Закопав жену, Маккензи некоторое время стоял, опершись на заступ. Почему-то казалось, что сделано еще не все — может, надо что-нибудь сказать? А впрочем, зачем? В голове мельтешили какие-то разрозненные обрывки давно забытого ритуала: «…я есмь воскресение…» (и что-то в том же духе) «…тот, кто верует в меня пепел к пеплу предаем мы пучине тела товарищей своих…» Бессмысленные словеса лишь раздражали, и Маккензи, сам того не заметив, нервно провел рукой по лицу, словно освобождаясь от невидимой паутины.

Повернувшись, он посмотрел на ту сторону залитого солнцем двора, где лежали умертвившие ее трое мужчин, которых сам только что уничтожил; промелькнула мысль, не забросать ли землей и их, но так — промелькнула и исчезла. Пусть валяются, где попадали — двое возле дома, а третий, раскорячившись, — под сенью деревьев, до которых почти успел добежать; сам Маккензи задерживаться здесь не собирался, а другим и дела нет — поблизости никакого жилья.

Этих незваных гостей и то, что они творят, он увидел сразу же, едва выйдя из лесной тени за домом. Он уложил их одним махом — тремя точными выстрелами из «двадцатки», с которой охотился на белок — убил без колебания и без единого слова. «Так — так — так» — сухой звук мелкашки прозвучал в неподвижном горном воздухе пустячно, по-ребячьи. Третий, почти дотянув до прикрытия деревьев, крикнул, прежде чем Маккензи успел его срезать — это был единственный посторонний звук среди безмолвия, разом оборвавшийся всклик ярости и страха.

Но все это уже ничем не могло помочь женщине, чье распростертое безжизненное тело белело под полуденным солнцем; изорванная окровавленная одежда была разбросана по не выгоревшей еще июньской травке вперемешку с недавно стиранным бельем, которое жена снимала с веревки…

Решительно отбросив заступ, Маккензи твердым шагом двинулся к дому. Остановившись на полпути, он обернулся и смотрел на холмик влажной земли под деревьями — О слегка приоткрылись, из них раздался чуть слышный низкий всхрип. Секунду спустя Маккензи повернулся и снова пошел, уже не оглядываясь.

Войдя в лачугу он начал неспешно и методично собирать все необходимое. Времени это заняло немного — в этой глупом месте, куда постоянно могли наведаться хищники в человечьем обличье, кем бы они ни были, Маккензи постоянно держал все необходимое под рукой, на случай, если вдруг срочно потребуется ретироваться в лес.

В старый альпинистский рюкзак у него был уже уложен легкий пуховый спальный мешок, вполне пригодный для сравнительно мягких ночей горного лета, — один Бог ведает, куда его занесет к той поре, когда снова похолодает — нейлоновая палатка, вся в камуфляжных разводах, а также пара алюминиевых котелков да пластмассовая фляжка. Осмотр боковых карманов рюкзака выявил всякую всячину, что приберегается на крайний случай — приспособления для разведения костра, в том числе плотно запечатанная склянка с вощеными спичками; компас; рыболовные крючки с леской; нейлоновая веревка; пара самодельных свечей: небольшой оселок. Была еще пластмассовая аптечка, хотя уже и непонятно зачем — ее содержимому, по-видимому, уже лет десять, и вряд ли от него могла быть какая-нибудь польза.

Маккензи снял несколько коробок с полок у задней двери. Кое-что он сунул в рюкзак сразу же, кое-что задумчиво взвесил на ладони и сунул обратно либо просто бросил на пол. Пройдя на кухню, взял съестного — немного, полотняный мешочек с крупой да еще один с вяленым мясом; жить лучше тем, что удастся добыть в лесу. Постояв немного в задумчивости, он взял еще большой кухонный нож и сунул его за пояс.

Все это время он двигался с четкой, почти механической расчетливостью человека, понимающего, что единственный способ хоть как-то справиться с горем — это максимально сосредоточиться и чем-то себя занять. Лицо у Маккензи было отрешенным и необычайно бледным. Губы его лишь однажды исковеркало некое подобие улыбки — когда он наткнулся на большой электрический фонарь. Какого черта он его берег, когда, поди, во всей Калифорнии, если не во всей верной Америке, не осталось ни одной целой батарейки? Но глаза при этом так и остались холодными.

Удовлетворясь наконец, содержимым своего рюкзака, Маккензи с глухим стуком опустил его на пол и прошел в коридорчик, где стояла тумбочка с оружием.

Арсенал у него имелся достаточно существенный — как он накопился за многие годы. Маккензи вовсе не был коллекционером оружия, просто патроны — любого калибра — были на вес золота, и поэтому, если удавалось до стать несколько обойм, то к ним прилагался еще и ствол который потом и использовался до тех пор, пока весь боезапас не расходовался подчистую. Сейчас оружие в самодельной тумбочке стояло по большей части мертвым грузом по причине отсутствия патронов, но все равно, пользоваться еще было чем.

Бегло оглядев свою коллекцию, он вынул несколько ружей и стал придирчиво их осматривать. Боевая винтовка «М-16», старенький кавалерийский карабин — «тридцатка», «Ремингтон-308» с оптическим прицелом, автоматический двенадцатизарядный дробовик… В конце концов он решил взять с собой маломерку — «двадцатку», уже стоявшую возле двери. Оружие не сказать, чтобы мощное, но легкое, относительно тихое, что очень существенно в незнакомой местности, где звук выстрела мог привлечь шайки вооруженных бродяг или полувоенные отряды нынешних гуннов, а при метком выстреле оно вполне может убить любое животное вплоть до небольшого оленя, даже человека… Бог ты мой, уж этому-то есть доказательство, вон оно, во дворе… И патронов для этого ружьишка можно нести побольше, даже не замечая их веса…

Но остановить нападающего зверя такое оружие почти не способно — в ближнем бою толку от него немного. Да и медведи в последнее время здорово расплодились, став наглыми, агрессивными (совсем не удивительно, учитывая, насколько все вокруг обезлюдело) по мере того, как утратили страх перед человеком; в этой части Калифорнии медведей уже наверняка больше, чем людей, а из «двадцатки» медведя только разъяришь. Маккензи вытащил длинноствольный револьвер «Магнум-357» — все еще в кожаной кобуре с бляхой «Дорожный патруль штата Невада» и приторочил его к ремню.

Наконец, тяжело вздохнув, Маккензи вошел в спальню. Хотя на лице его по-прежнему была полная отрешенность, в движениях впервые засквозила неуверенность, будто он брел по зыбучему песку.

Остановившись перед побитым стареньким комодом, Маккензи посмотрел на себя в большое зеркало, прихваченное из магазина готового платья в пустовавшем городке, название которого уже и не упомнишь. Он не увидел в нем ни чего особенного — белый мужчина средних лет со среди же телосложением, только, пожалуй, в груди и плечах пошире, чем большинство. Коротко остриженные темные кудрявые волосы с обильной проседью на висках обрамляли лицо, которые в свое время второразрядные журналисты называли «чеканным». Теперь оно смотрелось явно невыигрышно — щеки впали, в льдисто-голубых глазах кроется что-то ужасное Правда, Маккензи и не стал уж слишком пристально в него всматриваться.

Он бесцельно пошарил в верхнем ящике, не зная даже, что там можно искать, с одной лишь мыслью: Надо что-нибудь взять на память, какое-нибудь напоминание о женщине которую он только что похоронил, о жизни, которая у них была здесь одна на двоих. Во всей лачуге не было даже ее фотографии. Когда Маккензи нашел ее десять лет назад, одну-одинешеньку, полубезумную от голода, среди сожженных руин Фресно, при ней не было ничего, кроме лохмотьев — ни кошелька, ни косметички с карточками, ключами или фото (фотоаппараты и видеокамеры отошли уже в область преданий, так же, как и перенаселенность).

В ящике лежало по большей части его собственное барахло, то, что обычно откладываешь, а потом забываешь за домявшими хлопотами: прохудившиеся трубки, пуговицы, пришить которые руки так и не дошли, перочинный ножик с обломанным лезвием, кокарда морского пехотинца, серебряный дубовый листок. Пальцы, скребнув по дну ящика, наткнулись и перевернули кусочек толстой ткани размером с ладонь — краски, когда-то яркие, совершенно выцвели. Маккензи, застыв, пару секунд его разглядывал, поднеся в скудном свете поближе к глазам. Лицо его вновь исказилось странной полуулыбкой — полугримасой.

Нашивка астронавта.

Внезапно он швырнул нашивку обратно в ящик и отвернулся. К черту! К черту все это! Пусть остается, как было! К нему все это больше не имеет никакого отношения!

Подняв рюкзак, Маккензи вдел плечи в лямки и встряхнул свою ношу, привычно ощутив, как содержимое, распределяясь, оседает на спину. Держа винтовку в левой руке, он распахнул дверь, сошел по ступеням, оставив за собой зев проема, и двинулся по тропинке к отдаленной дороге.

За следующие несколько дней Маккензи оставил за собой множество миль, идя от зари до зари, и чем дальше он шагал, тем жестче становились его стопы и тверже мышцы ног — даром что он и без того был в отличной форме (правда, если иметь в виду не безупречную форму астронавта в разгар тренировок — с этим уже ничто на свете не сравнится — а те десять с лишним лет тяжкой борьбы за выживание, не дающей расслабиться и сжигавшей все лишнее).

Эти долгие мили одолевались не из стремления к определенной цели, а из-за одного лишь неуемного желания безостановочно двигаться. Маккензи шел все так же наугад, ориентируясь лишь с поморю заглядывания временами в старую дорожную карту «Эксона», когда он набредал на перекресток или развилку, хотя зачастую просто сворачивал, как Бог на душу положит. Шел он по большей части окольными дорогами, заросшими просеками и «противопожарными» бетонками, избегая магистральных шоссе, где все еще попадались кочующие банды и полувоенные формирования (один Бог ведает, где они только бензин достают); карту Маккензи использовал в основном для того, чтобы благополучно миновать населенные пункты, размер которых был прямо пропорционален таящейся в них опасности.

Как-то раз, сидя на ржавом парапете, опоясывавшем шоссе на повороте горного склона, Маккензи, дожевывая остатки куропатки от вчерашнего ужина и разглядывая хитросплетение красных, синих и желтых полос, даже рассмеялся от едкой мысли. Система распределения бензина, ухудшение системы шоссе и мостов, все более тугая петля ограничений на передвижение населения, которую затягивали эти параноики из насквозь полицейского правительства, сделали междугородние переезды для большинства американцев делом затруднительным и нечастым — еще задолго до Чумы и распада и без того уже прогнившей цивилизации. Тем не менее, карты дорог все равно продолжали печатать и распространять, будто семьи отпускников, как и в прежние времена, все так же свободно катили через всю страну навестить в Калифорнии бабушку! В уме ожил афоризм, который уже и не упомнишь — то ли слышал, то ли сам выдумал: «Пока не покончено с иллюзиями, еще не все кончено!»

На первых порах Маккензи продолжал путь вниз, но когда приблизился к отрогам, сходящим в просторы центральных долин, он начал забирать к югу, придерживаясь возвышенности. Равнинная часть между Сьеррой и хребтами побережья — нехорошее место для пешего: дичи мало, если не считать множащихся стад одичавшего скота, слишком крупною для мелкокалиберной винтовки, а люди (из тех, что остались) имеют склонность постреливать по встречным — жива еще память о той жуткой поре сразу после Чумы, когда беженцы волнами катились из гибнущих городов в сельскую местность, выискивая съестное… Последний раз Маккензи довелось быть в тех местах примерно тогда, а с той поры там едва ли что улучшилось.

С едой проблем не было; дичь в лесах водилась в изобилии, при желании ее можно было настрелять сколько угодно, и даже более того. Погода стояла прекрасная, каждую ночь над Маккензи светили звезды. Людей на пути не попадалось — живых людей; как-то раз возле дороги он набрел на белый вагончик — двери и окна закрыты, а на переднем сиденье — тела двоих взрослых и ребенка. Тела их уже немногим отличались от скелетов, а в руке у того, что за рулем, был зажат пистолет.

Временами Маккензи проходил через небольшие опустевшие городки — пустые дома, магазины и бензоколонки местами были дотла сожжены, а местами испещрены надписями и зияли выбитыми окнами. Иногда же они просто безмолвно стояли, будто их хозяева уехали куда-то на выходные. Люди, понятно, стали бросать жилье еще задолго до Чумы. Общество и экономика страны уже давно сползали под откос, и небольшие поселки отмирали по мере того, как люди множили сутолоку переполненных городов в поисках работы и развлечений. Это, безусловно, как нельзя лучше помогло вирусу выкосить за год примерно три четверти населения, а уцелевшим — изыскать другие способы ухода в мир иной: на горящих улицах или наглухо забитых пробками выездных дорогах. Даже появившаяся кое-где вакцина помогла мало — система водоснабжения уже развалилась, а на каждого спасшегося при помощи этой вакцины приходилось, пожалуй, по одному-двум погибшим в давке у центров иммунизации.

От пустовавших строений Маккензи старался держаться подальше. Но на девятый день, когда небо заволокло тучами и над дорогой зависла холодная белесая пелена дождя, он завидел возле поселка большой белый дом и соблазнился возможностью поиметь крышу над головой. Сидеть день и ночь, скрючившись в крохотной палатке, особой радости не вызывало, равно как и шлепать под дождем, место же снаружи казалось доподлинно необитаемым: буйство трав и кустарника во дворе, а поперек крыльца валялась упавшая балка.

Скорая, но дотошная разведка наличия жильцов не выявила; доски крыльца подгнили, и ступать по ним было небезопасно. Обогнув дом, Маккензи обнаружил сзади небольшую дверцу, ведшую в гараж. Она была заперта, но отлетела, стоило ему пнуть как следует пару раз.

Внутри гаража стояла темень, однако Маккензи, напрягшись, наполовину приподнял на ржавых роликах створку гаражной двери так, что внутрь просочился блеклый свет дождливого дня. В гараже не было ни автомобиля, ни чего другого с мотором, зато по стенам на металлических крюках было развешано несколько велосипедов — Маккензи различил их ребристые силуэты.

Чудо какое-то: все цело, до сих пор никем не найдено и неразграблено. Теперь, при полном отсутствии какого-либо горючего, велосипеды ценились, как ничто другое — людей жизни лишали за какой-нибудь ржавый полуразбитый «Шнинн», а то и просто за целую шину, здесь же висели явно дорогие, изысканные модели. Видно, хозяин дома был доподлинным энтузиастом велоспорта — вон, в углу, даже ящик со старыми журналами по велоспорту, с пригожего вида спортсменами в дурацких костюмах на обложке. Маккензи задумчиво оглядывал велосипеды, а в голове тем временем наклевывалась мысль.

Дождь затянулся до ночи, спешить было некуда. Легковесные гоночные машины для замысла Маккензи были слишком хлипкими, но там оказался и неказистого вида велосипед с плоским рулем, широкими шинами и приваренным к раме багажником — машина из тех, что называли «ломовой лошадкой». Осмотр гаража выявил наличие нескольких вместительных нейлоновых сеток и подсумка, цеплявшегося на руль, а также набора инструментов, запчастей, комплекта ниппелей и шин. Маслом из медной масленки Маккензи смазал цепь и звездочки, приладил на колеса новую резину (та, что на велосипеде, тоже была хорошей, но чем еще заняться в дождь) и приподнял сиденье и руль на удобную высоту. Поклажа его легко уместилась в большие седельные сетки; винтовку он приторочил парой резиновых шнуров к багажнику, а револьвер сунул в подсумок у руля, чтобы до него можно было легко дотянуться. Утром, проведя ночь на гаражном полу (соваться в дом не было смысла), Маккензи выкатил велосипед на шоссе и, перекинув ногу через раму, размашисто оттолкнулся.

Последний раз на велосипед он садился неведомо когда, хотя в юности раскатывал во всю прыть; увы, не все выходит сразу, и поэтому вначале пришлось поднапрячься, заново осваивая забытое искусство: он частенько терял равновесие, а пару раз на поворотах и опрокинулся. Но постепенно сноровка вернулась, и вот уже Маккензи летел стремглав по длинным отлогим спускам, с детским восторгом наслаждаясь скоростью: сколько лет уже не было вот так, чтобы ветер та свистом — в лицо, и дела нет, что начинает побаливать где спина упирается в жесткое узенькое седлышко.

Полоснувшая с той стороны улицы автоматная очередь взрыла землю перед и без того уже изрешеченным фасадом магазина. Фрэнк Ховик, резко пригнувшись, чертыхнулся, когда вместе со звоном пуль вокруг дождем посыпались крупные осколки стекла.

— Господи ты Боже! — процедил он, скорее, от глухого раздражения, чем от страха.

Медленно приподняв голову, он осторожно посмотрел через подоконник на здание, что через улицу: Господи ты Боже мой, парикмахерская! Окна там тоже были побиты, но внутри ничего нельзя было разглядеть. Можно, конечно, разрядить несколько обойм, поприжать их там, но стоило ли расходовать столько боезапаса? Пусть уж те выродки повыпустят побольше пулек, может, остудятся немного; патронная фабрика у них там, что ли? Вон как палят! Втроем — на одного-единственного, а грохота столько, что впору целый взвод свалить, а задеть до сих пор — так и не задели, если не считать пореза на левом плече, как раз над татуировкой с крылатым черепом и эмблемой «Харлей Давидсон», да и то от куска пролетевшего рядом стекла.

Их там трое; поначалу, вообще-то, было четверо, но недолго. Вон четвертый — посреди улицы, лежит, раскинув руки и уставясь в калифорнийское небо, хотя вряд ли он его видит. Ховик покончил с ним в первые же секунды стычки Двумя мягконосыми пулями — «тридцатками» — в грудь, это было в два раза больше, чем надо, но Ховик тогда спешил.

Неспешным движением — так, чтобы от улицы отделяла оштукатуренная кирпичная стена — Ховик поднялся на ноги. Что-то в самой последней очереди настораживало.

Человеком Ховик был дюжим, с глыбами мускулов; роста не особого, но широк в плечах и с бычьей шеей борца. Когда-то давно один тюремный охранник выразился, что Ховик, мол, напоминает ему «огроменный, черт его, пожарный гидрант» — сравнение все еще меткое, хотя в возрасте пятидесяти лет у «гидранта» стали образовываться кое-где уже и жировые прокладки.

Лицо у него поросло черной бородой, с обильной уже проседью, да и то, что проглядывало из-под щетины, смотрелось не сказать чтобы очень выигрышно: обветренная кожа в складках и морщинах, ну прямо мотоциклетная крага, и глубокий шрам через лоб. Длинные неподатливые волосы, тоже с сединой, почти по плечи, были повязаны красной шелковой лентой (за что Ховик мысленно себя уже ругал — дома щеголяй сколько угодно, но что за самоубийственная дурь цеплять ее на вылазку в незнакомое место, где в тебя наверняка кто-нибудь да выстрелит).

И тем не менее, подумывал Ховик, вполглаза посматривая за оконную раму, положение какое-то совершенно нелепое. Какого черта им вообще надо?

