая тяжелый мешок, надорвался и умер во время операции, под ножом неумелого деревенского фельдшера. Вскоре от тифа скончалась и мать, и жил Максимка у дяди, бородатого набожного молчуна, горького пьяницы, зимой и летом ходившего в драном пальтеце и все время почему-то тяжко вздыхавшего.
Мать рассказывала о Тобольске, как о рае земном, где чудо-здания, а над ними золотые купола церквей, «везде, на каждом шагу, такие, такие магазины!», и каково же было удивление Утюмова и разочарование, когда, уже будучи взрослым, приехал он в Тобольск и увидел обычный сибирский город, отличавшийся от других лишь тем, что тротуары и даже площадь выстланы половыми досками. Попадались там дома из корабельного леса, отдававшие древней Русью: просторные, с высокими воротами и еще более высокими сараями. Наличники окон с замысловатой, может быть, несколько крупной и броской, но весьма приятной резьбой.
Утюмов любил похвастать, что «родился в навозе», жил сиротой, получая подзатыльники и пинки, хотя, по правде говоря, не получал он подзатыльников и пинков, дядя-пьяница был добряком. А еще больше любил выйти под окна, почистить канаву, подмести, убрать снег, мог собственноручно прибить доску в свинарнике, пойти в гараж и покопаться в моторе автомашины, чувствуя тайное удовлетворение от того, что люди видят все это.
Но люди и так не считали его лежебокой. Работы у него было действительно много, и, едва управляясь, он и не жил-то по-человечески. Спал по пять-шесть часов в сутки, ел на ходу, вечно куда-то торопился. Жена ворчала: «Зарос как боровик». Отмахивался: «Некогда!..»
Лет пятнадцать назад, будучи зоотехником фермы, Утюмов уехал рыбачить на озеро, пробыл там дня три, а когда вернулся с мешком карасей за спиной, не до ухи ему было. Пока он блаженствовал на озере, в совхозе начался повальный падеж свиней. Навесили строгача ему тогда, едва выпутался из этой пренеприятнейшей истории; чувствуя к себе особо пристальное внимание и недоверие, начал активничать — дневал и ночевал в свинарниках.
Дела на ферме постепенно поправились. Утюмова раза два-три похвалили на собраниях: «Работает, не считаясь со временем», «Душой болеет…».
Как-то раз, сидя за кружкой пива в ресторане, после одного из таких собраний, Евгений Павлович либо из зависти, либо из других соображений, ввернул, кривовато улыбаясь:
— Важно показать себя поначалу, первое время работай на полную катушку, а потом, когда завоюешь авторитет, можно и с прохладцей…
Максим Максимович принял слова Птицына за шутку, но прошло какое-то время, и ему стало ясно, что агроном говорил все это всерьез. Сложна и объемна, видать, наука приспособленчества.
И он начал подмечать: иные руководители оценивают человека не столь по итогам хозяйственной деятельности, не по тому, чего он добился на производстве, а как внешне выглядит, какие у него манеры, что пишет в отчетах, как выступает на собраниях, какие находит доводы для оправдания неполадок в совхозе, умеет ли ладить с начальством.
Все это казалось Утюмову, привыкшему всю жизнь работать как лошадь, гадким, однако весьма заманчивым. Ему достижимой виделась наука приспособленчества, и он стал изучать ее, эту науку. Не было ни одного собрания, совещания в райцентре, на котором бы новоселовский директор не выступил. Главное, почаще выходить на трибуну и говорить что-то умное, интересное, резко, с болью в голосе, покритиковать недругов. Есть люди, которые не умеют выступать и даже порою заискивают перед теми, речь которых гладка и остроумна… И ведь не спросят: хорошо говоришь, а как работаешь?
Знал Утюмов, как здорово она, милая трибуна, помогала некоторым продвинуться по службе…
Его глуховатый, но сильный голос слышался на всех областных совещаниях. Он подолгу готовился к выступлениям: записывал и заучивал их, чтоб не читать с листа; подыскивал удачные пословицы, крылатые слова, афоризмы.
Старался чаще попадаться на глаза начальству, быть всегда на виду, производить впечатление… Охотно давал интервью газетчикам. Последнее время, правда, стали появляться в газете и критические статьи, то за одно куснут Утюмова, то за другое… Больше не будет он по своей территории расхаживать с корреспондентами. Покажет только лучшую ферму и — довольно!
В отчетах же такое Утюмов пишет, что ахают и качают головами: в тяжелые условия попал совхоз, видать, изо всех силушек бьются люди, надо послать им кормов для скота, деньжонками помочь, подбодрить…
Порой доходило до курьезов. Приедут товарищи из соседних совхозов за опытом, походят, повздыхают и, ввалившись в кабинет директора, с обидной непочтительностью и грубоватостью заявляют:
— Ох и очковтиратели же вы! Чего только не написали в своих отчетах! Где она ваша многотиражная газета «Вперед»? За год вышло два номера? А что за трескотня о своих победах? И где он — цикл лекций? Прочитана-то лекция одна? А выставка? Ее организовали учителя школ, а совхоз тут ни при чем…
Но Утюмов умел выкручиваться… Он находил виноватых; те оправдывались, краснели, врали; не краснел, не оправдывался лишь он сам. Его старенький, пропыленный газик с тремя заплатами на брезентовом тенте знали во всех совхозных поселках. Директору нужен авторитет, а он завоевывается разными способами, сложная штука — жизнь.
Всегда Утюмов был сдержан в словах; скажешь лишнее что-то, сам забудешь, а человек помнит; правда, случалось, пошумливал, но лишь на тех, кто заслужил, добавляя при этом: «Где у вас совесть? Как не стыдно?». Старался казаться добрым, охотно говорил о доброте, о внимании к человеку, давно усвоив еще одну важную истину: добрым и внимательным быть выгоднее, добрых и внимательных любят, им больше прощают. Знал, что впечатляют слова, сказанные усталым голосом, грубовато: «Но ведь я же хотел помочь этому человеку», «О нем заботишься, и как нарочно…». Однако с добротой осторожничал: директору совхоза нужна твердость, слишком доброго любят, но не уважают.
Он считал, что судьба несправедлива к нему. Не тот совхоз. Маловато земель, и тянутся они узкой полосой. Как кривой коровий рог. Зимы здесь бесконечно длинные. От деревни до деревни ехать да ехать. Конечно, он кое-что добавляет, когда говорит насчет трудностей, но и без добавок не шибко-то радостная картина.
Неплодородных земель-солонцов меньше сорока процентов, а Максим Максимович всем говорит, что шестьдесят два. Почему шестьдесят два? А шут его знает; года три назад сбрехнул журналисту, и с тех вот пор твердит везде: шестьдесят два. Пойди проверь — не так-то просто, солонцы с хорошей землей перемежаются, а на людей эта цифра действует.
Он жил будущим, ожиданием того времени, когда сможет перебраться, в город, в квартиру с удобствами и обставить ее блестящей мебелью. Кое-кому нравится быть самым первым, хоть в деревне, а первым; Максим Максимович не из таких: конечно, приятно, когда тебя знают, приятно быть хозяином, но он с удовольствием пройдется и по городу, в многоликой толпе, никем не узнанный. Там он тоже будет на виду: сошьет модный — в меру! — костюм у лучшего портного, пальтецо с серым каракулевым воротником и пыжиковую шапку — деньжонок хватит. Он удивился, решив однажды, что кое в чем похож на Птицына, удивление сменилось легкой горечью — он не хотел походить на Птицына. Одно пугало его — как с работой? Все же он не привык подчиняться, точнее разучился подчиняться, начальство всегда было вдалеке от него, а в городе будет рядышком. Нужна самостоятельная работа, непременно самостоятельная, какой-то отдельный участок. Он не раз говорил в районе и области: «Жена больна, сердечница, а у нас, в Новоселово пригляд не тот». Жена и в самом деле больна, но не в такой степени, в какой он изображал; у людей слабость: охотнее всего верят, когда врешь о своих болезнях; попробуй-ка выставь другие мотивы: «Осточертело в совхозе», «Мечтаю о городе», «Пусть другие со свиньями возятся». Хо-хо! Да за такие словечки по загривку набьют.
И о своих болезнях Максим Максимыч намекает начальству, однако не часто и не шибко расписывает болезни эти, а то подумают, что доходяга, тогда поста хорошего не жди.
Надеясь на скорый переезд в город, он упустил из виду то, что всегда было в центре его внимания: места работников, вышедших на пенсию, заняли люди, каких он терпеть не мог. Приехала выпускница института Дубровская. Изображает из себя настоящего специалиста, уже критикует. Секретарем парткома избран молодой парень, горожанин с необычной фамилией Весна. Этот и комбайна вблизи не видел, зерна пшеницы от зерен овса не отличит, а туда же: «Надо выяснить причины хронического отставания совхоза».
Утюмов равнодушно воспринял сообщение о назначении Лаптева своим заместителем, а раньше бы не раз побеседовал с ним и с теми, кто его рекомендует, тщательно просмотрел бы биографию и личный листок по учету кадров, прежде чем сказать «да». А вернее всего, вообще отказался бы от незнакомого человека, предпочтя ему кого-нибудь из своих.
Максиму Максимовичу было уже все равно, кто придет, потому что «важное лицо», разговаривавшее с ним обо всем этом, добавило мимоходом: «Пусть осмотрится, и мы тебя месяца через два переведем».
Утюмов знал, что Лаптев, не в пример Весне, не новичок в деревне и вообще человек бывалый, но столько лет жил в городе… Послевоенные пятилетки, машинно-тракторные станции, РТС — как это давно было; теперь все по-иному, и сам Лаптев другой — немолод и болен. Утюмову почему-то хотелось думать, что Лаптев болен. «После войны-то что, и урожаи низкие были, и экономика слабая, вот теперь поработай».
Готовясь к отпуску и тайно — к переезду в город, он давал заместителю советы, наставления и думал: «Поплюхайся, голубчик, поплюхайся!». Максим Максимович не отличался злорадностью, но о Лаптеве с похвалой отзывалось начальство в области, и это обижало новоселовского директора, а почему он и сам не мог понять.
То, что сообщил Птицын, встревожило и озлобило Максима Максимовича: Лаптев «поносит новоселовских», лягает его, Утюмова, как и Весна, ищет «причины отставания», причем не те, на которые указывает сам Максим Максимович (солонцы, малоземелье, отдаленность ферм от центральной усадьбы, суровость климата), а «в методах, в стиле руководства». Свои слова о «методах» и «стиле» Лаптев, конечно же, повторит в райкоме партии, а если представится возможность, и в области; уж такую возможность, надо думать, он не упустит. Слова Лаптева, конечно, будут пустым звуком: новичок, не работавший в деревне больше десятка лет, музейный работник, пропахший нафталином, да кто его будет слушать. Но все же… сомнение, хоть и весьма легкое, зародить может… А почему только легкое? Видать, не глуп, грамотен… В верхах будут рассматривать и утверждать кандидатуру Утюмова, кто знает, как все может обернуться. Пусть же голубчик пока поплюхается, поработает — и тогда будет видно, кто чего стоит. В совхозе нужны свиньи, мясо, хлебушко. Слова не в счет. Хотя почему не в счет? Утюмов даже засмеялся, подумав об этом. Не в счет!
Птицын сказал, что к нему приезжал Вьюшков жаловаться на Лаптева. И Татьяну Нарбутовских ругнул: «Подпевает тому».
Двоюродная сестра, почти одна кровь, жили в одном доме, воспитывал и кормил обоих отец Танькин, одинаково относившийся и к дочери, и к племяннику, а на тебе — совсем разные люди, — своенравна, упрямица, на рожон лезет. Выдвинул бы ее, зоотехником или даже управляющим фермой сделал бы, но не хочет, посмеивается: «Вот закончу институт… Тебе, Максим, со мной трудно будет». Дурит баба, замуж бы, может, остепенится. И муж был такой же по характеру. Председатель сельсовета, а так за здорово живешь и погиб. Уже протаяли дороги, оголились бугры, и снег потемнел даже в лесу. Говорили человеку, не ходи по реке… Нет, «пойду!» Доходился. Попал в полынью…
Летом пригласил Татьяну в гости. Приехала. И начала: то не так, и это надо бы переделать. Критиканка. Одно дело свинаркой работать, другое — огромным хозяйством руководить, издали-то все легко, все просто. Максим Максимович тоже на кого хочешь критику наведет, полезные советы даст, спланирует, в мыслях-то он за секунду до Юпитера долетит. Ох-хо-хо!
Конечно, Вьюшков кое-что сбрехнул Птицыну, а Птицын собственной брехни добавил — не без того, но все равно Лаптева надо поставить на место, иначе слова и дела этого человека будут навроде ложки с дегтем. Горожане, они — все прыткие. Потому и петушится, что пока еще ни в чем разобраться не может.
Утюмов не считал себя блестящим организатором и крупным специалистом, вовсе нет, но был уверен: все в совхозе держится только на нем, уйди или умри он, и хозяйство покатится в пропасть. Его часто критиковали, ругали за то и за это, влепили до десятка простых и строгих выговоров, но, как казалось Максиму Максимовичу, все же ценили и в районе, и в области. Где-то в тайниках души его ворочалась холодная, колючая мысль о том, что он для новых времен не очень-то подходящий руководитель, что-то недоделывает, недопонимает, мог бы и доделать, и понять, он не хуже других, но уже ни к чему, уже поздно, стар; он пугался этой мысли, как чего-то страшного, она вселяла обиду и жалость к себе.
Надо бы сделать замом кого-то другого. Но кого? Пусть бы и Птицына, но тот быть его заместителем не хочет, улыбается противно-снисходительно.
Максим Максимович долго не мог понять этого человека: себялюбив, самоуверен, а к власти не стремится. Потом дошло: Птицын и без того достаточно высоко, независимо поставил себя, благ получает больше, чем получал бы на посту замдиректора или даже директора. Все новоселовцы держат скотину, но такого идеального порядка в хлевах, таких гладких коровушек и хрюшек, таких куриц-несушек поищи — не найдешь; самая крупная, самая вкусная картошка у Птицыных, самые большие и твердые кочаны капусты тоже у них. В прошлом году тля пожрала всю смородину, везде, только не у Птицыных. Собственный особнячок с верандой и мансардой, парадный и черный ходы, легковушка — живет мужик в свое удовольствие. Одно время хотел уйти с должности главного агронома, рядовым специалистом стать: «Недомогаю… Тяжело… Кого-то бы из молодых…», но Максим Максимович раскусил его и сказал, как отрубил: «Об этом и думать не смей!». Любит коньячок, пьет не часто и в меру, а подвыпив, пускается в философию: «Понятие счастье, дорогой мой Максим Максимович, — очень неопределенная вещь. Каждый по-своему понимает его. Да! Иду по городу, смотрю, старик стоит в грязной одежонке и руку протягивает: «Дайте пятачок, осчастливьте». Хочет опохмелиться. Наберет пятаков и довольнешенек. И в этом же городе повесился кандидат технических наук. Не могут понять — почему. Все, решительно все было у человека, считали счастливчиком, завидовали. Докторскую готовил. Важно, каков внутренний мир человека. Важно удовлетворить этот внутренний мир. Возьми схимника. Сидел человек в пещере, молился целыми днями, ни баб, ни водки, дикая пещера и дикое одиночество. А счастлив. Потому что верил в триединого бога, в рай и всякую небесную чепуху…»
«Кого же, черт возьми, сделать замом? Но, может, прежде побеседовать с Лаптевым и, если он будет непреклонным, издать приказ о назначении Птицына заместителем директора; хоть и не хочет, а пусть поработает».
В этом году Утюмов не поехал на юг, решив провести отпуск в местном доме отдыха, кто знает, на какую работу определят, сколько денег потребуется на переезд. И хорошо, что не поехал, от дома отдыха до Новоселова — рукой подать.
Ему почему-то казалось, что он увидит на лице Лаптева смущение, некоторую растерянность, но тот был спокоен и слушал Максима Максимовича очень внимательно.
— Я вас понял, — наконец оборвал его Лаптев. — Только будет лучше, если мы поведем разговор на равных началах. А то вы отчитываете меня, как мальчишку… Начнем с планерок. Неужели вы уверены, что такие планерки, как у нас, приносят пользу?
— А вы считаете, что они бесполезны?
— В таком виде не только бесполезны, но и вредны.
— Ишь ты как категорично! И то, и это. Даже вредны. А чем же вредны, позвольте узнать?
Надо отдать Утюмову справедливость, он, не перебивая, выслушал Лаптева, даже кивал головой, хотя чувствовалось, — ни с одним его доводом не согласен.
— Да, дисциплина не на должном уровне, много заседательской суетни, все это есть. Но если не давать заданий на каждый день и не контролировать, все порушится к чертовой матери. Вы сказали: устанавливать порядки, близкие к заводским… К за-вод-ским, значит. Надо же! Ха!.. Там отстоял семь часиков у машины, в тепле да под крышей и — домой, руки в брюки, нос в карман и ходи, как атаман. А здесь в посевную и уборочную семью часами не отделаться, иначе хлебушка не получишь. Летний день — год кормит.
Утюмов курил папиросу за папиросой, Лаптев закашлялся, подошел к окну и открыл форточку. Максим Максимович, потушив папиросу, громко сказал:
— У нас, братец мой, тут всего по горло — и работы, и дыму, и неприятностей. С бычьим здоровьем — и то невмоготу.
«А он злой», — подумал Лаптев и ответил жестко, более жестко, чем следовало бы:
— Ну зачем все эти слова?!
— А затем, — сказал, недоумевая, Утюмов, — что вы тут наворотите дел, а я расхлебывай. Ну как, поставили себя в коллективе? С первых же дней всех восстановили против себя. Один заявляет «Уйду!», другой — «Уйду!». А с кем работать будете?
Это уже стало походить на суровую нотацию. Лаптев пытался оправдаться, но директор обрывал его: «Хватит! Послушайте!».
— Сейчас надо все силы на животноводство бросить. Скотина тощая, кожа да кости…
Он говорил так, будто директором совхоза был кто-то другой и этот другой не поработал, как надо, летом и бил баклуши зимой.
— В Травном начался падеж поросят.
— Только у одной свинарки. Паратиф. Болезнь, конечно, страшная. Туда уехал ветврач. Звонил, говорит — все будет в порядке. Плохие условия содержания. Не проводили дезинфекцию.
— И у Нарбутовских?
— У той нет. Татьяна Максимовна очень хорошая свинарка. Надо будет заняться распространением ее опыта. А этого не сделали даже на ферме. Вьюшков всюду сует свой нос, главного же не видит.
— Не надо! — махнул рукой Утюмов и поморщился. — Ну зачем вы на всех прете? Охаиваете того, другого… Один раз видел Вьюшкова и уже делает такие выводы. А мы Вьюшкова знаем годы, знаем как облупленного. Не какой-то случайный человек. И болеет за ферму. Не как некоторые другие, которым хоть все завались, только не им на голову.
— Болеет… — усмехнулся Лаптев. — Может, добавите еще: дисциплинирован и семьянин примерный… Максим Максимович, я вас выслушал, прошу еще раз выслушать меня. Для шофера этих качеств может быть и достаточно. А для руководителя нет. Нам почти все равно, рабочий замкнут или нет. А для управляющего фермой это имеет значение. Шофер груб — нехорошо, но может еще как-то сойти. А управляющий грубиян — страшно… Вы понимаете… Управляющий, как и всякий руководитель, должен обладать талантом организатора. А у вашего Вьюшкова, будем говорить прямо, такого таланта нет и в помине. Хоть всего распотроши — не найдешь. Людьми он руководить не умеет. Нет, не то… Точнее сказать, он не может и никогда не сможет руководить ими. Рабочие его не уважают. Грубо говоря, на Вьюшкова плюют, он там вроде мальчика на побегушках.
Утюмов не перебивал больше, и Лаптеву казалось, что директор начинает понимать его, и удивился, когда Максим Максимович, хмыкнув, произнес:
— Ну, а вы побеседовали с Вьюшковым, указали ему на недостатки?
Лаптев молчал, чувствуя наплыв злости; но и молчать стало невозможно, и он, хмурясь, начал сумбурно говорить Утюмову о том, что надо повысить ответственность каждого рабочего и специалиста за свое дело, не превращать специалистов в простых исполнителей, гнать в шею негодных руководителей.
Слушая общие слова главного зоотехника, Утюмов поддакивал, кивал головой; он ничего не имел против всего этого, но когда Иван Ефимович начинал эти общие слова уточнять конкретными фактами, директор краснел от гнева:
— Если я не буду за ними глядеть, все развалится к чертовой матери. Им надо разжевать и в рот положить, вы понимаете это? Если я утром дам задание, а вечером проверю, тогда уж все будет в порядке. А без контроля… хо, хо, представляю!.. Да, да, конечно, никто их подменять не собирается. Разве я подменяю? Пожалуйста, организуй, направляй, никто тебе не мешает. А контроль нужен.
Он почесал морщинку на подбородке.
В кабинет вошел секретарь парткома Весна. Лаптев слышал, как однажды главный экономист ему сказала: «Зоветесь Весной, а выглядите, как осень». Тот добавил: «Солнечная, теплая осень».
Действительно, парень этот в начале показался Лаптеву по-осеннему скучным, но вот он пригляделся к нему. Предельно скромен, серьезен и какой-то удивительно аккуратный: валенки маленькие, по ноге, пиджак ладно скроен, по моде, свитер плотно облегает шею; манеры, слова, улыбки просты, естественны. В общем, Весна был Лаптеву по душе.
— И молодежь давай выдвигать будем, пожалуйста, — продолжал Утюмов. — И негодных работников надо заменять, я не против. Только ведь семь раз отмерь, один раз отрежь. Вьюшкова уберем — это дело не хитрое, а кого поставим, а? Поспешишь — людей насмешишь.
«Ну что за странная тяга у человека к пословицам?» — разозлился Лаптев.
— Очень уж этот Вьюшков безалаберен. Никакого порядка в нем самом, — проговорил Весна, сев рядом с Лаптевым.
Утюмов обдал его холодным взглядом.
— Управляющий не начальник смены. Там включил машины и похаживай себе.
— У вас какое-то странное и, простите, наивное представление о машине, — рассмеялся Весна. — Как будто она не причиняет беспокойства. Все дело в том, что заводские люди издревле привыкли к дисциплине и порядку. Заводские порядки полезно было бы завести у нас на фермах и в конторе совхоза. А то приглашаешь человека к двенадцати дня, а он является к трем или вообще не приходит. Ни одно собрание у нас не начинается вовремя, хотя бы на полчаса, а запоздаем. Планерки тянутся до полуночи.
Лицо Утюмова стало медно-красным.
— Только в одном Новоселово можно разместить пять ваших заводов. А у нас есть деревни, расположенные от центральной усадьбы в сорока и сорока пяти километрах. Через леса да болота. За-вод!..
— Зря вы возражаете, Максим Максимович, — вмешался Лаптев. — Люди в совхозе, действительно, не приучены к дисциплине. Посмотрите, что делается, например, в мастерских. Приходят кто когда вздумает. И даже пьяные.
— Наказать! Разберитесь!..
Утюмов тяжело встал, давая понять, что разговор окончен, все понятно, пора расходиться, а ему уезжать.
— Давай командуй и брось фокусничать. — Он сурово смотрел на Ивана Ефимовича и, казалось, совсем не замечал Весну. — А то все запустишь. Смотри, я тебя предупреждаю.
В его голосе, в выражении лица было что-то покровительственное. И это — «ты»…
Утюмов оставался Утюмовым.
Внешне он старался казаться именно таким, а в душе было неспокойно. Максим Максимович чувствовал, может быть, и не вполне осознанно, что Лаптев в чем-то прав, но открыто признать его правоту — значило бы, по его мнению, разрешить сесть себе на шею; чем больше думал он над всем этим, тем больше злился и уже не только на Лаптева да на Весну, но и на самого себя и наконец решил: надо оставить заместителем Птицына, а если тот будет по привычке отказываться, пригрозить.
Дом Птицыных — самый лучший в Новоселово, стоит в центре поселка, но особняком, отступив от улицы, в глубь огорода, метров на десять; там, где должен бы стоять дом, виднеется крашеный палисадник, а за ним яблони; все на усадьбе главного агронома сделано основательно, по-хозяйски: три комнаты и кухня, столовый, спальный и кухонный гарнитуры; окна на все стороны света, даже в ненастный день в квартире светлым светло; обширные хлева, амбар, ворота и сараи высокие, крепкие, огород и сад раза в два больше, чем у других. У них все — «самое, самое»… Самые вкусные помидоры, самые крупные яблоки… И единственные на всю округу индюшки. Птицыны обхитряют даже короткое сибирское лето, снимают по два урожая: в мае — редиску, а осенью — помидоры. «Сам» о домашних делах рассказывать не любит и, когда слышит бабье аханье и восторженные слова, лишь иронически усмехается. Сдержанный человек. Максим Максимович работает с ним более десяти лет и все еще до конца не раскусил его, не понял.
Открыв калитку, Утюмов подумал: «А дровишек-то порядком заготовил, года на три, пожалуй, все березовые, полено к полену», — и в этот миг к нему бросилась мохнатая собака; ни разу не взлаяв, только оскалясь, она рвала полу пальто… Второй мыслью Утюмова было: «Исподтиха почему-то кусаются шибче. И собаки и люди». Стоя у хлева, к нему приглядывался толстый бычок с кровавыми бешеными глазами; вот он двинулся на него, опуская, приноравливая еще не окрепшие рога для удара, и тут выскочил из сеней Птицын.
Усаживаясь на старинный, с гнутой спинкой и точеными ножками, диван, Максим Максимович взглянул на праздничного хозяина, который, казалось, был только что проглажен со всех сторон десятью утюгами, и подумал, что, видимо, зря он затевает этот разговор, не дотолковаться ему с Птицыным. Как ни старался он говорить тепло, по-дружески, голос получался холодноватый, сухой, собака и бычок вывели Утюмова из равновесия. Все это он видел и раньше, но раньше недоверия к Евгению Павловичу у него не было.
Птицын запел старую песню обычным своим бабьим голосом:
— Не дразни меня своей должностью, Максим Максимович… Чины и благополучие, довольство — это ведь не одинаковые понятия, как думают многие.
— Дело, в конце концов, не в одном твоем личном благополучии, — начал раздражаться Утюмов.
— А я хотел просить перевести меня начальником отдела кадров. Должность как раз свободная. Ну что ты так смотришь на меня? Я болею. Понимаешь, болею. Я еще в прошлом году говорил, что болею. С виду-то вроде бы здоров, а ткни пальцем и проткнешь. Вот заявленьице, сейчас дату поставлю. Так! Прошу подписать.
Смеется? Нет, подсунул бумажку, на которой крупно и насмешливо ровно было выведено: «Заявление».
На столе лежат семена овощей в аккуратных пакетиках, у двери стоят баночки-скляночки с землей, на окне в горшках растут помидоры и уже видны крупненькие, но пока еще зеленые и, видать, твердые (в горшках на окнах растут только твердые) плоды.
Все сейчас раздражало Максима Максимовича: и обилие зеркальной мебели, и пурга на улице (уже, наверное, одна из последних в эту зиму), и саженцы помидоров на окнах, как хозяин, пузатенькие и вроде бы тоже отутюженные, — да и самому себе он был противен.
…По дороге в город (все еще мела пурга, и газик, болезненно подвывая, то и дело застревал в сугробах и ехал медленно, долго) Максима Максимовича одолевали тревожные думы. Каков Птицын, а?.. Уж, кажется, с ним душа в душу жили. Хотя и раньше к своему гнезду прилипал. Жаль, многие из тех, кто близок был Максиму Максимовичу, ушли на пенсию, либо уволились, разбежались, кто куда. «Болею…» Всякое отступление от трудностей и уход с работы легче, безопаснее всего мотивировать болезнью, Максим Максимович сам не раз использовал этот предлог. Птицын и на должности начальника отдела кадров будет держаться так, будто он по меньшей мере заместитель директора. А можно ли переводить в отдел кадров крупного специалиста, агронома? Да какой он крупный — техникум окончил, нигде, кроме Новоселово, не работал…
Не дела Лаптева, его критика больше всего озлобляли Максима Максимовича: делай свое дело, что-то обновляй и выдумывай, но язычок попридержи. «Ничего, пусть поплюхается голубок, пусть похозяйничает». Утюмов был уверен: Лаптев еще больше противопоставит себя коллективу и тогда будет ясно, кто чего стоит. Да, но станет ясно слишком поздно, Максим Максимович уже определится на новой должности. А пока Лаптев будет язык чесать… И, пожалуй, что-то начешет на голову директора.
Май и июнь в Новоселово были теплыми и засушливыми; они всегда в этих местах теплые и засушливые, лишь в самом конце июня и начале июля начинают помаленьку выпадать дожди, а потом, когда созреют хлеба и в поле выйдут комбайны, со всех сторон вдруг наплывают запоздалые ненужные тучи, воздух сереет, мутнеет, все вокруг окутывается сырым туманом, и начинается скучное, утомительное ненастье.
Утюмов часто мучился вопросом: почему такая незавершенность, неслаженность в природе? И не только с дождями. Весна тут поздняя, на Украине уже траву косят, свежую редиску и клубнику едят, а на лугах в Новоселово только-только проступает девственная зелень, робкая, бледная, нерешительная. Лето страшно короткое и без пользы жаркое; в мае держи наготове пальто — может выпасть снег; земля подстывает и в конце августа. Эх, перекромсать бы все: лето сделать прохладнее и, главное, намного длиннее, августовские и сентябрьские обильные дожди перенести на май и июнь, а весенние и летние заморозки ликвидировать, — ведь если в совокупности брать (по валу-то!), климат не плох, всего хватает. Нет, недоработала матушка-природа, подхалтурила, не одни люди халтурят. Жизнь складывалась совсем не так, как хотел бы Утюмов…
Он был почти уверен, что сразу после отпуска его переведут или в областной город, или в райцентр, никто вроде бы не возражал, и говорили сочувственно: «Да, да, конечно, при такой работе болезней не избежать, к тому же возраст. Понимаем…»
Кем хотели назначить — не сказывали, да Максим Максимович и не допрашивался, но разузнавал, где какая подходящая должность не занята или будет вскоре освобождаться. Коротко говоря, кое-какие приличные должности были у него на примете, но постепенно их заняли, и Максим Максимович начал тревожиться. Тревога оказалась небезосновательной. Когда он в конце двухмесячного отпуска, после всех врачебных осмотров и лечений, заявился к своему старинному приятелю, «важному лицу» в райцентре, который родился в одной с ним деревне, тот сказал со вздохом:
— Придется тебе еще какое-то время пожить в Новоселово. А потом посмотрим… Может быть, к зиме…
«Понабрал всяких», — подумал Максим Максимович со злобой о Лаптеве, считая новичка, если не полностью, то частично, виновником своей неудачи, и ввернул несколько критических фраз о своем новоиспеченном заме, надеясь, что «важное лицо» поддержит его. Но приятель нахмурился.
— Не делай, пожалуйста, скоропалительных выводов. Не с улицы человек, а бывший директор эмтээс, орден Ленина имеет. Такие ордена запросто так не дают.
С тем и вернулся в Новоселово Максим Максимович, сделав вывод: с Лаптевым надо быть осторожнее.
Утюмов удовлетворил просьбу Птицына, назначив его начальником отдела кадров, Директор побывал в областном управлении сельского хозяйства и позвонил Лаптеву.
— Хорошо, пусть поработает в отделе кадров, — сказал Иван Ефимович.
В мае прислали нового главного агронома. Мухтарова Андрея Сагимбаевича. Казах. Глаза упрямые, колючие, весь человек отражен в них. Однажды застрял Андрей с машиной, прошагал километров тридцать, подошел к конторе и, счищая с сапог пудовую грязь, залился смехом. Долго потом рассказывал, как они с шофером вытаскивали из болотины «газик» и всю ночь брели под проливным дождем. Многое в Мухтарове было неясно Максиму Максимовичу, новичок проступал как из густого тумана.
После отпуска Утюмова прошло месяца три, а ему казалось, что целая вечность отделяла его от тех дней. Тяжкое настроение растягивало время. Вроде бы ничего страшного не случилось: он по-прежнему директорствует, ему обещают (все же твердо обещают!) место в городе и со здоровьем не хуже, чем было, даже лучше, а на тебе — порою тошнехонько, хоть вой.
Он впервые полно, остро ощутил, как трудно, как неприятно работать с людьми, которые не ценят тебя и которых не понимаешь ты, и радовался за свое прошлое, когда он каждого специалиста, конторского служащего просматривал со всех сторон, долго изучал, прежде чем приблизить к себе, когда его слово было непререкаемо. Это вовсе не значит, что Утюмов не терпел возражений, не принимал критики, дело в другом: за вежливыми словами Лаптева, Мухтарова, секретаря парткома Весны и девчонки Дубровской он улавливал спокойное к себе безразличие; видел, что без него обходятся, что не нужен им. Бывает, спорит человек, ругается, глядит злыми глазами, кажется, ударить готов, а все же признает твой директорский авторитет, чтит тебя; разговаривая с таким, Максим Максимович чувствует в себе какую-то уверенность, твердость даже и тогда, когда приходится признавать поражение, идти на попятный… Теперь не то. Возникало странное сравнение. Сидишь у радиоприемника и сквозь треск, шум в эфире едва улавливаешь приятную музыку; вот она появилась и вновь исчезла в шумах, ищешь, но ее как будто и не было. Свое теперешнее положение он сравнивал с этими неприятными радиошумами, когда нужный настрой души, прежняя уверенность, спокойствие лишь чуть-чуть улавливались и тут же бесследно растворялись.
«Все идет к одному, — печально, в который уже раз повторял себе Максим Максимович. — Вот и Птицын ускользнул, как щуренок. Понаехали всякие…»
Никогда раньше он не анализировал свои действия, не раздумывал, правильно или неправильно поступает, почти все тотчас же забывалось, теперь — нет, и это «нет» вызывало в нем чувство тревоги, которое было тягостно из-за своей неотвязчивости. Чаще других маячил в его мыслях Лаптев.
При первых встречах он не видел в нем соперника, хоть и наслышан был о его прежних заслугах. Перед ним стоял не первой молодости человек, с болезненным в крупных морщинах лицом, привыкший к тихой кабинетной работе. То был великан — в прошлом. Максим Максимович почему-то думал, что главный зоотехник все перезабыл, чему учился в институте, что практик из него никакой и будет он в совхозе слепо тыкаться, как новорожденный котенок. Он посматривал на Лаптева несколько свысока, говорил с ним, как и со всеми подчиненными, чуть-чуть снисходительно. Сколько раз ругал себя за то, что даже не побывал с ним на ферме, не поинтересовался, как тот ведет себя с народом, все стремился быстрее в город удрать — идиот!
Когда Утюмов пришел на квартиру Лаптева, его подивило обилие книг по сельскому хозяйству; они стояли в шкафах, лежали на столе, на подоконниках, на полу.
— Надо нам увеличить маточное поголовье свиней, — сказал ему Лаптев.
— Увеличиваем, — холодно отозвался Максим Максимович, полагая, что главный зоотехник начнет сейчас втолковывать ему что-то общеизвестное, до чего он и сам был охоч.
— Процент маточного поголовья у нас слишком низкий. На первое января было всего только двенадцать процентов.
— Ну!?
— Структуру стада надо изменять. И резко. Мало маток — мало поросят.
Утюмов нетерпеливо вздохнул, как бы желая сказать этим: «Ну зачем ты говоришь такое? Будто не знаю…»
— От увеличения маточного поголовья зависит все. — Лаптев раскрыл блокнот. — У меня вот тут записаны кое-какие цифры из практики Увайтского совхоза. На первое января шестидесятого года увайтцы имели двенадцать тысяч триста тридцать свиней. Маточное стадо тогда составляло восемнадцать процентов. Было получено в тот год около восемнадцати тысяч поросят. В следующем году количество маток, а точнее, процент маточного поголовья несколько снизился, снизился и выход поросят. Это учли. Еще через год маточное стадо было доведено до двадцати восьми процентов. Общее поголовье при этом увеличилось совсем незначительно. А поросят народилось двадцать пять тысяч. На начало шестьдесят четвертого года маточное поголовье довели до шестидесяти процентов. Народилось более сорока тысяч поросят. Свинина пошла сплошным потоком. А ведь простое, казалось бы, изменение структуры стада. Теперь совхоз их стал крупным производителем свинины в стране.
— Дело тут не только в маточном поголовье, — раздраженно прервал Лаптева Утюмов. — Нельзя сводить все проблемы, успехи и не успехи только к маточному поголовью.
Утюмов утрировал, он понимал, что хотел сказать Лаптев, но изображал, будто плоховато понимает. «Как говорит? Думает, что перед ним студент или свинарка, а не директор». Он и без Лаптева знает, что маток надо иметь побольше, не хряки и не боровы же родят поросят. Когда-то, в давние годы, требовали только сведения «по общему поголовью». Дай больше «голов». И давал, непременно указывая в отчетах: «достигнуто некоторое увеличение поголовья свиней». Хоть и «некоторое», а достигнуто, приятно писать такое. Положим, увеличил бы количество маток, это можно сделать, а куда девать поросят, чем их кормить? Свинарников всегда не хватало, кормов и раньше и теперь — кот наплакал, начнутся болезни, падеж, поросенок — тваринка слабенькая, работенки, неприятностей будет хо-хо! А зарплата останется та же.
Утюмов получает самую большую, какую только может получать директор совхоза, зарплату — триста рублей. Директорам выдают еще премии, но Максим Максимович не рассчитывает на них, где уж! Итак, триста! Сейчас триста и, если свиней будет вдвое, втрое или даже в сотню раз больше, тоже триста. Потолок!.. А в отчетах графа: «Общее поголовье…»
Но, если честно говорить, цифры, названные главным зоотехником, все же ошеломили Утюмова, и он на какую-то секунду пожалел, что никогда прежде не думал об этом так вот, расчетливо.
«Соображает». Максиму Максимовичу вспомнилась первая после отпуска встреча с замом, Лаптев сказал, что кормов на фермах осталось всего-ничего, помогли рабочие — дали совхозу сена и картошки из личных запасов, но голодовка и падеж животных все равно неизбежны.
«Видно, не очень они без меня экономили корм. Довели!..» — подумал Утюмов, а вслух сказал не без иронии:
— Ну, если главный зоотехник так настроен…
Лаптев будто не слышал этих слов, тем же неторопливым голосом он сообщил, что дал команду «подготовить всех свиней, кроме маток, к сдаче на мясо».
«Шутит? Нет». Второй мыслью Утюмова было: «С ума он сошел, что ли? Свиноводческий совхоз оставить без свиней».
— Ну, слушаю! — проговорил Максим Максимович и, поднявшись, со стула, прошелся по кабинету, рослый, с тяжелой поступью. Он знал, что его внушительная фигура и озабоченное, строгое лицо производят на людей впечатление.
— Продадим государству всех свиней, кроме свиноматок.
«Нашел когда сдавать мясо, — злобился Утюмов. — Какой вес в них». Думал и не говорил: пусть выскажется.
— С планом сдачи мяса у нас дело продвинется…
— Добрые хозяева стараются в начале зимы, а мы теперь…
— Нельзя сдавать свиней только после летнего нагула, как делает наш совхоз. Страна должна получать мясо равномерно в течение всего года. Сдав свиней, мы спасем положение. В первом квартале всех маток случим, кормов для маток хватит, я подсчитал. В мае, июне появятся поросята. Когда подрастут, уже будет осень, а значит, свежие корма.
Утюмова слегка рассердили слова: «Будет осень, а значит, свежие корма», будто он не знает, когда появляются свежие корма. Но мысль, высказанная Лаптевым, показалась интересной и смелой.
С кормами всегда было плохо, и перед весной Максим Максимович названивал в район и область: «Нечем кормить!.. Помогите!» Помогали. Ругались, но помогали, не погибать же скоту. Однажды весной (правда, это было лет пятнадцать назад) телята совсем обессилели от голода, их вывезли на тракторных санях в поле (думали, поднимутся на свежем воздухе, на пробивающейся травке, — нет), а потом привезли обратно в деревню, уже мертвеньких. Их скормили лисицам на звероферме.
Никогда не приходила к нему в голову мысль — сдать животных, старался как-нибудь дотянуть до лета; лишиться свиней, значит, прослыть слабаком, беспомощным: «Слыхали, новоселовский-то директор, что отмочил: всех хрюшек на мясокомбинат отправил». Нынче отвезем, на следующий год отвезем, что же это за работа? А поросят надо еще получить; вдруг народится мало, вдруг — падеж; свиноводческий совхоз без свиней — комедия! Но решительность Лаптева ему пришлась по душе: все же ищет ходы, ищет! Видимо, Максим Максимович посмеялся бы над ним и тем дело закончилось, если бы Лаптев не сказал:
— Вопрос о сдаче свиней можно считать решенным. Я говорил об этом в обкоме партии. Одобряют. Велели сдавать.
«А в самом деле, почему бы так не сделать, — подумал Утюмов, довольный тем, что не успел обругать зама, осмеять его. — Даже в обкоме успел поговорить! Ну… и хорошо, что без меня решили. Мало ли…»
Поросят народилось много, Утюмов радовался, но не показывал вида, что радуется, пусть думают, будто все это для него — совхозные будни. Лаптев, несомненно, толковый зоотехник, это Утюмов быстро понял, но самому себе возражал: «Поживем — увидим».
По зоотехнике у него с Лаптевым не было больших расхождений, в чем-то не соглашались, спорили, случалось, но немного, и такие отношения можно бы посчитать нормальными, во всяком случае терпимыми, тем более, что шли первые месяцы их совместной работы, и время-лекарь постепенно сгладило бы шероховатости, однако Лаптев, как казалось Максиму Максимовичу, лез не в свое дело, пытался выступать как администратор, руководитель и тем досаждал Утюмову. Что он только не говорил о тех же общесовхозных планерках, вновь введенных Утюмовым: «Они изнуряют людей… По несколько часов в сутки пропадает зря…» В длинных горячечных доводах выделялись слова: «Воспитываем безответственность… Не приучаем к самостоятельности…»
Максим Максимович согласно кивал головой.
— Они покажут тебе самостоятельную работу. Такую самостоятельность покажут, что потом тошнехонько будет. Пока оставим, как было, а дальше увидим…
Сам Лаптев иногда проводил планерки с зоотехниками. Минут на двадцать.
Утюмов диву давался: что можно сделать за двадцать минут? Но не возражал: проводи — хуже не будет.
Те, которые давно работали с Утюмовым, ругали Лаптева: «Не хочет сам возиться, на других валит», «Скажите на милость, мелочами не желает заниматься», а новички во всем поддерживали зоотехника.
Максим Максимович рассчитывал, что после отпуска люди потянутся к нему с жалобами, однако этого не случилось и все шло вроде бы не так уж плохо… В этом Лаптев видел прежде всего свою немалую заслугу: ведь коллектив спаял он!
Любимой фразой Утюмова на планерках стала фраза: «Прошу ближе к делу…» И ему даже нравилось, как по-деловому люди, без лишних слов докладывали о выполнении задания. Одно мучило: он чувствовал на планерках тягостную, не знакомую ему ранее, скованность, каждую минуту ждал возражения, реплики, критики, и как-то так получалось, что все меньше и меньше говорил, меньше давал заданий, охотно бросая фразу: «Прошу ближе к делу». Лаптев заявлял: «Это обязанности зоотехников. Я с ними сам разберусь».
Утюмов позднее спрашивал:
— Разобрались?
— Да!
— И как?
— Нормально!
«Его мамаша, видать, на морозе родила, порой и рта боится раскрыть». Сам Максим Максимович любил поговорить по любому поводу.
С первого дня показал свой характер и новый главный агроном Мухтаров. Заявившись в Новоселово и только-только успев поздороваться, он сказал, наставив на Утюмова колючие черные глаза:.
— У вас уже сеют. Я видел. Не надо торопиться с севом, Макысим Макысимович. Ранний сев в наших условиях к хорошему не приводит.
Слова он произносил правильно, с небольшим акцентом, а имя, отчество почему-то безбожно коверкал, и это раздражало Утюмова.
— Давайте устраивайтесь. Отдохните, придите в себя. А мы тут как-нибудь разберемся.
Когда позвонил председатель райисполкома и спросил: «Ну как дела?», Утюмов ответил:
— Вчера сеять начали.
— Хорошо!..
— Прибыл новый главный агроном.
— Ну и как?..
— Говорит, что мы слишком торопимся с севом…
— Почему он так считает?
— Не объяснял.
— Надо было спросить…
Действительно, надо было спросить, но категоричный тон нового главного агронома возмутил Утюмова, и он счел необходимым прервать разговор.
— Некоторые молодые специалисты считают себя стратегами.
Утюмов сам не знает, почему причислил Мухтарова к стратегам, так уж вырвалось, и тут же подумал с удовлетворением, что в райисполкоме не видели новичка, и, значит, удачно напакостил ему.
Продолжала раздражать Максима Максимовича и Дубровская. Только что хохотала с конторскими девчонками, а, войдя в кабинет, сразу маску недовольства на розовенькую детскую мордочку натянула, будто директор тяжко обидел ее. Голос низкий, глухой:
— Надо создать постоянно действующее экономическое совещание, как в ряде совхозов Сибири…
И эта — о бедном Вьюшкове:
— Он или мало чего понимает или допускает, я бы сказала, преступную халатность… — Раскрыла блокнот и давай цифрами оперировать. Затрат столько-то, убытки составляют…
Дескать, вот так и никак иначе.
— А Иван Ефимович говорит…
«Как у них все легко и просто, — злился Утюмов. — «Мало понимает», «преступная халатность»… «Иван Ефимович говорит», «Иван Ефимович велел», «Так решил Иван Ефимович» — это Максим Максимович слышал не только от Дубровской…
«Неймется людям, не живется спокойно».
Он слыхал об экономических совещаниях, читал о них, одно время даже подумывал, не организовать ли у себя в совхозе, но не решился, посчитав, что ни к чему — в Новоселово и без того много заседают. Максим Максимович понимал новичков, он бы и сам на их месте предлагал что-то новое, новаторов ценят, только стоит ли сейчас ему заниматься перестройками, эффективность которых в условиях Новоселово еще весьма сомнительна; главное, к чему он стремился, — сохранить все на прежнем уровне, избежать ЧП, которые, как никогда прежде, могут повредить ему.
Утюмов очень бы удивился, если б смог разгадать, о чем думает Дубровская, а она думала: «За девчонку считает. Будто со школьницей разговаривает», и еще крепче супилась, полагая, что это делает ее солидней. Разговор с Дубровской не только рассердил Утюмова, но и навеял на него какую-то странную щемящую грусть, при которой хочется жалеть себя. Все у молодых специалистов есть ныне; обучили, выходили, ишь как легко, уверенно рассуждает. И одежда модная. А Максим Максимович в их годы носил латаную стеганку, кирзачи, которые каши просили, и о науке не рассуждал, потому как ничего не понимал в ней…
Птицын, тот вконец отшатнулся, погряз в бумагах, во всяком случае силился показать, что погряз: странно быстро привык он к канцелярщине — ловко перебирает бумажонки, столь же ловко подшивает их, будто только этим занимался всю жизнь; научился печатать на машинке, с планерок старается улизнуть; ни о чем, кроме как об отделе кадров, не заговаривает, и можно подумать, что никакого отношения к агрономии он никогда не имел. Не стерпел однажды, сказал ему Утюмов:
— В укромное местечко запрятался и лапки сложил.
— Ввиду болезни, Максим Максимович. Что я теперь? Плевком можно зашибить.
А сам так и пышет здоровьем: толстенький, кожа на лице бархатистая, чистая.
— Притворяешься…
— Дела свои содержу в порядке… — Он пожал плечами и снисходительно улыбнулся.
«Будто не понимает, чертов обыватель… Зачем он так улыбается? А как улыбался раньше? И может ли он по-другому улыбаться?..»
Утюмов чувствовал: голос его уже не столь обязателен для людей, фигура не столь впечатляюща; он как бы стушевался в глазах подчиненных, и это вносило в душу тяжкую горечь. И, как часто бывает в таких случаях, стало сдавать немолодое сердце.
Знакомый горожанин посоветовал: «Ты вот что… Перед принятием пищи, особо перед обедом, опрокинь рюмочку, аппетит повышает и пищеварению способствует». «Опробовал», не подействовало, что ему рюмочка, стакашек — другое дело… И чем больше было у него неприятностей, тем сильнее хотелось выпить, — пьяному все трын-трава. Но однажды, почувствовав непреодолимое желание уйти домой и крепко напиться, он сказал себе: «Хватит!» — и с той поры перестал прикладываться к рюмочке.
«Ну ничего, ничего…» — успокаивал он себя, понимая под этими неопределенными словами скорую развязку — переезд в город.
Позвонил приятелю, какая-то непонятная сила тянула его к телефонной трубке: позвони, узнай; задал три пустячных вопроса, со сладкой тревогой ожидая, что тот вот-вот весело спросит: «Ну как, готовишься к переезду?», но шел разговор о подготовке к сенокосу, и голос приятеля был подозрительно холоден и отрывист…
А дни шли, они по-прежнему казались Максиму Максимовичу серыми и скучными, как тучи в промозглую, ненастную осень.
Особенно сильное беспокойство, непривычную тревогу Утюмов испытывал перед партийным собранием; ему казалось, что Лаптев, Мухтаров, Весна и Дубровская что-то утаивают в беседах с ним, и это может однажды прорваться. Правда, Дубровская — комсомолка, а Мухтаров беспартийный, так что остаются только двое. Весна сказал:
— На следующем партсобрании давайте обсудим вопрос о рентабельности.
— Почему вдруг о рентабельности? — насторожился Утюмов. — На носу сенокос, надо готовиться к уборке…
— Так предлагает райком. Основной вопрос в жизни предприятия. Заодно поговорим и об уборке, и заготовке кормов. С докладом придется выступить вам, Максим Максимович. Лучше директору.
И лучше, и хуже. Лучше, поскольку он «обобщит, даст направление», потом послушает прения и выступит с «заключительным словом», в котором покритикует, поправит тех, кого надо будет покритиковать и поправить. Примут «развернутое решение», и на том собрание закончится, чего еще… Значит, он будет выступать первым и последним, а это удобно. Но вопрос о рентабельности был ему не совсем по душе; этот вопрос ему представлялся чрезвычайно сложным, отдаленным от его собственной практики, когда возникала необходимость «его поставить», а без этого в докладах и выступлениях нельзя, Утюмов отделывался общими фразами, призывами: «бороться за прибыль», «за снижение себестоимости», «за режим экономии».
В прежние годы он думал: прибыльность придет сама собой, стоит лишь «поднять общий уровень производства», то есть смотрел на рентабельность как на само собой приходящее, как на своеобразный придаток; потом начал понимать, что заблуждается; нынешней весной накупил книг по рентабельности, хозрасчету, прочитал их «от корки до корки», конечно, много извлек полезного, но все по-прежнему было ему мало понятно, он не чувствовал себя знатоком в этом деле.
Максим Максимович решил подготовить краткий доклад — последнее время стали в моде краткие доклады; выписал из книг, газет и «Блокнота агитатора» несколько общих фраз, какие повнушительней, погромче. Но одними общими рассуждениями не отделаешься, рентабельность — понятие конкретное, и Утюмов использовал старый свой ход: дал задание одному, другому подготовить цифры, факты, написать отдельные части доклада. Написали и неплохо. Кое-что подсократил, кое-какие пословицы и поговорки в доклад вписал. Добавил в деликатной форме, но довольно ясно и определенно, что главные специалисты — Лаптев, Мухтаров и Дубровская — не очень-то интересуются рентабельностью, хотя вопрос этот — наиглавнейший. Особенно непростительно Дубровской, она — главный экономист, ей, казалось бы, и карты в руки; молода, силенок много, вот и работай, показывай пример, выискивай пути к высокой рентабельности…
Когда-то давным-давно старый умный мужик, бог его знает, где он теперь, напутствовал молодого Максима: обвиняй других в том, в чем сам виновен, и тогда твои собственные недостатки в глазах людей будут выглядеть меньшими. Утюмов так и делал; прежде обвинял людей в том, что они не очень любят село, страдают показухой и тягой к красивым, ложным отчетам, а вот сейчас говорил: не интересуются рентабельностью. Поди докажи, что интересуешься. И, верный себе, добавил не очень свежую пословицу: «Без труда не выловить и рыбки из пруда».
Собрались в Доме культуры. Читая доклад громким хрипловатым басом, Максим Максимович мысленно ругал себя за то, что не нашел времени зайти сюда и дать нагоняй директору: совсем облентяйничал, пакостник, — стеколки в окнах побиты, дверь скособочилась, грязно и псиной пахнет, а ведь столько деньжищ ухлопано на этот дом. Лицо его, как всегда, выражало строгость, деловитость, усталость и озабоченность. Присматривался к залу, слушая свой голос как бы со стороны. Партсобрание сегодня открытое, а значит, пригласили и беспартийных, тех, кто получше работает и поактивнее.
В первом ряду сидел Лаптев, большой, костистый, со впалыми щеками и, как казалось Максиму Максимовичу, похожий на старого рыбака. Он и зимой был худой, а в Новоселово еще больше осунулся.
«Совхоз — это тебе, голубчик, не залы музея, хе-хе!».
Рядом с Лаптевым сидел главный агроном Мухтаров. У этого только глаза сверкают. Весна — за столом президиума, что-то пишет. Птицын — во втором ряду, у стены. Пренебрежительный взгляд, губы крепко сжаты, можно подумать, что ему не по душе доклад. Но знал Утюмов, только Птицын может активно поддержать его. Вчера Максим Максимович сказал: «Я на тебе надеюсь…» — и многозначительно поглядел на него. Дубровская пристроилась в заднем ряду, среди молодых, что-то шепчет соседке на ухо, хихикает, и леший разберет, о чем шепчет, почему хихикает.
Ба, Вьюшков с женушкой приперся! Оба беспартийные. «Сам» в праздничном костюме, при галстуке, но все равно какой-то неопрятный, взлохмаченный, похожий на петуха, которого весь день гоняли по птичнику; сидит, будто на горячих углях: то приподнимется, то плечом поведет, то сморщится. Надо сказать ему, чтобы выступил, очень кстати будет. И сестрица Татьяна здесь. А она-то с чего вдруг?.. Да, передовик, пригласили. Митька Саночкин в дверь голову просунул. А этому пьянчуге что?.. Надо было посмотреть список приглашенных. Не догадался… Жаль!
