Давно собирался я побывать в родных местах, сходить на могилу мамы, навестить родственников, подышать смолистым сосновым запахом любимых с детских лет лесов, однако по разным причинам поездка откладывалась со дня на день. Но вот в делах наконец образовалось «окно», и руководство разрешило мне отпуск.

В последний день перед отъездом, завершив текущие дела и отдав необходимые распоряжения, я уже собирался пригласить в кабинет заместителя и переговорить с ним по вопросам, которые предстояло ему решать в мое отсутствие. И я уже собирался вызвать его, но в это время раздался телефонный звонок. Один из сотрудников соседнего отдела Комитета государственной безопасности просил принять его по неотложному и очень важному делу. Во время разговора у меня мелькнула мысль направить оперативного работника к заместителю. Ведь у меня, как говорят, было уже «чемоданное настроение». Но по взволнованному голосу звонившего я понял, что случилось что-то чрезвычайно серьезное, и сказал, что ожидаю его.

— Мы имеем данные, — начал свой рассказ чекист, опустившись в предложенное кресло, — что один из сотрудников Государственного комитета при Совете Министров СССР по координации научно-исследовательских работ, бывший полковник Советской армии Пеньковский Олег Владимирович, занимается шпионажем. Его необходимо немедленно арестовать.

— Какими материалами вы располагаете? — спросил я.

— У нас имеются достоверные сведения о том, что Пеньковский связан с некоторыми иностранными гражданами, и в частности с подданным Великобритании коммерсантом и бизнесменом Винном.

— А что из себя представляет Пеньковский? Что он за человек?

— Официально по работе он характеризуется положительно. Но этот человек умеет маскироваться. До прихода в Комитет один из его начальников характеризовал Пеньковского как карьериста, человека завистливого и нечестного. Живет он на широкую ногу, постоянно посещает рестораны, много пьет.

Ознакомившись с представленными материалами, я сказал оперативному работнику:

— Материалы ваши чрезвычайно важны, но для ареста и изобличения Пеньковского в преступных действиях их маловато. Надо полагать, что Пеньковский неглупый человек и его, как говорится, голыми руками не возьмешь. Рассчитывать на признание им вины без достаточных улик — мечта несбыточная. Нельзя ли попытаться поймать его с поличным? Ведь если он связан с иностранцами и передает им какую-то информацию, значит, он ее где-то добывает. Я бы вам посоветовал не спешить с арестом, а понаблюдать за ним и схватить за руку. Попробуйте.

— Ну что ж, попробуем, — ответил контрразведчик.

Оставшись один, я задумался. Материалы, с которыми меня ознакомил оперативный работник, давали все основания подозревать Пеньковского в преступной деятельности, но меня неотступно преследовала и другая мысль: неужели такой ответственный работник Государственного комитета, обеспеченный человек, бывший полковник, фронтовик, мог изменить Родине? Подобных дел в моей практике никогда не было. Не слышал я о таких делах и раньше. Правда, у нас находились в производстве дела на изменников Родины — предателей, совершивших свои гнусные преступления в годы Великой Отечественной войны. Но совершить такое преступление в наши дни? Как-то не хотелось верить. Может быть, произошла ошибка? Вряд ли. Ведь это было время, когда мы, чекисты, вынуждены были исправлять ошибки и перегибы прошлых лет, опирались в своей работе на поддержку широких масс трудящихся. Мы, как саперы, установили железный принцип: чекист не ошибается, он должен действовать наверняка. Как и все советские люди, мы активно поддерживали борьбу партии с злоупотреблениями и нарушениями законности, имевшими место в условиях культа личности.

Неправильно было бы думать, что в нарушениях законности повинен каждый человек, носивший в годы культа личности форму чекиста. Подавляющее большинство работников органов госбезопасности не были причастны к нарушениям конституционных принципов и фальсификациям уголовных дел. Они честно служили своей Родине, бдительно охраняли наш социалистический строй от посягательств разведок империалистических государств, разного рода зарубежных антисоветских центров и отдельных отщепенцев — изменников Родины и предателей из числа советских граждан, попавших в сети вражеских спецслужб.

Исправляя ошибки прошлого, органы госбезопасности самым строгим образом пресекали любые проявления нарушений законности, очищались от тех, кто не в состоянии был объективно разобраться в людях и проявлял предвзятость при решении судьбы человека…

Между тем сообщение о Пеньковском не выходило у меня из головы. А как же быть с отпуском? Нет, уезжать ни в коем случае нельзя. Доложил заместителю Председателя Комитета о полученных материалах на Пеньковского и своем решении повременить с его арестом. Генерал согласился со мной.

Прошло несколько дней. Оперативные работники сумели собрать дополнительные и весьма важные данные, проливающие свет на преступную деятельность Пеньковского.

В частности, было установлено, что он носит домой секретные материалы. В эти же дни Пеньковский имел ряд встреч с работниками посольств Великобритании и США в Москве, с которыми по делам службы не был связан. Настало время принимать решение о его задержании. К тому же стало известно, что Пеньковского собираются направить в заграничную командировку, из которой он мог и не вернуться.

Производство расследования дела Пеньковского я поручил старшему следователю по особо важным делам — одному из старейших и опытнейших следователей отдела подполковнику Александру Васильевичу. В его послужном списке — ряд особо важных и сложных дел, с которыми он успешно справился. Но в те дни у него в производстве не было ничего серьезного — одно не представляющее большой сложности уголовное дело. Я вызвал следователя к себе.

— Александр Васильевич, как вы смотрите на то, чтобы заняться делом изменника Родины Пеньковского? — И я рассказал все, что было известно из оперативных материалов об обстоятельствах совершенного преступления.

— Я с большим желанием взялся бы за расследование этого преступления. Таких дел я не вел давно, — внимательно выслушав меня, сказал следователь.

— Ну и прекрасно. Идите сейчас к оперативным работникам, тщательно изучите все материалы. Если убедитесь, что их достаточно, выносите постановление о возбуждении уголовного дела и принимайте его к своему производству. Если будет необходимо, подключим к делу еще кого-либо из следователей…

Александр Васильевич вскоре ознакомил меня с планом неотложных следственных действий, составленным вместе с оперативными работниками. Пеньковского надо было задержать и немедленно произвести у него на квартире обыск, который, как это вытекало из оперативных материалов, должен был дать важные доказательства его преступной деятельности. Но у себя на службе Пеньковский человек заметный. Нельзя было допустить, чтобы о его аресте кто-либо узнал. Всякий шум вокруг Пеньковского мог серьезно повредить следствию, разоблачению Пеньковского и его сообщников, о которых мы еще знали слишком мало. Поэтому о задуманной операции поставили в известность лишь непосредственного начальника Пеньковского.

22 октября 1962 года Пеньковского доставили в Комитет государственной безопасности. В это же время старший следователь по особо важным делам, принявший дело к своему производству, направил на квартиру Пеньковского для производства обыска другого следователя — Евгения Васильевича, подключенного ему в помощь. Жене Пеньковского было сообщено о задержании ее мужа. В первые минуты она ничего не могла понять. Как? Ее муж совершил преступление? Не может быть!

— Да, ваш муж подозревается в совершении опасного преступления. Мы занимаемся расследованием его дела. К вам у нас большая просьба: будьте благоразумны и о его аресте никому ни слова. Это очень важно, — заявил жене Пеньковского Евгений Васильевич.

Жена Пеньковского — честная советская женщина. Живя с Пеньковским, ей пришлось хлебнуть немало горя, унижений со стороны мужа. Она поверила чекистам и пообещала делать так, как ей было сказано.

В теплый солнечный день 1 мая 1960 года, как и многие тысячи москвичей, мы с сыном были на Красной площади, любовались парадом войск, красочными колоннами демонстрантов. Всюду царило веселье, слышался звонкий смех, люди пели, плясали. Вокруг счастливые, улыбающиеся лица…

К сожалению, до конца побыть на демонстрации на этот раз не пришлось. Сын устал, и мы ушли домой. Жена сообщила, что меня просил немедленно позвонить дежурный из Комитета государственной безопасности.

Я набрал номер:

— Председатель Комитета приказал вам немедленно прибыть к нему, — сказал дежурный. — Он находится у Мавзолея В.И.Ленина. Машина за вами послана.

Вскоре я был снова на Красной площади. Разыскал председателя. Он сообщил, что в районе Свердловска сбит американский разведывательный самолет. Летчик выбросился с парашютом и задержан местными жителями. В 15 часов Ил-18 должен доставить его на Внуковский аэродром. Надо принять арестованного и приступить к расследованию.

Придя в свой служебный кабинет, вызвал из дома следователя и сказал, что предстоит весьма серьезная и ответственная работа, надо приготовиться к допросу.

К 15 часам я со своими сотрудниками прибыл на Внуковский аэродром. Приземлился самолет. А вскоре перед нами предстал нарушитель советского воздушного пространства — американский летчик Пауэрс. Одет он был в летный комбинезон, без шлемофона. Темно-каштановые волосы коротко подстрижены, лицо смуглое, из-под темных бровей воровато смотрели карие глаза. Пауэрс выглядел сильно утомленным.

Майор Воронов, подразделение которого сбило самолет, в рапорте на имя командира войсковой части докладывал:

«Доношу, что Ваш приказ об уничтожении самолета — нарушителя Государственной границы Союза ССР, вторгшегося в пределы нашей Родины 1 мая 1960 года, выполнен в 8.53 — время московское.

При входе самолета в зону огня на высоте свыше 20 тысяч метров был произведен пуск одной ракеты, разрывом которой цель была уничтожена. Поражение цели наблюдалось при помощи приборов. Через небольшой промежуток времени постами визуального наблюдения было зафиксировано падение обломков самолета и спуск с парашютом летчика, выбросившегося из разбитого самолета».

Самолет-нарушитель вторгся в воздушное пространство СССР в 5 часов 36 минут по московскому времени на высоте около 19 тысяч метров со стороны Афганистана в районе 20 километров юго-восточнее Кировабада и сбит в 8 часов 53 минуты на высоте около 20 тысяч метров, 32 километра восточнее города Свердловска.

После того как Пауэрс приземлился с парашютом, он был задержан жителями деревни Поварня и села Косулино Асабиным, Суриным, Черемисиным и другими.

Вот что по этому поводу показал свидетель В.Сурин:

«Первого мая 1960 года, примерно около одиннадцати часов местного времени, находясь дома в своей квартире, я услышал сильный шум, подобный шуму реактивного самолета, но более резкий. Это меня заинтересовало, я выбежал на улицу, чтобы узнать, в чем дело, и услышал взрыв, а также увидел столб пыли. В это время высоко в небе я заметил клуб дыма и белое пятно, которое опускалось вниз. Я стал за ним наблюдать и, когда оно спустилось ниже, рассмотрел, что это опускается парашютист. Во время этого происшествия ко мне на легковой автомашине подъехал шофер Чужакин Леонид, с которым мы знакомы по работе. Когда он вышел из кабины, я ему показал на опускавшегося парашютиста, и мы стали вместе наблюдать, куда он приземлится. Через некоторое время стало видно, что он приземляется на берегу речки возле высоковольтной линии.

Чужакин пригласил меня в машину, и мы с ним поехали к месту приземления парашютиста. Не доехав примерно метров 50, Чужакин машину остановил, и мы побежали к месту приземления парашютиста».

Другой свидетель — Л.А.Чужакин показал:

«Когда сняли с парашютиста шлемофон с каской, он что-то сказал на непонятном для нас языке. Мы спросили его, кто он такой, но он ничего не ответил. Тогда мы поняли, что он иностранец. Это насторожило нас, и тогда Черемисин изъял висевший у него на поясе в кожаной кобуре длинноствольный пистолет. Затем мы жестами показали ему, один ли он был. Он также жестами ответил, что был один. Видя, что парашютист иностранец, мы решили его задержать».

«Во время приземления парашютист упал, — добавляет свидетель П.Е.Асабин. — Чтобы не тащило его парашют по земле, я придержал его и помог погасить парашют, поскольку с этим знаком, так как в прошлом служил в авиации. В это время сюда прибежали мои знакомые Черемисин Анатолий, Чужакин Леонид и Сурин Владимир и помогли парашютисту встать на ноги. Я помог ему снять парашют, Черемисин, Чужакин и Сурин сняли с него шлемофон с каской и перчатки».

«Задержанного парашютиста я и Асабин, — уточняет четвертый свидетель — А.Ф.Черемисин, — взяли под руки и отвели к стоящей недалеко автомашине, на которой приехали Чужакин и Сурин. В момент посадки парашютиста в автомашину Асабин обнаружил у него и изъял финский нож».

Пауэрса доставили в контору Косули некого совхоза и передали оперативным работникам управления КГБ по Свердловской области. При личном обыске у Пауэрса чекисты изъяли советские деньги в сумме 7500 рублей, 48 золотых монет, двое наручных золотых часов, шесть золотых колец, компас, четыре двусторонние матерчатые карты СССР, продукты питания, флягу с водой, средства для разведения костров, белье, рыболовные принадлежности (крючки, лески и т. д.), различные химические препараты, медикаменты и другие вещи.

В числе вещей, изъятых у Пауэрса при обыске, было обнаружено обращение на 13 языках (арабском, немецком, французском, чешском, словацком, английском, греческом, болгарском, русском, литовском, венгерском, турецком и румынском). В одном из них говорилось:

«Я американец и не говорю по-русски. Мне нужны пища, убежище и помощь. Я не сделаю вам вреда. У меня нет злых намерений против вашего народа. Если вы мне поможете, то вас вознаградят за это».

Это обращение было выдано Пауэрсу на тот случай, если ему придется приземлиться на территории других государств, а деньги и ценности, как показал позднее Пауэрс, он мог использовать для подкупа людей, которые смогли бы укрыть его от властей и от ответственности.

Работники управления госбезопасности организовали прочесывание местности, чтобы задержать других парашютистов, если они были, обнаружить и собрать части и снаряжение самолета. К этой работе были привлечены воинские подразделения и местные жители.

При осмотре остатков сбитого самолета, разбросанных на площади до 20 квадратных километров, были обнаружены бумажник с личными документами Пауэрса, иностранные деньги и различные фотографии. Кроме того, были найдены обрывки военной топографической карты на английском языке с разными пометками, несколько таблиц и другие печатные издания на английском языке, магнитофонные ленты, фотопленка и большое количество деталей различной аппаратуры, находившейся на самолете.

На первом допросе Пауэрс сказал, что летел из Пакистана в Турцию, занимаясь исследованием верхних слоев атмосферы, и сбился с пути.

Так учили Пауэрса объяснять нарушение чужого воздушного пространства на случай, если он попадет в руки властей. Но Пауэрс быстро понял, что слишком наивно так объяснять свое пребывание в Свердловске, находящемся на расстоянии более двух тысяч километров от места пересечения границы Советского Союза. Поэтому он признал, что в Советский Союз он направлен со специальным заданием.

При вторичном обыске в кармане брюк Пауэрса работники госбезопасности обнаружили булавку, вложенную в металлический чехол. На вопрос, что это за булавка, Пауэрс ответил, что это обыкновенная булавка. Он солгал, надеясь, что булавку оставят при нем, но, когда понял, что ее намерены изъять, предупредил, чтобы с ней обращались осторожно. Оказалось, что булавка содержала в себе сильнодействующий яд.

Американские организаторы полета шпионского самолета в случае неудачи имели намерение любыми путями замести следы преступления. Они вложили в самолет два взрывных устройства, чтобы взорвать машину и не оставить никаких вещественных доказательств, а если Пауэрсу удастся спастись, то, попав в руки советских органов, он должен воспользоваться булавкой, сделать себе укол. И тогда все будет шито-крыто. Его хозяева очень боялись, что он останется живым свидетелем их преступной авантюры, и ему вдалбливали мысль о том, что на допросах в советских органах госбезопасности он будет подвергнут мучениям, пыткам, побоям и т. д. Но как ни велик был страх, жажда жизни взяла свое.

На допросе 1 мая 1960 года, когда Пауэрс пришел в чувство и отдохнул, он вел себя настороженно, отвечал на вопросы неохотно, слишком лаконично и неубедительно, а на некоторые вопросы отвечать отказался вовсе. Но «немые свидетели» — вещественные доказательства, изъятые у Пауэрса и найденные на месте происшествия, — красноречиво говорили о том, что он вторгся в воздушное пространство СССР с шпионскими целями. Поэтому мы возбудили против Пауэрса уголовное дело и избрали мерой пресечения содержание под стражей, санкционированное прокурором.

Следствие по делу Пауэрса потребовало столько работы, что одному Алексею Ивановичу, старшему следователю по особо важным делам, трудно было управиться. Пришлось подключить к расследованию дела еще четырех следователей. Помимо допросов обвиняемого и свидетелей нужно было составить опись и сфотографировать вещественные доказательства, провести ряд экспертиз и многое другое.

Расследование осложнялось еще и тем, что Пауэрс не знал русского языка и все допросы производились через переводчика. Протоколы допросов и все другие документы составлялись как на русском, так и на английском языке.

Входе следствия мы убедились, что Пауэрс являлся опытным, хорошо обученным разведчиком. Он прекрасно понимал, что не он, а следователь обязан доказать его вину. Находясь под влиянием американской пропаганды и наставлений начальников о поведении в советских следственных органах, Пауэрс на первых допросах вел себя исключительно осторожно, каждый ответ на поставленный вопрос тщательно обдумывал, но некоторые его ответы были наивны и неправдоподобны.

Например, на вопрос: «Зачем вам был нужен бесшумный пистолет?» Пауэрс ответил: «Этот пистолет предназначался для охоты на зайцев и птицу. Я снабжен им для того, чтобы при вынужденной посадке или аварии охотиться для получения провианта, не привлекая внимания».

Пауэрс ожидал, что к нему будут применяться физические меры воздействия. Но проходили дни и недели, а отношение к нему следователей не изменилось. Они были корректны, вежливы. Чтобы рассеять всю ложь о советских органах госбезопасности, Пауэрсу в первые же дни пребывания в Москве было заявлено, что никто и никогда к нему пыток применять не будет и даже пальцем его не тронет, что это категорически запрещено советским законом. Все расследование дела по обвинению Пауэрса, как положено, велось при строжайшем соблюдении норм уголовно-процессуального законодательства.

На шестой день с момента возбуждения уголовного дела Пауэрсу было предъявлено обвинение в шпионаже. Как и все другие документы следствия, постановление о привлечении его в качестве обвиняемого было составлено на русском языке и переведено на английский язык. Затем Пауэрс был допрошен уже в качестве обвиняемого. Вот что он показал на этом допросе.

«ВОПРОС. Признаете ли вы себя виновным в предъявленном вам обвинении?

ОТВЕТ. Признаю себя виновным в том, что летел над советской территорией и над заданными мне пунктами по маршруту полета включал и выключал соответствующие рычаги специальной аппаратуры, установленной на борту моего самолета. Как я считаю, это делалось для того, чтобы получить разведывательные сведения о Советском Союзе.

ВОПРОС. Расскажите более подробно, в чем вы признаете себя виновным.

ОТВЕТ. В соответствии с заключенным мною с Центральным разведывательным управлением США контрактом я являлся летчиком специального авиационного подразделения США, занимающегося сбором сведений о действующих на территории Советского Союза радиостанциях и радиолокационных установках, а также, как я предполагаю, и о местах расположения ракет.

Наше авиационное подразделение постоянно дислоцируется на совместной американо-турецкой базе Инджирлик близ города Адан. В этом подразделении я проходил службу с августа 1956 года и ежегодно по нескольку раз летал на специальном высотном самолете У-2 вдоль границ Советского Союза с Турцией, Ираном и Афганистаном. Кроме того, в 1957–1958 годах я совершил три или четыре полета над Черным морем.

Во время этих полетов, как над сушей, так и над морем, находившаяся на борту моего самолета специальная аппаратура фиксировала сигналы советских радиостанций и радиолокационных установок.

Перед такими полетами нас инструктировали и давали указания, где, над какими пунктами включать и выключать соответствующую аппаратуру. Через несколько месяцев после моего прибытия в Турцию, в августе 1956 года, мне стало известно, что мне придется выполнять задание и совершать полеты над советской территорией».

Таковы признания шпиона. Из них видно, что на протяжении четырех лет Пауэрса готовили к выполнению главной задачи — совершить над территорией Советской страны разведывательный полет и собрать для американской военщины шпионские сведения об аэродромах, ракетных площадках, зенитной артиллерии и других оборонных объектах нашего государства.

Но не вышло. «Черный самолет», как называли самолет «Локхид У-2» в Турции, Пакистане и Японии, был сбит первой же ракетой.

Первые два дня правительство Соединенных Штатов молчало. Видимо, надеялось, что Пауэрс вот-вот объявится. Но и Правительство СССР не торопилось с сообщением о сбитом самолете. Наконец 3 мая американцы сделали сообщение о том, что 1 мая пропал без вести управляемый гражданским американским пилотом невооруженный самолет Национального управления Соединенных Штатов по аэронавтике и изучению космического пространства. Самолет предназначался для метеорологических исследований и базировался в Адане (Турция). Имя и фамилия американского гражданского пилота пропавшего без вести самолета — Френсис Гарри Пауэрс; он родился 17 августа 1929 года.

Давая такое сообщение, американское правительство, видимо, рассчитывало, что летчика нет в живых, а самолет взорван и, таким образом, нет никаких доказательств, что это был продуманный и заранее подготовленный шпионский полет.