Стычка завязалась совершенно случайно. Ховик выходил из-за угла, и тут вот они, идут навстречу посреди улицы с оружием в руках; один при этом, очевидно, дает другому прикурить. Не успел Ховик отшатнуться за угол, как те уже в секунду безумно всполошились, завыли, будто псы во время гона, и давай стрелять без какого-либо намека с его стороны на угрозу, толком не целясь, к счастью. Действовали они без окриков или предупредительных выстрелов, явно пытаясь убить, а никак не отпугнуть; благо, стрелками они оказались неважнецкими, что и дало Ховику добраться до прикрытия в виде магазина. Отсюда одного из них он и срезал, после чего остальные метнулись через улицу, и вот сейчас они меж собой и беседуют, считай, что с самого утра.

Как ни прикидывай, во всем этом нет никакого смысла. Чего им надо? Ничего ценного у него, Ховика, с собой нет, — кроме винтовки да автоматического пистолета 45-го калибра на поясе, а у них, безусловно, своего оружия куча; и без того уже столько патронов извели, что даже достанься им Ховик убитым, и то потраченного на него уже не возместят. Будь: Ховик на мотоцикле, который много чего стоит — может, даже того, чтобы убить из-за него (кое-кто время от времени и пытался) — но мотоцикл упрятан за городком в лесу, и даже если б они его отыскали, то что им мешало просто укатить на нем, не учиняя тут этой баталии?

Дурь, заключил про себя Ховик. Полная дурь. Что странно — в основном, громилы и мародеры, рыщущие по брошенным поселкам, обладают, по крайней мере, прямо-таки крысиной сметкой, хотя в большинстве своем и на людей уже не похожи. Окончательно тупых, по сути, уже и не осталось — слишком много лет прошло, в течение которых стал требоваться мало-мальский разум просто для того, чтобы выжить, так что законченных тупиц изрядно поубавилось. Пройдет сколько-то лет, и тог да в самом деле возникнет ого-го какая проблема, ведь горстки уцелевших местами не на шутку уже путаются между собой: кое-где в отдаленных поселениях братья трахают сестер, отцы — дочерей, и салазки заламывают безо всяких разговоров, только последствий еще толком не видно, время не пришло.

Хотя эти-то клоунишки совсем еще зеленые, судя по тому что Ховик мельком успел заметить, и парнишка этот на улице тощий, растрепанный — даже близко никакой сноровки не выказал. Спятили, может? Такое Ховику видеть уже доводилось, причем не так уж редко.

И тут Ховик уловил причину своей подозрительности, по крайней мере, подумал, что уловил. Проверить нетрудно.

Стянув с головы красную ленту, он обмотал ее вокруг ствола винтовки. Фокус настолько старый, что эти сопляки, может, даже и не вспомнят о нем. Вынув из кобуры пистолет, Ховик пальнул наугад в окно, с тем только, чтобы привлечь внимание, а затем, чуть высунув ствол винтовки за раму, помахал лентой.

Выстрелы грянули мгновенно, и Ховик, утянув винтовку, кивнул сам себе. Пальнули только из двух стволов — что-то автоматическое, вроде как М-16, и легкая игрушка пистолетного калибра, наподобие «Узи» или «Инграма». Где они только патроны к ним достают, черт бы их побрал!

И конечно же, где он, растуды его, третий?

На секунду Ховик совершенно застыл, притиснувшись спиной к стене и закрыв глаза, чтобы напрячь слух. Времени ушло немного. Поступь человека по окольной аллейке он заслышал задолго до того, как тот начал приоткрывать заднюю дверь. «Гляди, как парень-то пыжится, — подумал Ховик, занимая позицию у двери, — и вправду силится ступать бесшумно, только куда ему, к черту!»

Прямоугольник света, пролегший от открывшейся двери, на миг выхватил силуэт человека, когда тот заходил внутрь. Левая рука Ховика сомкнулась вокруг его шеи, стиснув горло, человек, враз лишившись дыхания, не мог издать ни звука. Стиснутый в правом кулаке Ховика большой нож вонзился по самую рукоятку под четвертое ребро, резанув наискось вверх, по сердцу. Тело человека судорожно дернулось, ступни на секунду оторвались от пола (это Ховик его приподнял), затем отяжелело и обмякло. В ту же секунду Ховик учуял вонь: мертвец успел все-таки навалить в штаны.

Ховик опустил тело на пол, вынув из его оцепенелых пальцев оружие. Дробовик с обрезанным стволом, на ощупь двенадцатизарядный — неплохой выбор для подобной задумки. Обыск тела выявил несколько гильз и тупоносый револьвер с отпиленным предохранителем бойка (железная гарантия, что владелец рано или поздно сам себя из него пристрелит).

На вид парню, пожалуй, никак не больше восемнадцати Даже и того не дашь. Ховик с протяжным вздохом покачал головой и задумался.

По росту и сложению с Ховиком паренек и близко сравниться не мог, зато волосы длинные, темные, да и майка черная — мельком и с расстояния очень похожая на майку самого Ховика. Во всяком случае, те, через улицу, едва ли успели его рассмотреть. Да и дело он. имеет, очевидно, с парой остервенелых психопатов.

Паренек был худосочный, подтащить его к фасадной стене магазина труда не составило. Нахлобучив трупу на голову красную ленту, Ховик одной рукой поставил его более или. менее вертикально.

— Представление начинается, — пробормотал он вполголоса.

Под низким потолком магазина обрез издал оглушительный грохот. Ховик, неуклюжей пантомимой изображая схватку, выстрелил еще раз в пол — так просто, для общего эффекта; затем, нарочно громко рявкнув, резко бросил мертвое тело через разбитое окно.

Труп одеждой зацепился за уцелевшие куски оконного; стекла, отчего тело вынырнуло из окна, правдоподобно мотнув на лету руками и головой. Ховик всадил из дробовика в тело еще одну пулю, отчего оно дернулось, как живое, и затаился, выжидая.

На той стороне улицы молчали несколько дольше, чем, казалось бы, надо, секунды примерно три. И тут срывающийся от волнения голос позвал:

— Дон? Ты его достал, Дон?

Другой голос откликнулся диким истерическим воем, перешедшим в жутковатый хохот.

Первым вышел паренек с М-16, товарищ его тронулся следом лишь погодя, не особенно решительно. Ховик дал первому пройти до середины улицы (другой в это время только еще сходил с тротуара), и тогда, приложив дробовик к плечу, тщательно направил в его сторону оружие (прицела. на нем не было) и выстрелил. Заряд картечи отбросил паренька назад, свалив его в нескольких футах от уже лежав. шею там тела. Грохот прокатился на миг по улице, эхом от, даваясь от фасадов домов.

Ховик ускорил события и навел ствол на последнего мародера, суетливо развернувшегося, чтобы пуститься наутек, но когда нажал на курок, последовал лишь сухой щелчок. Ругнувшись, Ховик отшвырнул обрез в сторону — поделом тебе, тоже мне, положился на идиота, у которого башки не хватило даже оружие перезарядить — и потянулся за своей винтовкой.

Уцелевший мародер, усердно перебирая ногами, был уже на середине улицы. Пистолет свой он, похоже, бросил. Чтобы бежать быстрее, наверное. Бежал он, не пытаясь укрыться и разорванная рубаха парусом полоскалась на бегу.

Поймав его в перекрестье прицела, Ховик приостановился Стоит ли стрелять, если парень и так уже делает ноги? Однако, Ховик был один и вдали от дома, причем никак нельзя было сказать наперед, опомнится ли этот дуралей, или нет, и не вздумает ли он поквитаться.

Ховик снова вздохнул, совместил прицел с быстро удалявшейся фигурой и нажал на спусковой крючок.

Когда та ткнулась лицом вниз, Ховик закинул за плечо винтовку, собираясь отправиться к укрытому мотоциклу. На полпути он, однако, остановился, покачал головой и развернулся обратно к фасадам сиротливо молчавших магазинчиков. Уж столько дерьма пришлось хлебнуть сегодня, кисло подумал он, так хоть взглянуть напоследок, нет ли там чего взять на память, а если нет, то надо бы пособирать с мертвых оружие, даром что оно у них там как пить дать не чищенное и ржавое. И то будет чудо, если хоть с десяток патронов у них уцелело.

У дверей хозяйственной лавки Ховик приостановился и окинул взглядом улицу из конца в конец. Судя по заунывному гудению, над трупами уже начинали роиться мухи.

— Дерьмо! — устало бросил Ховик, повернулся и зашел в лавку.

Генерал Джеймс М. Декер (М. вместо Михенер; мать генерала во время беременности дважды прочла «Сказки Южного Океана» и считала Джеймса Михенера величайшим писателем всех времен), некогда майор Декер национальной гвардии штата Аризона, а теперь главнокомандующий Армией Америки, прочистил глотку и изрек: «Было бы бесцеремонным с моей стороны, равно как и всякому другому смертному, претендовать на то, что я лично избран Всемогущим. Я бы просто сказал, что настало время, когда я не мог уже больше отвести от себя убеждение, что мне назначено быть орудием Провидения». — Сделав паузу, он посмотрел сверху вниз на склоненную голову молодого солдата, старательно капающего в желтом гроссбухе, пытаясь угнаться за словами генерала. — Слово «Провидение» с заглавной буквы, так-то вот, рядовой Хутен.

— Слушаюсь, сэр, — с некоторым отчаянием выдохнул рядовой Хутен, торопливо записывая. — И «Всемогущий» — тоже с заглавной, да?

— Безусловно, — подтвердил Декер и вздохнул. Очень симпатичный юноша, но не секретарь. Чего бы он, Декер, не отдал за настоящего квалифицированного секретаря с навыками стенографии! Может, надо было сначала подыскать кого-то более компетентного, прежде чем начинать диктовать мемуары. С другой стороны, такого можно и вовсе не дождаться, а так, по крайней мере, лучше коротать время в эти долгие стоянки, пока впереди ремонтируют пути.

— Это чувство особого назначения моей жизни, продолжил он диктовку, — часто посещало меня еще задолго того, как вирус, или Чума, как его поименовали, — «Чума» заглавной буквы, Хутен, — обозначил окончательный развал цивилизации у нас в Америке. — Абзац.

Судя по неистовому чирканью карандаша, Хутен не поспевал. Декер, повернувшись, прошелся до металлической лесенки в центре купе и поднялся на смотровую площадку своего персонального салон-вагона. Отсюда стоящий поезд был виден в оба конца; если не останется ничего, кроме как скучать, можно поразглядывать горы, деревья и прочие тому подобные пустяки, благо видимость была прекрасной.

Протянув руку, он щелкнул пальцами по толстому стеклу колпака наблюдательного пункта. Видимо, пуленепробиваемое хотя и сомнительно, защитит ли оно от чего-нибудь покрупнее легкого оружия. Во время недавней битвы за депо Барстоу несколько пуль, чиркнув, отскочило от толстого стекла как раз тогда, когда Декер руководил отсюда сражением, только непонятно, какого калибра были те пули.

— Рядовой Хутен, — окликнул он, — вам известно, что этот вагон был изготовлен специально для последнего Президента Соединенных Штатов?

— Я слышал, сэр, — донесся снизу голос Хутена, все еще, по-видимому, не успевшего дописать последний абзац. — Я не знал, верить этому, или нет.

— О да, сынок, здесь достаточно правды, — сказал Декер, кашлянув. — Последний Президент, разумеется, так им и не воспользовался, он даже его не видел, насколько мне известно. Вагон так и стоял на путях без всякой пользы, пока я его не отыскал и не приспособил под штабной вагон.

Декер улыбнулся сам себе. У него только что мелькнула мысль (хотя и не в первый раз), что вагон, наконец, задействован под нечто, очень близкое к его первоначальному назначению. А если все взвесить, то и под нечто еще более обещающее.

Возможно, хорошо… — Вы меня слышите, Хутен?

— Да, сэр!

Возможно, в данный момент хорошо видно, что развал был фактически крайним, можно сказать, даже неизбежным конечным воплощением более медленного и скрытого развала, уже давно имевшего место в нашей стране. Последняя администрация действительно многое сделала, пытаясь дать сползание в пропасть; безусловно необходимое рас-ка полномочий федеральной полиции, общая политика закручивания гаек в отношении морального разложения и предательского либерализма… Тем не менее, меры эти были слишком нерешительными и запоздавшими.

Он снова сделал паузу, давая Хутену время записать иное. Облокотись на хромированные поручни, он оглядывал поезд — занятие, которое всегда доставляло Декеру удовольствие. Названия поезду он так и не давал, хотя по этому поводу у него и появлялись кой-какие мысли ни к чему. Это был просто «поезд», и другого такого не было — сейчас, в этой части света, а может и вообще на Земле. О да, порой до него доходили сведения о жалких потугах создать по стране что-либо подобное — основном паровые пыхтелки на дровах, немощные вагонишки на потребу туристам! возрожденные и управляемые придурками, которым нечем было больше заняться — но это так, просто бездарная пародия. Поезд Декера не был средством передвижения — он был поездом-крепостью.

Движение поезда обеспечивали два больших дизеля СД-9 в головной части; будки машинистов и двигатели были защищены сварными пластинами, снятыми со старых бронетранспортеров «Уэллс Фарго» и «Бринке». Можно было выбрать локомотивы и покрупнее, и поновее — в безмолвном депо было полно более мощных моделей; можно было добавить еще один локомотив для большей скорости и увеличения тяги на крутых подъемах, но большая мощность требует большего расхода топлива, а с ним уже и так была постоянная проблема. Да скорость, в конце концов, и не имела решающего значения — до цели еще далеко, она находилась на том же месте и пять, и десять лет назад, и никуда не денется до их прибытия.

Кроме того, даже имевшийся резерв скорости используется далеко не полностью из-за ужасного состояния целых участков полотна. Как раз сейчас где-то впереди рабочий наряд чинит очередной поврежденный участок — за сегодняшний день это уже третья остановка, а времени всего-то за полдень. Декер заскрежетал зубами в приступе мгновенного гнева: останавливаться для схватки с вооруженным противником — одно дело, но такая вот мышиная возня и недостойна, и раздражает до отчаяния. Может, свежие рабочие руки; из недавнего городка помогут хоть как-то ускорить работу.

Декер продолжал обозревать состав. За два года, что он его собрал, с ним произошли определенные преобразования — одни вагоны были заменены на более новые, от совсем старых просто избавились; несколько вагонов были потеряны из-за саботажа, различных происшествий или вражеских нападений, но в сущности поезд остался тем же. Вагоны в большинстве своем были приспособлены для боевых действии: поставлены дополнительные броневые щиты, водружено оружие. Единственно, что осталось без изменения и защиты — это то, что подлежит безучетному расходованию, — старые товарные вагоны, где была размещена рабочая сила платформы с танковыми башнями, работавшие на дефицитном дизтопливе, прикрыты грудами мешков с песком, примотанных стальными тросами. Мешками была обижена и платформа со 105-миллиметровой гаубицей и счетверенным тяжелым минометом. По обоим концам поезда громоздились танковые башни — водрузить их на платформы стоило адского труда и кучи безнадежно поломанной техники.

В целом все это, подумал Декер в приливе гордости, напоминает, вероятно, какую-нибудь картину времен гражданской войны в России или американской революции; безусловно, этот поезд является самой мощной самостоятельной военной единицей Калифорнии — это сегодня, а завтра…

— Готово, сэр, — донесся снизу голос Хутена.

Декер спустился по ступенькам лесенки. Большие карие глаза Хутена смотрели на него выжидающе. Декер знал, что смотрится он внушительно даже без формы (рубашка хаки с открытым воротом, на плечах по четыре металлических звезды, шорты тоже цвета хаки, кожаный ремень и в кобуре — пистолет), от которой сегодня он решил отдохнуть. Да, высоким его, Декера, не назовешь, — роста он был ниже среднего, зато в смысле комплекции Декер всегда считал себя сложенным пропорционально и поддерживал физическую форму с помощью тренажера, что держал в углу купе. Будь у него достаточно тщеславия красить волосы, ему можно было бы дать тридцать с небольшим, а так проседь лишь прибавляла солидности.

Расхаживая взад-вперед вдоль металлического стола, за которым усердно радел Хутен, Декер вещал:

— Где был я? Да, я возвысился не сразу и слишком поздно. Героические усилия Президента и его соратников не смогли обратить вспять воздействия долгих лет вседозволенности и морального разложения. Падение веры в Бога, в семейные ценности, неуважение к власти, к высоким добродетелям того… — Декер, остановившись, тряхнул головой. — Последнее предложение, Хутен, подчеркните. Думаю, в следующей главе я остановлюсь на этом поподробнее.

Он пронаблюдал, как Хутен аккуратно выводит черту. Какой симпатичный солдат! Здоровый румянец на щеках, сильная линия челюсти, кудрявые светлые волосы, аккуратно постриженные по-военному. Чисто выбрит, хотя пока, вероятно, и брить-то ему особо нечего. Образцовый типаж плаката на вербовочном пункте.

— Так, сейчас соберусь с мыслями, — сказал Хутен, вслух. — Новый абзац. Некоторые усматривают в Чуме и последовавших бедствиях промысел Божий, — верно, Хутен заглавная «Б», — или, как я слышал от людей, приговор разгневанного Бога нации, безнадежно увязшей в моральном вырождении. Сам я не профессор, лишь простой боец, поэтому не мне судить, однако я считаю… — Остановившись, он патетически прижал руку ко лбу. — Ладно, Хутен, думаю, пока хватит. Ну что, прервемся? — Он с улыбкой поглядел на адъютанта. — Вы, должно быть, устали, здесь жарко. Как насчет стакана холодной воды?

— Благодарю вас, сэр, — признательно кивнул Хутен. — А где, э-э…

— Сзади, вон туда. К сожалению, ничего, кроме воды? нет, но по крайней мере хоть хорошая, холодная. — На самом деле в купе у Декера имелся вполне сносно укомплектованный бар, но на черта переводить редкое нынче виски на рядового. Небось, пить он еще и по возрасту не дорос. — Сюда, я покажу.

Жестом он указал Хутену идти впереди по коридорчику Наблюдая за движением литых с виду плеч адъютанта и узких бедер под тонкой тканью полевой формы, Декер одобрительно размышлял, что за отборный экземпляр этот Хутен, особенно для адъютанта, не привязанного к своему боевому посту.

— А вы, я вижу, в хорошей форме, Хутен, — вслух заметил Декер. — Видно, придется учесть при составлении списка на повышение, а? Так, пришли.

Он отворил дверцу небольшою холодильничка и выну, из него графин. Вот она, одна из отрадных сторон жизни на колесах: электричества для немногочисленных благ цивилизации от здоровенных тепловозных генераторов было хоть отбавляй. Личный вагон-салон Декера был по сути единственным, где имелся работающий, да и то не очень хорошо, кондиционер, но по крайней мере есть где взять льда для питья в эти жаркие дни. Уже из-за одного этого, заключал порой Декер, стоило все затевать.