Максим Максимович вздрогнул: в зал входили секретарь обкома и два инструктора… Извинившись — «Машина в дороге сломалась», — они сели в первом ряду, и Утюмов радовался, что половина доклада уже прочитана. Теперь все его внимание было обращено на секретаря обкома, только на него, хотя со стороны погляди, — вроде бы и поверх голов взгляд свой устремил.
Утюмов незаметно скосил глаза на секретаря обкома и рассердился: «Никогда не поймешь, о чем думает, всегда лицо непроницаемо, сколько ни присматривайся…»
Всякий раз, выступая перед совхозниками, Утюмов тонко и верно — он был в этом убежден — чувствовал, каково настроение аудитории, видел, кто одобряет его, кто нет. Есть масса разного рода нитей, порою почти невидимых и малопонятных, связывающих оратора со слушателями: вот один что-то сказал и демонстративно отвернулся; второй открыто улыбается, кивает одобрительно, — таких понять просто; а бывает, все молчат, как немые, не шелохнутся, и все же ясно: от таких ничего доброго не жди — немые противники, ведь друзья не замирают надолго в мрачном ожидании, они замирают на миг, перед овацией. Сегодня — это Максим Максимович видел с бесспорностью — ему предстоят трудные часы, его будут критиковать; он искал погрустневшими глазами Птицына, Вьюшкова и других, на кого он еще надеялся. Раза два обратился к секретарю обкома:
— Хороших земель у нас мало, более шестидесяти процентов земельной площади занимают солонцы. И создать по-настоящему хорошую кормовую базу, Николай Николаевич, нам чрезвычайно трудно. Отсюда все сложности…
После доклада аплодировали, всегда аплодируют, если даже и недовольны докладом, но каждый хлопал по-своему: бурно и одобрительно, равнодушно и вяло. Мухтаров нехотя ударил раза два ладошками — одна видимость, и произнес довольно громко: «Да!»
Кто-то сказал, что «да» имеет сотню оттенков. Действительно! В «да!», произнесенном Мухтаровым, было ясно выраженное отношение к докладу. Все это почувствовали, кое-кто засмеялся.
Первым попросил слова Птицын. Это удивило Утюмова, он надеялся, что Птицын выступит где-то в конце прений, чтобы отбить нападки. Конечно, важен и зачин, но только не на сегодняшнем собрании. Лицо у Максима Максимовича мрачнело, вытягивалось: Птицын говорил совсем не то — о солонцах, которые «сковывают коллектив совхоза», о «засушливой жаркой весне», о «необходимости повышать рентабельность»… Лишь одно понравилось Максиму Максимовичу: «Надо бороться с проявлениями вреднейшей партизанщины, приказы и распоряжения директора совхоза должны выполняться неукоснительно».
«И нашим, и вашим, скотина!» — мысленно обругал Утюмов оратора, поражаясь, как быстро, резко изменил тактику этот человек, и пожалел, что с месяц назад разоткровенничался; рассказал ему о своем желании уехать из Новоселово. Такое говорить нельзя, расхолаживает подчиненных, уже плюют на начальника, не боятся — все равно уйдет. Абсолютно откровенными, по мнению Утюмова, бывают только чудаки да дураки.
Он и предположить не мог, до чего скверно чувствовал себя в эти минуты сам Птицын, который, как и в прежние годы, относился к своему шефу в общем-то неплохо, но, предвидя перемены, осторожничал и даже жалел, что поначалу принял Лаптева иронично, не признавал в нем — и откуда взялось такое! — ни зоотехника, ни руководителя. Нет, он и сейчас не восторгался Лаптевым, огульно охаивающим новоселовские порядки и пытающимся открывать Америку, но уже понял, что «зам» старается работать, действительно заинтересован в том, чтобы дела в Новоселово шли получше. Но главное, — Утюмов уходит и едва ли когда-нибудь пригодится Птицыну.
«А может быть, и лучше, что стоит вопрос о рентабельности, — думал Максим Максимович. — Пусть покопошатся в тумане этой самой рентабельности, сейчас и потом».
Мухтаров говорил громко, совсем не упоминая слов «рентабельность», «прибыльность» и все с заворотом на директора.
— У меня такое впечатление, что товарищ Утюмов живет исключительно сегодняшним днем. Вы помните, что было в мае? Директор торопил: «Покончить с раскачкой», «Закончить сев». Гнал: быстрее, быстрее! Тех, кто отсеется, хвалил, остальных ругал. Говорят, в прежние годы даже выговора давал. Хватал сводку: «На каком месте совхоз? Отстаем — поднажать!» А управляющие смотрели, на каком месте их ферма. И все по привычке поднажимали и торопились. Между тем в наших условиях сеять слишком рано нельзя. Известный колхозный ученый Терентий Семенович Мальцев указывает на две причины, мешающие получать большие урожаи. Это — частые у нас весенне-летние засухи и сорняки. Я зачитаю отрывок из статьи товарища Мальцева. «На многолетнем опыте мы убедились в том, что при ранних или слишком ранних посевах пшеница, бобовые и другие культуры, особенно такие, у которых короткий период вегетации (ячмень, овес и раннеспелые сорта яровой пшеницы и гороха), у нас в редких случаях дают удовлетворительные результаты. Объясняется это тем, что, вследствие преждевременного использования растениями запасов почвенной влаги, они попадают в тяжелые условия июньской засухи, когда в почве влага отсутствует, а дождей нет. А когда начинаются июльские дожди, растения ранних сроков сева становятся уже стадийно старыми, в силу чего, повторяю, они уже не могут в полной мере воспользоваться выпадающими осадками. Кроме того, ранние сроки сева лишают возможности проводить борьбу со злейшим сорняком Сибири — овсюгом, и он, если его много, даже при благоприятных условиях погоды не позволяет получать полноценные урожаи. Мы считаем, что во многих районах Сибири, как и у нас, для получения хорошего урожая сроки весеннего сева имеют исключительно большое значение».
«Читай, читай, голубок! — мысленно поторапливал оратора Максим Максимович. — Читай все десять минут. И Мальцев не против, и я доволен».
— О тех же солонцах. Кстати, их у нас не шестьдесят процентов, как сказал Утюмов, а около сорока. У этих земель свои законы. Посмотришь: грязища, топь… Какой тут сев! Через неделю зашел на солонцы: батюшки, все затвердело, не земля, а камень, попробуй заделай семена! Тут уж все время следи и, как поспеет земля, ни минуты не упускай. Время для сева на солонцах может наступить и в начале, и в конце мая. И команды «Поднажать с севом!», «Быстрее отсеяться!» принесут только вред.
Голос у Мухтарова монотонный, тихий, фразы чаще всего какие-то книжные, народное словцо, пословицу, поговорку от него не услышишь… Но как слушают! Притихли! О, слава богу, время вышло! Еще просит три минуты.
— Дать, дать!
Это кричат рабочие.
— Земли у нас разные, и подход к ним должен быть разным. Где-то поглубже пахать, к примеру, на парах, до тридцати пяти сантиметров, а иногда и еще глубже. А для солонцов глубокая вспашка не годится. Мы же далеко не всегда это учитываем. Забываем, что хорошая вспашка способствует уничтожению овсюга, а этот сорняк засоряет все наши посевы.
— На кого вы сваливаете?! — грубо прервал Мухтарова Утюмов. — Вы же главный агроном.
— Земля в Новоселово запущена, замусорена, надо прямо сказать, и чтобы ее привести в порядок — требуются годы. И вы должны это знать. Спровоцировали сорняк и уничтожили. Все вроде бы хорошо, на посевах овсюга нет. А на другой год посмотришь, опять и тут и там взошел. Снова уничтожили. Думают, теперь уже конец проклятому овсюгу, не провоцируют, а он опять взошел. Пшеница и рожь против овсюга — все равно что овцы против волка.
«Ловко выкрутился, — подумал Утюмов с какой-то даже завистью. — И овечек с волками к чему-то приплел».
— А Макысим Макысимович дает общую команду для всех. Индивидуального подхода нет.
Точное, неукоснительное соблюдение всех агрономических правил и вообще ведение хозяйства «по науке» казалось Утюмову невыносимо трудным делом; он был убежден: люди лишь на словах ратуют за науку, говорят красивые слова, а сами — как бы попроще да побыстрее… Поведение Мухтарова, старавшегося делать все по правилам, озадачивало, удивляло Максима Максимовича, и он поначалу думал, что новый главный агроном, так же как и Лаптев, силится только выпятить себя.
Председатель собрания — старая телятница — посмотрела на часы и стукнула карандашом по графику. И снова закричали:
— Пущай говорит!
— В совхозе очень плохо выравнивают почву, особенно развальные борозды. Они получаются слишком глубокими, и от этого ломаются комбайны. Когда пшеницу косят, часть валков попадает вниз, на дно борозды, и подобрать их невозможно. Это снижает урожайность, увеличивает себестоимость зерна и, разумеется, увеличивает убыточность, Макысим Макысимович…
«Почему только я? Ведь был же главный агроном Птицын, были и другие…»
Выступление Лаптева на первый взгляд казалось нестройным, даже несколько сумбурным, о чем только не говорил человек: «Общесовхозные двух- и трехчасовые планерки только отнимают у людей время», «Много совещаний, обязательств и мало дела», «Уметь считать и экономить», «Надо хорошо наладить учет и беречь каждую копейку», «Создать постоянно действующее экономическое совещание». Но вскоре Максим Максимович понял: все это говорится затем, чтоб доказать неправильное руководство совхозом, не в лоб, а деликатно опорочить его действия.
— Каждой свинарке надо дать задание: получить за месяц столько-то привеса, при таких-то кормах. Подсчитать, сколько эти корма стоят, сколько затратится средств на текущий ремонт, на медикаменты и так далее. Определить, какова будет твердая зарплата рабочего при выполнении задания и при перевыполнении его. Прошел месяц — подсчитай, сколько израсходовано кормов, каков привес. И так не только у свинарок. На всех работах должны быть твердые нормы и твердые расценки. Установить высокую дополнительную оплату. За сверхплановую продукцию и хорошее качество. Положим, вспахал тракторист сверх сменной нормы гектар — получай дополнительно двадцать копеек. Это я к примеру говорю, — двадцать копеек. За второй гектар сверхплановый — тридцать копеек, за третий — сорок, за четвертый — полтинник. Специальная комиссия определяет, каковы всходы. У кого они густые, дружные, тому выдать дополнительную оплату. Дополнительная оплата должна быть на всех видах работ. У нас же в этом полный беспорядок. Хаос! А хаос радует только очковтирателей и лодырей.
Максим Максимович и сам подумывал, что с учетом и дополнительной оплатой в совхозе непорядок, не раз говорил об этом на планерках…
— Никто из наших рабочих не знает, что такое хозрасчет, не может толком рассказать, что такое рентабельность и себестоимость, — продолжал Лаптев. — А ведь эти понятия должны быть для них привычными.
«Слова, слова, слова, — думал с раздражением Утюмов. — Попробуй все это сделай».
Лаптеву тоже добавили времени для выступления. И он начал говорить об урожае. И говорил странное:
— Надо отказаться от горожан. Давайте рассмотрим этот вопрос со всех, так сказать, сторон, во всех аспектах. Лето, как известно, пора жаркая. Не только хлебоуборка, сенокос, вспашка зяби, но и строительство, и ремонт, и всякие сезонные работы. Причем строительство, ремонт и сезонные работы в деревне и городе. В городе летом тоже дел по горло. К тому же отпуска. Всякий хочет в теплые дни отдохнуть. Людей, в общем, везде не хватает. А мы из деревень кричим: «Помогите убрать хлеба!». И к нам, разумеется, едут. Еще бы! Ведь речь идет о хлебе… Но давайте подумаем, в каких конкретно цифрах выражается эта помощь… ведь мы, по сути, опустошаем заводы и фабрики. И потом, надеясь на горожан, мы, сельские жители, расхолаживаемся, не мобилизуем свои внутренние резервы. И, по существу, выказываем беспомощность в трудную пору. А ведь может быть и так: сегодня дали людей, а завтра — нет или дадут половину того, что прежде. И хлебушко может уйти под снег. Нет, хлебороб должен рассчитывать только на свои силы, все делать сам и вовремя. И третье… Материальные затраты. Очень уж дорого обходятся нам горожане. Мы тут долго колдовали над цифрами, подсчитывали… Что получается? Расходы на сто горожан, прибывших на уборку, составляют кругленькую сумму — почти пятнадцать тысяч рублей…
С неделю назад Лаптев нечто подобное говорил Утюмову, точнее начал было говорить, но Максим Максимович махнул рукой: зачем отказываться от людей, которые приезжают к тебе на помощь. Но об этих подсчетах он ничего не слыхал и сейчас подивился: до чего большие расходы!
— Ведь это люди приезжие. Им нужно жилье, постели, хорошее питание. Их надо отвозить на работу, привозить с работы. Нужны повара, шоферы, технички… А много ли они сделают? Я не хочу сказать, что городские работают плохо. В общем-то они трудятся добросовестно. Но ведь пятнадцать тысяч!.. Конечно, одни механизаторы с уборкой не справятся. Нужны люди. И их у нас не мало. Я считаю, что в поле должны выйти все… Один сядет за комбайн, другой поведет автомашину, третий будет разгружать зерно. Кто-то пищу станет готовить для людей, занятых на уборке, кто-то за детьми рабочих ухаживать. Словом, всякому определим место. И не в последний момент, не перед самой уборкой. А заранее. Конторы наши на декаду опустеют. Но не страшно.
После этого Лаптев запел знакомую песню: «Не надо подменять главных специалистов и управляющих фермами, не надо делать их мальчиками на побегушках… Каждому — полную самостоятельность… Слабых управляющих и специалистов заменять…»
Утюмов подметил: Лаптев бывает грубоват, запальчив, и он ждал, надеялся, что главный зоотехник распалится, начнет поносить его, это бы пошло только на пользу Максиму Максимовичу, но критика была спокойной, доброжелательной.
Все же он умел выступать.
Издали Лаптев кажется совсем старым: лысый и сутулый, рубашка топорщится, шеи не видно, до того она коротка и толста. «По внешнему виду и по манерам своим он простой деревенский мужик», — впервые подумал Утюмов, всегда почему-то считавший заместителя интеллигентным горожанином.
Чрезмерное напряжение и скованность, которые Максим Максимович почувствовал еще перед началом собрания, усиливались с каждой минутой, и он, сколь ни странно, больше боялся этого своего состояния, чем самой критики. Посматривал на секретаря обкома, с которым сидел в одном ряду, по-прежнему незаметно посматривал: косил глаза или слегка поворачивал голову, будто расправлял шею. Он обладал удивительной способностью: мог, не поворачивая головы, видеть, а точнее сказать, чувствовать выражение лица — сам этому дивился.
Секретарь обкома, слушая выступающих, одобрительно покачивал головой.
Выступило трое рабочих, один из них — лучший комбайнер, двух других Максим Максимович не знал, лица знакомы, а фамилии — убей! — не помнил, значит, средненько работают эти двое: передовики, а также лодыри и нарушители всякому директору хорошо известны. И комбайнер, и два средненьких почем зря ругали порядки в совхозе: то не так, это не так и тоже с заворотом на директора: «Товарищу Утюмову надо бы…», «Когда же, Максим Максимович, мы наведем порядок?»
Дубровская, наклонив голову с гладкими, плотно уложенными волосами, собранными сзади в пучок, торопливо и нервно записывала что-то в блокноте, и эта торопливость, а главное, нервозность, настораживали Максима Максимовича.
Утюмов еще вчера продумал, что скажет в заключительном слове. Он не мог понять, почему краткое после прений выступление докладчиков называется заключительным словом. «Заключительное слово предоставляется…» — странно звучит. Впрочем, странным оно показалось ему только сегодня, и никогда прежде такая мысль не приходила. Он ожидал, что его будут ругать, сильно или не сильно, но будут, и подготовился к отпору, имея на всякий случай два варианта «заключительного слова» — более резкий и помягче. Но дело идет к тому, что оба варианта не подойдут, его работу сводят на нет, будто он вообще никчемный человек, и все это на глазах секретаря обкома.
Максим Максимович начал заново обдумывать выступление. Он скажет спасибо тем, кто «внес ряд ценных предложений и высказал ряд критических замечаний», иначе нельзя: критика в моде, ее надо уважать или во всяком случае показывать, что уважаешь. Все критикуют директора. А разве в совхозе один Утюмов? Есть главный агроном, главный зоотехник, главный экономист и другие специалисты, есть управляющие фермами, — каждый и должен отвечать… Разве не виноват тот же Лаптев? Уже столько времени в совхозе, два месяца был за директора. Он, Максим Максимович, всю зиму болел, да и сейчас не совсем еще хорошо себя чувствует… сердце все беспокоит.
Надо будет рукой за грудь схватиться, но слегка, на мгновение, будто машинально, будто он даже боится показать, что побаливает. Без него, Утюмова, еще зимой израсходовали корма, а потом вынуждены были зарезать животных. Конечно, это ложь, но он ее скажет, хоть и неприятно… С новым замом никто не хочет работать, люди жалуются на него — создает нездоровую, нервозную обстановку. По всему видать, выживает директора… Когда-то об Утюмове Вьюшков сказал: «Максим Максимович борется за порядочность порядочностью». Ах, как бы кстати была сейчас эта фраза! Порядочных и добрых любят, им и недостатки охотно прощают. Выгодно показывать себя добрым и порядочным, ой как выгодно! Как-то бы о доброте своей намекнуть, фразу бросить: «Конечно, надо бы в свое время наказать кое-кого, да все жалеешь и, видимо, себе на голову». Помолчать. А потом добавить, будто бы между прочим: «и все-таки мы даже на монастырском поле, которое чем угодно славилось, только не хлебом, получаем сравнительно неплохие урожаи». Блудное поле! Так называлась пустошь за монастырем, где когда-то встречались ночами монашки с мужиками из соседней деревни. Забавно звучит — Блудное поле, кто не знает, не сразу поверит. А начальство знает. Упоминание о Блудном поле обычно вызывает улыбку и облегчает разговор. Слава монастырским блудницам!.. И побольше тревоги в голосе. Дать критиканам жару.
Когда вышла на трибуну Таисия и, выпятив свой мужской квадратный подбородок, мрачно оглядела зал, Максим Максимович облегченно вздохнул. Таисия выступала редко, говорила грубо, малограмотно, но всякий раз рьяно заступалась за Утюмова, Птицына, обязательно заступалась за Вьюшкова, и слушали ее охотно. Сейчас она преданно смотрела на Утюмова, как бы говоря: «Я тут».
— Я вам все начистоту буду выкладывать. По книжкам говорить не умею, извините, не обучена. А запросто, так что не обессудьте. Тут вот многие на Максим Максимыча зубы точили. И такой он, и сякой! Живут в совхозе без году неделя, а послушаешь, так вроде все уже изучили у нас и во всем, ну до капельки, разобрались.
«Шпарь, Таисия!» — заликовал Утюмов.
— Я знаю Максим Максимыча, можно сказать, с малых лет. Когда он еще необученным был. И тогда уже по-настоящему болел за дело, вникал во все. Я вот помню, сказали однажды ему: на ферме родственное разведение…
«Подь ты к черту!» — охнул Утюмов, скривившись, как от зубной боли.
Он хорошо помнил ту постыдную историю, когда поступал на заочное отделение сельхозтехникума и был назначен зоотехником. В конторе совхоза ему сказали, что на ферме «родственное разведение, а в этом таится большая опасность». Он не стал спрашивать, в чем заключается опасность, зоотехник на то и зоотехник, чтобы разбираться в таких вопросах, и, приехав на ферму, сказал управляющему:
— У вас тут родственное разведение… Это плохо.
— Не знаю, как считается. Только хряки в случку идут хорошо.
Хорошо есть всегда хорошо, и Утюмов не говорил больше о родственном разведении. Начали появляться поросята. Много народилось. Но — боже ты мой! — какие слабенькие, настоящие доходяги, к тому же не белые, как положено быть кабанчикам, а темноватые, будто их только что искупали в грязной луже. Родились и, не побегав, не похрюкав, начали дохнуть. Максим Максимович тотчас скумекал, что к чему, и начал надоедать директору совхоза и главному зоотехнику: «Давайте других хряков! Только межпородное скрещивание спасет положение. Не взявшись за топор, избы не срубишь».
Он уже тогда был большим любителем пословиц.
…«Зачем она об этом? Хочет помочь и приводит черт знает что, дура баба!» Зал как бы колыхнулся слегка, не то приглушенный смешок, не то шепот…
— Сразу понял человек, че к чему, хоть и только-только начинал свое дело, — продолжала между тем Таисия.
«Плетет, не зная чего», — злился Максим Максимович.
— Я вам еще раз прямо скажу… Товарищ Утюмов самый такой, который больше других болел за наше хозяйство и за людей тоже. Не кто-то другой, а именно он чаще всего приезжает к нам. Все, как надо, растолкует и посоветует. С раннего утра и до ноченьки человек крутится, и будто не видят.
«Дуреха, ну и дуреха!»
— Тут зря бросают камешки в его огород. А вот товарищ Лаптев, тот сказал управляющему: «Думайте и решайте сами». А ты начальство или не начальство? Заставляет управляющих…
Она замялась, и тут послышался голос секретаря парткома Весны:
— Принимать самостоятельные решения.
— Да! — подтвердила Таисия. — А ты подскажи.
Утюмов никак не думал, что Таисия такая дура.
— Надо бы пожалеть, стока работает…
Он окончательно убедился, что его заключительное слово уже ничего не изменит, как бы ни было удачно продумано.
Лаптеву казалось, что время отсчитывает свои минуты слишком уж торопливо, подозрительно убыстрение, не замечаешь, как и недели проходят, и он дивился, до чего же длинным казался ему день в далеком детстве… Столько месяцев прошло, а будто недавно приехал, будто только-только обживаться начал, привыкать к новому месту.
Сбылась, наконец, мечта Утюмова: получил назначение — переехал в город, стал начальником цеха ширпотреба на заводе и, как говорят, был в общем-то доволен, хотя поначалу вздыхал, на кого-то жаловался, видимо, рассчитывал на лучшую должность.
Лаптева вызвал к себе секретарь райкома партии и сказал: «Думаем утвердить вас директором совхоза».
Он ждал этих слов, но нельзя сказать, чтоб обрадовался им: условия работы в Новоселово действительно тяжелые, а со здоровьем опять стало плоховато. Туберкулез особенно его не беспокоил, но появилось другое: временами сильно кружилась голова, идешь и покачивает тебя в стороны, как пьяного, видимо, начинался или уже начался атеросклероз. Лучше бы работать зоотехником.
Когда много лет назад его утверждали директором МТС, то кто-то из работников облсельхозуправления сказал с усмешкой:
— Зоотехник, а идете в эмтээс. Конечно, с машинами легче, чем с животными. Заменил какую-нибудь детальку и снова — в ходу. А с животными — нет! Тут сама природа трудилась миллионы лет, тут посложнее.
И сейчас ему часто вспоминаются эти слова: «Тут посложнее». Так оно! Но, пожалуй, самое сложное — наука управления, а по ней даже и учебников не найдешь.
«Что ж ты раздумываешь, чего боишься? Может, тебе ларек с квасом дать?» — так сказали Лаптеву в райкоме.
И странно: реплика о ларьке подействовала на Ивана Ефимовича сильнее, чем самые умные слова «о необходимости» и «об обязанностях… гражданина».
При новой должности он чувствовал себя почти так же, как и прежде. Только!.. Только завтракать ему теперь совсем не хотелось… аппетит приходил к вечеру, и это было верным признаком того, что дела в совхозе вроде бы идут нормально.
Иван Ефимович отменил, наконец, общесовхозные планерки. Собрания должны помогать работе, учить деловитости, нескончаемая болтовня, как и лень, страшно опасна.
Создали постоянно действующее экономическое совещание. Лаптев до сей поры с удовольствием вспоминает то самое первое совещание, весь тот день.
Была объявлена тема доклада: «Об итогах работы за прошедший месяц по прямым затратам на центнер продукции».
Людей годами приучали говорить «в общем и целом», а тут — на тебе! — рентабельность, себестоимость, хозрасчет.
Лаптев говорил:
— В красном уголке Травнинской фермы после ремонта надо было протопить печь. Для этого хватило бы нескольких поленьев, а здесь списали и провели по отчету кубометр дров. Напомню, кстати, что здесь за март, когда было уже сравнительно тепло, на отопительную печь в том же красном уголке списали ни много, ни мало — сорок кубометров. На одну печку сорок кубометров! Да такого количества березовых дров для всего Травного хватило бы с избытком. Что вы скажете на это, товарищ Вьюшков?
— А какая была печка-то? — нервно выкрикнул Вьюшков. — Неисправная она была.
— На каждый полевой домик для свиней в Травном списано по четыре кубометра теса. А должны расходовать только ноль целых семь десятых кубометра. Может быть, в Травном домики более крупные и запускают в каждый из них не одну матку с поросятами, а по десять? Нет, разумеется. Снова убытки и не малые — более восьмидесяти рублей от домика. Я хочу еще раз спросить товарища Вьюшкова: почему вы подписываете документы, не проверяя?
— Надо учиться бережливости и экономии. Рабочий застеклил окна в свинарнике, проверить, хорошо ли. И сколько пошло стекла… Если три листа, так и запиши три, а не пять или десять. Работай больше головой, не суетись и не создавай нервозную обстановку.
Он говорил о многие фермах, критиковал не одного Вьюшкова, но, кажется, только Вьюшков принял так близко к сердцу последнюю фразу: «Работай больше головой…» — заподергивал неврастенично плечом, и Ивану Ефимовичу стало вдруг жаль этого человека: был хорошим шофером, а вздумалось же сделать его плохим управляющим!
Кое-кто по-старому голословно заявлял:
— Коллектив фермы примет все необходимые меры к тому, чтобы в кратчайший срок ликвидировать отставание, в котором мы находимся на сегодняшний день…
— Рабочие и специалисты полны решимости добиться новых успехов…
Слова, слова, одни пустые слова, как скорлупа от семечек.
Лаптев снова выступил и сказал уже резче:
— Это бесплодное прожектерство. Каких «новых успехов» вы хотите добиться? Никаких успехов нет. Вот цифры…
Потом — уже в разных комнатах, отдельно друг от друга, животноводы, полеводы, бухгалтера, плановики решали, как сказал Лаптев, «узкоспециальные вопросы».
Работу начинали в десять, минута в минуту. Лаптев коротко, как бы мимоходом, сказал о точности, которой отличались великие люди («по ним проверяли часы»).
Птицын отмалчивался; пришел точь-в-точь, сел и — будто бы нездешний… Изредка переспрашивал: «Как вы сказали?», «Как?».
Дешевый прием: стремление подавить собеседника, придать себе весу. И лопнуло терпение у Лаптева, грубо спросил его:
— Вы что, плохо слышите?
Но Птицын отмалчивался до тех пор, пока новый директор не издал приказа о людях, «раздувающих личные хозяйства»; суть приказа: держи животных столько, сколько разрешено законом, иначе тебе будет худо.
Приказ приказом, а надо, чтоб люди знали, сколько можно и сколько нельзя держать у себя скота и почему нельзя. И этому вопросу решено было посвятить одно из общих собраний.
Сам Лаптев и другие руководители совхоза решили не заводить скота, пусть будут только приусадебные участки. Это был не запрет, агроному или зоотехнику не запретишь иметь корову, свиней и овец, а просто так решили все, сообща. Все, кроме Птицына. Тот ни за что не хотел лишаться своего хорошо налаженного хозяйства.
— Мои коровы никому не мешают и тем более мне. И при коровах, и без коров я одинаково честно буду работать. Если люди лишатся личного хозяйства, совхоз обязан будет снабжать их мясом и овощами. Падет материальный уровень.
Только в одном он сейчас не был верен себе: говорил просто, не философствуя.
— Вам можно, вы один, — сказал он Лаптеву. — А куда люди пойдут за мясом? В магазинах его нет. Даже в райцентре одна жирная свинина. А я по состоянию здоровья могу есть только телятину.
И тут Птицын лгал: он мог покупать мясо в совхозе — и свинину, и телятину; все рабочие имели коров и свиней, речь шла лишь об «ограничении личных хозяйств до законной нормы».
— И потом, что мы будем делать вечерами? Сами вы ратуете за то, чтобы рабочий день заканчивался в четыре…
Да, Лаптев отдал такой приказ: рабочий день в конторе теперь начинался в восемь утра и заканчивался в четыре. Лишь во время уборки хлебов и сева агрономы и механики приходили немного пораньше и уходили попозже.
— Столько свободного времени. А время лечит и калечит, все зависит от того, как к нему подходить. Я привык трудиться.
Опять примитивная философия… Все знает человек, а юлит… Снова объяснять прописные истины…
Лаптев сказал:
— Дело ваше. Мы вам не мешаем. Держите скот, но столько, сколько положено по закону. Сколь-ко по-ло-же-но!
Птицын улыбался, как всегда, одной верхней губой; и было в его улыбке что-то неясное, затаенное… Впрочем, осенью Птицын уволился и, кажется, по состоянию здоровья решил пока побыть дома.
Главное — не погрязнуть в мелочах. А мелочи притягивали к себе непрестанно и сильно.
К Лаптеву зашел директор Дома культуры, молодой бойковатый человек.
— Нет духовых инструментов. Просил, не дают, черти. А что за Дом культуры без духового оркестра. Без вас ничего не решить…
Отставив поездку в Травное, Лаптев начал звонить в город, выяснять, где и каким образом можно раздобыть духовые инструменты. Человек, от которого все зависело, болел, его заместитель «куда-то вышел», пришлось звонить еще и еще, потом писать «отношение», попросту говоря, письмо, чтобы продали злополучные инструменты; глянув на часы, Иван Ефимович удивился: был уже полдень. После обеда зашел Весна и подсунул бумагу на подпись. У Лаптева, если говорить словами Утюмова, «глаза полезли на лоб»: он должен был подписать еще одно письмо о тех же духовых инструментах, составленное секретарем парткома. Оказывается, директор Дома культуры вчера был у Весны с тем же вопросом, и Весна вчера еще обо всем договорился с человеком, который сегодня заболел. Полдня пропало.
Но, бывает, не избежишь мелочей…
Это случилось вскоре после того, как Лаптев стал директором. Был уже вечер, контора опустела; люди, в общем-то, скоренько привыкли к новому распорядку и ровно в четыре поднимались из-за столов; лишь сам Иван Ефимович не выполнял свой приказ и не потому, что считал его для себя необязательным, а просто ему некуда было идти, дома — одиноко, скучновато, и он засиживался в конторе до ужина.
…В сельской тишине есть что-то ласковое, уютное… Заходящее солнце робко светило в боковое окошко, свет — неподвижный, мягкий, навевал грусть.
Человеку необходимы и тишина, и сладкая грусть…
Далекая опушка леса затушевалась, зачернилась наступающими сумерками и стала похожа на горы. Хотелось думать только о хорошем, вспоминать только приятное, доброе: наверное, в такие вот часы и рождается у человека любовь к людям, к земле, к делу.
По налившейся соком траве за открытым окном пронесся ветерок, Лаптев не почувствовал его, а услыхал… и улыбнулся.
И тут резко, надсадно стукнула входная дверь. С закрытым окном Иван Ефимович никогда не слышит стука входной двери, она далеко от его кабинета, за двумя другими дверями. Потом кто-то не то закричал, не то запел, грубо и хрипло.
Он вышел в коридор и увидел шофера Митьку Саночкина. Тот был пьян, рубаха порвана, глаза мутные, в руке — топор.
Лаптев преградил ему дорогу, холодно и остро глядя в Митькины глаза. Подумал: «Хочет устрашить. Затем и пришел. Вон как дико смотрит». Сказал:
— Идите домой, нельзя в таком виде.
Но услышал в ответ явно издевательское:
— Ннее! Ты постой!..
— Неужели не стыдно, а? Являетесь в контору в таком виде. Давайте идите. Прошу вас, идите! Приходите завтра в трезвом виде, тогда поговорим.
— А ты че меня гонишь? Ежли я простой рабочий, так гнать?..
Сегодня у Саночкина был неудачный день: в пути поломалась машина, измотался, измаялся с ней донельзя, дома, выгоняя свинью из огорода, поранил руку, потом поругался с тещей, получил оплеуху от жены и, напившись, почувствовал большую, прямо-таки непреодолимую потребность показать себя, пошуметь… дать разгон своей душе.
— Так и не человек…
— Не говорите глупости. Идите домой.
— А ты че меня гонишь?
— Совесть надо знать.
Лаптев повернулся и уже пошел было…
— Э-э, трусишь?
Это была уже провокация.
— Вон отсюда!!
Потом он жалел, что, поддавшись на эту провокацию, не сдержался.
— Ты че орешь?! Ты че орешь… мать!
Придвинулся. Лаптев не видел топора, Митькина рука, державшая топорище, была опущена. А Митька хотел показать, что топор у него в руке, что он не зря прихватил его, что он не просто Митька Саночкин, новоселовский мужичок, а самый сильный, самый страшный, самый, самый…
И он поднял топор.
Лаптев был уверен: Саночкин не ударит его топором, не решится, но очень уж распаляется и крепко пьян, трудно сказать, что будет через две-три минуты.
— Убери! — сказал Лаптев.
Лезвие синевато поблескивало, на середине его глубокие вмятины, похоже, когда-то этим топором рубили гвозди или толстую проволоку. Не просто держать на весу топор, а пьяному — особенно.
— Ах ты!.. — Он грязно обругал Лаптева. Топор дернулся и опустился к плечу Саночкина; чтобы ударить, Митька должен был снова поднять топор и замахнуться, но ему уже не хотелось угрожать, грязная ругань удовлетворила его, как бы приподняла в собственных глазах, и, довольный собою, смачно плюнул на ботинки директора.
Все это взбесило Лаптева, и он, скрипнув зубами, уже, не сдерживая себя, ударил Саночкина в шею. Знал, что удар в шею болезнен, и, ударив, подумал со страхом: «Что я делаю?!» Митька попятился и полетел, сбив бачок с водой. Как это часто бывает при необычных обстоятельствах, у Лаптева мелькнула посторонняя, пустяковая мысль: «Ставят бачок черт знает куда — на самое бойкое место».
Дело на том не кончилось; Митька орал, плевался, пинал бачок и табуретку и, пытаясь подняться, снова схватил топор, глядя уже совсем зверски. Лаптев, вытянув из Митькиных брюк ремень, связал буяну руки, грубо толкнул его к стене, с первых секунд почувствовав, что Саночкин жидковат, слабосильный, хотя и верткий.
Однако скандал с Саночкиным страшно огорчил Лаптева, он был недоволен собой, понимал, что вел себя дурно, неумно и только усложнил, запутал все. Другой бы на месте Лаптева позвал милиционера, а позднее — пригласил следователей и представил дело так, будто Митька и впрямь хотел пустить топор в ход.
Иван Ефимович ругал и оправдывал себя: что можно было сделать, — убежать? Как бы он тогда выглядел в глазах Саночкина: у хулиганья свое мерило, они распоясываются, когда видят, что кто-то боится их, убегает. Да, но ему, Лаптеву, захотелось именно самому укротить буяна, он помнит это. Помнит те секунды. Нехорошо! А почему нехорошо?
Отдать Митьку под суд? Нет, такая мысль у Лаптева не возникала, и если б кто-то предложил ему сделать это, он удивился бы: ни к чему! Однако надо было какие-то меры все же принять. Лаптев рассказал обо всем Весне, и они решили вызвать Саночкина к концу рабочего дня. Но тот появился без вызова утром, постаревший и сильно прихрамывающий, видимо, крепко вчера ударился о бачок. Рядом шагала женка, маленькая, сердитая, бросавшая на Митьку злобные взгляды. Оба конфузились, не зная, куда деть руки; Митька морщился и отводил глаза.
Люди как-то не принимали всерьез Саночкина, он у них авторитетом не пользовался. Говорили о нем: «А, это тот — забулдыга…» и при встрече цедили: «Как живешь, Митька?» Нельзя сказать, что это не обижало Митьку. Только дурашливых ребятишек звали так — Витька, Васька, Петька, а из взрослых один он такой — Митька.
Напоит, накормит компанию, Саночкин не жаден, и все одно: «Давай, Митька…», а друг другу: «Ты че не пьешь, Степан Иваныч?», «Я хочу с тобой поговорить Петро».
Не раз себя спрашивал, почему все принимают его не то за шалопая-парнишку, не то за дурака, и приходил к неутешительному выводу: как-то не так ведет он себя; трезвый — еще ничего, а как напьется, колобродит, сквернословит, придирается к людям, лезет в драку. Худо, худо! Давал себе слово не пить, употреблял одно молоко, старался быть солидным, таким, как Птицын, Утюмов или Лаптев, надевал галстук и модные штиблеты, а потом опять срывался. Когда напивался, обиды, большие и маленькие, ворочались в его голове и распирали мозг.
Вчера в контору он зашел случайно; надо было в лес сходить, две жердочки срубить — Саночкин, даже будучи пьяным, что-нибудь да делал: или колобродил, или возился по хозяйству, но, увидев через окошко директора, сидящего в кабинете, решил поговорить с ним «обо всем и вообще…».
Проснулся сегодня, и волосы дыбом: мать моя, тюремная-то решетка квадратная прямо перед глазами мельтешит, топором хотел директора зарубить. Положим, никогда бы не зарубил, не таков он, Митька, да откуда людям-то знать?
— Иван Ефимович, простите, если можете. Век буду помнить.
— Не такой уж он плохой, Митька, — добавила женщина. — Ей-богу, он не такой плохой!
Лаптев не жалел о времени, а его ушло часа полтора…
Опять, как было когда-то зимой, подумал: знакомая у Митьки фамилия, в ней есть что-то такое, что кажется Лаптеву приятным, основательным.
Странное восприятие, весьма странное. Нет, эта фамилия ему где-то встречалась.
Мелочи, мелочи!.. В дни уборки они обрушивались на него лавиной.
Позвонили из райисполкома:
— Сколько вам послать горожан на уборочную? Так, исходя из реальных возможностей…
— Нам горожан не надо, — ответил Лаптев.
— То есть, как не надо? Совсем не надо?
— Пришлите грузовики с шоферами и больше никого и ничего не надо.
— Хотите все сделать вовремя своими силами?
Лаптев сказал намеренно многозначительно:
— Надо привыкать все делать самим. Мы не можем пойти на такие большие расходы, которые приносят нам горожане.
— А вы не подсчитывали, какие будут убытки от погибшего хлеба?
— В таких подсчетах надобности не будет. Хлеб гноить мы не собираемся. Повторяю, горожан нам не надо, мы просим прислать только шоферов с грузовиками.
Совхоз переживал нелегкие дни. Трудности были не только из-за того, что все лето лили спорые густые дожди, нагнетающие тоску и страшно мешающие уборке, что в Новоселово работали новые люди (а новички, как известно, всегда сталкиваются с какими-то трудностями). Здесь было много, пожалуй, слишком много перемен, перестроек, взялись сразу за все, а необъятное не обнимешь.
Но Лаптев потом упрекал себя лишь за одно: не надо было нынче отказываться от горожан, взять хотя бы половину того, что предлагали, ну пусть треть, а полностью отказаться в следующем году. Тогда бы все прошло глаже, легче.
Поторопился. Штаб — директор и главные специалисты — были готовы к новому порядку, а отдельные фермы — нет.
В те дни администратор Лаптев был против теоретика Лаптева: совсем не желая того, Иван Ефимович начинал скатываться к старому, утюмовскому стилю работы. Это почувствовалось еще до уборочной. Выступление его на экономическом совещании напоминало накачку:
— Составьте подробный рабочий план… Механизатор должен твердо знать, где он будет работать, каково его задание на смену и на весь период уборки… План работы обсудите на собрании, пусть люди вносят свои изменения и дополнения…
Дня через три спросил по телефону Вьюшкова:
— Провели собрание?
— Провели! — радостно проворковал Вьюшков. — Хорошо поговорили.
— Мне бы надо посмотреть ваш график косовицы и обмолота. Составили?
— Про… продумали.
Понятно: в Травном, как обычно, поговорили «в общем и целом». А пора бы знать конкретно: кто, где, что и как.
— Вот так раз! Послушайте! Нельзя же все пускать на авось.
— Да, определим, продумаем, не впервой… — В голосе Вьюшкова испуг и упрямство.
Перед уборкой Лаптев испытывал чувство тревоги и бодрости; нечто подобное бывало с ним в армии, во время операций против лесных бандитов, хотя там примешивалась еще злость к врагу. А здесь кто враг? Осыпание зерна, ненастье? Он усмехнулся этому наивному сравнению.
Иван Ефимович решил побеседовать с каждым комбайнером в отдельности. Нет ли каких жалоб. Пусть механизатор выезжает в поле довольный, с легким сердцем. Встречался с ними на квартирах, в конторе, в поле, в мастерской — где придется. Больше слушал. Батеньки мои, сколько было просьб, претензий: один хотел бы работать не там, а тут; другой не знал, куда девать больную мать; третий жаловался на больную печень; четвертый просил бревен для пристроя к дому; пятый… Лаптев подметил, жалобщиков больше всего на Травнинской ферме. Вьюшков!.. Боясь утонуть в массе этих, в сущности, весьма важных мелочей, Иван Ефимович подключил к работе Мухтарова и Весну и наказывал помочь, кому требуется. С хорошим настроением пусть комбайнер выезжает в поле. К тому же надо помнить — эта первая уборка без горожан!
Как всегда, во время серьезных трудностей стало видно, кто чего стоит.
Зайдя в кабинет главного агронома, Иван Ефимович услышал размеренный голос Мухтарова:
— В степных совхозах хлеба поспевают одновременно. Там поля огромные. А у нас леса, и поля маленькие. Хлеб поспевает не одновременно. Зерно по влажности получается разным. То, которое намолотили рано утром, значительно более влажное, чем то, которое намолотили днем. Что надо делать? Утреннее зерно гнать на элеватор, а дневное — на семена. Понятно?
— Кому вы читаете эти прописные истины? — спросил Лаптев.
— Да… Вьюшкову. Звонит каждый день по нескольку раз. Ничего не может решить сам.
Вьюшков начал было и Лаптеву названивать по всякому поводу, но, получив строгую отповедь, переключился на Мухтарова.
— О чем же он спрашивает?
— Он спрашивает, какой хомут на Карьку надеть и что во время завтрака выпить — чаю или молока…
Пашни у совхоза было немного, главное дело новоселовцев — свиней разводить. Но все же сеяли и пшеницу, и рожь, и овес, и ячмень, садили картошку — все было, и хотелось урожай сохранить, без доброй пищи какая свинья.
Что-что, а уж уборка в Новоселовском совхозе всегда проходила неплохо; правда, не лучше, чем в других совхозах, но и не хуже; Утюмов, по его собственному выражению, в страду «не знал ни отдыха, ни сна», деревни наводнялись горожанами, шум, гам, спешка, и хотя за качеством уборки не шибко следили (за это новоселовцев каждый раз критиковали газеты), но убирали хлеб «в сжатые сроки». За такое же время управились и нынче.
Декаду конторы пустовали, все были в поле, на уборке. Лаптев провел три планерки, давал задания и спрашивал, почти так же, как когда-то Утюмов, только собирались на короткое время и начинали минута в минуту. Новый директор ходил хмурый, осунувшийся. «В конце концов не в форме дело, а в существе, — успокаивал он себя. — Хотя опять разжевываем, опять командуем по мелочам. Но ведь управляющие те же, что и при Утюмове, не скажи, не покажи — завалят. Это последние общесовхозные планерки. Все утрясется, все уладится». А что утрясется? «Иван Ефимович, как тут быть?», «Иван Ефимович, что мне делать?..» — вопросы, вопросы, без конца вопросы, три четверти которых сущие пустяки, — какой хомут на Карьку надеть.
Вьюшков вконец забегался, даже прихрамывать и задыхаться начал, а дела между тем в Травном шли так себе — ферма больше других отставала с уборкой. Однажды Вьюшков прокричал в телефонную трубку сумасшедшим голосом: «Шесть свиней подохло!..».
Лаптев выехал в Травное.
Все во Вьюшкове раздражало его: неуемное многословие, болезненная суетливость, страшная неряшливость и особенно ему надоело слышать, что сегодня он не успел пообедать, вчера недоспал, а позавчера ухайдакался так, что еле-еле доплелся до дому…
— Что же мне делать? — спросил он у Лаптева.
— Подайте заявление об увольнении. Думается мне, что вам лучше будет поработать шофером.
Иван Ефимович опять почувствовал жалость к этому неврастеничному человеку…
Управляющим фермой стала Татьяна Максимовна Нарбутовских. Когда Лаптев сказал Вьюшкову, чтобы передал дела ей, тот поглядел удивленно и непонятно усмехнулся. Усмешка озлобила Ивана Ефимовича, и он, уже не чувствуя к Вьюшкову никакой жалости, подумал: «Видать, уверен в своем превосходстве».
Сама Татьяна Максимовна в ответ на предложение быть управляющим произнесла с улыбкой:
— Надо же! — помолчала и вдруг, просветлев, добавила: — А что — и пойду!
Лаптев нередко видел перед собой ее насмешливые, искрящиеся глаза, ничего более, только глаза… Изумлялся этому, говоря самому себе, не часто ли он наезжает в Травное, не часто ли беседует с новым управляющим. Кажется, и люди начинают что-то подозревать. Усмехался: вот еще чего ему не хватало, седому, лысому…
Вьюшков, став шофером, работал за двоих, старый грузовичок блестел как новенький. Наблюдая за ним, Иван Ефимович думал: иногда люди подобны мухам, бьются о стекло, не видя открытой форточки — настоящего места в жизни.
Всего неприятнее — чувство ожидания; Лаптев не любил ждать, особенно тогда, когда впереди одна неясность, неопределенность — то ли да, то ли нет. А дни его директорства были полны бесконечными ожиданиями, ожиданиями конца перестроек. Быстрого конца вроде бы не предвиделось, и он понимал, что это чувство у него уже перерастает в нетерпеливость, а нетерпеливость смыкается со слабостью, она почти то же, что и слабость. Сознание же этой слабости усиливало неприятность ожидания.
После хлебоуборки заменили еще двух управляющих, один подал заявление сам, другого сняли. Оба — утюмовские винтики.
Все складывалось благоприятно: почти везде на руководящих должностях в совхозе были дельные люди, и Лаптев радовался этому. Он сразу почувствовал облегчение, как будто бы половину служебных обязанностей сбросил с себя. Теперь у него бывали минуты, когда он, сидя в кабинете, мог спокойно посмотреть газеты и о чем-то неторопливо подумать. В одну из таких минут он, позвонив в Травное, начал давать Нарбутовских советы, которые страшно любил Вьюшков, — все-таки Татьяна Максимовна молодой управляющий и совет не будет ей помехой.
— Да разберемся, разберемся, — недовольно отозвалась Татьяна Максимовна и засмеялась, поняв, что недовольство тут ни к чему.
Как-то сказал Лаптеву директор соседнего совхоза, с которым соревновались новоселовцы:
— По легкому пути идешь, Иван Ефимович! Что делаешь? Собираешь отовсюду лучших специалистов, лучшие кадры, мозговой центр создаешь.
Мозговой центр, придумает же! И что значит, собираешь отовсюду? Управляющими он назначил своих же совхозников.
Директор говорил дружески, вроде бы даже шутливо. Во всяком случае, хотел показать, что шутливо: я, дескать, понимаю, солидарен с тобой, молодец-мошенник! Но это больше всего оскорбляло Ивана Ефимовича.
У Лаптева были хорошие помощники. Такого, как Мухтаров, не надо учить и воспитывать; тих, незаметен вроде бы, а все агрономы и управляющие с почтением к нему. Не ругается, а лишь качает головой: «Ай, я-яй, а еще называешься управляющим, ты же там хозяин!»
Во время уборки хлебов Лаптев выезжал в область на совещание. Вернулся в совхоз, и Мухтаров ему говорит:
— Комбайнеры жаловались: не вовремя доставляют горячую пищу. Я проверил. Теперь доставляют вовремя. Теперь комбайнеры, трактористы и шоферы завтракают, обедают и ужинают бесплатно.
— Как, как?
— Им дают пищу бесплатно. Сколько хочешь, столько кушай. — Поднял на Лаптева темные, колючие глаза. — Жаловались комбайнеры. И я решил… выдавать пищу бесплатно. Супы, котлеты, компоты, хлеб — все, даже мед, масло и яйца даем бесплатно. Затраты эти будут покрываться за счет фонда директора. До конца уборки осталось дня два-три, пусть кушают на здоровье! Не так уж много средств пойдет!
Конечно, Мухтаров не должен был делать все это без ведома директора, и он чувствовал, что переборщил и, видимо, потому смущенно вздыхал.
— Бесплатно кормите и того очковтирателя-плотника?.. Ну того, который расходовал на каждый полевой домик по четыре кубометра теса? Его на период уборки шофером поставили.
— О нем вчера Нарбутовских звонила. Сказала: «Забирайте его, я не буду этого человека держать у себя ни минуты». Татьяна скажет, как отрубит. Сильная женщина. Раньше, когда свинаркой была, дерзила, а сейчас нет… Вызовешь, в минуту придет.
— Минута в минуту…
— Да! Слов немного, — хорошо. На четвертой ферме было чэпэ. Там комбайнер вышел пьяный на работу. Не допустили, конечно. Я сказал, чтобы у него высчитали за бесплатные завтраки, обеды и ужины. Я знаю, я не имел права… фонд директора…
Зря он оправдывался. Это нововведение понравилось Лаптеву; пускай механизаторы питаются бесплатно и в посевную, и в уборочную.
Осенью Мухтаров ездил в отпуск на Алтай и купил там несколько десятков породистых хряков, сообщив Лаптеву об этом, как о деле уже решенном. Сумма значительная, и Мухтаров не зоотехник, за животноводство вроде бы прямой ответственности не несет, но Иван Ефимович и тут не сказал ничего против, только попросил:
— В другой раз позвоните или пошлите телеграмму. На всякий случай… Договорились?
Был доволен он и секретарем парткома. Весна многие годы жил в городе. А родился в деревне. И молодость его прошла в деревне. Работал техником на заводе, был секретарем цеховой парторганизации. Дисциплина, закалка рабочая, что надо…
Он же был и секретарем парторганизации в цехе. Только одна щербинка: слишком громкоголосый. На собраниях — ничего, даже хорошо, а в других случаях плоховато: говорит с одним — десять слышат…
Однажды Птицын при Лаптеве и Весне вызвал по телефону кого-то из областного управления сельского хозяйства: «Ты зазнался, дорогой мой. Даже старых друзей забываешь. Скоро я буду в отпуске, тогда поговорим… Как чувствует себя Римма Петровна?.. Готовь армянский коньячок…» Говорил долго и чувствовалось, что его устали слушать, а Птицын все напирал: «Подожди! Я тебе говорю, подожди!..»
— А ведь это болтовня с расчетом, — сказал потом Весна Лаптеву. — «Вот как мы близки к начальству»…
И в другой раз… Птицын, начищенный, наглаженный, говорил Весне слащавым голосом о том, что надо бороться с дурными манерами и неучтивостью новоселовских парней.
Весна с бесстрастным лицом выслушал его и прошумел:
— Да, с такой хреновиной надо кончать…
Эта грубоватая фраза, произнесенная с намерением задеть Птицына, рассмешила Лаптева, и он спросил не без желания оградить секретаря парткома от неприятностей:
— Что у вас за библия?
— План работы моего предшественника. Ловкач! — Весна хохотнул коротко и сердито: — «Начать работу по организации совхозного кабинета политпросвещения». Заметьте, начать! Этот вопрос расчленен на пять пунктов: дескать, смотрите, как мы основательно за дело беремся. Писали два года назад. Все мои старания найти какие-либо следы хотя бы одного из пунктов ничего не дали. А дело это очень нужное. Я читал… в колхозе «Россия» Курганской области давно уже создан кабинет политического просвещения. Отдельный дом из четырех комнат. Библиотека. Штатные работники. У них там больше двадцати школ и кружков по повышению политических и экономических знаний. Учатся и коммунисты и беспартийные. Не только колхозники, но и рабочие и служащие, проживающие на территории колхоза. Хозяйство это самое лучшее в Зауралье. Почему бы и нам не организовать такой кабинет политпросвещения? Я был в райкоме. Там согласны. А потому, — Весна подал Лаптеву лист бумаги, — прошу подписать. Отдайте под кабинет политпросвещения особнячок Утюмова.
Семья Утюмова переехала в город, и квартира пока пустовала.
— Но это же квартира!
Весна по-детски дернул плечом.
— Деньжонок надо на ремонт, Иван Ефимович. В докладной все написано. А план работы кабинета политпросвещения обсудим послезавтра на парткоме…
…Нет, Мухтарова и Весну, да и новых управляющих фермами не надо подталкивать. Хуже с Дубровской. С отличием окончила институт, дело знает, неленива, но какая-то нерешительная… Часто приходила к Лаптеву: «Посоветуйте…», «А как вы сами думаете?» Отвечает правильно. «Ну, — улыбается Лаптев, — вы и без меня все прекрасно решаете. Действуйте!»
Вместе с тем в Дубровской сильно развито чувство нового.
— Труд рабочего мы стали учитывать точнее. Дополнительную оплату установили большую. Но все это, как бы сказать-то… в зародышевом состоянии. Нет, не то! Все это по-настоящему еще не налажено. Спустим директиву и — конец. А директива-то не живая, не гибкая. Конечно, теперь свинарка знает, каково ее задание на месяц и на день; знает, сколько должна получить привеса и при каких нормах, сколько заработает, если выполнит нормы. И все другие рабочие получают задания. Но!.. Расценки и нормы не должны быть застывшими. Условия на разных фермах разные. Где-то свинарник новый, хорошо механизированный, а где-то развалюха. И земля не одинаковая. Конфигурация, размеры полей тоже разные. На одном лугу много травы, на другом мало. Все это надо учитывать при определении норм и расценок. Их следует периодически пересматривать, так как условия, от которых они зависят, все время изменяются. В нормальную погоду — одно, в засуху — другое. Хлеба полегли, и нормы комбайнерам, естественно, следует снизить. Надо, чтобы на фермах ежемесячно составляли краткий отчет о работе каждого совхозника. То есть подводить итоги. По каждому рабочему и по ферме в целом. Взвесить, подсчитать решительно все затраты, вплоть до стоимости медикаментов и величины амортизационных отчислений, определить, во сколько обошелся центнер привеса. Так у свинарок. У людей других профессий — свое.