Но вот 5 мая с трибуны сессии Верховного Совета СССР Советское правительство заявило, что 1 мая в 5 часов 36 минут по московскому времени американский самолет нарушил нашу границу и углубился на территорию Советской страны. Об этом агрессивном акте министр обороны немедленно доложил правительству, и по его распоряжению самолет-нарушитель был сбит советскими ракетчиками.

Надеясь, что доказательств шпионажа все-таки нет, представитель Государственного департамента США в тот же день признал, что факт нарушения границы СССР американским самолетом «вполне возможен», но имеет случайный, непредумышленный характер. По заявлению Государственного департамента, самолет типа «Локхид У-2» 1 мая якобы производил исследование погоды, «брал пробы воздуха» в верхних слоях атмосферы в районе советско-турецкой границы и из-за неисправности кислородного питания пилот сбился с курса. Далее в этом заявлении государственного департамента указывалось, что, возможно, пилот потерял сознание и самолет, управляемый автопилотом, залетел на территорию Советского Союза. Эта легенда в тот же день была повторена в заявлении Национального управления США по аэронавтике и исследованию космического пространства, в ведении которого якобы находился указанный самолет, использовавшийся для «изучения атмосферных условий и порывов ветра на больших высотах». По сообщению Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства, были будто бы организованы поиски пропавшего самолета в районе озера Ван (Турция). Та же версия была изложена и в ноте посольства США в Москве, врученной Министерству иностранных дел СССР 6 мая.

Велико должно было быть разочарование ЦРУ, когда 7 мая Советское правительство сообщило о том, что летчик сбитого самолета «Локхид У-2» Френсис Пауэрс жив, здоров и признал шпионский характер своего полета.

После этого Государственный департамент вынужден был заявить, что полет самолета «Локхид У-2» носил разведывательный характер, оговорив, однако, что вашингтонские власти разрешения на такой полет не давали. Однако уже 9 мая государственный секретарь Гертер сообщил, что, в соответствии с законом 1947 года о национальной безопасности, президент Эйзенхауэр ввел в действие директивы о разведывательной деятельности против Советского Союза. Программы, разработанные на основе этих директив, предусматривал и подобные полеты разведывательных самолетов. То же подтвердило правительство США в ноте Советскому правительству от 12 мая 1960 года.

Эти заявления государственного секретаря и других официальных лиц явились подтверждением проводимой Соединенными Штатами Америки в течение ряда лет враждебной деятельности по отношению к Советскому Союзу, выражавшейся в неоднократных вторжениях американских самолетов в воздушное пространство СССР с разведывательными целями.

11 мая в Москве Министерство иностранных дел СССР устроило пресс-конференцию, в которой приняли участие около 500 советских и иностранных журналистов, и выставку остатков шпионского самолета, аппаратуры и снаряжения, проводившуюся в шахматном павильоне Парка культуры и отдыха имени А.М.Горького. Представители дипломатического корпуса в Москве и журналисты убедились в том, что полет самолета «Локхид У-2» был совершен в шпионских целях и явился одной из причин срыва намеченного на 16 мая совещания глав правительств СССР, США, Англии и Франции, где предполагалось рассмотреть важнейшие вопросы мирного сосуществования государств.

Даже отнюдь не сочувствующие нашей стране, но трезво мыслящие политические и общественные деятели выступили с осуждением провокационной, агрессивной политики США, чреватой опасными и далеко идущими последствиями.

Вот что по этому поводу говорили сами американцы.

Сенатор М.Мэнсфилд заявил, что «неблагоприятные отклики во всем мире на внешнюю политику Соединенных Штатов только что начали поступать, но они послышатся громко и зловеще повсюду, от Норвегии до Японии. Кроме того, этот инцидент или любой другой, ему подобный, вполне мог бы, по несчастной случайности, вызвать пожар ядерного конфликта, которого мы стремимся избегать дорогой ценой и с помощью жертв».

Сенатор У.Робертсон признал, что Соединенные Штаты совершили трагическую ошибку, допустив нарушение границ Советского Союза. Член палаты представителей Б.Джонсон заявил, что, к сожалению, имеются официальные лица, которые в час, предшествующий международному совещанию глав правительств, пытаются оправдать и простить провокационные акты, угрожающие безопасности сотен миллионов людей во всем мире.

«Военные власти США, — сказал сенатор Р.Рассел, — проявили почти невероятную глупость, послав шпионский самолет в полет над русской территорией чуть ли не накануне совещания в верхах. Ни один человек в здравом уме не усомнится, что мы пытались узнать расположение их военных баз».

Председатель Объединенного профсоюза рабочих автопромышленности Уолтер Рейтер сказал: «Ничто не может быть более трагичным, чем инцидент с самолетом накануне совещания в верхах. Если мы будем продолжать делать такие ошибки, мы попадем в беду, в серьезную беду».

Член палаты представителей Портер высказывался за то, чтобы Соединенные Штаты занялись «исправлением провала совещания на высшем уровне». «Нет никакого сомнения в том, — заявил Портер, — что полеты американских шпионских самолетов представляли собой нарушение международного права». Портер считал, что Соединенные Штаты должны публично выразить сожаление в связи с ошибками, допущенными людьми на высоких постах, и что подчиненные президента, «которые не предвидели последствий этого полета или которые добивались таких последствий, должны быть публично названы и наказаны».

Во многих странах американские империалисты создали военные базы. Военщина США проводит агрессивные акции, делая эти страны соучастниками своих преступлений. В связи со шпионским полетом Пауэрса Советское правительство заявило протест правительствам Турции и Пакистана, с территорий которых было совершено провокационное вторжение американского самолета в советское воздушное пространство, а также правительству Норвегии, предоставлявшему иностранным военным самолетам возможность использовать норвежскую землю для подготовки провокационных полетов в пределы Советского Союза.

Правительства этих стран признали правильность протеста Советского Союза, заявив, в свою очередь, протесты правительству США по поводу незаконного использования их территорий для агрессивных действий против нашего государства.

Афганистан, суверенитет которого был нарушен самолетом Пауэрса, также заявил протест правительству США.

На многолюдных митингах и собраниях, прошедших по всей нашей стране после провала шпионского полета Пауэрса, советская общественность заклеймила позором агрессивные действия империалистов, направленные на обострение международной обстановки. Советские люди единодушно заявили о своей поддержке внешней политики Советского правительства, решительно отстаивающего дело всеобщего мира и международной безопасности.

Неоднократные беседы с Пауэрсом дали нам возможность составить себе представление об этом человеке и ответить на вопрос: как и почему он стал шпионом?

По мере общения следователей с Пауэрсом он все больше проникался к ним доверием, меньше нервничал, более трезво оценивал сложившуюся обстановку. У него было достаточно времени для того, чтобы оглянуться на пройденный жизненный путь. Теперь он более охотно рассказывал о себе, о своей службе в армии и о том, как стал агентом Центрального разведывательного управления.

Пауэрс родился в небольшом американском городе Бурдайне, штат Кентукки. Его отец был владельцем небольшой сапожной мастерской на окраине города Паунд в штате Виргиния. Мать помогала отцу и занималась домашним хозяйством. У Френсиса было пять сестер.

В 1946 году после четырехлетнего обучения в школе Пауэрс поступил в колледж Милиган. «Мой отец хотел, — рассказывал Пауэрс, — чтобы я стал врачом, поэтому основные предметы, которые я там изучал, были биология и химия». Чтобы стать врачом, надо было еще четыре года учиться в высшем медицинском учебном заведении, но это требовало значительных средств. И Пауэрс поступил работать в плавательный бассейн спасателем. Найти же более подходящую работу в условиях массовой безработицы было не так-то просто. В октябре 1950 года Пауэрс добровольно пошел служить в военно-воздушные силы США.

После окончания летной школы на базе Гринвел (штат Миссисипи) в декабре 1952 года Пауэрс получил первое офицерское звание — «второй лейтенант» и звание пилота. Затем его обучали пилотированию истребителей, стрельбе и бомбометанию.

После четырехмесячного обучения Пауэрс был направлен на военно-воздушную базу Терпер в штате Джорджия, в 468-ю эскадрилью стратегических истребителей, где он и служил до мая 1956 года.

В апреле 1955 года Пауэрс женился на Барбаре Гей Мор, работавшей в то время секретарем-стенографисткой на базе морской пехоты.

Пауэрс нам рассказал, что в политической жизни он никогда никакого участия не принимал, ни в каких партиях не состоял, но «если бы я голосовал, говорил он, то голосовал бы за республиканскую партию, и то просто потому, что мои родители поддерживали республиканцев».

На вопрос, какая разница между республиканской и демократической партиями США, Пауэрс ответил: «Я, например, не вижу разницы между ними. Трумэна я не люблю, хотя я не знаю почему, просто я никогда не любил его и сейчас не люблю. По-моему, он очень много болтает». Политической литературой он интересовался мало. «Но более или менее я стал интересоваться политической жизнью и международными событиями, — сказал Пауэрс, — только в последние два-три года. Я стал регулярно читать журналы «Ньюсуик» и «Тайм».

Пауэрс утверждал, что он любил художественную литературу и много читал. Но, как выяснилось, произведений русских классиков — Льва Толстого, Гоголя, Чехова, Горького — он вовсе не читал. С творчеством Шекспира и Диккенса знаком лишь по школе. Современных советских писателей он вообще никого не знал. Из американских классиков имел поверхностное представление только о Джеке Лондоне и Марке Твене.

О Советском Союзе Пауэрс имел самое смутное представление. Он показал: «Я очень мало знал о Советском Союзе, только то, что писали в газетах. Судя по тем научным достижениям, которые вы имеете, я считал народ Советского Союза довольно толковым. В школе, когда нам рассказывали о России, говорили, что там все люди с бородами. В кинофильмах о России, которые я видел, тоже все люди были с бородами, поэтому у меня было представление, что у вас все люди носят бороды».

Американская пропаганда в целях оправдания своих агрессивных планов и гонки вооружения постоянно твердит населению, что Россия рано или поздно нападет на их страну, поэтому США должны быть готовы к отражению этого нападения. «Как я слышал, — говорил Пауэрс, — в самом учении Ленина и Маркса сказано, что коммунизм в случае необходимости будет насаждаться силой».

Пауэрс мечтал купить дом и иметь собственную станцию для обслуживания и заправки автомашин. Но тех денег, которые ему платили (700 долларов в месяц), было недостаточно для этого. Где же их взять?

И вот случай подвернулся.

«Насколько я помню, — рассказывает Пауэрс, — в апреле 1956 года на доске объявлений появилась моя фамилия с приказанием явиться к майору, не помню его фамилии, который служил в штабе базы. В указанное время я прибыл к майору. У него я застал еще шесть или восемь человек. Майор сообщил всем нам, что определенные люди в городе хотели бы поговорить с нами относительно будущей работы. Он не сообщил никаких подробностей о работе, но настолько разжег мое любопытство, что я согласился встретиться с этими людьми.

Встреча была назначена не то на следующий день, не то через день. Уже смеркалось, когда, закончив работу и пообедав дома, я прибыл в назначенное место встречи. Там находились трое гражданских и один авиационный полковник. Мы представились и, кажется, вместе выпили по стакану пива или чего-то еще. По-моему, я дал подписку о неразглашении содержания нашей беседы, и в ней была ссылка на закон, по которому я был бы привлечен к ответственности в случае нарушения данного обязательства.

Они предложили мне работу летчика, но с условием, что я оставлю военную службу. Они сообщили мне, что это более нужная для моей страны работа, чем служба летчика в ВВС. Мне было сказано, что я буду получать больше того, что мне платили в то время. Мне придется пройти подготовку в течение нескольких месяцев в Штатах, а затем 18 месяцев проработать за границей без семьи.

Эти люди не требовали от меня немедленного ответа и рекомендовали обдумать предложение. Мне было также сказано, что о двух моментах я могу сообщить жене, а именно, что мне предлагают более высокое денежное содержание и что нам придется жить в разлуке два года. Затем они назначили мне время на следующий день, для того чтобы я мог дать им ответ и чтобы в случае моего согласия сообщить мне дополнительные сведения.

Возвратившись домой, я обсудил сделанное мне предложение с женой. К тому времени нам не удалось скопить денег, хотя мы оба работали, поэтому мы решили, что если мне понравится работа, о которой мне расскажут на следующей встрече, то я дам свое согласие. Жена в этом случае переедет к своей матери и будет там работать. Это, может быть, даст нам возможность скопить немного денег и в зависимости от того, сколько я буду получать, купить в рассрочку дом.

Я прибыл на следующую встречу, и, насколько я помню, при этом присутствовали те же самые лица, за исключением одного гражданского, которого не было видно среди присутствующих.

Во время встречи, после того как я заявил, что меня заинтересовало предложение, они сообщили, что мне придется пройти медицинскую комиссию и подогнать по своему росту специальный летный костюм для полетов на больших высотах. Полеты будут происходить на значительно больших высотах, чем те полеты, которые мне когда-либо приходилось совершать. В то время они не назвали тип самолета, но мне было сказано, что это высококлассный и, видимо, весьма надежный самолет. Мне сообщили, что в основном моя работа будет заключаться в том, чтобы летать на самолете вдоль границ СССР с целью сбора информации по радиолокационным установкам и радиостанциям, а также другой информации. Мне сообщили также, что в будущем году, может быть, мне будут поручаться и другие задания при условии, что все будет идти хорошо. Мне было сказано, что я буду получать 1500 долларов в месяц, пока прохожу подготовку в Штатах. После отъезда за границу мне будут начислять дополнительно 1000 долларов в месяц, которые я смогу получить после окончания контракта и при условии его успешного выполнения. Насколько я помню, это все, что было мне сказано, если не считать того, что я принял предложенные мне условия, а также дал подписку о неразглашении сообщенных мне сведений. Я был поставлен в известность о том, что позже свяжутся со мной. Приблизительно через две недели меня вызвали к тому же майору, о котором я уже говорил. Когда я прибыл к майору, он сообщил, что мне и еще трем или четырем летчикам приказано отправиться на следующий день на авиабазу Оффит, вручил нам проездные документы, а также билеты на самолет коммерческой авиации. Он сообщил нам также, что нам нет необходимости являться на авиабазу, а по прибытии на гражданский аэродром следует позвонить по телефону и нас встретит г-н Коллинс, один из тех лиц, которые беседовали с нами. Нам было приказано одеться в штатское.

Мы сделали все в соответствии с указаниями и были встречены Коллинсом. У него также были билеты для нас на самолет коммерческой авиалинии для полета до Альбу-керка в штате Нью-Максик, и приблизительно через час мы вылетели. Когда мы прибыли в Альбукерк, уже было темно. Коллинс позвонил по телефону, нанял такси и доставил нас в гостиницу для автомобилистов, где мы находились около недели. За это время мы прошли медицинскую комиссию под вымышленными фамилиями. Я назвался Френсисом Гарри Палмером. Нам было сказано, что это делается для того, чтобы медицинский персонал не знал наших фамилий и не мог их вспомнить на тот случай, если в будущем что-либо произойдет и наши фамилии будут опубликованы.

После ареста и осуждения Пауэрса, а также разоблачения агрессивных намерений американского правительства, Пентагона и Центрального разведывательного управления были все основания полагать, что они сделают соответствующие выводы и прекратят засылку шпионских самолетов в воздушное пространство нашей страны. К сожалению, этого не произошло. Потребовался еще один наглядный и поучительный урок, чтобы пресечь эти наглые шпионские провокационные полеты.

Вот тот памятный эпизод, о котором я хочу рассказать.

1 июля 1960 года над Баренцевым морем близ Кольского полуострова посты ПВО СССР обнаружили неизвестный самолет. Он приближался к границе Советского Союза. Чтобы предотвратить возможное нарушение нашего воздушного пространства, был поднят советский истребитель. Его пилотировал капитан В.А.Поляков, который вскоре увидел, как бомбардировщик с опознавательными знаками военно-воздушных сил США пересек Государственную границу СССР и продолжал полет в направлении города Архангельска. Советский летчик стал подавать американскому самолету сигналы следовать за ним и идти на посадку. Однако нарушитель не подчинился этому требованию. Тогда капитан Поляков атаковал бомбардировщик и в 18 часов 03 минуты по московскому времени сбил его.

Спустя некоторое время в территориальных водах СССР наше судно подобрало двух человек из состава экипажа сбитого американского бомбардировщика. Ими оказались штурман самолета первый лейтенант военно-воздушных сил Джон Ричард Маккоун и второй пилот первый лейтенант ВВС США Фримен Олмстед. Кроме того, в море был подобран труп первого пилота капитана Палма, который впоследствии был передан представителям американских властей.

В отношении Олмстеда и Маккоуна в соответствии с советским законом было возбуждено уголовное дело.

Американский самолет нарушил Государственную границу СССР в 22 километрах севернее мыса Святой Нос. Шестидвигательный бомбардировщик-разведчик РБ-47 входил в состав авиационного подразделения стратегической разведки военно-воздушных сил США и выполнял специальное задание военно-разведывательного характера.

Стало ясно: правительство США продолжает проводить обширную программу провокаций против Советского государства. Самолеты-бомбардировщики в те годы являлись основным средством доставки ядерного оружия к цели и с этим смертоносным грузом они круглосуточно дежурили в воздухе. Поэтому вторжение такого бомбардировщика в воздушное пространство нашей страны могло означать начало атомного нападения и вызвать ответную реакцию.

Расследованием инцидента было еще раз подтверждено, что США для провокационных шпионских акций использовали военные базы, созданные на территории государств — своих союзников по военным блокам. Шпионские полеты в пограничные районы СССР совершались с территории Англии, Японии, Гренландии. В распоряжение американской военщины предоставлялись аэродромы Норвегии, Испании, ФРГ.

С баз Турции американские летчики совершали полеты и над прогрессивными странами Ближнего Востока.

Факты показывали, что созданные на чужих территориях военные американские базы служат не оборонительным, а агрессивным целям. Маккоун показал: «Авиация стратегической разведки входит в состав стратегической авиации ВВС США, назначением которой является подготовка к ведению войны в любом конце земного шара. Авиация стратегической разведки выполняет задачу по сбору военно-разведывательных сведений, которые необходимы командованию в подготовке к военным действиям».

Материалами дела установлено, что в состав 21-й дивизии 2-й воздушной армии стратегической авиации ВВС США входило два крыла (подразделения) авиации стратегической разведки под № 55 и № 90. Самолеты РБ-4У входили в состав крыла № 90 и были оборудованы специальной фотоаппаратурой, предназначенной для ведения аэрофоторазведки. Самолеты крыла № 55 были оборудованы электронной аппаратурой, с помощью которой добывались шпионские сведения о радиолокационных установках и других военных объектах.

Маккоун, служивший в крыле № 55, показал, что это подразделение в течение ряда лет занималось сбором шпионской информации о Советском Союзе и других государствах. Летный состав крыла направлялся на одну из американских баз, расположенных в Англии, Турции, Японии и других странах. Оттуда самолеты-разведчики систематически совершали облеты пограничных районов СССР.

Для шпионских полетов американская военщина тщательно готовила кадры. Из показаний Маккоуна видно, что во время учебы в университете наряду с изучением дисциплин по программе курса он проходил специальную военную подготовку и изучал основы летного дела. Группа, в которой обучался Маккоун, три раза в неделю занималась штурманской и летной подготовкой. В дни военных занятий студенты университета на учебу являлись в военной форме. По окончании университета Маккоуну было присвоено звание второго лейтенанта действующего резерва ВВС США. Аналогичную подготовку в колледже Гамбнера (штат Огайо) прошел и Олмстед.

После учебы в университете желающих служить в авиации посылали в авиационное училище, а затем направляли на авиабазу. Отсюда они неоднократно вылетали на воздушную разведку.

В начале 1959 года Маккоун в составе экипажа самолета РБ-47 вылетел с базы Форбс на уже знакомую читателю авиабазу Инджирлик. Во время этого перелета самолет приземлился на американской авиационной базе в Испании. Об этом Маккоун показал: «Согласно маршруту первую посадку мы должны были произвести на аэродроме в Мадриде. Заправившись в воздухе горючим, мы совершили беспосадочный полет до Мадрида, где на аэродроме приземлились. Этот аэродром расположен в пригороде Мадрида и является, по существу, американской военной базой. В момент нашего приземления на нем было размещено около 12 американских военных самолетов. В связи с тем что перелет был утомительным, нашему экипажу предоставили 10-дневный отдых, который мы проводили непосредственно в Мадриде. На ночлег мы останавливались в общежитии для американских летчиков на базе».

По прибытии на американо-турецкую базу Инджирлик экипаж Маккоуна поступил в распоряжение оперативного офицера подразделения № 4 подполковника Макклачи. За время шестинедельного пребывания на этой базе Маккоун в качестве штурмана самолета РБ-47 совершил несколько полетов. По этому поводу Маккоун показал: «Во время полетов в районе Средиземного моря в 1959 году, в которых я принимал участие, мы собирали с помощью электронной аппаратуры сведения о системе противовоздушной обороны Сирии и Египта».

В марте 1959 года с той же базы Инджирлик Маккоун на самолете-разведчике РБ-47 неоднократно вылетал к пограничным районам Черноморского побережья СССР для сбора сведений о радиолокационных станциях. Подтверждая это, летчик заявил: «Наш самолет РБ-47 с моим участием с базы Адана совершил два или три полета вдоль Черноморского побережья Советского Союза. Во время этих полетов операторы нашего экипажа с помощью электронного оборудования собирали необходимые им сведения о системе радиолокационных установок на Черноморском побережье СССР… Из характерных пунктов, около которых проходили эти полеты, я припоминаю город Севастополь, Крымский полуостров».