По кивку Декера Хутен вынул из соседней тумбочки два-стакана и разлил по ним воду.

— Благодарю вас, Хутен, — кивнул Декер учтиво. Хутен, Хутен… Похоже, фамилия голландская? М-м-м… А как вас по имени, рядовой Хутен?

— Ричард, сэр.

— Ага, Ричард, значит. В свое время в Англии был прославленный король, которого звали Ричард, это вы знаете?

— Мгм, нет, сэр.

— Я и не думал, что знаете.

Боже этот юноша был не более чем ребенком, когда книги и учебники истории оказались низринуты, наряду со всем остальным. Впрочем, американская молодежь никогда не выказывала особых познаний в истории… Хутен, вероятно, не знал даже, где эта Англия и что такое король.

— Ричард Львиное Сердце, — пояснил Декер. — Один из моих любимых героев, вместе с Александром Македонским и Дугласом Макартуром. Люди судьбы, все, как один. — Он улыбнулся Хутену, придвинувшись ближе в узком проходе. — А как вас зовут друзья, Ричард? Дик? Рич?

Хутен в ответ не совсем уверенно улыбнулся. Очень привлекательная улыбка, заметил про себя Декер. По-мужски, естественно.

— Ричи, сэр, — ответил Хутен. — Меня они зовут Ричи. А иногда просто Рич.

— Ричи, Ричи… Ну что ж, — Декер расцвел улыбкой. — А отчего бы нам не заглянуть в мои апартаменты, Ричи…

На следующее утро, когда в белесом предрассветном сумраке арестанты выстроились на утреннюю раздачу, из задней двери вагона-кухни свесился сочащийся потом лысый толстяк в сероватом от потеков фартуке. Вид у него был обеспокоенный.

— Тут нам доброволец нужен, — сообщил он писклявым, почти детским голосишком. — Вот ты, — ткнул он розоватым пальцем-сарделькой в Маккензи, стоявшего с краю возле поручней, — подойдешь. Давай херачь сюда!

По скользким от росы ступенькам Маккензи влез за толстяком и очутился в длинной, клубящейся паром кухне, где над плитами, умывальниками и металлическими столами проворно управлялись несколько женщин и еще один толстяк.

— Можешь наплевать на помои, которых там дожидался, — сказал он Маккензи. — Нынче утром повкалываешь тут, харчей отвалю на целую роту. Давай-ка сюда.

Он подвел Маккензи к длинному умывальнику, где горой были навалены немытые и нескобленные баки и кастрюли.

— Посуду когда-нибудь драил?

— Давно как-то, — ответил Маккензи, вспоминая учебный лагерь.

— Ну да ладно, наука нехитрая. Вот мыло — не очень чтобы очень, но если тереть как следует, потянет, и воду горячую экономь, пока не тронулись. Здесь на кухне все электрическое, и старик беленится, когда пользуем лишнего на стоянке. Черт, тут полстолицы током обеспечить можно, столько его накручивается.

Маккензи кивнул и потянулся за щеткой.

— Меня звать Боб, — назвался толстяк. — Будут проблемы или вопросы, обращайся ко мне. Приступай, да чур, баб за задницы не мацать, у них тут тоже забот хватает.

Мыло оказалось еще слабее, чем предупредил Боб, вода чуть теплая, скребки все истертые, но Маккензи навалился усердно, что в конце концов стало сказываться. Поезд тяжело дернулся с места, отчего Маккензи окатило мыльной водой; он машинально схватился за умывальник. Боб крякнул, щелкнул каким-то тумблером на стенке, и вода скоро пошла погорячее.

Жара в узком вагоне стояла несносная, так что Маккензи вскоре взмок. Все равно эта работа была более щадящей, чем на рельсах под зноем, и с Бобом, похоже, ладить куда легче, чем с охранниками. К тому же вон сколько славных возможностей: начать с того, что можно без особого труда присмотреть какое-нибудь оружие. Ножи, похоже, заперты в ящике из нержавейки (Боб на глазах у Маккензи снял с шеи тесемку с ключом), но есть и другая утварь, которую вполне можно было бы приспособить.

Боб посторонился, давая дорогу невысокой смуглянке в белом переднике. Она несла поднос с грудой тарелок и столовых приборов.

— С офицерского стола, — пояснил Боб. — Остальная солдатня сама присматривает за своей посудой, слава те, Господи. Тут уже с одним этим пахать да пахать до чертиков. Старик зорко следит, чтобы старший офицерский состав у него был в чистоте. Управишься, можешь передохнуть и сам чего-нибудь перехватить.

Спустя некоторое время Маккензи пристроился поесть за столом на задах вагона. Штурмовики питались определенно лучше заключенных, хотя не сказать, чтобы вкуснее.

Повар, Боб, подойдя с исходящей паром кружкой, уселся напротив.

— Вот кофе, — дружелюбно предложил он. — Суррогат, ясное дело. Настоящего есть немного у Старика в вагоне, ну а остальные уже про него и думать забыли. Это так, болтанка хреновенькая, мы ее тут у себя выдумали, в основном это жареная кукуруза толченая. Вкус жуткий, но на, если хочешь.

Маккензи покачал головой.

— Тебе, я вижу, на все положить, — определил Боб. — А я уже так привык, чтобы в кружке горячее что-нибудь плескалось поутру, даже без разницы, что именно. — Он осклабился. — Вся жизнь под это прошла, понимаешь? Столько лет в Санта Фе жарил-парил, потом свою харчевню поимел пару лет в Аризоне, в Глоубе, пока все не накрылось. — Физиономия у него погрустнела. — Да-а, парень, было время ~~ я думал, вообще кранты. Не для толстеньких время было, скажу я тебе. До костей усох к той поре, как генерал начал наконец сколачивать Армию. Меня сначала брать не хотели, пока не выяснили, что на кухне я бог, на железнодорожной в том числе. Вот что я тебе скажу, — доверительно наклонился °н к Маккензи, — Пусть что угодно на Старика наговаривают, но падла буду, лучше не при мне.

Маккензи промолчал. Боб отер потную розовую харю и сказал:

— Я, в общем-то, хочу сказать, мне нравится, как ты работаешь. Тут у меня на твоем месте паренек один работал так вчера вид у него был такой квелый, а нынче мне говорят кончился он ночью — не то сердце было слабое, не то еще что, так что мне теперь рабочие руки нужны. Будешь так работать, как сейчас, могу устроить, чтоб ты остался здесь на постоянку. Рабочий день длинный, но все равно не сравнить с перетаскиванием рельсов. И кормежка три, а не два раза в день, и на другие наряды не притягивают. — Он ткнул пальцем через плечо. — На кухне у меня в основном одни женщины, и мне нужен какой-нибудь бугай на подхвате, иногда приходится ворочать тяжести. Пойдем, кстати, надо будет сейчас перетаскать те вон мешки с рисом…

Весь день Маккензи проработал в вагоне-кухне, драя баки, кастрюли и «помогая» повару — иными словами, таская все, начиная с пятидесятикилограммовых пакетов с солью; Боб тем временем стоял, наблюдал, промокал платком физиономию и сетовал на жару. Усердие новой прислуги, похоже, доставляло ему удовольствие.

Новая работа, если рассудить, и в самом деле сулила многое. Можно будет не просто обзавестись оружием, но и запастись для побега едой. И стерегли здесь вовсе не так, как дорожных рабочих; очевидно, Боб, как и всякий добрый сержант-кормилец, сам распоряжался в своем собственном маленьком царстве и имел значительную автономию.

На худой конец, можно просто спрыгнуть с подножки на ходу поезда. Маккензи был твердо уверен, что отделается максимум легкими ушибами, а к тому времени, как поезд остановят — если вообще станут суетиться из-за одного арестанта — он уже будет в лесу. Не исключено, что с поезда вслед откроют стрельбу, но шансы на благополучный исход по меньшей мере равны.

Когда он управился с баками и кастрюлями от обеда, к нему приблизилась та самая миниатюрная смуглянка и сказала:

— Иди, присядь. Принесу тебе пообедать.

Маккензи с некоторой растерянностью посмотрел на нее сверху вниз. На женщин, работавших поблизости, он внимания толком не обращал, просто занят был, или, во всяком случае, раздумывал над тем, как сподручнее бежать. Эта, судя по всему, была молодой, девчонка еще — лет девятнадцать, от силы двадцать, хорошенькая при всей своей миниатюрности. Черные волосы заплетены в косы, кожа — светло-хового цвета; мексиканка или индианка, скорее последнее. Акцент заметен, но не испанский.

— Идем, все в порядке, — проговорила она. — Боб не накажет.

Маккензи кивнул и двинулся следом по шаткому полу к столу, что в конце вагона. Поезд явно двигался по хорошему перегону — за день пока не было ни одной остановки. То-то радость у тех, кто работает на рельсах! Но все равно лучше уж здесь, чем просиживать бесконечные часы в вагоне, дожидаясь неизвестно чего.

Девушка, сев напротив, оперлась локтями о столешницу.

— Ты давай, я уже поела, — сказала она, когда Маккензи опустил ложку в миску с бобами и рисом. — Не разносолы, понятно, но здесь хотя бы пообедать получается.

Среди бобов и риса иногда попадались и крохотные кусочки мяса с мелко посеченным для вкуса диким луком. Такой доброй трапезы Маккензи в поезде еще и не видел.

— Обычно кормят здесь чуть лучше, — пояснила девушка. — Когда идем без спешки, мы высылаем по округе заготовителей. Только с недавних пор, похоже, началась какая-то гонка. Что-то у старикашки Декера, видно, шерсть на заднице зачесалась.

— У Декера?

— Ну, у генерала Декера. Господи, да ты же ничего не знаешь! Сукин тот сын, которому все здесь принадлежит. — Она понизила голос. — Кто-то мне говорил, на самом деле он никакой не генерал, но только попробуй теперь вякни!

Маккензи молча кивнул. Имя он слышал впервые, хотя мысли кой-какие иногда посещали. Штурмовики что-то такое упоминали о «старике», а народ из вагона знал не больше, чем сам Маккензи.

— Меня зовут Элис Сантана, — представилась девушка.

— А тебя?

— Маккензи, — назвался он без всякой утайки, имя это вряд ли могло для нее что-нибудь значить. Когда его лицо в последний раз смотрело с обложки журнала, девчушка эта еще пешком под стол ходила или вообще еще не родилась. — Росс Маккензи.

— Росс Маккензи. — Распахнув большие бархатистые глаза, девушка присвистнула. — Здорово! Ничего, если я буду звать тебя просто Мак? — Маккензи, жуя набитым ртом, пожал плечами. — Так ты откуда, Мак?

Все так же жуя, Маккензи указал в направлении окна, на уплывающий вдаль сельский пейзаж, залитый солнцем.

Холмы теперь остались позади, и поезд мчался по некогда цветущей, возделанной земле, которая теперь была просто поросшей травой пустошью.

В глазах у Элис Сантаны на миг мелькнуло смятение. — То есть, ты откуда-то отсюда, из Калифорнии, да? Сама я из Аризоны, из Феникса. Была из Феникса, пока все… сам понимаешь. Я индианка, — неожиданно бросила она вызывающе, пристально глядя ему в глаза. — Навахо, чистокровная.

Маккензи опять пожал плечами.

— И что? — произнес он нарочито бесстрастным голосом и заметил, что девушка вроде как оттаяла, и враждебная настороженность исчезла из ее глаз. По возрасту она едва ли помнит предрассудки и дискриминацию, хотя, если разобраться, нажить их можно и с детства. В последнее десятилетие перед катастрофой вирус расизма в США витал повсеместно, причем особо это сказывалось на индейцах.

— Плечи у тебя, надо сказать, что надо, Мак, — сказала она, разглядывая его с откровенным одобрением. Кем ты был в прежние времена, борцом?

— Астронавтом, — ответил Маккензи, глядя ей прямо в глаза.

Девушка заливисто рассмеялась.

— Ладно, ладно, сама напросилась. Каков вопрос, таков и ответ, понятно. Извини. — Она качнула головой, покачнулись и ее тяжелые косы. — Чувство юмора, это мне нравится. Все эти вагонщики совсем уже крышей поехали. Зомби какие-то, понимаешь? Такая тоска с ними!

За спиной у Маккензи послышался голос Боба:

— Элис, ягодка, прости, что все херю, но тебе работка подвалила.

— Понятно, Боб, — Элис поднялась на ноги, без спешки огладила потертый белый передник на таких же потертых джинсах. — Мак, стыкнемся позже, идет?

И ведь в самом деле стыкнулись — тем же вечером, когда кухня, наконец, прекратила работу и пришли охранники разводить рабочих по вагонам. Когда Маккензи спустился вниз (Боб за спиной закрывал на ключ дверь), Элис неожиданно возникла откуда-то сбоку и схватила Маккензи за руку.

— Длинный денек, — сказала она. — Пойдем, вытянем ноги.

Вероятно, вид у Маккензи был слегка опешивший.

— Эй, тебе чего, так хочется в свой чертов телятник, что ли? Кухня всегда остается в соседнем вагоне, нам после всех ~Гопку делать. — Она потянула Маккензи за руку. — Хоть познакомимся поближе. Если, конечно, тебя там никто не ждет, или чего еще.

Вместе с ней и с остальными работниками кухни Маккензи двинулся вдоль стоящего состава.

— Нет, вы гляньте! — оживилась вдруг Элис. — Это еще что за место, черт подери?

Отсюда было видно, что вокруг уже не сельская местность; они находились на въезде в город, причем не маленький. Неподалеку громоздились серые приземистые здания индустриального района, а там, дальше, вдоль горизонта раскинулся сам город. Некоторое время Маккензи изучал панораму.

— Сакраменто, — с некоторой растерянностью определил он. — Сакраменто, не иначе.

Шагавший рядом охранник поднял голову. — Точно, — улыбнулся он Элис как знакомой. — Это у нас Сакраменто. На ночь останавливаемся на въезде, а поутру уже направимся к станции. Старик не любит стоять на станции или посреди большого города: любому легко укрыться, кто захочет на нас кинуться.

— Сакраменто, — повторила Элис, идя следом за охранником. — Надо же! А тот, другой город, который мы днем сегодня проезжали?

— Стоктон, — произнес Маккензи с отсутствующим видом. — Если это Сакраменто, то там был Стоктон. Черт бы меня побрал!

Казалось совершенно нелепым: такой здоровенный бронепоезд, а только еще приближается к Сакраменто. Он сам бы уже проделал почти то же расстояние на велосипеде. Понятно, много времени ушло на расчистку путей, восстановление того моста и тому подобное, но все равно, рекордной скорость поезда не назовешь.

Они приблизились к открытой двери. Прочие арестантские вагоны, оказывается, были уже заперты на ночь, точно так, как сказала Элис. Еще один явно полезный кусочек информации… Маккензи уже обратил внимание, что с кухонной прислугой охрана была куда менее бдительна. Даже те, кто сопровождал их вдоль поезда до вагона, использовали, видно, свое задание скорее для того, чтобы поближе пристроиться к женщинам и тихонько млеть, подсаживая их снизу в вагон.

— Ну вот, добрались, — сказала Элис. — Дай-ка, обопрусь тебе на руку, Мак.

— Я тут вот уже больше года, — поведала Элис, пристроившись в темноте возле Маккензи. — Иногда кажется, всю свою жизнь трясусь в этом треклятом поезде.

Стояла ночь, темная, непроглядная, смутный свет лишь едва-едва пробивался сквозь плетенную колючей проволокой решетку. Маккензи сидел, прислонившись спиной к стальной стенке; Элис возле, приложив голову ему к груди. Рука Маккензи обвила ей плечи. Девушка, похоже, ожидала именно этого.

Поначалу Маккензи недоуменно прикидывал, чего ей, собственно, надо. С тех пор, как ушла в землю жена, он как-то вообще перестал думать у сексе; весь край опустел, как и душа самого Маккензи… Девчонке же рода навахо хотелось, по-видимому, просто посидеть в обнимку и поговорить.

Детство ее, судя по рассказу, прошло в Аризоне, куда вынужденно перебралась ее семья после того, как правительство закрыло последние резервации. Когда разразилась Чума, Элис было девять лет (Маккензи невольно улыбнулся в темноте — значит, правильно определил ее возраст), так что ей толком не запомнилось, как она и уцелевшие члены семьи убежали из города. В конце концов они прибились в горах к кучке индейцев, мексиканцев и разных таких же полукровок. Через несколько лет они «поженились» с одним парнем из апачей, который вскоре погиб: упал с лошади.

Наконец, несколько лет назад со старшим братом они отправились обратно в Феникс — как сказала Элис, в надежде отыскать еще кого-нибудь из уцелевших родственников — вот там их и встретила (схватила, иными словами) какого-то странного вида братия.

— Называлось все это «коммуной», — рассказывала Элис, — хотя больше напоминала — как его, ах да, концлагерь. Колючая проволока, собаки, вооруженная охрана — просто ужас, а не место. Заправляли там отъявленные помешанные, и всюду у них щеголяли эти самые — «Охрана Новой Эры» — чтобы все ходили по струнке. Вот с таким-вот дубьем: стоило посмотреть не так, сразу ка-ак трахнет! Башка бритая, башмаки… А когда отмотыжит, надо было еще сказать: «Благодарю вас, товарищ охранник, за воспитание». А не скажешь, так достанется по новой.

Вожди той коммуны, насколько понял Маккензи, практиковали у себя шизоидную мешанину из ультралевого коммунизма и псевдовосточного оккультизма, в чем-то вообще полный бред.

— Весь день на чертовых их полях приходилось корчиться задом кверху, как поплавок, — вспоминала Элис, а урожая __ с гулькин нос, потому что они и в земледелии были такие же идиоты, как и во всем остальном. Веришь, нет — выводят строем в поле и заставляют голосить идиотские свои гимны растениям — они так, видите ли, лучше растут, а вечером слушаешь бесконечные их не то лекции, не то проповеди — до полуночи, а то и дольше. Иногда читали что-нибудь из книжки какого-то козла, Председателя Мао, а иногда что-то по буддизму. А то просто выйдет кто-нибудь из главных их бонз — и давай нести, что просто ему в голову взбрындит. А тебе лучше не спать, а сидеть и изображать интерес — охрана только и выискивает, кого бы оттянуть пряжкой по почкам, если кто-то начинает клевать носом.

Мяса — ни за что, или там яиц каких-нибудь, только ихние помои, от которых тебе вроде как польза — а она, даже если и есть, то все равно помоев этих давали столько, что едва держишься на ногах. Курить нельзя, выпивать нельзя — Господи, петь, и то нельзя, если только не по команде и хором. Секса никакого, единственно, когда вожди отбирали парочку и велели сделать ребеночка. Мужчины и женщины содержались раздельно, и женщины при мужчинах обязаны были быть одеты с головы до пят; тьфу, блин, шорты в жару, и то нельзя было носить. Конечно, — сказала она с горечью, — были среди вождей и несогласные с общими правилами, пара таких, черт возьми, пыталась даже свое навязать по всему лагерю, но это ничего, хотели, видно, как лучше.

