За завтраком она увидела его снова. Вообще-то она никак не ожидала, что он остановится в этой же гостинице. В солнечных очках и черной футболке с короткими рукавами, он только что отошел от шведского стола и сейчас сидел, намазывая маслом круассан.

Ей бросилось в глаза, что его руки покрывала необычайно густая растительность. Запястье украшали большущие черные часы на браслете того же цвета. Он сидел лицом к морю и задумчиво размазывал масло по круассану. В этот тихий час море еще отдыхало, рыбачьи лодчонки чуть покачивались на его безмятежной глади.

Накануне днем этот мужчина внезапно остановил небольшой белый джип у гостиничной террасы и энергичным шагом прошел внутрь. Два-три постояльца, сидевшие на террасе, потягивая аперитив, как по команде переглянулись, придвинулись поближе друг к другу и поставили бокалы. Да и Мириам узнала его сразу. Вопреки или нет, скорее как раз благодаря тому, что на нем была бейсболка, пестрая рубаха с короткими рукавами, спортивные шорты, белые найковские кроссовки и очки от солнца, никаких сомнений не возникало.

Может, он думает, в таком вот виде его мало кто узнает, размышляла Мириам. А может, ему вообще нет дела до всего этого.

Маленький белый джип с невыключенным мотором так и стоял возле террасы. Молодой человек с тремя колечками в ухе и копной мокрых кудряшек, словно он только что вылез из-под душа, сидел на водительском месте, постукивая пальцами по рулю. Позади автомобиля, за пальмами вдоль морского променада далеко-далеко на другом берегу Гвадалквивира от причала отвалил небольшой паром и, маневрируя между покачивающимися на волнах рыбацкими суденышками, затарахтел к заказнику.

Не прошло и нескольких минут, как мужчина снова появился на улице. Направился в сторону невысокой стенки, отделяющей променад от берега, остановился там, долго смотрел на море, потом повернулся и какое-то время вглядывался в фасад гостиницы, словно изучая его. По дороге к машине он крикнул что-то неразборчивое парню с сережками.

Мириам бросились в глаза его волосатые ноги в белых кроссовках. Он был без носков. Большинство мужчин в шортах выглядят просто уморительно, хотя сами, вероятно, полагают, что эта деталь одежды делает их вроде бы моложе и спортивнее, но в его случае торчащие во все стороны пушистые клочковатые кустики растительности на икрах вызывали прямо-таки нежное умиление. Мириам подумала о муже, Бене, там, далеко, в Амстердаме. Тот никогда не носил шорты. Это, конечно, другая крайность, однако в глубине души она была ему за это благодарна.

В следующий миг он уже был на пассажирском сиденье, водитель дал полный газ, и автомобиль рванул в сторону старого городского центра. Постояльцы снова повернулись друг к другу и продолжили разговор.

«Не понравилось, — подумала Мириам, допивая остаток джин-тоника. — А жаль».

А сегодня утром, за завтраком, он сидел здесь, круассан намазывал. Наверное, другие гостиницы в Санлукар-де-Баррамеда ему понравились еще меньше, чем «Рейна Кристина». Как и вчера, постояльцы на террасе из кожи вон лезли, изображая полнейшее безразличие. Чистили вареные яйца, попивали апельсиновый сок, смотрели куда угодно, но только не в его сторону. Хотя было ощущение, что все сейчас говорят тише, чем вчера, до его приезда.

Сам он старался не встречаться глазами с людьми. Конечно же свою роль играли солнечные очки, за которыми особо и не разглядишь, куда он смотрит, однако о многом говорила его манера держаться — что-то усредненное, половинчатое, как будто он определенно понимал, что, где бы ни появился, он везде будет привлекать к себе внимание, но в то же время не хотел, чтобы его узнавали, — словно он не оставил надежду вести обычную, негромкую жизнь.

Покончив с круассаном, он поднялся и неспешно прошел в дальний конец зала, где Хуан, единственный из обслуги отеля, кто присутствовал на завтраке, по просьбе гостей жарил яичницу. Постоянная улыбка этого человека, когда он особой лопаткой перекладывал тебе на тарелку шкварчащую в кипящем оливковом масле яичницу, согревала и оживляла процесс поглощения пищи.