Показания Маккоуна о полетах американских самолетов вдоль Черноморского побережья были подтверждены также Пауэрсом, допрошенным в ходе следствия. Он подтвердил, что во время пребывания на базе Инджирлик в 1956–1960 годах там находились американские самолеты РБ-47, которые систематически совершали полеты.

Весной 1959 года Маккоун в составе экипажа РБ-47 был переброшен с базы Инджирлик на базу Брайз-Нортон. Здесь размещалось оперативное подразделение № 1 военной разведки США. Оно-то и руководило шпионскими полетами.

С этой базы систематически совершались полеты в пограничные районы СССР. Отсюда в 1959 году Маккоун совершил ряд полетов над Балтийским морем.

Американский летчик рассказал: «Оперативное подразделение № 1, как мне известно, занимается сбором сведений о стартовых площадках для запуска ракет, расположенных на территории СССР. Я полагаю, что такие сведения получали операторы самолетов, используя специальную электронную аппаратуру самолета, так как эта аппаратура давала возможность собирать сведения в более широком плане, чем сведения о радиолокационных станциях».

Члены экипажа самолета РБ-47 имели указание в случае необходимости совершать посадки на аэродромах ФРГ и других стран НАТО.

После выполнения в 1959 году военно-разведывательных заданий с баз Турции и Англии Маккоун возвратился в США. На базе Офит офицер технической разведки капитан Дорти ознакомил их с результатами шпионских полетов. «Нам были показаны, — заявил Маккоун, — диапозитивы, представляющие собой карты советского побережья Балтийского моря, на которых имелись условные обозначения радиолокационных установок, зафиксированных во время полетов в 1959 году. Диапозитивы были продемонстрированы в виде похвалы мне и другим членам экипажа, которые добыли эти военно-разведывательные сведения во время полетов над Балтийским морем».

Перед вылетом в район северных границ Советского Союза командир подразделения № 1 майор Дебелл провел с членами экипажа инструктаж, на котором в присутствии двух старших офицеров штаба подчеркнул, что полет носит секретный характер и преследует цель собрать сведения о радиолокационных установках и оборонительных сооружениях, размещенных в этих районах СССР.

Экипажу запрещалось пользоваться радиосвязью с базами. Летчиков поставили в известность о том, что на территории Норвегии во время их полета будет работать радиостанция, с которой экипаж установит связь в случае аварии. Позывными сигналами для этого служили слова «Артур» и «АНТ-42». Майор Дебелл предупредил, что, если возникнет необходимость, экипаж может совершить посадку на аэродромах Норвегии, а при аварии самолета ГБ-47 к нему на помощь с норвежского аэродрома Будё вылетит спасательный самолет.

На следствии Олмстед дал об этом следующие показания: «Майор Дебелл сказал, что на территории Норвегии имеются две станции спасательной службы ВВС США. По заявлению Дебелла, эти станции больше не используют в качестве спасательных средств самолеты-амфибии, а применяют для этого специальное оборудование, установленное на самолетах типа С-54 ВВС США. Эти самолеты осуществляют круглосуточное дежурство на земле или в воздухе. Как пояснил Дебелл, если во время этого полета нам понадобится помощь, то самолеты С-54 прилетят к указанному нами месту, сбросят большие надувные спасательные лодки… Нам было сказано, что в случае необходимости мы можем осуществлять посадку на любой из трех баз, расположенных на юге, в средней части и на севере Норвегии. Наименований этих баз я не помню, однако видел, как наш командир корабля Виллард Палм отмечал места расположения этих баз на своей карте зелеными кружками».

В случае вынужденной посадки на территории Советского Союза члены экипажа, в соответствии с секретной инструкцией, обязаны были принять все меры к уничтожению самолета и секретного оборудования, а затем бежать в Норвегию или другую страну и там по заранее обусловленному способу связи установить контакт с военными атташе американских посольств.

Присутствовавший на инструктаже капитан Джонс вручил каждому члену экипажа список, в котором указывались номера телефонов американских посольств в европейских странах. Этот список был изъят при обыске Маккоуна и приобщен к следственному делу как вещественное доказательство.

Во время инструктажа майор Дебелл предупредил, что в случае задержания советскими властями члены экипажа должны скрывать шпионский характер своего полета.

Маккоун по этому вопросу показал: «В начале следствия по делу, на первых допросах, я показывал, что наш полет 1 июля 1960 года на самолете РБ-47 был предназначен для сбора сведений об электромагнитных явлениях в районе северных широт и что этот наш полет вдоль советских северных границ преследовал мирные научные цели. Эти мои показания не соответствуют действительности и были продиктованы полученной всеми членами экипажа РБ-47 инструкцией, как себя вести в том случае, если мы окажемся на территории СССР и нас станут спрашивать о целях полета… В действительности дело обстояло следующим образом.

Когда на базе Брайз-Нортон перед вылетом по маршруту вдоль границ Советского Союза майор Дебелл проводил инструктаж с экипажем самолета РБ-47, он объяснил нам, что полет 1 июля 1960 года предназначен для того, чтобы операторы нашего самолета с помощью электронного оборудования, имевшегося на самолете, смогли собрать военно-разведывательные сведения о системе радиолокационных установок на территории советского побережья… Дебелл нам говорил, чтобы мы на допросах не раскрывали военно-разведывательного характера совершаемого нами полета, а придерживались выработанной для нас легенды. Он сказал, что этот полет преследует военно-разведывательные цели и проводится по программе сбора информации о радиолокационных установках.

Экипажу была дана инструкция — принять все необходимые меры к тому, чтобы уничтожить самолет в случае вынужденной посадки на чужой территории».

Аналогичные показания были даны Олмстедом:«.. Я могу лишь еще раз заявить, что во время инструктажа на базе Брайз-Нортон майор Дебелл действительно подчеркнул, что наш полет носит секретный характер и совершается с целью сбора сведений о радиолокационных установках, расположенных в пограничном районе советского Кольского полуострова».

Во время полета в районе Кольского полуострова с помощью установленной в отдельном отсеке самолета секретной фото— и радиоаппаратуры находившиеся на борту специалисты по радиоэлектронике офицеры ВВС США Поуз, Гоуфорт и Филлипс собирали сведения о радиолокационной системе СССР. По заявлению Маккоуна, на протяжении всего полета он, как штурман, периодически сообщал им время и координаты самолета.

Кроме того, Маккоун выполнял и другие задания, о чем на одном из допросов он показал: «Во время полетов, которые я совершал в пограничных районах советского побережья в 1959 и 1960 годах, я в соответствии с имеющимся у меня заданием включал радиолокатор, с помощью которого по изображению побережья определял свое местонахождение. После появления изображения на экране радиолокатора оно автоматически фотографировалось фотокамерой 0-15, вмонтированной в радиолокатор. Когда самолет возвращался на базу, пленка с изображением показаний радиолокатора изымалась специалистами. На базе имеется картотека фотопленок с изображением советского побережья… Таким образом, во время полетов мы занимались также радиолокационной разведкой местности».

Самолет РБ-47 был вооружен двумя 20-миллиметровыми пушками с аппаратом автоматического наведения на цель и боекомплектом снарядов в количестве 400 штук. Члены экипажа имели оружие, карты территории СССР, портативные радиостанции, надувные лодки, англо-русский, англо-литовский, англо-латышский и другие разговорники, запас пищевых концентратов и медикаментов, а также другое снаряжение, необходимое для выполнения разведывательного задания.

При выполнении этого задания американский бомбардировщик-разведчик РБ-47 нарушил Государственную границу СССР и вторгся в воздушное пространство Советского Союза.

Допрошенные по существу предъявленного обвинения Маккоун и Олмстед виновными себя признали и показали, что, хотя шпионское задание выполнялось ими по указанию командования, они глубоко сознают всю тяжесть совершенного против Советского государства преступления и сожалеют о случившемся. Вот что сказал по этому поводу Олмстед: «Я сожалею, что за время этого полета мы вторглись в воздушное пространство Советского Союза, где и были сбиты 1 июля 1960 года. Естественно, я очень сожалею, что несколько моих друзей погибли в результате этого происшествия и тем более что отношения между нашими странами опять обострились…»

«Вторжение в воздушное пространство Советского Союза, — показал он далее, — привело к трагедии как в международных отношениях, так и в человеческой жизни; возникает вопрос: „Как же можно предотвратить подобные случаи?" Ответ предельно ясен. Полеты наших военных самолетов вблизи ваших границ, разведывательные или другие, должны быть прекращены».

Маккоун на допросе заявил: «Я признаю, что 1 июля 1960 года на военно-разведывательном самолете РБ-47 со специальной аппаратурой мы в районе северных границ Советского Союза, точнее — Кольского полуострова, вторглись в воздушное пространство Советского Союза и были сбиты советским истребителем… Я осознал свою вину и раскаиваюсь в том, что участвовал в полетах, носящих провокационный характер».

Олмстед и Маккоун не были преданы суду. Руководствуясь стремлением к улучшению отношений между Советским Союзом и США, Президиум Верховного Совета СССР 24 января 1961 года принял постановление об освобождении их от уголовной ответственности. В связи с этим великодушным актом Президиума Верховного Совета СССР уголовное дело в отношении Маккоуна и Олмстеда нами было прекращено производством, и 25 января 1961 года они были переданы представителям американского посольства в Москве и в тот же день самолетом вылетели в США.

Злополучная история с самолетом РБ-47 вскоре начала забываться. Однако о ней напомнили сами американцы.

В 1962 году в Нью-Йорке вышла в свет книга Вильяма Уайта «Игрушечная собачка», посвященная истории полета этого самолета.

Цель издания книги состоит в том, чтобы ввести в заблуждение мировое общественное мнение и замаскировать агрессивную политику, проводимую правительством США.

Автор «Игрушечной собачки» пытается доказать, что полет РБ-47 не имел ничего общего со шпионажем, а проводился в самых миролюбивых целях — исследования электромагнитных волн в Баренцевом море. Наряду с этим в книге делается попытка доказать «недемократичность» советского уголовно-процессуального закона, якобы плохое обращение с арестованными во время следствия, угрозы «держать в тюрьме всю жизнь», стремление следователей Комитета государственной безопасности поколебать их веру в свою страну и бога.

В начале книги автор сетует на то, что американцам становится все труднее и труднее собирать разведывательную информацию об обороне Советского Союза, в то время как к секретам США будто бы открыт широкий доступ. Тем самым В.Уайт, видимо, рассчитывает как-то оправдать нарушение американскими самолетами-разведчиками советских границ, хотя в дальнейшем, касаясь полета РБ-47, утверждает, что целью этого полета были научные исследования. В другом месте автор пишет, что о своей службе летчики не могли ничего говорить даже женам. Такую непоследовательность, видимо, следует отнести на счет спешки, с которой В.Уайт выполнял задание американской пропаганды.

Уайт назвал свою книгу «Игрушечная собачка», потому что командир шпионского самолета РБ-47 Палм брал с собой игрушку — собачку в качестве талисмана. Однако этот талисман не спас от позорного конца шпионский самолет РБ-47, как и не принес желаемых результатов американской пропаганде, пытающейся с помощью этой книги выдать черное за белое.

Мы знаем, как изображают наши враги следственные органы Советского государства, но не думали, чтобы так были околпачены Маккоун и Олмстед грязной американской пропагандой. С первого допроса Маккоун и Олмстед были поражены корректным отношением к ним со стороны следователей, которые в первую очередь поинтересовались состоянием их здоровья, спросили, не нужна ли какая помощь. Чекисты понимали, что эти парни всего несколько часов назад были вырваны советскими рыбаками из морской пучины. Наши люди не только спасли американцев от смерти, но и оказали первую помощь, накормили и обогрели. Вот что рассказал один из участников спасения Олмстеда матрос советского судна Б.С.Филиппов: «Когда он был взят на шлюпку и доставлен на судно, спасенного растерли спиртом и переодели в сухую одежду, поскольку его была совершенно мокрой. После этого он был помещен в кубрик. Я уложил его на койку, дал поесть и напоил горячим чаем…»

Все это не могло не отразиться на поведении Олмстеда и Маккоуна на следствии. Вначале у них наблюдалась какая-то раздвоенность. С одной стороны, они испытывали страх, ожидая, что их будут пытать, а с другой — чекисты оказались самыми обыкновенными людьми, которые по-своему сочувственно отнеслись к происшедшему. Маккоун и Олмстед невольно проникались к ним доверием. Лучшим нашим союзником в этой ситуации было время. Не прошло и недели, как между обвиняемыми и следователями возникло взаимопонимание. Маккоун и Олмстед перестали бояться следователей. Им было разрешено поддерживать двустороннюю связь с родственниками и иметь в камере фотографии. Олмстеду, человеку набожному, по его просьбе выдали в камеру библию. При катапультировании из самолета Олмстед повредил позвоночник, и ему оказывалась медицинская помощь квалифицированными врачами. Постепенно у них исчезала боязнь ответственности перед американскими властями за правдивые показания о целях провокационного шпионского полета самолета РБ-47. Они проклинали тот день, когда подписали контракт с разведывательной службой США.

В собственноручно написанных показаниях Маккоун отметил: «Я давал показания добровольно. Я пришел на следствие, имея приказ своего командования придерживаться общей легенды, согласно которой целью полета было изучение распространения электромагнитных колебаний. Но это было не так. Я решил отказаться от легенды и рассказал вам об истинной цели полета… Этот инцидент не будет исчерпан после того, как мы с Олмстедом возвратимся в Соединенные Штаты. Так как мы нарушили военный приказ, то предстанем перед военной комиссией, и если наши власти найдут, что мы добровольно сообщили информацию, нас могут отдать под суд военного трибунала. А это может для нас означать годы, проведенные в федеральной тюрьме в Соединенных Штатах, или еще более тяжкое наказание. Еще раз благодарю ваших людей за спасение моей жизни и надеюсь, что ваше правительство будет по-прежнему гуманно обращаться с нами».

На всем протяжении следствия и пребывания Маккоуна и Олмстеда в следственном изоляторе КГБ отношение к ним со стороны следствия и администрации изолятора было корректным.

Допросы происходили в спокойной, непринужденной обстановке, при самом строгом соблюдении норм уголовно-процессуального закона. Само собой разумеется, что ни о каких угрозах к подследственным не могло быть и речи. Любое насилие, в какой бы форме оно ни проявлялось, в нашем государстве рассматривается как грубое нарушение советских законов, и виновные в этом подлежат строгому наказанию, вплоть до привлечения к уголовной ответственности.

В книге Уайта есть утверждение, будто Маккоун и Олмстед в условиях изоляции полагались на свой ум и совесть американского офицера.

Мне трудно что-либо определенное сказать об умственных способностях американских воздушных шпионов. Их общее развитие, политический кругозор, интересы были не выше уровня американского обывателя. Так, например, их познания о русской революции сводились к тому, что в России в 1917 году был плохой царь, которого прогнали. Что касается совести Маккоуна и Олмстеда, то об этом можно судить по книге «Игрушечная собачка», где они грубо и бессовестно извращают факты и стараются как можно больше выпятить грудь в надежде заслужить благосклонность ЦРУ и Пентагона. В этом им помогает автор книги, пытающийся изобразить Маккоуна и Олмстеда героями с большой силой воли и твердым американским духом.

Изображая Маккоуна и Олмстеда героями, не сломленными в «застенках ЧК», автор книги «Игрушечная собачка» тем самым, возможно, помогает им избежать федеральной тюрьмы, которой так боялись Маккоун и Олмстед. И мы, советские люди, отлично понимаем, что те лживые заявления Маккоуна и Олмстеда, которые Уайт приводит в своей книге, они сделали (если их не сочинил сам автор) исключительно из страха за свою свободу и жизнь в «демократических» Соединенных Штатах Америки. Советские люди понимают и то, что любые провокации против социалистических стран со стороны определенных кругов США и других империалистических государств — будь это вторжение самолетов-разведчиков или засылка агентуры — потерпят такой же крах, как и шпионский полет РБ-47. 

У советского народа много искренних друзей во всех частях света. Эти люди при первой же возможности стараются побывать в нашей стране. Приезжая в Советский Союз с чистым сердцем, они ближе знакомятся с жизнью советского народа, его борьбой за построение коммунистического общества, любуются неповторимой красотой природы и архитектурных ансамблей, наслаждаются произведениями реалистического искусства в картинных галереях, театрах, концертных залах.

Советский Союз, верный своей политике мирного сосуществования, видит в международном туризме могучее средство укрепления мира, развития дружбы и взаимопонимания советского народа с народами всего земного шара.

В настоящее время наша страна поддерживает культурный обмен и туристические связи более чем со 100 государствами.

Советских людей радует всевозрастающий интерес к нашей Родине честных людей планеты, и они приветливо встречают гостей независимо от того, откуда те приезжают.

Можно без преувеличения сказать, что после посещения нашей страны объективными, здравомыслящими людьми из-за рубежа у нас появляются десятки новых иностранных друзей. Но вместе с тем не следует забывать, что разведки империалистических государств всячески используют международный туризм для расширения фронта тайной войны. Обычной практикой империалистических разведок стала посылка под видом туристов своих агентов.

О том, что главари империалистических разведок будут широко использовать туристов для сбора разведывательных сведений, известно уже с 1947 года, когда находившийся в то время на посту директора Центрального разведывательного управления США Аллен Даллес представил сенатской комиссии по вооруженным силам публичный меморандум. В нем, в частности, указывалось на туризм как на один из открытых источников получения информации, интересующей правительство США.

В бытность мою начальником следственного отдела Комитета государственной безопасности был задержан ряд шпионов, маскирующихся под туристов. О некоторых делах, расследуемых следователями органов госбезопасности в то время, я и намерен рассказать.

23 июля 1961 года через контрольно-пропускной пункт «Ужгород» на автомашине «фольксваген» прибыл в нашу страну американский турист Марвин Вильям Макинен. Это был студент второго курса так называемого свободного университета в Западном Берлине, куда он приехал из США в порядке обмена студентами.

Макинен немного владел русским языком. В его паспорте имелась отметка о том, что с 28 марта по 3 апреля 1961 года он находился в Советском Союзе. Въезжал и выезжал через КПП «Выборг», в Москве был прописан в гостинице «Метрополь».

Итак, студент менее чем через три месяца после выезда из Советского Союза снова приехал сюда. Можно было подумать, что его чем-то заинтересовали у нас, а его родители люди весьма состоятельные и не жалеют денег для того, чтобы их сын мог удовлетворить свое любопытство к далекой и своеобразной стране.

Макинен должен был следовать по маршруту Ужгород — Львов — Киев — Одесса — Ялта — Левшино (близ Запорожья) — Харьков — Москва — Минск — Брест.

Чем же интересовался молодой американец с фотоаппаратом на плече? С первых же минут пребывания на советской земле его стали занимать объекты, на которые обычно туристы не обращают внимания. В одном месте он остановился недалеко от летного поля и, выйдя из машины, долго осматривал его. Находясь в одном из городов, почему-то оказался вблизи расположения воинской части. Во время следования по автотрассе сфотографировал крупный радиоцентр, расположение воинской части, некоторые промышленные объекты и высоковольтные линии электропередач. Стало ясно, что больше всего он проявлял интерес ко всему военному. При встрече с воинскими машинами Макинен сбавлял скорость и внимательно рассматривал их. Иногда нагонял такие машины и следовал за ними, хотя имел возможность обогнать.

Следуя по территории Львовской области, Макинен встретил несколько колонн автомашин с военнослужащими и боевой техникой. Фотографируя их, он привлек внимание офицеров и солдат. Последовало приказание остановиться, но турист решил продемонстрировать превосходство скорости легковой машины перед скоростью сильно загруженных военных машин, и ему удалось оторваться от них. Но такое поведение иностранца вызвало у советских военнослужащих вполне законное подозрение…

Следуя дальше, шпион (в этом уже сомнения не было) сфотографировал железнодорожный мост. В Киеве во время фотографирования штаба воинской части Макинен был задержан и с санкции прокурора арестован.

При обыске в его машине работники госбезопасности нашли специальный нательный пояс с семью экспонированными фотопленками, блокнот с записями разведывательного характера, географические карты, план Киева. На проявленных в присутствии Макинена фотопленках оказались заснятыми в колоннах и отдельно воинские автомашины, мосты, цистерны с горючим, антенное устройство, линии высоковольтных передач и другие военные и промышленные объекты. А в чемодане была обнаружена черная тетрадь с условными записями шпионского характера. Вот одна из них: «Проехав 215 км, я осматривал мотор». Это означало, как пояснил хозяин тетради, что, проезжая 215-й километр на участке Стрый — Львов, он увидел железнодорожный мост и проходивший по нему поезд, составленный из цистерн. Мост и часть поезда были сфотографированы.

— Для каких целей вы фотографировали военные и промышленные объекты? — спросили Макинена.

— Я делал это из познавательных побуждений, не зная, что такие объекты фотографировать запрещено, — ответил он, но тут же осекся: такой ответ даже ему самому показался слишком наивным и неправдоподобным.

Подумав, он дал обещание рассказать правду.

— Я занимался фотографированием военных объектов по поручению своего знакомого по Берлинскому университету Рудницкого, связанного с центром одной украинской эмигрантской организации в Париже.

Но и этот ответ был шит белыми нитками. Стоило следователю спросить шпиона, почему он, лютеранин по вероисповеданию и американец по происхождению, согласился рисковать ради католиков и каких-то эмигрантских отщепенцев, как Макинен не смог дать членораздельного ответа и, запутавшись окончательно, замолчал.