Элис слегка шевельнула головой. Под себя они на всякий случай подстелили одеяло («не хватает мне только занозы в заднице от щербатого пола», — подумал Маккензи), но все равно было очень жестко.

— Ну и понятно, охрана могла творить все, что вздумается, в любое время. Вообще все что угодно — вожди про это знать не желали. Если пререкаешься или еще что-нибудь, то ставят тебя в коробочку — ящик из листового металла, теснота, как в гробу, и жаришься там на солнце или стынешь ночью по несколько суток — это у них называлось «терапией медитацией»— или, если захотят, то возьмут и просто убьют. Или палками своими чертовыми заколотят до смерти. Я такое видела, и не раз.

— Боже ты мой, — проговорил Маккензи. — Прямо как в Камбодже.

— Это что?

— Да так. Продолжай. И чем все кончилось?

Элис, повернув голову, посмотрела ему в глаза.

А тем, что прибыл генерал Декер, этим и кончилось. К тому времени он уже набрал силу, по всей Аризоне и Нью-Мексико. Те ублюдки со своей «Охраной Новой Эры» думали, что круче их никого нет, горланили бесконечно насчет «костра мировой революции», а ребята Декера пришли и поперли их, как табун через футбольное поле. За полдня уложились. Ну, еще денек, чтоб потом всех перевешать. Знаешь что, — призналась она, — я за свою жизнь много смертей перевидала, но тогда был единственный раз, когда это было в радость.

— Декер перевешал вождей коммуны?

— И всех охранников, кто еще уцелел. Выступил сначала насчет того, что смерть от пули достойнее, но коммунисты достойной смерти не заслуживают. Добрый старикан Декер, — усмехнулась Элис, — наконец-то разыскал настоящих коммунистов. Целую неделю, небось, ходил блаженствовал.

— Однако, потом, — сказал, помолчав, Маккензи, — вас к себе взял все равно как арестантов? Вариант, видимо, получше, но…

— Да уж, эдакий освободитель. Только не забывай, многие из нас к тому времени вообще были беспомощны: нас так задрочили, что уже и нужду справить без команды не могли. Сами по себе мы бы и недели не продержались, да еще, понимаешь, многим дурачишкам так мозги промыли, что они и впрямь поверили во всю эту чушь насчет «Революции Новой Эры». Так что Декер по той поре, надо сказать, поступил по справедливости, хотя сам над тем, наверно, не задумывался.

— У него уже был тогда этот поезд? — спросил Маккензи.

— Вроде как. Всего один локомотив, несколько вагонов, без пушек еще, и людей было поменьше. Хотя уже тогда он зазывал в Армию Америки. Этот сукин кот всегда мыслил по-крупному.

Маккензи кивнул. Увиденное уже позволяло сделать вывод, что Армия Америки численностью представляет собой не более, чем недоукомплектованный батальон. Хотя по теперешним масштабам это уже силища, особенно учитывая дополнительную огневую мощь тяжелых орудий.

— И с той поры ты постоянно с ними, — подытожил вслух Маккензи. — И ни разу не пыталась бежать?

— Сбежать? Куда тут сбежишь? — Элис издала коротенький смешок. — Черт, да сняться бы я давно уже могла: здесь меня все знают, половина охраны перепробовала при случае и в трусы ко мне залезть, и не спрашивай, у кого получилось, а у кого нет. После отбоя я кучу раз уже оставалась снаружи поезда, сама по себе, без всяких проблем. Только какого черта? Чтоб сняться и остаться одной, птичке-невеличке, посреди пустыни или в горах? Или как сейчас, в каком-нибудь заплесневелом городишке, полного Бог знает кого и чего? Нет уж, спасибо!

Повернув голову, примостившуюся на сгибе руки Маккензи она посмотрела ему в лицо. — Ты, может, не совсем себе представляешь, что здесь и как. Ясное дело, все мы — заключенные, можно даже назвать нас рабами, но очень многие из тех кто в поезде уже давно, как-то к нему приросли, понимаешь? Худо ли, бедно ли, выбирать не приходится, по крайней мере, еда постоянно есть, место для ночлега, да и защита — вон какая крепкая. Да, одно дело, если работаешь на рельсах Господи, там бедных просто заматывают донельзя и выкидывают — а что до постоянных работников, таких, как кухонная прислуга, например, так тут совсем не худшее место.

Элис ткнула в грудь Маккензи твердым узеньким пальцем. — И усвой лучше вот что: там вокруг столько всякого, на что глаза б не смотрели в сравнении с тем, что в поезде, просто не поверишь. Ты где последние годы пропадал, где-нибудь в горах или где еще?

— В горах, — ответил Маккензи. — Да, можно так сказать.

— Ну, тогда и не суди о людях, пока толком не разузнаешь, — заметила Элис угрюмо. — И то вон место, откуда меня вызволили, тоже не единственный кусок преисподней на земле. Девчонка, которая прислуживает за офицерским столом — мы ее подобрали у Бейкерсфилда — вообще была со стаей религиозных фанатиков, которые носились в простынях и совершали, в рот компот, человеческие жертвоприношения — каково? — не то богу, не то духу или кому-то еще, по имени Хари Кришна!

Маккензи не нашелся, что сказать. Элис слегка шевельнулась, уместив голову на прежнее место.

— Началось все с прошлой зимы, — сказала она. — Это когда Декер вдруг взял и двинул во все тяжкие на Калифорнию. Мы-то все разъезжали по Аризоне, Нью-Мексико, как-то раз забрались в Юту — там мормоны дали нам прикурить как следует. Мы стояли тогда в таксоне, и все считали, только для того, чтоб перезимовать в местах потеплее, а он вдруг как с цепи сорвался. Работа закрутилась, стали на поезд водружать всю эту херню-броню, заключенные закопошились с мешками с песком, начали собирать запас провианта и всего прочего, и никто ни черта понять не мог, что происходит. А за самим Декером парни готовы были хоть в пекло, хоть на битву со стихией, понятно? И вот несколько месяцев назад он собрал всех и выдал длинную речь, которую все поняли в лучшем случае на четверть: все что-то о Судьбе и как мы изменим историю, спасем Америку и так далее, а после этого все забрались в поезд и отправились на запад. Ну, а дальше ты знаешь.

Маккензи не знал, по крайней мере, в таком объеме, в каком хотелось бы, но Элис, похоже, уже устала рассказывать.

— Хочешь этого? — спросила она вдруг.

— Этого?

— Господи, Мак, ты же понимаешь! Этого, — сказала она нетерпеливо. — Прилечь. Потрахаться.

— А-а, — тупо выдавил Маккензи. — Э-э. М-м.

Сунув ладошку Маккензи за пазуху, Элис легонько сдавила ему грудь. — Не-а, ты об этом не очень помышлял. Или просто у тебя в самом деле проблема — столько времени прожить в горах!

— Пойми правильно, Элис, — сказал он. — Это место что-то не очень напоминает спальню.

Элис смешливо фыркнула.

— Остальные относятся к этому вполне нормально.

И вправду. Маккензи только сейчас обратил внимание, что темнота внутри вагона просто-таки наполнена различного рода шорохами, мычанием и стонами, а от тяжелого ритмичного дыхания стоял без малого сквозняк. На Маккензи, по крайней мере, это подействовало не возбуждающе, а скорее наоборот.

— Бог ты мой! — произнес он негромко.

— В общем-то, — заметила Элис, — делается все тихо, просто в этой железяке, как в банке, все усиливается, так что если ты в настроении сойтись поближе, не обращай внимания, что мы здесь не одни.

Элис, тихонько смеясь, подвинула голову ближе к его плечу.

— Эгей, Мак, отдыхай, я с тобой просто так, балуюсь. Не собираюсь я тебя насиловать. — Взяв Маккензи за руку, она плотнее прижала ее к своему плечу. — Единственно, чего я сейчас хочу, это чтоб ты меня обнял, вот так. Я ж не стерва какая-нибудь, Мак, просто я далеко от дома, и мне страшновато.

— А надо бы нам сейчас динамита, — сказал Ховик. — Можете переспросить.

— Динамита? — действительно переспросил Билл Черная Лошадь.

— Ага. — Ховик отер пот и слегка сдвинул ленту на лбу. — Ч-черт возьми, уберу на лето эти лохмы, и если Джудит не поправится… Гм, динамит. Или замазку какую-нибудь, хоть бы какой-то разнесчастный нитрат аммония. Серьезную, словом, взрывчатку.

— Чего ты там насчет динамита? — послышался сзади голос Джо Джека-Бешеного Быка. — Оба обернулись на товарища, перебежками спускавшегося с крутого каменистого берега ручья. — Опять что-то на воздух пустить вздумал, Ховик? Прямо, как в былые времена?

— Не напоминал бы ты мне о том дерьме, — процедил сквозь зубы Ховик, поморщившись. — Нет, вы гляньте!

Опершись на кирку, он стоял на куче вывороченного камня и грунта, перемешанного с кусками корневищ. Возле с отчаянным видом орудовал совковой лопатой Билли- Черная Лошадь.

— Родная моя аборигеновая задница! — воскликнул Джо Джек. — Вы все еще дурью маетесь? Прямо, как взвод саперов-землекопов!

— Да вижу я, вижу, — тяжко вздохнул Ховик. — А казалось бы, все так просто. — С гримасой отвращения он отшвырнул кирку. — Я тут тоже думал, что управимся, а течение возьми да окажись слабоватым.

— Генератор и все остальное у нас на мази, — вставил Билли, — готово уже к пуску, если б только устроить как следует запруду, чтоб на колесо приходилось хорошее давление. Если так посмотреть, — добавил он для Ховика, — то все вроде нормально, просто вода поступает как-то медленно..

— Слишком, черт бы ее, медленно, — буркнул Ховик. — Пока вручную перелопатим всю эту гору, зима уже наступит, и ручей замерзнет. А у меня вокруг и без того дел по горло. Не годится транжирить столько времени и сил на то, чего не было и нет. Джудит мне уже плешь проела, что крыша не чинена.

— Ну и, — спросил Джо Джек, изо всех сил стараясь сохранить серьезный вид, — при чем здесь динамит? Взорвать все к черту, настолько оно остое..?

— Да нет, просто мыслишка соблазнительная… Ладно, это я так, десяток лет уже желаю чего-нибудь, что добыть уже нельзя. Сейчас бы несколько плашек «Дюпона», и всю работу провернули бы в минуты.

Билли-Черная Лошадь задумчиво насупился.

— Динамит… — проговорил он отстраненным голосом. — Ну, а что, если б я…

— Нет уж! — грянули Ховик с Джо Джеком чуть ли не в унисон.

— Но послушайте…

— Нет, это ты послушай, — мрачно перебил его Ховик. — Ты, Билли, нормальный парень, мне по нраву. Поэтому даже думать не смей насчет того, чтобы сотворить динамит, Или тол, или черный — ети его — порох, или еще чего. И знаешь, почему? Если я об этом узнаю прежде, чем тебя расхерачит в дрободан, мне уже не нравится, что придется учинить с твоей задницей, а тебе это понравится еще меньше.

Билли (его рябая смуглая физиономия поугрюмела) неохотно кивнул.

— Он прав, Билли, — подтвердил Джо Джек. — Не стоит оно того.

— Ну что, катим? — подытожил Ховик. — Нечего тут хренотой заниматься. Может, потом что-нибудь такое и придумаем, не знаю — ветряную мельницу или еще чего.

Возвратись с ними одной дорогой, Ховик долгим, задумчивым взглядом проводил сутулую спину Билли, пока тот не скрылся у себя в лачуге.

— Странный какой-то мальчуган, — заметил он наконец.

— Мальчуган? — переспросил Джо Джек. — Черт побери, Ховик, да ему — дай-ка прикину — лет по крайней мере уж двадцать пять, или около того.

— Да знаю я, но все равно посмотришь, и сразу думается… — Ховик поглядел на Джо Джека, расплывшись в широкой улыбке. — Напоминает он одного пострела, жили с ним в одном квартале, когда мне было лет двенадцать. Отец у него был хозяином аптеки, ну и сынуля им и подстроил тогда салют под Рождество. Предки у него потом весь год кирпичами просерались — пожар за пожаром, семью чуть не спалил, еще немного, и квартал бы весь к чертям на воздух.

— И что с ним в конце концов стало? — сквозь смех спросил Джо Джек.

— Последнее, что я слышал, — ответил Ховик, — так это, что он потом вырос и работенку непыльную нашел при шоферском профсоюзе.

— Гм. А знаешь что, — сказал Джо Джек, веришь, нет, а ведь я еще кое-что прослышал про тот загадочный поезд…

Ховик, не отводя от глаз старенького биноклья «Никон», чуть подкрутил резкость.

— Ох, язви меня в душу, и вправду ведь поезд.

Джо Джек-Бешеный Бык лежал бок о бок с сосредоточенным видом.

— А я что говорил? Вон он, длиннехонький, что твоя палка. Хор-рошая кому-то пыхтелка к Рождеству.

Они лежали на скалистом выступе, выходившем к рельсам. Камни и скудные кустики служили маскировкой, хотя опасности попасться на глаза и не было: до поезда — четверть с лишним мили, и солнце светит со спины; недавно перевалило за полдень.

— С мостом там возятся часов с двенадцати, — сообщил Джо Джек. — Я их заметил, когда они остановились и вывели на пути людей, я с той поры уже и за вами успел слетать, и сюда все подтянулись, а они там, похоже, все еще не управились.

— Куда их, интересно, черт несет? — отстраненно подумал вслух Ховик. — Главная магистраль идет через горы и потом, кажется, сворачивает на восток и дальше через северную Неваду — в Уиннемакка, или куда там еще — но там и ответвлений до черта в горах, по большей части к шахтам. Хотя не вижу, зачем они им.

— Может, просто шакалят по округе?

— Хрен тебе. Ты взгляни, какой это, парень, поезд. Колеса здесь только на то, чтобы тащить орудия и броню. Кто бы там ни сидел, это далеко не Кейси Джонс. — Поведя биноклем, Ховик присвистнул. — Мать честна-а, это же так «Макартур», последняя модель, у нас были такие в Ираке. Кто-то там всерьез решил поохотиться на медведя.

— А может, это военные, как ты думаешь? — спросил Джо Джек с сомнением. — То есть такие, настоящие. Например, какая-то часть правительства выкарабкалась из того, что было десять лет назад, и теперь пытается вернуть все, как было.

Не думаю. Хотя, судя по флагу и по орлу на тепловозах, мужики эти, похоже, считают себя за правительство, или на уме у них учинить что-нибудь подобное. — Ховик покачал головой. — Пока все это у них происходит от нас подальше, нам до этого дела нет.

Он опустил бинокль и посмотрел на Джо Джека.

Спасибо, что показал эту штуковину — было б жалко, если б пропустил. Но на все про все я что-то не вижу, каким оно боком относится к нам, а ты? Если, допустим, починят сейчас мост и покатят дальше, никого не теребя на нашем родном глиноземе.

— Да, ты прав. По крайней мере насчет того, что нам до них дела нет. А судя по той вон бригаде и тому, как на них эти громилы уставили стволы, я бы сказал, что эта банда уже успела кого-то где-то потеребить. Хотя, надо полагать, и у нас такие возможности имеются, было бы желание их использовать.

Ховик насупился.

— Черт возьми, Джо Джек, так и знал, что ты брякнешь что-нибудь сумасбродное. Вздумаешь сейчас пойти их там оттрахать, а они тебя сами вовсю отметелят, да потом еще и сюда наведаются, остальным отвесят.

— Да, но ты подумай о том, что у них там в том поезде может быть: боеприпасы, бензин, может статься, какие-нибудь лекарства…

— Боеприпасов у нас уже на целую войну хватит, и лекарств столько, что и названий всех не упомнищь, а что до бензина, так эта хреновина работает на дизельном топливе, как и та развалина, которая впереди у них вместо дрезины. Блин, — ругнулся он, — я знаю, отчего у тебя в шатанах вскочило. Тебе угодно накинуться растребушить этих сволочей, чтобы опять почувствовать себя эдаким бравым шайе-ном-воином. Кровь в жилах разогнать, пощекотать нервы… Думаешь, черт возьми, я не понял? Или что у меня самого то же самое не мелькнуло при виде этого поезда?

— В общем-то, — сознался Джо Джек, — я просто как-то надеялся.

— Конечно. Давай рассудим. Парни. вроде нас, ну действительно, не созданы под такую жизнь, что у нас нынче; домоседы из нас неважнецкие. Но у нас — люди, — сказал Ховик таким тоном, словно пытался убедить сам себя. — Понимаешь, у нас обоих семьи — Бог ты мой, да кому я это говорю: человеку с тремя женами! — и вот представляешь теперь, если ввязаться сейчас в игру с теми, там внизу, и порешат нас — на кого тогда останется все племя наших с тобой изгоев несчастных там в лагере? На Билли-Клячу?

— Да ладно, ладно, — Джо Джек вздохнул. — Я, если по правде, о том подумал, чтобы взять туда кого-нибудь из ребят помоложе, когда стемнеет, если к той поре они с мостом еще не управятся, и дать им поднабраться опыта. На пользу пойдет.

— Ох, жопа моя красная! Теперь понял. Никак один из индейских твоих приколов? Дать храбрым юношам шанс прославиться, попятить лошадок с армейских казарм? А дальше что, орлиные перья за доблесть вручать?

— Ну брось ты, брось — согласен, недоношенная мыслишка. — Джо Джек перевернулся на спину и уставился в небосвод. — Но надо что-нибудь такое придумать. Молодым нужен какой-то шанс утвердиться.

Тогда выбирай себе планку пониже. — Ховик искоса поглядел на Джо Джека. — Все равно ведь в голове у тебя эта идея засела, возродить все по-старому. Что я, не слышал разве барабанного боя и заклинаний всех этих в твоем конце лагеря? А когда вигвам у тебя там увидел, так вообще чуть не упал. Не моего ума дело! — поспешно уточнил он, видя, что Джо Джек собирается что-то сказать. — Просто думается, непрактично как-то.

Джо Джек улыбнулся — широко, без обиды. С Ховиком они по жизни уже давно: сидели вместе.

— Кому-то надо это сделать, — сказал он. — И задуматься над тем пора всерьез. Ты посмотри, как мы живем: полностью зависим от остатков мира, который Бог невесть еще когда восстановит, если вообще такое произойдет. Что мы все будем делать, когда боезапас кончится? Или последняя капля бензина? Надо шарить по округе, пытаться добыть себе лошадей и кого-нибудь, кто нас на них научит ездить — черт, из меня теперь ездок не лучше, чем из тебя — и учиться, как делать луки со стрелами, и все такое прочее. Не потому, что это именно по-индейски, просто иначе жить скоро будет нельзя. На нас-то еще хватит, а вот ребятишки, которых ты помянул…

— Да ну его на хер, будущее, — хмыкнул Ховик. — Что нам всегда с того было?