Как она позднее рассказывала Лауре, лучшей подруге (а спустя долгое время и Анабел, своей амстердамской учительнице испанского), дальше она действовала совершенно импульсивно. Именно так: она встала, сомнамбулическим шагом направилась к шведскому столу, секунду-другую делала вид, будто отыскивает что-то среди расставленных корзиночек с белыми жесткими булочками и плоских тарелок с сырами и мясной нарезкой, резко повернулась и решительно двинулась к жаровне.

Импульсивность ее поступка проступала еще ярче, если учесть, что за все шесть дней в «Рейне Кристине» она ни разу не заказывала яичницу. Более того, и дома, в Амстердаме, яичница не принадлежала к числу любимых ею блюд; для своих домашних она готовила ее, конечно, с большой любовью (сынишка Алекс называл мамино творение с ветчиной и сыром «яйца à la mama» [1]), хотя сама редко ее пробовала.

«Ну и о чем же ты тогда подумала?» — спросила позднее Лаура. И Мириам ответила, что не может припомнить. В этом месте рассказа Анабел вообще никаких вопросов не задавала, как, впрочем, и потом.

– ¿Uno o dos? [2] — как всегда с улыбкой спросил Хуан.

— Dos, por favor ,[3] — ответила Мириам. Она наблюдала, как Хуан разбивал яйца о край сковороды, как бережно выливал содержимое рядом с тремя другими, уже плавающими в шкварчащем оливковом масле. И только потом обернулась.

Новенький стоял, засунув руки в карманы шорт. Из-за темных очков не поймешь, куда он смотрел. Черные волосы, гладко зачесанные назад, блестели от бриолина, а поскольку он был на голову ниже ее, сверху она могла видеть кожу, просвечивающую сквозь волосы.

— Usted habla español, — произнес он вдруг, даже не глядя в ее сторону. — ¿Pero no es española, verdad? [4] — Лишь теперь он повернулся к ней, сдвинул очки немного вниз и чуть наклонил голову, так что она смогла рассмотреть его глаза.

Во всевозможных анкетах, с унылой регулярностью появлявшихся в «Космополитен», «Эль» и «Мари-Клер», в ответах на вопрос, что в представителях противоположного пола привлекает в первую очередь, неизменно упоминались глаза. И лишь ближе к концу списка называли, причем в самом произвольном порядке, телесный запах, чувство юмора, губы, нос, внешность в целом.

«Так вот я сначала услышала его голос, — так рассказывала Мириам Лауре, — и только после этого увидела его глаза». Она не могла припомнить, часто ли в журнальных анкетах упоминался голос, но в средней школе у нее был приятель, у которого вроде все было на месте — чудесной лепки голова, длинные светлые волосы, прекрасные глаза, тело, гибкое и сильное; был еще один — с чувством юмора, только вот голос… Звали его Рюбен, и, бывало, когда он нашептывал ей на ушко всяческие нежности, она непроизвольно представляла себе мышку, скребущуюся за плинтусом, а когда окликал ее где-нибудь на улице, ей слышался взвизг мелка по школьной доске. С самого начала Мириам точно знала, что оттянется с Рюбеном по полной программе, но в ее планы не входило слышать такой голос до конца своих дней.

¿Pero no es española, verdad? Этот голос она бы узнала из тысяч других. Несмотря на испанский с сильнейшим американским акцентом, это был голос психически неуравновешенного владельца автомастерской, порешившего свою семью, из «The Moons of July» ,[5] и конечно же вояки-капитана с канонерки из «The Saratoga File» ,[6] а еще голос человека, который под пальмами перл-харборского берега просит руки смертельно раненной Джоди Ламар в «No More Damage» ,[7] и вечно пьяного альпиниста-проводника Джо Роско из «Back to Base» ,[8] спасающего заблудившихся школьников из снегов в Скалистых горах.

С закрытыми глазами она слушала этот голос, наводивший на мысль о хлебном тосте, по которому долго, мучительно долго размазывают масло, этот голос помещается у тебя где-то между лопатками, а оттуда пробирается наверх к затылку, где начинаются первые волоски.

— No, soy holandesa, — ответила она. — I mean… I am Dutch… [9] — И тут же пожалела, что так быстро перешла на английский. Конечно, не только потому что так вот сразу показала, что знает, кто он, но и потому, что, когда говорила по-испански, ей удавалось подать себя более выгодно, более чувственно, а английский вариант превращал ее в заурядную нидерландку с убогим английским, да к тому же с неистребимым акцентом. — From Amsterdam ,[10] — поторопилась добавить она, полагая тем самым несколько смягчить неловкость.