Но вещественные доказательства говорили сами за себя, и Макинен после долгого колебания признался, что прибыл в СССР с шпионскими намерениями, и дал следствию подробные показания. Он рассказал, что в начале июля 1961 года в Западном Берлине был завербован сотрудниками военной разведки США Даером и Джимом, которым стало известно о его намерении совершить поездку в Советский Союз. Эти профессиональные шпионы научили его по определенным признакам различать типы танков, полевых орудий, военных автомашин, находящихся на вооружении Советской Армии, а также ознакомили с формой одежды военнослужащих различных родов войск. Макинен получил от них также задание добыть сведения о высоковольтных линиях электропередач, воинских казармах, железнодорожных мостах и о других объектах, которые, по его мнению, могли представлять ценность для военной разведки.

Точное описание и местонахождение военных объектов, которые окажутся в поле его зрения во время поездки, он должен был представить Даеру и Джиму по возвращении в Берлин.

Непосредственную подготовку к поездке в Советский Союз Макинен, по указанию американских разведчиков, проводил самостоятельно через агентство «Интурист». Ему лишь поставили условие, чтобы он обязательно въехал на территорию СССР через КПП «Ужгород». Это условие разведчики объясняли тем, что их интересовал характер и назначение наземных построек имеющегося там гарнизона.

Затем Макинен был снабжен специальным нательным поясом с рядом отделений, предназначенных для хранения шпионских материалов — фотографических пленок и записей. Дали ему код, научили пользоваться им, а также псевдоним — Вилл. Расходы по поездке американская разведка полностью взяла на себя. Кроме того, Макинену было обещано приличное вознаграждение после того, как он привезет шпионские сведения. Но шпион просчитался: он получил «вознаграждение» за свои преступные дела не от американской разведки, а от военного трибунала Киевского военного округа в виде длительного срока лишения свободы.

Советское правительство неоднократно ставило перед правительствами Соединенных Штатов Америки и Федеративной Республики Германии вопрос о недопустимости использования туризма в шпионских целях. Но, к сожалению, необходимых мер с их стороны не было принято. Злоупотребляя гостеприимством советских людей, попирая нормы международного права, империалистические разведки направляли к нам под маской туристов многих своих агентов. Кроме Макинена органы госбезопасности нашей страны разоблачили еще ряд шпионов, действовавших под маской туристов.

27 сентября 1961 года при таможенном досмотре вещей на контрольно-пропускном пункте «Порубное» Черновицкой области были задержаны Зоннтаг и Науманн. У них обнаружили фотопленки и записи, свидетельствующие о том, что эти лица, совершая на автомашине поездку по Советскому Союзу, занимались сбором разведывательной информации.

Зоннтаг Петер Герхард в прошлом был гражданином Германской Демократической Республики. В 1957 году он убежал из города Нейкирхена через Западный Берлин в ФРГ, поступил там учиться в Гейдельбергский университет и изучал итальянский и русский языки. Весной 1961 года Зоннтаг с целью углубления знаний русского языка решил совершить туристскую поездку в Советский Союз, о чем рассказал своим знакомым.

В мае того же года в трактире «Красный бык» в городе Гейдельберге с ним установили связь представители американских разведывательных органов в ФРГ Марк Генри и Ольсен. Они предложили студенту представить за вознаграждение иллюстрированный отчет об этой поездке, на что он дал согласие.

На следующей встрече с Марком Генри, Ольсеном и другим работником американской разведки, Робертсом, состоявшейся в первых числах июня 1961 года в гостинице «Европейский двор», Зоннтага подвергли проверке на умственные способности, уточнили его биографические данные. После этого взяли подписку о его тайном сотрудничестве с американской разведкой.

В подписке было и такое обязательство: «Я предупрежден, что все, что мне известно или станет известным, я должен сохранить в тайне. В противном случае я буду привлечен к ответственности по американским законам».

Зоннтаг получил задание договориться с другим студентом, Науманном, о совместной поездке в Советский Союз. В июне 1961 года в городе Гейдельберг Зоннтаг встретился с Науманном, рассказал о своей связи с американской разведкой и склонил его к сотрудничеству с этой разведкой. Науманн согласился поехать под видом туриста в СССР для выполнения шпионского задания. Через Зоннтага он установил связь с Генри и Ольсеном, которым представил автобиографию, фотокарточки и дал подписку о тайном сотрудничестве с американскими разведывательными органами.

Все лето 1961 года под руководством Генри и Ольсена в городах Гейдельберг, Мангейм и на конспиративной квартире во Франкфурте-на-Майне Зоннтаг и Науманн проходили шпионскую подготовку. По наглядным пособиям они обучались методам распознавания в Советском Союзе военных объектов, и в первую очередь заводов по производству ракет, стартовых ракетных площадок, подъездных путей к ним, транспортных средств для перевозки ракет и радарных установок, пользованию тайнописными средствами, а также практике фотографирования военных и промышленных объектов, обнаружения и закладывания тайников. Особое внимание при подготовке уделялось способам тайной добычи разведывательной информации.

Науманн на допросе в следственном отделе Комитета госбезопасности при Совете Министров СССР показал: «Генри и Ольсен подробно инструктировали меня и моего напарника Зоннтага, как выявлять интересующие их объекты, как их фотографировать, как пользоваться средствами тайнописи и как закладывать тайники.

Генри и Ольсен нас также подробно инструктировали, как распознавать военнослужащих ракетных войск».

Зоннтаг и Науманн получили задание собирать сведения о советских гражданах, которые могут представлять интерес для американской разведки. Им также поручалось в случае обнаружения крупных воинских соединений Советской Армии или проведения мероприятий мобилизационного характера немедленно направлять в город Гейдельберг по условленному адресу на имя Хехт Моники кодированную телеграмму.

Шпионов снабдили фотоаппаратом «Верра», шариковыми карандашами для тайнописи, деньгами на сумму около 2000 западногерманских марок и туристским снаряжением.

27 августа 1961 года на принадлежащей Зоннтагу автомашине французской марки «рено» Зоннтаг и Науманн выехали через Данию, Швецию и Финляндию в Советский Союз.

Шпионы под видом туристов пересекли 3 сентября 1961 года в районе Выборга Государственную границу СССР, а затем до 27 сентября совершали поездки по маршрутам Ленинград — Москва — Харьков — Запорожье — Ялта — Запорожье — Харьков — Киев — Житомир — Винница — Черновцы. Во время этих поездок они собирали сведения о радарных установках, линиях высоковольтных передач и подстанциях высокого напряжения, подъездных путях к оборонным объектам, о дислокации воинских частей и аэродромов.

Шпионские записи и 15 экспонированных пленок с фотоснимками военных и промышленных объектов были обнаружены у них при таможенном досмотре.

По заключению экспертов, собранные ими сведения являются совершенно секретными и составляют военную и государственную тайну.

Предъявленное Зоннтагу и Науманну обвинение в сборе в целях передачи американской разведке сведений шпионского характера для использования их в ущерб интересам СССР (статья 65 Уголовного кодекса РСФСР) обвиняемые признали полностью.

22 и 23 ноября 1961 года дело по обвинению Зоннтага и Науманна рассматривалось Военной коллегией Верховного суда СССР.

Зал судебного заседания был полон. Заседание проходило под председательством заместителя Председателя Военной коллегии генерал-майора юстиции Д.П.Терехова.

Государственное обвинение поддерживал заместитель Главного военного прокурора генерал-майор юстиции Б.А.Викторов. Речь его на суде была содержательной и яркой. В ней был дан и юридический, и политический анализ совершенного Зоннтагом и Науманном преступления.

Закончил он свою речь следующими словами:

«Товарищи судьи! Скоро вы уйдете в совещательную комнату, чтобы вынести там свой приговор. Вы всесторонне взвесите и оцените все — и тяжесть совершенного преступления, и мотивы, и цели его совершения, и, наконец, раскаяние подсудимых, хотя и запоздалое, но, видимо, искреннее. Я верю, ваш приговор будет справедливым. Он не только накажет преступников, но и послужит предостережением для тех, кто охотно предоставляет свои услуги для шпионажа. Советское государство никогда не позволит, чтобы в нашу страну под видом туристов приезжали лазутчики, шпионы и диверсанты, люди, которые пытаются использовать наше гостеприимство во вред интересам нашего государства, быть там, где им не положено быть, фотографировать то, что не положено фотографировать, выведывать секреты, которые никакого отношения к туризму не имеют и интересуют лишь представителей разведывательных органов и военных ведомств западных государств.

Для таких «туристов» у нас на въезд и на выезд шлагбаум закрыт.

…Я прошу приговорить Зоннтага и Науманна к максимальному сроку лишения свободы, то есть к 15 годам, с отбыванием части наказания в тюрьме и с конфискацией имущества».

Петера Зоннтага защищал опытный московский адвокат М.И.Гринев, выступавший в суде в качестве защитника шпиона Пауэрса.

Не оспаривая фактических обстоятельств дела и юридической квалификации преступления, совершенного Зоннтагом, М.И.Гринев сосредоточил свое внимание на трех основных обстоятельствах:

1. Вдохновителем и организатором этого преступления является американская разведка.

2. Мотивом совершения преступления Зоннтагом является не ненависть и не вражда к Советскому Союзу, а жажда денег, необходимых для беспечной и веселой жизни, которую он вел.

3. Зоннтаг — не профессиональный шпион.

«…Зоннтаг является продуктом той обстановки, воспитания и жизни, которая существует в капиталистических государствах, в так называемом свободном мире, где свободно продается и покупается честь и честность.

Образ жизни Зоннтага, естественно, требовал значительных денег, которых у него было недостаточно. Все это не могло не привлечь к нему внимания американской разведки…

Иначе говоря, сам Зоннтаг не искал американской или иной разведки и это была не его инициатива, да он и не собирался быть разведчиком, но в силу случайных причин разведка сама нашла его».

Закончил адвокат свою речь словами:

«При вынесении приговора прошу суд учесть его молодость, то, что он впервые на скамье подсудимых, все изложенные мною соображения и применить к Зоннтагу более мягкую меру наказания, чем та, которую требовал государственный обвинитель».

Подсудимого Науманна защищал также опытный адвокат — член Московской городской коллегии адвокатов П.Я.Богачев.

«Любовь к веселью и страсть к путешествиям — основные причины, толкнувшие Науманна в объятия американской разведки», — заявил адвокат.

«То и другое требует денег, а их у Науманна не было. Он как студент никакой стипендии не получал, родители его умерли, и основным источником его существования были случайные заработки в каникулярное время и воскресные дни, а также небольшая поддержка от тети».

И далее:

«Нельзя не согласиться с обвинительным заключением по этому делу, что для американской разведки туризм является лишь одним из мероприятий общего плана по сбору разведывательных сведений о Советском Союзе.

И Науманн содействовал этому. За последнее время советскими чекистами разоблачено немало такого рода «туристов», в том числе и граждан ФРГ. Об этом сообщала наша пресса.

Американская разведка, действуя таким образом, не только дискредитирует туризм как средство общения, как лучший способ взаимного понимания людей разных стран и укрепления дружбы между ними, но она вербует для этой цели граждан других стран, нравственно развращая их.

Мало того, что марки и ольсены и им подобные растлевают души молодых людей, таких, как Науманн, скупая их по дешевке, но самое главное — они усиливают международную напряженность, осложняют взаимоотношения Советского Союза и ФРГ.

Пример тому — заявление министра иностранных дел СССР от 17 ноября с. г., сделанное посольству ФРГ в Москве, в котором обращается внимание на то, что при явном попустительстве со стороны ФРГ разведывательные органы США в Западной Германии продолжают использовать граждан ФРГ для проведения шпионажа на территории СССР. Поэтому приходится сожалеть, что организаторы шпионажа, профессиональные разведчики, главные преступники, остались вне советского правосудия, а на скамье подсудимых оказались случайные преступники, по существу, их жертвы, которые до весны 1961 года даже предполагать не могли, что окажутся шпионами.

Как мне представляется, Науманн понял, какой вред он принес не только себе, но и своему народу и делу мира своим преступлением».

Заканчивая свою речь, адвокат просил суд о снисхождении к Науманну.

Военная коллегия приговорила Зоннтага и Науманна к 12 годам лишения свободы каждого с отбыванием первых трех лет в тюрьме и остального срока наказания в исправительно-трудовой колонии усиленного режима. Изъятое при аресте Зоннтага и Науманна имущество конфисковано.

Расследование уголовных дел на шпионов, пытавшихся скрыться под маской туристов, показывает, что империалистические разведки главные усилия направляют на сбор сведений, касающихся обороны нашей страны. Но этими задачами они не ограничиваются.

Иностранные разведки внимательно следят за всеми сторонами жизни и деятельности советского народа. Они тщательно изучают нашу промышленность, сельское хозяйство, состояние автомобильного и железнодорожного транспорта, речного и морского судоходства, вопросы производительности труда, культуру, быт, достижения науки и техники и многие другие вопросы.

С целью сбора шпионской информации приезжал в Советский Союз и «турист» Каминский. Он также был задержан на контрольно-пропускном пункте государственной границы. В качестве «впечатлений» о поездке по нашей стране он также пытался вывезти блокнот с записями и фотопленки с кадрами разведывательного характера. В частности, он сфотографировал радарную установку, участок железной дороги со следовавшим по нему эшелоном цистерн, радиомачты и другие объекты. А в записной книжке содержались пометки о дислокации одной из артиллерийских частей, наличии военнослужащих в некоторых населенных пунктах, расположении военных лагерей и дорог, ведущих к ним, о дислокации военного аэродрома с указанием типов самолетов и ряд других данных.

Кроме того, под сиденьем его автомашины был обнаружен целлофановый пакет, в котором находились различные растения: куст папоротника с корнями, ветки ели, кора тополя и березы. Конечно, не из любви к русской природе собирал это «турист» Каминский. Оказалось, что «коллекция» растений — тоже шпионский материал, предназначенный для определения радиоактивных веществ в атмосферных осадках и наличия таких веществ в земле.

При расследовании дела Каминского было установлено, что он был завербован американской разведывательной организацией, действовавшей под прикрытием специального фонда «феар Крафт» (благотворительность). Представители этого фонда, посылая своего нового агента в поездку по Советскому Союзу, все расходы взяли на свой счет и, кроме того, дали ему аванс в сумме 2000 долларов.

Было бы ошибочным думать, что только таких молодых людей, жадных до денег, вербуют в качестве агентов империалистические разведки и засылают их к нам под видом туристов. Среди приезжающих в СССР встречались шпионы иного сорта, такие, как немцы Адольф Вернер — член национал-социалистской партии фашистской Германии и его супруга Хермина — жители города Карлсруэ в Западной Германии.

Во время фашистского нашествия Вернер был унтер-офицером, длительное время воевал против Советской Армии, командуя взводом первой пехотной дивизии СС, действовавшей на Украине, в Белоруссии и под Орлом. Он отличался особой жестокостью по отношению к пленным и местному населению, за что от имени фюрера награжден Железными крестами I и II степени.

После окончания войны Вернер работал на частных предприятиях обувной промышленности, а с 1957 года — заведовал обувным отделением универмага в Карлсруэ. Начиная с 1952 года он регулярно совершал туристские поездки в Австрию, Францию, Италию, Португалию, Турцию. По возвращении домой писал об этих поездках статьи, выступал с лекциями. В начале 1961 года Вернер получил письмо из Штутгарта от некоего Аль Джонсона, который предлагал ему встретиться. Во время встречи Джонсон назвался представителем американской газетной фирмы, которого якобы заинтересовало творчество новоявленного автора путевых заметок. Он предложил Вернеру совершить туристскую поездку в Советский Союз и выполнить там некоторые поручения фирмы. За это «фирма» обязалась оплатить расходы, связанные с поездкой.

Вернер, которому так хотелось еще раз побывать в Советском Союзе, в частности на Украине, где он зверствовал во время войны, без всяких колебаний принял предложение американца, который проникся доверием к бывшему эсэсовцу и назвал себя настоящим именем — Бауэр. После этого они стали встречаться на конспиративных квартирах. В этих встречах принимал участие еще и другой разведчик, назвавшийся Дааном.

— Бауэр мне заявил, — показал на следствии Вернер, — что его интересуют сведения военного характера: аэродромы, радиостанции, радарные установки, расположение воинских частей, передвижение военнослужащих, боевая техника, наличие мостов и других сооружений…

Маршрут поездки по территории СССР был разработан, конечно, Бауэром и Дааном. Их интересовали определенные места, и прежде всего Одесса, Севастополь, Симферополь.

— Американцы советовали мне, — заявил Вернер, — ехать медленно, быть наблюдательным и запоминать все объекты военного значения, большие мосты и места их расположения. Во время пребывания в Севастополе и Симферополе я должен был с какой-либо высоты сделать панорамные снимки этих городов. В Севастополе я должен был осмотреть и запомнить независимо от назначения различные мачты или вышки.

Во время последней встречи с представителями американской разведки Вернер получил заверение в абсолютной безопасности «туристической» поездки по СССР и… две тысячи марок. (Такса, оказывается, установлена для всех одинаковая!) При этом ему, как и другим задержанным нашими органами шпионам, было сказано, что окончательный размер вознаграждения будет зависеть от важности и количества собранных сведений.

Этого вознаграждения супруги Вернер не смогли получить. 2 сентября они были задержаны в районе расположения воинской части под Киевом благодаря бдительности молодых солдат Валентина Колупаева и Константина Котлова. При обыске у Вернеров были обнаружены технические средства ведения визуальной разведки и фотографирования военных и промышленных объектов, большое количество фотопленок со снимками разведывательного характера, дневник с зашифрованными шпионскими записями, а также средства тайнописи.

Так закончилась бесславная карьера недобитого эсэсовца Адольфа Вернера и его супруги. Оба они получили по заслугам.

В многочисленных письмах в органы печати, на радио и в судебные органы советские люди самых разных профессий и возрастов выразили чувство глубокого удовлетворения тем, что советские чекисты решительно пресекают подлую деятельность империалистических разведок. В этих письмах громко прозвучал голос трудящихся нашей страны, гневно клеймящих позором реакционные круги империалистических государств, ведущих подрывную деятельность против Советского Союза и стран социалистического содружества.

Наряду со шпионажем враги нашей Родины, враги мира и социализма пытаются проводить идеологические диверсии, которые с полным основанием могут рассматриваться как один из тактических приемов тайной войны.

В жизненности и притягательной силе коммунистических идей империалисты видят основную угрозу своему существованию. Арсенал же буржуазной идеологии устарел, отжил и выброшен на кладбище истории как идейный хлам разбитых надежд и бесплодных исканий. Адвокаты империализма сейчас лихорадочно выдумывают новые «теории» и создают новые «концепции», которые отвечали бы их преступным замыслам и до поры до времени скрывали их враждебное отношение к коммунизму. Один из апологетов «американского образа жизни» и американской политики совершенно ясно выразился по этому поводу: «Коммунизм, вооруженный… сильной и притягательной пропагандой, обращается против нас. Нам нужно повернуть этот процесс вспять, а для этого требуется одно: скомпрометировать в глазах народов притягательные силы коммунизма».

В книге «Америка нуждается в идеологии», написанной группой американских авторов, говорится следующее: «Человек, обладающий идеологией, привлекает на свою сторону человека без идеологии. В этом секрет силы коммунизма в современном мире. Человек без идеологии никогда не сможет привлечь на свою сторону того, кто обладает ею. В этом секрет краха американской демократии».

Придавая столь большое значение роли идей в современной жизни общества, империалисты ведут речь не о разработке нового идейного фундамента внутри своих стран, а об экспорте своего «подпорченного идейного товара». Суть его состоит в том, чтобы пропагандировать в качестве стандарта современного образа жизни «американский образ жизни» и путем проведения этой идеологической диверсии вести закулисную подготовку к развязыванию военных авантюр, организации заговоров и переворотов, расшатывать политические и идеологические основы общественного строя и государственного устройства своих противников.

Подрывная «психологическая война» во всех ее видах и формах возведена ныне в ранг государственной политики империалистических государств.

«Положительные сдвиги в мировой политике, — говорил Л.И.Брежнев в своем докладе на XXV съезде КПСС, — разрядка создают благоприятные возможности для широкого распространения идей социализма. Но, с другой стороны, идейное противоборство двух систем становится более активным, империалистическая пропаганда — более изощренной» [1].

Как показывают факты, для проникновения буржуазной идеологии в Советский Союз и в другие страны социализма империалисты не жалеют сил и средств, ищут всяческие лазейки.

Как и для проведения шпионажа, империалистические разведки в целях осуществления идеологических диверсий используют своих агентов, засылая их в нашу страну под видом туристов, о чем свидетельствуют многие факты. Так, например, в конце июля 1965 года в Москве состоялся судебный процесс над подданным Великобритании Джеральдом Бруком. Он был задержан органами госбезопасности с поличным в Москве и привлечен к уголовной ответственности за подрывную антисоветскую деятельность.

Как выяснилось в ходе предварительного судебного следствия, Брук, будучи преподавателем русского языка Холнборнского колледжа в Лондоне, поддерживал связи с зарубежной антисоветской организацией «Народно-трудовой союз» (НТС), состоящей из подонков, эмигрантского отребья и изменников нашей Родины. В предвоенные годы эта организация готовила и поставляла германской, японской и другим разведкам кадры для засылки в СССР шпионов, диверсантов, убийц. В течение всей войны эти подонки активно сотрудничали с гитлеровскими разведывательными, контрразведывательными органами и оккупационными властями, а после разгрома гитлеровской Германии перешли на службу к реакционным кругам США, Великобритании и других империалистических государств.