— Нет, кроме шуток. Взять кого-нибудь из молодых — Тома Пересеки-Реку, Ларри Кустоголового или Одинокого Сокола…

— Одинокий твой Сокол, или Собакоеб, или как там он себя кличет, такой же белый, что и я. А в Ларри Кустоголовом черокской крови на одну осьмушку.

— Черт побери, Фрэнк, — сказал Джо Джек со смехом, — тут теперь нет разницы. Нынче все туземцы, разве не понятно? И мы тоже. Надо дать тебе кличку — Ураганный медведь, или что-то в этом роде. Нравится тебе или нет, на вас, ребята, уже выпадали испытания, и мне с моей елки видно, как вы с ними справились. Так что могли бы и вступить в племя.

Он сел и посмотрел вниз, в сторону змеистой ленты стоящего поезда.

— А вон там, если башка мне не изменяет, настоящий монстр, как из кино. И что там за сукин герой, можно уже сразу отсюда определить. Так что смотри, рано или поздно придется нам как-то за него взяться, прежде чем они возьмутся за нас.

Вместе они спустились по склону и направились туда, где упрятали мотоциклы. Идти было порядочно: близко подъезжать не рискнули, треск моторов могли услышать в поезде.

— А знаешь, сказал неожиданно Ховик, — есть у нас один настоящий индеец, действительно с твердой сердцевиной. Пусть не на все сто, но мозги у него варят, хотя вид — как у шута из балагана.

— Билли-Кляча? — спросил Джо Джек удивленно.

— Он. Помнишь, я тут сучил, динамита хотел достать? Так вот, подходит вчера вечером этот парнишка, гордый, как член на взводе. Помнится, говорит, здесь в окрестностях когда-то взрывные работы велись, там, где рельсы проходят через реку по тому большому мосту, высокому. И вычислил, что у них там имелся динамит. И гадом буду, если он сам туда не слазил, пошарить в старых шурфах. Господи Боже: самому взять и полезть в заброшенную шахту — таким сумасшедшим быть, поверить трудно. Я знаю, что у меня такие мысли случались, отправиться туда самому. Но я-то ладно, дурной.

— Что-нибудь отыскал?

— Целый, брат ты мой, загашник «Дюпона», с капсюлями, шнурами, да еще и, как он сказал, один из тех старинных взрывателей, с ручкой. Про динамит он, естественно, не знал — каким капризным и ненадежным он делается, когда долго пролежит; странно, и как только он верхушку той горы не снес, и сам не превратился в детскую присыпку! Я чуть не обделался, когда он мне об этом рассказал. Слава богу, ему хватило ума не пытаться там ничего шерудить: взорваться могло при первом касании. Динамит, брат ты мой, это тебе не зелье; это, скорее, как женщина — с годами не улучшается, а просто опасным становится, как не знаю что.

— Кстати, о зелье, — заметил Джо Джек. — Ты, случайно, не прихватил…

— У меня в седельной сумке бутылка ссак Старого Тарантула. Почти целых две недели настаивалось. Не то Билли мастерства набирается, не то вкус у меня уже ни к черту.

Мост привели в порядок примерно за пару часов до заката. Маккензи слышал, как охранники гадали, останется здесь поезд до утра или нет. Конец разговорам положил звон колокола; все потянулись по вагонам.

Какая радость: снова залезть в вагон, где можно вытянуться на жестком полу, неожиданно очень приятном. Работа была суровой. Охрана отделила Маккензи от остальных и заставляла делать все самое тяжелое, что давало повод почаще поиздеваться. Очевидно было, что они получили приказ выдать ему по полному профилю. Маккензи был абсолютно уверен, кто насчет этого распорядился, и почему.

Что ж, распустил язык, теперь получай. Ну что мешало сделать вид, что согласен с этим мудаком? Получил бы от него пистолет, новые ботинки, а затем бы уж и снялся с якоря. Может, даже и пристрелил бы его на дорожку… Хотя прежде, чем Декер начнет доверять, за Маккензи несомненно установили бы слежку, причем надолго; шансов на побег стало бы меньше, во всяком случае, на первых порах.

Надо, впрочем, со всем этим кончать; Маккензи поймал себя на том, что впал в опасную пассивность. Вспомнились слова Элис Сантаны насчет того, что люди в поезде живут потому, что другая жизнь перестала для них существовать. Каким-то образом он даже обязан Декеру за то, что тот его разбудил; вчера Маккензи ощутил в себе гнев, какого уже давно не было. Неожиданная вспышка удивила Маккензи не меньше, чем, несомненно, и Декера; сверкнув, она выжгла ту серую немоту, что гнездилась в душе с того самого дня, как он похоронил жену.

В тот день Маккензи много думал об Элис Сантане. Доведется ли когда-нибудь снова увидеться? Едва ли, наверное.

Еще долго после того, как Маккензи закончил, все смотрели на него и переглядывались между собой.

— Черт бы меня побрал, — сказал, наконец, Ховик. — Жутче рассказа я давно уже не слышал.

— Думаешь, о Декере только слышать жутко? — переспросила Элис. — Ты бы видел этого сукина сына вблизи!

— Да я про поезд, — пояснил Ховик. — Я, прежде чем идти еще в морскую пехоту, проработал пацаном несколько месяцев в депо в Омахе — там, наконец, выяснили, что я не по возрасту, и пнули под зад — так что имею кое-какое представление, чего стоит все это собрать и потом крутить. Пусть этот парень Декер и двинутый, как ты говоришь, но тупым его никак не назовешь.

Все сидели под деревьями за щербатыми старыми столами для пинг-понга. Кто-то из молодых составил столы в ряд, чтобы хватило места: всем хотелось поглазеть на новых людей. В затерянном этом месте даже визит проезжего торговца был заметным событием; любое знакомство, не грозящее обернуться стрельбой, было желанным разнообразием среди будней. А тут вообще, двое с легендарного поезда…

— Ты верно уловил, — сказал Маккензи Ховику. — Я теперь так думаю, опасность гада отчасти именно в этом. Видишь этого тщеславного, спесивого козла и забываешь как-то, что за всем этим ума у него не больше, чем у гремучей змеи. Если смотреть на его безумную броню и на то, что творится у него в башке, снаружи, то да, внешне все обстоит Удивительно логично — а вид он создавать большой мастак.

Маккензи умолк, чтобы пригубить из кружки. Такой дурной самодельщины он, несомненно, не пробовал еще никогда: кислющее, полно осадка — как раз, наверное, и есть недостающее звено между действительно вином и перебродившим соком. Тем не менее, надо соблюдать вежливость перед хозяевами — судя по всему, натурально примечательная компания. У Маккензи самого имелся ряд вопросов, которые хотелось задать, но всех, похоже, интересовал лишь поезд.

— Взять эту его так называемую Армию, — продолжил он. — Профессиональных военных в ней раз-два и обчелся. Черт, да большинство из них вообще были еще в скаутском возрасте, когда настоящие армии перестали существовать как таковые. Скорее всего, надергал себе сброда из бандформирований, но ведь это же вовсе не армия! Но тем не менее, — оговорился он, — смотришь их в действии, и становится заметно, что он как-то вытесал из них солдат, или что-то странно похожее.

— Ага, — кивнул Джо Джек, — это даже при том, что за ними нет ни силы, ни власти. То есть, его в принципе все могли послать в задницу, или просто ее ему продырявить — кому какое дело? А между тем даже я уяснил, что они под ним ходят. Так что, как бы оно там ни было, а в парне этом что-то есть.

Ховик молча изучал Маккензи. С виду ничего особенного, но круто замешан сукин кот, раз такое дело. Да уж надо полагать, коли он вообще сюда прорвался.

— У тебя, судя по словам, у самого военная закалка. Армия?

— Морской десант, — отозвался Маккензи. Кивком он указал на татуировку, венчавшую массивное плечо Ховика.

— Как и ты.

Сидевшая через стол Джудит медленно обхватила голову руками, чувствуя нарастающую волну глухого отчаяния. О Господи, только этого нам и не хватало. Как раз, когда все начало помаленьку остывать! Принесло этого в пару к Ховику, разыгрывать старых командос! Опять сейчас пойдет-поедет, как тогда, когда был здесь тот, отставной: чудили на пару, с перепою, да обкурившись. «Именем славного Монтесумы. Гунг хо! И тут Чести Пуллер говорит: — Мол, китаезы у нас впереди, китаезы сзади, и с боков со всех — и Христом Богом, на этот раз сукины дети не уйдут. — Семпер Фи, вечно предан. За что, Господи, за что?»

Ховик, однако, лишь широко улыбнулся и спросил:

— Да ну? Офицер?

— Да, — ответил Маккензи, встретившись с ним глазами. — А что, не так что-то?

— Да ну к чертям, теперь-то уж что. Если б давно, тогда еще как-то… Ладно, военными байками мы языки после почешем, когда нечем будет больше заняться. По мне теперь, будь ты хоть комендантом Портсмутской морской тюрьмы — а ты им, как мне помнится, не был, по крайней мере, в мою там бытность. Давай опять вернемся к этому чертовому поезду.

— Точно, к поезду, — согласился и Джо Джек. — Знать бы вот, за каким дьяволом их с ним несет и куда? Пытаемся вычислить, что там у них на уме, но как-то не выходит.

Маккензи задумчиво кивнул.

— Рад бы ответить. Я там сам над этим голову ломал, но толку не больше, чем у вас.

Он еще пригубил кислятины. Хотя после первых нескольких глотков вкус уже не казался таким несусветным. Скорее, просто вкусовые рецепторы атрофировались от шока. — Единственно, что я знаю, — сказал он, — так это что Декер постоянно говорил о какой-то великой «цели» — она, видно, и составляет весь смысл его экспедиции в северную Калифорнию. Судя по всему, где-то к северу отсюда, только непонятно, как далеко. Элис!

Элис Сантана на конце стола развлекалась тем, что наблюдала исподтишка, как на нее таращится Билли-Кляча. Вот он, глаза уже в кучку, а челюсть, так если не отвисла, то уж близко к тому. Надо еще немного подождать, а там можно повернуть голову и улыбнуться ему: посмотрим, как его вообще сразит. Какую бы улыбку подобрать, просто милую или постельную? Паренек вообще-то не самый пропащий, увалень эдакий. Было бы забавно…

— Элис! — повторил Маккензи еще раз, громче, и она обернулась.

— Что?

— Ты ни разу не слышала, сколько еще до туда? Я про эту загадочную цель Декера.

— Мэри слышала, он что-то такое вчера говорил, — ответила, подумав, Элис. — Что, дескать, еще день езды, и они доберутся, если не напорются по пути на что-нибудь серьезное. Это как раз, когда он сказал, что тебя расстреляют, как доберутся, — уточнила она. — Я потому и подумала, что нечего дожидаться, надо тебя вызволять.

— День езды… — задумчиво проговорил Ховик. — И как, получится у них, нет соображений?

— Почти ничего сказать нельзя, — отозвался Маккензи. — Вариантов-то уйма: состояние путей, угол наклона — они же сейчас в горах. Если останутся на главной магистрали шансов побольше; если надо будет свернуть на какую-нибудь из веток, то гораздо меньше. В любом случае движутся они не так быстро, как ты думаешь. Поезд ползет, как черепаха Двигатели, мне показалось, пыхтят на издыхании, да и подвижной состав, по-моему, не в самом лучшем виде.

— Неудивительно, — Ховик кивнул. — Я так и сказал: чудо уже, что оно вообще у них на ходу.

— Ляпни еще, что инженером-путейцем служил, — сухо сказал Джо Джек, поглядев на Маккензи.

— Нет, астронавтом, — машинально откликнулся Маккензи и добавил, переждав взрыв дружного хохота: — Декер, судя по всему, рассчитывает добраться туда за сегодня. И обратно собирается вроде как вернуться тем же путем. Я слышал, кто-то из офицеров наказывал охране рабочей бригады следить, чтобы работа делалась на совесть: через какое-то время пути послужат снова, ехать в обратный конец.

— Слух ходил, — припомнила Элис, — к концу лета все будем снова в Аризоне. Туфта, конечно.

— Так, — снова заговорил Ховик. — Что же у него, интересно, за цель? Какие-нибудь мысли есть?

— Вообще никаких. Декер говорил лишь, что она изменит ход истории. Рассчитывает, видно, навязать какую-то твердую власть, сделаться главным военным правителем здесь на Западе, а в конце и по всем Соединенным Штатам.

Ховик, а с ним еще несколько, присвистнули.

— О-па! — раздался женский голос.

— Что у него там за тайна, как он рассчитывает ей воспользоваться, понятия не имею, — продолжал Маккензи. — Можно догадываться, что-нибудь связанное с военной техникой, во всяком случае, то, что можно использовать как оружие, судя по рассуждениям Декера. С другой стороны, какое такое оружие думает он найти здесь среди гор, причем такое, какого нельзя добыть на юго-западе? В военном смысле по нынешним временам он уже царь и бог- исходя из того, что он уже имеет.

— Слушаю я, как ты расписываешь этого клоуна, — вмешался Джо Джек, — и впечатление такое, будто он в самом деле здорово не в себе. Вроде как, понимаешь, ищет пещеру с мечом-кладенцом, чтобы завладеть царством, или инопланетян, которые помогут покорить весь мир, что-то из этой оперы.

— Последнюю на свете коробку «Сникерса», — задумчиво сказала Джудит. — Или леденцы в маленьких целлофановых пакетиках, с Утенком Дональдом или Пересмешником. Черт побери, да я б за плитку «Сникерса» сама вступила в эту Армию.

— Так вот, — завершил Маккензи, — когда у него получится наложить лапу на то, к чему он так рвется, он думает использовать ту силу для восстановления Соединенных Штатов как государства — по своим, разумеется, шизоидным планам. А у него есть, скажу вам, пара-другая мыслишек, от которых волосы дыбом.

Ховик неожиданно встал.

— К черту! — сказал он. — Не хочу я брать в голову, чего тому сукину сыну надо и что он со всем этим хочет делать. Мне просто надо было уяснить, не собирается ли он наделать нам хлопот. Если до своего места ему езды сутки — что уж там у него, Бог ведает — то это не настолько к нам близко, чтобы беспокоиться.

Маккензи собирался что-то сказать, но Ховик перебил:

— Потом, позже об этом поговорим. А теперь вы двое шагайте на склад, и посмотрим, есть ли там какая-то одежда вам по размеру. Та, что на вас, похоже, свое уже отслужила.

После ужина все прошли в освещенную свечами гостиную и там расселись.

— Давайте выпьем, — предложил Ховик. — Только не ослиной мочи, что у нас, — уточнил он для Джудит. — Давай того, доброго. Компания, черт побери, мне по душе.

Джудит открыла шкафчик и достала оттуда керамический кувшин.

— Там в долине делают такое, — объяснил Ховик Маккензи, — в старом монастыре. То есть действительно смыслят в том что делают. Я им как-то раз сделал доброе дело.

Вино оказалось превосходным — белое сухое, вроде шабли Маккензи, смакуя, пригубил: да, люди здесь знают толк в жизни, по крайней мере, в отдельных ее аспектах. Пища тоже великолепная, даром что простая: жареная перепелка с приправой из диких трав, различные овощи и кукурузные лепешки. Маккензи слегка забеспокоился, поняв, что может легко уснуть в кресле. Надо бы поменьше налегать на вино.

Ховик прокашлялся, эдак со значением.

— У нас тут, Маккензи, — сказал он, — некоторое расхождение во взглядах. Так что мы пригласили тебя — подумалось, что сможем пораскинуть как-то мозгами и о твоем мнении расспросить.

— Верно, — раздался голос сидевшего вытянув ноги и скрестив руки на груди Джо Джека. — Если только я после такого ужина смогу припомнить, о чем мы собирались говорить… Джудит, я, наверное, сейчас в удава превращусь: как раз месяц понадобится, чтобы усвоить все съеденное.

Джо Джек-Бешеный Бык пришел один. Маккензи удивился, почему без жены, хотя бы одной, но никто так и не спросил.

— Понимаешь ли, — продолжал шайен, — у нас тут есть молодые парни, у которых из-за возраста яйца крупнее мозгов. Если перед ними говорить обо всем, что происходит и имеется в поезде, в голове у них может что-нибудь взбрындить, и не дай Бог, сунутся куда-нибудь сами по себе. Поэтому мы решили пообсуждать все меж собой, прежде чем у самих все не выверится. — Он поглядел на Джудит. — Вот почему я и пришел без женщин. Доркас и Минни — молодцы, а вот Бонни вы знаете: не успеет что услышать, как уже у всего лагере на языке.

Откуда-то из глубины дома донеслись приглушенная возня и вопли.

— Тошнотики, — сказала Джудит. — Продолжайте без меня, надо этих сволочат угомонить на ночь.

— Я пойду тоже, — неожиданно сказала Элис. — Мне нравятся ваши ребятишки.

— Ну и вкусы у мадемуазель, — покачала головой Джудит. — Тогда пойдем.

Когда женщины вышли из комнаты, Ховик сказал с раздражением в голосе:

— В общем, как я пытался довести — пока все на меня не обрушились кучей, — разница во мнениях у нас в том, как поступать с этим твоим генералом. По мне, так оставить супина сына в самом что ни на есть покое, не тарабанить ему по клетке, чтоб даже и не понял, что здесь в округе кто-то есть, и надеяться, что он уберется отсюда по возможности скоро.

Он мельком взглянул на Джо Джека. — А есть кое-кто думающий иначе. Хотят пойти и найти этого Декера, или Пекера, или как там его еще, и подергать за курок: правда ли что там у него заряжено?

— Я так не говорил, — возразил Джо Джек, — и ты, черт побери, прекрасно это знаешь. Я просто сказал, что, может, имеет смысл потщательнее проверить, посмотреть, что эти люди действительно задумали. Мне не нравится быть слепым и глухим, а тупым тем более. Целая ведь команда заворачивает к нам в поле, — воскликнул он, — а мы даже не знаем, в какую игру они играть затеяли.

— Да, но я все так же говорю, что если сунуться туда, где они стоят, то можно и нарваться. Что бы он там, в горах, ни делал, он, во всяком случае, предпримет меры, чтобы вокруг не разгуливали и не вынюхивали всякие там. — Ховик всплеснул руками. — Вот мы уже миллион раз об одном и том же, и каждый опять за свое. И подумали мы кого-нибудь еще позвать. Вот ты, допустим, больше знаешь про того генерала и про его дело, чем мы.

— Господи, меня-то зачем сюда втягивать? — спросил Маккензи. — Я сегодня только и увидел и лагерь ваш, и кто здесь живет. «И, безусловно, не собираюсь вдаваться в ваши политические диспуты», — подумал он, а вслух сказал: — А что другие думают? Вы это вообще спросили?

— Я скажу за других, — на пороге стояла Джудит. Элис с ней не было. — Если спросите меня, — сказала она Маккензи, — то с генералом Декером сражаться надо послать эту девушку. Тому, кто может заставить успокоиться и заткнуться тех двоих мелких людоедов, под силу сладить с любым мужиком из числа живущих. — Она села возле Ховика на кушетку. — Поверишь, нет: вызвалась остаться с этими Двумя Страшилами, пока мы тут разговариваем! — Джудит передернула плечами. — Боже ты мой, вот это отвага!