«Какое у нее умное лицо! Эта девонька себя еще покажет, дай срок».
— Вы можете сказать, что подобной практики, такого подробного анализа итогов работы еще нет нигде в совхозах…
— Зачем говорить, — засмеялся Лаптев. — Только дело вот в чем… Наши управляющие и бригадиры едва ли смогут по-настоящему провести такой анализ… Без вас им не обойтись. Что вы скажете на этот счет?
Она усмехнулась:
— Ваши вопросы похожи на экзаменационные.
— Ну зачем же!.. Все же что думает Чапай?
— Надо подготовить что-то вроде краткой инструкции. Ну, пусть это будет называться, к примеру, формами экономического анализа. В общем, рассказать и показать, что делать и как делать. А на экономическом совещании обсудить.
«Молодчина!».
— У вас есть набросок?
— Да как я буду? — пожала плечами.
Опять неуверенность. Он тут же решил: поручить все это Дубровской. И доклад на экономическом совещании пусть тоже делает. Понаблюдать, как пойдет у нее…
…Полмесяца спустя, уже после того, как прошло совещание с докладом Дубровской, когда все, что надо было, обсудили, что надо сделали, Лаптев услышал через открытые двери низкий голос главного экономиста:
— Вы что, не доверяете мне? На совещании молчали, будто в рот воды набрали. Почему не спросили, если не ясно?
«Управляющего отчитывает, — подумал Лаптев. — Действительно, чего сидел, зевал?»
— Нужен анализ, точнейший учет всех затрат труда и средств на единицу продукции. И глубокое, по-настоящему научное выяснение причин отставания. У одной свинарки большие привесы и экономия во всем, у другой привесы маленькие и перерасход. Расскажите отстающей, почему у нее мал привес, почему гибнут поросята, почему она слишком много расходует кормов. И если что-то не сможете сделать, позвоните, приеду.
«Пошло… пошло!»
Была одна «мелочь», которой он занялся с большой охотой.
Лаптев привез книги по истории Сибири, приобретенные им за годы работы в музее, и однажды вечером начал снова просматривать их, чувствуя, что это ему интересно, — работа в музее все же заронила тягу к истории, к краеведению. Взгляд его быстро скользнул по желтоватым порванным страницам красной книжонки, изданной в Тюмени более полвека назад, и вдруг замер: «Саночкин Степан Иванович». Он сначала даже не понял, почему среди множества фамилий, перечисленных в книжке, именно эта заставила его остановиться…
«На подступах к Тюмени разгорелись кровопролитные бои. Особую смелость и отвагу в борьбе с беляками проявил красногвардеец-пулеметчик Саночкин, Степан Иванович, бывший крестьянин-бедняк из деревни Травное… Погибли смертью храбрых. Похоронены в братской могиле…»
Да!.. Он вспомнил, теперь он хорошо вспомнил: в краеведческом музее хранятся старые газеты со статьями о пулеметчике Саночкине. Есть!.. А есть ли?.. Есть, есть… фотография, на которой рядом с другими красногвардейцами стоит и он, Саночкин. Это вспомнил, а как выглядит Саночкин, как выглядят его друзья, — убей! — не помнит, видимо, ничего особо выделяющегося в их внешности не было.
Надо узнать отчество у Митьки. Нет, Митька никак не может быть его сыном — слишком молод. Молод?.. Если человеку все трын-трава он не шибко стареет… Сколько же ему лет?
На другой день Лаптеву доложили: Митька по отчеству Петрович. Отец погиб в Отечественную, тогда же умерла мать. Митька воспитывался в детдоме. У него нет никакой родни.
У Лаптева было по горло дел, наступил один из тех окаянных дней, когда на счету каждая минута и — хоть разрывайся на части, но он решил отставить все и посвятить часок, другой сумасбродному Митьке.
Подал Саночкину книжку:
— Читайте! Тут вот… Не ваш ли это родственник?
Митька повертел в руке книжку.
— Дед, выходит.
— Как «выходит»? Он в Травном жил?
— Там.
— Вы знали, что он был красногвардейцем?
— Говорили, что служил в армии и погиб. А уж где погиб и как, я не знаю.
— А отца вашего как звать?
— Отца? Петр Степанович.
— В Травном, кроме ваших родственников, кто-нибудь еще носил фамилию Саночкин?
— Не, только мы…
— Отец погиб на фронте?
— Там… На памятнике его фамилия.
Да, Лаптев читал фамилии рабочих совхоза, погибших в Отечественную войну, высеченные на гранитном пьедестале нелепого громоздкого памятника, стоящего возле конторы, но эту, видимо, машинально упустил.
— Отец награжден?
— Есть…
— Какие?..
— Не знаю. Штук пять или шесть, ордена и медали.
— Да как же это так, слушай? — Лаптев вышел из-за стола и встал возле Митьки, большой, угрожающий. — Люди знают твоего деда и почитают его, а ты, выходит, никогда не интересовался им. Ты даже не можешь сказать, какими орденами награжден твой отец. Какой же ты сын и какой же ты внук, черт тебя дери?!
— А что вы на меня кричите? — спросил Саночкин, спросил грубо, но в грубости этой Иван Ефимович уловил — вот чудно! — какую-то несомненную теплоту и близость.
Лаптева злил этот человек: из такой семьи, а занимается частной торговлей, пьянствует, колобродит и слывет в поселке за шута горохового. Говорить с ним надо было дружески и в то же время строго, с недовольством и обидой.
Перед Октябрьскими праздниками он увидел Саночкина в Доме культуры у стенда «Борцы за Советскую власть». Митька рассматривал фотографию трех пулеметчиков, в числе которых был и его боевой дед. Фотографию эту прислали в совхоз по просьбе Лаптева из музея. Красногвардеец чем-то напоминал внука: такой же широколицый, как луна, такие же веселые глаза и улыбка, будто собирается кому-то сказать: «Давай, не заливай!». В эту минуту Митька был серьезен, даже хмур. Повернулся к директору:
— Да!..
Лаптев, конечно, и думать не думал, что несколько бесед исправят Саночкина, и он станет, по собственному Митькиному выражению, «парнем на все сто», но ведь когда-то надо начинать это исправление.
Давным-давно прошла суетная страда, отшумели бесконечные, тягучие осенние дожди, отсвистели ветры ранней зимы, гнавшие редкие иглистые снежинки по иззябнувшим, голым, одиноким полям и деревням, и однажды ночью на землю незаметно пал ослепительно белый мягкий снег, и стало тихо, покойно. В деревне по-зимнему тяжело запели застывшие ворота, весело и громко заскрипел под ногами снег, дым из новоселовских труб бесконечными ровными столбами тянулся к небу, серый цвет дыма на фоне свежей белизны казался пугающе-черным; уже по всему угадывалась долгая морозная зима с шумными и ослепляюще-снежными сибирскими вьюгами.
Зимние дни не внесли облегчения; как и летом, у Лаптева было много дел.
А все же интересно складывается жизнь… Ехал сюда зоотехником, мечтал о научных опытах, о диссертации. Видимо, мечта так и останется мечтой, а опыты… Что ж, опытов было много, только не по животноводству, как он предполагал, а по управлению производством, — так получилось. Да и можно ли назвать это опытами? Здесь он все старания прилагал к одному: наладить руководство совхозом, определить, какова роль руководителей хозяйства, каково их место в коллективе.
Как ни старался Лаптев вечерами и по воскресеньям отвлечься от мыслей о работе, это ему не удавалось. План выполняют, но… нужен ритм, упорядоченность. Надо сдавать мясо равномерно, каждый месяц, а сдают когда как: то густо, то пусто. И с кормами не решили… Маловато их. Комбикормов придется попросить у начальства. Но и с этим постепенно уладится…
Уже не текут, подобно осеннему грязному потоку, общие фразы и на собраниях пустомели не упражняют языки, не сжигают попусту время, трибунщики остались без трибун…
Лаптев знал: уйди он сейчас, исчезни куда-нибудь на месяц, на два, на три — ничто в совхозе не изменится, управленческий механизм настроен, каждый делает то, что он должен делать.
Позвонил секретарь обкома. Голос его, приглушенный телефонным гулом, был, на удивление, спокоен и ровен:
— Сколько вы в этом году продали мяса государству?
— Тридцать восемь тысяч центнеров. Даже чуть побольше — тридцать восемь тысяч восемьсот.
— А план у вас тридцать тысяч?
— Тридцать.
— А в прошлом году было продано?..
— Двадцать четыре тысячи.
— Да, помню, было значительное недовыполнение. Я подскажу редактору областной газеты, чтобы они написали о вашем совхозе. Мне сообщили, что вы даже и сейчас содержите свиней в домиках-дачках.
Очень большой вопрос затронул секретарь обкома, не по телефону говорить об этом, по телефону можно только подтвердить, и Лаптев подтвердил.
Еще на первом экономическом совещании решили они продать государству тридцать пять тысяч центнеров свинины. Поспорили тогда, кое-кого брало сомнение:
— Где размещать будем? Все свинарники и без того заполнены.
— Знаю, — сказал тогда Лаптев. — По-настоящему механизированных свинарников у нас почти нет. А ждать нельзя. Стране нужно мясо, и я думаю, мы сможем дать тысячи центнеров мяса сверх плана. А раз сможем, значит, должны. Получим прибыль, прибыль не малую, и тогда начнем строить настоящие животноводческие помещения.
— А куда все же свиней девать?!
— Используем подручные средства.
Армейское выражение «подручные средства» пришло ему в голову в последний момент. Что он имел в виду?
На фермах совхоза было много дощатых домиков-дачек, расположенных в поле, у леса, недалеко от деревень; издали они походили на садовые домики, какие строят вблизи городов и поселков, только без окошек, без дверей, проще, грубее и по размерам намного меньше, в каждом свинья с поросятами размещалась. Здесь свиньи жили летом, когда свинарники ремонтировали, проветривали и сушили.
— Построим тысячи две таких домиков-дачек, это недорого.
— А если холода? Ведь поросята будут…
— Утеплим, — ответил за Лаптева Мухтаров.
— Да, матами утеплим, соломой укроем, оставим только проходы. Тепло будет, вот увидите. Конечно, надо следить…
— Так со свиноматками. А как со свиньями на откорме?
Вопросы задавали управляющие, зоотехники и рабочие, деловые вопросы, и Лаптев радовался, что люди хотят все знать, все выяснить: полсотни тысяч центнеров свинины можно дать только при усилии всех и при инициативе каждого.
— Построим навесы из жердей и соломы, подведем водопровод. Такие навесы сделать нетрудно, и стоить они будут тоже недорого. В утепленных домиках-дачках можно держать свиноматок и зимой. Это безо всякого сомнения. А навесы для зимы, конечно, не годятся. Да нам зимой они и не потребуются. Используем их только в теплые дни.
Обдумали тогда, где и сколько построят домиков-дачек и навесов. Построили, утеплили и поселили свиней. Дел было — прорва.
— А падежа не было? Не болели?
— Нет. Все хорошо. Даже поросились.
— В домиках-дачках поросились? В мороз? — спросил секретарь обкома.
— Да ведь у них там сравнительно тепло. Прекрасно растут. Следим, конечно. Я понимаю, это временная мера. Мы уже начали строить механизированные животноводческие помещения. А в новом году усилим строительство.
— Рад, рад за вас.
Нетрудно по интонациям голоса понять, как человек относится к тому, с кем говорит…
Секретарь обкома был всегда ровен и сдержан, и если сейчас выказал свое отношение к нему, Ивану Ефимовичу, то, видимо, считал необходимым.
— Ну, а как вы думаете сработать в новом году?
Лаптев ждал такого вопроса.
— Мы взяли обязательство продать государству пятьдесят пять тысяч центнеров мяса.
— Пятьдесят пять? — В голосе секретаря обкома удивление. — Ну что ж, замечательно! Вы выходите в число крупных хозяйств. Такого количества мяса хватит на целый год населению довольно большого города.
— Откормить свиней не так уж трудно, Николай Николаевич, было бы достаточно хороших кормов. В следующем году мы расширим площадь под зерновые. И думаем увеличить урожайность не меньше чем на четыре центнера с гектара. Так наметили. Надеемся, что область немножко поможет нам с комбикормами.
В трубке послышался тяжелый вздох, и Лаптев добавил торопливо:
— Пока… Только на тот год. И немного. А потом не потребуется, потом не будем просить.
— Я приеду к вам дня через три. Захвачу с собой кое-кого из специалистов. Посмотрим на месте, как и что…
Значит, он в чем-то сомневается.
«Ну что ж, приезжайте, будем рады».
— Все это мы обсудили на экономическом совещании. Определили даже то, когда, откуда и на каких машинах будем отвозить свиней.
«Даже! Мальчишка-хвастунишка, будь ты к черту!», — поморщился Лаптев. Но слова улетели, и «их не пымаешь», как говорил Митька. Иван Ефимович сердился, когда ему не доверяли, и мог при этом сказать не те или не совсем те слова, которые хотел бы.
Из трубки вновь послышался далекий голос:
— Посоветуемся… И специалистам у вас побывать полезно.
«Нет, не сомневается».
Позвонила Татьяна Максимовна Нарбутовских.
Он всегда с удовольствием слушал ее. Сам не знает, отчего выработался у него полушутливый тон разговора с ней, а это и к его характеру вроде бы не подходило, и как директору ему ни к чему.
— Ну что там у вас?.. — неопределенно спросил он.
— Опорос идет. Вовсю!
— В домиках?
— Да!
— И как? — уже с некоторым беспокойством спросил он.
— Приезжайте, посмотрите!
В Травное Лаптев прибыл в конце рабочего дня и, пока они беседовали с Татьяной Максимовной и добирались на газике по кривой заснеженной дороге до летних дачек, совсем стемнело. Газик то и дело застревал в сугробах, мотор надсадно выл и заглушал тоскливо-протяжный свист пурги, так частой в этих местах. В синеватом мечущемся свете фар кружила, тряслась, плясала и неслась куда-то тяжелая, густая, бесконечная снеговая завеса. И Лаптев подумал, что, пожалуй, надо побыстрей возвращаться в деревню, неподходящее время для поездок. Он ездил без шофера, научившись водить машину еще в давние годы.
Как все же здорово изменилась Татьяна Максимовна за последнее время; голос ее стал уверенней, а сама — солидней, собранней. Да и у Лаптева уже нет той прежней раздраженности, которая так пугала его и которую он старался всеми силами сдерживать в себе.
Ему порядком надоели тряски, сугробы, и он с радостью услышал голос Татьяны Максимовны:
— Немножко правее, Здесь вот!.. Видите?
Лаптев остановил машину и вышел из кабины.
Казалось, пурга воет и свистит сильнее всего здесь вот, возле них, и снег несется только сюда, сюда, на людей, на машину, но это только казалось. Пурга шла с севера сплошняком, бесконечно. Воздух был плотен, тяжел, будто и не воздух, а какая-то жидкая, густая масса, таким он ощущался и в холодной машине, почти не защищаемой истрепанным тентом…
Что же сказала Татьяна Максимовна, — видите? Нет, он ничего не видел в этой мешанине тьмы, снега и ветра. Только едва-едва проглядывали бугорки домиков-дачек, похожие на сугробы…
Татьяна Максимовна нырнула во тьму и почти тотчас вернулась, сунув Лаптеву в руки горячий, живой комочек:
— Вот он какой хороший, проворный да мягонький! Кричи, кричи!..
Вспоминаю дедушку Егора из колхоза «Верный путь», где в пятидесятые годы я начал свою трудовую биографию колхозным агрономом. Дедушка Егор даже летом, когда выходил погреться на солнышке, одевал пимы и полушубок. Сядет, бывало, на завалинку, упрется в палку, пригреется, закроет глаза — и будто заснул.
А поеду в поле — услышит, встрепенется весь.
— Возьми меня, внучек, в поле.
Помогу ему сесть в ходок и едем за деревню. Пшеницу качает ветер и рыжей гривой клонит к дороге. Дед смотрит из-под руки на хлеба, шепчет что-то.
Останавливаю лошадь, и он, опираясь на палку и шурша пимами по высохшей траве, бредет к кромке поля. Осторожно, с какой-то лаской, касается старческой рукой колосьев, и в выцветших его глазах вспыхивает искорка.
Постоит неподвижно, сжимая в пальцах бурые колосья пшеницы. Поворачивается и бредет обратно к ходку.
— Счастливый год нонче выпал. Земля-то вона как на заботы ответила, — скажет, сидя в повозке…
Зачем было трястись, ведь говорил ему, что хлеба растут добрые…
А дедушка, словно подслушав мои мысли, пробормочет со вздохом:
— Спасибо, ублажил старика. Хотелось послушать, как хлеб-от поет. Работать уж не могу, а поле послушать хочется. Почитай, вся жизнь с ним прожита…
Года четыре назад приехали мы весной в колхоз «Дружба» проверить качество сева. Разгребаем почву на поле, смотрим, как легли в нее зерна. А рядом стоит старший сеяльщик агрегата Александр Иванович Бунин. Вижу, он то темнеет лицом, то румянцем горит…
— Что с вами? — спрашиваю. — Нездоровится?
— Здоров я, только вот на поле ворошите, а у меня в сердце болью отдается. Не доверяете, что ли? Я ведь над ним, над полем-то, как над дитем малым дышу. Тут на сто рядов все проверил и выверил… Приезжайте лучше по осени. И если здесь хлеб будет хуже, чем у других, — наплюйте мне в глаза всенародно. Не обижусь.
Осенью я был на том поле. Александр Иванович молотил валки. Серым от пыли и усталости было его лицо, а в глазах — огонек.
Такой же огонек я видел когда-то и в глазах дедушки Егора, отдавшего всю жизнь свою хлебородному полю.
Каждую осень я уезжаю к маме. Ходим с ней в лес по ягоды. Забредаем подальше от дорог и на опушке березовых колков рвем вишню.
— Ну вот и, слава богу, набрались, — скажет мама, — засветло и домой поспеем.
Идем жнивьем к большаку.
— Смотри-ка, колосок! — Мама склоняется. — А вон — еще… — Она затыкает фартук за пояс и подбирает в него колоски.
— Машины вас избаловали. Раньше в такую-то пору вся деревня в поле. Каждому колоску — поклон. Потому, наверное, в старину за крошку хлебушка, оброненную на стол, ложкой по лбу били. И не из строгости это, из уважения к хлебу. Знай, мол, ему цену.
Солнце в самом зените. Жарища…
Отобедав, лежим в тени берез. Соленый пот пощипывает тело, белеет пятнами на сброшенных тут же рубахах. Звеньевой, дядя Влас, доволен: успели наметать сена больше, чем в прошлые дни.
После еды нас клонит ко сну. А мальчишки скачут уже на лошадях с водопоя. Обгоняют друг друга.
Сейчас дядя Влас скажет, что пора брать в руки вилы…
Но видим: лицо мальчишки, прискакавшего первым, в смертельном страхе.
— Дядя Влас!.. Поле-то ваше коровы потравили!
Дядя Влас вскакивает.
— Бросьте шутить, шельмецы!
— Правда, дядя Влас, потравили!
Дядя Влас вскочил на лошадь и ускакал. Часа три его ждали… Принялись за работу одни.
…Под осень сорок четвертого года батальон, где служил Гончаров Влас Матвеевич, спешно окапывался на хлебном поле.
— Окопы чтоб в полный рост, — командовал взводный. — Супротив танков стоять придется!
Солдаты спешили. И когда, закончив работу, сели перекурить, Влас Матвеевич приметил, что ячмень на поле особенный, голозерный, как пшеница. Такого отродясь не видывал. «Вот обрадовались бы в колхозе, — ни ступы, ни песта не требуется для обработки. Прямо из-под комбайна бери, хочешь кашу вари, хочешь толстые щи варгань и ешь себе в удовольствие». — С горстью колосьев он присаживался то к одной кучке солдат, то к другой, удивлялся дивной культуре… И когда показались немецкие танки, он спрятал колосья в карман гимнастерки.
А в лазарете Влас Матвеевич требовал принести гимнастерку из склада. Боялся, что мыши сожрут колосья. Спрятал их в кисет и хранил при себе до конца войны.
…Пятнадцать лет размножал он ячмень. Сначала на грядке, потом засеял участок на огороде… И вот первый гектар на колхозном поле. И вдруг эта потрава!
Вечером я зашел к дяде Власу. Не узнать его было.
— Что делать-то будете?
— Соберу остатки. Сызнова начать придется…
Комбайны заглушили в полночь. Механизаторы собрались кружком, курят. Шофер раздал жетоны за отвезенное зерно.
— Поздравьте Менщикова, он опять больше всех намолотил!
Промасленные крепкие руки друзей в поздравлении ложатся на Сашины плечи.
…Машина, груженная зерном, идет ровно. На нем, как на перине.
— И как это ты, Саша, умудряешься больше других намолачивать?
В темноте лишь белеют его зубы.
— Я ведь на комбайн-то как смотрю? Не простая это машина — завод! А я на нем — директор! Вот и приходится не только руками работать, но и головой соображать… Сочетать, как философы говорят, умственный труд с физическим.
…Совсем недавно мы встретились снова. У Саши Менщикова на груди звезда Героя Труда.
— Поздравляю, Александр Николаевич! — Смотрю ему в глаза. — Трудно в прошлую страду пришлось?
— Да как сказать? Уборка хлеба — любимая для меня работа. А коли дело душу радует — от него не устаешь. Для человека ведь трудно не то, что тяжело, а то, что не радует. Это как охота, наверное: нелегкое в общем-то занятие, да любители, говорят, хлебом не корми, дай на след зверя напасть. Сотни верст в азарте отмахает, не заметит.
А насчет результата, так, по правде сказать, я и сам не думал, что столько намолотить смогу — 120 400 центнеров! В районе еще никто столько не намолачивал. А теперь будут. Раз я сумел, то и другие смогут. Это уж точно…
Хорошо известно ленинское классическое определение основных принципов соревнования — гласность, сравнимость результатов, возможность широкого повторения опыта. Настолько известно, что любой руководитель цитирует эти слова, порой не вникая в их суть. А вникнуть не мешало бы. Например, попытаться ответить на такой вопрос: почему в реальной нашей действительности иногда отходят от этой четкой формулы? Ибо подчас ни подлинного состязания, ни сравнимости итогов нет.
Вспоминается еще одно высказывание В. И. Ленина — из письма к Инессе Арманд.
«Люди большей частью (99% из буржуазии… около 60—70% из большевиков) не умеют
А
Не так ли происходит порой со словом «соревнование»? Склоняют его сегодня на все лады. Охотно говорят о «имеющих место недостатках», в частности о формализме. А всегда ли достаточно внимательно и самокритично анализируются причины неистребимой живучести этого формализма? Всегда ли осмысливаются взаимоотношения людей, решивших вступить в трудовое соперничество? Наверное — далеко не всякий раз…
Чтобы убедиться в этом, достаточно перелистать свежие номера газет. Читаешь рассказ об успехах рабочего коллектива или одного передовика и ловишь себя на мысли: а ведь повторить подобные достижения в широких масштабах вряд ли удастся. Вот подробно описывается опыт слесаря-лекальщика, которого товарищи называют «уральским Левшой». Человек он, действительно, интересный, славу свою заслужил. Но можно ли считать его запевалой соревнования? В газете прямо подчеркивается, что редкостное мастерство этого рабочего сродни таланту крупного художника. Выходит, подняться до таких же вершин способны немногие. И если уж учиться у него, то лишь творческому отношению к труду, аккуратности, целеустремленности. Что же касается производительности труда, то следовало бы поискать другие примеры. Что ни говори, а призыв равняться на показатели «Левши» звучит как-то несерьезно.
Даже в самых, на первый взгляд, родственных профессиях могут обнаружиться,«подводные камни». Допустим, златоустовский сталевар вызвал на соревнование своего коллегу из Магнитогорска… Казалось бы, никаких препятствий к тому нет. Но если разобраться глубже, выявляется немало несоответствий. Один варит высококачественную сталь, другой — рядовую, у одного плавка продолжается двенадцать часов, у другого — всего четыре, один работает без применения кислорода, а другой пользуется мощным интенсификатором… Как же сравнивать их показатели? Если первый запишет на свой сверхплановый счет несколько тонн металла, такая прибавка может оказаться внушительней, чем сотни тонн у второго. Выходит, нужны какие-то особые критерии. Раз нет сравнимости результатов, нет и соперничества. Нельзя же заставить двигаться вперегонки спортсменов, если один из них на мотоцикле, а второй на велосипеде…
Однако простые истины не до всех доходят. В начале 1973 года на страницах одной из городских газет Челябинской области появилось сообщение: сталевар заключил договор на соревнование с машинистом электровоза, каждый взял на себя высокие обязательства, старается их выполнять. Затем редакция несколько раз возвращалась к теме, утверждала, что пример нашел подражание. Судя по тону материалов, новшество горячо одобрялось.
Наверное, в принципе металлург и железнодорожник соревноваться могут. В том случае, если их труд взаимосвязан, скажем, машинист подвозит шихту для мартена. Такое соревнование смежников широко практикуется сейчас на Магнитке и ведется весьма успешно. Но люди, о которых говорилось в газете, никаких точек соприкосновения не имели и не имеют. Один несет свою вахту у печи, другой водит составы по Транссибирской магистрали. О какой-то единой системе показателей тут и думать не приходится, никакие коэффициенты не помогут. Если следовать подобной логике, можно начать соревнование парикмахера с шахтером, токаря с пекарем….
Нетрудно догадаться, что в данном случае проявили усердие любители громких починов. Погнались за новой, оригинальной формой — и не подумали о содержании. Но ведь сами-то они остались безымянными! И потому заслуживают упрека рабочие, легко согласившиеся подписать сомнительного свойства документ. Слов нет, люди они достойные, трудятся добросовестно, и каждый на своем месте служит товарищам хорошим примером. Так зачем же ставить под удар доброе имя, отдавать его для суесловия?
На многих строительных площадках Челябинска можно увидеть плакат, призывающий поддерживать почин одной из комплексных бригад — трудиться без травм и аварий. Не хочу лишний раз называть фамилию бригадира — она и без того повторяется слишком часто. Поневоле посочувствуешь человеку, поставленному в ложное положение. Ведь его «инициатива» точно укладывается в обычную должностную инструкцию. Соблюдать правила техники безопасности учат каждого новичка, с них начинается любое производство. Так что затея по меньшей мере бессмысленна. Как видно, некий специалист, отвечающий за безопасное ведение работ на стройках, решил отличиться.
Организаторы соревнованию, конечно, нужны. Было бы наивно утверждать, что все начинания, ставшие подлинно массовыми, вошли в жизнь прямиком с рабочих мест. Но не будем путать разные вещи. Одно дело подсказать хорошему производственнику, как ему лучше увлечь своим примером тысячи товарищей по труду, и совсем иное — создать мыльные пузыри…
В словаре Владимира Даля сказано:
«Соревноваться — состязаться с кем-либо, идти вперегонку… ревностно стремиться за другими».
Очень точно подмечено: ревностно! Но для этого надо постоянно помнить о сопернике по труду, знать его результаты в работе, как свои. Тогда будет и здоровый азарт, и постоянное желание не отстать, опередить. Вот почему вызывает сомнение модная ныне тяга к заключению договоров между людьми, которые живут и трудятся в разных городах. Практика доказывает: содружество двух коллективов или отдельных рабочих будет полезным лишь в том случае, если обмен деловой информацией происходит повседневно.
Вряд ли надо доказывать, что соревнование и шаблон — понятия несовместимые.
Еще на заре Советской власти это подчеркивал В. И. Ленин:
«Надо бороться против всякого шаблонизирования и попыток установления единообразия сверху… Единство в основном, в коренном, в существенном не нарушается, а обеспечивается
Почти шесть десятилетий минуло со времени написания этих строк, а иные любители универсальных штампов не складывают привычного оружия. И смотришь, вместо согревающего огня остается его холодное изображение…. В одном из цехов Южно-Уральского фарфорового завода обратил я внимание на яркие таблички, вывешенные у многих рабочих мест. Стандартный текст извещал: здесь трудится такая-то, поддержавшая почин ткачихи Яковлевского комбината А. Смирновой. Попросил руководителей предприятия пояснить, что общего между текстильным и фарфоровым производством. Министерство у нас общее, отвечают, вот и требуют оттуда широкого распространения почина.
Не хочу бросить тень на имя замечательной ткачихи. Есть у нее свои приемы труда, которые позволяют увеличивать выпуск ткани и повышать ее добротность. Конечно же, среди текстильщиков эти методы нужно всячески пропагандировать. Но если механически переносить их в другие отрасли, от хорошего начинания останется общая фраза.
Как же лучше воспитывать в людях прочный иммунитет ко всему фальшивому, ложно-показному? Как научить их понимать истинную цену принятых обязательств? Видимо, такая работа должна начинаться в низовых коллективах — бригадах, партийных группах. И вестись не от случая к случаю, а день за днем настойчиво и целеустремленно.
Однажды пришлось мне знакомиться с работой парторганизации Новосибирского приборостроительного завода имени В. И. Ленина. Просматриваю протоколы партийных собраний в одном из цехов и встречаю любопытную запись. Профсоюзный активист просит призвать к порядку коммуниста, мастера Леонова, который не захотел заполнить бланки социалистических обязательств. Меня заинтересовал этот инцидент. Встречаюсь с мастером.
— Верно, — усмехнулся Павел Петрович. — Принес готовенькие тексты — лишь подмахнуть остается. А мы что же, выходит, малограмотные? Нет, говорю, если обязательства нам самим выполнять, мы и разрабатывать их должны. От строчки до строчки. Обмозговать как следует, поспорить, а уж после и написать.
Я видел эти обязательства, так не похожие на другие. Обращает на себя внимание такой вот пункт:
«Выполняя любую работу, стараться улучшить качество продукции, снижать затраты. Не просто работать, а работать и думать!..»
Это стремление творчески мыслить, не поддаваться шаблону привлекает и в обязательствах магнитогорских сталеваров, и в исканиях златоустовских металлургов. Грамотный экономический анализ, позволяющий взглянуть на свой труд с высоты государственных интересов, — непримиримый противник формализма. И отрадно видеть, что сегодня все больше рабочих активно выступает против малейших попыток ввести соревнование в скучное бюрократическое русло.
Был я как-то на крупном машиностроительном заводе. Предприятие всюду считается передовым — все показатели «в ажуре», продукция успешно реализуется и дает высокую прибыль. Беседую с мастером одного из лучших участков, разговор заходит о соревновании. Тут полный порядок: рабочие приняли индивидуальные и бригадные обязательства, перевыполняют нормы. Слышать такое приятно, но меня смущает сущий пустяк. Мы стоим у стенда, на котором вывешены большие листы. Прошу мастера прочитать текст вслух.
— «Мои обязательства, — начинает он. — Я, цеха № 9, включаясь в соревнование…» Что за чепуха?
Вот ведь какая прелюбопытная штука: сотни раз проходил человек мимо стенда, а читает написанное впервые. И другие работники цеха и завода не замечали, как видно, явной нелепицы, красовавшейся на виду у всех. Хотя, судя по дате, листы висят не первый месяц.
Путаница объясняется просто. Принесли в цех стандартные бланки индивидуальных обязательств, и кто-то вписал в пробелы названия цехов и участков, не обращая внимания на печатный текст. Мелочь? Наверное. Но в ней наглядно отразилось отношение к вопросам соревнования, утвердившееся в этом коллективе. Позднее я знакомился с обязательствами рабочих. Они весьма скромные — ниже фактических результатов труда. При разработке личных планов расчеты не производились — цифры брались на глазок. Какую же, спрашивается, мобилизующую роль эти обязательства могут сыграть?
Что же все-таки порождает формальное отношение к насущным проблемам трудового соперничества? Разумеется, не чья-то злая воля и не только леность и недомыслие. В конце концов нерадивого работника всегда можно заменить другим, неумелого — научить. Но в деле организации соревнования есть трудности особого рода, не связанные с теми или иными конкретными лицами. И об этом хотелось бы поговорить обстоятельнее.
Возьмем несколько отвлеченный пример. На одном предприятии трудятся два токаря. Назовем их Иванов и Петров. У Иванова на доске показателей каждый месяц появляются внушительные цифры: 170—180 процентов выполнения нормы. А у Петрова результаты иные — лишь 105—110 процентов. Спрашивается, кто работает лучше?
Казалось бы, задачка для дошкольника. Ясно же, у кого выше показатели, тот и впереди. Во всяком случае, до недавнего времени повсюду (а кое-где и сегодня!) пальму первенства отдавали Ивановым. С газетных страниц, с трибун собраний слышались похвалы в адрес тех, кто сумел во столько-то раз перекрыть нормы выработки, кто трудится в счет будущих лет…
Не стоит сомневаться: добрых слов такие люди вполне заслуживают. И героями они становились по праву. Вспомним Алексея Стаханова, его 102 тонны угля за смену вместо семи по норме — пример, вдохновивший миллионы советских людей на ударный труд. Вспомним «тысячников» военной поры, безусых ребят, голодных и раздетых, выполнявших задания на тысячу и более процентов, — низкий им поклон! Все они — наша славная история, гордость Родины, и потомки наши с уважением будут произносить их имена.
Но жизнь не стоит на месте. Экономические критерии первых пятилеток, военного времени никак не подходят к нынешним условиям. Научно-техническая революция внесла свои поправки, и не считаться с ними невозможно. Произошли глубокие изменения в условиях труда, в оснащении производства, квалификации рабочих. Все более точным становится планирование, все уверенней чувствует себя на предприятиях электронно-счетная техника. На качественно новой основе совершенствуется нормирование — возможности рабочего определяют не только технологи и экономисты, но и психологи, врачи, социологи. И человек, который перевыполняет задание в несколько раз, уже вызывает не восторг, а удивление. Когда слышишь о таких результатах, невольно возникает мысль: а грамотно ли рассчитано было задание? И рассчитывалось ли оно вообще?
На память приходит одно сатирическое стихотворение. В нем рассказывается, как репортеры пришли на стройку, а им перечисляют «героев труда»:
Впрочем, вскоре все становится ясным, поскольку руководитель признается: «Нашу норму даже дети могут перевыполнять». И что самое печальное — не так уж преувеличили сатирики. С явно заниженными заданиями, перекрывать которые можно играючи, нередко приходится встречаться и сегодня.
А как же технический прогресс, научные основы нормирования? Но ведь на каком-то этапе это неизбежно — новое существует рядом со старым. Теснит его, понемногу заменяет, однако для полной победы требуется время. Вот почему технически обоснованные нормы действуют далеко не везде. Даже на таком передовом, всемирно известном предприятии, как Челябинский тракторный завод, они внедрены лишь на половине рабочих мест. Причины, разумеется, сложны и многосторонни, и было бы несправедливым сводить их к косности и неразворотливости организаторов производства. Например, в ряде случаев существующие низкие тарифные ставки просто не позволяют привести нормы в соответствие с реальными возможностями работника. Надо заметить, противоречие это устраняется, и можно ожидать, что в скором времени «детские нормы» уйдут в область предания. А пока хочется лишь вернуться к началу разговора, к двум токарям. Наверное, нетрудно догадаться, что Иванов работает по среднестатистическим нормам, поэтому постоянно перекрывает их. А задания Петрова научно и технически обоснованны. И если посмотреть внимательно, может оказаться, что продукции он производит больше, и качество ее выше. Так кто же передовик, кто отстающий?
Нет, не всякая цифра на доске показателей оценивает труд рабочего. Она — лишь приблизительный ориентир, а дальнейший поиск победителей соревнования надо вести по иным признакам. Прежде всего необходимо определить действительный вклад, который вносит человек в производство окончательной продукции. Ведь если показатели не отражают действительные трудовые затраты, количество и качество созданных материальных ценностей, происходит смещение главных понятий. Посредственный работник может быть назван лучшим, добросовестный и умелый — остаться в тени.
Но легко сказать — определить долю каждого. А как это сделать? Можно ли жестко связать работу рядового рабочего с планом цеха, завода? Все настойчивее ведутся такие поиски. Иллюстрация к тому — эксперимент, проведенный в третьем кузнечном цехе Челябинского тракторного завода.
Обстоятельно, по-деловому обсуждали в этом коллективе постановление ЦК КПСС «О дальнейшем улучшении организации социалистического соревнования». Рабочие, мастера называли примеры формального отношения к подведению итогов трудового соперничества, подчеркивали, что в цехе сплошь и рядом упускается главное: нет настоящей сравнимости результатов и гласности. А все потому, что нормирование несовершенно…
— Этот разговор заставил нас серьезно задуматься, — рассказывает начальник цеха Иван Трофимович Аристов. — Мы и раньше хорошо понимали, что действующая в машиностроении шестиразрядная тарифная сетка не в состоянии учесть всего многообразия условий работы, что необходима новая система отсчета. Но менять что-то самим было вроде бы неловко. Да только наши кузнецы — народ горячий, прямой — прямо потребовали перестроить руководство соревнованием. И мы решились…
Вместо нормы критерием работы стало сменное производственное задание, непосредственно вытекающее из дневной программы цеха. Составили их для каждой бригады — с учетом достижений передовых рабочих, реальных возможностей коллектива. Задания были всесторонне обсуждены, их утвердили в профгруппах. И скоро они прочно вошли в жизнь «третьей кузницы», как называют цех на заводе.
Если прежние нормы перевыполнялись в полтора раза и более, задания удавалось превысить на 3—4 процента, и то не всем. Значит, оценка стала более объективной, отражает подлинные затраты труда и может служить хорошей основой для развертывания соревнования. Оно и впрямь заметно оживилось, стало наглядным и действенным. Сказалось новшество и на воспитательной работе. Подтянулась трудовая дисциплина, выросла ответственность каждого кузнеца перед товарищами. Люди строже стали относиться к своим повседневным делам, а в итоге и производственные показатели пошли в гору.
Недавно партийная организация цеха провела небольшое исследование. Всем предложили заполнить анкеты, поделиться мыслями о состоянии политико-воспитательной работы в коллективе. Среди других был и такой вопрос: «Чувствуете ли вы себя хозяином в цехе?» Вот что ответила работница З. Вахрушева:
«Да, я чувствую себя полным хозяином в своей бригаде, в цехе. Чувство хозяина — это чувство ответственности за хорошо сделанную работу, за правильное использование металла. Мне доверена большая материальная ценность, металл, и от того, насколько по-хозяйски будет он использован, зависят экономические показатели цеха. Это чувство проявляется и в том, что переживаешь за своих товарищей, особенно, когда у них что-то не ладится. Я знаю, чем дружнее будет наш коллектив, тем легче решать поставленные перед нами задачи».
На формирование чувства хозяйской заинтересованности в делах своего предприятия влияют различные; факторы. Например, степень участия рабочих в жизни коллектива — в разработке социалистических обязательств, проверке их выполнения, в осуществлении планов технического прогресса. Вряд ли надо доказывать, что человек общественно активен в том случае, если знает: мнением его дорожат, с ним считаются. Но есть и другие обстоятельства. Очень многое зависит от того, насколько четко представляет рабочий или служащий свою роль в общем производственном процессе, как связывает личный труд не только с задачами коллектива, в котором работает, но и с экономикой страны. А понять это не так просто.
Если судить по некоторым бойким газетным корреспонденциям, воспитательная работа сводится в основном к зажигательным речам на собраниях, задушевным беседам после смены и наглядной агитации. Но правильно это лишь отчасти. Потому что главное воспитательное воздействие оказывают на людей не разговоры, а производственные отношения. Бытие определяет сознание! И если между теорией и практикой образовался разрыв, самые пламенные призывы вряд ли помогут. Хуже того, иногда они вызывают обратный эффект — сеют семена недоверия и скептицизма…
Приведу несколько примеров.
На крупном химическом комбинате строился новый цех карбамида. Пуск его намечался на конец года. Но строителям было сказано: карбамид — ценнейшее концентрированное удобрение, крайне нужное сельскому хозяйству страны. Поэтому объект надо сдать досрочно.
Мне не раз приходилось бывать на ударных стройках. Но такого напряжения, как на комплексе карбамида, не встречал нигде. Воспаленные от бессонницы глаза прорабов, азартная суматоха в партийном штабе, оперативки, на которые приходили с валидолом в кармане… «Все на штурм! Даешь карбамид!» — кричали плакаты на стенах. Бригады строителей и монтажников сутками не выходили из цеха. О том, сколько было перерасходовано средств, материалов и невосполнимой нервной энергии, лучше не вспоминать…
Самоотверженный труд принес свои плоды. Комплекс был сдан в июне, на полгода раньше срока. Пусть победа досталась нелегкой ценой, зато на поля и фермы хлынет щедрый поток удобрений, говорили рабочие на митинге. Они искренне верили, что сделали для страны отличный подарок. И оказалось — заблуждались…
Вскоре после торжественного пуска новый цех был остановлен. Нет, оборудование действовало нормально, спешка, к счастью, не отразилась на технологии. Аппаратам просто нечего было перерабатывать, для комплекса не хватало сырья. Карбамид ведь делают не из воздуха — из аммиака. Этот продукт вырабатывают в соседних цехах, но его едва хватает для других потребностей комбината. Чтобы полностью обеспечить загрузку новых мощностей, надо сначала пустить вторую очередь аммиачного производства — другого выхода нет.
Зачем же понадобилось штурмовать объект, заранее обреченный на бездействие? Ведь работники комбината се раз предупреждали руководителей строительного треста, что надежды на привозное сырье могут не оправдаться. Но те отмахивались, а химики не проявили необходимой принципиальности. И оказались в положении повара, которому дали отличные кастрюли, но не отпустили продуктов…
А работы форсировались по простой причине: была возможность отличиться. Строить новый цех всегда легче, чем расширять действующее производство. По сравнению со сложной и трудоемкой второй очередью производства аммиака комплекс карбамида выглядел детской игрушкой. Объект, как говорят строители, был «рапортоемким» — предназначен для выпуска очень нужной продукции, о нем охотно пишут в газетах. Вот и сконцентрировали здесь все силы. С тайной надеждой звонко отрапортовать, заработать похвалы и премии.
Верно, персональные блага кое-кто заработал. А государство проиграло. Неоправданная спешка со сдачей комплекса нанесла не только материальный, но и моральный ущерб. Один из монтажников, которого называли на митинге «героем карбамида», признался мне:
— Смотрим на омертвленные мощности, и прямо зло берет. Зачем надо было горячку пороть?
Вот ведь как бывает: и соревнование велось образцово, и важный объект сдан досрочно, а на сердце у рабочих горечь. Когда в следующий раз им придется пускать очередной комплекс, работать они, наверное, станут так же добросовестно. Но снова вкладывать душу, пожалуй, не будут. Поостерегутся.
Другой пример. Он тоже из области строительства. О трудных проблемах стана «350/500» на Златоустовском металлургическом заводе не раз подробно говорилось в газете «Правда», и нет нужды все их перечислять. Речь пойдет лишь о соревновании.
Для тех, кто участвует в сооружении крупного объекта, путеводным маяком служит пусковой срок. К этой дате привязываются социалистические обязательства, на нее ориентируются все — от руководителей отрасли до подсобных рабочих. Пуск первой очереди златоустовского стана намечался на конец 1972 года. Этот срок, образно говоря, был написан на знамени, под которым стали соревноваться строители. Он повторялся, словно заклинание, в многочисленных постановлениях самых авторитетных ведомств, и всюду подчеркивалось, что выдержать его надо во что бы то ни стало.
Наступил январь 1973-го. Но оптимист, приехавший посмотреть, как работает новорожденный металлургический агрегат, увидел бы удручающую картину. В пустом; главном корпусе гуляет ледяной ветер, на месте фундаментов зияют котлованы… А над этим запустением — плакаты, призывающие сдать стан в 1972 году.
Да, безнадежно сорванный график действовал до конца декабря. Серьезные и достаточно компетентные люди, каждый из которых твердо знал, что уложиться в прокрустово ложе назначенного срока физически невозможно, тем не менее призывали сделать невыполнимое. Доходило до курьезов. Профорг стройки завел «плакат-календарь»: на красочном щите ежедневно указывалось, сколько дней остается до пуска. Подразумевалось, что такая наглядная агитация должна разжигать трудовой энтузиазм. Когда число дней подошло к тридцати, календарь убрали. Стыдно стало: рабочие смеялись.
Не будем сейчас говорить о причинах допущенного отставания. Их немало, и далеко не все зависело от строителей. Кстати сказать, в Златоуст приехали десятки лучших бригад из разных городов Южного Урала, работали они очень старательно. А вот итоги года подходили с грустью и недоумением. Обязательства сорваны, и передовиков, выходит, нет — все отстающие.
Наверное, руководители стройки должны были сказать прямо и решительно: расчеты показывают, что намеченный срок нереален, надо его пересмотреть. Однако никто этого не сделал. Организаторы соревнования продолжали ратовать за рубежи, в достижение которых сами не верили.
На первый взгляд особой беды в том нет. Больше того, и сегодня находятся «теоретики», которые доказывают, что календарные сроки ввода в действие важнейших объектов должны искусственно занижаться. Это, мол, создаст на стройке должное трудовое напряжение, не позволит расслабляться.
Но разве можно оправдывать сознательный обман? Сторонники «жестких» сроков сами не верят людям и невольно воспитывают у них неверие в реальность наших планов. А ведь еще Козьма Прутков говорил: «Единожды солгавши, кто тебе поверит?»
Конечно же, надо стремиться строить быстрее. Напряженные планы важны сегодня как никогда. Но они должны строиться не на «волевом нажиме», а на строгих расчетах. Если руководители убеждены, что практические возможности не позволяют прийти к финишу в намеченный срок, коллектив обязан знать об этом.
— Работать мы можем и умеем, — говорил мне руководитель одной из лучших на строительстве стана бригад Василий Иванович Оспищев. — Но чтобы соревноваться с толком, надо видеть перед собой ясные и достижимые цели. А то порой словно через дремучий лес пробираемся без компаса…
Третий пример. Группа комсомольцев одного из южноуральских заводов пишет в редакцию:
«Мы приняли повышенные социалистические обязательства. Однако они под угрозой срыва, так как нас не обеспечивают сырьем. Считаем, что администрация должна более активно поддерживать трудовой энтузиазм молодежи».
Авторы письма, как видно, рассчитывали на поддержку: разве можно противиться патриотическим начинаниям? Но ответ из редакции был весьма сдержанным. Прежде чем принимать повышенные обязательства, энтузиастам следовало бы подсчитать, за счет чего их можно выполнить. И если плановое материально-техническое обеспечение не позволяет расширить производство на данном участке, лучше не спешить с инициативой. Кроме ненужной путаницы, это ничего не даст.
Все три истории говорят, в сущности, об одном. Самые благие порывы оборачиваются шумихой, серьезными материальными и моральными издержками, если они не подкреплены экономическим анализом. Прекрасное само по себе стремление рабочего человека произвести больше продукции, приблизить время окончания новостройки обязательно должно сочетаться с четким планированием. Образно говоря, пламень трудового энтузиазма надо гармонически соединить с холодным льдом трезвого расчета.
С плановым ведением хозяйства, говорится в Отчетном докладе ЦК КПСС XXIV съезду партии, неразрывно связаны все успехи нашей социалистической экономики. От качества планирования в значительной мере будут зависеть и ее будущие достижения. Вот почему его совершенствование должно и впредь находиться в центре нашего внимания. Необходимо последовательно бороться за повышение ответственности кадров за выполнение государственных планов и заданий, за укрепление плановой дисциплины во всех звеньях народнохозяйственного механизма.
Над этими словами надо глубоко задуматься. Дисциплина означает строгое исполнение установленного порядка, не допускает своеволия. А вот по отношению к планам выработалась этакая неуважительность. Годами складывалось мнение, что план для того и существует, чтобы его перевыполнять. Но всегда ли оправдана такая точка зрения?
Поразмыслим спокойно о некоторых переменах в экономике страны. Еще сравнительно недавно наши планы во многом были условными. Сказывалось как несовершенство счетной техники, так и колоссальный объем перерабатываемой информации. Безупречно увязать в одно целое сотни тысяч факторов, учесть все возможные помехи и срывы было выше сил человеческих. Вот почему плановые задания не могли стать абсолютом. Перекрывать их считалось делом доблести и геройства — чем больше, тем лучше.
Закономерность, историческая неизбежность такого подхода очевидна. Но годится ли он сегодня? Было бы опрометчиво утверждать, что все проблемы, связанные с планированием, благополучно разрешены. Неувязки и просчеты встречаются, к сожалению, гораздо чаще, чем того хотелось бы. И все же отрадные перемены — налицо. Наукой созданы методы экономико-математического моделирования, системного анализа и другие. Идут разработки отраслевых автоматизированных систем управления, не за горами общегосударственная система сбора и обработки информации. В преддверии этих больших, революционных по духу изменений пора, пожалуй, пересматривать сложившиеся взгляды на планы и обязательства. Жизнь заставляет.
Снова обратимся к отвлеченному и несколько упрощенному примеру. Предположим, бригада дала слово изготовить за месяц сто пятьдесят кабин для тракторов вместо ста запланированных. Надо ли приветствовать эту инициативу? «Конечно!» — радостно скажет бодрячок-трубадур, любитель громких починов. «Ни в коем случае!» — возразит грамотный экономист. И будет совершенно прав. Ибо месячный план предприятия — всего сто машин. Для них поступили с других заводов комплектующие изделия, фондовый металл. И если наштамповать лишние кабины — не останется листа для капотов. А сами кабины будут ржаветь под открытым небом, поскольку складских помещений для сверхплановых полуфабрикатов нет.
Так что разумнее охладить пыл энтузиастов. Пусть лучше направят свою энергию на повышение качества изделий, снижение их трудоемкости, экономию материалов. Быть может, есть смысл сократить на участке кабин число рабочих рук. Словом, все сделать для того, чтобы трудовой порыв не расходился с коренными интересами производства.
Другое дело, если завод в состоянии выпустить за месяц не сто, а, скажем, сто пять тракторов. Разумеется, за счет внутренних резервов — бережного расходования материалов, от снижения брака. Такой почин заслуживает всяческой поддержки и одобрения. Но в данном случае коллектив должен предложить встречный, более напряженный план.
В последнее время встречные планы предлагают тысячи коллективов, движение за их разработку стало подлинно всенародным. На декабрьском (1973 г.) Пленуме ЦК КПСС подчеркивалось, что такая эффективная форма соревнования, как встречные планы, заслуживает особого внимания. И действительно, результаты творческой инициативы трудящихся могут быть чрезвычайно высокими.
Вот один лишь пример. Коллектив Челябинского трубопрокатного завода по собственной инициативе предложил провести техническое перевооружение производства, заменить морально устаревшее оборудование более совершенным. Реконструкция захватила все основные цехи предприятия, увлекла каждого труженика. Что особенно важно, велась она без снижения плановых заданий, и интересы потребителей остродефицитной уральской продукции ничуть не пострадали. И вот первые итоги: выпуск стальных труб увеличен, на сотни тысяч тонн. А всего за годы пятилетки прибавка составит почти миллион тонн!
Выступая на торжественном собрании в честь 50-летия СССР, тов. Л. И. Брежнев подчеркивал:
«…Если мы не поднимем всю хозяйственную деятельность на более высокий уровень, не совершим подлинного поворота к повышению эффективности экономики, то решить поставленные задачи будет трудно. Известный главные направления, по которым при этом надо идти. Это — совершенствование планирования и всей системы управления. Это — создание экономических условий, которые бы заставляли министерства и предприятия брать напряженный план, мобилизовать резервы, работать с большей отдачей».
Оптимальный план — самый надежный фундамент соревнования. Чем точнее он рассчитан, тем нагляднее будет трудовое соперничество, заметней его практическая отдача. На первый взгляд это может показаться странным и непривычным: стабильность заданий вроде бы мешает соревноваться. Но только на первый взгляд. Постоянная система отсчета позволяет перейти от старого принципа «кто больше» к новому — «кто лучше».
Думается, скоро настанет пора, когда значительное перевыполнение плана на каком-то участке будет рассматриваться, как серьезное нарушение государственной дисциплины. При качественном, научном планировании иначе и быть не может. Если задание производственному коллективу разработано грамотно, значит оно является необходимым и достаточным. Произвольное чье-то стремление вырваться вперед приведет лишь к ненужным диспропорциям.
В ряде отраслей, связанных с выпуском товаров народного потребления, такое время уже наступило. Кому не знакома будничная картина: заходит покупатель (а точнее, покупательница) в магазин, придирчиво осматривает полки, которые ломятся от товаров, и разочарованно заключает, что купить нечего. Оказывается, и туфли не того фасона, и костюмы некачественные, и пальто давно вышли из моды. В печати все чаще появляются тревожные сообщения о затоваривании, о том, что мертвым капиталом лежат на складах огромные материальные ценности, не находящие сбыта. А ведь в них — овеществленный труд тысяч людей, государственные деньги, не вернувшиеся в оборот.
Заглянешь на обувную или швейную фабрику — там все вроде бы в порядке. Рабочие принимают повышенные обязательства, соревнуются между собой, руководители произносят очень правильные фразы о производительности труда, о борьбе за честь фабричной марки. И в то же время из ворот предприятия идет поток неходовой продукции. Сырье, полуфабрикаты расходуются впустую, зря работают станки. В данной ситуации борьба за рост количественных показателей становится не просто бессмысленной — вредной. Очевидно, соревноваться в этом коллективе надо не за количество продукции, а за ее добротность, полезность.
Коммунистическое отношение к труду прежде всего означает заботу о том, чтобы труд этот принес обществу максимальную пользу. Конечно, человеку, который стоит у конвейера, выполняет одну из сотен поточных операций, трудно активно влиять на судьбу готовых изделий. Но не следует забывать, что брак, низкое качество начинаются с рабочего места. И если кто-то из рядовых исполнителей прикрывает свое равнодушие ходячей фразой «Мне что, больше всех надо?» — значит, не совсем благополучно здесь с воспитательной работой.
Мы не идеалисты. Наивно ожидать, что все члены коллектива, где собрались самые что ни на есть разные люди, станут трудиться с одинаковым рвением. Но стремиться подтянуть отстающих до уровня передовиков необходимо. Говорят, для этого надо усиливать и совершенствовать воспитательную работу. Верно. Хочется лишь добавить, что работа эта должна сочетаться с четкой организацией производства, проводиться на уровне современных, научных методов управления.
Чтобы получить обильный урожай, земледелец должен учитывать многие обстоятельства: и погоду, и почву, и качество семян. Агротехника может быть самая различная, общей остается лишь конечная цель. Организатору соревнования тоже приходится учитывать разные особенности: слепое копирование хорошего опыта не всегда дает желаемые результаты. Опасен шаблон в трудовом соперничестве!