В последние годы престиж этой организации значительно упал. Чтобы поднять его в глазах хозяев, главари НТС пытаются оживить свою деятельность. Используя расширившиеся культурные и экономические связи СССР с капиталистическими странами, они стремятся засылать в Советский Союз и другие социалистические страны своих сообщников под видом туристов, коммерсантов, членов различных делегаций.

Одним из таких эмиссаров и был Джеральд Брук. Ему 27 лет, он член лейбористской партии, бакалавр русского языка и литературы. В 1959–1960 годах Брук совершенствовался по этому профилю в Московском государственном университете. На этот раз он прибыл в Москву со специальным заданием. Перед поездкой получил инструктаж о способах и приемах выполнения заданий, а также материалы для враждебной деятельности.

В подъезде одного из домов Подколокольного переулка в Москве уборщица ЖЭКа Ульяна Никитична Бринько под лестничной клеткой обнаружила тайник, из которого извлекла газетный сверток. В нем была крупная сумма различной иностранной валюты. Бринько сдала находку в Государственный банк. А через день к Ульяне Никитичне явились два молодых человека. Отрекомендовавшись представителями Института востоковедения, они очень хотели получить этот сверток. Были здесь и угрозы, и обещания заплатить за сверток десять тысяч рублей.

Так простая советская женщина помогла оперативным работникам Комитета государственной безопасности напасть на след крупных спекулянтов валютой и валютными ценностями.

Председателем Комитета государственной безопасности У.Н.Бринько была награждена ценным подарком.

Через некоторое время около кинотеатра «Россия» была задержана группа фарцовщиков, среди которых оказался Владислав Петрович Файбишенко. Свое занятие валютными операциями он отрицал самым решительным образом. Тогда его фотография была предъявлена Ульяне Никитичне Бринько, которая опознала на ней человека, приходившего к ней вместе с другим, пока неизвестным, по поводу найденного ею свертка.

Это была одна из важных улик против Файбишенко. При проверке оказалось, что Файбишенко жил от родителей отдельно, снимал комнату на Большой Сухаревской улице. Там произвели обыск. Из гардероба была извлечена сдвоенная деревянная полка, в которой оказались американские доллары, английские фунты, французские, швейцарские и бельгийские франки, шведские кроны. Здесь же в целлофановом пакете были аккуратно завернуты пятьдесят золотых английских фунтов. На пакете стояли две буквы: «Я.Р.», написанные химическим карандашом.

Несмотря на наличие вещественных доказательств, Файбишенко продолжал отрицать совершенные преступления и на допросе заявил:

— Я к этим вещам никакого отношения не имею. Шкаф-то не мой, хозяйкин. Даже не предполагал, что такие ценности там спрятаны.

Следователь, занимавшийся расследованием дела Файбишенко, предъявил ему обвинение по части второй статьи 88 Уголовного кодекса РСФСР, предусматривающей ответственность за спекуляцию валютными ценностями или ценными бумагами в виде промысла или в крупных размерах. Объяснив суть обвинения, следователь спросил:

— Файбишенко, вы признаете себя виновным в предъявленном вам обвинении?

— Суть обвинения мне понятна, но виновным себя не признаю.

— А как вы объясняете наличие валюты и золота у вас на квартире?

— Спросите об этом у хозяйки квартиры, а не у меня.

— Но ведь когда вы въезжали в комнату, шкаф был совершенно пустой? И комнату вы всегда запирали? Так?

— Так.

— И замок для двери вы покупали и ставили сами?

— Ну и что? Подобрать ключи к замку дело нехитрое.

— Значит, вы утверждаете, что валюта принадлежит хозяйке?

— Вероятно. Категорически я это утверждать не могу. Знаю только, что лично я никакого отношения к этому не имею.

— Имеете, Файбишенко, имеете. Дело в том, что на конвертах с валютой есть отпечатки пальцев, и, как установила дактилоскопическая экспертиза, часть из них — ваши.

Сообщение следователя ошеломило Файбишенко. Он сник, лицо его странно вытянулось, однако продолжал отрицать предъявленное обвинение:

— Не знаю, не знаю. Это какая-то ошибка, какое-то недоразумение. Я никаких валютных сделок не совершал. И то, что вы обнаружили у меня в комнате, мне не принадлежит.

— Ну что же, Файбишенко. Сегодня вы свободны. Продолжим разговор в следующий раз. Я вам настоятельно советую хорошенько подумать. Отпираться бесполезно. Все факты против вас. А факты, как вы знаете, упрямая и безусловно доказательная вещь.

В камере Файбишенко заявил надзирателю, что он заболел, и попросил вызвать врача. Врач прибыл, но никакой болезни у него не обнаружил.

О поведении на допросе Файбишенко следователь доложил мне. В следующий раз я принял участие в его допросе.

В кабинет следователя Файбишенко пришел тихий, с поникшей головой, подавленный. Он уже начинал понимать, что его карта бита и надо сдавать свои позиции.

— Как дела, Файбишенко? Как вы себя чувствуете?

— Неважнецкие мои дела. Потерял сон. Чувствую себя отвратительно.

— Все это оттого, что совесть нечиста. Несмотря на неопровержимость доказательств, вы продолжаете запираться. Мне Валентин Васильевич докладывал о вашем неразумном поведении на следствии. Вы поймите, Файбишенко, что для доказательств вашей вины в спекуляции валютой ваши показания не имеют существенного значения. Для того чтобы сделать вывод о вашей преступной деятельности, доказательств у нас больше чем достаточно. Мы рассчитывали на то, что вы окажете следствию помощь в разоблачении других валютчиков. Вот что для нас важно. Поймите это.

— Я понимаю, но никаких преступных действий я не совершал. Однако я должен признать, что действительно валюту я скупал, но только для себя.

— Ну вот это уже шаг вперед. Давайте разберемся.

— Валюту у Казаченко, Гершевича и Ямщика покупали? — спросил Валентин Васильевич.

— Да, покупал.

— Казаченко и Ямщик показали, что они продали вам турецкие лиры в общей сложности сто пятьдесят штук. При обыске их не обнаружили. Где они?

— Понятия не имею. Они должны быть там же, где была и остальная валюта.

— Вы присутствовали при обыске. При вашем участии вся валюта была пересчитана, указана в протоколе обыска, который вы подписали. Так где же лиры?

— А разве я не мог поделиться своим добром с приятелем?

— Могли, но с кем?

— Не помню.

— Тогда ответьте на другой вопрос: вы признали, что покупали валюту для себя, у кого вы ее покупали?

— Я этих людей не знаю.

— Вас задержала милиция около кинотеатра «Россия». Скажите: кто был с вами?

— Я этих людей не знаю. Один, если не ошибаюсь, Сергей Рычагов.

— Что это за человек?

— Понятия не имею.

— Несерьезно это, Файбишенко. Фамилия этого человека не Рычагов, а Старцев.

— Может быть. Я, возможно, путаю.

— Именно путаете. Скажите, пожалуйста, а что означают инициалы «Я.Р.» на целлофановом пакете с золотыми монетами, изъятыми при обыске в вашей комнате?

— Не знаю. Пакет этот остался у меня после какой-то покупки.

— Вы сказали, что покупали валюту для себя, как же вы хотели с ней поступить, не для коллекции же вы тратили такие большие деньги?

— Я об этом еще не думал.

— А где достали деньги на покупку валюты? Ведь вы нигде не работали.

Обвиняемый запутался. Он понимал, что ложь его слишком очевидна, но на что-то он еще рассчитывал. Он не назвал нам на этом допросе ни одной фамилии. Но это нас не смущало. Рано или поздно он все равно должен будет рассказать. Пусть подумает.

Не теряя времени, нам надо было заняться другими валютчиками, которые гуляли на свободе. Мы уже знали, что инициалы «Я.Р.», о которых спрашивали Файбишенко, означают «Ян Рокотов». Мы располагали убедительными данными о том, что Ян — крупный валютчик. И его надо было изолировать…

Начиная с 1960 года в работе органов государственной безопасности определенное место стала занимать борьба с нарушениями правил о валютных операциях, а также спекуляцией валютными ценностями. Это преступление в нашем Уголовном кодексе значится в главе «Иные государственные преступления» и представляет большую опасность для государства, ибо подрывает государственную монополию и дезорганизует кредитно-денежную систему. Такого характера преступлений в нашей стране не было со времен нэпа, но расширившиеся экономические, культурные и туристические связи с капиталистическими странами толкнули некоторых любителей легкой наживы на совершение валютных махинаций.

Отдельные иностранные туристы, коммерсанты, лица, въезжающие в нашу страну по частным визам, провозили контрабандным путем значительное количество золотых монет, золотых часов, всевозможные изделия из золота и различные товары, которые продавали нашим гражданам — любителям легкой наживы, спекулянтам и тунеядцам, вставшим на преступный путь. Спекулируя валютой и контрабандными товарами, иностранцы приобретают таким путем советскую валюту, скупают различные советские товары и вывозят их за границу.

Спекуляцией занимались даже некоторые сотрудники дипломатических представительств капиталистических государств. Например, горничная одного из посольств в Москве итальянка Цезарина Сторон и и ее брат Дино Сторони, тоже служащий посольства, систематически занимались этим преступным делом.

12 апреля 1962 года брат и сестра Сторони были задержаны органами госбезопасности при совершении валютных сделок. У Цезарины Сторони были изъяты крупная сумма советских денег, а также личные записки с расчетами по валютным сделкам, а у советской гражданки, задержанной с ними, — американские доллары.

Следствием установлено, что Цезарина Сторони и ее брат Дино Сторони в течение 1959–1962 годов занимались незаконными валютными операциями, продавая по спекулятивным ценам крупные суммы американских долларов и большое количество золотых часов советским гражданкам Юдиной, Шишковой и Шепелевой. Валюта и золотые часы переправлялись в Советский Союз контрабандным путем. Будучи задержанными с поличным, Цезарина Сторони, выдававшая себя во время валютных сделок за Антуанетту, и Дино Сторони признались, что они длительное время занимались спекулятивными и контрабандными операциями.

По нашим законам Сторони подлежали привлечению к уголовной ответственности, однако органы власти сочли возможным ограничиться выдворением их из СССР.

В марте 1962 года нами был арестован за спекуляцию валютой архивариус одного из посольств в Москве Барги. Валютой его снабжали работники посольства, в том числе выдворенный впоследствии из СССР пресс-атташе Бушехрипур.

Спекуляция валютой, валютными ценностями и контрабандными товарами привела к образованию в некоторых городах нашей страны «черного рынка». На нем стали подвизаться стиляги (фарцовщики), тунеядцы, расхитители государственного имущества и другие любители легкой наживы. «Черный рынок» наносил большой вред валютно-денежной системе страны. Валютчики, вступая в незаконные сделки с иностранцами, порочили честь и достоинство советских людей.

Скупленные у иностранцев валютные ценности спекулянты перепродавали дельцам, имеющим крупные суммы денег, нажитые преступным путем. Приобретенные ценности они прятали в тайники или перепродавали другим лицам. Что же касается иностранной валюты, то она, пройдя через руки спекулянтов, в конечном счете попадала к контрабандистам и уходила за границу, где превращалась в товарные ценности.

В Москве, Ленинграде, Минске, Баку, Бресте, Киеве, Харькове, Риге и некоторых других городах Советского Союза органы государственной безопасности за этот период времени разоблачили ряд крупных спекулянтов валютными ценностями. Газеты широко сообщали об открытых судебных процессах над валютчиками. Эти сообщения и открытые судебные процессы имели большое предупредительное значение.

В результате уже в 1962 году «черный рынок» был в значительной степени парализован. Оставшиеся на свободе валютчики ушли в подполье, в своих махинациях они были вынуждены проявлять большую осторожность и прибегать к самым ухищренным методам. Но и это их не спасало от справедливого возмездия и ответственности перед советским судом.

Что же это за люди, валютчики?

Как правило, это бездельники, морально разложившиеся подонки, презрительно относящиеся ко всему родному, советскому. Имея много денег, нажитых на спекулятивных сделках, они вели разгульный образ жизни, были завсегдатаями ресторанов, устроителями пьянок с участием женщин легкого поведения.

Вот один эпизод из жизни крупного спекулянта валютными ценностями Буклова — постоянного посетителя ресторана Внуковского аэропорта. Однажды, придя позавтракать, Буклов услышал объявление по радио о наличии свободных мест в самолете, летящем в Ленинград. Тут как раз ему принесли недостаточно, как ему показалось, красиво сервированный заказ. Он встал из-за стола и пошел к билетной кассе. Купил билет и прибыл в Ленинград только лишь для того, чтобы отобедать там в одном из лучших ресторанов. Вернувшись в тот же день в Москву и узнав, что в Воронеже выступает хор цыган, Буклов вылетел туда.

Крупный спекулянт Стекло в в суде заявил: все спекулятивные действия он совершал для того, чтобы обогатиться, купить дачу под Москвой и в Крыму и вести разгульный образ жизни, не работать.

В Черновцах была арестована и привлечена к уголовной ответственности в 1962 году группа матерых спекулянтов-валютчиков в количестве 17 человек. В ходе расследования дела у обвиняемых было изъято много золота в монетах, слитках и изделиях, несколько дорогостоящих бриллиантов, крупная сумма советских денег и иностранная валюта.

Обвиняемые Марголов, Штуфман, Шекман и другие скупали и перепродавали золотые монеты, иностранную валюту, бриллианты и другие ценности на многие десятки тысяч рублей.

На этом-то «черном рынке», в этой среде начал свою «карьеру» ставший впоследствии крупнейшим спекулянтом-валютчиком Ян Рокотов. Естественно, возле него скоро образовалась «теплая» компания, в которой не последнее место занимал Файбишенко. Но продолжу свой рассказ обо всем по порядку.

Три года — с 1957-го по 1960-й — эти люди скупали у иностранцев и советских граждан иностранную валюту и золотые монеты и перепродавали их по спекулятивным ценам, зарабатывая на этих махинациях баснословные суммы денег.

Главный герой восьмерки, привлеченный к уголовной ответственности, — Ян Рокотов, известный среди валютчиков под именами Миша, Косой, Купец. Он установил с нужными ему людьми и иностранцами тесные контакты и в крупных размерах скупал и перепродавал валюту и золото.

На вопрос: «По каким каналам ввозилась иностранная валюта?» — Рокотов ответил: «Основные каналы, через которые поступала иностранная валюта в Москву, — это иностранцы».

Вездесущий Ян — так называли иногда Рокотова — перекупал иностранную валюту, золото и у советских граждан, так называемых фарцовщиков, скупающих эти ценности у иностранцев.

Основным поставщиком иностранной валюты для Яна был Файбишенко. За три года он продал Рокотову американских долларов и английских фунтов стерлингов на 40 тысяч рублей.

Рокотов брал все: американские доллары, английские фунты, французские франки, итальянские лиры, марки ФРГ, шведские кроны, швейцарские франки.

Скупленную валюту и золото он продавал братьям Папиташвили, Гудлис и ее мужу Плотникову. Сделки совершались в Москве, Тбилиси, Баку, Вильнюсе и других городах.

При аресте у Рокотова были изъяты в большом количестве золотые монеты царской чеканки, американские доллары, английские фунты стерлингов, а также много различных вещей иностранного происхождения.

Широкую спекулятивную деятельность развернула Надежда Гудлис. Эта молодая женщина, имеющая высшее образование, втянула в грязные дела и своего мужа Плотникова. Гудлис совершила 45 валютных сделок на сотни тысяч рублей.

Большим мастером преступного промысла оказался уже упомянутый мной Владислав Файбишенко. Начинал он фарцовщиком. Сначала скупал у иностранцев мелкие вещи: чулки, мужские сорочки, дамские часы, продавая их падким на иностранщину стилягам. Потом занялся торговлей иконами, а потом перешел на скупку и перепродажу валюты.

Подручными у этих «мастеров» были спекулянты из Грузии — братья Шалва и Илья Папиташвили, а также их племянник Илья Папиташвили, Гузванова Мубашир Лифтульевна и числящийся научным сотрудником одного научно-исследовательского института Иустин Ванифатьевич Лагуткин.

Всю группу арестовали. Мужа Надежды Гудлис тоже. Но в связи с болезнью дело в отношении его выделили в отдельное производство, и он предстал перед судом позже.

Разных я видел за свою следственную практику преступников, прошли передо мной люди, в которых почти ничего не оставалось человеческого. Но эти меня поражали своей полной опустошенностью. Они были активны, но активность их не выходила за круг порочных и преступных занятий. Они были порочны во всем, во всех своих помыслах и проявлениях.

Вот что говорил на следствии Рокотов о своем друге Файбишенко:

— Вся его «кипучая» деятельность была направлена только на то, чтобы путем совершения противозаконных валютных операций сделать крупный бизнес, стать обладателем большой суммы денег. Файбишенко был неутомим: сутками бегал по улице Горького и по Красной площади, скупал у стиляг, фарцовщиков и иностранцев валюту, золотые монеты, а также другие предметы, ценности и даже безделушки с иноземной маркой, а затем все это перепродавал по спекулятивным ценам. Его энергии можно было позавидовать: работал он за десятерых, откуда брались только сила и энергия.

Рокотов, рассказывая о своем дружке Лагуткине, признавался:

— Мы частенько устраивали на квартире у Лагуткина оргии с участием женщин легкого поведения. Они удовлетворяли наши извращенные мужские потребности.

Лагуткин придерживался правила: поменьше издержек, почаще меняй женщин.

— За кого бы они потом ни выскочили, — говорил Лагуткин в пору расцвета своего бизнеса, — пусть знают: я их имел и я их бросил.

В свою очередь Лагуткин не щадил своего патрона — Яна Рокотова:

— Я наблюдал Рокотова в жизни и делах. Как человек он ничего не стоит. Тунеядец до мозга костей. Он стремился к одной лишь цели — наживе. Работа его не интересовала. Деньги и женщины — в этом заключался для него смысл жизни. Когда бы я с ним ни встретился, в какой бы обстановке ни находился, других вопросов, кроме как вопросы о женщинах, деньгах, ресторанах и иностранных вещах, у Рокотова не возникало.

Эти показания Лагуткина перекликаются и с откровениями самого Рокотова.

Вот что он рассказал однажды на допросе следователю:

— Устав от валютных сделок и почувствовав, что начинают сдавать нервы, я решил отдохнуть. Достав в санаторий путевку на 24 дня, я отправился в Крым, к Черному морю. Пробыв там неделю, я сбежал. Не выдержал. Лежишь на пляже, а в голове сверлит мысль: там, в Москве, мои конкуренты делают бизнес, зарабатывают большие деньги, а ты здесь валяешься на песке, загораешь. И как начнешь об этом думать, так голубое крымское небо становится серым. Через неделю я прибыл в Москву и занялся своим делом.

Дух стяжательства и наживы заполнял все их жизненные интересы.

Случалось, что тунеядцы и валютчики неоднократно обворовывали друг друга, устраивали, по их выражению, «динамо».

В июле 1960 года в Москву из Вильнюса приехал некий Любезников — один из клиентов Рокотова и Гудлис, неоднократно покупавший у них валюту и золото. Прибыв на квартиру Гудлис, он заявил:

— Нужны «лошадки».

«Лошадками» валютчики называли золотые английские фунты стерлингов.

— Очень хорошо, — ответила Гудлис. — Скоро придет Ян, и «лошадки» будут.

Через некоторое время прибыл Рокотов. После короткого разговора он взял у Любезникова сумку — в ней было девять тысяч рублей — и ушел, сказав, что скоро вернется с «лошадками». Когда Рокотов вышел на улицу, к нему подошли двое неизвестных и усадили в машину. Гудлис и Любезников все это видели из окна квартиры. Гудлис сказала, что Яна арестовали. Она стала куда-то звонить, хваталась руками за голову, кричала, что скоро придет милиция и их арестуют. Любезников поверил в арест Рокотова, не стал задерживаться и покинул квартиру Гудлис. Вечером того же дня Рокотов и Гудлис, потирая от удовольствия руки, делили добычу и отмечали удачно сделанное «динамо».

Или такой случай. Рокотов, Гудлис и ее муж Плотников устроили «динамо» валютчику Шницерову. Он был стар, плохо видел, но был жаден до золота, дышал страстью наживы. Это все и учитывали Рокотов и Гудлис. Плотников заказал где-то болванки из свинца, которые по форме и весу соответствовали золотым английским фунтам — «лошадкам». После этого Шницерову было сообщено, что один иностранец по имени Мохомед Собхи хочет продать четыреста золотых монет, и продать дешево, так как уезжает из страны. Шницеров тут же изъявил желание купить золото.

— Мы договорились, — рассказывает Рокотов, — что в качестве араба будет выступать Плотников, которого Шницеров не знал. Загримировавшись под араба, Плотников пришел к старику на квартиру и предложил купить золотые монеты. Шницеров позвонил мне, и я порекомендовал ему купить. Наличных денег у него не хватало, он занял их у своих знакомых и попросил меня дать ему еще четыре тысячи. Чтобы снять с себя подозрение, я дал ему эту сумму. Затем в машине состоялась сделка, во время которой Плотников передал Шницерову «золото» на крупную сумму денег.

Не обходилось и без того, что этим прожженным дельцам самим устраивали «динамо».