— Прошу прощения, — обратился Маккензи, — но что вы сами думаете насчет всего этого?

— Насчет Декера, поезда, и что нам делать? — Джудит покачала головой, улыбнувшись. — Да Бог знает, Маккензи. Я вижу обе стороны, и ту, и другую попеременно. Господу известно, крови и страданий я уже перевидела столько, что на всю оставшуюся жизнь хватит. Нам здесь живется не так уж плохо, так что по мне, лучше оставить все как есть.

Она с задумчивым видом намотала на палец локон.

— С другой стороны, с твоих слов Декер рано или поздно может стать для нас проблемой, неважно, будем бы сейчас шевелиться, или нет. В таком случае, прежде чем он накопит силы или приблизится, нам надо выяснить о нем как можно больше.

Он и без того уже раздался так, что к заднице не подступишься, — мрачно сказал Ховик. — А чтобы не приблизился, лучше всего его не трогать, и пусть катит себе.

Все с ожиданием посмотрели на Маккензи.

— Что ж, — произнес тот неуверенно, — правду сказать, я об этом толком не думал, все еще не могу привыкнуть к мысли, что снова на свободе. Подождите секунду.

— Долей ему, Джудит, — попросил Ховик. — Парню надо немного поднапрячь мозги. А кувшин потом сюда передай.

Маккензи, прихлебнув, задумался. Через минуту-другую он произнес:

— Суть вопроса, мне кажется, довольно точно определила сейчас Джудит. Какую опасность представляет собой Декер для будущего? Если он так и останется кочующим фюрером со средней руки огневой мощью, то Ховик прав: надо оставить его в покое, пусть себе катит. Он превосходит вас и оружием, и числом, где ни ткни, так что если узнает, где мы, и сочтет нас за угрозу или хотя бы занозу, то подгонит сюда с железной дороги отряд и смахнет нас с этого холма; чтобы выжить, останется единственно разбежаться и лететь во весь дух.

Ховик кивнул. — Как я и говорил. — (Странно: произнес он это без скобой удовлетворенности). — Парень рассуждает, как надо, — уж совсем что-то пригасшим голосом добавил он.

— С другой стороны, — продолжал Маккензи, что, если Декер на самом деле вовсе не такой сумасброд, как все полагают? Что, если и в самом деле есть нечто, способное разом чудовищно увеличить его мощь — не в такой, может, степени, как ему думается — все это трудно представить, — но, по крайней мере, мощь такую, от какой уже не отмахнешься?

— Ты и в самом деле думаешь, что у него получится завладеть страной? — спросил Джо Джек скептически. — В том виде, в каком она сейчас? — Он нахмурился. — Что я говорю; исходя из существующего положения, сколько сил на Это потребуется?

— Чтоб всю страну — нет, я такого не говорил, это мне как-то сложно представить. Но если он каким-то образом изыщет средства укрепить свою мощь хоть на чуточку, из того, как он говорит, может выйти, что он вполне-таки сумеет установить по меньшей мере подобие диктатуры где-нибудь на западе страны. Причем при всем этом пострадают очень и очень многие — даже при самом безобидном раскладе — а взрывной волне докатиться сюда пара пустяков.

— Так точно, — согласился Джо Джек. — Парень начинает куролесить по стране, брать города и все такое; тут уж как пить дать, беженцы ринутся в горы ордами, уносить от него; ноги — что, если как-нибудь в следующий раз он им так вломит, что уцелевшие драпанут, и как раз в нашу сторону? На- до обо всем этом подумать.

— А если представить наихудший, как говорится, сценарий? — спросила Джудит у Маккензи. — И ему удастся своего достичь, что тогда?

— Тогда всем беда. Поверь, вот вы считаете, что под конец, при последнем правительстве, все шло плохо…

— Да, — односложно сказала Джудит; лицо ее при этом неожиданно застыло. — Да, мы думаем, все действительно шло хуже некуда. Кое-кто из нас очень хорошо знает, насколько, тайные аресты, концлагеря в пустыне, ты и понятия не имеешь, чего еще.

— Ага, — вступил в разговор Джо Джек. — Воздух, каким невозможно дышать, реки, которые можно поджечь. Еда по талонам, и безработные, куда ни плюнь. Парней хватают в армию направо-налево на две разные войны одновременно, причем ни в той, ни в другой никакого смысла. По восемь, по — девять, по десять индейчиков спят в одной комнате в лос-анджелесском гетто, и еще десять на улице мечтают, чтобы туда к ним забраться. О да, действительно забавная история в стиле добрых старых времен.

— Согласен, — сказал Маккензи. — Так вы поймете, о чем я, когда скажу, что у Декера мысли намного, намного жутче. Черт побери, он сам мне сказал свое мнение: прежнее правительство было чересчур слабым, мягким.

— Бог ты мой, — сдавленно проговорил Ховик, — так и сказал?

— Среди прочего, он хочет еще и вернуть рабство; на этот раз думается, невзирая на расу.

— Хм. Ладно, все ясно. Нам не нужно, чтобы этот козел взял власть, даже чтоб он просто к ней рвался в этой части страны. Мы все на этом сходимся? — Ховик оглядел сидящих; Джо Джек и Джудит кивнули. — Так что же нам, черт побери, делать? Нацепить полицейские значки и пойти его арестовывать?

— Давай не будем сходить с ума, — сказала Джудит. И чтобы тебя убили, Ховик, мне тоже как-то не хочется.

— Логично, — проговорил Джо Джек. — Я же всю дорогу говорю: давайте сходим посмотрим, выясним, где она, эта предполагаемая цель, и что у него на уме. Если деньги, то что такая блажь, что и беспокоиться не стоит. Как тот клад в старом кино. Просто придем домой, выпьем и посмеемся от души.

— Ладно, — тяжело промолвил Ховик. — Ощущение у меня такое, что будет вовсе не до смеха, но может, я и ошибаюсь. И кстати, вот что: забудь к чертям про слово «мы».

— По мне так оно вот как, кимосави. Я подумал…

— Неправильно подумал. Черт, ну нельзя нам обоим совать носы в такие вещи: если что-нибудь выйдет не так, кто останется здесь? Представь, что всей нашей толпе придется при нападении спешно сняться с лагеря, как сказал этот парень. Понадобится кто-нибудь, способный руководить, за кем пойдут без колебаний, и на данный момент это ты или я, других здесь нет.

— Ты, пожалуй, прав, — рассудил Джо Джек с не особо веселым видом. — Но Господи, Фрэнк, тебе нельзя туда одному.

— Да с меня бы сталось, — усмехнулся Ховик. Только я еще об этом не думал.

Он повернулся к Маккензи.

— Как насчет этого, Мак? Не желаешь прогуляться поглядеть, что там замышляют твои старые дружки?

Поднявшись примерно за полчаса до рассвета, Ховик оделся и прошел по дорожке туда, Где под деревьями стоял старый зеленый грузовичок. Он поднял капот (железо взвизгнуло так, что Ховик невольно зажмурился) и некоторое время возился с карбюратором, после чего аккуратно закапал в него чистого бензина из небольшого бутылька, который держал под сиденьем.

Грузовичок, по давно устоявшейся традиции, стоял на краю самого крутого во всем лагере уклона. Ховик сцепил проводки между собой (ключей не было) и снял его с ручного тормоза, пустив его по инерции вниз по склону. Когда тот набрал скорость, Ховик отпустил сцепление и выжал газ.

Мотор надсадно застучал и зачихал; взялся вроде бы, потом снова сдал. Ховик, ругнувшись, с силой надавил на сцепление, еще раз и еще. Наконец, когда грузовичок вовсе уж не хотел двигаться вперед, что-то гулко хлопнуло, громыхнуло, и двигатель затарахтел — вначале с перебоями, прежде чем пара цилиндров не разошлась, наконец, до сносного темпа.

Ховик вздохнул с огромным облегчением. Топливо последнее время изрядно разбавлялось самодельным спиртом — настоящего бензина в баке было меньше половины, да и тот был отнюдь не высшего качества, так что двигатель после разгона хотя и работал, на завести его требовалось достаточно нервов. В сырую погоду воду всасывал, черт, чуть не напрямую из воздуха.

Машину Ховик подогнал задним ходом по дорожке и припарковал перед своей лачугой, мотор оставив работать на холостом ходу в надежде, что тот за время его отсутствия не заглохнет. Войдя, Ховик собрал вещи, сложенные с вечера возле двери: рюкзаки, спальники, котелки и большую пластмассовую флягу с водой. Все это он выволок наружу и закинул в кузов грузовичка.

Вторым заходом Ховик влез в камуфляжную куртку, похлопав по боковым карманам — удостовериться, что дорожные карты на месте. Поверх куртки он нацепил обычный солдатский ремень с «сорокапяткой» в кобуре, большим ножом Ка-Ба и подсумком, где лежала пара заряженных магазинов. Коснувшись тугой черной ленты на голове, Ховик сам себе угрюмо улыбнулся в полумраке: по крайней мере, второй раз такой промашки не будет.

Пока он рассовывал по карманам мелочевку и зашнуровывал тяжелые башмаки, в дверях появилась Джудит.

— Вот-вот и в поход, я понимаю, — определила она слегка сиплым спросонья голосом.

Ховик, приостановившись, окинул ее взглядом. На Джудит не было ничего, кроме старой черной майки, принадлежавшей когда-то ему самому. Припомнился последний часок перед сном, и в паху приятно ожило от приятного воспоминания.

— Черт, — сказал он вслух, — мне за такую короткую отлучку, наверно, и половины всего этого барахла не понадобится. Просто, знаешь, подумал, раз уж у меня грузовичок и все такое, то можно и прихватить: вдруг заночевать где-нибудь придется.

— Гляди в оба, Ховик, — произнесла она.

— Знаешь, как Джо Джек у нас все время говорит, — ухмыльнулся тот, — глядел бы кто в оба, так нас бы тут и половины уже не было.

Подойдя, Ховик объял Джудит своими ручищами, любовно похлопав ей по заду. «Эх, милаха ты, милаха, — подумал он, — да что я, сдурел, что ли? Оставить такую женщину, чтоб убрела куда-нибудь в леса с другим?»

Джудит легонько наддала его животом.

— Это что там у тебя — пистоль, или просто рад встрече? Ого, и в самом деле пистоль, черт бы его побрал!

— Пора мне уматывать, пока в силах, — Ховик высвободился и тронулся к двери, прихватив по пути прислоненную к стене винтовку М-16. К такому оружию он в принципе был равнодушен, однако стрелять он ни в кого нынче не собирался; если и предстоит им с Маккензи пускать оружие в ход, то только, чтобы отстреливаться, осаживая погоню. Или, если уж совсем будет худо, то прихватить с собой напоследок побольше их…

Ум одним скачком снова переключился на настоящее.

— Чуть позже, — сказал он напоследок Джудит, и выйдя наружу, пошел по дорожке за Маккензи.

— Рагнарок, — с веселой оживленностью рассказывал Декер по пути наверх, к сиявшему туннелю, — кто-нибудь из вас, джентльмены, догадывается, что сие означает? Рагнарок, — повторил он, не дожидаясь ответа, — Сумерки Богов. Финальное разрушение мира в войне сил света и тьмы. Нордический вариант Апокалипсиса. Не обессудьте, джентльмены, т- сказал он, — название я присмотрел сам. Ясное оно или нет, но придется вам согласиться, вполне соответствует нашей ситуации.

Ховик и Маккензи, следуя за Декером по пятам, хранили молчание. Во-первых, несподручное это дело — взбираться со связанными руками по крутому склону, где почти не за что уцепиться — тут требуется сосредоточенность. Во-вторых, Декер, разглагольствуя, и без того с большим удовольствием слушал себя сам. Фактически он рта не закрывал с того самого момента, как вышел из персонального вагона навстречу двум «вновь прибывшим». Очевидно, генералом владела эйфория: из глаз лучится свет, руки непроизвольно жестикулируют…

Интересно, гадал Маккензи, таблетками разжился или порошка нанюхался? Впрочем, нет, черт его дери; он действительно ошалел от возбуждения. И видит же Бог, как завлек нас сюда. Такими идиотами быть, сунуться. Что бы теперь ни приключилось, поделом нам…

Залитый ярким светом прямоугольник главного входа был гораздо шире, чем казалось с расстояния — не уступал, пожалуй, автотуннелю с двусторонним движением.

— Продолжайте нести службу, — милостиво кивнул Декер двум застывшим навытяжку часовым у входа. Повернувшись к четверке охранников, с винтовками наизготовку следовавших следом за Ховиком и Маккензи, он добавил: — Идите следом, только поосторожней со стрельбой, если придется открывать огонь, не забывайте, что под нами, ясно?

Туннель от входа шел вниз, не сказать, чтобы круто. Чуть дальше по обе стороны коридора громоздились завалы строительного хлама и деревянных балясин, сужая проход до десятка футов. На дальнем конце в поте лица усердствовала бригада оборванцев-заключенных, увеличивая брешь.

После завала туннель снова расширялся; с каменных стен ярко светили плафоны, расположенные на одинаковом расстоянии друг от друга.

— Рагнарок, — в очередной раз повторил Декер, шагая по проходу. — Знаете ли, что хотите болтайте о прежнем правительстве, я уже почти все сказал. Вы в курсе, Маккензи, еще до катастрофы некто, не афишируя свое местонахождение, размышлял об этом всерьез, по-настоящему. Нация определенно переживала пору упадка — по сути, все ведущие нации переживали упадок — и было вполне ясно, что мир в один день может рухнуть, впав в анархию и варварство. Глобальная война, повальное стихийное бедствие, массовые беспорядки — вариантов просто не счесть.

На этом отрезке пути цепочка штурмовиков посторонилась, уступая дорогу груженому автокару.

— О да, — воскликнул Декер под громыхание проезжавшей машины, — это сооружение оснащено замечательно, вы убедитесь… Как я и говорил, было очевидно, что все может рухнуть по той или иной причине до основания, причем очень быстро. Так что некоторые люди из определенных правительственных служб разработали Проект Рагнарок. — Взгляд Декера прошелся по Ховику и Маккензи. — Вы оба в силу возраста безусловно помните так называемых «выживателей» — они существовали в пору нашей молодости — отшельников из гражданских, что готовились к некоей грядущей катастрофе. Запасали продовольствие, оружие и прочие припасы на жизнь, превращали свои подвалы в бункера, или сооружали лагеря в труднодоступных местах. Правительство, разумеется, вынуждено было положить этому конец: нельзя же, чтобы незаконные вооруженные формирования существовали наряду с законной властью государства. Тем не менее, перед нами налицо то, что можно назвать логическим продолжением идеи выживания. — Декер раскрыл руки в широком театральном жесте. — Проект Рагнарок, — провозгласил он, — не что иное, как создание в пустынных районах сети секретных баз, где элитные группы верного делу персонала могут во время всеобщей катастрофы найти убежище, из которого в свое время выйти вновь с тем, чтобы восстановить контроль и твердый порядок. Персонал таких баз, в идеале, должен быть способен перенести что угодно, кроме разве глобальной термоядерной войны, и огневую мощь иметь достаточную для борьбы с чем угодно, исключая разве что полномасштабное вторжение иностранной державы.

— Господи, — вырвалось у Маккензи. Говорить вслух он не собирайся; вышло как-то непроизвольно. Но видя, что Декер выжидающе навострился, произнес: — Так вот это оно и есть? Щель, где наобум сколоченная шайка преданных якобы прихвостней гнездится под землей на манер комка жуков-могильников и ждет не дождется, когда, наконец, можно будет взяться за разложившийся труп мира?

Декер, сбившись с шага, остановился; уперев руки в бедра, он крутнулся на каблуках лицом к пленникам. Все замерли. Маккензи в спину ткнулся ствол винтовки.

— Знаете что, Маккензи, — выговорил Декер, — я в отношении вас начинаю теряться в догадках. Видел, разумеется, что есть в вас что-то от красного, но все сбрасывал со счета, считая, что вы просто эдакий либерального толка тип. А тут вдруг снова вы: ошиваетесь, выведываете чего-то. Так что придется заняться вами и выяснить, кто же вы все-таки, и что замыслили. Думаю, беседа у нас получится долгая, допустим, завтра — он скудно улыбнулся. — Уж чем мне впору хвалиться, так это небольшой, но недурно оснащенной камерой для допросов. — Взгляд его перекочевал на Ховика. — Так, ну а вы что за птица?

— Житель, из местных, — поспешно вставил Маккензи.

— Повстречал его случайно, после побега. Он здесь со мной так, из любопытства; хотел посмотреть на поезд. Он ко всему этому не имеет никакого отношения.

— Вот как? — Декер оглядел Ховика с головы до пят. — Что-то он мало напоминает простого фермера. Сдается мне, человек этот в свое время повидал настоящие сражения. Вот, возможно, великолепный солдат для Армии Америки. — Декер пожал плечами. — В самом деле, жаль. Вы явились сюда в дурной компании, малый. Если вы с Маккензи, веры вам у меня нет. Жаль. Такой экземпляр пропадает зря.

Секунду Декер постоял, словно ожидая ответной реакции, но Ховик не прореагировал, даже не хмыкнул, как обычно. Наконец, повернувшись, Декер вновь тронулся вглубь туннеля. По обе стороны от главного коридора ответвлялись боковые проходы — некоторые ярко освещенные, как главный, но большей частью непроницаемо темные.

— Кое-что из этого тоже придется в расход, — заметил Декер с сожалением. — Например, жилые помещения, системы жизнеобеспечения и запасы консервированного провианта, благодаря которым персонал может продолжительное время жить вообще не появляясь наружу — полная автономия, как на космическом корабле и в субмарине. Даже небольшой спортзал есть и кварцевые лампы для загара. Все великолепно продумано и исполнено, но нам, конечно же, ничего из этого не пригодится, кроме запасов, чтобы взять с собой.

— На чем значительно можно сэкономить, набрав боезапас, так? — уточнил Маккензи. Пусть болтает свое без умолку, в конце концов мы за этой информацией сюда и шли. — Для этого вы и отправились с экспедицию, как я понимаю.

— Совершенно верно. Вы, наверное, кое-что успели увидеть, пока шпионили — великолепные противотанковые ракеты, например, огнеметы, минометы, гранатометы, всевозможные типы взрывчатки. Целые ящики стрелкового оружия. Снаряжения гораздо больше, чем необходимо персоналу этого объекта — просто в планы входило группировать силы поддержки из местных, когда придет время. — Декер потер подбородок. — Сказать по правде, я не уверен, что у нас получится забрать все, по крайней мере, на этот раз. Есть здесь несколько небольших транспортных средств — джипы, грузовики, пара БТРов на гусеницах. Хотелось бы и их прихватить, только в эшелоне едва ли отыщется место; что ж, по крайней мере, разживемся горючим.

Декер, похоже, начинал терять ход мысли. Подзудить его чуть-чуть — что, интересно, он еще выдаст?