На улицах Челябинска и сейчас красуются плакаты, призывающие горожан активно включаться в движение: «Пятидневное задание — за четыре дня!» Группа передовых рабочих, выступившая с этой инициативой, преследовала благородную цель — с меньшим числом людей давать больше продукции. Наверное, на отдельных рабочих местах, в отдельных бригадах этот принцип полезен и необходим. Но разве можно делать лозунг универсальным? Разве применим он на Челябинском трубопрокатном заводе, где твердо выдерживается часовой график, а металл отпускается только для выпуска плановой продукции? Годится ли он для сталевара, у которого на счету каждая рабочая минута? И почему, спрашивается, все должны выполнять задания именно на 125 процентов? Словом, ненаучность, условность громкого призыва очевидны. И тем не менее он упорно кочует по страницам местных газет, создает видимость бурного соревнования.
Поскольку проблемы планирования и нормирования, как уже сказано, пока не решены до конца, сверхплановые тонны и перевыполненные нормы будут еще какое-то время в почете. Но надо все-таки четко представлять и общую тенденцию: повсеместно происходит крутой поворот к всесторонне обсчитанным, научно обоснованным заданиям. А если выясняется, что некоторые скрытые резервы не были своевременно учтены, можно и нужно предложить встречный, более точный план. Добровольно увеличенный план!
В печати уже не раз сообщалось об опыте коллективов ряда предприятий Ивановской области, которые по собственной инициативе несколько лет подряд разрабатывают встречные напряженные планы, учитывающие эффект от внедрения опыта передовиков, трудовой энтузиазм, и другие внутренние резервы. Труженики меланжевого комбината, например, в ходе обсуждения встречного плана внесли и приняли около четырехсот предложений, направленных на улучшение организации труда, более полное использование оборудования, на увеличение отдачи каждого вложенного в хозяйство рубля. Когда практика доказала высокую полезность новшества, встречный напряженный план приняла вся текстильная отрасль области.
Анализируя на страницах «Правды» первые итоги работы по-новому, первый секретарь Ивановского обкома КПСС В. Клюев писал:
«В этих условиях следует направлять усилия соревнующихся прежде всего на достижение намеченных высоких показателей, а не на выпуск сверхплановой продукции из дополнительного количества сырья, с дополнительными затратами труда».
Как видно, следует менять традиционный подход к подведению итогов соревнования, находить более объективные показатели сравнения деятельности разных коллективов, чем прежние проценты перевыполнения планов. Напряженные задания, эффективность производства — вот главные критерии сегодня.
В разработке напряженных планов, в определении оптимальных сроков строительства самым сложным делом представляется, пожалуй, обработка и оценка огромного количества информации. Как избежать при этом ошибок? Как исключить пресловутое «волевое вмешательство», возможность бесцеремонной корректировки намеченных рубежей? Думается, путь к этому один: добиться научной обоснованности расчетов.
Можно было бы привести немало примеров, подчеркивающих значение триединой цепочки: «воспитание — соревнование — наука». Но ограничимся одним. Речь пойдет об опыте треста «Челябметаллургстрой», коллектив которого впервые в стране применил на практике кибернетические методы управления производством и вот уже десятилетие твердо придерживается выбранного пути. Но для начала расскажу о случае совсем, как говорится, «из другой оперы».
Молодому журналисту дали задание написать о передовиках химического комбината. В заводоуправлении ему назвали одного из лучших аппаратчиков. Пришел репортер в цех, наблюдает издали. Десять минут проходит, пятнадцать, а герой все сидит сложа руки. Не выдержал журналист, спросил, в чем дело. Тот улыбается.
— A y меня, между прочим, сейчас самая высокая выработка. Процесс идет автоматически, менять параметры нельзя. Мне остается лишь каждый час записывать в журнал показания приборов да посматривать, чтобы давление или температура не поднялась выше нормы. Но цифры, как видите, всю смену стабильны. Значит, на выходе максимальное количество продукции. А если буду бегать весь в мыле, значит, что-то разладилось, упала производительность аппаратов.
Так и не выполнил журналист поручения редакции. Не сумел. Не укладывалось такое в его сознании: человек за весь день, можно сказать, палец о палец не ударил, и вдруг он — победитель соревнования. Нет, лучше уж писать о токарях или доярках…
История эта примечательна тем, что раскрывает определенный стереотип мышления. У многих еще производительный труд ассоциируется непременно с мышечным и нервным напряжением, со стремительностью движений. «Работа горит в руках» — вот излюбленная фраза при описании передовика. А ведь если разобраться, это понятие вчерашнего дня. Сейчас все чаще приходится сталкиваться с обратным явлением: когда работа ведется без эффектов, без видимых усилий — результаты самые весомые.
Химическое предприятие, конечно, не характерно — невежда не сунется туда с указанием «поднажать», «завернуть гайки». Самый дремучий администратор понимает-таки, что шутить с высокими давлениями и температурами опасно. А вот на стройке — другое дело. Там «волевые» решения сыплются дождем, вызывая ответную реакцию в виде обещаний и обязательств. Что стоят одни оперативные совещания или «рапорты», которые проводятся на пусковых объектах — шумные, как новгородское вече, и напряженные, как хоккейный поединок. Нервозность, взаимные упреки, тщетные поиски виновных в срыве намеченных сроков… А где неорганизованность, там и безответственность, там масса иных неурядиц. Как правило, на крупных новостройках самоотверженный труд подчас уживается со штурмовщиной, высокое мастерство — с бракодельством, экономия — с расточительством.
— А иначе и быть не может! — доказывают иные строители. — При нынешних колоссальных объемах работ издержки неизбежны. Лес рубят — щепки летят…
Заслуга коллектива «Челябметаллургстроя» в том и состоит, что он смело бросил вызов безалаберщине, административному произволу на стройках. В 1964 году трест перешел на работу по сетевым графикам — повторяю, первым в стране. Позднее первоначальная методика трансформировалась в систему АККОРД (что означает — Автоматизация Контроля и Координации Оптимальных Режимов Деятельности и к аккордной оплате труда не имеет никакого отношения), разработанную и внедренную в творческом содружестве с новосибирскими учеными. Один из основных авторов этой системы доктор технических наук профессор Юрий Александрович Авдеев рассказывал мне, что путь новшества был не таким уж гладким. Техническая сторона дела особых забот не вызывала. Куда труднее оказалось преодолеть барьеры в сознании многих старых, заслуженных строителей, которые не могли смириться с мыслью о том, что личная интуиция отходит на второй план, что советы о расстановке сил выдает электронная машина.
Таким образом, новая система не только в корне изменила традиционное управление строительством, но и позволила поставить на прочную основу руководство социалистическим соревнованием.
Если сроки завершения строительства в целом и отдельных его этапов назначаются произвольно, если в поле зрения руководителя попадает множество случайных фактов и он просто захлебывается от переизбытка информации, если рабочие не знают сегодня, что им предстоит делать завтра, на какой их бросят прорыв, можно ли при всем этом всерьез говорить о трудовом соперничестве? В лучшем случае будет его имитация. В тресте же «Челябметаллургстрой» люди соревнуются по-настоящему — с азартом, с заглядом вперед. Чтобы убедиться в этом, достаточно побывать на оперативках, которые поражают своей деловитостью, лаконизмом. Перед каждым командиром стройки — оптимальный календарный план, рассчитанный электронной машиной. Из него предельно ясно, какие работы на сегодня не имеют резерва времени, то есть находятся на критическом пути, и спорить о том, что надо делать в первую очередь, никому не приходится. А раз первейшая задача в том, чтобы «слезть» с критического пути, выйти из числа отстающих, — сбавивший темпы коллектив приложит все усилия, чтобы выправить положение.
Наглядный пример воздействия научных методов управления стройкой на соревнование — ход реконструкции домны номер один на Челябинском металлургическом заводе. Правильнее было бы вести речь о сооружении новой печи, а еще точнее — о пуске крупного металлургического комплекса. В конце 1972 года вступили в действие не только доменная печь годовой производительностью около миллиона тонн чугуна, но и мощный водооборотный цикл, системы газоочистки и другие важные объекты, необходимые предприятию. Однако главный интерес представляли не масштабы строительства, а его продолжительность. Еще в начале сентября давала чугун старая печь, сооруженная три десятилетия назад. А через 116 дней на ее месте стал действовать новый, в два с половиной раза более мощный чугуноплавильный агрегат. Причем работы оказались выполненными настолько высококачественно, что уже спустя несколько дней суточная выплавка металла достигла двух тысяч тонн — почти проектной мощности!
Уложиться в кратчайшие сроки строителям помогли научная организация труда и соревнование. Эти понятия невозможно разделить: трудовое соперничество строителей домны от начала до конца было основано на строгом математическом расчете. Автоматизированная система управления вкладывает в соревнование новый, глубочайший смысл. Ведь АККОРД непосредственно учитывает и интенсивность труда исполнителей и время каждой производственной операции, что позволяет жестко связывать работу любой бригады с конечным сроком ввода объекта в эксплуатацию. Пример такой «обратной связи» — недельно-суточные графики. Вот что рассказывал мне о них бригадир монтажников Владимир Матвеевич Степанов, заслуженный строитель РСФСР:
— На многих стройках рабочий видит лишь то, что должен делать сегодня. Новый день — новое задание. Соревноваться в таких условиях нелегко. А у нас все на неделю вперед расписано было. Знали точно: к такому-то числу надо выйти на такую-то отметку. График учитывал и работу бетонщиков, которые готовили для нас фундаменты, и поставку металлоконструкций, — словом, дело было поставлено на солидную основу. А когда все на виду, и с соседом потягаться приятно. У нас договор был с бригадой Сергея Лепнова. Работали на насосной станции — мы одну сторону ведем, они другую. То мы вперед вырвемся, то они. Подгонять никого не приходилось. Позднее подсчитали: по нормативам на монтаж станции полагается полгода. А справились с заданием за три месяца…
Такое опережение сроков не создавало никаких диспропорций. Ударные темпы учитывались при составлении очередных прогнозов, и сроки, которые выдавал «электронный мозг», прямо вытекали из хода соревнования. Образно говоря, научные методы управления позволяют руководителям стройки постоянно держать руку на ее пульсе, принимать решения, наиболее полно учитывающие реальную обстановку.
Безусловно, рано еще утверждать, что найден долгожданный способ покончить со всеми трудностями и неувязками в строительстве. Система АККОРД пока не всеобъемлющая, нуждается в дальнейшем развитии. До создания автоматизированной системы управления капитальным строительством в целом дистанция еще очень велика. Но хочется верить, что первые шаги по этому пути сделаны правильные. Значит, цель становится все ближе…
Стоит обратить внимание и вот на какое обстоятельство. Работа по сетевым моделям предъявляет повышенные требования не только к квалификации исполнителей, но и к их нравственным качествам. Больше того — служит неплохим воспитателем. Руководитель группы обработки информации в тресте «Челябметаллургстрой» кандидат технических наук Алексей Иванович Шатров — один из самых горячих и последовательных поборников сетевого планирования — рассказывал, как первое время некоторые «стреляные воробьи» пытались ловчить, подсовывать в машину фиктивные данные, завышая продолжительность отдельных работ. Тем самым они рассчитывали обеспечить себе вольготную жизнь, работать с прохладцей. А получилось наоборот. Бесстрастная ЭВМ выводила комбинаторов на «критический путь», на всеобщее обозрение. Вскоре все поняли: в отношениях с «умной» техникой лучше быть честными.
В этом видится твердая закономерность. Корни бракодельства, очковтирательства, расхлябанности, как правило, уходят в почву плохой организации труда. А на производстве, которое поставлено на прочную современную основу и подчинено четкому ритму, многие отрицательные явления просто не могут развиться — обстановка не позволяет. И очень неуютно чувствуют себя в таком коллективе любители работать кое-как.
Пока что автоматизированные системы управления — АСУ, как их сокращенно именуют, — можно сосчитать, что называется, по пальцам. Но это те ласточки, которые делают весну. Будущее принадлежит таким системам — это бесспорно. Известный советский ученый академик В. Глушков утверждает:
«На предприятиях АСУ повышает эффективность производства на 10—15 процентов, в крупных фирмах и отраслях — уже на 50—60 процентов, а в масштабе государства — не менее чем на сто процентов».
Надо только вдуматься: без дополнительных капиталовложений, исключительно за счет грамотного управления можно поднять производство товаров в стране вдвое! И хотя для перехода к общегосударственной АСУ предстоит преодолеть неимоверные трудности, цель стоит усилий.
А когда кибернетический век настанет — устареет ли тогда соревнование? Безусловно, нет! Ибо во все времена при любом уровне науки и техники человеку свойственно будет стремление отличиться, выполнить свою работу лучше, чем другие, — а значит, дать обществу максимальную пользу. На том стояла и стоять будет Земля Людей…
Представить только: в безбрежном безвоздушном океане, у которого нет ни конца ни начала, несется, вращаясь, маленький, совсем крохотный, песчинка в сравнении с мирозданием, голубой, чуть расплющенный шарик — планета Земля, наш дом. А ну, как с ним случится что-нибудь! Что тогда?
Вопрос этот, увы, далеко не праздный.
Вспоминается публичное выступление одного видного ученого. Заканчивая лекцию о состоянии дел в природе, он сказал: «Я уже думаю о том, где будут жить мои внуки». Потом помедлил и поправился: «Нет, не внуки, а дети…»
Так вот, где будут жить наши дети?
Что происходит с природой на планете? Рассмотрим по порядку.
Воздух. Уже давно ученые с тревогой отмечают: кислорода в составе воздуха стало меньше. Тот, кто бывал в Токио — столице Японии, имел возможность убедиться: постовые полицейские на улицах, регулировщики движения, стоят в противогазах. Иначе нельзя — отравится, упадет.
На улицах установлены автоматы, по типу тех, что у нас продают газированную воду. Но там торгуют не водой, а… чистым воздухом!
В тридцатых годах советский писатель-фантаст Александр Беляев написал роман «Продавец воздуха». Тогда это воспринималось как чистейшая выдумка. Теперь — стало реальностью. Японцы уже делают консервы… из чистого воздуха…
Перенесемся в другой конец земного шара. Воздух альпийских лугов продают австрийцы, швейцарцы.
Лондон — столица Британской империи. Как известно, Англия — страна островная, там часты туманы. Наползая с моря, туман вбирает в себя вредное дыхание фабрик и заводов, выхлопные автомобильные газы. Англичане не без оснований прозвали это «смог» или «гороховый суп», за желтый цвет.
Так вот, в 1958 году, в период особого сгущения «смога» в Лондоне от удушья в течение четырех суток умерло 1700 человек. Каждые три с половиной минуты умирал один человек. Повторяю: в Лондоне! Не в захудалом городишке!
Худо с воздухом и в Соединенных Штатах Америки. Ученые подсчитали: Америка уже давно живет за счет чужого, «приблудного» воздуха, который приносит им ветер со стороны Канады, где дела в этом смысле пока что обстоят несколько получше, да еще за счет океана. Океан, как и лес, тоже великий дезинфектор и поставщик кислорода. Собственные же леса страны не справляются с очисткой испорченного воздуха, — они обеспечивают эту насущнейшую необходимость лишь на 50 процентов.
Журнал «Америка» как-то поместил фотографию: мать отводит двоих детей в школу, все трое — в респираторах… Что это, сегодняшний день или завтрашнее будущее? А горизонт на снимке, между прочим, темен, мрачен, затянут клубами черного дыма.
В США подсчитано: город с населением в один миллион человек выделяет за день 500 000 тонн веществ, загрязняющих воздух и воду. В Англии убытки от загрязнения атмосферы достигают 300 миллионов фунтов стерлингов в год, в ФРГ — почти 2 миллиарда марок.
По данным журнала «Наука и жизнь», около 6 миллиардов тонн углерода ежегодно выбрасывается в атмосферу Земли через дымовые трубы промышленных предприятий и с выхлопными газами автотранспорта. Концентрация углерода в воздухе больших городов мира повысилась на 10 процентов. Почему так получается?
Не только потому, что бурно развивается промышленность и непомерно растет количество автомобилей в мире.
С лица планеты сходят леса, и этот роковой процесс, начавшийся век назад и особенно ускорившийся в нынешнем столетии, не удается пока что остановить никакими чрезвычайными мерами.
Лес — производитель чистого воздуха. А леса все меньше. Только за пять лет — с 1947 по 1952 — в мире было вырублено 25 миллионов гектаров, а облесено (восстановлено) всего 2,65 миллиона — одна десятая часть. Две трети лесов планеты потеряли промышленное значение. А потребность в древесине все увеличивается. Одна газета при тираже в 100 000 экземпляров за день съедает годовой прирост одного-двух гектаров леса. А как же дальше? Многие страны — в первую очередь социалистические — прилагают громадные усилия, чтобы восстановить лесные запасы, однако перекрыть дефицит, сократить «ножницы» между рубкой и восстановлением до настоящего времени не удалось.
А лес, великий зеленый друг наш лес, — это не только древесина, чистый воздух, грибы, ягоды, обиталище многих и многих диких животных — зверей, птиц, но это еще и вода. Лес — хранитель влаги. Уходят лес — уходит вода. Уходит жизнь.
А с водой тоже очень, очень худо. Американцы уже покупают натуральную пресную воду у Канады. За золотые денежки. Платят! Потому что иного выхода нет. Проектируется построить гигантский водовод, по которому чистая вода должна поступать из Канады в Нью-Йорк: величайший город мира томится от жажды…
Собственные реки и озера загрязнены настолько, что пользоваться водой из них невозможно, — не только пить нельзя, даже в котлы заливать, использовать для технических целей не рискуют! Испорчены Великие озера — Эри, Мичиган, Верхнее, Нижнее, Гурон, где расположен большой промышленный комплекс, и теперь перед промышленниками стоит вопрос: как быть? что делать? На очистку одного озера Эри нужно израсходовать 20 миллиардов долларов. Понятно, что владельцы предприятий всячески уклоняются от этого, но, вероятно, рано или поздно им придется пойти на расходы.
Но если б так было только в США! Великая река Западной Европы Рейн превращена в сточную канаву, рыба в ней не живет, купаться тоже нельзя, а на некоторых участках вода настолько насыщена химикалиями, что черпай и проявляй фотографические пластинки — заменяет проявитель.
Западные немцы покупают чистую, воду у скандинавов, в Швеции, и по Балтийскому морю везут ее в судах-танкерах к себе.
Голландия приобретает воду у Норвегии, а потом разливает по бутылкам и продает населению.
Когда у нас не так давно побывали на Байкале друзья из ГДР, они полюбовались красотой пейзажей, а потом сказали: «Нам бы такое озеро. Мы отсюда возили бы воду к себе…»
Где взять воду?
И вот уже в мире готовятся (все-таки готовятся!) «к осуществлению грандиозных проектов переброски больших количеств воды на значительные расстояния, например, из бассейна Гудзонова залива в Канаде в густонаселенные районы в США» («Наука и жизнь»). Уже буксируются в Америку… айсберги из Гренландии. Да, да! Многие увидели в этом выход. Ведь каждая ледяная гора — айсберг — это миллионы тонн идеально чистой воды! Мощные буксиры тянут за тысячи миль по морю ледяные горы, заводят их в устья рек Миссисипи и оставляют там: растаяв, айсберг обогатит чистой водой испорченную воду этих рек. А можно построить и целые механизированные фабрики по переработке льда, этакий конвейер: лед — вода — потребитель… И все это не фантазия, нет!
На некоторых южноафриканских озерах уже можно увидеть: поверхность озера будто покрыта плавающими льдинками. В Африке? Но это не льдины, это — особого сорта легчайший пенобетон, особое защитное устройство, препятствующее быстрому испарению влаги под раскаленным африканским солнцем. Высохнут озера (а высохнуть они могут, потому что поредели леса) — и возникнет угроза обезвоживания целых районов. Вот озера и покрывают щитами из пенобетона… Но ведь, если задержать испарение в больших масштабах, где-то, может быть, это отзовется уменьшением осадков… Порочный круг!
Теперь, собственно, о земле.
Земля — производительница всех богатств… Лес — «одежда Земли». Недаром его зовут так. Там, где исчезает лес, развивается эрозия, ржавчина земли, отнимающая у человека плоды его тяжких трудов. Сказывается порой и верхоглядство, поспешность, проявляемые при подъеме новых земельных массивов. Человечество прилагает поистине титанические усилия, чтобы увеличить число посевных площадей, но практически они не растут: сколько вводится в хозяйственный оборот новых площадей, примерно столько же за этот срок уничтожается эрозией. Видели овраги, буераки, пыльные бури, ливневые смывы? Это все эрозия, ее работа. Эрозия ветровая и водная.
А ведь один землепашец кормит семь человек. Это у нас. В других странах эта цифра еще больше. Между тем уже сейчас, по оценке социологов, добрая треть человечества систематически недоедает, еще одна треть живет просто впроголодь…
Конечно, есть еще путь подъема урожайности сельскохозяйственных культур. В этом направлении делается многое. Однако возможности тут тоже не безграничны.
Итак, борьба за землю — борьба за жизнь.
Тяжкая проблема — и животный мир. По свидетельству палеонтологов, на планете нашей обитало 50 миллионов разных видов животных. Осталось — полтора миллиона. Естественный отбор? Да. Но приложил руку и человек. В нынешнем двадцатом веке истреблено 40 видов. Иначе говоря, каждые два года исчезает один вид животных.
Не грустно ли, не парадокс ли, что львов ныне рождается в зоопарках больше, чем на воле, на их родине в Африке! Мавритания (!) закупила у Франции (из зоопарков) несколько пар львов, чтоб развести у себя. А ведь мавританский лев — на гербе этой страны.
Красная Книга, заведенная Международным союзом охраны природы, свидетельствует: лишь за последние два-три столетия около 300 видов животных с лица нашей планеты сошло навсегда, чтоб уж никогда не возродиться, еще шестьсот — на грани вымирания. Спасем ли мы их?
Недавно крупный заповедник создан в Бельгии, недалеко от Льежа. По замыслу его устроителей, он не только будет содействовать сохранению флоры и фауны здешних мест, но также поможет разведению африканских зверей. Предполагается, что в заповеднике будут обитать 1200 антилоп, слонов, жирафов, зебр, гиппопотамов, львов, бизонов, верблюдов, медведей и волков. Да, и волков. Давно уже пора помиловать хищников, этих санитаров природы.
Многие хищники — четвероногие и пернатые — стали охраняться. Например, тигр, леопард, медведь гризли. Однако этого мало. Исчезли крокодилы там, где еще недавно реки кишели ими. Правда, кое-где крокодил теперь тоже охраняется.
Мода — жестокий враг животных. На зимних Олимпийских играх в Инсбруке советская делегация была в шубах из нерпичьей шкуры… Сейчас же, как часто бывает на Западе, это породило моду на нерпичий мех и вызвало истребительную охоту на нерпу. Мода на чемоданы и сумочки из крокодиловой кожи в свое время, как это известно, истребила крокодилов. Та же участь постигла леопардов, некоторые виды обезьян и т. д. и т. д.
Истреблены бизоны Северной Америки. А ведь еще при Купере по прериям бродили стада, в которых насчитывалось до двух миллионов голов. Истреблены странствующие голуби Америки. Никогда не возродится стеллерова корова, громадное морское млекопитающее. В 1741 году мир узнал о существовании этой коровы, а уже через 22 года в живых не осталось ни одной. Не сохранилось даже чучела.
Исчезают растения. Неумеренный сбор лекарственных растений, неумеренный, а главное хищнический (когда вырывают с корнем, не оставляя семенников), — привел к тому, что значительная часть этой ценной флоры уже исчезла.
Могут возразить: на смену природной флоре приходят сады. Но, заметим, сады работают хуже, чем естественные биологические системы. Сад не может заменить все.
Можно ли помочь природе?
Безусловно, — да.
Накануне Великой Октябрьской социалистической революции сайгак считался вымирающим животным. Но в результате принятых мер он стал вне опасности. В наших южных степях разгуливают сегодня тысячные стада сайгаков. Возрожден и зубр, представитель ледниковой эпохи. Из Беловежской пущи ныне зубр перекочевал в заповедники Подмосковья, Казахстана, на Кавказ.
…Вспомним тот вечный круговорот, который породил жизнь на нашей планете и дает живому жить дальше. Начало жизни — мельчайшие существа-бактерии, они санитары земли, они осуществляют и важные химические процессы переработки различных веществ. Растения, синтезируя энергию солнца, вырабатывают питательную массу для травоядных животных; травоядные служат пищей плотоядным. Цепь явлений, разорви одно звено — рассыплется цепь.
Ученые сулят потепление климата, как результат деятельности человека. «Парниковый эффект» — скопление углекислоты, нагрев атмосферы, а отсюда — таяние вечных ледников, затопление низменностей и побережий, сдвиг всего климата планеты. Каковы могут быть конечные последствия всего этого, невозможно предсказать. Однако ничего хорошего нам это не предвещает.
«Можно ли еще спасти космический корабль. «Земля»? — задает вопрос один из западногерманских журналов. Уже по тому, как вопрос сформулирован, видно, сколь он серьезен.
Да, можно ли?
Охрана природы стала сферой соревнования двух общественных систем — социализма и капитализма. Мы поднимаем это на уровень важнейшей государственной задачи.
В сентябре 1972 года прошла специальная сессия Верховного Совета СССР, посвященная проблемам охраны природы и рационального ее использования. Решения ЦК КПСС и Совета Министров СССР предусматривают обширный ряд мер, направленных на сбережение природы и приумножение ее богатств.
В РСФСР — впервые в мировой практике — введено обязательное планирование мероприятий по охране природы; с 1974 года такое планирование становится обязательным для всего Советского Союза.
У нас положение неизмеримо лучше, чем на Западе, за океаном. Но это не значит, что мы можем позволить себе благодушествовать. Наоборот! Грозные признаки надвигающейся беды есть и у нас. И дело охраны природы в СССР становится делом всего народа, каждого советского гражданина, его совести.
Сказать откровенно, не совсем понятно выражение «спортивная охота». Что это за спорт, когда, с одной стороны, скорострельное ружье с оптическим прицелом, автомобили, мотоциклы, а порой и вертолеты или самолеты, а с другой — все то же лишь живое бьющееся сердце да быстрые ноги! Нет, нельзя называть это спортом! Спорт всегда предполагает соревнование равных.
А если еще к этому прибавить нездоровый азарт… Страшная штука! Один знакомый признавался мне, что это вроде наркотика: раз выстрелишь — и хочется еще, и нажимаешь, и нажимаешь на спусковой крючок, уже не помня себя, пока не израсходуешь все патроны… Пошел на «спортивную охоту», а привез целую гору уток — шестьдесят штук. Куда их? И самому не надо столько, да и жена ругается… почисти-ка столько, подергай пух-перо! Азарт! Скажут: есть ограничения, нормы отстрела. А кто уследит в лесу? К каждому ведь не приставишь контролера — егеря или милиционера. Там, на природе, человек остается один на один со своей жертвой да… с совестью.
Прежде охотник, встретив охотника, говорил: «С полем!» То есть: как побродил? Теперь спрашивает: «Сколько настрелял?» Вспоминаю: когда мы с Л. М. Леоновым работали над статьей «Природа просит тишины», то столкнулись с таким фактом. В Свердловской области есть местечко — Горный Щит, ружей зарегистрированных там — 7000; да еще, говорят, не зарегистрированных столько же; возьмем лишь первую цифру — 7000. А дичи, по подсчету специалистов, три с половиной тысячи голов. Всякой — бегающей, летающей, прыгающей… всей! Семь тысяч и три с половиной тысячи. То есть на каждую живую тварь наведено четыре ствола (ружья-то двуствольные). Если они выстрелят все разом? Ничего живого не останется! К счастью, они не стреляют все враз, а когда стреляют, то еще мажут. Пока это спасает. Но нельзя всегда полагаться на слепое счастье.
Да и охотник-то нынче пошел не тот, более свирепый, беспардонный, что ли, готовый подчас на что угодно. В Челябинской области есть егерская династия: дед, отец, сын — все егеря, они могли бы рассказать много невеселого о своей работе, о постоянном тяжком испытании, риске, с которым она связана.
Вот потому-то сейчас все громче голоса: охоту надо сокращать, вводить в жесткие рамки. В некоторых странах уже принят такой порядок: столько-то охотников — и ни одним больше. Хотите стать охотником? Ждите, ждите, когда кто-нибудь помрет, освободится вакансия.
В нашей стране все чаще практикуются запреты весенней охоты (против весенней охоты категорически высказывался и В. И. Ленин). В зависимости от «урожая» дичи и погодных условий ограничиваются и осенние охоты.
Чтоб получить право пойти в лес с ружьем, охотник теперь обязан участвовать в работах: посеять, собрать урожай зерна, этим зерном подкармливать диких обитателей охотничьих угодий.
И хоть для многих охота по старинке — сжигающая страсть, любимое развлечение и отдых, она — атавизм, и недалеко то время, когда охота будет полностью запрещена. Как сказал замечательный друг русского леса писатель Леонид Леонов:
«Любите природу, но… без огнестрельного оружия!»
Ныне мы различаем — есть: биосфера, техносфера, ноосфера. Биосфера — тонкая пленка, окутывающая планету, то, что питает жизнь. Техносфера — сотворенный человеком мир машин и те преобразования, которые они несут планете, вмешательство всемогущей техники и ее последствия. Ноосфера — сам человек, точнее сказать, человек как разумный фактор, воздействующий на все окружающее, его устремления, планы, мечты, надежды, идеалы. Вот от этой-то, последней инстанции, ноосферы, по сути, и зависит все.
Мы приветствуем договор между Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки о совместных действиях в защиту внешней среды, а также другие международные соглашения, посвященные той же проблеме.
Государство наше ввело в действие кодекс законов, в административном и уголовном порядке карающих разрушителей природы. Повышается ответственность всех руководителей промышленных предприятий.
В жизнь входит понятие — геогигиена!
Быть бережливым и заботливым к земле. Не пакостить, не грязнить, не растаскивать, не портить ее.
Советские органы вооружены правами строжайшего контроля. За охрану природы ответственность несут органы власти, так считал В. И. Ленин. К этому можно добавить: и каждый, каждый человек, если только ему дорог его дом, благополучие собственное и потомков.
Двадцать два миллиона членов насчитывает только Всероссийское общество охраны природы, основанное в 1924 году. Второго такого общества добровольцев-энтузиастов, радетелей родной природы, больше нет нигде.
Итак, напомним еще раз.
Крупный химкомбинат, если нет очистки, в сутки сбрасывает полтора-два миллиона кубометров ядовитых вод.
Литр нефти делает непригодной для жизни миллион кубических метров воды.
Полтора миллиарда кубометров леса рубится ежегодно.
Каждое хищнически срубленное дерево — урон. Каждая вытоптанная поляна — беда. Каждая отравленная речка — несчастье.
Мельчайшие организмы значат очень много, иногда играют роль более значительную, чем крупные.
Отвалы — характерная деталь современного техногенного ландшафта. А ландшафт — это часть наружного облика Родины, и кроме того, это также земля. В СССР очень много гектаров ждет фитомелиорации, озеленения на испорченных землях.
Максимальное расширение площади зеленых насаждений! Они производители жизненно важных для нас продуктов, они же поглотители пыли, газов и т. д.
Да укоренится повсюду «беструбная технология», то есть производство без всяких вредных выбросов в атмосферу (равно и в воду), без сжигания громадных количеств топлива, которое, засоряя несгоревшими остатками небо и землю, одновременно отнимает кислород.
Стоит повториться еще раз. Природу можно спасти. Если каждый научится любить ее. Если каждый твердо скажет себе: я — Человек.
Жан Дорст, один из вице-президентов Международного союза охраны природы, собрал огромный материал по всей планете. Скрупулезно-обстоятельно, с завидной мотивированностью и доказательностью, анализирует он все «за» и «против». Он — ученый, у него должен господствовать точный расчет, холодный рассудок. А кончает он свою книгу следующими словами:
«У человека вполне достаточно объективных причин, чтобы стремиться к сохранению дикой природы. Но в конечном счете природу может спасти только его любовь…»
Может быть, странно для ученого говорить об эмоциях? Нет, не странно. Любовь правит миром и охраняет его.
Можно было бы привести огромное количество высказываний на этот счет. Возьмем несколько наудачу.
— Какая же из проблем ближе нам? — спрашивает корреспондент «Известий» видного советского поэта Михаила Дудина.
— Пожалуй, — отвечает поэт, — это проблема спасения нашей прекрасной Земли, праматери всего сущего и живого, от гибели. Понимать эту проблему нужно, конечно, широко. Не только спасение Земли от атомной угрозы, не только защита природы и всего живого, но и защита духовного здоровья человечества, ибо в конечном итоге только это может предотвратить катастрофу…[1].
— Украшать природу человеческой красотой! — настаивает француз Поль Элюар.
А вот что говорит Акира Куросава, прогрессивный японский кинорежиссер:
— Человек нравственно связан с окружающей его природой, является ее частицей. И если эта природа чахнет, увядает под действием разрушающих сил, то вместе с нею погибает человек. Это как в горах: маленький камешек, брошенный путником, вызывает лавину камней, под которой гибнет и сам незадачливый путник.
В заключение хочу привести выдержку из статьи в журнале «Курьер ЮНЕСКО» (1973, № 1). Статья называется «Пределы роста», а весь журнал носит гриф «Только одна Земля».
«…Если существующие ныне тенденции сохранятся и впредь, то экспоненциальный рост производства, потребления, загрязнения среды и истощения природных ресурсов приведет к совершенно неприемлемой ситуации: перенаселение планеты, крайнее обеднение природы, загрязнение воды и атмосферы.
…Оптимисты обычно говорят: лежащий перед нами путь кажется опасным, но изобретательность человека, наука и техника позволят разрешить многие трудности.
На мой взгляд, оптимисты упускают при этом из виду два очень важных фактора. Первый — это ускорение темпов исторического развития. А наши институты да и мы сами не умеем достаточно быстро реагировать на возникающие проблемы, чтобы вовремя справиться с ними. События развиваются гораздо быстрее, чем развиваемся мы сами (подчеркнуто здесь и далее мною. — Б. Р.)
Все большее значение имеет второй фактор. В мире существуют такие важные проблемы, которые нельзя решить никакими техническими ухищрениями. Это проблемы, связанные с поведением самого человека, его реакцией на мир, его приспособляемостью, системой ценностей и т. д. Решение такого рода проблем следует искать в сфере социального и культурного развития. Стало быть, следует заботиться не об усилении роли техники в мире, а об ее гуманизации. А это означает, что поиск надо вести в совершенно иной плоскости… Когда население земного шара увеличится вдвое по сравнению с нынешним, общество станет неизмеримо более сложным и гораздо менее стабильным; жизнь в таком обществе, боюсь, станет действительно невозможной без помощи вычислительных машин и других механических устройств, расширяющих возможности человеческого разума. Но если человек сумеет вернуть себе некоторые истинно человеческие качества, если несправедливость будет устранена, если на смену нам придут более мудрые поколения, — тогда, быть может, для руководства обществом не понадобятся вычислительные машины. Короче говоря, выбирать надо одно из двух: либо мы повысим наши этические нормы, либо наша Земля превратится в огромный муравейник. Но мы — люди, и поэтому я надеюсь, что нам предназначена иная судьба, что наши устремления поднимутся выше забот об одной только сытости и материальном благополучии».
Подведем некоторые итоги.
Земля — наш дом, твой, мой, наш общий, дом всех людей, всех живых существ. Плохо тому созданию, которое теряет свой дом.
Попробуйте вообразить, если это возможно: вот вы утром пробудились, и вас сразу поразила странная тишина; выглянули за окно — никого. Не слышно чириканья воробьишек, не видно в небе ни одной летящей птицы, не залает собака, не пробежит кошка… никого! Вы — в пустом заброшенном доме, где даже эхо молчит.
Мир прекрасен и радостен потому, что это — мир, а не мертвая пустыня! Мир — значит, много, много живого, и среди этого чуда разнообразия живого — мы с вами, люди, частица этого живого, Жизни с большой буквы!
Человек уже стал так силен и могуч, что от него зависит — будет ли существовать Жизнь и дальше.
Не так давно, писатели Советского Союза побывали в гостях у металлургов Челябинска, Аши, Златоуста и легендарной Магнитки.
Возрождена добрая традиция, заложенная еще в начале тридцатых годов. Тогда многие видные советские писатели и прогрессивные зарубежные литераторы гостили на Южном Урале. Они ехали сюда, чтобы воочию увидеть величие первых пятилеток, сложить новые песни, написать новые книги о нашем индустриальном крае.
Как не вспомнить пролетарского поэта Демьяна Бедного, приехавшего на Магнитку за новыми песнями, чтобы «потом трубить победу». В те героические годы, полные самоотверженного труда уральских рабочих, здесь побывали Валентин Катаев, Александр Малышкин, Георгий Никифоров, Александр Завалишин, Николай Погодин. И в историю советской литературы заметными вехами вошли такие произведения, как роман-хроника «Время, вперед!», пьесы «Стройфронт» и «Поэма о топоре», романы «Люди из захолустья» и «Единство».
Вслед за советскими писателями, открывшими литературный маршрут на Южном Урале, посетили индустриальные новостройки и старые горнозаводские города Джованни Джерманетто — итальянский писатель, Станислав Ришард Стандэ — поэт революционной Польши, французский коммунист Жюль Вайян Кутюрье. Наши друзья-литераторы в своих произведениях славили трудовые подвиги рабочего класса, рассказывали о социалистических преобразованиях Южного Урала.
В годы Великой Отечественной войны и после нее здесь жили и работали Александр Фадеев и Эммануил Казакевич, Мариэтта Шагинян и Федор Панферов, Лев Никулин и Владимир Попов. Каждый из них оставил в литературе свой заметный след — книги, посвященные нашему краю и его людям.
И вот снова писательский маршрут пролегал по тем же «литературным тропам» — Челябинск, Златоуст, Магнитогорск, городам — бастионам тяжелой индустрии. Среди прибывших к нам в гости — писатели Владимир Попов, автор романа «Сталь и шлак», в прошлом инженер Енакиевского металлургического завода; поэт Павел Железнов; наши уральцы — Людмила Татьяничева и Михаил Львов; посланцы Ленинграда и Москвы — Олег Шестинский и Илья Миксон, Анатолий Медников, Александр Насибов и Юрий Разумовский; поэтесса Чечено-Ингушетии Раиса Ахматова. И многие другие.
Первым встречал неделю литературы вечерними огнями Челябинск. Гости побывали на трубопрокатном заводе, у горячих станов знакомились с людьми, стоящими во главе социалистического соревнования южноуральских металлургов. Их задушевные беседы были дружеские и доверительные. Обогащать народную копилку знаний и опыта, приумножать трудовые достижения — каждый из трубопрокатчиков считает делом своей чести.
Порадовал гостей великолепный профилакторий с поэтичным названием «Изумруд». Он расположен в глубине леса и неподалеку от Шершневского водохранилища.
Палаты просторные, светлые, с современной удобной мебелью, отвечающие требованиям уюта, комфорта. Как раз то, что принято называть технической эстетикой: красота, помноженная на целесообразность.
Здесь есть где отдохнуть и подлечить свое здоровье рабочим. Лечебные кабинеты оснащены самым новейшим медицинским оборудованием. Прекрасны комната отдыха, библиотека, изящно отделанные холлы с мягкой мебелью и полированными столиками. Чудесен зимний сад с журчащими фонтанчиками, с неумолкающими в большой клетке австралийскими попугайчиками. Это излюбленное место отдыхающих радует глаз обилием цветов и напоминает небольшой закрытый дендрарий.
Особенно впечатляет библиотека профилактория. При входе в нее, невольно останавливаешься и любуешься стенной росписью, интерьером, исполненным на оргстекле по мотивам сказа «Хозяйка Медной горы» заводскими художниками. Удивительно тонко они воспроизвели сказочный мир Бажова. И недаром участники Недели оставили восторженные записи в книге отзывов «Изумруда», отметив, что «словами нельзя передать всего впечатления от этого чудесного уголка…»
Большой, волнующий разговор состоялся у литераторов с передовиками производства металлургического завода и электрометаллургического комбината. Гостей знакомил и представлял поэт Марк Гроссман. Писатели старшего поколения прошли нелегкие военные дороги. В пороховом дыму и при артиллерийской канонаде слагались ими стихи во славу ратного подвига фронтовиков, во славу советской Родины, которую они защищали не только грозным оружием, но и словом художника.
Поэт Михаил Львов — наш земляк, воевал в составе Челябинской добровольческой танковой бригады. Его многие книги рождались в огне фронтовых сражений. Одна из таких книг «Письмо в молодость» удостоена премии «Орленок», учрежденной Челябинским обкомом комсомола.
Творческая судьба Олега Шестинского неразрывна с городом на Неве, где он родился и где возмужала его поэзия после тяжелой блокады, которую он пережил мальчишкой.
Тепло встретили металлурги рассказ Анатолия Медникова, чья творческая судьба тесно связана с Челябинском. Его повести «Супруги Проскурины» и «Тонкий профиль» посвящены трубопрокатному заводу и его людям.
Проста была в общении с уральцами впервые посетившая наш край поэтесса Раиса Ахматова, руководитель Чечено-Ингушской писательской организации, председатель Верховного Совета своей республики. Ее стихи о женщине-горянке интимно-доверительные, искренние, пронизаны верой в счастье и человечность.
…Две группы писателей — участники недели советской литературы — посетили Златоуст и Ашу. Старые уральские города, их труженики радостно приветствовали гостей.
Златоуст! В этом городе великий русский ученый-металлург Павел Аносов открыл секрет булатной стали. С тех пор за златоустовцами утвердилась слава мастеров высококачественных сталей. Можно было понять нетерпение инженера-металлурга Владимира Попова. Ему самому хотелось заглянуть в глазок мартена через синие очки, предусмотрительно захваченные из Москвы, чтобы увидеть, как в ванне бурлит расплавленный металл.
Он, внимательно следивший за всем новым в качественной металлургии и, казалось, знавший по литературе новейшую технологию, тут зачарованно и долго стоял в электросталеплавильном цехе перед агрегатами, оснащенными новейшими приборами, на которых фиксировался весь процесс плавления, происходящий в печи. Писатель всматривался в голубое свечение миниатюрного телеэкрана. На нем отражалось все, что происходило где-то в глубине герметически закупоренных агрегатов, рождавших прочные сплавы, выдерживающие космические нагрузки. Оказалось, совсем не нужны были сталеварские очки. И Попов держал их зажатыми в руке, откинутой за спину.
Если новые агрегаты электросталеплавильного цеха произвели такое впечатление на Попова, то какой восторг испытывали другие товарищи, впервые увидевшие работу огнепоклонников, как назвала сталеваров поэтесса Людмила Татьяничева.
Владимир Попов долго беседовал с одним из лучших сталеваров этого цеха Юрием Трухановым. Чуточку смущенный тем, что перед ним стоит автор любимой книги «Сталь и шлак», он тем не менее обстоятельно ответил на все его вопросы. Они говорили на равных — писатель и сталевар, на языке, уснащенном техническими терминами, о технологии сталеварения.
Потом в просторном кабинете начальника цеха литераторы встретились с инженерно-техническими работниками завода. Они рассказали гостям о том, какими трудовыми успехами их коллектив встречает свой праздник — День металлурга.
Владимир Попов поделился впечатлениями о поездке в Индию, где он знакомился с молодой индийской металлургией, создаваемой с помощью советских специалистов. Завершил свой рассказ писатель следующими словами:
— Наши квалифицированные кадры — это не только технические люди, но и интеллигентные люди. Интеллигентность рабочего человека стала главной его характерной чертой. И в этом я убедился, очень близко познакомившись с вашим отличнейшим сталеваром — Юрием Трухановым…
…Не впервые на уральской земле московский поэт Юрий Разумовский. Он бывал в Челябинске и на Магнитке. А вот в Аше еще не был. И его, как и других литераторов, посетивших этот диковинный уголок горнозаводского Урала, прежде всего поразила духовная культура ашинцев.
— После нашего выступления на заводе, — делился своими впечатлениями Юрий Разумовский, — взял слово сталевар Герой Социалистического Труда Юрий Попов. Он говорил о литературе, о своих любимых поэтах Владимире Маяковском, Сергее Есенине, Александре Твардовском, о том, как ему, рабочему человеку, видится долг писателей сегодня…
Пристальный интерес у литераторов вызвал директор Ашинского металлургического завода А. К. Соловков, бывший крупный партийный работник. Поразило доскональное знание производства, его проблем, необыкновенная внимательность к людям, подлинная интеллигентность.
Такое же мнение у гостей осталось о челябинских хозяйственниках — директорах трубопрокатного, металлургического заводов и электрометаллургического комбината: Я. П. Осадчем, Н. А. Тулине и В. Н. Гусарове. Поэт Олег Шестинский образно назвал их маршалами промышленности, людьми стратегического мышления, ответственными за важнейшие участки индустриального фронта.
В канун Дня металлурга литературные маршруты соединились в главном пункте — Магнитогорске — столице черной металлургии. Сюда на областной слет передовиков металлургических предприятий прибыли делегации Челябинска, Аши, Златоуста, а вместе с ними и писательские бригады, чтобы свои волнующие встречи с металлургами этих городов пополнить незабываемыми впечатлениями праздника труда прославленной Магнитки.
Праздник состоялся на городском стадионе и превратился в удивительно яркое и красочное зрелище… Тут не было равнодушных. Казалось, пели сердца тружеников, гордых за свою огневую профессию. Вручались знамена коллективам — победителям в социалистическом соревновании, ветераны и ударники получали значки почетных металлургов, в рабочие посвящались выпускники профессионально-технических училищ. Это был воистину парад Гвардии Труда.
А в горячих цехах шла плавка Дружбы в честь Дня металлурга — праздника самого многочисленного и боевого отряда рабочего класса Урала. Ее вели умельцы огневого ремесла, асы сталеварского дела…
Вот сейчас Попову пришлись как нельзя кстати синие сталеварские очки. Охваченный душевным волнением Владимир Федорович шагал по пролету мартеновского цеха, останавливался у гудящих печей, завороженно вглядывался в смотровые окна… В последний раз он был здесь тридцать пять лет назад. Перемены огромны и потрясают! Но традиция Магнитки, зародившаяся в годы первой пятилетки, жила, и металлургический комбинат, как флагманский корабль, шел впереди, и над ним гордо развевался флаг технического прогресса страны. Магнитка и теперь была в авангарде девятой пятилетки!
У каждого из гостей-литераторов был и свой маленький участок работы, кроме присутствия на общем празднике и торжествах, — беседы с людьми, выступления в цехах, библиотеках, общежитиях и т. д. И тут — впечатлений тоже через край! Жизнь в эти дни была щедра к литераторам и одаривала их своими сюрпризами, подсказывала сюжеты и драматические коллизии.
Илья Миксон, выступая по телевидению, рассказал магнитогорцам о подвиге их земляка. В январе сорок третьего года младший лейтенант Павел Шеметов с четырьмя товарищами ворвался на танке в крепость, занятую фашистами, и, вступив в неравный бой, уничтожил огненные точки, чтоб открыть дорогу пехоте…
Закончилась передача. Отключили микрофоны и камеры. К писателю подошел помощник режиссера и сказал, что на студию позвонила дочь Шеметова, Валентина Павловна. Она никогда не видела своего отца и не знала подробностей об его подвиге…
На Урале писатели ощутили могучее дыхание индустриального края. Каждый человек, встреченный на этой легендарной земле, мог быть героем книги, стать прообразом рабочего эпохи научно-технической революции. И хотелось, искренне хотелось отозваться стихами, песнями, рассказами на то, что подарил Урал, и сказать большое спасибо за встречи с интересными людьми.
…Если взглянуть сейчас на географическую карту Родины и мысленно прочертить на ней стрелы коллективных походов писателей на новостройки и крупнейшие индустриальные центры, то ниточки эти покажут, сколь богаты и часты эти поездки. Дни советской литературы стали добрым знамением нашего времени.
Не раз побывали в таких поездках и уральские поэты Марк Гроссман и Яков Вохменцев, открывая для себя, казалось бы, знакомые земли, индустриальные центры, старинные города Сибири.
Мне трижды довелось побывать на Тюменщине, проехать по литературным маршрутам, которые пролегали по следам открывателей нефти, первостроителей городов в северной тайге и приполярной тундре.
Это были счастливые и впечатляющие тропы.
Непередаваемое чувство радости и душевной взволнованности я испытал, побывав минувшим летом в Красноярском крае на Неделе советской литературы, посвященной 70-летию Второго съезда РСДРП.
Край, где я родился и вырос, совершенно по-новому открылся моим глазам. Не было на родной земле Красноярской ГЭС, правобережного Красноярска с его огромнейшими заводами; не было единственного и уникального мемориального комплекса Дома-музея В. И. Ленина в Шушенском, а там, где на диких берегах верхнего Енисея изредка попадались небольшие рыбацкие поселения, теперь развернулось строительство Саянской ГЭС. По мощности и грандиозности своего сооружения она затмит Красноярскую, считающуюся одной из самых крупных гидроэлектростанций во всем мире.
Увидеть все это — значило открыть заново родной край, понять громадье коммунистического созидания, преисполниться гордостью за свою страну и партию, испить из родника жизни окрыляющее вдохновение.
Хорошо сказал М. Горький: «…творческая воля эпохи воплощена в рабочем классе…»
Ничто увиденное писателем не исчезнет бесследно. Рано или поздно оно найдет художественное отражение и будет сторицей возвращено читателю стихами, очерками, рассказами.
Литератор подобен копилке: сначала он старательно собирает материал, накапливает факты, а потом в тяжкие, но радующие часы вдохновенного труда своего переносит их в произведение и отдает читателю.
В нашей группе, посетившей Златоуст, была уже немолодая поэтесса Дина Терещенко. Юность ее прошла в Магнитке, и она нетерпеливо ждала свидания с городом, а в сердце уже зрели поэтические строки. И вот я раскрываю новую книгу поэтессы «Янтарный день», только что изданную «Советским писателем», и читаю стихотворение «Память сердца»:
Сердечной, искренней убежденностью дышат поэтические строки Л. Татьяничевой в книге «Снегопад» и В. Сорокина в сборнике «Грустят березы». По горячим следам поездки в город своей юности написан Александром Авдеенко очерк о магнитогорских сталеварах.
И я душевно рад — мои товарищи по перу, по литературному цеху, отозвались живой строкой на события дня, оставили добрый и незабываемый след о пребывании на Урале.
Машины идут по широкой недавно проложенной автостраде Оренбург — Газовая стройка. Октябрьский ветер нагоняет с севера холодные тяжелые тучи, грозится то секущим дождем, то мокрым снегом, но могучее степное солнце пробивается сквозь толщу облаков и ярко высвечивает конусы труб, что гигантскими маяками возвышаются над горизонтом.
В кабинах машин известные советские писатели: Михаил Алексеев, Петр Проскурин, Гарольд Регистан, Валентин Сидоров, Николай Камбулов, Владимир Фирсов. Поездкой на крупнейшую ударную стройку девятой пятилетки они открывали День советской литературы в Оренбургской области.
Поэтому вполне понятно волнение гостей, их желание поскорей увидеть хотя бы издали контуры заводских сооружений, встретиться с людьми стройки, поговорить о трудовых и житейских проблемах коллектива.
Стройка надвигается сразу, едва машины вымахивают на взгорье. В какой-то миг вместе с трубами-гигантами, словно из-под земли, вырастают поблескивающие даже в хмурую осеннюю погоду корпуса комплексных установок, насосные устройства, мощные трубопроводы, белый, как пароход, корпус электростанции — сердце всего газового комплекса. И трудно представить не только гостям, но и мне, оренбуржцу, что совсем недавно вот здесь, на месте развернувшейся стройки, была совершенно пустынная равнина, где лишь пастухи с отарами овец бродили среди ковыльных и челижных зарослей, да степные орлы из поднебесья высматривали зазевавшихся сусликов. И еще более удивительно то, что в этих скромных и тихих местах под тучными степными черноземами таилось такое уникальное и по объему, и по составу газовое месторождение, равного которому нет во всем мире.
У штаба стройки писателей встречают начальник управления «Оренбургэнергострой» Николай Иванович Задорожный и секретарь парткома Владимир Корнеевич Максименко Они знакомят гостей с обстановкой на стройке, с ее людьми, сообщают воистину ошеломляющие факты. Оказывается, на сооружении газового комплекса занято более тридцати крупных организаций девяти различных министерств. В их числе тысячи строителей и монтажников Москвы, Ленинграда, Украины, Прибалтийских республик, Башкирии, Приморья, Куйбышева, Тольятти, Татарии, Перми и других городов страны. Стройка приобрела такой широкий размах, когда каждые сутки здесь осваивается около 500 000 рублей капиталовложений. Эта цифра уступает лишь суточным капиталовложениям КамАЗа.
— Очень внушительная цифра, — говорит, раскрывая блокнот, поэт Валентин Сидоров. — Это настоящая поэзия. Большая поэзия.
Максименко доволен, что язык с писателями найден. Он сообщает другие цифры и факты, и гости торопятся занести их в свои блокноты.
Золотой фонд стройки — это люди, и знакомство с ними представляет особенный интерес для писателей. Вот коммунист Борис Николаевич Шарандин. Тут он, босоногий деревенский парнишка, пас овец, коз, караулил бахчи. Помнит первый прорабский вагончик, возле которого устанавливал с товарищами жилые палатки. И работать Борис Николаевич начал с самой скромной профессии: был плотником. Затем — подручным бетонщика, а через какое-то время выучился специальности монтажника. Теперь возглавляет крупную бригаду монтажников строительного управления № 2 «Оренбургэнергострой». Он с удовольствием показывает гостям сооружения своей бригады: бетонный завод, складские помещения, гараж на 300 дизельных и карбюраторных машин, заправочную станцию.
На стройку в Оренбург из Стерлитамака прибыла высококвалифицированная бригада монтажников во главе с Николаем Тимофеевичем Митраковым. Здесь на газовом заводе она производит монтаж основного технологического оборудования. Мне приходилось встречаться с этими трудолюбивыми людьми в горячую летнюю пору. Но интересно увидеть сейчас, не остудила ли их молодой энтузиазм наступившая осень? Николай Тимофеевич в ответ улыбается: судите, дескать, сами — производственные нормы выполняем неизменно на 160—170 процентов.