— Лично мне сделали три «динамо», — рассказывал Рокотов на следствии и в суде. — В первом случае — на восемь тысяч рублей. В ноябре 1959 года Гудлис должна была ехать на встречу со своим будущим мужем Плотниковым в Тбилиси. Она мне предложила захватить золотые монеты. Я согласился и дал ей монеты на 21 тысячу рублей. Чтобы не рисковать, она передала золото радисту самолета Араму. На следующий день после вылета в Тбилиси Гудлис позвонила мне по телефону и сказала, что четвертая часть монет пропала. Я немедленно выехал в Тбилиси и там узнал, что Арам часть монет кому-то отдал, а тот отказался вернуть их, потому что Арам был должен ему какую-то сумму денег. Остальные монеты я забрал и договорился с Гудлис о том, что из образовавшегося убытка она возместит мне пять тысяч рублей. В течение двух месяцев Гудлис выплачивала мне эту сумму.

Второй раз мне сделали «динамо» на еще большую сумму. Это произошло при следующих обстоятельствах.

В апреле 1960 года муж и жена Рузаевы договорились с Гудлис и Плотниковым послать Рузаева и Плотникова в Баку для реализации золотых монет. Я попросил их продать и мои монеты. Они согласились, и я передал монеты Плотникову, а он потом передал их Рузаеву.

Через некоторое время из Баку Плотников прислал мне телеграмму: «Дядя заболел, врачи подозревают рак, подготовьте тетю». Я понял: что-то случилось. Через два дня Плотников прибыл в Москву и сказал, что Рузаева арестовали в Баку. Впоследствии выяснилось, что никто Рузаева не арестовывал, а, получив мое золото, он скрылся, надув меня на кругленькую сумму.

Третий раз мне сделали «динамо» незадолго до ареста. Узнав о том, что Файбишенко арестован, я испугался и ожидал, что скоро арестуют и меня. Поэтому все ценности отнес на квартиру своей сожительницы Усковой, которая надеялась выйти за меня замуж. Но узнав, что я жениться на ней не собираюсь, она рассказала своему знакомому Роберту Амосову, что у нее хранятся мои ценности. Вскоре Роберт женился на Усковой, и она отдала ему часть моих ценностей на значительную сумму.

Рокотов рассказал, что он имеет среднее образование, но для солидности носил на груди университетский значок.

Одним он говорил, что окончил юридический факультет Московского университета, другим, в зависимости от обстоятельств, называл другие факультеты.

Свою валютную «карьеру» Рокотов начал в 1957 году с торговли книгами в проезде Художественного театра. Однако операции с книгами большого дохода не приносили. Тогда он переключился на покупку и продажу иностранной валюты. Сначала совершал небольшие сделки, а потом все больше и больше. Ранее Рокотов был дважды судим: один раз на три года, второй — на восемь лет лишения свободы.

Характерно, что многие свидетели, подтверждающие преступную деятельность Рокотова, Файбишенко и их компании также были тунеядцами и спекулянтами валютными ценностями, иностранными вещами и иконами.

Свидетель Юрий Сычов, например, совершавший валютные сделки с Файбишенко, на суде показал, что он систематически занимался скупкой икон и продажей их иностранцам.

Вот что он показал по этому поводу:

— Иконы я скупал у служителей культа, которые получали их у верующих как пожертвования церкви. Я получал иконы у отца Леонида, у отца Степана, служивших в церкви, находящейся в Теплом переулке, у старообрядцев в Покровском соборе, у церковных старост в Брюсовском переулке, в церкви на Шаболовке, в церкви Скорбящей Божьей Матери. Покупая иконы, я говорил, что я верующий. Старостам платил по 25 рублей за икону, священникам — по 100 рублей. Всего мною куплено 200 икон. В июле 1960 года я продал одну икону сотруднику мексиканского посольства, получив за нее 200 долларов, которые затем я продал Файбишенко. Проданная мною икона была похищена из церкви на Рогожском кладбище. Это икона XVI века, написана каким-то известным мастером.

Что из себя представляет этот свидетель, Юрий Сычов? Он 1939 года рождения, со средним образованием, единственный сын у отца и матери — артистов. До 1957 года учился в музыкальной школе имени Гнесиных, откуда был исключен.

К признанию своей вины Рокотов и Файбишенко пришли не сразу. Их преступная группа умело маскировалась. Между ними была строгая договоренность в случае провала отрицать все. Следуя этому уговору, эти люди долго не признавали себя виновными, хотя в руках следователей были неопровержимые доказательства.

Узнав об аресте Файбишенко, Рокотов заметался. Что же делать? Куда девать валюту? И придумал. Уложив валюту и ценности в чемоданы, он отвез их на Ленинградский вокзал и сдал в камеру хранения. Потом, подумав, что это не лучший выход из положения, решил забрать чемоданы обратно. Тем более что прошло несколько дней и его никто не беспокоил. Договорившись с Лагуткиным, Рокотов прибыл на вокзал и взял чемоданы из камеры хранения. С ними он и был арестован. Тут же был арестован и другой крупный валютчик — Лагуткин.

Когда открыли чемоданы, то в одном из них оказались предметы туалета иностранного происхождения: нейлоновые рубашки, свитеры, дамские джерсовые костюмы, кофточки, обувь. В другом чемодане сверху тоже были уложены различные вещи. Но под ними, в картонной коробке, в плотной бумаге оказались золотые монеты царской чеканки, золотые турецкие лиры, золотые фунты стерлингов. На самом дне коробки вроссыпь лежало несколько кусков золотого лома. В другой коробке были уложены американские доллары.

Затем из чемодана извлекли два небольших узла. В них — опять золото, турецкие лиры, английские фунты стерлингов, золотые десятки царской чеканки.

На первом допросе мы спросили Рокотова:

— Что вы можете сказать по поводу валюты и ценностей, обнаруженных в чемоданах?

Он ответил:

— К валюте и ценностям, обнаруженным в моем чемодане, отношения никакого не имею. Как они туда попали, не знаю. Считаю, что это недоразумение или провокация. Прошу органы государственной безопасности разобраться в этой истории и защитить мое имя — имя честного человека.

Допрос Лагуткина тоже ничего существенного не дал. Свое отношение к Рокотову и его вещам он объяснил так:

— С Рокотовым я знаком давно. Вчера он попросил меня съездить на вокзал, чтобы взять вещи. Вот и все. Я, конечно, не имел никакого представления о том, что находится в чемоданах.

Какие-либо преступные сделки с Рокотовым Лагуткин отрицал категорически.

Произвели тщательный обыск на квартире Рокотова. Ни ценностей, ни валюты, ни каких-либо вещей, свидетельствующих о преступных махинациях, не нашли. Но все же обыск нельзя было считать безрезультатным.

Среди различных мелочей в письменном столе Рокотова была найдена толстая, в кожаном переплете записная книжка. Почти на каждой странице — пометки. На букве «В», например, было отмечено «В.Н.50 л.», немного ниже: «В.М.100 и л.».

На допросе Рокотова попросили объяснить значение этих и других пометок.

— Объяснений по этому поводу дать не могу. Это интимное.

Но Рокотов все же объяснение дал, но ложное. Оно сводилось к тому, что в его блокноте отмечены инициалы знакомых женщин, а цифры означают суммы денег, которые он платил этим женщинам за близость с ними.

— В вашем блокноте имеется запись: «В.Г.50-500». Что она означает?

— То же самое, — не смущаясь, ответил Рокотов.

— И ей пятьдесят?

— А что? Бывает. Бальзаковский возраст, знаете.

— А число «500» что означает?

— Рубли, которые я ей уплатил.

— Но как же тогда понимать вот эту запись: «Ш.125 плюс 1500»? Что-то старовата ваша знакомая. Не находите?

— Ну, здесь просто ошибка. Речь идет тоже об одной знакомой по имени Шура. Двадцать пять — возраст, а 500 — деньги. Лишние единицы.

— Послушайте, Рокотов, не пора ли прекратить морочить нам головы? Мы прекрасно знаем, что ваши записи — это шифрованные взаиморасчеты с Владиком Файбишенко.

— Никакого Владика Файбишенко я не знаю. Я утверждаю и прошу записать это в протокол, что все мои заметки означают расчеты с моими знакомыми женщинами.

— Ян Тимофеевич, вы ведете себя будто мелкий жулик. А ведь мы знаем, что вы делец другого полета.

— Что вы имеете в виду?

— Нетрудно догадаться. Вы занимались крупными делами. Свидетельством этому являются изъятые у вас золото и валюта. Неужели вы не понимаете, что ваши объяснения наивны, рассчитаны на простачков?

— Это какое-то совпадение трагических случайностей. Я честный советский человек, скромный служащий.

— О вашей честности и скромности, Рокотов, нам тоже известно. Вы говорили, что работаете юрисконсультом, но ведь это тоже ложь. Документ о вашей работе — поддельный.

Следствие шло своим чередом. Следователи были терпеливы и настойчивы в своей работе. Они проверяли жизнь, быт, работу и связи Рокотова и Файбишенко. Ни одного светлого пятна. Паразитизм, тунеядство, пьянство и распутство — вот какие характеристики были получены на Рокотова и Файбишенко.

Через некоторое время расследование привело чекистов и к Надежде Гудлис. Было установлено, что квартиру этой спекулянтки часто посещали студенты некоторых иностранных государств, обучающиеся в Москве, а также некоторые дельцы из Прибалтики, Грузии и Азербайджана.

В частности, квартиру Гудлис неоднократно посещал один студент иностранного государства по имени Хаким Ашоглу. Под различными предлогами он часто ездил на родину и возвращался в Москву, прихватывая с собой золото, скрывая его от таможенного досмотра… У этого любителя легкой наживы для перевозки золотых монет был сделан специальный пояс с отверстиями, в которых он и укрывал золотые монеты. Его трижды предупреждали, и каждый раз он давал подписки, что больше не будет заниматься валютными махинациями. Но бесполезно. Предупреждения не пошли впрок. В четвертый раз его задержали. Из кожаного пояса изъяли сорок пять золотых турецких лир.

Хаким был задержан на квартире Надежды Гудлис.

На следующий день после ареста в квартире Гудлис был произведен обыск.

Во время обыска на квартиру пришла женщина и спросила мать Гудлис:

— А где Надя? Она мне очень нужна. Покупатель сегодня улетает… — И только тут заметила в квартире посторонних людей.

— Что вас интересует? — спросил вышедший к ней следователь.

— Я просто так, по-соседски, зашла. В магазин ходила, вот и заглянула.

— А что за покупатель улетает?

— Ничего такого я не говорила, — растерянно ответила женщина.

— Предъявите, пожалуйста, документы…

Это была Незванова — соучастница валютных операций. Она пришла к Гудлис именно для того, чтобы совершить сделку. В ее авоське было обнаружено пять тысяч рублей. Незванову тут же задержали, а затем арестовали.

В тот же день на квартире Гудлис был задержан и другой крупный валютчик Цугнер. Он был связан валютными операциями с Рокотовым и Гудлис, часто с ними встречался. Но вот что-то долго не звонил Рокотов, и Цугнер забеспокоился: не случилось ли что? Для того чтобы выяснить, в чем дело, он и появился на квартире Гудлис во время обыска. Цугнера задержали и доставили в следственный отдел Комитета госбезопасности.

Цугнер был допрошен. Ему предъявили фотографии, среди которых он назвал Яна Рокотова и Владислава Файбишенко.

Когда Цугнеру задали вопрос: «Что из себя представляют эти люди?» — он ответил:

— Я к этим людям отношусь с уважением. Умные, ловкие, оборотистые! Я даже завидовал им.

Цугнер признал, что с этими людьми он имел несколько не очень крупных дел. Однако на первом допросе ничего конкретного не сказал. Учитывая восьмидесятидвухлетний возраст этого валютчика, мы отпустили его домой.

Спустя несколько дней дежурный по изолятору сообщил следователю, что Рокотов настойчиво просится к нему на допрос.

Придя в кабинет следователя, Рокотов заявил:

— Я хочу помочь следствию и рассказать все, как было.

— Ну что ж, это похвально, Ян Тимофеевич. Слушаю вас.

— Ценности, обнаруженные в чемоданах, действительно принадлежат мне. Конечно, это надо понимать условно. Они мною найдены совершенно случайно во время поездки в Прибалтику.

— Расскажите, как это было.

— Три месяца тому назад я ездил в Вильнюс. В выходной день вильнюсские друзья повезли меня осматривать один старый замок. И вот в одном из закоулков, под щебнем и мусором, я увидел сверток из коричневого дерматина. Мне показалось, что сверток этот необычный. Вечером, когда мы приехали в Вильнюс, я расстался со своими приятелями, взял такси и вернулся к развалинам замка. Поднял сверток и развернул его. В нем оказались пачки денег, золото, драгоценности. Я долго мучился: как быть? Понимал, что такая находка должна быть сдана государству. Но я не сдал, не хватило мужества. А потом уже боялся, что меня могут обвинить в сокрытии и присвоении ценностей. Понимаю, что поступил нечестно, и готов нести за это ответственность. Но заявляю снова, что я не спекулянт и никакими валютными махинациями не занимался.

— Это все, что вы могли придумать за эти дни? — спросил, улыбаясь, следователь.

— Я не придумал, я рассказал сущую правду. Вы не верите?

— Не верю, Ян Тимофеевич. Это все выдумки, ложь. Подпишите протокол и идите подумайте еще. А для размышлений хочу вам сообщить некоторые данные следствия. Арестованы Гудлис и ее муж Плотников. Недавно были задержаны и допрошены Хаким Ашоглу и Борис Яковлевич Цугпер.

— Я этих людей не знаю.

— Если вы их не знаете, то они вас хорошо знают и утверждают, что имели с вами сделки. Подумайте, Рокотов. Пожалуй, настала пора прекратить рассказывать нам сказки. Да, забыл еще добавить, что Лагуткин тоже показывает о ваших валютных махинациях. До свидания.

Особенно упорствовала на следствии Гудлис. На первый допрос она пришла к следователю с высоко поднятой головой и угрозами.

— Я буду на вас жаловаться Генеральному прокурору, — повысив голос, заявила Гудлис. — За то, что меня произвели в спекулянтки, придется кому-то ответить.

На следующий день на мое имя поступило от Гудлис заявление о том, что к ней плохо относятся врачи. Затем последовало заявление на имя Генерального прокурора с требованием о расследовании причин ее ареста и наказании виновных за незаконные в отношении нее действия.

Я вызвал Гудлис к себе в кабинет.

— Кто вас обидел, Надежда Михайловна? — спросил я.

— Во-первых, меня незаконно арестовали. Я ни в чем не виновата. Никакими валютными операциями не занималась. По этому поводу я написала заявление Генеральному прокурору.

— Об этом мне известно. Прокуратура проверит ваше заявление. Что же еще?

— Ко мне плохо относятся врачи. Не лечат.

— А чем вы больны? Что конкретно сказали вам врачи?

— Они считают меня здоровой и говорят, что я симулирую. Но я действительно плохо себя чувствую. Я плохо сплю, сдают нервы.

— Пожалуй, на вашем месте любой чувствовал бы себя неважно.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду то, что вы не на курорте, а в камере следственного изолятора. К следствию вы претензии имеете?

— Нет, следователь — очень корректный человек.

— Я очень рад. А теперь пригласим следователя и поговорим с вами по существу вашего дела.

Мы долго, очень долго допрашивали Гудлис. Она все категорически отрицала. Даже то, что, казалось бы, совершенно бессмысленно отрицать, она все же отрицала. «Никакого Хакима Ашоглу я не знаю», «О Незвановой понятия не имею», «О Файбишенко слышу впервые», «Рокотов — знакомый мужа, и я его немного знаю», «Никаких валютных операций с ним не совершала», «Рокотов — порядочный человек, и я не думаю, чтобы он занимался какими-либо темными делами».

— Но позвольте, Надежда Михайловна, Хаким был задержан в вашей квартире. Об этом он дал нам показания.

— Понятия не имею. В мою квартиру он зашел случайно.

— А Незванова? Тоже случайно?

— Я ее не знаю. И никогда раньше ее не видела.

Что же из себя представляет Надежда Гудлис?

Она окончила театральное училище. Работала в разных организациях, руководила самодеятельностью. Но везде не уживалась с сотрудниками. Отличалась лишь одним качеством — умела достать что угодно.

В спекуляцию была втянута приятелями отца — бывшего нэпмана. В их дом частенько заходили эти люди, спекулировавшие валютой. Надежда все время слышала разговоры о деньгах, о золоте, бриллиантах… О больших деньгах. Скоро она стала «своим» человеком. Ей стали доверять, а потом она сама стала совершать сделки.

Ее супруг, Сергей Плотников, тоже начал было подвизаться в искусстве. Но предприимчивая, волевая и жадная до денег жена оторвала его от служения музам — он стал помогать ей в ее черном бизнесе.

Но время шло. Следствие продолжалось, а Рокотов, Файбишенко и Гудлис — главные бизнесмены — продолжали упорно отрицать совершенные ими преступления. Следователи не стремились к тому, чтобы выкладывать перед ними все собранные доказательства. Они продолжали допрашивать одного за другим свидетелей, десятки свидетелей, в подавляющем большинстве валютчиков небольшого масштаба. Эти люди скоро поняли, что слишком далеко зашли, но образумились и, желая помочь следствию, охотно давали правдивые показания.

Наконец пришло время вести разговор начистоту и с основными дельцами. Впрочем, первым из них заговорил Рокотов. Он попросил следователя принять его.

— Я больше не хочу водить вас за нос. Намерен рассказать наконец всю правду.

— Ян Тимофеевич, а мы не считаем, что вы нас водите за нос, — сказал на это следователь. — Это вы сами себя водите за нос. И выдумываете разные небылицы. Нам все ясно. Мы можем обойтись и без ваших показаний. Ну а коль вы действительно намерены рассказать правду, то, пожалуйста, я готов внимательно выслушать вас.

До этого дня Рокотов пять раз менял показания, но теперь заговорил правдиво. Потребовалось несколько дней, чтобы записать все его показания в протокол, хотя для этого была вызвана стенографистка. Рокотов рассказал обо всех своих валютных махинациях — их десятки. Каждую такую операцию надо записать: когда, где, с кем, при каких обстоятельствах, на какую сумму. Память у него на эти операции оказалась завидной, он помнил всех своих клиентов, хотя их было много.

Когда признался атаман, то его подручным — Файбишенко и Гудлис — не было смысла запираться. Они тоже признали себя виновными и подробно рассказали о своих валютных операциях.

Судебный процесс по этому делу освещался в печати и приковал к себе внимание граждан нашей страны. Советские люди гневно осуждали преступников.

В адрес Московского городского суда, рассматривавшего дело Рокотова и его компаньонов, поступило множество писем, в которых высказывались требования о самом суровом приговоре валютчикам.

Вот что, например, писали Ю.С.Майорова, В.А.Князева, И.И.Макарова и другие:

«Уважаемый суд!

Мы, простые советские люди, сотрудники Московского завода приборов, убедительно просим вас быть беспощадными к этим отбросам, жалким подонкам и негодяям, гадкие души которых пусты, а они набрались наглости и перестали уважать советский строй.

Они хуже предателей, они давно уже трупы, и мы просим вас, чтобы таким же другим неповадно было, приговорить всю эту преступную шайку к высшей мере наказания — расстрелу, чтобы не поганили они впредь неподкупную репутацию честных советских людей, не дышали с нами одним воздухом и не смели называться гражданами СССР».

Суд приговорил Рокотова и Файбишенко к расстрелу, а Гудлис, Папиташвили Якова, Шалву и Илью, Незванову и Лагуткина к длительным срокам лишения свободы.

После отклонения Президиумом Верховного Совета РСФСР ходатайства о помиловании Рокотова и Файбишенко приговор суда был приведен в исполнение. 

Под таким названием в 1963 году на экраны нашей страны была выпущена кинокартина. Сюжетом к киносценарию послужило конкретное уголовное дело, раскрытое следователями — чекистами.

Дело, о котором пойдет речь, поистине уникальное. По размерам похищенного государственного имущества и нажитых преступным путем денег и ценностей следственная практика подобного дела, пожалуй, не знала.

В 1962 году работниками Комитета государственной безопасности была раскрыта крепко сколоченная преступная группа, которая на протяжении длительного времени занималась хищением государственного имущества в особо крупных размерах в лечебно-трудовых мастерских психоневрологического диспансера Краснопресненского района города Москвы.

Входе расследования у преступников было изъято несколько десятков килограммов золота в слитках, монетах и ломе, значительная сумма денег и других ценностей.

Каким же путем удалось напасть на след таких матерых преступников? В определенной мере произошло это случайно.

У одного дельца по фамилии Шакерман, являющегося одной из центральных фигур шайки хищников, умерла жена. Он похоронил ее со всеми почестями на Востряковском кладбище и установил мраморный памятник со столбами и цепями, уплатив за это сооружение крупную сумму денег. Молодой сорокачетырехлетний вдовец недолго предавался унынию. Вскоре после смерти жены он привел в свой дом на правах любовницы свояченицу — сестру покойной жены, которая в это время была замужем и являлась матерью. Муж этой дамы, узнав об измене жены, предъявил Шакерману претензии и угрожал местью. Прожив месяца три у Шакермана, любовница вернулась к своему мужу, который потребовал от Шакермана возмещения ему убытков за причинение «морального ущерба». Шакерман начал торговаться, и вопрос был перенесен на рассмотрение «третейского суда», состоящего из друзей и сообщников Шакермана. По решению этого суда Шакерман уплатил за «моральный ущерб» «потерпевшему» пять тысяч рублей и считал инцидент исчерпанным. Но не так думали супруги. Зная о том, что Шакерман занимается хищением государственного имущества и имеет большие средства, они решили посадить его на скамью подсудимых, а самим завладеть его богатством. Супруги сочинили заявление в Комитет государственной безопасности и, кроме сообщения о том, что Шакерман — жулик, указали место, где он хранит ценности. На основании этого заявления после соответствующей проверки было возбуждено уголовное дело. На квартире у Шакермана произвели обыск. Обнаружили изделия из платины, золота, несколько драгоценных камней и семь тысяч рублей денег. Шакерман был арестован, и следователь приступил к расследованию дела.