— Так это и есть ваша «великая цель»? — со скептическим видом осведомился Маккензи. — Великая тайна, сулящая всемогущество? Всего-то несколько вагонов пехотной амуниции. Да уж, извините, было мне за чем шпионить!

Декер глянул — остро так, искоса.

— Поверьте, Маккензи, уже одно обычное оружие оправдало бы цель такого путешествия. Это, понимаете ли, еще не Армия Америки, а так, зачаток. Тем временем нас ждут — в Аризоне, прочих местах — ждут, чтобы их вооружили и повели за собой. Того, о чем я вам рассказал, вполне уже хватает вооружить серьезный контингент, шансы на успех у которого великолепны. Господи Боже, Маккензи, мы живем в мире, где полсотне человек с обшарпанными дробовиками и горсткой патронов под силу взять город или терроризировать округу в сотню миль в поперечнике. — Он посмотрел самодовольно, триумфаторски. — Но, Маккензи, вы правы, тем не менее. Есть еще… О, вы и понятия не имеете! Вон там, дальше. — Он указал на идущий вправо боковой проход, возле которого, замерев, стояли двое штурмовиков. — Уж там-то увидите!

Когда дверь за спиной гулко хлопнула, Ховик медленно, пятясь, опустился на узкий жесткий лежак и, выпрямив спину, закрыл глаза. Так он сидел — долго, не шевелясь, размеренно дыша; наконец, он открыл глаза и выговорил: — Е мое! — тихо так, без эмоций. Посидев, Ховик поднялся и начал осматривать помещение. Давненько уже такого не приключалось, черт побери. Хотя есть, похоже, вещи, которые ну никак не меняются.

Камера была меньше, чем обычно было принято в тюрьмах. Шагами Ховик насчитал шесть на девять футов, и то по большей части занятых стальным лежаком, приделанным болтами к каменной стене. Под нужду — пластмассовое ведро. Сверху, в нише невысокого потолка — лампочка под прикрытием железных прутьев и сетки. Все.

Ховик снова сел и принялся за стягивавший запястья шнур. При этом он не переставал вслушиваться в звуки, доносившиеся из-за двери. Слышимость была отменная. Видно, не без умысла: встряхивать заключенного, чтоб слышал, как охаживают жертву в камере пыток.

Ховик моментально уяснил, что на посту сейчас один охранник — сидит на каком-то металлическом не то стуле, не то табурете прямо в этой камере пыток, вооруженный винтовкой (слышно было, как стукнул об пол кованый приклад, когда садился), и, судя по частым неровным движениям, чувствовал он себя на посту немного нервно: слышно, как примерно через равные промежутки времени он поднимался и приближался к дверям камер. С лязгом открывалась заслонка — вначале на двери Маккензи, затем у Ховика — и темно-карие глаза, крупные такие, на секунду вглядывались в заключенного. Перед каждой такой проверкой Ховик неизменно укладывался на спину, руки сложив на животе, и пялился в потолок, пока охранник, покончив с процедурой, не возвращался на свой табурет.

В промежутках между проверками Ховик занимался шнуром, что удерживал его запястья. Шнур был нейлоновый, поэтому зубами развязать его оказалось проще простого. Высвободив, наконец, руки, Ховик попросту растянулся на лежаке и мысленно расслабился. Торопиться не было смысла: время еще не пришло.

Часов у Ховика не было, зато великолепно работал внутренний отсчет, выработавшийся с давних пор во время разных отсидок. Звуки, указывавшие на смену часовых, донеслись снаружи именно тогда, когда на то и рассчитывал Ховик. Сменщик, похоже, был поспокойнее своего предшественника. В смотровую щель теперь иногда заглядывали голубые глаза. Ховик по-прежнему бездействовал.

Наконец, спустя примерно пару часов после смены часовых, Ховик заслышал поступь еще одного человека, а также приглушенный стук: часовой вскочил на ноги. Офицер — а может, унтер — что-то невнятно произнес; охранник отозвался. Заслонка отодвинулась, и на этот раз камеру мину-ту-другую изучающе оглядывали другие глаза.

Стоило проверяющему удалиться, как Ховик, резко сев на край лежака, взялся проворно стаскивать с себя одежду. Он стянул камуфляжную куртку, скинул башмаки (шнурки у него отнять забыли, но Ховик их уже развязал и ослабил) и стащил линялые джинсы. Стянув с лежака шерстяное серое одеяло — единственное — начал осмотрительно разрывать его на крупные лоскуты, которых получилось несколько.

Одеяла хватило лишь набить застегнутую доверху куртку и джинсы в поясе; осталось едва-едва, чтоб намотать ком размером с футбольный мяч. И то пришлось расстаться с майкой, носками и лентой с головы, присовокупив все это к болванке. Приторачивая с помощью шнурков джинсы к куртке, Ховик решил, что манекен вышел хуже некуда, хотя по большому счету для того, что ему предстояло, сойдет.

Ховик встал на край лежака — оказалось, до непрочной на вид сетки дотянуться непросто, до нее доставали лишь самые кончики пальцев. Балансируя на цыпочках, он едва не загремел, прежде чем продел, наконец, кончик нейлонового шнура через сетку и затянул узел.

Прихватив тряпичное чучело одной рукой, Ховик нейлоновым шнуром обмотал воротник куртки, завязав со стороны спины обычный узел (он подумал было сделать настоящую петлю, но потом счел это ненужной туфтой), и слез обратно на пол. Вблизи смотрелось просто нелепо: пустые рукава и штанины сиротливо болтаются, зияя пустотой; одна надежда, что охранник снаружи заметит первым делом силуэт повешенного и лишь потом разберет, что к чему. Что же до клубка на длинной матерчатой шее-придатке, так тот смотрелся вполне правдоподобно — свесившись набок, как положено.

Стоя возле двери на лежаке, Ховик ждал, прислонясь спиной к стене. Ожидание тянулось достаточно долго, но Ховик не терял терпения. Уж что-что, а ждать он умел.

Наконец, ножки табурета скрежетнули по каменному полу, тускло звякнули пряжки ремня (это охранник подхватил винтовку) и послышалось шарканье. Слышно было, как отодвигается и задвигается заслонка у Маккензи, как охранник передвигается и останавливается напротив камеры Ховика.

Лязгнула заслонка. Долю секунды стояла тишина, а затем — тихо, но отчетливо — до слуха донесся голос охранника: — О Боже ты мой!..

Тяжелый засов на двери скорготнул и отодвинулся. Дверь открылась, и часовой, ступив в камеру на пару шагов, с немым ужасом вперился в висящее чучело.

Ховик всем корпусом ринулся сверху и, мощно хватив охранника о каменную стену, одной рукой вырвал у него винтовку, а другой зажал ему открывшийся рот. На секунду, заваливая неистово бьющегося охранника на пол, Ховик ладонью ощутил расплющенные губы и зубы, тщетно пытавшиеся укусить. Мышцы-глыбы на голых плечах и спинище Ховика шевельнулись и разом расслабились, вторя мгновенному сдавливанию.

Послышался слабый, но вполне различимый хруст, будто лопнула ореховая скорлупа. Охранник, дернувшись в конвульсии, разом обмяк. Голова, когда Ховик ослабил хватку, обвисла под неестественным углом.

Ховик выпрямился, подняв винтовку караульного. Все так же, полуголый, он подобрался к двери и выглянул — никого.

Ховик, не медля, подскочил к камере Маккензи, резким движением отодвинул засов и отворил дверь.

— Давай отсюда, — спешно бросил он, но Маккензи и торопить было не нужно. Ховик протянул Маккензи винтовку охранника (руки Маккензи, удовлетворенно заметил он, были уже свободны от пут): — Смотри за коридором!

Переступив через лежащего на полу караульного, Ховик отвязал подвешенное чучело и начал поспешно одеваться. На шнурование ботинок времени ушло чуть больше, чем хотелось, но иначе никак: действовать предстояло на скорости, и несколько часов наверняка пройдут на ногах. Подобрав с полу пилотку, свалившуюся с охранника во время их короткой схватки, он нахлобучил ее на голову, заправив туда свои черные лохмы с глаз подальше. Охранник был мельче Ховика, так что пилотка держалась на самой макушке — вариант не из лучших, но, по крайней мере, не так бросается в глаза. Подняв воротник куртки, Ховик решил, что больше внешность не изменишь уже ничем. Просто надо идти, не особо пялясь по сторонам, и не лезть туда, где яркий свет; кстати, именно через это их сюда и занесло. Закрыв за бездыханным охранником дверь, Ховик взял у Маккензи винтовку и первым двинулся по коридору.

Вокруг пустота, в примыкавших ответвлениях темень. Ховик и Маккензи молча передвигались, придерживаясь стен, быстро и бесшумно. До стыка с главным туннелем было рукой подать.

По оценкам Ховика, от поверхности их отделяла примерно миля. Он старался не думать об этом.

В сравнении с тем, что здесь творилось несколько часов назад, главный туннель можно было считать полупустым. Мимо то и дело проходили штурмовики, поодиночке и группами; возле некоторых боковых ответвлений дежурили часовые; направляясь куда-то вглубь горы, мимо прошла колонна. Ховик с Маккензи тем временем тянулись по дальней стороне туннеля, стараясь как можно меньше привлекать к себе внимание, глядя по сторонам. Рабочие наряды, похоже, на ночь остановили работу.

Они прошли примерно четверть мили, когда от одного из боковых туннелей их неожиданно окликнули:

— Эй! Эй, ребята, вы двое!

Ховик моментально повернулся, нащупывая большим пальцем предохранитель на М-16. Оказалось, позвал их просто один штурмовик, стоявший в тени на карауле. В руках он держал пачку сигарет: одна, незажженная, нелепо шевелилась в губах.

— Парни, у кого-нибудь есть спичка или огонек прикурить?

— Конечно, — ответил Маккензи, сейчас, минуту, — делая вид что достает что-то из кармана. Сделав шаг в боковой туннель, он вытянул руку ладонью вниз.

— На-ка вот!

Штурмовик подался навстречу, бормоча что-то благодарственное. Маккензи, со шлепком стиснув открывшееся запястье, дернул штурмовика на себя. Тот, заваливаясь вполоборота вперед (сигарета выпала), оторопело раскрыл рот, и тут лицо у него утратило осмысленное выражение: Ховик прикладом винтовки саданул ему по затылку.

Вынув с задумчивым видом пачку из оцепенелых пальцев часового, Ховик схоронил ее себе в карман.

Маккензи не успел еще выпустить тело, примеряясь, куда сподручнее было бы его положить, как рядом раздался голос:

— А ну-ка, что у вас тут?

Ховик не поворачивался. Маккензи, оказавшийся кстати прикрытым головой охранника, подал голос:

— Тут у нас несчастный случай, лейтенант. Человек, похоже, головой шибанулся.

— Во как? — устало удивился голос. — Ладно, волоките его тогда в поезд, пусть доктор посмотрит, если только сукин кот не отыскал тут где-нибудь пойла и не выехал опять… Давайте, буксируйте!

— Слушаю, сэр, — отозвался Маккензи. Пристроившись по обе стороны бесчувственного штурмовика (готов, уверенно определил Ховик, только бы со стороны не заметили), не-повинующиеся его руки они закинули себе на плечи; ноги штурмовика волочились по полу.

— Завтра утром обратитесь на склад, рядовой, — послышалось напутствие сзади, — пусть выдадут вам головной убор по размеру. Вид у вас, как не знаю у кого.

Прикрытие у них, сразу же сообразил Ховик, просто идеальное. Волоча между собой немое тело, согнувшись якобы от неимоверных усилий (на самом деле штурмовик был не ахти каким тяжелым, зато позволял делать занятой вид и не поднимать лица от пола), они открыто передвигались по туннелю без риска, что кто-нибудь будет приставать к ним или расспрашивать: эдакая парочка добровольцев, помогающая раненому товарищу («Бог спаси наши задницы, — напряженно думал Ховик, — если какая-нибудь сердобольная сволочь додумается сейчас раздобыть носилки»). Когда они продвигались мимо одной из групп штурмовиков, кто-то вроде как окликнул, но Маккензи, не сбавляя хода, лишь нетерпеливо отмахнулся: нашел, дескать, время расспрашивать.

Стиснутый между ними человек явно не дышал. Носки башмаков глухо шелестели по каменному полу.

Ближе к выходу людей становилось все больше. Все так же усердствовала рабсила, расчищая маскировавшие вход в туннель завалы мусора под надзором осоловелой охраны. За каким-то загадочным грузом мимо прокатился автокар. Поток изощренной брани, извергаемый откуда-то поблизости, указывал, что чье-то настроение в связи с ночным дежурством лучше не стало. Времени сейчас, определил Ховик, примерно часа два-три утра.

— Это что еще за херня? — осведомился охранник у входа в туннель.

— Вот, головой шарахнулся, — разъяснил Маккензи, не поднимая глаз. Сверзился с чего-то там в туннеле. Лейтенант Митчелл велел отвести его в эшелон.

— Да ну? — Охранник все не отходил. — А не прикол это, чтоб умотать с ночного дежурства? Мне за последнюю пару часов чего уже только не плели.

— О Господи, — раздраженно выдохнул Маккензи. — Хочешь, чтобы у Митчелла перепроверили, так пошли кого-нибудь, пусть позовут. Он уж так рад будет ноги бить до самого выхода потому только, что тебе что-то в башку втемяшилось. Да ты сам на голову этому сволочуге разнесчастному глянь, — добавил он, — в кровище вся!

— М-м-м-да, ты прав. Извини, приказ такой, — сказал охранник, отодвигаясь в сторону. — Старик дал инструкцию присматриваться ко всем подозрительным. Тут, говорит, недавно пару шпионов-коммунистов схватили, так что, может, у них тут где-то дружки шакалят.

Когда они прошли мимо и тронулись вниз по склону, он окликнул вдогонку:

— Погодите, я все-таки запишу, кто именно, вдруг спросят.

— Иди, не останавливайся, — тихонько сказал Ховик. — Делай вид, что не слышишь. — Они уже почти вышли за ярко освещенный пятачок у входа в туннель.

— Эй, черт бы вас, вам двоим говорю! — рявкнул охранник. — Как звать, и номер отряда. И его тоже. Повернитесь и ответьте, как положено!

Маккензи на ходу обернулся и сказал:

— Ну что ерепенишься из-за лишней лычки, мать твою! После поговорим, сейчас только закинем парня к врачу.

— Что!? — голос поднялся до крика. — Ну-ка хватит тут со мной херней заниматься! Кто вы вообще такие, черт бы вас побрал!? Стоять! — заорал он, — стоять, сукины дети! Эй, кто-нибудь, остановите этих…

Ховик, обронив мертвое тело, пружинисто развернулся и сделал выпад в сторону, вскинув одновременно винтовку. Часовой не успел еще освободить плечо от ремня, как Ховик прошил ему грудь четырьмя частыми выстрелами, откинувшими того спиной на каменную стену. Тело штурмовика не успело еще осесть на землю, как Ховик с Маккензи понеслись уже по склону огромными скачками, то и дело оскальзываясь на редких камнях-голышах. Справа на пятачке света возникло двое человек с оружием наизготовку; Ховик коротко пальнул в их сторону, только пугнуть. Сзади грохнуло несколько выстрелов, но лишь так, наобум.

Они неслись наискось и вниз, избегая приближаться к поезду, где из неосвещенных вагонов начали уже появляться штурмовики. У Ховика мелькнула мысль выстрелами погасить ближние фонари, но для этого требовалось остановиться и тщательно прицелиться, на что никак не было времени. Вместо этого он, не целясь, пальнул несколько раз в самое большое скопление штурмовиков, так, для порядка, и продолжал бежать.

То была дикая, вслепую, гонка вниз по крутому каменистому откосу, и Ховик с полной уверенностью ожидал, что вот-вот вывихнет ногу, так и не достигнув подножия. Однако ничего, они благополучно нырнули в темноту за освещенной зоной (пули теперь свистели и цокали со всех сторон), а мгновения спустя уже улепетывали по шпалам чуть впереди молчавших локомотивов.

— По рельсам идем, или сходим в лес? — не очень ясно выговорил Маккензи, захлебываясь дыханием.

— В лес, наверно, — под стать ему выдохнул Ховик. — Нет, постой, давай-ка кое-что попробуем…

Он припустил вдоль поросшей травой колеи, прямо по шпалам, М-16 болталась плашмя на груди. Позади, на склоне горы и вдоль поезда, страсти определенно накалялись. Пальба шла, похоже, во всех направлениях, наперебой выкрикивались какие-то команды. Один дуралей даже в свисток свистел.

Впереди на темном фоне обозначился громоздкий черный силуэт «мушки». Когда приблизились, кто-то в ней встал и перегнулся навстречу через мешки с песком.

— Что там за переполох? — спросил вставший заспанным голосом.

— А ты вот послушай, — буркнул, вскакивая на подножку, Ховик, и прострелил засоне голову. Он тут же спохватился: надо было подобраться поближе и пустить в ход руки, да было уже поздно — выстрел расслышали, и хаотичная пальба сзади неожиданно упорядочилась, пули начали жужжать пугающе близко. На холме словно поймали ориентир: пули ложились совсем рядом.

— Ты можешь эту штуку завести? — спросил Маккензи.

— Может статься, — отозвался Ховик, хватаясь за приваренную ручку и всем телом вскидываясь вверх. Дверцы у дрезины были приварены намертво, иначе толстолистную броню-обшивку не скрепить снаружи болтами; проникнуть внутрь можно было не иначе как перебравшись через мешки с песком и дальше через прорезанную автогеном брешь с торца. Ховик, поднырнув к приборному щитку, стал лихорадочно щупать руками — ключи, к счастью, оказались на месте.

— Может?.. — переспросил Маккензи.

— Нет проблем, — откликнулся Ховик. — Лет сто назад доводилось как-то управляться. А если припомнить, то единожды и угонять такую пришлось. Держись там!

Маккензи уже разворачивал на станине тяжелый пулемет пятидесятого калибра, резко, с металлическим лязгом дернул на себя ручку, выпустил и дернул еще раз, для проверки. Конкретной цели не было, хотя глаза уже попривыкли к темноте; поэтому он наугад уставил пулемет в сторону поезда, где по всей длине вспыхивали винтовочные выстрелы, и открыл огонь.

Грохот у этой «пятидесятки» был ошеломляющий. Огнистой змеей полыхнуло с конца длинного ствола пламя, и жирным пунктиром грянули в ночь оранжевые трассеры, исчезая в направлении поезда, отскакивая там и здесь от скальных выступов и рельс. Маккензи чуть приподнял ствол, и стало видно, как трассирующие пули ложатся между напряженных сполохов винтовок. Маккензи понятия не имел, попадает ли он в цель, но если уж на то пошло, так куда лучше, чем просто быть пассивной мишенью.

Двигатель заурчал, набирая обороты; шум едва слышался из-за неумолчного грохота «пятидесятки».

— По-рядок! — гаркнул весело Ховик и двинул рычаг вперед.