Максименко великолепный экскурсовод, он отлично знает стройку и знает, что нужно писателям. Писателей интересуют мысли строителей, а те в свою очередь хотят знать, над чем работают писатели, каких новых произведений можно ожидать от них в ближайшее время. Почти все, с кем встречаемся, читали и «Ивушку неплакучую» Михаила Алексеева, и роман «Судьба» Петра Проскурина. Каждый старается непременно высказать свои суждения о героях этих произведений, рассказать что-нибудь из своей жизни. У многих при себе оказываются книги писателей-гостей. Тут же появляются автографы, как лучшая память о встрече с автором…
Газовая стройка — это лишь начало знакомства писателей с Оренбуржьем. На следующий день из областного центра отправляемся в ближние и дальние районы. Михаил Алексеев, Гарольд Регистан едут в Орск, Новотроицк, Гай. С ними — секретарь областного комитета партии Виктор Петрович Поляничко. Ему эти места не просто хорошо знакомы, они для него, можно сказать, родные. Молодым комсомольцем, сразу же после службы в Советской Армии, пришел он на ударную молодежную стройку. Рос Гайский горнообогатительный комбинат, воздвигаемый руками юных патриотов, и рос комсомолец Виктор Поляничко. И так вышло, что Гай стал для него как бы главной вехой в жизни. Не случайно и тема его диссертации была посвящена героическим традициям и трудовому воспитанию рабочей молодежи Южного Урала.
Кстати сказать, оренбургские писатели хорошо помнят, как комсомольский вожак Виктор Поляничко показывал им первые забои, котлованы, знакомил с молодежью стройки. С таким же комсомольским энтузиазмом провел он по стройке и московских гостей.
О городе Новотроицке и его промышленности рассказывает гостям председатель горсовета Леонид Сидорович Щур. Судьба этого человека, как и судьбы многих других горожан, слита и с самим городом, и с Орско-Халиловским комбинатом, куда Леонид Сидорович пришел сразу же после войны, не сняв армейской гимнастерки. Кстати, и рассказ свой он начал с воспоминаний. На том самом месте, где воздвигнута новая домна № 4, была голая степь, рос чебрец и паслись овечьи отары. На степной пустоши воздвигались и первые три домны. И Леонид Сидорович хорошо помнит, как они вступали в строй и как готовились первые порции металла для прокатного стана.
— У нас не только рабочие, у нас весь город постоянно в курсе строительных и производственных дел комбината, — говорит Леонид Сидорович. — Если неудача какая, переживают и взрослые и дети, а удача — радуются.
И в самом деле, в предвыпускные дни вблизи домны № 4 с деловым видом толпились горожане. А с приездом писателей их интерес к пусковому объекту усилился. Каждое писательское выступление здесь проходило при таком наплыве людей, что и красный уголок и зал Дворца культуры не в состоянии были вместить всех желающих.
Писатели Николай Камбулов, Владимир Фирсов и оренбуржец Иван Уханов избрали для себя Саракташский, Тюльганский и Октябрьский районы. Здесь сельские труженики встречают желанных гостей румяными караваями пшеничного хлеба. На встречу в районный центр приехали хлеборобы из колхоза им. Калинина. Они первыми в районе управились с косовицей, собрали в закрома все до единого зернышка. Теперь самое время поговорить о литературе. Вопросы у собравшихся самые различные: «Какие новые книги о людях села можно ожидать в ближайшее время?», «Над какими сборниками стихов работают московские поэты?»
В селе Спасском писателей сердечно встретил и пригласил к себе в дом учитель Михаил Мефодьевич Чумаков. Уже многие годы этот страстный любитель литературы, неутомимый путешественник, историк-коллекционер вместе с учениками собрал большое количество ценнейших экспонатов. Теперь в доме Чумаковых музей. В его комнатах старинные предметы сельчан, остатки военных доспехов, найденных в степи и в руслах речек, полезные ископаемые. Осмотр музея и увлекательный рассказ хозяина затягиваются далеко за полночь.
Не скупились на гостеприимство и труженики Бузулука, Сорочинска, принимая у себя Петра Проскурина и Валентина Сидорова. Маршрут этой группы, как и маршруты других писательских групп, овеян славой народных подвигов, которыми богато Оренбуржье. Здесь когда-то зародилась и набрала силу отважная пугачевская вольница, от ударов которой рушились царские редуты, форпосты и крепости, возведенные царским самодержавием. Свежа еще память у местных жителей о смелых рейдах легендарной чапаевской дивизии в годы гражданской войны. Ее бойцы на этой самой земле, в Сухоречке, приняли присягу на верность молодой Советской республике. А в годы Великой Отечественной войны здесь, в Бузулуке, Людвик Свобода сформировал первую чехословацкую воинскую часть, которая стала ядром нынешней армии социалистической Чехословакии, прошедшей с боями по фронтам войны. «От Бузулука до Праги» — так назвал свою книгу воспоминаний солдат и генерал Людвик Свобода. И жители Бузулука с сердечной любовью показывали нам эту книгу и боевой орден, которым Чехословацкое правительство наградило город за дружбу и оказанную помощь в формировании воинской части.
После знакомства с городом начинается знакомство с бузулукским бором. Это не просто лес — это могучий щит, ограждающий тучные степные черноземы от нашествия песков. Не будь его, может, давно бы плодородные оренбургские степи превратились в песчаную пустыню.
Машины останавливаются под вековыми соснами. Воздух прозрачный, смолистый. Тишина. Лишь где-то в поднебесье деловито спорят с верховым ветром густые хвойные кроны.
— Мне кажется, что я в сибирской тайге, — говорит, раздумывая, Петр Проскурин. — Не ожидал такого впечатления.
В бору есть музей, научные лаборатории. Здесь растут деревья-чужестранцы, многие из них неплохо приживаются. Бор как бы подразделяется на старый и молодой. Всюду возле старых лесных массивов зеленеет молодая поросль насаждений — забота тех, кто стоит на охране леса, кому доверены ключи от этого великолепного чудодейственного царства.
В Сорочинском районе встречи с сельскими тружениками начинаются с разговора об ответственности человека за свое дело и за дела коллектива. Начала его секретарь Сорочинского райкома партии Антонина Павловна Осокина. Она рассказала о совхозе им. Войкова, где за последние годы сменилось несколько директоров, но хозяйство неизменно оставалось отстающим. И вот пришел к руководству Евгений Николаевич Самойлов. Всего полтора года он в этом хозяйстве, а оно уже выдвинулось в передовые.
— Почему? — как бы спрашивает себя Антонина Павловна и уверенно отвечает: — А потому что сознает человек всю полноту ответственности. Правда, кое-кто склонен отнести это за счет его особенных способностей. Конечно, способности или даже талант важны и для писателя и для руководителя совхоза. Но если не будет чувства ответственности, чувства долга, никакие способности и никакие таланты не помогут.
Об этом же шел разговор и в красном уголке животноводческой фермы совхоза им. Войкова. Здесь и доярки и механики с любовью отзывались о своем директоре, который сумел в короткое время избавить коллектив от благодушия и безответственности. А мы, слушая, думали, как важно в жизни заслужить вот такое уважение у целого коллектива, что это, наверное, и есть самая высокая, благородная цель человека на земле.
Кстати, в этом же совхозе нас познакомили с отличным комбайнером Николаем Михайловичем Поляковым, который намолотил на своем комбайне двенадцать тысяч центнеров зерна. Он мог бы, конечно, отдохнуть после такой большой работы. Но Поляков сразу же перешел на трактор и увлек за собой сына. Характеризуя его, как честного человека, неутомимого труженика, директор совхоза сказал очень образно:
— С такими, как Поляков, жизнь — широкое поле, а без них — как пустая горсть.
Вообще весь коллектив здесь дружный, сплоченный, единый и в мыслях и труде. И что еще нас удивило в этом совхозе — всеобщее пристрастие людей к художественной литературе. По тому, как они говорили о героях прочитанных книг, какие давали нам советы, чувствовалась почти в каждом великолепная читательская зрелость. По этому поводу Валентин Сидоров сказал:
— Вот где настоящая искренняя критика. Перенести бы ее на иные наши писательские собрания.
Заключительная беседа проходила в райкоме партии с участием коммунистов из ближайших колхозов. На этот раз говорили о сельскохозяйственной технике, без которой уборка на теперешних обширных полях вообще невозможна. И опять речь шла об ответственности, но теперь уже других людей, которые обеспечивают село техникой. Хороший, например, трактор «К-700», перспективный, но не вполне еще совершенный, да и нет для него полного набора прицепного инвентаря. Из-за недостатка заводского оборудования создаются трудности и в оборудовании кормоцехов, которые так необходимы колхозам и совхозам.
…Из поездок по районам и писатели-гости и наши оренбургские писатели возвратились с богатыми впечатлениями и со множеством интереснейших записей в блокнотах.
Щедрая оренбургская земля издавна привлекает к себе русских писателей. Здесь побывал когда-то Лев Толстой, Глеб Успенский. С замыслом написать историю Пугачева приезжал сюда в 1833 году А. С. Пушкин. В Оренбургском краеведческом музее есть картина: великий русский поэт беседует в Бердской слободе с казачкой Бунтовой, которая видела самого Пугачева. В Оренбурге жил некоторое время Владимир Даль. Здесь он собирал материал для своего «Толкового словаря живого великорусского языка». В Оренбуржье неподалеку от Бугуруслана родился, вырос и написал свои великолепные произведения о степных просторах С. Т. Аксаков. В Оренбурге и Орске жил, отбывая ссылку, великий украинский поэт Тарас Шевченко. Здесь родился и написал первые стихи поэт-герой, сын татарского народа Муса Джалиль.
Прошлое Оренбуржья великолепно описано русскими классиками, а современный Оренбург еще ждет своего летописца. И кто знает, может быть, проведенные на этот раз Дни советской литературы в нашем крае и послужат добрым толчком к решению такой большой и почетной задачи.
Под вертолетом плывут реки, короткие, малые реки, и я с трудом запоминаю их названия. Туртас, Носка, Мангем-Ега, Лайма, Алымка, Кеум, Куть-Ях… С высоты кажется, что земля под нами гладка и спокойна, но речки крутятся и мечутся по ней, будто длиннотелые соболи, за которыми вплотную идет погоня.
Век живи — век учись. Мне думалось, что я вполне прилично знаю нашу землю и за ее пределами тоже кое-что повидал. Но вот, оказывается, под боком у себя, в тысяче верст от Урала, распростерты тайга и равнины, похожие на иные миры, на небыль отдаленных планет.
Представьте себе их: до горизонта — болота, тайга, реки, болота. И еще какие-то странные осколки воды, отбивающие поток солнца прямо в иллюминаторы, в наши глаза.
Но позвольте мне вернуться к началу событий, ибо, стараясь привлечь ваше внимание, забежал я вперед и начал с середины. Наш писательский союз и еще союзы пяти стран Европы прислали сюда, на запад Сибири, своих людей, чтоб шел по земле Тюменщины веселый и дружелюбный праздник доброго слова.
В Тюмени, едва выбравшись из поездов, из лайнеров, из машин, поспешили мы на проспекты столицы этого огромного, удивительного и трудного края.
Я впервые приехал сюда, и хотелось сравнить облик Тюмени, придуманный загодя, с реальной жизнью ее улиц и людей. Она родилась 29 июля 1586 года там, где в Туру падают воды мутноватой Тюменки, на так называемом «Тюменском волоке», кусочке длинного торгового пути из Азии в Европу.
Здесь, на стрелке высокого мыса между обеими реками, где время погребло в своем потоке стены и караульные башни былой крепости, положили мы цветы к подножию монументов Владимиру Ильичу и защитникам Отечества в минувшей Великой войне.
Отсюда начали гости свой путь по улице Республики, бывшей Царской, где в обычное многоэтажие домов вкраплены старинные купеческие жилища.
Когда-то, много лет назад, по этой улице, по Царской улице жандармской России, шли на север и восток люди, ненавидевшие деспотизм и поднявшие на него руку. За полвека с небольшим, с 1823 по 1889 год, прошло через первый русский город Сибири — только через один город! — восемьсот тысяч арестантов, ссыльных политических и членов их семей. Воистину, нескончаемый поток благородства и самопожертвования!
Изрядно устав на долгих улицах, мы пришли наконец в областной комитет партии.
Нас познакомили с жизнью древней земли, открытой заново, рассказали об океане нефти и газа там, в тайге и болотах, об удивительных делах ее людей.
Мы привыкли в своей стране к огромным масштабам и цифрам. Но Западная Сибирь потрясает даже по нашим меркам. Тюменщина без малого полтора миллиона квадратных километров, самая большая область страны. На ее просторах можно уместить половину Западной Европы — Англию, Францию, Италию и еще многие государства поменьше.
Здесь все огромно — тундра и болота, расстояния и тучи гнуса. Служебная командировка из центра области до окружного Салехарда — 1 200 с лишним верст. И это отнюдь не самое большое расстояние в краю, что раскинулся от Ледовитого океана до степей Казахстана и от восточных склонов Урала до Приенисейской тайги. Но возьмите в расчет и то, что это не просто километры, а Сибирское Заполярье, вечная мерзлота и полярные ночи, гиблое бездорожье болот. Это 25 000 больших и малых рек, десятки тысяч безымянных озер, 40 000 000 гектаров тайги, торфяники и переувлажненные земли. И оттого был этот край приговорен царями для ссылок и каторги, и змеились меж болот и урманов бесконечные дороги опальных, «виноватых» людей. Полководец России и любимец Петра Александр Данилович Меншиков, беспощадный писатель и революционер Александр Николаевич Радищев, великий писатель «маленьких людей» Федор Михайлович Достоевский, украинский поэт и бунтарь Павел Арсеньевич Грабовский, декабристы, писатели, большевики — сколько их прошло по этому тяжелому пути гнева и горя!
Губернаторы и кнутобойцы, презренные холопы царей правили без пощады, гноили людей, оставляя им голод и молчаливую дрожь прозябания. Жадные безмерно чиновники ухмылялись: «Жить в Сибири холодно, да служить тепло», — и выколачивали свои рубли и полтины из тощих кошельков нищеты. Однажды сам тобольский губернатор отважился доложить царю о всеобщей, повальной безграмотности обывателей губернии. Александр III начертал на том донесении злобно и ядовито: «И слава богу!».
Прошли годы, и отшумели здесь революции. Вместе со всем Отечеством переделывали свою землю и обустраивали ее сибиряки от Тюмени до развалин «златокипящей» Мангазеи, отвоевывали помалу пространство у торфяников и болот. Но понадобилась еще треть века, чтобы запестрели газеты всего мира статьями с великим множеством восклицательных знаков о неслыханно богатой, невиданной земле Севера — «Стране Тюмении».
Нет, нефть и газ не были здесь счастливой случайностью, легкой находкой. Железная воля партии, тяжкий труд землепроходцев, могучее вдохновение масс родили «Феномен века», или «Открытие века», или «Энергетический гигант № 1».
Проваливаясь в топях, отбиваясь чуть ли не кулаками от несметных туч гнуса и слепней, вгрызаясь в твердь и пучину лопатами и буровыми, снося порой насмешки тех, кто кричал: «Бросьте, ничего там нет!» — шла разведка великой страны по былым дорогам каторги и ссылки. Шла, веря в сказочные богатства за горизонтом. Веровал в эту землю Михайло Васильевич Ломоносов: «Российское могущество прирастать будет Сибирью».
Изнывая в Илимском остроге, в 1791 году Радищев писал: «Что за богатый край сия Сибирь, что за мощный край!» Эти слова общеизвестные, равно как и сведения об ученых, утверждавших: на севере Тюмени должны быть нефть и газ, только не следует пожалеть усилий для поиска. Но кроме тех ученых были еще академики и профессора, кандидаты разных наук, печатно и устно уверявшие: «Полноте! В этой гнилой земле нет ничего, и зря швыряете вы народные деньги и силы людские, и предаетесь надеждам, пустота которых очевидна, как божий день! Бросьте!»
И была великая сшибка мнений, война теорий и прогнозов. Стояли на своем академик Иван Михайлович Губкин, чье «Учение о нефти» было как маяк для разведки, и верили его верой в свою землю легендарные геологи Эрвье, Ровнин, Урусов и сотни людей еще, которым при жизни надо бы поставить памятники.
Иван Павлович Бардин, вице-президент Академии наук СССР, решительнейше настаивал на геологоразведочных работах в Западной Сибири и всем своим авторитетом ученого утверждал: там нефть!
…Пока я записывал в кабинете секретаря обкома партии цифры и выкладки, поднялся с места суровый на вид человек, не утративший юношеской стройности в своем далеко не молодом возрасте, Юрий Георгиевич Эрвье, и стал говорить суховато, без жестов, излагая факты и выводы из них.
Мы откровенно и с чрезвычайной симпатией разглядывали его, ибо это был неистовый Эрвье, человек, которого сейчас отлично знает всякий, кто хоть краем уха слышал что-нибудь о поразительном «феномене века». Награжденный высшими наградами Советского Союза, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии, он много лет назад начинал с «нулевой отметки», и его судьба — прекрасная иллюстрация к тому, что такое упорство, помноженное на знания.
Неделю назад, собираясь в Тюмень, я попросил в библиотеке всю наличную литературу о крае, в который собирался ехать. Чуть не в каждой книге говорилось об Эрвье — и из этих кусочков можно было составить себе представление о знаменитом геологе. Сто лет, назад семья Эрвье покинула Францию и перебралась в Россию. За этот век она не заработала ни орденов, ни денег — и юноша начинал грузчиком на хлопкоочистительном заводе. Он делал всякую работу, пока судьба не свела его счастливо с геологами. Потом были годы кочевок, долгие годы учения, диплом инженера, война.
Я особо отметил: Эрвье три года искал нефть в окрестностях Челябинска. И нашел ее — представьте себе! — впрочем, маленькую, не оправдавшую надежд и затрат на поиски.
Семнадцать лет назад он перебрался в Тюмень и вскоре возглавил геологическое управление, которому было суждено потрясти мир масштабами и характером открытий.
Я уже поминал: это была не гладкая дорога. Были неверие и скепсис иных авторитетов, был гнус — страшное бедствие болот, были годы тягот впустую. Но наступил в конце концов день, когда, будто громовой салют победы, ударил в небо Сибири самый первый, самый счастливый фонтан природного газа! Это случилось 23 сентября 1953 года, в районе поселка Березово, того самого селения, где закончил свои дни в ссылке соратник Петра Великого Александр Данилович Меншиков.
А еще через семь лет на берегах реки Мулымья, близ таежного сельца Шаим зафонтанировала нефтью скважина № 6, и мастер Семен Никитич Урусов поначалу онемел от радости, а потом были и смех, и «ура», и невольные слезы счастья…
Мы вышли из обкома в приподнятом настроении, немного, пожалуй, уставшие от обилия цифр и выкладок.
Вечером в концертном зале областной филармонии были открыты торжественно Десять дней советской литературы на Тюменщине. Писатели 11 союзных и 8 автономных республик, литераторы пяти социалистических стран Европы поднялись на сцену.
Читал свои знаменитые песни Илья Френкель; знакомили слушателей с новыми стихами московский поэт Виктор Боков и поэтесса-фронтовичка Юлия Друнина; сменяли друг друга на трибуне рижанин Петр Петерсон, ленинградец Вячеслав Кузнецов, Михаил Квливидзе, Раиса Ахматова, Григорий Виеру, зарубежные гости.
Было множество записок, были песни под гитару, — представьте себе! — и были шутки, дружелюбные очень в дружеском нашем многоязыком кругу.
Вскоре после начала праздника с тюменского аэродрома поднялись три вместительных самолета и взяли курс на северо-восток. Через тридцать пять минут машины одна за другой опустились на летное поле тобольского аэропорта. И была радость встреч с горожанами, с белокаменным Кремлем, с Иртышом и Тоболом.
У этих берегов четыре века назад стоял с дружиной Ермак, отсюда атаман пошел на Кучума и разбил его. Неподалеку от этих высот он попал в засаду и утонул в Иртыше. Не оттого ли герб Тобольска, основанного в 1587 году, нес на себе золотую пирамиду, украшенную знаменами, барабанами и алебардами. А синий фон герба — это Иртыш, Тобол и, может быть, синее небо над ними.
Здесь, в Тобольской губернии, с 1829 по 1856 год томились в ссылке тридцать шесть декабристов, до того погребенные заживо на каторжных рудниках Забайкалья.
В первый же день в Тобольске мы бродили по Завальному кладбищу, где похоронены Вильгельм Кюхельбекер, мятежный поэт и лицейский друг Александра Сергеевича Пушкина, где последний покой декабристов Вольфа, Муравьева, Баратынского, где бережно охраняется могила славного сына Украины поэта-революционера Павла Грабовского, завещавшего похоронить себя рядом с вечным приютом героев Сенатской площади.
Потом мы поспешили к памятнику, под которым прах великого тоболяка, автора бессмертной сказки «Конек-Горбунок» Петра Павловича Ершова. Стоя у скромного монумента, вспоминали трудную и горькую жизнь поэта, умершего в тягостной нищете. «Конек-Горбунок» — книга, от которой были в восторге Пушкин и Жуковский, произведение, которое от мала до велика знала вся читающая Россия, сказка, переведенная на десятки языков, от японского до английского и испанского включительно, — так и не смогла вывезти своего создателя из бедности.
Вечером весь город переместился к стенам Тобольского Кремля, где над деревянным возвышением для гостей задумчиво и чуть удивленно смотрел с портрета на колокольню Софийского собора и на Прямской взвоз, и на Шведскую арку все тот же автор «Конька-Горбунка».
Три часа звучали здесь стихи о тоболяках и Сибири, о высокой дружбе людей, занятых трудом во имя всех, во имя детей своих и потомков. Превосходные стихи читали об этой земле Марк Лисянский, Илья Фоняков, Раиса Ахматова. Как всегда, живо и энергично выступал Виктор Боков, трогали душу талантливые строки Марка Соболя, Юлии Друниной, зарубежных наших гостей Милослава Стингла, Анны Бедэ.
На многих языках звучали в тот вечер слова «Сибирь», «Тобольск», «Конек-Горбунок», «Конче-Вихрогонче».
О счастливой судьбе «Конька-Горбунка» в Польше говорил на русском языке варшавянин Игорь Сикирицкий. Двадцать лет назад издательство «Ксенжка и Ведза» напечатало полный перевод сказки огромным для этой страны 100-тысячным тиражом. Тираж раскупили в две недели. С тех пор детище Ершова появлялось на книжных прилавках еще пять раз. Сейчас готовится седьмое издание. Польские дети неоднократно радовались «Коньку-Горбунку» в кукольных театрах, вместе со своими детьми миллионы поляков видели сказку по телевидению. «Коник-Горбусек» отлично переведен (мы слышали его в Тобольске в чтении автора и оцепили точность и музыку братского стиха) и снабжен мастерскими рисунками известного польского художника Яна Шанцера.
Пока выступали поэты и прозаики, драматурги и переводчики, дети, пользуясь преимуществами своего возраста, пробирались на эстраду. У каждого мальчишки, у каждой девчонки были великие кипы книг. Требовались автографы и дарственные надписи, и мы не выпускали из пальцев ручек и карандашей в продолжение всего вечера.
Утром писатели были разделены на шесть бригад, у каждой — свой маршрут и свои задачи.
Наш маршрут был назван «Трассой мужества», ибо его путь лежал в глубь болот и тайги, к строителям железной дороги Тюмень — Сургут.
Разрешите мне познакомить вас с писателями, которые стали мне товарищами на длинном пути по тайге и болотам Севера.
Бригадиром у нас был выбран совсем молодой на вид, ленинградский поэт Вячеслав Николаевич Кузнецов. Он многое успел повидать в жизни, завершил учение в военно-воздушной академии, служил на Крайнем Севере, издал несколько книг стихов, стал лауреатом литературной премии имени Александра Фадеева. Что бы ни случилось в пути, Вячеслав Николаевич постоянно был ровен, вежлив, общителен.
Старше всех в группе был Алесь Евгеньевич Кучар, драматург из Минска. Выступая перед читателями, он быстро устанавливал с ними контакт. Сибиряки отлично знали его фильмы «Часы остановились в полночь», «Красные листья» и некоторые другие.
С Яковом Терентьевичем Вохменцевым и Венедиктом Тимофеевичем Станцевым я, полагаю, могу вас не знакомить: они уральцы, авторы многих книг — и земляки должны их знать.
Замыкали бригаду, по праву хозяев, тюменцы — два Николая — Кожевников и Смирнов, являвшие собой полную противоположность. Николай Павлович Кожевников, автор романов «Дороге нет конца», «Гибель дракона», «Веселая улица», был неистощим на выдумки, умел оглушительно смеяться чужим и своим шуткам, и совершенно не терпел тишины. Николай Смирнов, молодой человек богатырского роста, не в пример своему тезке, постоянно хранил молчание, то и дело что-то заносил в записную книжку и на все попытки запечатлеть его на снимках отвечал одной и той же фразой: «Я фотографироваться не люблю». Смирнов отлично знал трассу, так как работал лесорубом и путейцем в Мазурове, монтажником в пятнадцатом мостоотряде и на Салыме. Раиса Ивановна Лыкосова, как мне кажется, только начинала свой литературный путь, была сдержанна и неохотно вступала в разговоры.
Но прежде чем отправиться в аэропорт, мы дважды встретились со строителями этой дороги неподалеку от Тобольска.
Сначала это был Горем-38, головной ремонтно-восстановительный поезд. Тридцать восьмой перебазировался сюда из Челябинска, и мне вдвойне было приятно встретиться с его людьми. Он строил знаменитые пути Абакан — Тайшет.
Я подошел к бригадиру отделочников Ивану Семеновичу Мариненкову. Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета РСФСР Мариненков был общителен и прост и с удовольствием рассказал о самых последних событиях на сдаточном участке железной дороги Тюмень — Тобольск.
Потом автобус повез нас в ближнюю тайгу, где стоял в четыре линии палаточный городок харьковских студентов. В походной столовке под навесом шла наша встреча.
Строительный отряд «Авангард» оделил нас дорогим подарком: здоровенный парнище, весь мускулы, бодрость, загар, поднес нашему бригадиру большую тетрадь в берестяной обложке и под гул одобрения сказал следующее:
— Самое дорогое у студента — зачетная книжка, ежели она, конечно, без двоек и троек. Мы дарим вам зачетку, и пусть отныне всякий ваш экзамен, всякий зачет на трассе будут отмечены здесь.
И было действительно так, скажу, забегая вперед. Писали нам на том ватмане и оценки, и пожелания, и требования — в прозе и даже, представьте себе, в стихах.
Первую отметку в нашем табеле поставили летчики. Ибо на следующий день утром мы поплыли по Иртышу в тобольский аэропорт и, выйдя из катера, увидели на летном поле не очень молодой уже вертолет «МИ-8» № 22164, а возле него четверку экипажа — сказочные молодцы, один к одному.
Мы летели на небольшой для аэроплана высоте. И это позволяло нам разглядывать тайгу, немеряные версты болот, утыканных стволами мертвых берез.
Миновав реку Туртас и подлетев к Демьянке, там, где она впадает в Иртыш, вертолет описал широкую дугу — и вдруг пошло на нас, снизу верх, домами, машинами, трубами, людьми древнее таежное село Демьянское. Здесь — мы, разумеется, это знали, — обосновался центр строительного участка, или, иначе говоря, потока стройки Самотлор — Альметьевск, нефтепровода, длиной в две тысячи с лишним верст.
…Прекрасное впечатление произвел на нас начальник потока Анатолий Давыдович Горн. Ему сорок с небольшим, но выглядел он совсем молодо в своей белоснежной рубашке. Красив, скромен и, по всему видать, любим суровым таежным народом. В пятьдесят втором году окончил он Московский политехнический институт и двенадцать лет без двух месяцев преподавал в Стерлитамакском педагогическом институте, в Башкирии.
В 1964 году потянуло 33-летнего педагога, только что вступившего в партию, поглядеть на казахстанскую целину. А уже через год увез он сводный студенческий отряд Стерлитамака на строительство газопровода Бухара — Урал. Двухмесячное задание его ребята выполнили… за восемь суток, чем немало удивили видавших виды целинников. Так была обретена вера в свои силы и в жизненный путь, где нет ни дорог, ни городов, ни особых развлечений, где все — дело твоих рук.
Затем были в жизни Горна Каракумы, Самотлор, и вот теперь — Демьянка, Черный Сор, Тугуньям, Вах…
В самом центре Демьянского я увидел трубы, огромные трубы, и могучие приспособления, с помощью которых их сгибали в нужных случаях. Я не мог отказать себе в радости похлопать их по крутым черным бокам и сказал: «Здравствуйте, земляки!» — ибо это была знаменитая работа моего Челябинского завода.
Потом до самого Сургута я встречал эти могучие стволы мирного наступления на Север, и мне было приятно и радостно оттого.
…Третье строительное управление, сооружавшее здесь нитку нефтепровода, разместилось неподалеку от села, в аккуратных походных домиках на колесах. Нас встречали молодые люди, могучие ребята и красивые девушки, еще более прекрасные потому, что в руках у них были хлеб-соль и кедровые шишки — знаки внимания к советским литераторам.
На домиках красовались яркие лозунги, добрые и трогательные: «Дни советской литературы — это праздник и писателя, и читателя», «Строители нефтепровода приветствуют советских писателей и поэтов» и еще что-то в том же духе гостеприимства матушки Сибири.
Вскоре хозяева уселись прямо на траву, закрылись кто чем мог от лучей палящего солнца и приготовились слушать гостей.
Мы читали стихи, рассказывали о своих краях, отвечали на вопросы час и еще полчаса, и еще столько же…
В конце концов поднялся с земли добрый молодец с лесенкой значков на лацкане форменного костюма (каждый год — новый значок: название ССО — студенческого строительного отряда и дата работы) и сказал, посмеиваясь в закрученные усишки:
— Братцы, писатели тоже не одним воздухом питаются! Пора им и перекусить что-нибудь, братцы!
И они потащили нас в вагон-столовую, где, кроме обычных блюд, стояли внушительные миски с вареной, жареной и заливной рыбой, и еще уха из нельмы, и еще какое-то блюдо, бог знает, как оно называется.
Здесь тоже пришлось читать стихи, главным образом о любви, разлуках и встречах, о природе, — так хотели хозяева.
В тот день мы облетели трассу стройки, пытались где-то сесть, но пилоты покачали головами: «Завязнем, недавно дожди прошли». Вскоре машина снова приземлилась в Демьянском, и мы отправились на нефтеперекачивающую станцию, чистенькую и тихую, хотя она и делает могучую работу. Сопровождал нас там главный инженер, временно начальствующий на станции, Владимир Александрович Пономарев, и мы все обратили внимание на его руки в белых шрамах ожогов.
— Нефть горела, пожар тушил, — ответил он неохотно на вопрос, и мы подумали, что минувшую беду этому совсем молоденькому человеку тяжко вспоминать.
На исходе дня наш «МИ-8», куда-то улетавший заправляться горючим, опустился рядом с вагончиками, пилот прицепил к дверям лесенку, и мы сердечно простились с молодежью стройки.
Машина тотчас стала набирать высоту, снова развернулась носом на север и пошла к Салыму.
«Салым» — в переводе значит «Медвежий угол», и нам казалось, что вот сейчас увидим мы с высоты крошечное походное поселение — вагончики, палатки, а то и дымки землянок, стиснутых тайгой и зыбунами болот.
Но пока не было видно никакого жилья, только медленно плыли под вертолетом ярко-зеленые с воздуха топи, кудрявились сплошные кроны деревьев да кое-где мелькал бельник — более или менее чистый березняк с примесью осины, пихты и кедра. Еще изредка попадали в поле зрения болики, как их тут называют, — переходной тип местности между лесами и болотами.
И совсем можно было бы поверить, что и впрямь эта земля — глушь, медвежий угол, трясина, если бы не рассекали ее с юга на север прямые, точно по линейке, просеки — трассы железной дороги и нефтепровода. Да и в небе мы были совсем не одиноки: в иллюминаторах то и дело мелькали самолеты разных очертаний и размеров, проплывали «МИ-8» и «МИ-6», тащившие на стальных тросах свою ежедневную поклажу.
Но вот авиатехник, сидевший вблизи пилотов на откидной скамеечке, ткнул пальцем вниз, и мы, по движению его губ, поняли: под нами Салым.
Сверху это был совсем обычный городок, похожий на десятки других поселений — ровные квадраты домов, улицы, по которым медленно ползли грузовики, два вертолета, приткнувшиеся к высокому берегу реки.
Однако, сойдя на землю, мы без труда убедились, что это все-таки не Демьянское, обжитое многими поколениями сибиряков. Дороги пучились огромными наростами грязи, успевшими подсохнуть после недавних дождей; вместо тротуаров шли вдоль бараков высокие скрипучие настилы; низины пахли болотом, и над ними на одной безостановочной, унылой ноте пел гнус.
Добродушные сибирские лайки, хвост калачиком, попадавшиеся на пути, деликатно обнюхивали нас и тут же равнодушно отворачивались; они давно привыкли к гостям.
В Салыме, как и везде, мы беседовали с людьми, прежде чем выступить самим. Неразговорчивые, в большинстве своем обросшие бородами строители подтверждали:
— Да, тайга — не продерешься, да случается, ступишь на галью, она вроде чистенького зеленого лужка, да и провалишься в ту обманную красоту, дай-то бог, если только по плечи. Да, и гнус, будь он проклят, тут прямо-таки нечеловеческий, комары, право слово, с добрую ворону!
Но при всем том было ясное понимание: надо же кому-то строить железку, как без нее, на одних самолетах да вертолетах тоже не очень накатаешься и влетят такие рейсы в немыслимо большие деньги!
Здесь был всякий народ — и серединная Русь, и уральцы, и харьковчане, и множество людей других областей и краев Союза, прибывших сюда во имя великой цели, ибо есть в нашем человеке ненасытная страсть оставить свой след на земле.
Перезнакомившись со многими из них, обменявшись с иными «адреском на всякий случай», отправились мы в клуб на крутом берегу небольшой извилистой речки. А потом хозяева потащили нас в тайгу, объясняли всякие приметы живого лесного мира, читали следы на земле и травах.
Небо нахмурилось, потемнело, опустилось на Салым, и пошел сеять дождичек-бусенец, а уже через минуту повалил с небес ливень неслыханной силы, и мы промокли и вымазались в грязи до последней степени. Экие тут дождищи непомерные! И с тревогой подумалось о людях, которые кладут насыпь и опускают рельсовые пакеты.
В Усть-Югане, куда мы на следующее утро прилетели, было чистое небо и сухо, будто на другом краю земли. Здесь тоже увидели дощатые тротуары на уровне пояса, а то и груди, тоже прогуливались по обшарпанным доскам беззвучные сибирские лайки, но сильно замечалась и разница: усть-юганцы не желали мириться с грязью улиц, были дороги посыпаны песочком; в магазинах торговали полушубками и шведскими свитерами, мясом и рыбой.
В столовой, куда нас пригласили, переливалось багровыми, голубыми, зелеными цветами невиданное сияние. Я полагаю, ресторан любого класса мог позавидовать убранству этой рабочей столовой. Все стены были украшены деревом редких пород, чеканкой, лесными русалками и зверьем, собственной местной работы. Чеканные толстяки, отдуваясь после обильных блюд, вызывали желание последовать их примеру, и мы не заставили хозяев долго себя уговаривать…
Тотчас после обеда руководители строительно-монтажного поезда № 384 предложили нам поглядеть на их труды, и бригада отправилась на Большой Балык, облетела обе Оби.
Между Усть-Юганом и Сургутом река делится на коренную Обь и ее притоку — Юганскую Обь. Сверху хорошо видна огромная панорама строительства. Обь, кое-где достигающая трехкилометровой ширины, течет медленно и величаво. В разливы она затопляет под собой пойму на 30—40 верст, и даже непосвященные могут догадаться, как сложно здесь строить мосты и мостики.
Под нами проплыли две гигантские стройки — мосты через коренную реку и ее протоку, и еще сорок семь мостиков через речушки и озера.
Вечером того же дня в клуб Усть-Югана набился весь свободный народ поселка и люди с трассы, и мы три часа честно отрабатывали хлеб, которым нас угостили хозяева. Записки получали дружелюбные, вполне приятные — всех нас просили, даже требовали написать что-нибудь дельное о о «Трассе мужества».
А еще позже, уже в начале ночи, были новые встречи, без столов, накрытых красным бархатом, без полевых букетов и подарков на память, но тем не менее шумные, дружеские, где звучали наизусть и Шолохов, и Твардовский, и думал нелегкую думу Ермак, и были песни о Стране Тюмени, о ее славном настоящем и прекрасном будущем…
Из Усть-Югана в Юганскую Обь мы добирались на грузовой дрезине. Весь путь, по которому ехали, был песок, намытый из соседних озер и речек. Рядом с трассой змеились трубы, и наносы качали пульпу, засыпая песком ближайшие болотца и низинки.
Это была удивительная поездка: кряквы спокойно кормились на мелкой воде, и лоси стояли у опушек, задумчиво смотря нам вслед и покачивая горбатыми мордами.
Станция Юганская Обь тоже вся покоилась на белом намытом песке, и казалось, что даже дома поселка хозяйски потерты песком — такие они были симпатичные и чистенькие на вид…
Я пришел в спортивный зал, где намечалась встреча, раньше товарищей и застал здесь многих строителей.
Они хотели знать все — и как пишутся книги, и какой у нас заработок, и отчего проиграл Спасский, и какие у меня есть книги, кроме «Птицы-радости», которую они приобрели в местном магазине.
Потом подоспели мои товарищи, и Вячеслав Кузнецов, весело улыбаясь, взял бразды правления в свои руки.
— Дорогие друзья! — сказал бригадир. — На все вопросы будут ответы, и давайте, пожалуйста, по порядку…
И мы снова читали стихи, кусочки из прозы, рассказывали о трубном заводе и партизанах Белоруссии, и отвечали, отвечали на вопросы.
Потом нас проводили к вертолету, нагрузили цветами, и наш безотказный «МИ» поднял последний раз бригаду в воздух…
Нам предстояло лететь в Сургут, последний пункт трассы, откуда в Тюмень мы уже должны будем вернуться самолетом.
На языке народа ханты Сургут — «Рыбное место». Но уже давно не осетр сибирский и не трехпудовая нельма, не щука и не язь составляют великую славу городка. Сургут — столица нефти, центр огромного нефтеносного района.
Здесь хорошо видны пласты веков, город будет скоро отмечать свое четырехсотлетие. Старинные рубленые дома и садочки при них, гроздья рыбацких лодок, от которых сладко пахнет смолой, и не зачерствевшие еще рыбки на куканах мальчишек, и рядом — дома, взметенные в небо, кафе, каждое на свой лад, клубы, обилие магазинов, бетонное шоссе.
На добрую сотню верст по тайге и болотам простерлась гладкая, как взлетная полоса, бетонка, и мелькали за окнами веселые вывески и указатели: «Поселок Лунный», кафе «Три карася», клуб «Романтик», «Улица Надежды» и еще одно кафе «Комарик»… Поклон тебе, безбрежный оптимизм молодости!
На небольшом том пути вспоминал я стройки, где доводилось мне работать в юности, и стройки, на ухабах которых я трясся в зрелом возрасте, добираясь до котлованов, мостовых опор и доменных фундаментов. Нет, не было там таких дорог! Впрочем, что ж удивляться, по нашей земле идет иной технический век, и могущество страны нашей возросло многократно. Но я не жалел о своем раннем времени — гордился им. Ибо не было бы ни Самотлора, ни Нефтеюганска, ни Сургута без моей Магнитки, без Уралмаша Венедикта Станцева, без Минского автомобильного Алеся Кучара!
…Станция Сургут, которую возводил строительно-монтажный поезд № 330, тоже мало походила на то, что раньше приходилось видеть. Ее сооружали в тайге, и над каждой постройкой шумели сосны и гудел окаянный комар. Дома и службы строились на долгий век, это было видно, никаких времянок, никаких ссылок на объективные трудности…
Я по старой журналистской привычке то и дело заглядывал в записную книжку. Была там, в числе других, и такая выписка из «Тюменской правды» за 20 апреля 1965 года:
Москва, 17 (корр. ТАСС). Сегодня Государственная экспертная комиссия Госплана СССР одобрила проектное задание на строительство железной магистрали Тюмень — Тобольск — Сургут…
Сургут — одна из богатейших нефтегазовых кладовых Тюменской области. Здесь намечается добывать в перспективе 130 миллионов тонн «черного золота» в год. Именно сюда и устремится стальная магистраль. Ее длина — 710 километров. Она пересечет тайгу, болота, реку Обь. По этой трассе в район Сургутской залежи будут доставляться строительные материалы, продовольственные товары.
Новая дорога примкнет к действующей линии Свердловск — Тюмень — Омск. На большом протяжении она совпадает с трассой нефтепровода из Усть-Балыка».
И была еще другая выписка, где говорилось: проектировщики давно уже думают о будущем, и, если исполнится их план, станет эта дорога частью Северо-Сибирской трассы. Тогда, взяв начало в Тюмени, устремится она к Ангаре, обогнет север Байкала и через Комсомольск-на-Амуре выйдет к Тихоокеанскому побережью. На тысячу километров станет короче путь от Урала до Дальнего Востока…
Вечером следующих суток, закончив все дела, очутились мы где-то у берегов Оби и Тромъегана, тоже весьма мощного, ибо вобрал он в себя воды Агана, Ватьегана, Ингуягуна, Энтль-Имиягуна и еще многих других рек. Спрыгнули со сходней в катерок, принадлежащий одному из строителей, и покатили куда-то вслед за багровым солнцем, припавшим к горизонту. Однако солнце тут же ушло с неба, наступили сумерки, и суденышко наше, тарахтя и содрогаясь, резво поспешило уже на другой огонь — на багровое пламя костра, что билось посреди островка.
— Милости просим, — сказали хозяева, — делу — время, потехе — час. Одним словом, отведайте нашей ухи, выпейте маленько — и споем песни.
Они пособили женщинам сойти, предложили гостям рассаживаться вокруг огня, заботливо поглядели — всем ли удобно.
И стали опускать в котел, коим можно напитать добрую роту, множество всякой рыбы. Нельма соседствовала со щукой и язь снова с нельмой — вот такая была уха.
Мы, горожане, взирали на ту стряпню, как глядят дети на ожившую сказку где-нибудь в театре Образцова.
Потом брали опасливо по кусочку, тщательно обгладывали косточки, складывали их аккуратненько на листья лопуха. Шуточное ли дело — настоящая рыба, не в жестяной банке, не в томатном соусе и называется не «ставрида» и не «скумбрия»…
Сибиряки смеялись:
— А что вы, ребята, деликатно так едите, як панский цуцька! — И выуживали из котла куски покрупнее.
— Ешьте, сколько влезет. Ну же, ребята!
И «ребята», утирая пот с чела, двигали челюстями, не забывая отбиваться от комаров, презиравших огонь. И сильно отяжелев от еды, вдруг увидели днище котла, слава тебе, господи!
И пошли тогда кружиться над островком песни всякие, и снова билась казачья дружина возле тобольских круч, и шел по всей стране, от Москвы до самых до окраин, великий человек Отечества, хозяин и труженик своей земли.
А после того сказали хозяева:
— Поели, попели — и поработать пора! Почитайте нам стихи, граждане!
И мы читали стихи о земле своей, о войне, о городах домен и прокатных станов, о любви и расставаниях, кратко сказать — обо всем, что есть наша жизнь — трудная, конечно! — интересная, само собой разумеется, жизнь каждого для всех и всех для каждого.
А к полночи хозяева разохотились сами и стали декламировать «Теркина» на память, да не главу одну какую-нибудь, не две, не три, а всю книгу про бойца, от первой до последней страницы.
Это поражало и веселило душу. Только-только до того в Усть-Югане главный инженер управления «Тюменьстройпуть», того самого, что сооружает всю эту таежную дорогу, Алексей Михайлович Борзенков тоже вот так, не заглядывая ни в какие бумажки, почти профессионально, читал народную поэму Твардовского о великой четырехлетней войне.
И пока все слушали живой разговорный стих книги, теснились в моей голове воспоминания…
Вот первые месяцы сорокового, военного года, и в темень погружен Карельский перешеек, только стужа потрескивает соснами, лишь снаряды воют над головами, свои или чужие — не поймешь.
Вблизи от передовой, прикрытый со всех сторон палатками, горит несильно походный костерок и обогреваются вокруг него разные военные люди, кто в шинелях, кто в ватниках, а кто и в дубленых полушубках, перекрещенных скрипучей кожей ремней.
Один из бойцов — на нем прожженная там и сям шинель, лицо в жесткой рыжеватой щетине — читает вполголоса, однако душевно газету «На страже Родины», в которой о Теркине. Нет, это еще не тот «Теркин», что станет потом книгой нашей любви, книгой народа. Это — его предшественник, отец или старший брат, лихой боец Карельского перешейка, о подвигах и приключениях которого — короткие и хлесткие стихи.
И не ведает солдат, читающий газету, что автор стихов сидит тут же рядом, греет, как все, ладони над костром и с удовольствием слушает чтение.
Я не знал тогда, разумеется, что пройдет совсем немного времени и станет складываться в душе поэта замысел будущей книги. Мне и позже казалось, что для всеобъятного «Василия Теркина» нужна была Великая война и великие потрясения народа. Только десятилетия спустя нашел я, листая пятый том Собрания сочинений Александра Трифоновича Твардовского, заметки о том, как начиналась поэма. 20 апреля 1940 года поэт записал себе в тетрадку:
«Вчера вечером или сегодня утром герой нашелся, и сейчас я вижу, что только он мне и нужен, именно он. Вася Теркин!.. Нет, это просто счастье — вспоминать о Васе. И в голову никому не придет из тех, кто подписывал картинки про Васю Теркина, что к нему можно обратиться и всерьез. Моральное же мое право на Теркина в том, что я его начинал…»
В ту пору, в сороковом году, Твардовский работал в газете Ленинградского военного округа «На страже Родины», которую мы, журналисты армейской печати, вероятно, вполне справедливо считали фронтовой.
Мне повезло, я добирался до передовой вместе с поэтом на попутном грузовичке, он сидел нахохлившись и грел, как все, наган за пазухой полушубка. Тогда, на страшном морозе, оружие часто отказывало, и его держали у груди для тепла, коли придется пускать в дело.
У Твардовского была отменная память, он несколько раз мельком поглядел на меня красными от усталости глазами и сказал:
— Мы где-то виделись с тобой. Где?
Мне показалось неловким напоминать ему о случайной встрече, и я неопределенно пожал плечами.
Мы продолжали слушать чтение солдата, пряча в ладонях огоньки папирос, — рядом противник, и снайперы у него тоже есть! Пальнут в огонь — и плати кровью, а то и жизнью за собственное легкомыслие и неосмотрительность. Это было 11 февраля 1940 года. Наша армия готовилась к наступлению по всему фронту. Мы высадились неподалеку от леса, где накапливались полки 43-й дивизии: шли последние сборы к атаке Кирки-Муолы, высоты, увенчанной могучей церковью, которую оборонял противник.
Войдя в лес, поспешили к его северной опушке. За ней простерлась огромная чаша поля, на той стороне которого темнела глыба церкви.
Мы присоединились к небольшому кружку бойцов, Александр Трифонович раздал газеты, привезенные с собой, и вот тогда я услышал строки о подвигах находчивого, никогда не унывающего трудяги — солдата по имени Вася.
Фронтовик кончил чтение, и все стали говорить о стихах и о герое, и были возгласы: «Во дает!», «Этому палец в рот не клади!..»
Твардовский, который с явным удовлетворением слушал собственные стихи, теперь, когда все заговорили, стал почему-то невесел. Он хмурился, даже вздохнул и потом сказал мне потихоньку:
— А стихи-то никуда не годные. Польза, может, и есть, а все же — негодные.
Он был беспощаден и к своим, и к чужим стихам и совершенно не терпел недоработанных строк.
И мне припомнился конец 30-х годов. Нежданно-негаданно, я очутился на заседании Президиума Союза писателей СССР. Готовились слушать главы из поэмы о Маяковском. Автора стихов обидели в печати, и президиум писательского союза, как мне думалось, хотел поддержать своего уважаемого товарища.
Поэт прочитал две или три главы (поэма была напечатана значительно позднее). Все искренне хвалили стихи, и я в душе был совершенно согласен с писателями.
Но вот поднялся молодой человек, красивый, совсем неловкий, у него были прекрасные голубые глаза — так мне тогда казалось — и стал говорить. Это была вовсе нескладная речь — два слова — пауза, еще два слова — пауза, будто человек рубил впервые толстое, прочное дерево.
Однако меня потрясло не то, как он говорил, а что говорил. Он был недоволен стихами, изъяснялся прямо и уверенно, приводил доводы.
Все повернулись к нему: одни с удивлением, другие с досадой, третьи, кажется, с сочувствием.
Рядом со мной сидел Алексей Николаевич Толстой. Он откровенно дремал, подняв на лоб очки. Но тут вернул очки на место и с явным любопытством взглянул на выступающего.
В эту минуту к Толстому подошел Фадеев.
— Кто это? — спросил Толстой.
— Это? Твардовский.
— Г-м… Кто же он?
Меня это удивило. «Страна Муравия» была напечатана год назад, о ней много говорили и писали. (Замечу, что даже у нас, на Урале, «Челябинский рабочий» опубликовал восторженную рецензию Якова Вохменцева, того самого, с которым мы теперь сидели у обского костра).
Фадеев ответил Толстому:
— Молодой поэт. Чрезвычайно талантлив.
Толстой кивнул головой.
А Твардовский продолжал говорить, и мне показалось, что этот человек, которому едва перевалило за 25 лет, уже беспощаден к слову, даже к самому ладному слову, с общей точки зрения.
Не потому ли сейчас здесь, на небольшом островке у слияния Тремъегана с Обью, от которого до Байдарской губы Карского моря ближе, чем до Москвы, звучат неумирающие строки великого поэта. Звучат из самой души благодарных ему людей.
Мы только что поднялись с бетонных плит Сургутского аэродрома, и снова солнце, отраженное множеством озер, болот и речек, бьет в иллюминаторы самолета, слепя и обжигая.
Я вспоминаю читанную где-то фразу: «Если все реки Тюменщины вытянуть в одну линию, то получится река длиной в сто восемьдесят тысяч километров». А ведь их надо когда-нибудь пройти, эти версты, чтобы пробиться к нефти и газу, которых еще нет на карте! И кто знает, что подарит нам завтра и послезавтра потайная земля Севера.
Алесь Кучар, воевавший треть века назад в болотах Белоруссии, пристально глядит на жижу под крылом и качает седой головой: он отменно знает, что такое топь, вспухающая от дождей и гудящая голодным, озлобленным комарьем. Да и мне довелось изведать эту гадость в окопах Северо-Запада и на кочках уральских ржавцов.
Но как бы ни был тяжек путь в глубины таежных трясин, он будет пройден, ибо сделаны самые тяжелые — будь они благословенны! — первые шаги. Не по дням, а по часам растет богатырь-страна, и люди ее образованны, а упорства и терпения им от века не занимать.
…Тюмень встретила нас тихой погодой. Но не успели мы выйти из «АНа», как небо обрушило на головы свистящий ливень, и «Волга» наша буквально плыла по улицам древнего города.
Но у нас не было времени на размышления по этому поводу, нас ждали в книжном магазине, на телевидении, на заводах, в пионерских лагерях. К тому же, завтра — теоретическая конференция писателей: «Рабочий класс в литературе народов СССР», — и затем Тюмень простится с Днями советской литературы в одном из своих лучших залов.
В гостинице, куда съехались все шесть писательских групп, царит веселое возбуждение. Нам особенно приятны радость и торжество на лицах наших болгарских, чешских, польских, немецких, венгерских товарищей.
Возвращаясь из центрального магазина, я встретил на улице Республики Милослава Стингла. Писатель, ученый, этнограф, автор двадцати книг, многие из которых переведены на русский язык, он не утратил юношеской непосредственности, чрезвычайно доброжелателен, общителен… Недавно вернулся из путешествия на острова Океании, гостил у эскимосов канадской Арктики, и здесь, на Тюменщине, его безгранично интересовали ханты, ненцы, манси. Он успел уже перезнакомиться с поэтами Севера — Леонидом Лапцуем и Микулем Шульгиным, сокрушался, что в Днях не сумел принять участие широко известный поэт-манси Юван Шесталов.
Я читал книгу Стингла «Индейцы без томагавков», знаю, что он объехал сто стран без малого и жил два года — в наш-то век! — среди людоедов.
Заметив, что я его хочу о чем-то спросить, Стингл усмехнулся:
— По поводу людоедов? Почему они меня не съели? — И, протирая очки, сам же ответил: — Вероятно, невкусен.
Затем мы вернулись на нашу землю.
— Я несколько иначе представлял Тюмень, — сказал Стингл. — Полагал, что — деревянные дома, жестяные петушки на крышах, булыжные мостовые. Но такого нет даже, кажется, в Сургуте. Во всяком случае, мне чаще, чем дерево, встречались бетон, цемент, сталь…
Стингл говорил еще о сибирской нефти, которая со временем придет в Прагу и Братиславу, о характере советских людей, склонных поминать свои недостатки, а не воистину фантастические достижения.
На прощание он выудил из кармана горсть монеток, собранных во время своих бесконечных путешествий, и мы обменялись мелочью…
На студии телевидения, куда я приехал вечером вместе с Алесем Кучаром и Вячеславом Кузнецовым, похаживали по коридору, хозяйски оглядывая окружающих и нещадно дымя табаком, могучие бородачи.
Это оказались геологи, буровики, путейцы. У нас было в запасе немного времени, и мы побеседовали о том, о сем и пришли к заключению, что терпение и упорство одинаково нужны и землепроходцам, и писателям.
Медвежеватый мужчина в дорогом костюме и при галстуке, который его явно стеснял, поинтересовался:
— И сколько же вы наездили по нашим дорогам?
— Полторы тысячи верст, — сказал Кучар.
— Ну, ничего. Какое-никакое представление имеете. Приезжайте еще.
— Спасибо, — поблагодарил Кучар. — Приедем. Однако и у нас есть хлеб-соль. Запишите адреса: Ленинград, Минск, Челябинск…
Я не удержался:
— В Челябинске — никаких гостиниц. С вокзала — прямо ко мне. Я покажу вам, как рождаются трубы — ваши трубы, и как сходят с конвейера трактора́, те самые, что бороздят Сибирь.