На первых допросах, как и следовало ожидать, Шакерман категорически отрицал свою вину, возмущался арестом, считая его незаконным, грозил подать жалобу прокурору, выдавал себя за интеллигентного и порядочного человека. Однако первые же шаги расследования показали, что мы имеем дело с крупным хищником. Догадываясь, что супруги неспроста донесли на своего родственника, мы произвели тщательный обыск на даче, расположенной под Москвой, в поселке Раменское. Ценностей и денег там мы не нашли. Но знакомство с дачей, с обстановкой и условиями жизни Шакермана нам многое дало. Ранее эта дача, имеющая два этажа, полуподвальное помещение с кухней, ванной и другими удобствами, принадлежала одному из московских заводов. На ней в летнее время отдыхали дети рабочих. Но по каким-то причинам завод решил продать эту дачу, которую и купил Шакерман, уплатив за нее большую сумму денег. На территории дачи, расположенной на площади в полгектара, был устроен гараж, разбит фруктовый сад. Все комнаты обоих этажей были прекрасно меблированы, в шкафах — много различных книг и журналов. Мы знали, что Шакерман учился в медицинском институте, ушел с третьего курса, но медицинской литературы мы на его даче не нашли. Однако увидели много юридической литературы, различных книг и журналов. Помимо учебников по уголовному праву и уголовному процессу были тут журналы «Социалистическая законность», «Советская юстиция», «Бюллетень Верховного суда СССР», «Следственная практика». Для чего медику юридическая литература? Притом в таком количестве, которому мог бы позавидовать юрист-профессионал? Вскоре мы получили ответ на этот вопрос. Шакерман регулярно читал юридическую литературу не для того, чтобы обогатить свои знания советскими законами и не нарушать их, а для того, чтобы научиться обходить их. Его особенно интересовала следственная практика и пути раскрытия хищений.

Что же представлял собой этот человек?

Шакерман родился в 1919 году. Как мы уже сказали, он имел незаконченное высшее медицинское образование. Воровать начал с 1946 года. В 1953 году попался и был осужден по закону от 7 августа 1932 года за хищение государственной собственности к десяти годам лишения свободы. Однако в тюрьме он находился всего лишь один год. Освободился по амнистии в 1954 году. И вновь принялся за свои занятия. Будучи в местах лишения свободы, он думал не о том, как начать честную трудовую жизнь, а о том, как действовать умнее, чтобы не попасть снова на скамью подсудимых. Сначала Шакерман был посредником взяток — дело не пыльное, а прибыльное. Следов не оставлял, свидетелей не имел — действовал с глазу на глаз с заинтересованными людьми. Однако аппетит приходит во время еды. Постепенно сползал на валютные операции. Денег тут было больше, размах — шире. Затем устроился на работу в производственный комбинат «Рыболов-спортсмен», но по приглашению такого же дельца Ройфмана перешел на работу в психоневрологический диспансер Краснопресненского райздравотдела города Москвы, заняв там скромную должность начальника картонажного цеха. Вот здесь-то Шакерман и Ройфман раскрыли свои воровские способности. Это было очень хорошее место для всякого рода махинаций. Кто мог подумать, что в мастерских, где работают больные люди в порядке трудовой терапии, свила гнездо шайка жуликов?

Что же касается Ройфмана, то он оказался под стать Шакерману. Родился в 1925 году, имел начальное образование.

С 1948 года по день ареста занимался хищением путем изготовления на различных предприятиях неучтенной продукции. В 1957 году он организовал производство неучтенной продукции в трикотажном цехе производственного комбината общества глухонемых в Калинине, а потом перебрался в Москву и здесь купил, да, именно купил, за две тысячи рублей у своего предшественника должность заведующего мастерскими психоневрологического диспансера Краснопресненского райздравотдела.

Для того чтобы организовать выработку «левой» продукции, Ройфман и Шакерман подобрали наиболее «подходящих» людей и сколотили шайку, в которую вошли кладовщица, учетчица, бухгалтер и некоторые другие. Главврача диспансера Ройфман незаконно оформил еще и врачом мастерских. И он, получая двойной оклад, молчал.

В мастерских диспансера не было трикотажного цеха, и для того чтобы его организовать, был подкуплен ряд должностных лиц, давших разрешение на открытие такого цеха. На ленинградском заводе «Станкоинструмент», на Загорской фабрике и некоторых других Ройфман и Шакерман за взятки приобрели 58 трикотажных машин и другое производственное оборудование. Таким же путем достали сырье и шерсть. Они вовлекли в орбиту своей воровской деятельности людей из других предприятий, где выработанный ими товар красился и окончательно отделывался.

Трикотажный цех дельцы разместили в арендуемых у домоуправлений подвальных помещениях, не отвечающих элементарным техническим и санитарным условиям. Больные работали в этом цехе в три смены при электрическом освещении.

В подпольном трикотажном цехе дельцы переработали 460 тонн шерсти. Из нее изготовляли дамские кофточки, платки, джемпера и другие изделия, которые затем отправляли в торговые палатки, расположенные на рынках и при вокзалах. Подкупленные ими продавцы сбывали левую продукцию.

Дельцы не только обворовывали государство. Они обманывали и обворовывали покупателей, продавая им полушерстяные изделия как изделия из чистой шерсти.

Деньги текли в руки хищников рекой.

Когда в стране была объявлена денежная реформа, они были миллионерами. На следствии Шакерман и Ройфман показали, что для обмена денег потребовалось подкупить несколько человек, которые в различных сберегательных кассах производили обмен старых денег на новые.

На даче Шакермана в Раменском мы произвели еще один обыск, но занимались уже исключительно земляными работами. Был перерыт весь участок, и наконец наш труд увенчался успехом. Под землей Шакерман спрятал главные свои ценности — золото в монетах царской чеканки. Оно хранилось в стеклянных банках, тщательно засургученных и упакованных. Банки были зарыты под забором. Яма уходила под тротуар, за пределы дачного участка. Но и эти ценности оказались не последними. На квартирах «друзей» Шакермана была изъята значительная сумма денег в банковской упаковке, а также различные изделия из золота, платины и бриллиантов.

После того как у обвиняемого Шакермана были изъяты ценности и деньги, он понял, что в расследуемом деле является главным действующим лицом и на фоне других выглядит особенно яркой преступной личностью. Шакерман понимал, что санкция статьи Уголовного кодекса, которая ему предъявлена, предусматривает смертную казнь. Учитывая все это, спасая свою шкуру, он на одном из допросов спросил у следователя:

— Выходит, что в этом деле я являюсь паровозом?

— Да, — ответил следователь.

— Нет, так не пойдет. Я не хочу быть первой скрипкой в этом разваливающемся оркестре. В нем есть люди посолиднее меня.

— Что значит посолиднее? — спросил следователь.

— Я имею в виду людей, которые имеют больше ценностей, чем я.

— Кто именно?

— Ройфман.

К этому времени мы имели данные о преступных делах Ройфмана, но для ареста данных еще было недостаточно. Показания Шакермана были чрезвычайно важны.

— Расскажите все, что вы знаете о преступлениях Ройфмана, — предложил следователь.

И Шакерман показал, что Ройфман, являясь организатором преступной группы, больше чем кто-либо другой наворовал денег, превратив их в золото и другие ценности.

— Ройфман имеет четыре пуда золота и много денег, — сказал Шакерман.

Вскоре Ройфман был арестован. На допросах он категорически отрицал свое участие в хищениях, но, когда мы сказали ему, что есть показания Шакермана и что следствию многое известно, Ройфман начал «спускаться на тормозах». Он признал, что вместе с Шакерманом и другими соучастниками занимался хищениями, но денег и ценностей он имеет мало. Он назвал сумму и место хранения. Деньги и ценности были изъяты.

На одном из допросов Шакерман спросил у следователя:

— Что дал Ройфман?

— Пятнадцать тысяч.

— Чего он валяет дурака?! Давайте я его разложу.

Шакерману и Ройфману была устроена очная ставка, в ходе которой Шакерман изобличил своего «шефа» во лжи. После этого Ройфман выдал еще незначительную часть денег, но, поняв, что следователь ему не верит, заявил о имеющихся у него еще двух тайниках с ценностями, местонахождение которых он, однако, показать не может, поскольку золото и деньги прятали его родственники — двоюродные братья. Один из них был задержан и на допросе, после нескольких дней раздумий, повез следователей в Кратово, где Ройфман снимал у своего знакомого дачу и хранил в тайнике ценности и деньги. Но следователей постигла неудача. Из тайника ценности исчезли. Начали выяснять и установили, что содержимое тайника забрал второй брат, скрывающийся от ареста за совершенное преступление. В результате активной следственной и оперативной работы деньги и ценности, изъятые из тайника в поселке Кратово, были обнаружены.

Оставалась более сложная задача — найти тайник, в котором находились основные богатства Ройфмана. На следствии он продолжал утверждать, что не знает, где находится этот тайник, ссылаясь на то, что золото зарывали братья. В течение трех дней один из братьев возил следователей по различным дорогам Подмосковья. Он утверждал, что забыл, где находится тайник. Наконец он привез следователей на 37-й километр по Дмитровскому шоссе. Здесь, в лесном массиве, под деревом, был обнаружен тайник, из которого и было изъято золото, спрятанное в металлические трубы.

Много труда и энергии вложили следователи и оперативные работники Комитета государственной безопасности в распутывание этого весьма сложного дела и поиски денег и ценностей, нажитых преступным путем.

Было допрошено более ста свидетелей, проведена тщательная ревизия в лечебно-трудовых мастерских, много обысков, очных ставок и других следственных действий.

Умны, коварны, хитры были преступники, но и этот узелок развязали чекисты: хватило у них мастерства, умения, настойчивости и терпения, чтобы все хитросплетения преступников разобрать по ниточкам, все их ходы и маневры разложить по полочкам и в итоге собрать неопровержимые доказательства хищений и вернуть государству ценности и деньги, нажитые преступным путем.

Расследуя дело, мы часто задавали себе вопрос: откуда такая неуемная жадность к деньгам? Зачем им столько денег? Почему эти люди не знают предела своим аппетитам?

На одном из допросов мы спросили Шакермана:

— Вы наворовали много денег, скупили на них огромное количество ценностей, думали ли вы над тем, чтобы остановиться?

Шакерман, подумав, ответил:

— Нет, пожалуй, не остановился бы. Вам трудно это понять. Это вопрос чисто психологический. Чем больше имеешь, тем больше хочется иметь. Тем более что так легко деньги плывут в руки. Наше положение можно было бы, пожалуй, сравнить с поведением обезьян. В странах Индокитая обезьян ловят следующим образом. В дереве делают дупло, в которое кладут орехи. Обезьяна, найдя эти орехи, запускает лапу в дупло и захватывает большую горсть, но лапа с орехами обратно не пролезает. Разжать же лапу обезьяна не может. В таком положении ловцы обезьян находят ее висящей на дереве, с засунутой лапой в дупло. Так получается и с нами. Нас засосала болотная трясина, и выбраться из нее мы не могли. Чем больше воруешь, тем становишься одержимее. Воруешь до тех пор, пока не ударят по лапе.

Да, у этих гобсеков не было ничего святого. Только деньги, только золото, больше, еще больше…

— Ну а для чего такие накопления? — спросили мы у Шакермана.

— На всякий случай. Разумеется, чтобы жить хорошо и ни в чем не нуждаться. Это главное. Во-вторых, может быть, удалось бы уехать за границу и там пустить эти ценности в оборот. Например, заняться торговлей. Словом — делать бизнес.

— Но ведь бизнес-то грязный, Шакерман? Не правда ли?

— Бизнес редко бывает чистый.

Радужный мираж легкой наживы соблазнял. Забыв долг, утратив совесть, поправ мораль и закон, эти люди встали на путь тягчайших преступлений, разворовывая то, что мы называем священным и неприкосновенным, экономической основой нашего социалистического общества.

Такие, как Шакерман, мечтали уехать за границу и заняться бизнесом, они готовы были изменить Родине.

Растленные и развращенные до мозга костей, эти мерзавцы развратили и многих других, подкупили и соблазнили деньгами неустойчивых, не брезговали ничем и не щадили никого.

Организатора подпольного трикотажного цеха Ройфмана, так же как и Шакермана, совершенно ничто не интересовало, кроме денег и ценностей. Газет он не читал, книг тоже, в театр и кино не ходил по нескольку лет. На следствии он все это объяснял отсутствием времени.

— Надо было держать в голове десятки операций по сбыту продукции, приобретению сырья, помнить все расчеты с соучастниками. Меня часто беспокоила мысль, что у меня мало денег, что мои компаньоны грабят и обманывают меня и гребут больше, чем я. В то же время надо было думать, чтобы не попасться. До газет и книг ли тут?

Как же убог и беден их духовный мир! Деньги и деньги — ими заполнена вся жизнь…

Кстати, у одного участника воровской шайки при обыске был обнаружен так называемый кодекс морали и этики дельца. «Философия» дельца была сформулирована в нескольких параграфах, каждый из которых — образец цинизма, бесстыдства и чудовищной наглости. Вот что говорится в этом «кодексе»: «Идеалы — чушь. Помни, что главное в жизни — деньги. Все остальное приложится. Честность — донкихотство. Она смешна. Совесть должна быть гибкой и всегда служить тебе, а не другому. Никогда не говори об этом вслух, но всегда помни об этом. Вместо „наворовал" говори „заработал" или в крайнем случае „имел". „Взятка" — нехорошое слово. Бери и давай, но называй это взаимной помощью».

Нетрудно заметить, что этот циничный «кодекс» целиком и полностью совпадает с правами и идеологией буржуазных дельцов и бизнесменов, является проповедью буржуазной морали.

Связанные накрепко круговой порукой, дрожащие за свои шкуры и награбленные ценности, опытные, хитрые, осторожные и трусливые, эти хищники длительное время плели надежную, по их мнению, сеть вокруг каждого, кто так или иначе был связан с ними. «Попадешься — поможем, выдашь — утопим» — таков воровской закон, насаждавшийся в шайке. Кстати, этот закон также выражен в упомянутом мною «кодексе» дельца. В одном из пунктов этого кодекса говорится: «Если ты все же попался, пеняй на самого себя. Никогда не выдавай своих соучастников и сообщников, особенно начальство. Помни всегда и везде: круговая порука и выручка — основной закон жизни и процветания торгашей и деловых людей».

При расследовании этого дела, как и по каждому другому, перед нами, естественно, вставал вопрос: почему преступникам столь длительное время удавалось безнаказанно воровать государственное добро? Почему они не были схвачены за грязные лапы значительно раньше?

К сожалению, многие честные люди видели, что в мастерских диспансера творятся нечистые дела. Видели, знали, но до удивления равнодушно относились к ним. Даже те, кто по своему служебному долгу обязан был вскрывать хищения и нарушения законности в деятельности хозяйственных организаций, проходили мимо. Но если бы только проходили! Своим равнодушием и бездеятельностью они способствовали, попустительствовали хищениям. Краснопресненскому райфинотделу, например, было известно, что в мастерские в большом количестве завозится шерсть из Узбекистана. Однако финансисты вместо передачи материалов прокурору спокойно оформляли сделку.

Даже некоторые больные, работавшие в трикотажном цехе, понимали, что в нем творятся преступления. Некоторые из них писали об этом, но никто на их сигналы должным образом не реагировал. А тем, кто все же реагировал, Шакерман и Ройфман объясняли:

— Что вы хотите? Это же психически неполноценные люди. Мало ли что взбредет им в голову.

И такое объяснение удовлетворяло.

Вместе с равнодушием и беспечностью некоторых граждан нам пришлось столкнуться с более серьезными фактами, проливающими свет на причины столь длительных воровских махинаций Ройфмана, Шакермана и других. Речь идет о том, что материальные ценности и контроль за материально ответственными лицами оказались во власти подлецов, которые в погоне за наживой предали интересы государства. Некоторые ревизоры и контролеры, инспекторы, эксперты и бухгалтеры брали взятки и стали сообщниками шайки расхитителей. Организаторы хищений давали взятки за назначение своих людей на нужные им должности. Они давали взятки отдельным работникам за то, что те подписывали письма, по которым жулики незаконно получали сырье. Они платили деньги за то, чтобы мастерским не предъявляли претензий по поводу низкого качества изделий, платили ревизорам за то, чтобы они составляли угодные им акты ревизий.

Весной 1963 года я отдыхал в родном селе. Гулял по полям и лесам, помогал сестре на огороде: таскал на носилках навоз, копал гряды, сажал огурцы, морковь, свеклу, поливал… Работы в сельском хозяйстве невпроворот. Хоть и встают на селе люди чуть свет и трудятся по 17 часов, а времени все равно не хватает. Дела все прибывают и прибывают. Так до поздней осени.

В селе Дроздове я родился и вырос. Здесь учился читать и писать, жить и работать, любить русскую природу, любить свой народ.

Родина! Нет в мире ничего милее и дороже тебя.

Пусть будет бедна или внешне неприметна деревня, где ты жил, она всегда будет желанна твоему сердцу, бесконечно дорога воспоминаниями о прошлом, дорога близкими и родными людьми… Правильно говорится, что даже кусок черствого хлеба на родине сладок. Каждая пядь земли, на которой человек родился, рос, радовался и страдал, словно вбирая в себя все то, что входит в необыкновенно емкое понятие «родина», дает ощущение связи с нею. Без этого ощущения человек что лист, сорванный ветром… На родине, говорил известный русский писатель Куприн, вернувшийся с чужбины, и цветы пахнут иначе — ароматнее.

Любовь к родным местам естественна и свойственна человеку. И где бы он ни был, где бы ни находился, в каких бы условиях ни жил, он всегда помнит о родных краях.

Любовь к Родине сильна и безгранична, как сильна и безгранична любовь к отцу, матери, братьям и сестрам, родным и близким, друзьям и добрым знакомым, ко всему тому, что является для человека священным.

Таким священным, дорогим и близким для меня всегда останется родное Дроздово.

До сих пор я сохранил в памяти запах и вкус деревенского ржаного хлеба, овсяного киселя, печенной в костре картошки.

Свежи в памяти воспоминания о людях, о полях и тенистых лесах, о кладбище с небольшой церковью и колокольней и пруде, заплывшем зеленой тиной, и многом другом.

В период своего расцвета Дроздово насчитывало около 60 дворов. В отличие от многих сел и деревень, располагавшихся в большинстве своем в два ряда, Дроздово строилось небольшими улицами вокруг церкви. Все эти улицы имели свои названия — прозвища: Выползиха, Поповка, Старая сторона.

На окраине села — восьмилетняя школа, построенная в 1929 году.

Население в Дроздове, как, впрочем, и в окружающих деревнях, менялось с изменением жизни, экономики и культуры в стране. Разумеется, этот процесс проходил постепенно, медленно. Да это и понятно. Нельзя, конечно, переделать и изменить за несколько лет психологию людей, впитавших с молоком матери вековые традиции и привычки, ставшие укладом жизни и быта.

Люди, жившие в первые годы после революции 1917 года, и люди, например, тридцатых годов — совершенно различны. Люди двадцатых годов — люди прошлого, люди, которые в большинстве своем ничего не знали, кроме нищенской собственности, состоящей из двух-трех десятин земли, коровы и лошади. Но и то не все. Некоторые были безлошадными и влачили самое жалкое существование. Из домашних животных, клочка земли, ветхого сарая и овина состояла вся экономика крестьянина. И не дай бог, если падет лошадь или корова или, хуже того, сгорит дом. Пропал крестьянин. Надевай суму на плечо, иди по миру и проси под окном кусок хлеба.

Ничего, кроме тяжелого труда, не знал крестьянин. Подавляющее большинство сельских жителей было неграмотно, а о посещении каких-либо культурных заведений не могло быть и речи. Вся «культура» состояла в том, чтобы сходить в церковь и там «отвести душу».

Много лет назад я покинул родные края и приезжал сюда лишь на короткое время. За эти долгие годы жизнь села изменилась чрезвычайно. Появились радио и электричество, много всевозможной сельскохозяйственной техники, почти в каждом доме телевизор, велосипед, мотоцикл, а то и автомобиль. К сожалению, многих моих сверстников уже не было в живых — унесли война и время. Но подросло новое поколение. Из белобрысых и чернявых мальчишек и девчонок выросли широкоплечие парни и стройные, красивые девушки. Все они получили образование, одни работают в сельском хозяйстве или на производстве, другие учатся в техникумах и институтах. Появились свои агрономы и механизаторы. Они глубоко и верно понимают суть общественных явлений и процессов, их суждения отличаются политической зрелостью, широтой.

«Вот тебе и провинция! — думал я. — Вот тебе и деревня, затерявшаяся в лесах!» И невольно вспоминал свою далекую юность.