«Мушка», дернувшись, застала Маккензи врасплох; он пошатнулся и, прежде чем восстановить равновесие, дал короткую очередь в небо. Несмотря на все усилия, вспышки винтовок значительно приблизились; несколько пуль звякнуло о броню и прошило мешки с песком. Уперевшись для опоры в станину пулемета, полуослепший от жгута пламени из ствола, Маккензи почувствовал, как вагонетка начинает набирать скорость.

Фар впереди, как оказалось, не было вовсе. Ховик высунулся из окошка, пытаясь следить за дорогой, но ничего не было видно.

— Маккензи! — рявкнул он в промежутке между очередями «пятидесятки». — Маккензи, черт возьми!

— А?! — расслышал, наконец, тот.

— Следи за путями, язви их! — Они прошли уже дугу поворота, опоясывавшего гору, и теперь катились по открытой равнине. — Смотри, где там стрелка!

Маккензи для этого свесился с вагонетки, крепко держась за приваренный поручень. Луна зашла, но ночь выдалась ясная, и звезды светили достаточно ярко, так что можно было ухватить взором серебристые полоски рельсов. Звуки выстрелов несколько отдалились, но погоня еще явно не кончилась.

Впереди показалась стрелка; вернее, Маккензи углядел ее разветвление, на миг тускло сверкнувшее под светом звезд. Маккензи грохнул по обшивке кулаком, и Ховик дал по тормозам. Послышался скрежет колес, вагонетка замедлила ход и остановилась.

Оказалось, поздновато: инерцией их перетянуло через стрелку. Ховик, чертыхнувшись, потянул на себя рычаг.

— Ты знаешь, как перекидывать стрелку? — перекрикивая двигатель, спросил он у Маккензи.

— Нет, но ты скажи, что…

— Ладно, сиди! — Ховик пролез через брешь в торце вагонетки, перебравшись через мешки с песком, спрыгнул на землю и схватился за заржавленный рычаг. Послышался заунывный скрежет, и концы стрелки неохотно сместились в нужном направлении. Ховик вскарабкался обратно, передвинул рычаг и медленно передвинул «мушку» через стрелку на левое ответвление развилки, напоминавшей букву «V». Выстрелы сзади снова постепенно приближались. Пуля с визгом ударила снаружи и отскочила от обшивки возле самого локтя Ховика.

Завидев вторую стрелку, Маккензи сказал: — Этой займусь я, — и соскочил на землю прежде, чем Ховик успел полностью остановить вагонетку. Занятие, впрочем, оказалось не из легких (смотреть на Ховика было проще). Маккензи со всей силой налегал на железный прут — тщетно. Пули снова начали частить.

— Ховик! — крикнул Маккензи.

Тот был уже рядом. Вдвоем они согнулись и налегли, врывшись подошвами в рыхлый гравий. Остро скрежетнуло, и концы стрелки пришли, наконец, в движение. Иначе как вдвоем со стрелкой было бы не сладить.

— Эту они, когда въезжали, не использовали, — определил Ховик, когда забрались обратно в «мушку». — Скотины этой ржавой не касались, наверно, лет десять-пятнадцать.

Рывком рычага он сдвинул вагонетку с места. Прогремев через стрелку, «мушка» вкатилась на более надежные рельсы одноколейки и покатилась вниз по длинному спуску, через лощину к линии деревьев. Ховик, переключив скорость, прибавил ходу.

— Вот это да! — радостно воскликнул он. — Теперь-то уж уносим задницу достойно. — Он вольготно откинулся, сложив руки на руле, который предварительно заклинил. — Гляди, Мак, еду без всяких рук. Так до самого дома можно дотянуть, без малого, хотя бы. Не надо останавливаться и выискивать грузовик в лесу. Так что оно нам козырей прибавляет. Ба, вот покумекаю, и припрячу этот гробовичок, пока все не уляжется. Можно будет ездить на нем куда-нибудь.

Маккензи снова привстал, вглядываясь в оставленную позади долину и темный силуэт горы. Цепь огней по-прежнему проглядывала, а вот стрельба, похоже, унялась.

— Ты как считаешь, мы им не настолько нужны, чтобы отцеплять один из локомотивов и гнать за нами?

— И думать забудь, — отозвался Ховик, чуть сбавляя ход на повороте, — ты и понятия не имеешь, что значит раскочегарить одну из этих чертовых громадин и потом запустить. Да и не станет Декер рисковать: лишаться дизеля, чтобы сверзился куда-нибудь в ночной гонке, из-за того только, что мы ему чуть насолили.

Скорость теперь была порядочная; надрывно взревывал старый мотор, звонко стучали на стыках рельс колеса. С обеих сторон проносились мимо темные купы высоких деревьев. Из черной выси горного неба смотрели звезды, крупные, как бейсбольные мячи.

— Да, мечтательно протянул Ховик, — так мы и опомниться не успеем, как будем дома…

И тут двигатель, чихнув, заглох. Ховик резко нажал на сцепление и дернул рычаг. Мотор чихнул еще раз и затих.

— Тьфу, бля! — Ховик проворно переключался на нейтралку. — Так и знал, слишком уж гладко все идет. Сукины дети высосали бензин считай что досуха, а заправить было лень. Думали, наверно, что еще куча времени дозаправиться, прежде чем они куда-либо двинутся.

— Что, бензин кончился? — переспросил Маккензи. — Вернее, дизтопливо?

— Похоже на то. Черт бы ее побрал. — Ховик трахнул кулачищем по заклиненному рулю. — Хотя ладно, не все еще так хреново. Подождем минуту, а потом уж выберемся да пойдем пешком. Я думаю, что может…

«Мушка» продолжала катиться. Не так быстро, как с мотором, но беспрерывно и, похоже, не сбавляя скорости.

— Славно, — заметил Ховик. — Уклон как раз такой, что можно катиться без перерыва. Всю дорогу до главной магистрали, если мне не изменяет память.

Странноватое ощущение: проворно катиться без всякого звука, помимо дребезжащего стука колес по рельсам. Ховик вынул пачку сигарет.

— Интересно, был ли тут у кого из парней огонек для прикурки? — Он протянул руку и пошарил наверху приборного щитка. — Ага. Ну вот.

Он сунул сигарету в рот и чиркнул бумажной спичкой. Когда прикуривал, отблеск на секунду выхватил из темноты его морщинистое лицо и жесткую щетину.

— Черт, не помню уж, когда последний раз и затягивался по-настоящему. Джо Джек намешивает какое-то дерьмо из сушеной ивовой коры с листьями и пыхтит потом своей самодельной трубкой, и кое-кто из парней помоложе следом, а я к этому так и не смог притерпеться. — Он выдохнул дым с умиротворенным вздохом. — Бросил вон уж сколько лет назад, и видно, снова брошу, когда эта пачка кончится, но, парень, сейчас это именно то, что мне надо. Хочешь? — он протянул пачку Маккензи.

— Спасибо. Никогда привычки не было, — покачал головой тот.

— Здоровью вредит, а? — Ховик, осклабившись, сунул пачку в карман камуфляжной куртки. — И тому гаденышу, небось, тоже здоровью вредило? Господи Боже, из тюряги за свою жизнь я делал ноги не раз, но чтобы эдак вот, так впервые.

Он вдруг рассмеялся.

— Знаешь, до меня кое-что дошло. Сукин этот сын Декер заграбастал ведь мой «сорокапятник», ты понимаешь? В самом деле, зло берет, у меня ведь эта штука давно уже была, хотя и досталась она мне, если вспомнить, тоже в стычке. Снял ее тогда с охранника. Получается, что приходит, то уходит, и так по кругу, да?

Они ехали миля за милей благодаря одной лишь силе тяжести. На более пологих отрезках медленнее, но по инерции благополучно проскакивали до очередного длинного спуска, дававшего такую скорость, что иной раз приходилось и притормаживать на поворотах.

— Мешки с песком и обшивка, — подметил Ховик, — весь этот вес и помогает съезжать с горы.

Но вот уже Ховик начал осмотрительно притормаживать, цепко вглядываясь в едва заметные полоски рельсов.

— Кажется, подходим к месту, где мы оставляли грузовик, — рассудил он. — Смотри, где дорога пересекает линию. Помнится, это там, где мы в последний раз… Ага, вот. — Он остановил «мушку» как раз возле грунтовой дороги и поставил на тормоза. — Ну что, давай лучше уповать, что старушка наша, ласточка, все же раскочегарится, — сказал он, когда вылезали из вагонетки. — Не знаю, только что-то мне кажется, не сдвинуть нам бронированную эту черепашку с места. Уклон здесь не такой сильный, а взять с толкача у нас силенок явно не хватит.

Когда они пошли по грунтовке, Маккензи спросил:

— А что, ехали бы себе на «мушке» да ехали? Вроде все нормально шло.

— Да, но стоит доехать до главной магистрали, так там же все пологое, даже чуть вверх, пока дорога не спускается к тому мосту. И до дома оттуда идти немеряно. Назови меня лентяем, но пешком я бы сейчас топать не хотел.

Старенький грузовичок по-прежнему стоял под деревьями. Вдвоем они выкатили его к дороге (пришлось-таки попыхтеть и повыражаться) и нацелили передком на короткий спуск.

— Теперь уже скоро, — сказал Ховик, забираясь за руль.

С минуту казалось, что путь впереди предстоит долгий и пеший: мотор, взвывая на передаче, хлопал и чихал, в то время как Ховик ожесточенно боролся с изношенным сцеплением. И вот когда запас скорости сошел почти уже на нет, пара цилиндров вдруг заработала, а затем и еще пара, так что когда переезжали рельсы, двигатель уже нервно стучал, с шумом выпуская газы из выхлопной трубы.

Ховик дал машине несколько минут разогреться и медленно тронулся по грунтовой дороге. Из фар работала только одна, и то лишь самую малость; ее он оставил включенной и ехать продолжал на малых оборотах.

— Ну что, давай домой, — обратился он к Маккензи. Джудит узнает, как мы провели ночку, пропала моя задница!

— Декера нужно остановить, — веско сказал Маккензи.

— Похоже на то, — согласился Джо Джек-Бешеный Бык. — Но как?

— Отыщите способ, — сказала Джудит. — Маккензи прав. Его надо остановить, иначе то, что осталось от страны, он превратит в бойню. — Она закрыла глаза и вздрогнула. — В атомную бойню. Господи Боже, мне этого не вынести. После того, что уже случилось, отыскивается сумасшедший, у которого хватает… Нет, придумайте что-нибудь, остановите его!

— Нет, — тусклым голосом произнес вдруг Ховик.

Все сидели вокруг длинного стола у Ховика в лачуге. Светало. Спать особо не довелось никому.

Чуть припухшие, с краснотой глаза присутствующих уставились на Ховика, который вновь повторил:

— Нет. Никто Декера не остановит, никто не попытается этою сделать.

Он сидел, казенно сложив перед собой на столе руки. Взгляд был неподвижно устремлен в стену, словно он что-то созерцал за ее пределами. Скулы заострились, от чего явственно проступал шрам на лбу.

— Эй, Ховик, ладно, — нарушил молчание Джо Джек. — Трудно представить, как у нас это получится, но надо хотя бы пообсуждать насчет…

— Я не хочу, чтобы Декера останавливали, — словно не слыша, повторил Ховик. — Я сделаю все от меня зависящее, чтобы никто не пытался встать у него на пути.

Джудит приоткрыла рот, но так ничего и не произнесла.

— Случиться должно буквально следующее, — с угрюмой решимостью продолжал Ховик. — Мы должны выискать какой-то способ уничтожить этого гнусного выродка, и все, с чем он идет, все то тяжелое барахло, которое он вытаскивает нынче из той горы. А если уничтожить его нельзя, тогда, о Господи, оставить его, от греха подальше, лишь бы ушел отсюда.

— Я понимаю, о чем ты, — подал неожиданно голос Маккензи.

— Да, уж ты-то должен. Мы с тобой видели одно и то же.

— Ховик впервые за все время обвел глазами собравшихся.

— Остановить Декера? Да черт побери, это большого труда не составит. Тут делов-то, свести его поезд с рельсов; удивительно, как этого никто раньше не сделал. А то можно взять динамит, который раздобыл Билли, и пустить на воздух передний локомотив. Существует просто куча способов, благодаря которым поезд уж наверняка не двинется с этих гор.

— И вот тогда, — понимающе кивнул Маккензи, — засев здесь со своей Армией, боеголовками и бомбами, он начнет свою войну именно с этих мест. Ты прав. Это еще страшнее, чем просто дать ему уйти.

Джудит протяжно вздохнула.

— Философски выражаясь, это, видимо, необъективная концепция. Можно, наверное, как-то ее оспорить, доказывая, что лучше бы дать Декеру увязнуть в неплотно населенном районе вроде нашего, чем открыть ему доступ к городам — доброе дело во благо большинства и тому подобное. Но я не философиня, я — мать. И я сама здесь живу.

— Эй, мы к себе-то прислушиваемся? — вклинился Джо Джек. — Давайте-ка на минутку задумаемся. — Он начал отстукивать пальцем по столешнице какой-то бравурный ритм. — Возьмем этого генерала с его Армией — ладно, не совсем чтобы генерала, и не такая уж у него армия, — но если сложить их-таки вместе, то сила получается куда солиднее, чем у нас тут с вами. У них бронепоезд, артиллерия, все, кроме авиации, а теперь у этих сволочей появляются еще и ядерки… А у нас, тут сидящих, что? Ну, выставим мы от силы два десятка винтовок. А сами тут разглагольствуем, как нам расшибить этого парня с его войском. Дескать, как бы это половчее сделать, лишь бы на-строеньице было. — Он покачал головой. — Я-то в принципе «за» целиком и полностью, просто убей не вижу, как это можно осуществить.

— А не ты мне как-то рассказывал, — едким голосом напомнила Джудит, — о великом Джеронимо, который с дюжиной бойцов пустил вспять целую гвардию бледнолицых солдат?

— Да, но ты же сама видишь, как потом дело обернулось, — уныло заметил Джо Джек. — И все-таки против Джеронимо никто не выставлял ракет. Ядерных.

— У меня на уме только один способ, — произнес Ховик.

— Мост? — поднял на него глаза Маккензи.

— Мост. — Ховик встал. — Ну-ка, давайте глянем. Поди позови Билли-Клячу, — попросил он Джо Джека. — Уж коли безумная идея, то наш чудо-абориген может сделать в нее ценный вклад. Если на то пошло, он один толком знает, где захоронен динамит. — Ховик потер глаза. — Бог ты мой, надо было утянуть с собой хоть немного того кофе…

Стоя на вершине гребня спиной к затянутому туманом ущелью, Джо Джек сказал:

— Ну так вот, мальчики и девочки, слушаем все внимательно. Говорю эту хреновину только один раз.

Напротив, переминаясь с ноги на ногу и со скрытой тревогой озираясь, стояла его команда — в силу серьезности происходящего выстроенная в шеренгу. На восточном горизонте начала уже проплавляться желтоватая полоска рассвета. С речью лучше побыстрее, решил Джо Джек, а то солнце сейчас ударит по глазам. Все равно, прежде чем продолжать, он на секунду окинул всех собравшихся взглядом. Почти все взрослые и молодежь из лагеря собрались; Джо Джек неожиданно поймал себя на мысли, что прежде ведь всех вместе никогда их не видел, тем более строем. Эх, фотоаппарат бы сюда с пленкой!

— Вы все слышали об этой шайке головорезов с поезда, — проговорил он. — Какие они гады, вы в основном и так уже знаете. Так вот поверьте, оказывается, на деле они еще гнуснее. Как только появится время, мы все вам расскажем от начала до конца. На данную же минуту у нас одна задача — убрать их. Видите, куда я показываю? — спросил он, перекрывая поднявшийся в строю негромкий рокот. — Во-он та скала, которая как бы клыком выпирает из утеса и выглядит, как большой кулак (на самом деле сходства не было; сравнение Джо Джек ввернул для красоты). Ну так вот, Мак и Билли вычислили, как нам бабахнуть по этой херомантии так, чтоб она откололась от утеса, полетела вниз и выбила дерьмо из того поезда, а заодно и из моста. Надо, чтоб и по времени все совпало точь-в-точь, ну, да это дело Мака. Сегодня надо одно: все наладить. На подходе у нас динамит, — пояснил он, видя, как несколько человек вопросительно подняли руки, — но покласть его просто так, в любое место, нельзя — ничего не выйдет. Надо поместить именно туда, куда надо, а это значит, что нужно проделать несколько дыр в скале, расширить кое-где трещины — то есть понаделать мозолей на ладошках.

— Вон ту махину? — осторожно спросил кто-то. — Господи, да она размером с дом.

— Ну, не то чтобы с дом. Может, с небольшой домишко, — скорректировал Джо Джек. — В любом случае вы сможете оценить, как она шарахнет, если упадет, как надо. Если нет, то понятно, рыбу по всей реке напугает до усеру. Поэтому делать, что говорят, и не халявить. — Он снова указал, на этот раз на свисающие через закраину утеса веревки, привязанные верхними концами к деревьям. — Сейчас там внизу Мак и Билли болтаются задницами на ветерке, мудрят там с петлями, узлами, клиньями и так далее, чтобы нам сподручнее работалось на стене утеса. Не беспокойтесь, этим будет заниматься лишь несколько человек, у нас тут у всех наверху дел будет невпроворот. Кто боится высоты — ради Бога, скажите сейчас, не то потом будем работать с динамитом, и не хватало еще, чтоб у кого-то нервы отказали. — Тут он ехидненько улыбнулся.

— Ну, а если кто-то просто боится перетрудиться, ничего, он может просто вернуться в лагерь и помочь Минни и Фрэнсис управляться с ребятишками.

— О Господи, с этими сволочушками? — простонала одна из женщин. — Где там у вас динамит? Давайте его сюда, я готова.

Джо Джек кивнул.

— Тогда хорошо. Приятно видеть демократию в действии. Все, кто идет за мной…

В предрассветный час Билли-Кляча стоял на горе среди кедров, слушая, как с завыванием и громыханием съезжает со склона по горной дороге грузовичок. Когда звук стих, БиЛ-ли повернулся и подошел к месту, где заканчивались провода. Он уже поставил здесь объемистую оранжевую коробку взрывателя, получив при этом от Маккензи последние инструкции; провода к контактам он пока не присоединял, как и советовал Маккензи.

Билли снял с плеча небольшой нейлоновый ранец, аккуратно положил его на землю возле подрывного устройства и расстегнул верхний клапан. Там лежали такие вещи, как бинокль, термос с горячим супом, пластмассовая фляжка с водой; их он, однако, пока оставил без внимания.

Вместо этого он засунул руку поглубже в ранец и мельком напоследок оглядевшись, вынул оттуда небольшой плоский барабанчик и палочку с кожаным набалдашником.

Выйдя на открытый гребень, Билли остановился на краю утеса и, глядя туда, где всходило солнце, взял в левую руку барабан и начал выстукивать четкий ритм; и когда на востоке показалось светило, он запел — вначале тихо, затем все более крепнущим голосом — песню, которой научил его дед.