…В самолете, поднявшемся над Тюменью, я записал в блокноте, чтоб не забыть: один Пунгинский промысел дает заводам Урала двенадцать миллионов кубометров газа в сутки. Только один!
До встречи, Тюменщина! До свиданья, сестра наша Сибирь!
ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА БЫЛА ДОЛГОЙ И ТРУДНОЙ, НО — НИКТО НЕ ЗАБЫТ И НИЧТО НЕ ЗАБЫТО, НАРОД УЗНАЁТ ВСЕ НОВЫЕ И НОВЫЕ ИМЕНА ВЕРНЫХ СЫНОВЕЙ И ДОЧЕРЕЙ СВОИХ.
УЧАСТНИК НЕДЕЛИ СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В ЧЕЛЯБИНСКОЙ ОБЛАСТИ, ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПИСАТЕЛЬ ИЛЬЯ МИКСОН РАССКАЗЫВАЕТ НА ЭТОЙ СТРАНИЦЕ О БЕССМЕРТНОМ ПОДВИГЕ ТАНКОВОГО ЭКИПАЖА, КОТОРЫМ КОМАНДОВАЛ НАШ ЗЕМЛЯК, ШОФЕР ИЗ МАГНИТОГОРСКА ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ ШЕМЕТОВ.
ПРИЕХАВ НА УРАЛ, И. МИКСОН КРАТКО СООБЩИЛ ОБ ЭТОМ ПО МАГНИТОГОРСКОМУ ТЕЛЕВИДЕНИЮ. И ТОТЧАС РАЗДАЛСЯ ЗВОНОК НА СТУДИЮ, ПОЗВОНИЛА ДОЧЬ П. И. ШЕМЕТОВА — ВАЛЕНТИНА ПАВЛОВНА.
ВСТРЕТИЛИСЬ ФРОНТОВИК-ПИСАТЕЛЬ И ДОЧЬ ГЕРОЯ-ФРОНТОВИКА, ЧТОБЫ ПОБЫТЬ НАЕДИНЕ С ПАМЯТЬЮ О ВЕЛИКОМ ПРОШЛОМ.
Память войны срабатывает, как мины замедленного действия.
Когда на штурманском столе появился очередной лист карты с надписью «Северное море. Подходы к Эльбе и Везеру», я сначала прочел не «подходы», а «подступы». Мысленно, затем и вслух. Третий помощник капитана поправил меня: не подступы, а подходы.
Мы подходим к Бремерхафену с грузом австралийской шерсти для Федеративной Республики Германии.
Я был впервые здесь, но все казалось ужасно знакомым. Так же выглядели на подступах Инстербург, Кенигсберг и прочие германские города, которые мы штурмовали в последний год Великой Отечественной войны.
…В город отправились на другой день. В состав группы вошли судовой врач Скачков, электрик Горелов, матрос Яковлев и я.
Горелов хотел купить джинсы. На одной из боковых улочек отыскался магазин спорттоваров, небольшое помещение, тесно набитое туристским снаряжением, палатками, спортивной одеждой, складной мебелью и американскими джинсами. Продавец, высокий сухопарый мужчина в очках, услышав русскую речь, оживился. А когда выяснилось, что мы — ленинградцы, даже обрадовался. Ведь он отлично знает наш прекрасный город, жил и работал в Ленинграде. В последний раз он любовался красавцем на Неве совсем недавно, когда отдыхал на курорте у Ладоги. Нынешним летом, в августе, опять собирается в Россию. Теперь — с женой и сыновьями, на машине — к Черному морю. Через Ленинград, Москву, Великие Луки.
В месячный переход из Австралии в Европу мы с доктором усиленно штудировали книгу «Учись говорить по-немецки»… Восполняя пробелы в знаниях жестами и мимикой, говорили о жизни, о войне и мире, о политике. И — чудо! — понимали друг друга!
Кстати, почему туристический маршрут Ганса, — так звали продавца джинсов, — крюк (выразительный жест), в Великие Луки? Как же иначе? Он и в прошлый раз «завернуль в Великие Луки», переночевал там, провел целый день. Ведь он служил в Великих Луках. 83-ю пехотную дивизию перебросили туда из Франции. В Париже воевать можно было!.. В Великих Луках дивизия погибла. Из двадцати тысяч уцелело около сотни…
Я изучал историю оккупации и освобождения Великих Лук, собирал материалы о подвиге одного танкового экипажа. Ганс, возможно, слышал о боях за старую крепость?
Слышал! Вовек ее не забудет! Старая крепость, на холме за Ловатью. Все, что пришлось пережить тогда…
— Третьего января сорок третьего года в крепость ворвался наш тяжелый танк…
— «КВ»! — подхватывает Ганс. — Да, да-да. Колоссаль!
Он продолжает по-немецки: «Один, без пехоты! Они там много натворили… Пока не загорелись».
— Пока их не подожгли, — жестко поправил я.
— Да, панцер захорелся. Да, они не сдались.
Впервые о подвиге экипажа «КВ» я узнал из письма офицера запаса Г. И. Петрова. Отложив все дела, я тотчас вылетел в Великие Луки, затем — в Москву, на Житомирщину, в Гродно.
Я узнал почти все. По документам Центрального архива Министерства обороны СССР, где хранятся Журнал боевых действий и История 13-го Гвардейского тяжелотанкового полка, по трем папкам с материалами, которые год собирал директор Великолукского архива Константин Тимофеевич Карпов. Знал из рассказов Ивана Трофимовича Слободяна и полковника Дмитрия Ильича Дивина, прочел в большом письме Василия Семеновича Кострецова…
После ожесточенных боев наши войска окружили город 30 ноября. В ночь под новый, 1943 год в руках противника лишь остались район железнодорожного узла и старая крепость. Гитлеровцы готовили их к долговременной обороне двенадцать месяцев.
Вместо сбежавшего Шерера начальником гарнизона стал фон Засс. Он поддерживал прямую связь со ставкой. Фюрер лично шесть раз отдал приказ держаться до последнего солдата, требовал любой ценой отвоевать стратегический плацдарм.
Все гуманные предложения советского командования о капитуляции фон Засс отвергал. Специальный самолет доставил ему железный крест и полковничьи погоны. Гитлер клятвенно обещал переименовать Великие Луки в Зассбург.
Советские войска освободили древний русский город в первый день 1943 года. Но бои за железнодорожный узел и крепость продолжались еще шестнадцать ночей и пятнадцать дней.
1188-й полк 357-й стрелковой дивизии блокировал крепость. Для штурма ему придали два тяжелых танка «КВ».
Они воевали вместе давно, третью неделю — танкисты старший лейтенант Слободян, младший лейтенант Шеметов и командир стрелкового батальона Кострецов.
Они лежали на черном снегу и смотрели на крепость. Снизу казалось, будто в ночное небо вонзилась острием обледенелая пирамида, и видна только нижняя часть ее. Обойти крепость на безопасном расстоянии и разглядеть, какая она на самом деле, — возможности не было. Пулеметы крепости простреливали город во всех направлениях.
Кострецов вполголоса наставлял танкистов:
— Как ворветесь, держитесь поближе к тюрьме и церкви. Это у немцев главные опорные пункты. В первую очередь блокируйте! Артиллеристы пролом в воротах сделают, вам только расчистить, ну и баррикаду сдвинуть. Ворота как тоннель, через весь земляной вал. А он в подошве метров двадцать пять будет и в высоту все шестнадцать. Скаты двойной крутизны, 50—60 градусов. И коркой льда покрыты. Водой, гады, поливают! Где они воду достают — черт их знает!
Кострецов не знал, что в крепости есть озеро, не большое, но глубокое. Оно почти вплотную подходило к валу, а внутри вала по всему километровому периметру тянулся тоннель, который связывал в единую систему доты, капониры, бронеколпаки, траншеи, окопы на гребне вала.
В тот час Кострецов не знал ни об озере, ни о тоннеле, как не знал, что в решающем штурме его тяжело ранят в рукопашной, и командование батальоном примет старший лейтенант Дивин.
— Прилаживаем к валенкам колючую проволоку, а все равно скользко! Только и спасение — воронки от снарядов и мин. И термитно-фосфорные гранаты помогают. У немцев их навалом, не жалеют. Полушубки, сапоги — все насквозь прожигают треклятые! Зато где упадет такая штуковина, лед до грунта выплавляется, упор потом хороший. Кстати, учтите: у них и ампулы с зажигательной смесью есть!
— Знаю, — сказал Слободян. — Мне генерал советовал задраить люки асбестовыми прокладками.
— Но моторные щели, или — как их там? — жалюзи не законопатишь! Впрочем, я в вашей технике не очень… Так вот, начало штурма в 15.00. Химики дыму напустят, как ночью будет.
Слободян и Шеметов с батальоном Кострецова штурмовали школу, бились за центр города. Комбат отдавал предпочтение ночному бою.
— Твое любимое времечко, — скупо улыбнувшись, отметил Шеметов.
— А что? Ночью меня ни бог, ни черт не берет! Ранен дважды и оба раза днем. Вот тебя, Павел, когда ранили?
— Утром, — сказал Шеметов.
— Утром! А тебя, Ваня?
— И днем, и ночью, — неохотно отозвался Слободян. Мысли его были заняты другим. — Генерал мне раз десять сказал: «В осиное гнездо пойдете».
— Надо, значит пойдем, — спокойно произнес Шеметов. — Сигналы — ракетами?
— О сигналах договоримся, время еще есть, — ответил Кострецов. — Гареев, замполит мой, придет к вам. Да вы его знаете!
— Знаем, — подтвердил Слободян и близко к глазам поднес часы.
— Сколько? — поинтересовался Кострецов. — Ого! Рассвет скоро, надо выбираться отсюда. Солдаты этот лог «Долиной смерти» прозвали.
Сверху дробно ударил крупнокалиберный пулемет. Над головами пронеслась огненная трасса.
— Из северного выступа, — определил Кострецов. — Вал там самый крутой, но зато и мертвая зона большая. Оттуда и наступать будем.
…Могучие пятидесятитонные машины тараном расширили брешь в воротах и, ведя огонь из пулеметов и пушек, ворвались в крепость. Свинцовый ливень с флангов сразу отсек пехоту, и танки остались одни. Кострецов предупреждал: «Если заляжем, посмотрите, как там, и — назад». «Посмотреть» — означало выяснить огневую систему врага внутри крепости.
В поле зрения перископов и триплексов плясали серые стены тюрьмы, приземистая старинная церковь; в откосах вала зияли черные дыры капониров. Густые облака дыма заволокли гребень вала. Откуда-то сверху и справа били немецкие противотанковые орудия.
По броне барабанили пули. От косых попаданий снарядов высекались снопы багровых искр. Один снаряд ударил по башне командирского танка, внутри откололись мелкие осколки брони.
Шестнадцать таких «окалок» и поныне сидят в теле подполковника запаса Ивана Трофимовича Слободяна. Тогда он не думал о них.
Машина стояла на разрушенной баррикаде с осевым перекосом, задрав лобовую часть. Могло обнажиться слабо защищенное днище. Слободян решил перевалить через баррикаду и пройти вперед, но в ведущий каток врезался снаряд, гусеница провисла, и танк сполз назад. Слободян сообщил по рации Шеметову о случившемся и велел отходить.
…Кострецов пришел на исходную позицию с начальником штаба старшим лейтенантом Дивиным. Оба хмурые и озабоченные.
— Разведку боем сделали, — сказал Кострецов. — Через три часа опять на штурм. Или опять на разведку боем — называй, как хочешь.
Слободян забеспокоился:
— Мою машину починить не успеем.
— Откладывать не могу, — отрубил Кострецов и повернулся к Шеметову. — Придется тебе в одиночку, Павел.
В голосе комбата звучала просьба, а не приказ. Он понимал, что значит идти тяжелому танку одному, без пехоты, в огневой мешок крепости.
— Хорошо, — сказал Шеметов. — Не подведите только.
— Не подведите! — вспыхнул Кострецов. — Головы поднять не дают! Сами видели! В батальоне людей раз-два и обчелся.
Шеметов слушал с таким спокойствием, что Кострецов скоро утих.
— Дивин, повтори приказ командира дивизии, — устало закончил он.
— «К исходу третьего первого сорок третьего крепость должна быть взята. Доносить мне о ходе боя каждый час», — наизусть прочел Дивин.
— Буду ждать в крепости, — сказал Шеметов.
Это прозвучало так, словно речь шла об обычном свидании, и на какой-то миг все забыли, что в крепости еще немцы.
— Жди.
Экипаж подбитого танка менял траки, ставил новый каток, а командир, старший лейтенант Слободян ходил следом за Шеметовым.
— До ворот не стреляй. Экономь боеприпасы, там пригодятся. В осиное гнездо идешь. Я с места огнем поддержу. До ворот. Дальше ничего не видно. И связь держи. Все время на приеме буду. Слышишь?
— Хорошо.
— Проклятый каток!..
— Не последний бой, Ваня.
Подошел старшина Гуков.
— Письмишко бы отправить, — попросил он Слободяна.
— Опять, наверное, страниц тридцать накатал, — усмехнулся Шеметов.
— Сколько надо, столько и накатал, — без обиды отозвался Гуков.
Старшина Гуков написал все, что нужно в трех строчках.
«Маня, я жив. Пишу письмо в танке. Шура и Женя, слушайте маму. Ждите второго письма».
Вдова солдата Мария Ивановна Гукова почти треть века читает последнее письмо мужа по памяти. Каждый день. Всего три строчки.
В предвечернее морозное небо взметнулись ракеты. Белый танк с цифрой «33» на башне рывком стронулся с места, тяжело покачиваясь, спустился по крутому откосу в лог, выбрался на исковерканное шоссе и помчался в гору к крепостным воротам. У самых ворот он приостановился, выбросил из длинного ствола рваное пламя и ринулся под каменную арку.
— «Петя»! Я — «Коля»! Как у тебя?
«Пошел!» — услышал в ответ Слободян. И связь оборвалась.
— «Петя»! «Петя»! Чего молчишь?
«Антенну, видимо, сшибли», — предположил радист.
Слободян сразу позабыл кодированные позывные.
— Паша! Чего молчишь? Паша! — все кричал и кричал он, и кругляки лярингофона вжимались в горло.
…Крепость взяли спустя тринадцать суток.
Обгорелые развалины тюрьмы и казарм, церковь с обрушенным куполом. Беспорядочное нагромождение техники, покореженной, раздавленной, расстрелянной.
Озеро в полыньях, пробитых бомбами и снарядами. Над черным льдом белый пар.
Танка «КВ» № 33 не было.
Дивин пожимал плечами.
— Не могли же они в карман его спрятать!
Замполит капитан Гареев велел допросить пленных. Рассказы немцев совпадали слово в слово. Но тому, что услышали, поверить было трудно.
Ребята Слободяна притащили к озеру противотанковую мину и подорвали лед на том месте, которое указывали немцы.
На темной воде расплылись нефтяные разводы. Значит, правда…
— Хлопцы, достаньте их… Похороните. — Слободян натянул шлем. Надо было догонять свой полк, 13-й Отдельный тяжелотанковый полк. В списках безвозвратных потерь его уже значились пятеро, экипаж танка № 33. Против каждой фамилии стояло: «погиб 3/I—43 г. — сгорел в танке — крепость г. Великие Луки».
Командир дивизии полковник Кроник выделил Дивину саперов. Танк нащупали металлическими стержнями на середине озера. Вытащить его не успели, ушли дальше на Запад.
Я знал почти все. И вдруг — еще один свидетель Ганс К.
Немец, бывший обер-ефрейтор, бывший военнопленный, продавец джинсов.
Изредка входили и выходили покупатели. Ганс не обращал на них внимания. Он рассказывал нам о том, что пережил в осажденной крепости. И часто повторял, как рефрен: «Молодые должны знать правду. Всю правду! Такое не должно повториться!»
Меня интересовал танк. Что было с танком? Как это было?
Танк возник неожиданно. Грозный, могучий в облаке кирпичной пыли и щебня. Бело-розовый и страшный, как привидение, как божья кара. Все забились в подземелье. Противотанковая пушка у тюремной стены не успела выстрелить, танк со скрежетом вдавил ее в землю и двинулся дальше в глубь крепости.
Он расстреливал пулеметные гнезда, таранил, разрушал капониры, уничтожал зенитки, утюжил ходы сообщений. Носился вокруг тюремной стены и церкви, вдоль вала, откуда должны были появиться пехотинцы Кострецова. Он ждал их.
Танк непрерывно действовал огнем, гусеницами, тараном, парализуя главные опорные пункты крепости. Он бил и отбивался. Его пытались подорвать, зажечь, остановить. Танк сметал на пути своем все преграды.
«Огонь!» — кричали офицеры, но уничтожить русский танк не удавалось. Бронированный дьявол хозяйничал в крепости, бесстрашный и дерзновенный.
Он ждал своих. А свои, семьдесят бойцов, безуспешно пытались пробиться сквозь свинцовый ливень и гранатный град. И срывались, один за другим, по ледяной крутизне. Вниз, к замерзшей Ловати. Мертвые и раненые. Штурм не удался.
Немцы обрушили все силы и весь огонь на одинокую русскую машину. Танкисты могли вырваться из петли: минеры не сразу перекрыли выход из крепости подвижными фугасами. Но экипаж танка продолжал сражаться. Еще оставались снаряды и диски с патронами.
Враги наседали. Пришлось отойти на открытое место, куда не добросить гранату, не дошвырнуть ампулу. Танк устремился в западную горловину крепости. В последний момент танкисты увидели впереди по курсу озеро и успели отвернуть вправо, к кирпичной казарме, почти впритык к земляному валу, где сидели в норах и траншеях немцы…
Стекло со звоном разбилось о броню. Жидкий огонь облил башню, потек по корме к моторному отсеку.
Откинуть люки, выскочить из пламени, спастись!
…Танк выпустил последний снаряд.
…Опустели пулеметные диски.
И тогда — охваченная пламенем машина круто развернулась и ушла… в озеро. Пятеро остались на боевых местах.
Никто не знает и не узнает уже никогда, о чем думали, о чем говорили они в горящем танке. И я не посмею сочинять ни предсмертной песни, ни прощальных слов героев. Точно установлено одно: танкисты не сдались. Ни живыми, ни мертвыми.
Когда фон Засса под конвоем вывели из бункера, его и остатки великолукского немецкого командования, он обвел взглядом подчиненных и процедил, кивнув на советских солдат:
— Русские сражались лучше нас.
Мы сражались лучше. Ведь мы сражались не за кресты, не за звания, не за фамильные замки.
Экипаж Павла Шеметова не рассчитывал ни на награды, ни на бессмертие.
Война была такой долгой, горькой и героической, что затеряться в людской памяти было проще простого. Народная молва превратила быль в легенду, в героическую балладу о пяти неизвестных танкистах. Городские власти не один раз пытались найти в озере танк и отдать последние почести героям. В сорок шестом, в начале пятидесятых, в пятьдесят седьмом… В июне 1964 года озеро выкачивали пожарные машины. Танк исчез. И люди стали говорить, что все это было, но где-то в другом городе…
Официальная комиссия установила: танк «КВ» извлечен из крепостного озера в мае сорок третьего года специальной воинской частью, СПАМ-65; машину отремонтировали и возвратили в строй, останки экипажа захоронили на берегу озера.
Потом, прах героев-гвардейцев перенесли на братское военное кладбище. Там на белокаменной плите высечены их звания, фамилии и должности.
Командир танка гвардии младший лейтенант Шеметов Павел Иванович, шофер из Магнитогорска;
Старший механик-водитель гвардии техник-лейтенант Ребриков Петр Георгиевич, москвич, выпускник автотехникума;
Старший радиотелеграфист гвардии старший сержант Прияткин Михаил Федорович, учитель из Ивановской области;
Командир орудия гвардии старшина Гуков Семен Алексеевич, колхозник из Грузии;
Младший механик-водитель гвардии старший сержант Касаткин Андрей Ефимович, тракторист с Алтая.
И есть в Великих Луках улица Пяти танкистов.
Поэзия последних лет пристально вглядывается в человека труда, глубже постигает его нравственную суть, стремится запечатлеть его сегодняшние героические дела.
В творчестве поэтов, живущих на Урале и пишущих о нем, эта тенденция наиболее заметна и плодотворна.
Для ЛЮДМИЛЫ ТАТЬЯНИЧЕВОЙ, писательская судьба которой неразрывно связана с нашим краем, Урал обладает неизменной притягательной силой, является источником ее вдохновения. В ее книге стихов «Снегопад» (Южно-Уральское книжное издательство, 1972), вобравшей в себя стихи последних лет, в том числе лучшие страницы книги «Зорянка», удостоенной в 1971 году Российской Государственной премии имени Горького, самые задушевные и проникновенные строки обращены к Уралу:
Совсем юной девушкой, в 1934 году, вместе со своими сверстниками приехала Л. Татьяничева в Магнитогорск, где сооружался и уже действовал гигантский металлургический комбинат.
Образ Урала с тех дней стал для поэтессы «мужества оплотом и воплощеньем высоты»:
В рабочем коллективе, в гуще жизни складываются лучшие черты характера современника, созидателя новой жизни и новых принципов нравственности. Говоря об этом, Л. Татьяничева старается избежать декларации и лобового решения темы. В ее стихах слышатся доверительные, подкупающие своей искренностью интонации:
Этой причастностью к «огневому ремеслу» рабочих людей, схожестью нелегкого труда поэта с трудом горняков и металлургов можно объяснить и своеобразие поэтической образности Л. Татьяничевой. Например: «Песни все, что я найду в поиске своем, словно доменщик руду, прокалю огнем»: «Растворено в моей крови твое, Урал, железо!»
Поэтесса знает цену слову, она — против утративших живой смысл штампов, ставших «ходовым обращением», против «нейтральных, как отсыревший порох», слов, потерявших «точный смысл, окраску, динамичность». Она восстает против тех, кто пытается обезличить слово, лишить его «глубинного значения».
Подлинному произведению искусства «силу придают и благородство не столько ухищренья мастерства, сколь чистота, лишенная притворства, и редкостная цельность естества».
Стих Л. Татьяничевой упруг и лаконичен, он часто представляет собой развернутый поэтический образ («Камнеломка», «Сердце», «Обвал», «Плотина», «Зорянка», «Юрюзань», «Мой олененок» и другие).
В последние годы поэтесса много ездит по стране. Абакан и Тюмень, Самотлор и Магнитка, КамАЗ и Челябинск… Здесь, на передовых стройках пятилетки, яснее ощущаешь пульс нашей страны, трудовые ритмы жизни, живое дыхание века. Писательницу привлекают сильные характеры, яркие дарования, сложные и неповторимые человеческие судьбы. Именно там, в кипении буден, родились новые стихи: «Следы костров», «Сказ о березе», «Тайга», «Растут города», «Нефтяной фонтан», «Живуны», «Город нефтяников» и многие другие.
Запоминаются стихи о геологах, пробирающихся сквозь «тайгу-океан», где «в двух шагах сплошное непролазье», где «каждый шаг немыслимым трудом и мужеством немалым достается». И вот как награда за это высокое мужество — первый фонтан нефти:
О чем бы ни писала поэтесса, ее стихи всегда отмечены гражданственностью и подлинным патриотизмом. Чутко реагирует на события живой многогранной действительности ее «поэзии отзывчивый язык».
Гимн созидательному труду, преемственности революционных традиций рабочего класса, современности — поэма ВАЛЕНТИНА СОРОКИНА «Пролетарий» (Москва, № 10, 1972).
В недалеком прошлом рабочий Челябинского металлургического завода, В. Сорокин познал радость труда, чувство коллективизма и ответственности за любой свой шаг и поступок. Заводская школа не прошла для него бесследно: устойчивое мировоззрение и оптимистическое видение мира счастливо сочетается в его творчестве с умением аналитически подходить к явлениям нашего быстротекущего времени.
В. Сорокин исследует внутренний мир своего современника, представителя самого передового класса нашего общества, показывает облагораживающее влияние труда на его психологию и характер.
Он все чаще обращается к эпическим полотнам, емким и остро публицистическим (поэмы «Оранжевый журавленок», «Обелиски»). Стараясь достоверно запечатлеть реальные события, проследить диалектическую связь времен, выявить истоки сегодняшних героических деяний рабочего класса, В. Сорокин обращается к истории, к нашему революционному прошлому.
Так, поэма «Пролетарий» охватывает события целого пятидесятилетия.
Автор проводит своего героя Егора Русакова через горнило гражданской войны и нэпа, показывает его в годы мирного строительства на одной из индустриальных крепостей Урала, в период Великой Отечественной войны. Завершается повествование безмятежным солнечным утром 1968 года, когда Егор Русаков уходит из жизни и его провожают в последний путь те, кому предстоит «Революцию от подлости хранить».
Образ Егора Русакова разрастается в поэме до образа целого поколения борцов за Революцию и Советскую власть, ветеранов труда, передавших эстафету в надежные руки. От имени современного молодого рабочего поэт дает клятву верности революционным традициям отцов:
В минувшие годы читатели не открыли для себя новых поэтических имен, а уральские поэты, за творческими поисками которых мы заинтересованно наблюдаем в течение ряда лет, не оглушили и не ошеломили нас (будем откровенны) какими-либо сверхвыдающимися произведениями. Но это в конце концов не означает «тишины» и застоя которые якобы наблюдались в поэзии на фоне вялых и долго не смолкающих дискуссий о «содержательности поэзии», о «тихой» и «громкой» лирике; об интеллектуальности и т. д. Да, «взрывов» в поэзии что-то пока не ожидается, тем не менее литературный процесс не замедлен: идет непрерывная и вдумчивая работа, когда «изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды». Читатели совсем недавно познакомились с новыми сборниками стихотворений Вячеслава Богданова, Владилена Машковцева, Александра Куницына.
Свой путь в поэзию ВЯЧЕСЛАВ БОГДАНОВ начинал как поэт преимущественно деревенской темы. На Кемеровском совещании молодых поэтов его тепло напутствовал Василий Федоров, который в предисловии к сборнику стихов В. Богданова «Голубой костер» (1968) писал:
«молодой поэт близко к сердцу принял деревенскую тему. Здесь проявилось благородное чувство душевной ответственности перед землей, перед ее людьми, без которого поэзия перестает существовать».
Деревня, с которой связано тяжелое «безотцовское детство» и начало трудовой биографии, служит объектом поэтических раздумий В. Богданова и в книге «Перезвон» (Южно-Уральское книжное издательство, 1972). На всю жизнь запомнились поэту «кровью пахнущие зори военной… страды», когда он, тринадцатилетний подросток в перешитой отцовской сорочке, впервые принимает участие в нелегком сельском труде, обучаясь «мужскому делу — класть возы». Через много лет возвратясь в родную деревню Васильевку, он вспоминает:
Но поэт не ограничивается воспоминаниями детства. В стихах «Садовод», «Степь», «Полдень», «Работа» живут «рабочие сельские будни» современной деревни.
Уже в первом сборнике стихов («Звон колосьев», 1964) В. Богданов заявил о себе как поэт гражданского темперамента, которому близки заботы и тревоги сельского труженика. В одном из лучших стихотворений сборника — «Васильевские вечера» — он с болью размышлял о тех трудностях, которые переживала наша деревня в середине 60-х годов. Одна из волнующих Богданова проблем — проблема взаимоотношений города и деревни, которая, как известно, привлекала внимание многих советских поэтов.
Сын деревни, В. Богданов накрепко связал свою судьбу с рабочим индустриальным городом. После окончания школы ФЗО он много лет работал слесарем-монтажником на Челябинском металлургическом заводе.
И тем не менее деревня по-прежнему близка и дорога поэту. Он преодолевает некоторую робость («Я запел бы о городе песню, да деревню обидеть боюсь») в овладении новой темой, и вот в его стихах впервые появляется образ рабочего парня, знающего цену своих рук, в которых «деревенская хватка живет»:
Город, приобщивший В. Богданова к рабочей профессии, занимает все большее место в судьбе лирического героя книги.
В стихотворении «Родство», «Причастность», «А жизнь идет…», в поэме «Звено» исчезает наметившееся было в творчестве поэта противопоставление города и деревни. Его возмужавший герой как никогда раньше ощутил кровную, органическую связь между ними:
В поэме «Время», ранее публиковавшейся в журнале «Молодая гвардия» под названием «Рабочая высота», поэт пишет о сегодняшнем молодом поколении, продолжающем традиции своих отцов:
На боевом посту, выполняя воинский долг, погибает один из героев поэмы Петр Кулагин. Он совершает подвиг, отстаивая, в конечном счете, завоевания отца, который когда-то первый ворвался в Прагу на своем танке, освобождая ее от фашистов. Во имя нашего завтра, во имя справедливости и тесного братства, во имя того, чтобы «меньше было братских могил на планете», пролита эта кровь. В поэме рассказывается о трудовых атаках рабочих парней, о буднях, которые подчас сродни ратным подвигам…
Но наряду с несомненными удачами и находками в стихах В. Богданова встречаются и небрежные, неряшливые строки, наскоро сколоченные фразы, нарочито грубая лексика.
Зря, полагаю, автор включил в сборник такие откровенно слабые стихотворения, как «Озеро», «Бессонница», «Я помню день», «Забытый брод», «Резвятся дали», «Человек», «Открытые лица».
Хочется, чтобы меньше было в будущих книгах В. Богданова и повторений, чтобы он последовательно осуществлял им же самим сформулированный принцип: «Повториться — значит, уступить».
В книге стихов ВЛАДИЛЕНА МАШКОВЦЕВА «Красное смещение» (Южно-Уральское кн. изд-во, 1972) много добрых строк посвящено нашему индустриальному краю и, прежде всего, Магнитке, где прошла комсомольская юность поэта, окреп и возмужал его характер:
В другом стихотворении поэт не без гордости заявляет: «Завод магнитогорский был наставником моим», и далее: «и по стажу и по сути я — рабочий человек!» В стихотворении «Причастность» Машковцев провозглашает тост за тех, кто поставил мартены и город из камня возвел», за тех, кто, «сгорая у пульта, ковал для России броню». Гражданские чувства поэта находят свое выражение в таких стихах, как «Огни над мартенами», «Красный камень-магнит», «В зарубежном городе», «Магнитогорские мартены», «С чего начиналась Магнитка», «1 февраля 1932 года».
Однако пытаясь создать обобщенный образ современного рабочего («Рабочий класс», «Челябинск», «Трамвай», «Причастность»), поэт нередко ограничивается декларациями:
К сожалению, и лирический герой поэта далеко не безупречен. Стихи В. Машковцева о женской красоте, любви и других добрых человеческих чувствах порою примитивны.
В стихотворении «Открытие красоты», например, поэт «заставляет» женщину совершать таинственный и малопонятный любовный танец.
И хотя поэт снабжает стихотворение всеми необходимыми аксессуарами романсовой лирики («червленный вечер», «голубые плечи, водопад волос», «сердце в сладком трепете»), мы с самого начала не верим его чувствам, они не встречают в нас ответного сопереживания, ибо фальшивы и надуманны.
Откровенно банально стихотворение «Художница», в котором, обращаясь к героине, поэт просит нарисовать «белую постель» и «свадебное платье» и великодушно обещает ей: «Мы с тобою вместе нарисуем дочь…»
Свой сборник В. Машковцев назвал абстрактно-многозначительно — «Красное смещение». Видимо, в одноименном стихотворении стоит искать определяющую идею, главную мысль автора. И я попыталась ее найти.
Поймет ли читатель, что такое «красное смещение»? По всей вероятности, нет. Во всяком случае смысл этого поэтического образа мне остался неясен. Но постараемся дочитать стихотворение.
Далее в нем идет речь о друзьях, к которым поэт почему-то испытывает чувство «святой и искренней жестокости». А заканчивается оно, простите, уж совсем неожиданно:
Впрочем, прочитав книгу Машковцева, я уже ничему не удивляюсь. В «спектре» книги: «пустота джазового шика», «безбожная скорость» и «седой каменеющий миг»…
Десять лет назад на Кемеровском совещании молодых поэтов, о котором здесь уже говорилось, впервые обратил на себя серьезное внимание АЛЕКСАНДР КУНИЦЫН, автор единственного в то время сборника стихотворений «Влюбленные», изданного в Челябинске. В нем, казалось, налицо были все внешние приметы сегодняшнего дня: ракетодромы, стальные магистрали Сибири, огни металлургического завода. Не было главного — умения постичь душу своего современника, рабочего парня, неистово, как и сам автор, влюбленного в жизнь.
К чести Куницына, он не склонен был переоценивать свои первые поэтические опыты и остро почувствовал необходимость постоянной учебы и совершенствования поэтического мастерства. Он и сейчас еще находится в процессе творческих поисков и дерзаний, глубинного постижения самого себя и всего, что его окружает, — поисков, которых не избежал ни один настоящий поэт:
Сейчас Куницын — автор нескольких поэтических сборников. В 1968 году в Челябинске вышла его книга «Зеленый ливень». Стремясь поэтически осмыслить суть эпохи и масштабные события современности, поэт не забывает и о том клочке родной земли, маленьком тесном дворике в «переулке… с воротами, собаками и ларьками», где «впервые ты без мамы по тротуару шлепал босиком». Именно с этого дворика и переулка провинциального города «начиналась» для поэта Родина. Вот почему нельзя забывать о них:
Более зрелым, сложившимся, со своим поэтическим видением мира, поэт предстал в цикле «Кладовуха», вошедшим в сборник «Эстафета» (изд. «Советская Россия», 1971). Стихи целиком посвящены Уралу, его умельцам, мастерам, металлургам и рудознатцам. Природа родного края, его неисчерпаемые богатства, легендарная история и сегодняшний день стали источниками поэтического вдохновения молодого поэта. Стих Куницына легкий, непосредственный, не отяжеленный метафорами. Поэтическая образность основана на знании истории и фольклора Урала.
Можно поздравить молодого поэта и с еще одной поэтической удачей. Недавно издательство «Современник» в серии «Здравствуй, Москва!» выпустило в свет книгу Александра Куницына «Огнецвет» (1973).
В ней Урал, «опорный край державы», предстает в сказочном многоцветье природы, по богатству красок не уступающей подземным самоцветам. Но главное богатство Урала — его замечательные люди, искусно владеющие «простыми и мудреными ремеслами»:
«Мир обогрет огнем творящих рук!» — восклицает поэт. И он славит эти рабочие трудовые руки, которые умеют «растить хлеба и строить города».
Таковы в новом сборнике стихотворения «Извечная забота у России», «И какая без соли еда?», «Со всемирно известной грядой…», «Сталь в печах клокочет, как живая», «Корень», «Где плавится руда…» и другие.
РИММУ ДЫШАЛЕНКОВУ И АТИЛЛУ САДЫКОВА («Ровесники», Южно-Уральское книжное издательство, 1973) роднит реальность, жизненность наблюдений, умение поэтически запечатлеть сегодняшний день, отразить в биографии лирического героя черты, присущие современнику. За плечами Риммы Дышаленковой — школа заводского труда, а Садыков — один из первооткрывателей целинных земель. Не случайно поэтому тема труда и его облагораживающее влияние на человеческие судьбы занимает ведущее место в их поэзии.
«Счастье петь, как поют поэты», Дал Римме Дышаленковой завод, где начиналась ее трудовая биография:
Для большинства стихотворений Риммы Дышаленковой свойственно бодрое, оптимистическое настроение и жизнеутверждающий пафос.
заявляет она.
В некоторых стихотворениях поэтессы заметны следы творческого усвоения лучших традиций пролетарской поэзии 20-х годов. Мне напомнили поэтов «Кузницы» такие, например, строки:
Во многом идет поэтесса в своих творческих поисках от Бориса Ручьева и Ярослава Смелякова.
В 1970 году на семинаре молодых рабочих поэтов в Магнитогорске стихи Риммы Дышаленковой впервые обратили на себя серьезное внимание. С тех пор прошло не так уж и много времени. Поэтический голос Дышаленковой за это время заметно окреп. Цикл стихов, входящих в коллективный сборник «Ровесники», составляет часть ее дипломной работы: в этом году она заканчивает заочное отделение литературного института имени Горького. Но, говоря по большому счету, следует все же отметить, что в этом цикле есть еще и слабые стихи.
Такие, например, как: «У меня есть друг велосипед», «Синеглазый русый молодец», «Весенние стихи», «Под звездою, под Венерой», «Встреча». Они значительно ниже поэтических возможностей Риммы Дышаленковой.
В творчестве АТИЛЛЫ САДЫКОВА — вся его нелегкая биография: детдом, работа в колхозе и на целине, рождение первого поэтического слова. Труд, даже самый будничный, рождает в душе поэта удивительное чувство окрыленности, радости открытия мира.
Стихи Атиллы Садыкова подкупают искренностью и задушевностью. Для них характерны разговорные интонации, удачные психологические характеристики, меткость народного словца и с лукавинкой юмор. Жизненная деталь, умело и с тактом вводимая поэтом, живописнее и многозначительнее иных многословных описаний. Вот как пишет поэт о своей работе на целине, о быте целинников:
Здесь нет слов о патриотизме и геройстве молодежи, осваивающей целину, и стихотворение завершается скупыми словами:
Но как же ярко характеризуют эти стихи геройский труд целинников, во славу которых воздвигнут на монументе трактор — «в спорах затяжных о поколеньях — наш веский и железный аргумент».
Взятые для анализа произведения принадлежат перу очень разных поэтов. За плечами одних — богатый творческий опыт, другие — только вступают в литературу.
Каждый из них в силу своего опыта и таланта вносит свой вклад в разработку так называемой «рабочей темы». И здесь, можно сказать, достигнуты определенные успехи. Но все-таки хотелось бы, чтобы поэзия глубже, аналитичнее подходила к явлениям современности, смелее проникала в сложный и многообразный внутренний мир рабочего человека, вторгалась во все сферы его деятельности.
Настоящие удачи и подлинные открытия ожидают тех, кто осваивает «материк рабочей темы».
Тема рабочего класса является магистральной для всей советской литературы. Закономерно, что она все интенсивнее разрабатывается и писателями нашего индустриального края, имеющими возможность видеть героев своих будущих произведений не проездом, находясь в командировке, а, как говорится, у себя дома.
Чтобы наметить некоторые тенденции развития «рабочей» прозы, проследить внутренние связи между минувшими и нынешними днями, обратимся к книгам недавнего прошлого, в которых решаются проблемы современности.
В этом отношении показательна повесть М. Гроссмана «Гибель гранулемы» (Челябинское книжное издательство, 1963). Не случайно ее герои живут в легендарной Магнитке, овеянной романтикой борьбы первых пятилеток. Об этом городе монтажник Павел Абатурин мечтал еще в годы военной службы на далеком северном острове. В процессе творческого труда, в общении с настоящими людьми, встреченными им на стройке, Павел убеждается в правильности выбора своего пути.
Борьба за человека, за утверждение истинно человеческих отношений составляет лейтмотив повести М. Гроссмана. Наиболее характерна сюжетная линия: отношения бригадира Линева к рабочему Кузякину. Кузякин — способный специалист, но человек бесхарактерный, думающий только о заработке, выпивке и из-за семейного разлада потерявший веру в людей. Присмотревшись внимательно к нелегкой жизни Кузякина, Линев решил отдать ему свой ордер на комнату, чтобы Кузякин смог забрать детей у разгульной жены. В этой сюжетной ситуации убедительно раскрыта психология героев. Линеву было откровенно жаль отдавать комнату, о которой так давно мечтал. Вместе с тем, он понимал, что получение жилья может в лучшую сторону изменить товарища. Давая ордер, бригадир налагал на Кузякина двойную ответственность: перед детьми и заводским коллективом.
Удовлетворение от своего поступка побеждает у бригадира все другие чувства. Кузякин же ошеломлен: сам бы он никогда комнату не уступил. Впервые пришлось ему столкнуться с таким отношением к жизни, которое в корне меняло представление о нравственных ценностях.
Так в повести намечается линия развития характера героя, осознания его места в коллективе.
Вторая сюжетная линия «Гибели гранулемы» — отношения монтажника Павла Абатурина со студенткой пединститута Аней Вакориной. Автор ставит героев в трудные жизненные обстоятельства: Павел узнает, что девушка тяжело больна.
Исключительная ситуация заостряет благородство души, цельность чувства героя. Павел мучается из-за того, что Анна не поверила в его любовь; а у него нет противоречий между долгом и чувством; он озабочен тем, что его предложение может быть воспринято как жертва.
Третья сюжетная линия повести — отношения бригады Линева с начальником участка Жамковым, руководителем, прячущим за громкими фразами свою мещанскую сущность.
Характер Жамкова нарисован жесткими штрихами, сатирически заострен. Чего стоит одна деталь: тетрадь, куда заносятся все проступки подчиненных, «интимные» разговоры о смысле жизни, чтобы потом держать тех в своих руках; или рассуждения Жамкова о «ломовом патриотизме», либо за бутылкой водки наедине с «единомышленницей» женой, вся житейская мораль которой сводится к нехитрой формуле: «всякие грабли к себе гребут».
«Вы знаете, что такое гранулема? — говорит Павлу Абатурину доктор. — Это бугорок в легких, где живут и размножаются микробы. Или гибнут микробы гранулемы, или гибнет человек… В жизни немало гранулем. Одни гнездятся в теле человека, другие в его душе. С ними не просто бороться».
В эту битву вступают положительные герои М. Гроссмана — люди мыслящие, одухотворенные высокими нравственными принципами.
М. Гроссман полемизировал с авторами популярных в начале 60-х годов произведений о «звездных мальчиках», противопоставляя им тех рабочих парней, которые своими руками создают материальные ценности и совершенствуют свое духовное развитие.
В этом и состоит социальный смысл и современное звучание повести М. Гроссмана «Гибель гранулемы».
В повести Ст. Мелешина «Рабочие люди» (Челябинское книжное издательство, 1958) спор о счастье ведут старые металлурги Пыльников и Байбардин. Оба они — в Магнитке с основания завода, начинали с жилья в одном бараке. Однако пути их расходятся. Приведем диалог:
«— Живу, как все. Торопиться некуда, беспокоиться не о чем. Есть оклад, дом, жена, дети, хозяйство. Государство мне, рабочему человеку, платит зарплату, а я руки свои ему отдаю.
— А душу? — в тон Пыльникову спросил Павел Михеевич.
Пыльников пригнул голову, взглянул на Байбардина сбоку, с хитрой улыбкой.
— Душа — это мое!.. Я сам себе хозяин. Хочу работаю — хочу нет. Плевать мне на производство….
Байбардин, глядя в посоловелые, немигающие глаза сталевара, выдохнул:
— Вон из моего дома! Я — производство! — выкрикнул он громким басом. — Ты на меня плевать хотел».
Как видим, Ст. Мелешин свое писательское внимание заостряет на мотивах труда. Байбардин гордится званием рабочего человека. Пыльников же в сталевары пошел только потому, что в горячем цехе больше платят. Байбардин тревожится за состояние дел на заводе. Пыльников думает лишь о том, что из-за аварии он лишается премиальных.
Катастрофа случилась и в семье Байбардина: он проглядел сына. Оказалось, что его Василий видит в Пыльникове образец рабочего, а над энтузиазмом своего отца снисходительно посмеивается…
В борьбу за молодого Байбардина вступает не только отец, но и невеста Василия — Клава. Она работает каменщицей и гордится своей профессией.
Перед Василием встает трудный вопрос: как соединить любовь к отцу и Клаве с их требовательностью, непримиримостью. Герой размышляет:
«А что же в жизни должно быть первым, главным? Значит, я живу на окраине?! А вдруг Клава не пойдет за мной на край света, раз нету у меня главного?»
Повесть «Рабочие люди» отличается четкой авторской позицией: человек трудом должен заслужить право носить гордое имя рабочего, надо шагать в ногу со временем, жить на полном дыхании, а не на окраине больших дел и высоких чувств.
Эта мысль нашла свое развитие в повести «Молния в черемухе», которая является своеобразным продолжением «Рабочих людей».
Перед нами коллектив металлургического комбината. Мартеновский цех выполняет важное государственное задание: пробует выплавить новую марку стали. Создатель ее — бывший подручный сталевара, ныне молодой ученый Виктор Зарубин, сын старшего мастера Павла Михеевича.
Ст. Мелешину удалось правдиво показать закономерность нашего времени: труд стал естественной творческой потребностью советского человека.
Павел Михеевич проработал в горячем цехе четверть века. Он был в числе тех, кто создавал завод. И вот сердце сдало, врачи заставили выйти на пенсию.
Иной человек мечтает доработать до пенсии, чтоб уж ничто не отвлекало его от занятий в домашнем хозяйстве. А Павел Михеевич Зарубин тоскует так, что свет не мил. Уход с завода — для него трагедия. Он каждый день идет на смену, старается помочь людям. Он не мыслит себе жизни без коллектива и с радостью принимает предложение провести ответственную плавку…
И вот после многих тоскливых дней Зарубин просветленно смотрит на свою черемуху:
«Теперь никакая молния не страшна. Нет, не подрубит корень она у черемухи. Дерево крепкое…»
Жена взяла его за руку и подвела к комоду, где висел костюм.
— А ну, где твои ордена? Приоденься, покажись. Да раскроем окно, да посидим, как молодые.
Веселая уверенность жены еще больше приободрила Павла Михеевича, он надел парадный костюм и взглянул на себя в зеркало. Ему показалось, что он и впрямь «чисто молодец» и выглядит, как на празднике или в президиуме, когда отмечали его пятидесятилетие»…
Страстную заинтересованность в деле перенял от отца его сын Виктор. Характерно стремление Мелешина передать сам процесс мышления своего героя. Вот как понимает Виктор смысл жизни:
«…если раньше он думал, что главное — это закончить институт, а потом считал главным закончить аспирантуру, а дальше — проверить на опыте состав марки стали, которую он открыл, то сейчас для него главным стало дождаться Клавдию, выдать первую пробную плавку космической стали и всей душой и сердцем почувствовать, наконец, жизнь, любовь, работу и счастье. Может быть, это и есть та гармония сознания, морали, этики, полезности каждого человека в обществе, к чему все стремятся, чтобы каждый и все были счастливы и жили, не оглядываясь назад, с полной отдачей всего лучшего, что вырабатывает в себе человек трудом, делом, мечтой…»
Глубоко раскрывается внутренний мир рабочего в рассказе «Железное эхо».
Старый металлург Максим Николаевич Демидов воспринимает завод как часть своей судьбы.
Размышления героев о своей жизни естественно сливаются с авторским обобщением о судьбе всего рабочего класса.
Ст. Мелешин заострял внимание на актуальной и для сегодняшнего дня проблеме воспитания чувства гражданского долга у молодежи. «Не слишком ли легко и рано записывают некоторых в рабочий класс», — об этом с тревогой думает старый мастер, сам в жизни сделавший столько, что «если подсчитать эшелонами его стали, пожалуй, можно опоясать земной шар три раза, совсем как три витка у космонавтов».
Максим Николаевич беспокоится еще и потому, что его собственные дети не разделяют заинтересованности отца в заводских делах. Как увлечь молодых, помочь им стать настоящими рабочими, такими целеустремленными, как героическое поколение строителей Магнитки, — вот что волнует ветерана труда.
В своем ученике Петре, сменившем его у мартена, Максим Николаевич с удовлетворением находит общность взглядов и интересов.
Рассказ завершается обобщением о смысле жизни таких людей, как Демидов: «человек вечен в делах и детях своих».
Характерный конфликт мелешинских произведений в рассказе «Гром спит в колоколах» (Южно-Уральское книжное издательство, 1972) обогащается новым мотивом: рабочий парень, экскаваторщик Иван, влюбленный в свой труд, начинает понимать, что людей нельзя разделять по простой схеме на отсталых и передовых. Вначале Иван воспринимает своего тестя как обывателя, довольствующегося малым, а себя — жертвой семейных обстоятельств. Оказалось же все гораздо сложнее: в прошлом у тестя — участие в гражданской войне, большой трудовой стаж; он сохранил любовь к городу и заводу, где проработал больше сорока лет. Иван задумывается над своим поверхностным суждением, которое он вынес о человеке. Это дает ему возможность впервые критически оценить и самого себя.
Такой поворот сюжета ведет к углублению характера героя. И в этом — залог новых творческих удач Мелешина.
Традиционный конфликт — творческое отношение к жизни и потребительское — лег в основу книги С. Черепанова «Утро нового года» (Челябинское книжное издательство, 1963).
Действие повести происходит на окраине большого города, где доживает свой век полукустарный кирпичный заводик. Время словно остановилось для большинства обывателей поселка, получающих больше дохода от домашнего хозяйства, чем от основной работы. Во главе завода стоит технически малограмотный человек. Это дает возможность свить возле него гнездо людям, нечистым на руку, разворовывающим народное добро.
Сами рабочие так оценивают свое положение:
«Жизнь у нас половинчатая. От нынешней деревни мы отстали, а к городу не пристали».
Директор говорит о рабочих:
«Засиделись, обросли мохом, не понимают новизны».
«Частница» Марфа Васильевна, талант которой расцветал на благодатной почве, гнула свою линию:
«Пусть хуже, зато у себя дома, где сам хозяин».
Раскрытие несостоятельности и краха собственнических взглядов — сильная сторона повести С. Черепанова. Наиболее значительным является характер Марфы Васильевны. Хищный облик ее раскрывается гротескными деталями. Повесть открывается описанием праздничного торжества в доме Марфы по случаю приезда сына Корнея. В финальной сцене показано полное духовное банкротство Марфы. Такое построение подчеркивает крах ее жизненных принципов.
В образе Корнея С. Черепанов стремится показать трудности и противоречия роста рабочего человека, оказавшегося под сильным влиянием мещанской среды. Корней безуспешно бьется в тине семейных обстоятельств, не находя силы выйти из-под материнской опеки. С другой стороны, сама жизнь вовлекает его в свой бурный поток.
Автор не дает законченного сложившегося характера; он намечает разрыв героя со своей средой.
Однако художественный просчет С. Черепанова состоял в том, что он не делал акцент на том новом, что появилось в рабочем человеке. Живописные сцены старого кондового быта затмевали изображение передовых людей завода.
Итак, в повестях 60-х годов внимание писателей привлекало столкновение принципов коммунистической нравственности с собственническими взглядами. В соответствии с этим полярно противостояли друг другу творческое отношение к труду и потребительское, одухотворенность высокой целью передового рабочего человека и бездуховность обывателя.
В книгах 70-х годов этот жизненный конфликт обогащается новым содержанием. В повести З. Прокопьевой «Такая длинная ночь» (Южно-Уральское книжное издательство, 1973) снова отражается противоречие между самозабвенным отношением к делу и моралью обывателя. На первый взгляд, меняются лишь запросы: инженер Кураев мечтает не о наваристых щах и румяных пирогах, а о даче на озере и машине.
Однако Прокопьева не повторяет того, что было сказано до нее: мещанство многолико, и образ Олега Кураева представляет собой одну из его бесчисленных разновидностей.
В журнальном варианте повести (З. Прокопьева «Не дозовешься», «Урал», 1973, № 1) жизнь завода составляла лишь фон повествования. В новом издании, переработанном и дополненном, стал более четким нравственный конфликт между начальником цеха Пеговым и инженером Кураевым.
Подлинная заинтересованность делом сочетается у Пегова с внимательным и сердечным отношением к людям. Кураев ценит лишь самого себя. Он относится к той категории «узких» специалистов, у которых еще не развита духовная культура. Отсюда — бездушие, цинизм и презрение к подчиненным, кичливость своими познаниями.
Кураев — молодой инженер. Он не чета «честной частнице» Марфе Васильевне (из повести С. Черепанова) по своему образованию. Но во взглядах на жизнь ушел от нее недалеко. Кураев понял ценность знания, на работе с ним считаются как с человеком, технически сведущим, специалистом своего дела. Однако он является только потребителем духовных ценностей, ибо знания рассматривает лишь как средство продвижения по служебной лестнице.
Естественно, что и в быт, в отношения со своей семьей, Кураев добра не вносит. В спор с Кураевым отважно вступает влюбленная в него девушка:
«Ты на работе «от» и «до», а Пегов почти всегда уходит в потемках».
Горячо и самозабвенно пытается Нюра доказать Кураеву его неправоту в оценке рабочих.
З. Прокопьевой удалось раскрыть главное в характере рабочего человека: увлеченность своей профессией, связь с коллективом. Нюра трепетно заботится о бытовых нуждах своей бригады, стремится найти подход к каждому человеку. В общении с людьми Нюра обретает уверенность в своих силах. Примечателен такой эпизод. Заместитель начальника цеха пытается воспользоваться неопытностью Нюры и подбивает ее на подлог. После решительного отказа Нюры следует такое объяснение:
«Не сработаемся мы с тобой, Травушкина…
— А и не надо, — смелела Нюра. — Выгоняйте…
— А ты, Нюра Павловна, так и действуй, — советовал Пегов. — Смелее, смелее будь…»
Слово «смелела» в этой сцене — емкое, точное. Характер Нюры еще только рождается, но уже заложена в нем прочная нравственная основа, — и в этом заслуга рабочего коллектива.
Нюра учится у Пегова бескомпромиссности, умению оценивать себя со стороны. Она тянется к книгам, культуре, впитывает в себя все новое, ей свойственна подлинная человечность, доброта.
Автор пишет в манере лирической прозы, так распространенной в современной литературе: постоянные инверсии, повторы словесных периодов, особенно олицетворений, ритмичность слога, внутренние монологи, лирический пейзаж, выполняющий роль самостоятельного художественного образа — обобщения. Пейзажные зарисовки составляют лучшие страницы повести, рисующей неповторимую и величественную красоту уральского края с его синими озерами, высокими соснами, отраженными в зеркале озер, и горами, устремленными вдаль.
Композиция повести «Не дозовешься» необычна. Главы названы так: «Километр первый», «Километр второй» и т. д. Это те километры, которые одолевает девушка в кромешной тьме к своему возлюбленному, ожидающему ее в шалаше у далекого озера. В воспоминаниях Нюры предстает перед нами вся ее жизнь. Такое построение обусловлено стремлением исследовать характер изнутри. Однако органично соединить рассказ о личной драме Нюры и производственной жизни ее бригады Прокопьевой не удалось.
В наше время стремительных социальных преобразований как о самом обычном деле в повести рассказывается о тяжелом физическом труде женщин-разнорабочих. Но уместна ли здесь лирическая авторская интонация? Нам думается, что требуется иная окраска, так как материал требует авторских обобщений о том, насколько сурова связь между непроизводительным физическим трудом и духовным развитием человека.