Мой отец был рабочим ситцепечатной фабрики в городе Шуе Владимирской губернии, принадлежавшей до революции фабриканту Павлову. По рассказам матери, родных и знакомых, он был трудолюбив, энергичен и любознателен. В свободное от работы время самостоятельно освоил плотницкое и столярное дело. Увлекаясь рыбной ловлей, он сам плел бредни, неводы, крылены и другие рыболовные снасти.

В 1914 году отца мобилизовали на фронт. Перед погрузкой в теплушки, прощаясь с родными, он взял меня, в то время шестимесячного ребенка, из рук матери и, подняв над головой, сказал:

— Вот какого наследника я оставляю.

В одном из боев в 1915 году, исправляя поврежденную линию связи, он погиб от осколка разорвавшегося вблизи снаряда. Пришло извещение: Федор Григорьевич Чистяков геройски погиб за веру, царя и отечество. С фронта были присланы вещи отца — лаковые сапоги, карманные часы варшавского завода и небольшая сумма денег.

В голодный 1921 год сапоги отца были обменяны на картошку, а часы хранятся у меня и поныне как память об отце. Сохранились также его письма к матери с фронта. В одном письме он вспоминает крестьянскую работу, дружную жизнь семьи, а далее с тоской пишет: «Но что же делать, когда нас оторвали от домашнего очага, от родной стороны. Теперь мы на чужбине далекой деремся с врагами за веру и отчизну».

Осталось и другое письмо, адресованное мне. Написал его отец еще дома, перед отправкой на фронт. Он сказал матери: «Отдашь сыну в день его совершеннолетия». Но мать не выдержала. Через 15 лет она достала письмо из сундука и подала мне. На конверте черными, из голландской сажи, чернилами было написано: «Последнее слово отца». Я с большим волнением вынул пожелтевший листок из конверта.

«Дорогой и единственный сын мой. Я прошу тебя беречь свою мать так, как она берегла и растила тебя. Твой отец Федор».

Это было завещание отца: он словно чувствовал, что домой не вернется.

Я часто потом перечитывал письмо и каждый раз задавал себе вопрос: выполнил ли я завет отца? Относился ли я с должным вниманием и заботой к своей матери, которая до последнего своего дня все силы и средства, всю свою любовь и нежность отдавала нам — детям, чтобы вырастить нас настоящими, честными и добросовестными людьми, дать нам необходимое образование.

Моя мать прожила трудную жизнь. Овдовев в 28 лет, она всю себя отдала воспитанию детей — дочери и сына. Почти 35 лет мать проработала ткачихой на фабрике в Шуе.

До 1920 года мама, сестра Мария и я жили у деда, в семье, которая в некоторые годы доходила до 18 человек. Затем перешли в свой дом, стоявший рядом и построенный еще при жизни отца.

Это было очень тяжелое время. После империалистической и гражданской войн в стране царили разруха, голод, тиф, безработица. В нашем новом доме хлеба — ни крошки, муки — ни пылинки. Поэтому первое время мы вынуждены были ходить за хлебом к бабушке.

Вскоре мама купила для сестры чулочную машину, и после непродолжительного обучения у какой-то женщины в Шуе Мария стала вязать чулки и носки.

Так целыми днями сестра крутила ручку машины и вязала многометровую чулочную ленту, а мать ходила на фабрику за восемь километров от села. Одну неделю работала в утреннюю смену, другую — в вечернюю. И так из года в год.

В летнюю пору дальность дороги не очень чувствовалась, но в осеннее и зимнее время ей было трудно. Бывало, я лежу на теплой печке, прислушиваюсь к завыванию ветра, а на улице темень — хоть глаз выколи. Лежу и думаю: вот скоро закончится смена и мама пойдет домой. А время тянется мучительно долго. Под шум дождя и ветра хочется спать, но спать нельзя: уснешь, мама не добудится. Каждый шорох, каждый стук настораживает. Немного жутко. Но вот наконец улавливаешь чваканье сапог по грязи. Затем стук в окно. Это мама. Быстро соскакиваешь с печки и босиком бежишь открывать дверь. Мама промокла до нитки, сапоги грязные. Переодевшись, она ложится спать. Утром чуть свет ей уже надо быть на ногах, топить печку, варить еду. Наспех она завтракает. Подруги стучат в окно:

— Настюха, пора!

Дорога в Шую, петлявшая по полям, зимой заметалась снегом. Возвращаясь домой с вечерней смены, женщины нередко сбивались с дороги, часами блуждали по полю. Выручал в таких случаях пожарный или, как его называли, полочный колокол, в который звонил сельский сторож…

Умерла мама в 1952 году в возрасте 67 лет. У нее был врожденный порок сердца, а под старость развилась астма. Пролежав месяца два в больнице, она была выписана в безнадежном состоянии и через несколько дней умерла в доме сестры. Перед смертью она просила похоронить ее на Дроздовском кладбище, где лежали многие родные.

День 22 июня 1941 года выдался в Уфе какой-то особенный, очень теплый и ласковый. На небе — ни облачка.

Утром, выполнив поручение прокурора, я направился на Главный почтамт, чтобы отправить письмо маме.

У почтамта я увидел множество людей, внимательно слушавших репродуктор. До моего слуха донеслись тревожные слова: «…наши города Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек».

Я узнал голос В.М.Молотова — заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров Союза ССР и народного комиссара иностранных дел.

…Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении…

Итак, война с Германией.

В тот же день я вернулся к месту службы. Прокурор мне сообщил, что наша дивизия в ближайшее время отправится на фронт…

С началом войны вся страна немедленно стала перестраиваться на военный лад. Обстановка требовала создания порядка, твердо обеспечивающего условия, необходимые для победы над врагом.

Вдень нападения гитлеровской Германии на нашу страну Президиум Верховного Совета СССР издал ряд указов. Первый — «О военном положении». Указ устанавливал, что в местностях, объявленных на военном положении, все функции органов государственной власти в области обороны, обеспечения общественного порядка и государственной безопасности принадлежат военным советам фронтов, армий, военных округов, а там, где нет военных советов, высшему командованию войсковых соединений.

За неподчинение распоряжениям и приказам военных властей, а также за преступления, совершенные в местностях, объявленных на военном положении, виновные подлежали уголовной ответственности по законам военного времени.

Все дела о преступлениях, направленных против обороны, общественного порядка и государственной безопасности, передавались на рассмотрение военных трибуналов (дела о государственных преступлениях, хищениях государственной и общественной собственности, дела о разбое, умышленных убийствах и другие).

Военным властям, кроме того, предоставлялось право передавать на рассмотрение военных трибуналов дела о спекуляции, злостном хулиганстве и иных преступлениях, если командование признавало это необходимым по обстоятельствам военного времени.

Другим указом было утверждено Положение о военных трибуналах, которое предусматривал о организацию и комплектование военных трибуналов, подсудность, порядок рассмотрения дел, опротестование приговоров военных трибуналов.

По этому Положению военные трибуналы действовали при военных округах, фронтах, морских флотах, армиях, корпусах, иных воинских соединениях и военных учреждениях.

Линейные суды железнодорожного и водного транспорта были реорганизованы в военные трибуналы соответствующих железных дорог и водных путей сообщения.

Произошла перестройка судебных органов применительно к условиям военного времени. Помимо реорганизации линейных судов железнодорожного и водного транспорта в военные трибуналы некоторые общие суды также были преобразованы в военные трибуналы. Так, по постановлению Военного совета Западного фронта от 25 октября 1941 года все судебные органы города Москвы были реорганизованы в военные трибуналы. На базе Московского городского суда был создан военный трибунал города Москвы. Для рассмотрения гражданских дел в Москве было сохранено по одному участку народного суда в каждом районе.

Положение предусматривало упрощенный и более быстрый порядок рассмотрения уголовных дел — по истечении 24 часов после вручения обвиняемому копии обвинительного заключения.

Дела рассматривались в составе трех постоянных членов военного трибунала. Однако это правило действовало недолго. Уже в 1942 году военные трибуналы стали рассматривать дела с участием народных заседателей. Согласно Положению приговоры военных трибуналов кассационному обжалованию не подлежали и могли быть отменены или изменены лишь в порядке надзора.

Обстановка военного времени потребовала перестройки организации и деятельности органов военной прокуратуры. Надзор военных прокуроров за соблюдением законности распространялся во время войны не только на Вооруженные Силы, но и на объекты, переведенные на военное положение и работавшие на нужды обороны.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1941 года «О режиме рабочего времени рабочих и служащих в военное время» были отменены очередные и дополнительные отпуска, введены обязательные сверхурочные работы от одного до трех часов в день.

В первый год войны, а именно 26 декабря 1941 года, Президиум Верховного Совета СССР принял еще один очень важный указ, которым было установлено, что рабочие и служащие предприятий военной промышленности, в том числе эвакуированных предприятий, а также предприятий других отраслей, обслуживающих военную промышленность по принципу кооперации, являются на период войны мобилизованными и закрепленными для постоянной работы за теми предприятиями, на которых они работают. Самовольный уход рабочих и служащих с этих предприятий рассматривается как дезертирство.

Вводя в действие новые, продиктованные условиями военного времени законы, партия и правительство проявляли прежде всего заботу об усилении обороноспособности нашей страны и боевой мощи Красной Армии и Военно-Морского Флота.

Строгое соблюдение социалистической законности в годы Великой Отечественной войны играло чрезвычайно важную роль в деле укрепления воинской и трудовой дисциплины, без чего немыслима была бы победа над врагом. В то же время советские законы в военное время были направлены на охрану общественного порядка, прав военнослужащих и их семей, социалистической собственности, на борьбу с преступностью.

Война позади! Наступил долгожданный мир. Но он не сулил нам безмятежной жизни. Слишком глубоки были раны, нанесенные нашей стране, нашему народу войной. Не было, пожалуй, семьи, которая бы не пострадала от нее. Приехав в 1945 году в Дроздово и встретившись с немногими вернувшимися с фронта сверстниками, мы подсчитали, что из 35 односельчан, ушедших защищать Родину, домой вернулись лишь шесть человек. А сколько советских людей стали инвалидами! А сколько разрушено и сожжено городов, сел и деревень, сколько уничтожено фабрик и заводов!

В стране не хватало хлеба, промышленных товаров и многого другого.

Хотелось скорее начать работать. Каждый понимал, что нужны годы и годы для ликвидации тяжелых последствий войны. Однако требовалось время для расформирования армии.

Большинство наших офицеров влилось в Львовский военный округ. Некоторые мои товарищи перешли в штаб округа, некоторые были уволены из армии.

Мне очень хотелось вернуться на работу по специальности.

В отделе кадров округа я попросил откомандировать меня в распоряжение Главного военного прокурора, но получил отказ. Кадровики объяснили, что за пределы округа откомандировать меня без соответствующего распоряжения они не имеют права. Тогда я пошел к начальнику нашего управления и стал просить его предоставить мне отпуск, для того чтобы съездить в Москву, зайти в Главную военную прокуратуру и решить вопрос о дальнейшей службе. Отпуск мне разрешили.

Побывав на родине, я приехал в Главную военную прокуратуру, где мне предложили работу в органах военной прокуратуры за границей. Я отказался, ибо хотел служить в своей стране.

Возвратившись во Львов, случайно встретился с председателем военного трибунала Юго-Западного округа ПВО подполковником юстиции Ивановым. На фронте он был председателем военного трибунала 31-й армии, и мы немного были знакомы. Иван Андреевич предложил мне должность члена военного трибунала округа. Я согласился. Вскоре был получен приказ начальника Главного управления военных трибуналов Министерства юстиции СССР о моем назначении, и я приступил к исполнению служебных обязанностей.

Так по счастливой случайности я стал трибунальским работником.

Коллектив работников трибунала округа был небольшой — председатель, заместитель, три члена и несколько технических работников. В нашем ведении было всего три трибунала на территории округа. Объем судебной работы был незначителен, и мы успешно справлялись со своими обязанностями.

Я изучал, а затем докладывал в суде уголовные дела, рассматриваемые в кассационном и надзорном порядке, подготавливал определения по ним, составлял обзоры о судебной практике по делам, рассмотренным трибуналами округа, составлял представления и информации о состоянии судимости по войскам округа и выполнял другую работу.

По ряду дел мне пришлось председательствовать в судебных заседаниях при рассмотрении их военным трибуналом округа по первой инстанции. Сначала было очень трудно, сказывалось отсутствие навыка; но с каждым рассмотренным делом приходил опыт, появлялась уверенность, повышались знания.

Из числа рассмотренных под моим председательством уголовных дел мне особенно запомнилось одно. Был предан суду военного трибунала солдат, обвинявшийся в убийстве гражданина. Этот солдат, будучи часовым, в нарушение правил караульной службы, без предупреждения открыл огонь из винтовки в человека, оказавшегося в зоне охраны. Подсудимый характеризовался положительно и искренне сожалел о случившемся и раскаивался в совершенном преступлении. В совещательной комнате мы долго думали о мере наказания. Учтя все смягчающие вину обстоятельства совершенного преступления, суд определил подсудимому три года лишения свободы. Моими начальниками приговор был признан слишком мягким, или, как было принято называть, либеральным. Мне говорили, что такой приговор не способствует решительной борьбе с преступностью, что он не имеет превентивного (предупредительного) значения. Я ждал, что военный прокурор округа опротестует этот приговор, но протеста не последовало.

В данном конкретном случае совесть меня не мучила, я был убежден в справедливости наказания и не считал его мягким. Рассмотрев со всей тщательностью материалы дела и выслушав объяснения подсудимого, мы, судьи, как мне представляется, дали правильную оценку его действиям, поведению, мотивам преступления и отношению к нему молодого солдата.

В этой связи мне вспоминаются слова великого русского полководца А.В.Суворова, который говорил: «Умеренное военное наказание, смешанное с ясным и кратким истолкованием погрешности, более тронет честолюбивого солдата, нежели жестокость, приводящая оного в отчаяние» [12]. Правда, говоря эти слова, А.В.Суворов имел в виду дисциплинарные и физические наказания, но, как мне кажется, они полностью относятся и к наказаниям уголовным.

Нередко мне приходилось слышать суждения, что борьба с преступностью должна проводиться путем усиления мер наказания. По этому поводу хотелось бы высказать следующее.

Советскому уголовному законодательству и практике его применения чужд абстрактный гуманизм. Наше государство никогда не отказывалось от строгих мер наказания за тяжкие умышленные преступления. Однако строгость и жестокость не равнозначные понятия. Суровость, несоразмерная содеянному, отрицательно влияет на нравы общества, незаметно воспитывает пренебрежение к личности. К сказанному нелишне напомнить исполненные глубокого смысла слова К.Маркса: «…Жестокость, не считающаяся ни с какими различиями, делает наказание совершенно безрезультатным, ибо она уничтожает наказание как результат права» [13]. Следует отметить и то, что требование жестокости наказания отвлекает широкие народные массы и общественность от борьбы с преступностью, тогда как эта борьба — дело всего народа.

Суды при избрании вида и меры наказания обязаны строго руководствоваться принципом индивидуализации, учитывать характер и степень общественной опасности содеянного, данные, характеризующие личность виновного, обстоятельства, как смягчающие, так и отягчающие ответственность. Таковы требования закона.

В.И.Ленин и коммунистическая партия учат, что главным и первостепенным в борьбе с преступностью является воспитательная, профилактическая работа. Разумеется, строжайшее соблюдение дисциплины и законности немыслимо без принуждения. В.И.Ленин называл смешными утопистами тех, кто считал, что обеспечить борьбу с преступностью и другими правонарушениями можно без принуждения. «Без принуждения такая задача совершенно не выполнима, — писал В.И.Ленин. — Нам нужно государство, нам нужно принуждение» [14]. Важно, однако, и другое. Говоря о необходимости принуждения, В.И.Ленин всегда предостерегал от опасности его переоценки. Он видел гарантию эффективности принуждения в сочетании с убеждением, в опоре на убеждение. «…Мы, — говорил он, — правильно и успешно применяли принуждение тогда, когда умели сначала подвести под него базу убеждения» [15].

Судейские обязанности сложны и ответственны. Суд призван не только карать, но и воспитывать. Он воспитывает тех, кто попал на скамью подсудимых, тех, кто присутствует в зале судебного заседания, и тех, кому становится известным о совершившемся акте правосудия.

Суд не имеет права на ошибку. Если ошибку следствия может и должен исправить суд, то ошибку судебного органа исправить значительно труднее, а иногда и невозможно, поскольку речь идет об осуждении человека, лишении его свободы или применении других принудительных мер. Пожалуй, ни к какому другому органу, кроме суда, неприменима старая русская пословица: семь раз отмерь, один раз отрежь. Здесь будет уместным привести слова наркома просвещения А.В.Луначарского, сказанные им об обязанностях воспитателя: «Если золотых дел мастер испортит золото, золото можно перелить. Если портятся драгоценные камни, они идут на брак, но и самый большой брильянт не может быть оценен в наших глазах дороже, чем человек. Порча человека есть или огромное преступление, или огромная без вины вина. Над этим материалом нужно работать четко, заранее определивши, что ты хочешь сделать из него» [16]. Думается, что эти требования можно полностью отнести к суду.

Суд должен принимать решение только тогда, когда твердо уверен, непоколебимо убежден в правильности своего вывода, базирующегося на объективном, полном и всестороннем исследовании всех материалов уголовного дела, на бесспорных доказательствах. Приговор суда должен быть не только законным и обоснованным, но и справедливым, подчеркиваю, справедливым. Он должен быть грамотным и понятным.

Советский уголовный процесс, все его демократические и гуманные принципы и институты, его форма направлены на то, чтобы не допустить ошибки, избежать привлечения к уголовной ответственности, а тем более осуждения невиновного, а если это произошло, то своевременно исправить допущенную ошибку.

Определенное влияние на судейскую совесть оказывает общественное мнение, создающееся в связи с совершенным преступлением. Разумеется, суд должен учитывать это мнение, но подходить к нему нужно критически. К сожалению, бывают случаи, когда общественное мнение создается на основе неправильного информирования о фактах преступления или чрезмерного эмоционального накала. Ясно, что суд не может и не должен принимать во внимание такое неправильное мнение. И плохо, если суд поддастся на это, не проявит должной твердости и мужества.

Мне вспоминается один случай, когда суд под влиянием общественного мнения вынес неправильный приговор. Четверо пьяных молодых людей, среди которых были два студента, стали кататься на лодке. Вскоре между студентами и их собутыльниками вспыхнула ссора, перешедшая в драку. Когда студенты увидели, что один из их противников схватил весло и стал им размахивать, они выпрыгнули из лодки и, не сумев справиться с быстрым течением реки, утонули. Слов нет, случай трагический. И не случайно общественное мнение было сильно накалено и требовало сурового наказания виновных. С учетом трагических последствий и общественного мнения суд вынес подсудимым крайне несправедливый приговор, определив им чрезмерно суровую меру наказания. Суд признал подсудимых виновными в покушении на убийство, хотя для такой квалификации преступления не было никаких оснований. Вышестоящий суд приговор по этому делу отменил, и при вторичном рассмотрении подсудимые были признаны виновными в совершении хулиганских действий, и суд определил им справедливую меру наказания.

Но продолжим наш рассказ. Жизнь во Львове в то время была неспокойной. Во время войны и в первые годы после нее в западных областях Украины действовали коварные и злобные враги советской власти, пособники немецких оккупантов — украинские националисты. Их называли бандеровцами, по имени главаря банды Степана Бандеры, укрывшегося после разгрома гитлеровцев в Мюнхене. Бандеровцы нередко нападали на сельские Советы и районные комитеты партии, убивали активистов, партийных и советских работников, поджигали их дома. Скрываясь в устроенных в лесах схронах, они в ночное время внезапно совершали налеты и убивали заранее намеченные жертвы. Это они в 1949 году зверски убили во Львове активного общественного деятеля, лауреата Государственной премии СССР писателя Ярослава Галана. Особенно жестоко расправлялись бандеровцы с людьми, которые выходили из их банды, порывали с преступным прошлым и возвращались к честной трудовой жизни. Как правило, бандеровцы вешали таких людей, а иногда и уничтожали их семьи и сжигали дома.

В связи с враждебными террористическими действиями бандеровцев население Львова жило напряженной, тревожной жизнью. С наступлением темноты входные двери больших домов (брамы) запирались, и, чтобы попасть в квартиру, надо было звонком вызывать дворника, который после долгих расспросов вызывал хозяина квартиры и только после этого открывал входную дверь.

Вскоре с бандеровцами было покончено. Западная Украина стала жить спокойной жизнью.

Город Львов мне нравился: благоустроенные, оригинальные по архитектуре дома, каштановые бульвары, памятники старины. Особенно привлекал к себе в летнее время красивый и древний Стрийский парк — место массовых гуляний львовян. Любил я и львовские театры, часто посещал их, и больше всего — драматический театр имени народной артистки УССР М.Н.Заньковецкой.

Примерно в мае 1946 года штаб Юго-Западного округа ПВО передислоцировался из Львова в Харьков. Здесь условия нашей жизни были иные. Жилья в разрушенном городе не хватало, ютились мы там, где работали. Однако на жизнь и условия работы не жаловались.

В августе 1946 года мне предложили перейти на работу в Главное управление военных трибуналов Министерства юстиции СССР. Я принял это предложение и вскоре уехал в Москву. Меня назначили на должность инспектора Управления военных трибуналов сухопутных войск Главного управления военных трибуналов, или, как его называли сокращенно, ГУ ВТ.