Характерный для лирической прозы прием слияния голоса автора и героя, выразителя его взглядов, предполагает непременный авторский комментарий, корректирующий восприятие героя. Отсутствие его неминуемо приводит к художественным просчетам. Один из них, на наш взгляд, псевдоромантика, изобилующая во внутренних монологах. Встречаются и прямые литературные реминисценции. Хочется обратить внимание также и на языковый натурализм, злоупотребление просторечьями и диалектизмами.
Много лет ведет поиски в рабочей теме Р. Валеев. Как правильно отмечала критика, в рассказе «Лето тихого города» (В сб. «Фининспектор и дедушка», Южно-Уральское книжное издательство, 1972),
«утверждается позиция человека, которому не понаслышке знакомо чувство рабочей гордости, но который на себе испытал, что не всякий труд и не всегда развивает человека духовно, делает его по-человечески богаче. Это позиция человека, понявшего вдруг, что мир не одномерен, это убеждение самого писателя, стержень его художественной позиции».[2]
Уже в первой книге рассказов «Верность» (1960 г.) Р. Валеев стремится показать рабочего человека действенным, влюбленным в свою профессию. Вот Костя Жмаев (рассказ «Удача») — горячий, беспокойный парнишка. Он только что окончил ремесленное училище, живет в общежитии и учится на сталевара. Каждый новый день Костя встречает с каким-то восторженным удивлением и радостью: что еще интересного он сегодня узнает, чему научится у людей. Косте хочется стать таким знатоком своего дела, как его учитель сталевар Василий Федорович, занять свое место в коллективе.
Автор восхищается своим героем, разделяет его порывы, оттого и постоянные лирические отступления, приподнятый тон повествования….
Герой рассказа «Лето тихого города», как и Костя, гордится званием рабочего, не задумываясь бросается гасить пламя в минуту аварии. И здесь у паренька есть свой учитель — мастер Дударай.
Но изменился характер героя, а вслед за этим стал более сдержанным и тон повествования.
В первом сборнике для автора характерно было раскрытие только эмоций героя. На смену ему пришел герой анализирующий, думающий. Рассказчик размышляет, для чего он работает, каково будущее их маленького завода и городка, кто прав из его братьев: старший, оставшийся на заводе, или средний, считающей всех окружающих обывателями и уехавший искать счастья в большой город.
В отличие от Кости Жмаева, герой рассказа «Лето тихого города» критически относится и к мастеру, к которому он, кстати, глубоко привязан. Вот его рассуждения:
«Дударай учится в политехническом институте в том городе, куда уехал Гумер, сильно этим хвастается и заставляет учиться ребят. Так он заставил Паньку записаться в вечернюю школу. (Правда, тут он — заметьте, мечтатель! — привел слишком житейский довод: мол, ты неуч такой, а жена как-никак десятилетку имеет.) Вот что я знаю о людях нашей бригады. Этого достаточно. То, что я смогу узнать еще, будет похоже на то, что я уже знаю. Да, неплохие люди, но не хочется мне что-то походить на них».
Герой стремится взять все лучшее у мастера, вместе с тем он хочет достигнуть большего.
Валеев тяготеет к аналитическому осмыслению жизненных противоречий.
О своем интересе к рабочей теме заявил А. Шушарин. Писателя привлекают первопроходцы, люди, работающие в сложных условиях: шахтеры, водолазы, взрывники. Поэтому характер всегда раскрывается в исключительных обстоятельствах борьбы со стихией, требующей напряжения всех душевных и физических сил.
Вот рассказ «Река непутевая» (Южно-Уральское книжное издательство, 1972). Строительству моста через Ишим грозит катастрофа: ввиду начавшегося весеннего паводка льдины грозят смять бетонные опоры. Пейзажные картины передают напряженность обстановки:
«Снег садился буквально на глазах, над степью заливались жаворонки, а в логах ревела вода… Освобождение вырываясь из-под льда, она вспучивалась метровым валом и стремительно катилась вниз… Льды потрескивали и грозно шуршали».
Трели жаворонка и ревущая вода, снежная мгла, летящая над степью, — эти повторяющиеся контрастные детали передают не только обстановку, но и переживания людей, борющихся с «непутевой» рекой.
Выделяются три характера: инженер Гаврилов, молодой рабочий Сеня Сирота, старый опытный взрывник Фрол Сучков. Степень риска дана по возрастающей линии: самое сложное выпадает на долю Фрола. Гаврилов проводит газик по вязкому болоту и ломкому льду, чтобы взять взрывника у геологов. Сеня Сирота перебирается со льдины на льдину и, хотя подвернув ногу, понимает всю опасность, не останавливается на полпути. Но Сене не удалось взорвать. И тогда идет к опорам настоящий мастер своего дела старик Фрол. Напряжение усиливается и обрывается в самый острый момент, когда Фрол подходит к опорам.
Итак, основа характера героическая. Критерий личности — отношение к своему долгу.
Герой повести «Свой брат, рабочий» (в сб. «Река непутевая», Южно-Уральское книжное издательство, 1972) рассуждает:
«Неважно, какую человек работу выполняет, важно, чтоб он делал ее как следует. Цены ему тогда нет».
Рассказ ведется от лица горного техника Аникина. Его манера излагать свои мысли — самая «современная», знакомая нам по многим произведениям, посвященным молодым героям: иронический тон, бравада, грубоватость. Но за всем этим у Аникина не теряется главное: понимание сущности жизни. Название повести точно передает характер этого «свойского» парня, у которого спорится в руках работа, легко складываются отношения с людьми.
Время действия коротко: всего один день в жизни шахтеров. Но для героя, еще совсем недавно окончившего горный техникум, этот день необычный. Он временно замещает мастера на участке, У него задание: выдать тридцать вагонов руды. Аникину же хочется — 40 вагонов. Вот этот трудовой энтузиазм рабочего человека и определяет пафос повести Шушарина.
Автор пишет о том, что хорошо знает. Личность автора и рассказчика органично сливается, и это придает повести «исповедальный» характер.
А. Шушарин правдиво рассказывает о трудностях шахтерского быта, но мысль сосредоточена на главном: показать, как естественна для советского человека, нашего современника, сама атмосфера трудового подвига. Аникин, рискуя здоровьем, предотвращает аварию, своими поступками, делом, мастерством учит, как надо работать.
Вначале Аникин воспринимается как очередной вариант «работяги», ведь герой сам постоянно твердит о себе, что он «вкалывает». На самом деле, это своеобразное позерство, боязнь высоких слов. Главное — мотивы труда, а они у Аникина — самые благородные. Ему хочется познать все горняцкие профессии, чтобы стать настоящим специалистом, на работе он все делает с таким азартом, что заражает своей энергией и жизнелюбием других. Аникин чувствует красоту труда, хотя признается в этом только самому себе:
«Аккуратно, не торопясь, я стенки, кровлю промыл, и жилочка проступила надо мной полукругом в черном граните, как нарисованная. Я рукавицу снял и ладонью ее погладил. Красавица!».
Автор стремится к лаконизму: ему удаются диалоги, раскрывающие характер в действии, и портретные характеристики.
Еще одна особенность свойственна всем рассказам сборника «Река непутевая»: мотив трудовых традиций рабочего класса, преемственности поколений. В «Реке непутевой» это сопоставление Сени Сироты и Фрола Сучкова. В повести «Свой брат, рабочий» — та поэтическая атмосфера, которая создается вокруг легендарной Пелагеи Игнатьевны, всю жизнь проработавшей штейгером. Начальник рудника ведет к ней горного техника Аникина представиться, — такое стало обычным среди шахтеров.
Следует, однако, отметить небрежность автора к языку.
Аникин на досуге любит делать вырезки из газет, вылавливать несуразицу, речевые штампы. Автор наделил своего героя зоркостью к слову. Но самому А. Шушарину порою изменяет чувство меры, и тогда плещут через край разухабистые словечки, наподобие: «вкалывать», «претесь», «притрешься», «привет тете», «бзики». В отдельных местах дело доходит до языкового натурализма…
Как видим, челябинские прозаики не стоят в стороне от решения проблем современности.
Вместе с тем надо отметить, что за последние годы не появилось еще таких произведений, которые бы стали заметным явлением в советской литературе.
Хочется пожелать нашим писателям проявлять большую активность в разработке главной своей уральской темы (в сравнении, скажем, с тематикой исторической). Упрек этот справедлив потому, что большинство из упомянутых здесь авторов не понаслышке знают производство, имеют возможность следить за глубинными процессами, происходящими сегодня в жизни рабочего класса.
В отражении героики трудовых будней современного производства, в открытии оригинальных конфликтных ситуаций — залог новых творческих достижений.
Антагонизм классов, классовая борьба российского пролетариата… Она полна именами героев — людей с сильными характерами и возвышенными, светлыми мечтами; людей, отдавших все свои силы, знания, энергию, нередко жизнь великому делу освобождения трудового народа от капиталистического рабства. Для этих замечательных людей Время — не враг, хоронящий их беззаветные подвиги, труд и славу. Наоборот, Время им — друг и товарищ, возвышающий значение их революционной деятельности. Именно к таким гвардейцам Революции относится широко известный на Урале Самуил Цвиллинг.
Население нашего обширного края хорошо знает его как первого большевистского председателя Челябинского Совета рабочих и солдатских депутатов, комиссара Советского правительства в Оренбурге. Но мало кто знает, что С. М. Цвиллинг был и незаурядным журналистом.
Профессиональной журналистикой Цвиллинг занялся в Екатеринбурге, куда он приехал в 1915 году из Тобольска, где отбывал ссылку после пятилетнего заключения в сибирских тюрьмах. Здесь он стал сотрудничать в ежедневной «политической, литературной и торгово-промышленной» газете — «Уральская жизнь», довольно популярной и за пределами Екатеринбургского уезда. В газете он выступал с небольшими заметками на различные городские темы, проявляя в них свои симпатии к народным нуждам. Это вскоре было замечено кадетами, чьи интересы выражала «Уральская жизнь». И Цвиллинг покинул не только газету, но и Екатеринбург. По совету товарищей в середине 1915 года Самуил Моисеевич с женой и сыном переехал в город Троицк Оренбургской губернии для работы в местной газете.
Троицкая уездная газета «Степь» выпускалась в 1908—1917 годах на четырех полосах малого формата, три раза в неделю, небольшим тиражом.
В этой газете Цвиллинг официально занимал должность секретаря редакции, а фактически в течение года был ее редактором. Здесь ярко проявились его способности публициста.
Газета «Степь» выходила как общественно-литературное и экономическое издание, была боевым рупором революционной демократии обширного уезда. В газете печатались литературные произведения М. Горького, Д. Бедного и других крупных прозаиков и поэтов. На характер и направление газеты значительное влияние оказывали большевики Ф. Сыромолотов, С. Ужгин, А. Капустин, Д. Одинцов, И. Шамшурин, Я. Аппельбаум, в разные годы сотрудничавшие в ней. Для них работа в «Степи» была легальным прикрытием их подпольной революционной деятельности, а редакция газеты — своеобразным штабом большевистской организации, возглавляемой видным уральским революционером, соратником Я. М. Свердлова — Ф. Ф. Сыромолотовым, членом партии с 1897 года.
Во второй половине 1915 и в начале 1916 годов почти в каждом номере «Степи» выступал секретарь газеты С. М. Цвиллинг. Заметки, статьи, корреспонденции, стихи, рассказы, рецензии, басни и фельетоны — весь этот жанровый арсенал журналистики широко и умело использовал Цвиллинг для пропаганды ленинских партийных взглядов и борьбы за новую жизнь.
«Поток людей», «Лучше поздно, чем никогда», «Гримасы азарта», «Продовольственный вопрос», «На очередные темы». «В городской думе», «Кинематограф и школа», «Барская идеология», «Жизнь и красота», «Голый покойник», «Патентованный патриотизм», «Беженцы в Оренбурге», «Фавориты», «Международные финансисты» — таков далеко не полный перечень его произведений, опубликованных в «Степи» за подписью «С. М. Цвиллинг», а также под псевдонимами: «СЦ», «Ц», «С. Лелин», «С. Валерин».
Несмотря на цензурные рогатки, Цвиллинг критически оценивал происходящие события, смело высказывал свои взгляды и мысли. Примером этой смелости и четкой политической позиции может служить небольшая статья «Жан Жорес. К годовщине смерти». В ней автор писал: «…Исполнилась годовщина со дня смерти одного из гениальных вождей международного социализма…» С его именем во Франции «неразрывно связан подъем социализма на высшую ступень… французская социалистическая партия потеряла в нем талантливого теоретика и способного практика-организатора… Он умер на славном посту, и имя его рядом с именами Бебеля, Маркса, Энгельса… украсит лучшие страницы истории борьбы человечества за народные идеалы…»
И в годовщину смерти Ж. Жореса «мы присоединяем к общей скорби демократии всего мира по поводу этой утраты — наш маленький скорбный голос…»
Нетрудно представить себе, какой смелостью должен был обладать автор этой статьи, опубликованной в троицкой уездной газете! В условиях царизма да еще в период войны он в любой час мог быть схвачен охранкой и посажен в тюрьму без суда и следствия — по законам военного времени.
«Степь» критиковала городского голову Троицка; сообщала о тяжелых условиях жизни «инородцев»; писала о забастовках рабочих Кочкарских золотых приисков; скептически освещала деятельность государственных учреждений — и за все это преследовалась властями. Только одних денежных штрафов газета за первые семь лет своего существования уплатила более двух тысяч рублей — сумму по тому времени очень большую. Дело дошло до закрытия «Степи» — «за крамолу». Об этом Цвиллинг говорил в трех корреспонденциях, опубликованных летом 1915 года в екатеринбургской газете «Уральская жизнь».
Вскоре, однако, «Степь» была восстановлена и продолжала борьбу за культурный прогресс, за интересы трудового населения «забытого богом края». В сообщении «От редакции» говорилось: «Более трех месяцев тому назад бывший оренбургский губернатор г. Сухомлинов заставил нас замолчать. Но наше отношение ко всем… случайным колебаниям политической погоды остается прежним, прежней остается и наша программа служения общественности…»
И газета действительно продолжала служить прогрессу. В одной из передовых статей, рассказывая о бедственном положении беженцев, прибывших из западных областей России в оренбургские степи, Цвиллинг делал выводы: нужны профессиональные союзы квалифицированных рабочих.«Но, — подчеркнул он, — для существования таковых необходимы определенные политические гарантии, беспрепятственно допускающие свободу рабочего движения…»
Корреспонденции и фельетоны «Из записной книжки», как правило, носили критически-разоблачительный характер: о дороговизне, о казнокрадстве, о беженцах. В одной из таких корреспонденции Цвиллинг рассказал о совершенно диком факте: пьяный купец Нюнькин проиграл в карты дворянину Алдошкину свою жену на вес по 9 рублей 20 копеек за каждый пуд. При этом дворянин поставил условие, что долг купца он зачтет не больше как только за три пуда живого веса. Купец взвесил свою жену. Ее вес оказался 3 пуда 12 фунтов. Тогда дворянин потребовал остальной долг наличными деньгами. После этого разыгралась кровавая драка. Заключая заметку, Цвиллинг писал: «И если сдирание семи шкур с потребителя является характерным признаком «общественной» деятельности этих героев тыла, то приведенный выше случай продажи на вес жены как бы завершает собой картину вакханалии и разнузданности аршинного сословия…»
В апреле 1916 года Цвиллинг опубликовал корреспонденцию «Осадное положение», в которой писал об исключительно тяжелом положении прогрессивной печати России — о преследовании ее полицией и царской цензурой: «…провинциальная печать стонет под этим игом и ждет, когда, наконец, из недр архивов Таврического дворца (в нем заседала Государственная дума, —
В июне 1916 года Цвиллинг раскритиковал черносотенную «Троицкую газету». «Хороша дочь Аннушка, — хвалит мать да бабушка», — едко высмеял ее Самуил Моисеевич.
Газета разразилась гневной корреспонденцией. Автор распинался в ней об «идейности» и «патриотичности».
В ответ на это выступление «Троицкой газеты» (а она издавалась Троицким товариществом печати и купеческим обществом, ее редактором был некий М. В. Кремлев) Цвиллинг в статье «Идейность» («Степь», № 1086, 1916, 16 июня) писал: «Скинь мантильку, мой ангел! К чему так много позирования, когда вся «идейность» заключается в «мешке» господ-пайщиков «Троицкой газеты» и бесталанных ее вдохновителей?!.»
В начале 1916 года по Уралу совершил гастрольную поездку петроградский «лектор-просветитель» — «специалист по женским идеалам» некто Мураневич. Его лекция «Семья, женщина и школа», недалеко ушедшая от «идеалов» Домостроя, вызвала возмущение прогрессивно настроенных уральцев: первая лекция в Троицке закончилась составлением «протокола протеста», а вторая — провалилась из-за неявки слушателей. В Миассе лекция Мураневича не встретила одобрения, а в Челябинске — «свист звучал весьма явственно».
В резком фельетоне «Лекция по кулинарному искусству и куроводству», Цвиллинг писал: «Русскую женщину лекция господина Мураневича обидеть не может. Ибо разве можно обидеться на ворону за то, что она каркает… Мы твердо верим, что русская общественность в своем поступательном движении вперед несет освобождение русской женщине от многовекового мужского ига и готовит ей совершенно равное место в общественной и государственной жизни..»
Показательно, что фельетон Цвиллинга был подхвачен челябинской газетой «Голос Приуралья» и екатеринбургской «Уральской жизнью». Последняя трижды выступала, критикуя Мураневича, который «громит стремление женщины к освобождению, полноправию, возмущается тяготением женщины к общественной работе. Ба, да то идеалы прусского юнкерства! Знаменитые три «K» — Kinder, Küche, Kirche — детская, кухня, церковь!» Автор корреспонденции Н. Иванова подчеркнула, что «обетованная земля», в которую призывает г. Мураневич, лежит в прошлом, а прошлое никогда не возвращается…»
— Как вы думаете, отчего все меньше становится красивых людей? — спросил однажды Цвиллинг молодого литературного сотрудника Михаила Фабриканта.
— Я что-то не замечаю этого…
— Так, Миша, так. А вопрос этот занятный… Мне задала его одна здешняя дама… Интересный вопрос! Оч-чень инте-ресный!
Подумав, Цвиллинг добавил:
— Придется, видно, дать ответ этой даме через газету!..
В статье отмечалось, что современное общество с его тяжелейшими условиями жизни людей калечит и физически и духовно. «Что же будет дальше? — спрашивает Цвиллинг. — Должно ли безобразие окончательно похоронить красоту, и будущий человек должен ли рисоваться нам в виде чудовища с печатью всех преступлений и пороков на челе? Ответ на этот вопрос лежит все в той же плоскости. Современный строй не вечен!»
И далее, говоря о том, что на смену этому строю, при котором «человек человеку волк», придет более разумный строй, он проводит мысль о красоте новых человеческих взаимоотношений, обуславливающих такую красоту людей, «перед которой с восторгом преклонился бы и древний римлянин…»
Много лет спустя, накануне 50-летия Великого Октября, М. Л. Фабрикант (он теперь носит другую фамилию — Страховенко, — данную ему рабочими за успешную работу в области социального страхования) вспоминал, что философские выступления Цвиллинга в печати оказывали огромное воздействие на молодежь… нелишне заметить, что статья «Братья Карамазовы на экране», написанная в плане философско-психологических размышлений о творчестве Достоевского была в уральской прессе одной из первых.
Деятельность Цвиллинга в Троицке не ограничивалась журналистикой. Он был активным членом Общества приказчиков (профессиональный союз), членом Комитета помощи беженцам и функционером подпольной партийной организации. Он организовал нелегальный кружок из гимназистов, сочувствующих большевикам; осуществлял через работников «Степи» связь с политическими ссыльными, которые жили в Кустанае, Боровом и Кочкаре. Именно в Троицке Цвиллинг приобрел значительный журналистский опыт и закрепил навыки подпольной революционной работы.
Февральскую революцию Цвиллинг встретил в Челябинске.
Весть о свержении царя в город поступила в первые мартовские дни. Забурлила уездная Челяба. Цвиллинг — в водовороте событий, выступает с речами на многолюдных митингах, призывает массы к углублению революции.
Солдаты послали Цвиллинга своим депутатом в городской Совет, а восьмого марта он был избран товарищем, то есть заместителем председателя этого Совета. Началась большая работа по становлению рабоче-крестьянской власти.
С небольшой группой большевиков-подпольщиков (Васенко, Дорин, Колющенко и др.) Цвиллинг провел необходимую работу по воссозданию партийной организации и 19 марта 1917 года был избран председателем Челябинского городского комитета РСДРП.
Смелые и решительные действия большевиков вызывали недовольство и озлобление их противников.
Остро встал вопрос о размежевании сил. 18 июня на собрании объединенной партийной организации Е. И. Васенко и С. М. Цвиллинг внесли проект резолюции о необходимости размежевания большевиков с меньшевиками.
В конце июня Челябинский комитет выпустил листовку о контрреволюционной деятельности меньшевиков. Автором листовки был С. М. Цвиллинг. Он писал в ней, что меньшевики — это «защитники интересов мелкой буржуазии — лавочников и обывателей, они идут в полном контакте со всей контрреволюционной буржуазией, и задача их — раздробить, обессилить и распылить плотные ряды революционного пролетариата.
Товарищи рабочие! Не поддавайтесь обману сладких речей дезорганизаторов. Пусть членами партии меньшевиков будет та буржуазная интеллигенция, которая потеряла всякую живую связь с рабочими, которая вошла в соглашение с буржуазией и поддерживает ее. Ни одного рабочего в ряды мнимых социал-демократов!
Никакого блока с теми, кто не стесняется иметь в своих комитетах бывших земских начальников и тех, кто вел травлю против Совета рабочих и солдатских депутатов. Громче клич над всем миром: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
В боевом воспитании трудящихся особенно велика была роль газет. Еще в середине марта Президиум Челябинского Совета постановил выписать для распространения среди рабочих и солдат тысячу экземпляров «Правды», сто экземпляров «Известий Петроградского Совета». Кроме того, в Челябинск поступали «Известия Самарского Совета» и уфимская газета «Вперед».
Особым вниманием челябинцев пользовалась «Уральская правда», — орган Уральского областного и Екатеринбургского комитетов РСДРП, которая стала выходить с 22 апреля (5 мая) 1917 года по решению Апрельской областной партийной конференции.
Революционная деятельность «Уральской правды» вызывала ярую злобу у буржуазии и ее приспешников. Владельцы типографий, где печаталась газета, — А. З. Кац и товарищество «Уральский край», — саботировали выпуск газеты, а потом и вовсе отказались ее печатать.
Чтобы побороть эти трудности, Уральский обком партии решил приобрести собственную типографию и начал переговоры с местными комитетами РСДРП. Среди рабочих Урала был организован сбор денег. Челябинская парторганизация энергично поддержала своих екатеринбургских товарищей.
Вопрос обсуждался (18 июня) на общем собрании партийной организации. Обсудив вопрос, собрание постановило: «устроить запись и прием денег по квитанциям в виде займа и открыть сбор добровольных пожертвований на это дело».
По поручению екатеринбургских товарищей Цвиллинг договорился с владелицей типографии Елькиной (в этом ему помог сын Елькиной — Соломон — активный революционер, большевик) о продаже типографии. Так челябинские большевики помогли Уралобкому партии приобрести типографию для рабочей газеты.
В конце июня 1917 года Цвиллинга отзывают в распоряжение Уральского комитета партии. Обкомпарт включил его в состав редакционной коллегии газеты «Уральская правда».
Цвиллинг с головой окунулся в газетные дела: вел внутриредакционную организаторскую работу, редактировал рукописи и сам писал на актуальные политические темы. 13 августа 1917 года в «Уральской правде» были опубликованы его две статьи: «Социал-демократы в городских думах» и «Новая задача».
В духе ленинской брошюры «К лозунгам» (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 3, стр. 10—17) и решений VI большевистского партийного съезда Цвиллинг в статье «Новая задача» разъяснял уральским рабочим: «Лозунги революционной демократии должны в каждый данный момент соответствовать действительному положению вещей в стране. Вот почему при неизменной общей линии политического поведения партии лозунги меняются более или менее часто, в зависимости от изменения соотношения сил внутри страны». Без генерального боя контрреволюция свои позиции не сдаст, поэтому, — подчеркнул Цвиллинг, «лозунг «Вся власть советам!» перестал быть лозунгом мирным», ибо переход власти в руки рабоче-крестьянских Советов может осуществиться только вооруженной борьбой: «Только новая революция, свергнув военную диктатуру высшего командного состава и крупной буржуазии, способна установить в стране истинное народоправство… Борьба с властью военной диктатуры! Беспощадная борьба с контрреволюцией! Таковы новые лозунги для партии революционного пролетариата…»
«Уральская правда» была закрыта контрреволюционным временным правительством Керенского. Тогда уральские большевики организовали выпуск новой газеты «Уральский рабочий».
Во втором ее номере (8 сентября) Цвиллинг в передовой статье «Корниловцы победили» развивает тему своей предыдущей статьи.
Сотрудничая в «Уральской правде» и «Уральском рабочем», Цвиллинг как член Уралобкома и облисполкома вместе со своими товарищами вел большую организаторскую и пропагандистскую работу, переписывался с челябинскими большевиками. В одном из сентябрьских писем Челябинскому комитету РСДРП, например, он изложил целую программу действия: «…Возможно чаще созывайте для бесед солдат и объясняйте им каждый новый момент в политическом положении страны… С полной беспощадностью раскрывайте перед массами диктаторскую политику правительства Керенского, продолжающего душить рабочую печать, держать в тюрьмах наших товарищей… Одним словом, продолжайте целиком выявлять нашу политическую линию и в резолюциях требуйте правительства из рабочих, опирающегося исключительно на революционную демократию и ответственного перед ее центральными органами. Борьба за переход власти в руки такого правительства есть задача и лозунг настоящего момента…»
В Екатеринбурге, наряду с газетой «Уральский рабочий», издавалась газета «Борьба» — орган Екатеринбургского Совета рабочих и солдатских депутатов. В этом издании отражалась борьба масс в ходе революции, но газета проявляла непоследовательность, предоставляя свои страницы авторам различных политических партий. В конце августа на заседании исполкома Уральского областного Совета рабочих и солдатских депутатов было принято решение: войти в соглашение с Екатеринбургским Советом о передаче газеты «Борьба» областному Совету. И вскоре «Борьба» стала выходить как орган Уральского областного, Екатеринбургских окружного и городского Советов рабочих и солдатских депутатов. На ее страницах стало больше выступать большевистских авторов, в том числе выступал и С. М. Цвиллинг.
В пятнадцатом номере этой газеты (12 сентября 1917 года) Цвиллинг выступил со статьей «Зачем нужно вооружение рабочих». Курс на восстание, как известно, без призыва к прямым действиям с оружием в руках, выработал VI съезд РСДРП(б). В середине сентября вопрос о восстании встал уже как непосредственная практическая задача партии. В. И. Ленин призывал местные партийные организации все свое внимание и силы сосредоточить на военно-технической подготовке восстания. Именно в этом плане вел разговор с рабочими на страницах «Борьбы» С. Цвиллинг.
Чтобы доходчивей разъяснить массам «Зачем нужно вооружение рабочих», Цвиллинг начинает свою статью с недавнего исторического примера. Он рассказывает о корниловской авантюре, о том, что контрреволюция хотела «повторить в Петрограде древнюю варфоломеевскую ночь», но рабочие «перехитрили дурных пастырей», и «как только в Питер докатилась весть о вооруженном походе Корнилова и его шайки, как только революционные органы кликнули клич — «Революция в опасности!» — рабочие противопоставили вооруженной контрреволюции силу вооруженной пролетарской армии в 60 000 штыков. Нашлись у них и пулеметы и даже пушки…»
Заканчивает С. М. Цвиллинг свою статью следующим образом: «Против вооруженной контрреволюции должна стоять сплоченная, вооруженная рабочая армия. Только эта армия в тесном союзе с революционными солдатами и матросами сможет отстоять революцию от вооруженных покушений Милюковых, Корниловых и Черновых, за которыми в свою очередь стоят Керенские, Савинковы и т. п. «спасители» родины.
И как контрреволюция простирает свои щупальцы на всю Россию, образовывая черные очаги измены во всех городах, так равно и красная рабочая гвардия должна быть организована повсеместно. Это не только вооружение рабочих, но это всеобщее вооружение рабочих. Пусть каждый рабочий сочтет своим святым долгом состоять в Красной гвардии.
Рабочие батальоны, обученные, дисциплинированные — вот оплот революции и самый верный ее защитник! Всеобщее вооружение рабочих — залог окончательной победы и торжества рабочей и крестьянской революции, долженствующей установить мир и братство между народами. Да здравствует всеобщее вооружение рабочих! Да здравствует Красная рабочая гвардия!»
Идею вооружения рабочих — идею подготовки вооруженного восстания — Цвиллинг пропагандировал в своих многочисленных выступлениях на рабочих собраниях и в письмах в местные большевистские партийные комитеты. В одном из писем в Челябинский комитет РСДРП(б) от 21 сентября, он писал: «…Немедленно организовывайте Красную гвардию из рабочих и приступайте к обучению ее военному строю и стрельбе из винтовок. Если не сможете достать для обучения трехлинейные винтовки, обучайте берданками. К обучению в качестве инструкторов привлекайте наших партийных товарищей — офицеров и унтер-офицеров. Решение об организации Красной гвардии проведите через Совет…»
В сентябре — октябре 1917 года по указанию Центрального Комитета большевистской партии по всей стране проводились губернские партийные конференции.
Уральский областной комитет партии направляет Цвиллинга в Оренбург для проведения большевистской губернской конференции РСДРП(б). Он успешно выполняет партийное поручение, сочетая его с большой агитационно-пропагандистской работой в массах.
В дни Октябрьского вооруженного восстания С. М. Цвиллинг находился в Петрограде, куда он был делегирован уральскими большевиками на II Всероссийский съезд Советов.
После съезда, на котором Цвиллинг избирается кандидатом в члены ВЦИК, он направляется в Оренбургскую губернию комиссаром правительства. Период с ноября 1917 по апрель 1918 года для него и его большевистских соратников наполнен огромной организаторской, военной и массово-политической работой…
В ноябре 1917 года ставленник контрреволюционного Временного правительства Дутов арестовал ряд оренбургских большевиков, в том числе и Цвиллинга. И всем им грозил расстрел. Но большевики бежали из дутовского застенка и вновь боролись против врагов революции… Находясь в тюрьме, Цвиллинг пишет ряд писем товарищам в Екатеринбург, Петроград, Челябинск, Белорецк — для опубликования их в печати.
Одно из них было опубликовано в «Уральском рабочем»:
«Дорогие товарищи! К сожалению, приходится отвечать на ваше письмо (полученное С. М. Цвиллингом накануне ареста. —
Сообщаю результаты выборов в Учредительное собрание по городу Оренбургу. На первом месте большевики — 13 000 без гарнизона. Эсеры с меньшевиками — не больше 300 (имеется в виду число голосов, поданных на выборах. —
Настроение у нас — арестованных — бодрое. Вторые сутки голодаем, требуем освобождения…»
В другом письме, опубликованном в «Известиях Челябинского военно-революционного комитета» Цвиллинг выражал твердую уверенность, что скоро придет конец казачье-юнкерской контрреволюции… В третьем письме, помещенном в газете «Правда», он сообщал о предательстве «попутчиков революции» — местных меньшевиков и эсеров… Так перо публициста-большевика Цвиллинга действовало даже в условиях дутовского застенка. После побега из тюрьмы и участия в боях против дутовцев Цвиллинг вновь избирается председателем Оренбургского ревкома. С пятого февраля в городе стала выходить газета «Известия Оренбургского военно-революционного комитета», в которой Цвиллинг, наряду с редактором А. А. Коростелевым, большевиками Кобозевым, Мискиновым, Тереховым и другими, выступает автором многих статей и заметок. Погиб С. М. Цвиллинг 2 апреля 1918 года в бою с белоказаками под станицей Изобильной — недалеко от Оренбурга.
Тяжелую утрату переживали не только боевые соратники и родные, но все трудящиеся Оренбурга и Челябинска, в том числе солдаты, воевавшие вместе с ним. О гибели Цвиллинга В. В. Куйбышев по прямому проводу сообщил В. И. Ленину, прося у Совета Народных Комиссаров срочной помощи для ликвидации белоказачьих банд Дутова. Во многих населенных пунктах состоялись траурные митинги памяти большевика-комиссара Цвиллинга. Печать отозвалась некрологами.
Полиграфисты Оренбурга опубликовали в газете «Известия Оренбургского Военно-революционного комитета» стихотворение:
Приходят новые поколения советских людей, но в памяти их живут герои революции и гражданской войны.
Не забудется и светлый образ большевика-ленинца С. М. Цвиллинга, революционера, комиссара и журналиста. Его публицистика, яркое и правдивое партийное слово в печати — замечательный пример для наших современников. Идейная убежденность и вера в пролетариат, как самый революционный класс, позволяли ему делать смелые прогнозы на будущее. В ноябре 1915 года он писал в троицкой «Степи»:
«Пройдут годы. Прорезанный сетью железных дорог, усеянный школами и библиотеками, взрыхленный плугом промышленности — наш край взрастит новое, многочисленное поколение читателей, которые в свою очередь создадут не одну и не две газеты в Приуральской степи. Вырастет здесь новый бодрый творческий класс промышленных пролетариев, который создаст свою южноуральскую рабочую прессу!..»
Как верно, прозорливо писал публицист Цвиллинг! Прошло всего два года после опубликования этих слов в уездной небольшой газете, как российский пролетариат во главе с ленинской партией положил начало обновлению страны и всестороннему ее прогрессу.
Царские холуи «свидетельства о благонадежности нам не выдадут», — писал Цвиллинг в дореволюционное время о своей журналистской деятельности.
Зато пролетарскую благонадежность и свою верность рабочему классу и его партии он подтвердил всей своей короткой, но яркой жизнью, имя которой — подвиг.
Вырвавшись из цепких древних лесов, поезд понесся степью, разбрасывая клочья дыма и пара.
Я стоял у окна вагона и думал: какие они теперь, дорогие сердцу места?.. Узна́ю ли? Увижу ли старых друзей, которых оставил бог весть когда?
В ды́мке понемногу проявлялся, вставал молодой могучий город. Хотелось скорее ступить на его улицы, свидеться с юностью.
…И вот смотрю на громады домен, на строй мартенов, на белое облако над коксохимом, и все это — родное, близкое, — тянет к себе чрезвычайно. Облако над коксохимом — добрая примета, это значит, идет кокс. Хлеб для домен, как мы его всегда называли.
Не отрываясь, смотрит туда же, на пар тушильной башни, соседка по купе — пожилая женщина. Смотрит, и на глазах у нее слезы. Еще девчонкой пришла она на коксохим, стала машинистом выталкивателя. Это она когда-то выдала первый кокс, и о ней написали в «Правде». На всю жизнь запомнился тот радостный день — 28 декабря 1931 года!
Женщина взволнованно рассказывает о себе. Она из первого выпуска Магнитогорской школы ФЗО, которая находилась тогда в Верхнеуральске. Вместе с нею окончил школу и Андрей Филатов. Вместе потом работали на коксохиме. Ей, видать, и дивно, и приятно, ведь А. Д. Филатов был Героем Социалистического Труда, директором металлургического комбината. Она, Н. И. Козельцева, тоже поработала на своем веку! После войны оказалась в другом городе. И вот едет, чтобы собрать документы — пора на пенсию.
Вдали на берегу пруда — бездымные трубы ЦЭС. Что ж… хорошо! Вот если бы и этот, коричневый, что над мартенами, убрать!
Переливается, блестит на солнце вода и где ей конец — не видно.
Когда начинали строить завод, тут была речка. И хотя называлась она Уралом, но совсем непохожа была на тот Урал, что в кинофильме, где, захлебываясь в волнах, плыл Чапаев. Мы, строители, переходили ее вброд.
Нет и в помине той речки. Есть огромный, глубокий пруд, разделяющий город на Европу и Азию. Да, пожалуй, это уже не пруд, а море. Свое. Магнитогорское море. С рыбой и чайками, с парусниками и баржами, со своими лиманами и пляжами…
Стою у вагонного окна и жду: скоро покажется вокзал — небольшой, деревянный, с черной, просмоленной крышей, тот самый, что возводили тогда в холоднее зимние месяцы.
Не показался. Отжил свое. Уже и ме́ста не узнать, где стоял. Не увидел я и деревянных бараков. А сколько их было! На пятом, на одиннадцатом, на шестом участках… На тесной Ежовке! Отжили и землянки, что обступали строительство со всех сторон и почему-то назывались «шанхаями».
Передо мною разворачивался во всю ширь и мощь современный город. И вокзал, и школы, и драмтеатр — все сделано с наибольшими удобствами для людей. Все не такое, не похожее на то, что было, и в то же время такое; да, именно таким, пожалуй, мы представляли свой город, закладывая первые фундаменты. Деревья, цветы, широкие улицы в асфальте — поистине город-сад!
Хожу по тротуарам, всматриваюсь, задрав голову, в дома. И люди, проходящие мимо, понимают — приезжий. Мне и хорошо, и грустно в этом городе. Вглядываюсь в сотни лиц и не вижу ни одного знакомого. Где же они, бывшие грабари, плотники, монтажники? Милые, озорные, трудолюбивые! Где они, дружки-товарищи, с которыми начинал жить, смеялся и пел, делил с ними радость и горе. Будто никого и не было. И я, кажется, нахожусь не в этом, а ином, чужом городе, где никогда не бывал, и меня здесь никто не знает. Хочется набрать побольше воздуха в легкие и что есть сил крикнуть: нет, я свой! Я такой же, как и все вы, идущие по тротуарам! Это — мой город!… И все-таки: где они? Сколько их было! Как сложились их судьбы?.. Не все же выехали, не все же на войне погибли… И захотелось сразу, сходу навести справки, разыскать хотя бы одного…
Поднимаюсь на второй этаж, дважды звоню по старой памяти. Женщина, открывшая дверь, крайне удивлена: что вы, столько лет прошло! Но старик, отложив газету, успокаивает: «Васька?.. Василий Захарович?! Ну да, он, Тананыкин!.. Как же, выучился, инженером стал… Давно переехал. Может, слышал — Соколово-Сарбайск… Помощником главного… В газете пишут — дела у них там не меньше наших: одним словом, вторая Магнитка…»
В другом конце города дали адрес друга, который служит в группе советских войск в Германии. Торопился я, поспешал, хотел обнять его здесь, а он… за рубежом. Полковник.
«Обратитесь в адресное бюро», — посоветовали мне. Да, конечно. Но вряд ли поможет бюро! Разъехались, разлетелись кто куда. Многих унесла война. Вечным сном спит на немецкой земле лаборант ЦЭС Петя Калугин. Остался в песках Монголии молодой конструктор Лев Гупер… С Левкой, бывшим беспризорником, была особая дружба. Она началась еще тогда, в двадцатых… Босой, голодный бродил я по улицам Харькова, не зная, как добыть кусок хлеба. На бирже труда — тысячи безработных. Да и на работу берут в первую очередь специалистов, членов профсоюза, а у меня — ни специальности, ни опыта, и сам я — зеленый птенец! И тогда Левка, чистильщик сапог, усадил рядом: давай вместе! Добрый был парень! Зарабатывали копейки, но у нас был хлеб (кипяток на вокзале). Мы радовались и пели. Пели одну и ту же свою песню, выстукивая щетками:
Судьба забросила Левку на строительство Магнитки. И мы снова вместе. Работали грабарями, подносчиками. Посещали литкружок. Писали: он — прозу, я — стихи. Потом расстались: надо было служить Родине, защищать ее от врагов, и мы стали воинами. И вот через много лет вхожу в комнату, где он жил, вижу его портрет, и горе перехватывает горло. Далеко отсюда Монголия, и где-то у реки Халхин-Гол вечным сном спит Левка…
Умерли многие: и артист Толкачев, который, уходя на фронт, оставил мне на память карточку своей маленькой дочери. И его коллега — Павлик Афанасьев. И сталевар Алеша Грязнов, и журналист Саша Дерябин, и шофер Неревяткин, что умер у меня на руках на Юго-Западном фронте…
И кажется мне, никого из друзей не осталось, и, пожалуй, лучше уехать отсюда (не важно куда) — уехать подальше, забыться, не вспоминать, — хотя знаю — никому не дано уйти от прошлого.
В телефонной книжке тысячи фамилий. Вчитываюсь до потемнения в глазах — ни одной знакомой. Все чужие… Впрочем, что это? Одна из них вспыхнула, загорелась звездочкой. Я даже вздрогнул. Набираю номер. Жду. В трубке мужской голос. Что мне нужно?.. Ах, да… мне нужно… И от волнения теряюсь, не знаю что́ сказать. А голос не умолкает, звучит в трубке, и в нем, в этом низком голосе, что-то такое… знакомое. Называю имя и чуть не прыгаю от радости. Да, это он, Борис!.. Постой, сколько же мы не виделись? Тридцать пять? Больше?.. Боже мой, почти вечность! Но сколько бы ни было, мы здесь, в Магнитке, и вот встретимся!..
Жизнь не баловала меня. И мерз, и умирал от жажды, был ранен, контужен. Да и кто из нас, магнитогорцев, прошедших суровую школу труда, помышлял о легкой жизни!
И мы говорили почти весь день и сказали не все, многое упустили. И о чем бы ни заводили разговор, всякий раз уходили в прошлое, в дни первой пятилетки, когда стоял вопрос: «Кто — кого? Мы или они?» Когда полуголодные, полураздетые, в лаптях, а то и босиком спускались в котлованы, поднимались на леса и всюду и везде клялись: «Мы победим! Только мы!»
Нет, этого не забыть!
Весна была холодная, пасмурная. Помню, сошел я, вербованный, с поезда. Вокруг бревна, кирпичи, горы песка, извести… В низине над речкой поднимается здание ЦЭС. Куда ни кинь взгляд — бараки, бараки… Дальше, у горы Кара-дыр — соцгород: строятся первые кирпичные дома. Их пока немного — три-четыре. По сторонам ни деревца, ни кустика — пустая, голая земля. Летит навстречу резкая, колючая поземка… Я в тапочках, в легком пальтишке, что купил на базаре в Харькове. Холодно, но меня «спасает» сундучок. Тащу его, напрягаюсь изо всех сил, и на лбу выступает пот.
Нас, вербованных, человек сорок-пятьдесят. Идем от вокзала пешком. Ехать не на чем. Останавливаемся и долго рассматриваем гору Магнитную. Так вот она какая! На вершине — люди. У подножия — паровоз: пыхтит, тянет платформы — идет руда!.. О горе́ Магнитной заговорил весь мир, и мы счастливы, что стоим рядом с нею.
Где-то на пятом участке отдел кадров. Долго плутаем среди бараков: они, бараки, все на один манер и пока ни улиц, ни номеров… Понимаем: не все сразу! Кто-то из «старожилов», наконец, показывает нам отдел кадров. Но тут выясняется — надо сперва на Ежовку, в санпропускник. Без справки из него в отделе кадров и говорить не хотят. Что ж, правильно! Тифу не место здесь. Не зря всюду плакаты, листовки. А на одном из бараков во всю стену надпись: «Вошь — опаснее врага!»
Мы хорошо понимаем: на стройку съехались всякие люди, иные немытые, нечесаные, привыкшие по старинке обходиться без мыла. Да и где его взять, мыло?..
И теперь, спустя много лет, удивляешься: как это мы, строители, селившиеся по двести человек в бараке, не стали жертвами эпидемий? Но тут ничего удивительного. Надо отдать должное нашему здравоохранению. Уже тогда, несмотря на бедность и отсталость, медико-санитарная служба была поставлена неплохо. Это же они, медики, заботились о том, чтобы в каждом бараке клокотал титан, чтобы мы, строители, пили кипяченую воду. Врачи, фельдшеры, медицинские сестры повседневно несли в массы санитарную культуру — читали лекции, проводили беседы, требовали от жильцов выполнять санитарно-гигиенические правила.
Это был тоже своего рода подвиг!
Хлопцы торопливо шагали в санпропускник: скорее бы покончить со всем этим и — на работу! Я еле поспевал за ними: сундучок вытягивал из меня жилы. Ручка оборвалась, пришлось взять его на плечо, придерживать руками. Но руки млели и мерзли.
Мы давно проголодались и теперь думали, где бы поесть. Запасов никаких, в магазине все по карточкам. В столовую тоже не войдешь без пропуска: пропуск выдается только после того, как оформишься на работу. Оставалось одно — рынок. Но рынок требовал денег. Сутки назад, пересаживаясь на магнитогорский поезд, мы уже воспользовались челябинским рынком: карманы вывернули, но поесть, как следует, не поели. Спекулянты дерут на рынке втридорога.
— Хоть бы теперь буханку на всех, — вздыхает кто-то.
— Потерпим.
— От терпежки протягивают ножки.
— Кому что, а кошке — мыши.
Я опускаю в бессилии сундучок: будь ты неладный!
— Что — сало привез?
Оглядываюсь и вижу незнакомого парня. На нем новое пальто в клетку, шапочка с козырьком. На ногах — краги. Он бесцеремонно тычет ногою в сундучок, втягивает в себя воздух, определяет, чем пахнет.
Подхватываю сундучок, поспешаю вслед за товарищами. Парень не отстает, идет рядом. Он даже пытается помочь мне, но я не соглашаюсь.
В сундучке все мое богатство — книги. И я ни за что не расстанусь с ними.
Санпропускник оказался добротной баней с дезкамерой. Вымывшись, мы с удовольствием облачались в пропаренное белье Приняв из дезкамеры пальто, ищу шапку и не нахожу ее. Шапка у меня хоть и старая, но еще крепкая, непромокаемая, с кожаным верхом. Куда же она могла деться? Обшариваю карманы пальто и вдруг извлекаю не то рукавицу, не то кисет. Ба, да это же она, шапка!
— Я ж казав не клади ни ремня, ни шкуры, — бурчит санитар, видать, украинец. — Там же пар — сто двадцать градусов!
Шапка сморщилась, не надеть и на нос. Хлопцы подтрунивают: сунул бревно, а вынул спичку! Мне не до смеха. Были б волосы, еще бы ничего, а то остригли: пока одежда парилась — под нулевку сняли. Так поступают с каждым, кто приходит сюда. Порядок есть порядок. Но как же быть? На улице мороз, ветер… Поднимаю глаза и опять вижу парня в крагах.
— На, прикрой уши, — протягивает он бабий платок.
Не решаюсь. Молчу.
— Бери, — настаивает он. — Здесь не Харьков.
— А вы тоже из Харькова?
— Много знать будешь, скоро состаришься.
Отвожу руку с платком: не надо! Но он набрасывает платок мне на голову, стягивает узлом на подбородке. «Дура! Мороз-то какой!»
— Харьковчане, выходи! — Это кричит старший группы. — Надо спешить.
Кожухи, краги, лапти — все смешалось. Большая комната стала тесной. Крики, смех, пение. Кто-то предлагает плащ за буханку хлеба… В углу старик отмеряет стаканами табак: один стакан — один рубль! Ищу сундучок и не нахожу его. Только что был — и вот будто в воду канул. Не видно и пижона в крагах. Срываю с головы платок: у, гад проклятый!..
Выбегаю на улицу, но где его искать, вора? А харьковчане уж вон где. «Не отставать!» — кричит старший.
Ветер осыпает снегом, будто песком. Прикрываю уши ладонями, бегу вслед за хлопцами: хорошо — отдел кадров близко. Ни сундучка, ни шапки уже не жаль, но вот учебники — где их взять?
Меня оформили грабарем. Орудовал ломом, лопатой. Вывозил на тачке землю из котлована. Набросаешь с верхом, и с разгону по доске — вперед! Норма сто тачек. Тяжело. Да что поделаешь, не гулять приехал.
Помню, как-то раз пришли мы, грабари, на работу, смотрим, у котлована диковинная машина стоит. Что за машина?
— Екскаватор это, — пояснил кто-то. — За границей на золото куплен…
Радуемся: машина сама будет землю рыть. Наконец-то полегчает. И правда, пришел механик, уселся в кабинке, и техника заработала. Вытянула по-гусиному шею, зачерпнула ведер 30—40 земли и, развернувшись, вывалила куда надо. Вот это да! Мы замерли, наблюдая. Не машина — чудо! И название у нее «деррик», видать, немцы придумали! Жужжит машина, работает, и вдруг… что такое? Ткнулась черпаком в землю, задергалась, будто в судороге, — и ни туда и ни сюда. Что ни делает механик — не идет, хоть лопни!
— Чо рты разинули!.. За лопаты! — кричит десятник.
Пришел иностранный спец — в костюме при галстуке — будто не работа у него, а торжество какое. Покачал головою — грунт не тот. Велел разбирать машину.
С неделю возился механик, и все же добился своего — пошла! Но не прошло и часа, как снова поломалась. Перетянули машину в другой котлован — вроде грунт помягче. И там больше стояла, чем работала, копнет раз-два и готова.
— Вот тебе и на золото купленная!
— Уральская почва ей не по нутру!..
Экскаватор потом еще долго стоял у котлована, но мы уже не восхищались заморской техникой. Брали ломы, лопаты, наваливались на тачки — все равно выполним пятилетку!
Неважно было с механизацией и на стройке жилья: лопата, топор, тачка, в лучшем случае — конная грабарка. И у нас, рабочих, и у тех, кто руководил нами, не было опыта. Недоставало знаний. От фундамента до крыши все работы велись вручную. Глянешь теперь на строящийся дом — людей почти нет. Видно — подъемный кран да два-три человека наверху. Но дом растет. Да еще как! В те же дни на возведение дома ставилось триста-четыреста человек. Раствор поднимали в ведрах, кирпичи на «козе». «Козы́» теперь и в помине нет, а тогда без нее невозможно было обойтись. Вскинешь, бывало, ее на спину, и пошел по скрипучим лесам аж на пятый этаж! Пока дойдешь, семь потов из тебя.
И все же, несмотря ни на что, строили! Строили гораздо быстрее, чем при царе. Все старые нормы перекрывали. Мы хоть были и не шибко грамотные, а свою арифметику знали твердо: задумаем две-три нормы дать — так и сделаем. Сроду не ошибались. Правда, иногда независимо от нас, по какой-то причине план срывался. Но и тут мы были начеку — объявляли воскресник. Мало оказывалось воскресника — назначали субботник после работы. И неважно, на какой день приходился субботник — на вторник, четверг или пятницу — все равно. Иной раз на неделю два, а то и три субботника приходилось.
Иностранные спецы только поглядывали на нас да пожимали плечами: что они могли знать, спецы, о нашем упорстве!
Поучившись на курсах токарей, я стал работать в механическом цехе. Мне нравилось обтачивать шкивы, стержни, всякие болванки. Мечта сбылась, чего ж еще? Я радовался. Но мечта, приведшая в цех, звала дальше. Я понял — ликбез это не все. Надо учиться. И первое что сделал — начал читать. Читал все, что попадалось под руку, но чаще стихи, рассказы, повести. Слово «роман», встречавшееся на обложках, отпугивало. Почему, пожалуй, и сам не знал. Может, потому, что секретарь часто упоминал это слово на собраниях? Комсомол воевал тогда с мещанством… Нет, что ни говорите, трудно было разобраться в толстых романах!
Чтение в то время было повальное. Читающих можно было видеть в очереди у магазина, на лесах, в столовой, перед заступлением на смену: читали везде, как только выпадала свободная минута. А в бараках, где не полагалось гасить свет, — засиживались над книгой до утра.
Да иначе и быть не могло: люди стремились к знаниям. О книге, источнике знаний, говорили всюду. Даже в договорах на соцсоревнование. Кроме обязательств чисто производственного характера строители, как правило, брали обязательства: прочитать столько-то книг, провести читательскую конференцию, выписать такую-то газету или журнал.
Спрос на книги изо дня в день увеличивался, и в библиотеках порой просто нечего было выдавать читателям. Кто-то использовал эти временные затруднения и подкидывал в бараки то «Жития святых», то бог весть когда изданные романы, в которых на все лады восхвалялся «капиталистический рай». Шла жестокая классовая борьба, и комсомольский секретарь был прав, вынося разговор о книгах на собрания. Для нас, окончивших ликбез, — это был своего рода компас.
С приходом лета курились дороги, поднимались облака пыли. А вокруг ни кустика, ни деревца — буквально никакой зелени. А как хотелось, отработав смену, побродить где-нибудь в тени деревьев, подышать свежим воздухом. Места для отдыха не было. Не один раз обсуждался этот вопрос на партийных и комсомольских собраниях. Правда, был заложен парк, но ни деревьев, ни зелени там пока не было. И вот тогда кто-то подал идею насчет пальм.
— Каких пальм?
— Железных, конечно.
Идея захватила многих. А что — пока поднимутся деревья, будут стоять пальмы! Сказано — сделано! Вскоре были завезены столбы. Хлопцы-умельцы навырезывали «пальмовые листья» из железа. И столбы и листья выкрасили в ярко-зеленый цвет. А поставить пальмы уже не составляло труда. Все решил субботник, на который вышло более тысячи комсомольцев.
«Парк» поднялся за какие-то считанные дни. Еще недавно был пустырь, и вдруг — Африка. Даже самим не верилось. Но и тут и там на аллеях шумели «пальмы». А под ними гуляли влюбленные.
Более десяти лет стояли пальмы. За это время, как и следовало ожидать, поднялись саженцы — родился настоящий парк металлургов. Потом писала об этих пальмах Людмила Татьяничева:
Комсомольцы первые взялись за озеленение города. Сперва высаживали сосны, ели, но они почему-то не приживались. Мы с грустью смотрели на порыжевшие иголки и думали: как же тут жить, если даже деревья не растут?
Нет, мы просто не умели их беречь. Не было опыта. Да и садили порой не то, что надо было.
Потом научились.
И вот, много лет спустя, я снова вхожу в парк металлургов. Передо мною тополя. Те самые тополя, которые садил здесь более тридцати лет назад. Зеленые, шумные, красивые.
Мы идем с Евгением Эктовым по аллее, и я рассказываю, как все это было. Женя помоложе меня, он не видел первых лет стройки. Но мы с ним друзья. Перед войной работали в газете «Магнитогорский рабочий». Начавшаяся война разбросала нас по разным фронтам. Женя стал летчиком, громил врага с воздуха. Был тяжело ранен. Награжден орденом Красного Знамени. Вылечился, вернулся в свой город. Он все такой же непоседа и торопыга. Ему и сейчас некогда: в редакции заводской газеты готовы оттиски, и ему, редактору, надо спешить.
Стою, прислонившись к тополю, и чувствую — радость охватывает меня. Тополь чуть вздрагивает, шуршит листвой, как бы говоря: вот я какой вырос! Задираю голову, смотрю на его вершину, что уходит в небо, и хочется крикнуть:
— Привет тебе, мое зеленое чудо!
Однажды на шестом участке, где мне пришлось жить, был объявлен митинг. Митинги в то время были не редкостью. Они проводились на стройке всюду. Люди охотно шли на эти короткие или, как их называли, летучие митинги. Да это и понятно: молодежь, съехавшаяся на стройку, живо интересовалась всем, что делается в стране и за рубежом, жила полнокровной духовной жизнью.
Когда я подошел к собравшимся, митинг уже начался. Но что такое?.. Это какой-то необычный митинг. На трибуне, что мы сколотили из досок, стоит молодой, симпатичный парень и, размахивая руками, читает стихи. Артист, что ли? Да нет же, одежда вроде рабочая… Через минуту-две все выяснилось: это выступал поэт-магнитостроевец Борис Ручьев. Не глядя в бумагу, он рубил наизусть все, что успел написать. Поэту не было в то время и двадцати. Кряжистый, голубоглазый, бросал он в толпу жгучие, литые слова. Я протиснулся ближе к трибуне, затаил дыхание. А он продолжал:
Это были стихи о дружбе. И посвятил их поэт товарищу по работе Михаилу Люгарину. Тут же, на трибуне, стоял Люгарин. Тощий, скуластый, обожженный до черноты солнцем. Он тоже потом читал. Но у него совсем иные стихи, обращенные к родным полям, к матери, что осталась в родной станице… Люди хлопают в ладоши, приветствуют поэтов, просят заглядывать в клуб, где можно еще послушать, потолковать.
После митинга я разговорился с поэтами, как со старыми знакомыми, хотя видел их в первый раз. Они оказались простыми, хорошими хлопцами. В тридцатом году вместе приехали на Магнитострой. Стали бетонщиками и вот трудятся на строительстве, пишут стихи, и уже прославились. Я признался, что тоже балуюсь стихами. Но когда они попросили прочитать, я как назло не мог вспомнить ни одной строчки. Поэты переглянулись, и Ручьев сказал:
— Ладно, приходи с тетрадкой.
У Бориса Ручьева тогда уже вышла первая книжка, и его, как поэта, перевели из барака в только что выстроенную заводскую гостиницу. Об этом позаботился сам директор завода. В гостиницу я и пришел к Ручьеву со своей тетрадкой. В комнате, где он жил, было уютно, чисто и тихо. Да, конечно, никакого сравнения с барачной жизнью! На столе — гора книг, бумага… И я подумал: в таких условиях целый роман написать можно. Но тут за стеной что-то грохнуло, загудело. Послышался звон гитары, донесся топот…
— Не только писать, спать не дают, — сказал Борис.
Стены в новой гостинице действительно оказались «говорящими».
Полистав тетрадку, Ручьев выбрал одно стихотворение и посоветовал отнести в «Магнитогорский рабочий». Через несколько дней оно было напечатано. Я до сих пор храню этот, дорогой для меня, номер газеты: рыжая оберточная бумага, далеко не четкая печать. Концовка стихотворения не вошла по вине печатника. Но как бы там ни было, а стихи увидели свет. Я радовался.
Однажды поэт Василий Макаров сказал мне:
— Теперь ты наш, приходи на занятия…
Это означало, что меня приняли в литературную бригаду имени М. Горького, так называлась тогда Магнитогорская писательская организация.
Василий Александрович Макаров — руководитель бригады — очаровал меня душевным отношением к нам, молодым авторам. По-отцовски встречал он каждого, учил, печатал первые произведения.
Литбригада жила напряженной творческой жизнью. В ее орбиту втягивались все новые и новые авторы. А страницы газет и городского печатного журнала обогащались новыми произведениями. По установившейся традиции члены литбригады шли в цехи, на стройплощадки, в клубы, красные уголки, общежития — читали стихи, рассказы, беседовали с рабочими.
Этой полезной и нужной работы не мог не заметить директор завода А. П. Завенягин. В своем приказе № 21 он впервые в истории города отметил заслуги местных литераторов. Двадцать тысяч рублей директор выделил только для того, чтобы популяризовать их творчество. Машинист паровоза А. Авдеенко и бетонщик Б. Ручьев удостоились тогда творческих командировок по Уралу. По инициативе директора был оборудован Дом писателя, приобретена библиотека.
Вскоре А. Авдеенко вышел со своей книгой «Я люблю» на широкую всесоюзную арену. Роман был горячо встречен читателями и критикой. Выдержал десятки изданий, был переведен на многие языки. Не менее порадовала нас и книга стихов Бориса Ручьева «Вторая родина».
Летом 1934 года литбригада готовилась к Первому съезду писателей Урала. Когда встал вопрос о делегатах, первым было названо имя Александра Авдеенко. (Борис Ручьев к тому времени переехал в Свердловск.) Делегатами избрали Михаила Люгарина, Валентина Сержантова, совсем юного Марка Гроссмана, Сергея Каркаса и меня.
16 июня наша делегация во главе с Александром Авдеенко выехала из Магнитки. Разумеется, Авдеенко был душой нашего общества: мы слушали его рассказы о встречах с Алексеем Максимовичем Горьким; толковали о прозе, о поэзии. Люгарин читал свои новые стихи, которые вез для журнала «Штурм».
В Свердловске нас поселили в гостинице, где, по рассказам, останавливался В. В. Маяковский, написавший там свое знаменитое стихотворение об Иване Козыреве. Все это было очень интересно, и волновало нас, молодых авторов, до глубины души.
Съезд открылся 18 июня в клубе имени Профинтерна.
Войдя в зал, я увидел нечто необыкновенное: на сцене — от пола до потолка — стоял макет книги А. Авдеенко «Я люблю». Справа вполовину меньше — макет «Второй родины» Б. Ручьева. Получилось так, что в центре внимания съезда были магнитогорцы. И докладчики, и выступающие в прениях, почти все говорили о книгах Авдеенко и Ручьева, как о выдающейся победе рабочего класса на литературном фронте. Высоко оценил книгу «Я люблю» прибывший на съезд из Москвы известный критик и литературовед Владимир Ермилов. Добрые слова сказал о Борисе Ручьеве поэт Виктор Гусев.
На съезде присутствовали писатели Вера Инбер, Борис Горбатов. Из писателей Урала — наиболее видные — Бондин, Кориванова, Реут. После я узнал, что в зале съезда находился и П. П. Бажов. Но тогда его мало кто знал: талант Бажова развернулся в полную ширь позже.
На съезде я познакомился с Павлом Хорунжим, писавшим много стихов на злобу дня, и Николаем Куштумом, издавшим к тому времени два поэтических сборника. После, поступив на заочное отделение Литературного института, я подружился с Куштумом. Приезжая в Москву на сессию, мы обычно останавливались в Красково. Н. Куштум был добрый, общительный человек. С ним было приятно говорить на любую тему, особенно о поэзии, которую он страстно любил.
После съезда литбригада имени М. Горького еще шире развернула свою деятельность. С хорошими, полнокровными стихами начали выступать Людмила Татьяничева и Марк Гроссман. Появились первые стихи арматурщика Саши Ударова. Во главе оргкомитета магнитогорских литераторов стал один из комсомольских работников Анатолий Панфилов. Принимая живое участие в издании журнала «За Магнитострой литературы», он многое сделал для выявления новых талантов. Молодым авторам помогал определиться на учебу. Постоянно следил за их творческим ростом.
Как-то зашел я к Панфилову в горком комсомола. Он сидел за столом и что-то писал. Вдруг поднял голову и спросил:
— «Облако в штанах» читал?
Я замялся. Честно говоря, В. В. Маяковский в те дни не очень увлекал меня. Я зачитывался Пушкиным, Некрасовым, а из современных — любил Багрицкого, Жарова.
— Значит, не читал?
Мне стало неловко. Анатолий покачал головой и, вынув из кармана книжку в красной обложке, сказал:
— Читай здесь.
Я долго и внимательно читал, а когда кончил, Анатолий оторвался от стола и начал спрашивать — как я понимаю это произведение, что хотел выразить в нем автор и т. д. Я отвечал, как умел, а он все больше и больше спрашивал. Потом перешел к поэме «Хорошо»… «Левый марш». Заговорили о других писателях. Кроме чисто литературных вопросов задавал политические. Я решительно не понимал, что он от меня хочет. Поднялся и хотел было уйти, но тут Анатолий схватил меня за руку и сказал:
— Поздравляю. Идешь пропагандистом.
Для меня это было совсем неожиданно. Как это я, землекоп, и вдруг — пропагандист?.. Да еще куда — в школу ФЗО, где обучаются ребята после семи классов. Я же не только семи классов, — начальной школы не кончил. Все мое образование сводилось к ликбезу. Как же быть? Мне и хотелось, и в то же время я колебался.
— Ты же стихи пишешь! — сказал Анатолий и этим вышиб из меня все сомнения.
После он говорил, что пристроил меня в школу ФЗО с единственной целью — заставить больше работать над собой, особенно в повышении идейно-политического уровня. Да, он заставил меня работать. Прежде чем выступить перед учащимися, я перечитывал десятки книг, просматривал вороха газет. Дня не хватало — продолжал работу по ночам. Но Панфилову и этого показалось мало. Вскоре он определил меня на курсы в совпартшколу…
Панфилов не создал повестей и романов, но его перу принадлежат труды по искусствоведению. Он — кандидат наук.
Однажды я вошел в комнату, где помещалась редакция журнала «За Магнитострой литературы» и увидел невысокого приземистого парня. Он стоял перед Панфиловым и глухо читал:
Читал долго, держа в руках тетрадку, но не заглядывая в нее: у него была хорошая память. Это был Саша Ударов. Мы как-то быстро сдружились с ним. Он приехал (в Магнитку из Рязанщины. Саша жил в общем бараке. Днем работал, а вечером учился. Времени у него было мало, и он ухитрялся писать стихи по ночам, когда все засыпали.
Через год его призвали в Красную Армию. На Дальнем Востоке, куда он попал, в то время была тревожная обстановка. Захватив Маньчжурию, японские империалисты то тут, то там бесцеремонно нарушали нашу государственную границу. А в 1938 году бросили крупные силы к озеру Хасан, намереваясь овладеть Советским Приморьем. Как известно, самураи получили твердый отпор, но это не образумило их. Они все более наглели. И вот напали на Монголию. Саша Ударов оказался в гуще тех событий, сражался у реки Халхин-Гол и героически погиб там.
Магнитка всегда притягивала писателей. Мы хорошо помним приезд на стройку Ярослава Смелякова, который в первый же вечер выступил перед рабочими с чтением своих стихов. Близок был Магнитке и Валентин Катаев. Здесь, у горы Магнитной, родилась его книга: «Время, вперед!».
В 1934 году приехала на Магнитострой тоненькая черноглазая Людмила Татьяничева. Оставшись без родителей, решила попытать счастья в новом городе, где уже трудились ее друзья. Люся была токарем, потом перешла в газету «Магнитогорский рабочий» и как-то сразу оказалась на своем месте. Вскоре она уже заведовала отделом культуры, писала обстоятельные, умные статьи, печатала первые стихи.
Случилось так, что, вернувшись с военной службы, я стал ее заместителем в отделе. С первых же дней увидел, что Люся уже не Люся, а уважаемая всеми Людмила Константиновна — талантливая журналистка и не менее талантливая поэтесса.
Работать рядом с Татьяничевой было интересно и легко. Она умела задавать хороший деловой тон, направлять творческую мысль сотрудников по нужному руслу, умела открывать новые, нетронутые темы. Трудолюбие, чуткость к товарищам по работе уже тогда выгодно отличали ее от других.
Помню, как горячо настаивала она, чтобы я поступал в Литературный институт, в котором уже учились Михаил Львов, Николай Куштум и она сама. Я не мог не воспользоваться этим советом. Поступил. Но это, как ни странно, вызвало недовольство нашего редактора. До этого Татьяничева два раза в году уезжала на сессию одна, а я оставался в отделе, теперь же приходилось уезжать обоим, и отдел на месяц-полтора оголялся. Конечно, это редактору было не по душе, хотя он был хороший человек и всегда ратовал за то, чтобы сотрудники учились.
…Недавно, находясь в польском городе Люблине, я случайно повстречал там Александра Авдеенко. Мы не виделись более тридцати лет. Многое изменилось в нашей жизни. Он давно живет в Москве, но первое слово, которое я услышал от него, было о Магнитке.
Мы, люди, выросшие на Великой стройке, навсегда сохранили ее в сердцах.
Мы беседуем с Андреем Николаевичем Фоминых, бывшим членом губкома комсомола, ныне ветераном партии и труда. Он вспоминает приезд наркома просвещения Анатолия Васильевича Луначарского в Челябинск в начале января 1924 года. На Челябинском вокзале наркома встречали представители партийных и советских организаций.
Нарком просвещения был командирован Центральным Комитетом РКП(б) для разъяснения решений октябрьского Пленума ЦК и ЦКК по внутрипартийным вопросам. 14 января состоялось общее собрание коммунистов Железнодорожного района города Челябинска, на котором было принято решение, осуждающее раскольнические действия оппозиционеров.
В своем докладе нарком просвещения прежде всего остановился на незыблемости ленинских основ большевистской партии — ее демократическом централизме и железной дисциплине каждого члена в отдельности. Он подчеркнул важность воспитания молодых членов партии в коммунистических вузах.
В Челябинске нарком просвещения познакомился с работой многих учреждений культуры, побывал в шахтерском городке Копейске, осмотрел детские дома, посетил школы, педтехникум, Дом просвещения, краеведческий музей. В музее А. В. Луначарскому понравилась археологическая коллекция, о которой он отозвался с большой похвалой, заметив, что такого рода коллекции особенно важны теперь, когда в школах введено преподавание истории первобытной культуры.
В книге отзывов А. В. Луначарский оставил запись:
«Посетил музей, составленный с большой любовью и знанием дела. От души желаю молодому делу быстрого развития. Нарком по просвещению А. Луначарский».
Остался доволен А. В. Луначарский и коллективом челябинского педтехникума, игравшего заметную роль в культурной жизни города.
В Народном доме Анатолий Васильевич встретился с учителями, библиотечными работниками, представителями театрального искусства, студентами педтехникума. Он выступил перед ними с докладом о задачах просвещения.
«У вас в Челябинске, — сказал А. В. Луначарский, — я с удовольствием убедился, что основной тон работы взят правильно. Работа вашего Дома просвещения, который стремится установить связь с педтехникумом и вовлечь широкие учительские массы в новую идеологию, обнаруживает понимание задач, стоящих перед ними. Педагогический техникум — это уже новая школа. Работы слушателей обещают дать современного учителя. Занятия в опытной школе при ней показывают, что идея новых программ усвоена по существу правильно, а опыт занятий по комплексному методу в ней обнаруживает много творчества и большое остроумие учащих. В совместной работе педтехникума с опытной школой и Дома просвещения — намечаются стержни новой школы и рельефно выделяется готовность учащих Челябинска создать трудовую школу…».
Говоря о школе в деревне, Анатолий Васильевич подчеркнул:
«Надо поставить школу в деревне таким образом, чтобы старик-крестьянин мог бы поучиться у сына и дополнить свои сельскохозяйственные знания…»
Имя наркома просвещения было одним из популярных среди уральцев. А. Завалишин — вольнослушатель народного университета Шанявского, писатель и драматург, возвратившись в родную станицу Кулевчинскую, организовал из бедняков первую коммуну и присвоил ей имя А. В. Луначарского. Именем наркома были названы библиотеки и школы, сельские клубы и народные дома.
Вторично А. В. Луначарский побывал на Урале в январе 1928 года. Он участвовал в работе второго областного съезда по народному образованию, посетил школы Свердловска, ознакомился с краеведческим музеем.
Сохранилось печатное свидетельство — речь А. В. Луначарского перед отъездом из города Свердловска.
«Я очень счастлив и очень рад, что побывал на Урале, — говорил он, — я очень счастлив, что не уезжаю сразу отсюда, что я вновь посмотрю некоторые заводские места, где непосредственно ведется работа вашим стойким и героическим пролетариатом… Я рад и горд тем, что уральский пролетариат и его представители давно уже связали ваш прекрасный театр с моим именем. Я рад тому, что присутствовал на спектакле, который был дан для съезда, и видел, с каким ярким талантом проводится театральная культура, которая делает моему скромному имени большую честь».
Через год А. В. Луначарский вновь совершил поездку по Уралу и на этот раз посетил Оренбург, назвав город — воротами из Европы в Азию.
Он познакомился здесь с учебными заведениями, встречался с учителями, выступал перед рабочими и красноармейцами. Поднял вопрос об открытии ветеринарного института, настаивал на создании Дома культуры.
Выступил на заседании горсовета с докладом о внешнем и внутреннем положении страны, затем посетил музыкальный техникум и прослушал концерт учащихся.
Он побывал в крупнейшей на Оренбуржье казачьей станице Сакмарской. Его сопровождал командир Евсеев. Описывая позднее эту свою поездку в очерке «В станице Сакмарской», А. В. Луначарский особое внимание обратил на выступление казаков и казачек на митинге. «Одна из них, — писал нарком, — брала слово больше всех других и говорила на языке, который мог бы восхитить Пушкина, громко, четко и необыкновенно энергично». Сакмарцы подарили наркому шашку и провозгласили его почетным казаком.
Поездка по Уралу сблизила и породнила А. В. Луначарского с людьми этого обширнейшего края. Несмотря на занятость, он не терял живых связей с учителями, партийными и советскими работниками.
Исполняется тридцать лет со дня издания на Урале первого печатного сборника в Бишкильской типографии, организованной Уральским рабочим союзом, и А. В. Луначарский отзывается на это немаловажное событие телеграммой: «Шлю самый искренний привет всей уральской коммунистической печати. Тридцать лет тому назад, в подпольной плохо оборудованной типографии начал раздаваться голос свободного уральского пролетариата и революционера. Сейчас уральская печать выросла и является гордостью нашей советской прессы. Желаю дальнейшего процветания».
Нарком просвещения не был в Магнитогорске, но оставил о строительстве нового города любопытнейший документ. Строительство только началось, а в журнале «Огонек» уже появилась его статья.
Не многие помнят, что прежде чем у подножия горы Магнитной развернуть большую индустриальную стройку, Совнарком РСФСР объявил конкурс по созданию проекта города Магнитогорска.
А. В. Луначарский был назначен председателем жюри этого удивительного, впервые проводимого на всю страну конкурса.
Какие же требования, учитывая материалы конкурса, выставлял в статье А. В. Луначарский? Новый город будет расположен в степи, и «поэтому особое внимание должно быть обращено на освежение его большим количеством древесных насаждений. Неподалеку от города предусматривается устройство огородно-молочного советского хозяйства и питомника».
Каким виделся А. В. Луначарскому архитектурный рисунок нового индустриального города?
«Было бы смешно идти по линии какой-нибудь пышности и подражания внешне изукрашенным стилям времени упадка буржуазного вкуса, но было бы также весьма плачевным, если бы мы придали нашему городу тот унылый вид, каким отличаются некоторые новые здания, хотя бы даже в Москве. Темная, грязноватая окраска домов, подслеповатость окон, произвольные пропорции — все это может привести к некоторому понижению жизненного тонуса, вместо того чтобы поднимать его, заряжать его энергией, бодростью, жизнерадостностью, как должна на самом деле заряжать человека вещная обстановка им самим для себя сознательно в этот начальный период социалистического творчества создаваемая…»
Тех, кто побывает в нынешнем Магнитогорске, удивит воплощенное в жизнь предвидение, так смело высказанное А. В. Луначарским. Статья заканчивается глубокой верой в светлое будущее:
«Научные мечты Маркса и Энгельса, сменившие собой могучий полет фантазии утопистов, через ленинскую великую коммунистическую партию начинают осуществляться уже не только в области политики, в области общего планирования хозяйства, но и в области создания новых форм повседневной жизни. Мы подходим к эре построения «жизни, достойной человека», как любил выражаться Маркс».
С момента ее опубликования прошло более сорока лет, но как актуально звучат его слова и сейчас для градостроителей, повседневно создающих новые индустриальные центры и города на карте нашей Родины.
Таковы малоизвестные страницы биографии наркома просвещения о его связях с Уралом. В большой жизни этого обаятельного человека, выдающегося деятеля нашей партии, незаурядного публициста и литератора, они не затерялись.
На Руси с 1471 по 1682 год велись так называемые «Разрядные книги». Первоначально сюда заносились сведения о военных походах. Потом в них стали регистрировать перемещения служивого сословия. Через какое-то время основное место в «Разрядных книгах» уже занимали «повседневные дворцовые записи». Вели эти книги дьяки из разрядного приказа. Бюрократический стиль и в XV веке не был новинкой.
Немногим более десяти лет назад историограф В. И. Буганов среди сотен бесцветных записей в «Разрядных книгах» обнаружил интересную страницу — описание похода русских на Юргу через Уральские горы («Камень»).
«Сото же лета (1499 г.), — гласит документ, — повелением государя великого князя всея Руси Ивана Васильевича хождение воевод князя Петра Федоровича Ушатого да князя Семена Федоровича Курбского да Василия Ивановича Заболотского Бражника в Югорскую землю, на Куду (ханты) и Гогуличи (вогулы)…»
…Поход для русских оказался удачным. Была захвачена богатая добыча. Но не перечисление многочисленных трофеев привлекло внимание филологов и краеведов к документу. Интерес вызвали следующие строчки: …«А с Печоры реки пошли воеводы на лыжах на Введение пречистые богородицы (21 ноября). А от Печоры воеводы шли до Камени 2 недели и тут разделились воеводы: князь Петр да князь Семен через Камень шел щелью (ущельем), а Камени во облаках не видеть, только ветрено, — ино облака раздирают, а длина его от моря до моря».
Не следует забывать, что написаны строчки почти 500 лет назад… Кто был этот человек, восхищенный и пораженный суровостью и величием Урала, неизвестно… Однако только можно сказать, что писал их не черствый дьяк и не приказной писарь. Должно, сам видел закрытые облаками вершины Урала, сам «шел щелью» вместе с ратниками, и в спину ему дул пронизывающий ветер, «ино облака раздирающий»; а потом стоял на одной из вершин и, не видя конца горным хребтам, решил, что длина их — «от моря до моря». Иначе нельзя написать таких взволнованных строк.
Более десяти лет назад в фондах Центрального государственного архива древних актов историки обнаружили документ, по которому удалось установить точную дату основания города Челябинска.
«Сего сентября 2 дня на реке Миясе в урочище Челяби, из Мияской крепости в тридцати верстах, заложил город, где оставил для строительства оного Челябинского городка и кошения сена надежную команду, регулярную и нерегулярную, и несколько мужиков…» — говорится в донесении помощника начальника Оренбургской экспедиции Алексея Ивановича Тевкелева Н. В. Татищеву, написанном в 1736 году.
Следовательно, официальным основателем города Челябинска нужно считать А. И. Тевкелева.
Алексей Иванович Тевкелев еще задолго до того, как им был заложен Челябинск, пользовался доверием и уважением русского правительства. При Петре I он был старшим переводчиком по секретным делам. После окончания войн с Турцией и Швецией Петр I намеревался послать А. И. Тевкелева в Киргиз-Кайсацкую орду для переговоров о принятии киргизами русского подданства. Преобразователь России отлично понимал значение киргиз-кайсацких степей для страны, называл их «ключом и вратами ко всем азиатским странам».
Миссия Тевкелева была осуществлена уже после смерти Петра I. В Киргиз-Кайсацкую орду А. И. Тевкелев выехал в 1731 году в сопровождении двух геодезистов и нескольких казаков.
А. И. Тевкелев довел свое дело до конца. За эту дипломатическую победу Тевкелев был произведен в полковники, награжден 1 000 рублями и назначен помощником И. К. Кириллова, начавшего осуществлять свой проект «устройства Оренбургского края». В это время и появилась Челябинская крепость, заложенная А. И. Тевкелевым.
Полковник показал себя как истинный «слуга двуглавого орла», проявил жестокость и беспощадность. За «старание» он был награжден чином бригадира (впоследствии дослужился до генеральского чина), а также землями и крестьянами в Уфимской провинции.
В дальнейшем новый наместник Оренбургского края И. И. Неплюев нашел в Тевкелеве полезного себе помощника по управлению краем и поручал ему на время своих отлучек в Москву и Петербург «главное управление Оренбургской губернии».
В 60-х годах XVIII века, незадолго до начала Пугачевского восстания, в Исетской провинции, центром которой был Челябинск, появился человек, доставивший немало хлопот провинциальному и губернскому начальству. В следственных документах и в исторической литературе он фигурирует под целым рядом имен: «чебаркульский казак Федор Каменщиков», «Слудников», «Алтынный глаз» и, наконец, «сенаторский фурьер Михаил Резцов».
Носитель всех этих имен Федор Каменщиков — личность довольно незаурядная для своего времени. «Правдолюбец, человек деятельный и настойчивый, преданный делу простого люда и выступавший на его защиту», — так определил его социальную сущность известный советский историк В. В. Мавродин.
Но расскажем о нем подробнее. По происхождению Федор Каменщиков был казаком Чебаркульской крепости. Отец его занимался добыванием слюды, и, вероятно, поэтому Федора называли еще и Слудниковым. А с детства его наделили прозвищем «Алтынный глаз».
Ф. Каменщиков в 1761 году подал челобитную на старшин Чебаркульской крепости, притеснявших простых людей. Несколько лет дело разбиралось в Челябинской и Троицкой канцеляриях. Наконец в 1764 году дело было закончено. Не все жалобы подтвердились, и Ф. Каменщиков был избит плетьми. Но, продолжая бороться за справедливость, казак решил восстановить ее собственными силами. Вернувшись в Чебаркульскую крепость, он вздул одного из старшин, а в другого стрелял. За это его снова избили и посадили под караул в Троицкой крепости.
Своим упорством Каменщиков приобрел широкую популярность в Исетской провинции. К нему стали обращаться за помощью все обиженные и угнетенные. В Троицкую крепость, где режим был не очень строг, пришли ходоки от Буткинской слободы. Они слезно просили Каменщикова помочь им в решении земельной тяжбы. Тот дал согласие, и в апреле 1765 года, сбежав из-под караула, явился в Буткинскую слободу. Здесь он написал челобитную, и все крестьяне к ней «приложили руку». Затем, захватив в Чебаркуле жену и малолетнего сына, в сопровождении выборных от крестьян, Ф. Каменщиков двинулся в Петербург. По дороге, остановившись в одном из сел, приписанных к Кыштымскому заводу Никиты Демидова, он организовал сход и объявил себя «сенаторским фурьером Михаилом Резцовым», пояснив, что прислан из Петербурга для секретного расследования «обид и разорения» крестьян от приказчиков Демидова, что там в Петербурге «ему за то дана шпага». Затем приказал заковать в кандалы и посадить под стражу демидовских «ушников». Крестьяне вручили челобитную, а он привел их к присяге в том, что те будут стоять на своем до конца.
Слухи о деятельности Каменщикова дошли до Шадринской канцелярии, и оттуда был послан «разведчик» Черновский. Через день шадринские власти читали «ордер» от «находящегося здесь из Санкт-Петербурга, в силу… Ея Императорского Величества указу для некоторого секретного дела фурьера Резцова». В этом «ордере» сообщалось, что шадринский «разведчик» пойман и высечен плетьми за «помешательство» в его, «фурьера Резцова», делах.
Когда воинская команда из Челябинской крепости добралась до демидовского села, «фурьера» там уже не было. Он с женой, сыном и эскортом из крестьян ехал по Казанской дороге.
По мере приближения к столице, Ф. Каменщиков начал повышать свой чин — он уже был не «фурьером», а полковником и даже генералом. По дороге выслушивал жалобы крестьян, обещал за всех заступиться.
В Петербург Ф. Каменщиков прибыл благополучно, но вскоре его выдал один из спутников, позарившийся на вознаграждение. 18 октября 1765 года в Оренбурге Федора Каменщикова присудили к наказанию плетьми и вечной каторге на Нерчинских рудниках.
Приговор был приведен в исполнение.. Но крестьяне не верили ни наказанию, ни ссылке Ф. Каменщикова. Долго еще ходили по Исетской провинции легенды о необыкновенном «фурьере» из Петербурга.
Многим знаком герой повести Евгения Федорова «Кыштымский зверь» — Г. Зотов. Это невымышленный образ. Григорий Зотов, стяжавший себе славу неслыханными зверствами, действительно управлял Кыштымскими заводами в 20-х годах прошлого столетия. Однако он не был исключением для своей эпохи. Лет за шестьдесят до него, когда Кыштымский завод еще принадлежал Демидовым, числился на заводе приказчиком некий Иван Селезнев. Вот выдержки из челобитной крестьян, приписанных к Кыштымскому заводу, с перечислением зверств Селезнева:
«…Петра Фляжкина в (1) 757 г. в Кыштымском заводе в конторе держал на цепи 7 дней и, незнаемо за что, батожьем смертельно сек и волосы на голове ругательски обрил, и от тех побоев скорбел один год с половиною. Якова Плотникова в (1) 758 г. в Кыштымском заводе в конторе, незнаемо за что, немилостиво палкой бил, голову проломил до крови, ногами в сапогах топтал, и оттого лежал 3 недели болен… Симона Немкова в (1) 759 г. в вешнее время, наехав на дороге у озера Иртяша, неведомо за что, конной плетью немилосердно и бесчеловечно стегал, и от тех побоев лежал болен один год. Федора Бурдукова в (1) 759 г. в вешнее время в Кыштымской конторе, разоблача в одну рубаху, палкою немилостиво бил, Матвея Жидкова и Ивана Мосеева в (1) 759 г. в вешнее время в конторе ж, незнаемо за что, кнутьями немилостиво сек».
Далее перечень продолжается.
Челобитную эту трое выборных от крестьян доставили в Оренбург, но там их заковали в кандалы и отправили назад к Селезневу. Жалобщиков Селезнев приказал высечь «допросными палками» на базарной площади, обрить им волосы и посадить под арест, сковав по рукам и ногам. Когда к одному из арестованных приехала жена, Селезнев заставил и ее работать в оковах несколько месяцев.
Скрыть преступления демидовского приказчика не удалось, челобитной крестьян дали ход. Однако посланный на расследование князь Вяземский вел дело в соответствии с духом времени. Крестьяне обвиняли Селезнева в том, что от его жестокого наказания умер крестьянин Павин. Вяземский же установил, что, мол, наказание не могло быть причиной смерти Павина, так как он работал еще несколько дней после наказания и умер только на третий день по приезде домой. Крестьяне Седикин и Огарков умерли после наказания конской плетью, первый — через 4 недели, а второй — на седьмой день. Князь Вяземский решил, что «умереть от тех побоев не можно».
Но даже при таком ведении следствия отрицать того, что крестьяне подвергались истязаниям, было нельзя. Селезнева наказали… Какую же кару придумала следственная комиссия этому потерявшему человеческий облик зверю? Селезнев был посажен на неделю под караул на хлеб и воду, а затем с него взяли подписку, что «впредь таких наглых ругательств» он крестьянам чинить не будет.
Огромное значение для истории Южного Урала имеют работы Петра Ивановича Рычкова, современника М. В. Ломоносова, первого члена-корреспондента Российской Академии наук. Едва ли хоть один из серьезных исследователей истории Урала обходился без ссылок на его труды. Рычков посвятил Южному Уралу сорок лет своей жизни. Ему довелось работать под руководством и покровительством лучших учеников Практической школы Петра I — И. К. Кириллова, В. Н. Татищева, В. А. Урусова, И. И. Неплюева.
Из многочисленных работ П. И. Рычкова особенно значительны «История Оренбургская» и «Топография Оренбургской губернии». Оба сочинения были опубликованы в первом русском журнале «Ежемесячные сочинения и переводы, к пользе и увеселению служащие». «История…» — в 1759 году, а «Топография…» — в 1762 году. Последняя работа была издана, кроме того, и отдельно в том же году.
В трудах П. И. Рычкова содержатся ценнейшие сведения о крае, который был в то время землей, неизвестной не только широким кругам общества, но и правительству. Не зря П. И. Рычкова называют «Колумбом Южного Урала». Выход в свет «Топографии Оренбургской губернии» было для своего времени крупным событием и в литературной, и в общественной жизни России. Редактор и рецензент первой части «Топографии…» — М. В. Ломоносов. Он похвально отозвался о книге и рекомендовал ее к напечатанию. На работы П. И. Рычкова обратили внимание и европейские ученые. Шлецер, профессор Геттингенского университета, сделал ряд подробных извлечений из «Топографии…» и опубликовал их на немецком языке. Затем до 1772 года «Топография…» еще дважды переводилась на немецкий язык. Сделал попытку перевести эту работу и академик Паллас.
Еще в середине прошлого столетия «Топография Оренбургской губернии» стала библиографической редкостью. В 1887 году эта работа была переиздана Оренбургским отделом русского географического общества.
В фонде Челябинской областной публичной библиотеки имеется только переиздание «Топографии…», но зато здесь хранится первая журнальная публикация «Истории Оренбургской», которая считается еще большей редкостью, чем «Топография…». Челябинские краеведы и любители старины имеют возможность познакомиться с полным текстом этого сочинения по первой его публикации 1759 года.
Жить на Урале — ни тоски, ни печали.
Говорят, Урал холодный, не верьте, он рыцарь благородный.
Горы металла — шлем с Урала.
Прочный металл варит Урал.
В работу влюбишься, в жизни не заблудишься.
От плавки не прячь глаза, посадишь козла.
Кто сигает от работы с места на место, тот не из нашего теста.
Кто на работу шагать упирается, пусть по добру от нас убирается.
Нам такой не нужен, кто с мартеном не дружен.
Если нет живинки в деле, не достигнешь цели.
Уральская сталь крепка, она славится века.
Многословье — не в зачет, честно трудишься — почет.
Без труда нет отдыха.
Честь колхоза — колхозника честь.
Кузнец ковал детали, а выковал медали.
Золотым рукам — громкая слава.
Без друга жить — всю жизнь тужить.
Нет друга — ищи, нашел — береги.
Не все знакомые — верные друзья.
Без мучения нет ученья, как помучишься — всему научишься.
На ошибках учись, но вновь их не повторяй.
Какая голова, такие и слова.
Гармонь не огонь, а душу греет.
Незваный гость, как в горле кость.
Иной гость, как гвоздь, как засядет за стол — хоть клещами его тащи.
Злая жена — в доме пожар.
Чем умнее жена, тем дружнее семья.
Вырастут детки, достигнут сметки.
Ладушки, ладушки, одолели чадушки.
Баской да чужой, кривой да родной.
Пьяница Филипп к барже прилип.
Пьяница в народе, как белена в огороде.
Встретился с водкой, прощайся с умом.
Доброе дело — говорить правду смело.
На правду не сердись — сними шапку да поклонись.
Погоди, погоди, а ты разве не знаешь? А говоришь — кыштымский. Мало ли что давно здесь не живешь. Меня еще и до войны каждый пацан знал. Я же Ваня Бегунчик. Не старею. Это ты, братишка, верно подметил. Меня со старшим сыном путают, с Семкой. Намедни бабка Савуниха спрашивает: «Ванька ты али Семка?» Ванька, Ванька, талдычу, протри глаза свои. А она головой качает: «Ох-хо-хо, смутность несусветная — сына от отца не отличу». Я на Сугомакскую гору могу запросто забежать и оттудова кубарем скатиться. И хоть бы хны! Вон Андрюшка Мыларщиков, одногодок мой, вместе кашу хлебали в армии, до войны еще. Какой охотник был! Ммм! Бывало, шастает по лесу, а сам с ног до головы белками обвешан, ну прямо только нос торчит да дуло берданы. Везло мужику. Теперь не то чтобы в лес, а в огород-то без внучонка дошаркать не может. Одряхлел. А я, братишша, по осени за зайцем ходил, с Пустобрехом своим. Вот кобелина. Здоровый, а глупый. Вылупит гляделки да хвостом пыль заметает. Ищи, науськиваю, ищи, кому говорю! Он, правда, крутнулся разок возле моих ног, хвост трубой и в соснячок. Я бердану наизготовку, крадусь следом. Думаю, выскочит косой, я его тут и припечатаю из обоих стволов.
Да, была, понимаешь, потеха. Вижу, бежит Пустобрех. Шагах это в десяти останавливается возле меня и морду кверху. Я обомлел: не взбесился ли? Укусит сдуру, а там и сам бешеным станешь. Долго ли до греха? На всякий случай попятился. Уж не рад, что на охоту пошел. И то сказать, старуха отговаривала, а я — назло. И началась тут фантазия, братец мой. Выскакивает из сосняка заяц, скок-поскок и сел на свой хвостик-пуговку рядом с Пустобрехом. Ушами шевелит, усы топорщит и вроде бы улыбается, ехидно так. У меня на лоб глаза полезли. Пустобрех глядит на меня жалобно и поскуливает, что тебе малый ребенок плачет. И до того обозлился я на зайчишку, думаю, укокошу сейчас. А он, словно бы понял, да поближе к Пустобреху. Выстрелишь — обоих наповал. Пожалел кобеля. Как ни говори, а со щенка я его выпестовал. Хоть и глуп, а вот дорог. А заяц скок-поскок и ко мне под ноги. Сел и вроде бы головой трется о сапог. Не верю ни в черта, ни в бога. А вот перед нахальным косым, сознаюсь, струсил. Поверишь, братишша, зуб на зуб не попадает, трясет меня всего лихоманка. Не иначе нечистый дух или болотный леший принял личину куяна и хочет меня извести. Хоть я человек и не молодой, пожил на свете достаточно и всякого нагляделся, а вот сгинуть ни за что ни про что неохота все ж. И припустился я что есть мочи домой. Бегать я горазд, не зря кличут по-улошному Бегунчиком. А про Пустобреха и говорить нечего — пулей. Возле своей избы отдышался, пришел в себя. Гляжу, а косой сидит себе на задних лапках, ушами прядет и опять вроде бы улыбается. Плюхнулся я на скамейку да как заору:
— Кыш, поганый! Кыш отсюда!
А тут старуха — сует авоську да выталкивает из дома: беги, мол, до базару и купи кое-какого товару. Помчался, а зайчишка за мной. Шуганул я его, чтоб домой вернулся, да куда там! Скок-поскок и за мной. Ладно, думаю, леший с тобой. Все веселее, живая душа рядом. Откуда ни возьмись Степка Седельников навстречу вышагивает. Увидел косого, даже подпрыгнул, ей-богу. Да как закричит на всю-то улицу:
— Куяша! Здорово, Куяшенька! Где тебя черти носили?! — А косой уши к спине и скок-поскок к Седельникову. Тот радуется: нашелся, косой. Ну, я Степке обсказал, как и что было. Он меня за рукав да к себе домой тащит.
— Хоть поглядишь, — говорит, — на моих зверушек. Не пожалеешь. Собралась, скажу тебе, компания знаков препинания.
И вправду. Кого только не было у Степки! И белка-вертихвостка, и филин-старый дурак, и бурундук-полосатик, и дятел-спятил, и лисичка-огневка, и ворон-вещун, и заяц-косой куян. Ну как тебе в Ноевом ковчеге: семь пар чистых и семь нечистых. И все они, братишша, Степку понимают. Удивительно даже!
С той поры как надумаю в лес да встречу там какую живность, так меня будто под локоть толкнут: не домашняя ли?
Помнишь, наверно, что до войны у нас про автобусы и слыхом не слыхивали. Нужно тебе на Нижний или на Верхний, сапоги под мышку и айда на своих двоих — за тобой пыль только вьется! И жаловаться не надо: сам себе шофер и сам себе кондуктор. А нонче что? Во, погляди у сквера, в самом центре-то, что деется. Народу тьма. В ранишние-то времена, ну, в военные, что ли, столько за хлебом не стояло. И все автобуса ждут. Ну, старухи куда ни шло, а то ведь молодцы толкутся. На них пахать — не умаются. А до Нижнего на своих не хотят. Ему подавай транспорт. Четыре колеса. Да чтоб культурно было, чтоб локтем в бок никто не толкал и на любимую мозоль не наступал. А чуть — жалобу в «Кыштымку» строчит. А там пропечатают. Тем только попадись на зуб, живо ославят.
Вот других осуждаю, а сам-то стал не лучше. Я на ходу прыткий, люблю поразмяться, а вот поди ты — тоже подавай четыре колеса.
Намедни старуха на базар послала. А Семка, старшой мой, на Нижнем живет. Думаю, дай-ка я его навещу, давно внучку не видел. Подхожу к скверу, на остановку, а там народу тьма-тьмущая. На машиностроительном смена кончилась. Как это у вас в больших городах зовется — «пики», Да? Ага, часы пик. Автобус прикатил, а его штурмом — только стенки похрустывают. Поглядел я на такую давку. Э, нет, думаю, старого воробья не мякине не проведешь. И навострился двинуть на своих двоих. Надежно и выгодно, все равно, как хранить деньги в сберкассе. Не копишь еще капиталец? И не торопись, успеешь. Так, значит, навострил я лыжи на Нижний, только, замечаю, у горкома партии дремлет черная «Волга». В кабине Колька Ерошкин, шофер, книжку почитывает. Грамотей страшенный. Знаешь одну байку? Возил шофер начальство. А начальство-то заседало и заседало. Сюда приедет — заседает полдня. Туда приедет — еще полдня. А в третье место — прихватывает и полночь. А шоферу, что? Сиди и жди. Так тот шофер хитрый попался. Начальство заседает, а он книжки зубрит. Потом раз — и диплом в карман. Видал? Начальство-то прозаседало все царство небесное, ну, его и вытурили: какой из него прок, коли оно только одно и умеет — заседать.
Вот Колька Ерошкин тоже грыз науку, пока начальство заседало. Так, варнак, вгрызался — никого и ничего не замечал. Меня и осенило: дай, думаю, попробую. Подошел я к этой «Волге», открываю заднюю дверцу, а сам с Кольки глаз не спускаю. Читает себе! Усаживаюсь и так это ласково его по плечу:
— Трогай, Коля!
Ну, он книгу побоку, за руль — и айда на Нижний. Только шины по бетонке шуршат. Вот жисть! Едешь один, покачиваешься на мягком сиденье, ни давки тебе, ни тряски. Мне шибко понравилось. А Колька нет-нет да вякнет:
— Ну как, попало вам, Андрей Павлович?
— Аха, — бурчу в ответ. Вроде бы я сердит, не лезь ко мне со своими дурацкими вопросами. А тот не унимается:
— Перемелется — мука будет.
— Аха, мука.
— Куда вас: на завод или домой?
— Аха.
Тут я, конечно, невпопад влез. Колька обвернулся, глаза округлил… И стоп телега.
— Где Андрей Павлович?
— Нету.
— А вы зачем тут?
— Да к Семке на Нижний собрался.
— Вылазьте!
— Это пошто же?
— Вылазьте, пока я не разошелся!
Смотри-ка ты! Еще и голос повышает. На кого, кричу в ответ, повышаешь?! Сопляк ты этакий! Я полжизни на том электролитном заводе проработал, чуть увечье не получил — и не имею права хоть единожды на легковушке прокатиться? А легковушка твоя личная, да? Или Андрея Ахмина, директора твоего? Государственная она, народная. А я, стало быть, тоже народ, тоже хозяин. Вези и баста!
— Не повезу, дядь Вань. Не могу. Пожалуйста, сами не орите. Залезли, понимаешь, в чужую машину да еще разоряются. Вот возьму да вытряхну, а то милиционера позову. И припаяют вам, дядь Вань, за хулиганку пятнадцать суток!
— Не посмеешь!
— Это почему же?
— Да потому, пустая твоя голова, что мы с твоим отцом старые дружки, вместе в бабки играли, когда тебя в проектах-то не было. Отец-то, поди, на пенсию вышел?
— На пенсию.
— А я вот еще в сторожах хожу. Все, наверно, рыбу ловит?
— С озера не вылазит. Только вы, дядь Вань, зубы мне не заговаривайте. Андрей Павлович кончит заседать, а меня нет. Что подумает?
— А что он может подумать?
— Подумает — налево я ездил, а я в жисть не калымил.
— Скажи — меня возил. Как-никак когда-то он у меня в учениках ходил. Это когда я медь плавил.
Думаю про себя: все равно повезешь, не отвертишься, уж коль я в машине. У Ерошкиных у всех такой настырный характер; поначалу для виду поерепенятся, цену набьют, а потом уважат. И отец у Кольки такой же, знаю я их породу. А Колька, варнак, возьми да спроси про самое обидное:
— Дядь Вань, взаправду говорят, будто вы лесную девку к себе домой приволокли?
Вот же стервец! Как это называется? Ну, когда не по правилам? Во-во, удар ниже пояса. У меня от обиды в глазах помутнело.
— Эх ты, — кричу, — у тебя на плечах вешалка для шляпы, а не голова! Пошто чужим умом живешь?
— Хватит и своего, — а сам ехидненько улыбается. Знал ведь чем донять. Я кубарем выкатился из машины да так двинул дверцей, сам даже испугался — думал, легковушка набок завалится. Колька ручкой мне помахал, улыбается во всю рожу — и был таков.
Ну, чего смотришь на меня так? Не знаешь, что ль, ахинею про лесную девку? Тьфу, придумают же, прости господи. И какому варнаку такая глупость в голову взбрела? Узнал — свернул бы я эту башку. Сказка тут давным-давно складена, еще дедами нашими. Будто у Сугомакского озера лесная девка живет. Ходит телешом, в чем мать родила. А красоты неописуемой. Парней молодых к себе сманивает. Сманит и уведет к себе. И парень-то больше домой не вертается. А девка, глянь, уже другого сманивает. Ну, будто бы я ту девку-то и решил выкрасть. Будто знал я такой наговор, что чары девкины меня взять не могут. Будто пошел я к озеру, подкараулил лесную девку, в охапку ее и — домой. Так нагишом и приволок. А старуха моя будто глянула на бесстыдницу ну и давай молотить нас обоих кочергой. Чего ты смеешься? Брехня все это. Выдумали дурь для потехи и сами же гогочут. Намедни Андрюшка Мыларщиков, ведь песок из него сыплется, а туда же. Встретился, завесил свои глаза седыми бровищами да и спрашивает:
— Али вправду девку-то лесную приволок? А старуха-то что, согласилась?
— Дурак, — говорю, — старый, вот вытяну батогом по спине, будешь изгаляться.
Покрутил я у виска пальцем: мол, рехнулся ты на старости лет. А он понимающе так это хихикает. Веселость, вишь ли, на него нашла. Христом-богом прошу: никому эту байку не рассказывай, а то ведь со света сживут, не дай бог еще пропечатаешь где. И так проходу уж не дают. Ну, а Колька-то Ерошкин, к слову сказать, парень головастый. Техникум, слышь, кончил, а теперь гаражом заведует. Иду как-то по улице Республики, замечтался малость. Слышу — бжихх: возле меня «Москвич» остановился. Колькина рожа высовывается, лыбится.
— Дядь Вань, — говорит, — айда на Нижний прокачу!
— Не по пути, — отвечаю. — Когда надо было — увернулся.
— А то бы с ветерком! — и опять ручкой сделал и умчался. Да, дружками были мы когда-то с его отцом. Характерами вот не сошлись: он рыбалку любит, а я — с ружьишком походить. Вот и разошлись-разъехались. Теперь сынок возит его на личном «Москвиче», а я, понимаешь, на автобусах маюсь. Ты бы там покритиковал начальство, чтоб поболе к нам автобусов-то прислали. А то маловато их. Не забудешь?
Смех — могучий источник здоровья и материального благоденствия. По последним данным медицинской мысли, час смеха равен по калорийности двум десяткам яиц или двумстам граммам несоленого сливочного масла высшего сорта (1520 калорий). Следовательно: если ежедневно смеяться только по пятнадцать минут, то за год, не покупая масла, можно сэкономить деньги на тридцатипроцентную путевку в дом отдыха на Южном побережье Крыма…
Пример авторской скромности: оставаться инкогнито, когда тебя интервьюирует «Крокодил в трамвае».
Он питался плодами своих размышлений — жил на голодной диете.
Косметика космического века способна придать женщине неземной вид.
Рационализаторское предложение: бутылка с тремя горлышками.
Новый дом иногда бывает подобен памятнику архитектуры — и тот, и другой надо реставрировать.
Прикидывался дурачком и жил, как в сказке.
Роза ветров пахла дымом.
В своем детективном романе писатель опустился до уровня мировых стандартов.
Молчание — знак безгласия.
Первыми стремятся узнать секрет изобретателя его будущие соавторы.
Страдания молодого ветеринара: бык или не бык?
Гарантия звучит как твердое обещание… неизбежности гарантийного ремонта.
У нее была феноменальная память: она могла слово в слово повторить то, чего вы никогда не говорили.
Не любил брать взяток у своих подчиненных — немедленно возвращал их в виде премий.
Чем меньше извилин в мозгу, тем легче в них заблудиться.
Истина много теряет от того, что говорят ее не в глаза, а на ухо.
«Я знаю, что я все знаю» — бахвальство.
«Я знаю, что я ничего не знаю» — кокетство.
«Я знаю, что кое-что знаю» — всегда истина.
Скрывая свое имя, анонимщик раскрывает свою сущность.
Игрушки стали настолько сложны, что разобрать их отваживается только ребенок.
Хорошо, когда в знак внимания дарят вещь со знаком качества.
У людей, не любящих мыслить, немало единомышленников.
Заставь дурака смотреть в корень — он примется деревья корчевать.
Подавился волк костью. Случилось то, чего в зверином царстве ждали с превеликим нетерпением. Возликовали звери. Особенно обрадовался аист… но кость из волчьей пасти вытащил: «Не я — другой подлец найдется, вытащит. Так уж пусть хоть мне от этого какая-то польза будет».
— Алло, кто это?
— Обувной магазин.
— …Извините, я перепутала номер.
— Ничего, принесите — обменяем.
— И вы можете утверждать, что ваш муж осмелился вас обидеть?! Но ведь он полнейший инвалид!..
— Да, но до того, как осмелился, он был совершенно здоров…
Укротитель львов оправдывается перед женой:
— Милая, я вчера задержался на работе и, чтобы не будить тебя, лег спать со львами.
— Жалкий трусишка!
— Завтра наша серебряная свадьба!
— А может, нам потерпеть еще пять лет и отпраздновать тридцатилетнюю войну?!
— Сегодня я стал счастливым отцом!
— Поздравляю, а как себя чувствует супруга?
— Отлично! Она пока об этом ничего не знает.
— И после этого вы прыгаете в реку, — дает режиссер указания исполнителю главной роли.
— Но я не умею плавать!
— Неважно. Так или иначе — эта сцена последняя.
— Доктор, у меня выпадают волосы!..
— И у меня тоже.
— Я накопил деньги, дорогая жена, и завтра иду покупать стиральную машину.
— Выбрось эту глупую мысль из головы! Ты ведь хорошо знаешь, что врач рекомендовал тебе физический труд.
Психиатр:
— Может быть, вы все же скажете, кто вы?
— Если я вам это скажу, вы же упрячете меня в сумасшедший дом.
Врач — даме:
— У вас есть многое — головная боль, гастрит, высокое кровяное давление… позвольте, сколько вам лет…
— Двадцать девять.
— …и значительная потеря памяти, — заканчивает врач.
— Купите лотерейный билет. Главный выигрыш — автомобиль.
— Но мне не нужен автомобиль!
— О, не беспокойтесь — его выигрывают далеко не все.
Все в руках человека. Поэтому надлежит руки мыть чаще.
Человек любит смеяться. Над другими.
Иван Уханов — член Союза писателей СССР.
Юрий Костарев — подручный сталевара 2-го мартеновского цеха Магнитогорского металлургического комбината.
Василий Еловских — член Союза писателей СССР.
Нина Кондратковская — руководитель Магнитогорского городского литературного объединения.
Геннадий Устюжанин — заместитель заведующего отделом пропаганды и агитации Курганского обкома КПСС.
Яков Вохменцев — ответственный секретарь Курганской областной писательской организации.
Юрий Шпаков — корреспондент газеты «Правда».
Николай Година — член Союза писателей СССР (Миасс).
Михаил Люгарин — член Союза писателей СССР (Магнитогорск).
Рамазан Шагалеев — руководитель татаро-башкирского литобъединения им. Мусы Джалиля (Челябинск).
Михаил Клипиницер — член Союза журналистов СССР (Оренбург).
Илья Елин — член Союза писателей СССР (Оренбург).
Борис Рябинин — член Союза писателей СССР, член Центрального Совета Всероссийского общества охраны природы (Свердловск).
Сергей Курбангалеев — студент Литературного института им. А. М. Горького (Челябинск).
Михаил Шанбатуев — слесарь Челябинского завода им. Серго Орджоникидзе.
Александр Павлов — вальцовщик листопрокатного цеха Магнитогорского металлургического комбината, студент Литературного института им. А. М. Горького.
Мария Багрецова — копировщица Челябинского тракторного завода.
Виктор Алексеев — слесарь Челябинского металлургического завода.
Владимир Лавринович — шофер цеха механизации Уфалейского никелевого комбината.
Феодосия Ковальчук — водитель трамвая Магнитогорского металлургического комбината, ныне пенсионерка.
Александр Шмаков — ответственный секретарь Челябинской областной писательской организации.
Анатолий Рыбин — ответственный секретарь Оренбургской областной писательской организации.
Марк Гроссман — член Союза писателей СССР (Челябинск).
Илья Миксон — член Союза писателей СССР (Ленинград).
Лидия Гальцева — кандидат филологических наук, доцент Челябинского государственного института культуры.
Людмила Шепелева — кандидат филологических наук, доцент Челябинского государственного педагогического института.
Александр Лозневой — член Союза писателей СССР (Магнитогорск).
Борис Мещеряков — кандидат исторических наук, доцент Челябинского государственного института культуры.
Евгений Дорошенко — главный библиограф Челябинской областной публичной библиотеки.
Игорь Тарабукин — член Союза писателей СССР, ответственный секретарь журнала «Уральский следопыт» (Свердловск).
Михаил Аношкин — член Союза писателей СССР, редактор газеты «Вечерний Челябинск».
Илья Герчиков — заведующий стоматологическим отделением 1-й дорожной клинической больницы станции Челябинск.
Владимир Милютин — сотрудник районной газеты «Притоболье» Курганской области.
«Известия», 1972, 25 марта.