Под глазами она чувствовала закипающий жар, который волной растекался по щекам. Нет, не сейчас! — убеждала она себя, хотя знала, что зачастую от этого бывает только хуже, как, скажем, на похоронах попытка подавить смешок. Она легко краснела и считала это самой большой своей слабостью, хотя, как говорил Бен, в ее сорок пять в этом было «что-то от девчонки». Краем глаза она уловила, как Хуан перекладывает на тарелку три поджаренных яйца. Сейчас кто-то должен что-нибудь сказать, но она не знала кто.

— Right .[11] — Он смотрел на нее поверх солнечных очков и улыбался той самой улыбкой, которую она так много раз видела раньше. Он был ниже ее ростом и смотрел на нее снизу вверх, потому-то, подумала она, в его глазах видно много белка, однако вскоре сообразила, что в его последних фильмах под радужкой тоже виделось много белка. Порой даже казалось, что радужка как бы плавает в глазном белке и временами неведомые силы загоняют их под его тяжелые веки. Нередко такой избыток белка свидетельствовал о злоупотреблении алкоголем, Мириам знала, да и совсем уж белым его не назовешь, но вместе с тем она понимала, что могла бы до конца своих дней смотреть в эти глаза.

Он протянул ей руку.

— Брюс Кеннеди, — сказал он.

I know ,[12] чуть было не сказала она, но вовремя осеклась. Его рука была точь-в-точь такая, как она себе представляла, — грубая, и мягкая, и крепкая. И гораздо более крупная, чем можно было ожидать, учитывая его габариты.

— Мириам, — ответила она, — Мириам Венгер.

На пляже она расстелила в шезлонге полотенце и достала из сумки книгу. Сбросила шлепанцы, сдвинула солнечные очки на лоб. Сквозь полуопущенные ресницы рассмотрела на другом берегу Гвадалквивира малюсенький «лендровер», который тянул за собой длиннющий хвост пыли. Больше никакого движения, ни паруса, ни выплывающей рыбацкой лодочки, только слева, у самого горизонта, далеко от того места, где река вливалась в море, подрагивал в мглистом воздухе нефтеналивной танкер. Трудно сказать, двигался он или стоял, а может, и вообще находился там со вчерашнего дня.

Она включила мобильник. И он сразу же пропищал три раза. Первой была эсэмэска от Лауры. У нас тут дождина — будь здоров. Целую. Л. Мириам нажала «ответить» и написала: У нас нет. Обнимаю. М.

Пробежала глазами текст еще раз: может, добавить что? А знаешь, кто здесь? Покачала головой. Рановато. Нажала кнопку «передать», потом включила голосовую почту.

— …Мириам… — послышался после паузы в добрых пять секунд голос мамы, еще пауза, и снова: — …Мириам…

Ее мама относилась к тому поколению, для кого изобретение мобильной телефонии было делом отдаленного будущего, дожить до которого они не рассчитывали. Чтобы вот так запросто, набрав в Арнеме номер, тут же говорить с дочерью где-то на юго-западном побережье Испании, — это еще кое-как укладывалось в голове, но когда затем совсем неведомая дама незнакомым голосом предлагает ей оставить для дочери сообщение, — нет, это решительно выходило за пределы ее скромного воображения.

Мириам достаточно было услышать в начале сообщения молчание, чтобы сразу определить, кто же это. Случалось, мама ничего не записывала, а Мириам слышала лишь обрывок комментария, обращенного к отцу, мол, «она не отвечает…», или отчаянное «Переключают?», после чего связь обрывалась.

Мириам теперь уже не рассчитывала, что после двукратного повторения имени дочери мама скажет что-то еще, но, к ее изумлению, та продолжила:

— Я тут разговаривала с Беном, знаешь, Мириам… Ну, он рассказал мне, что у вас произошло… — В воцарившейся вновь тишине Мириам послышался неясный звук открывшейся и закрывшейся двери, потом, несомненно, голос отца. Она не разобрала, что он говорил, а вот ответ мамы прозвучал громко и четко: — Газета? На кухне. Где ей еще быть? Ну да, Мириам, на чем я остановилась? В общем, я знаю ваши дела… я страшно перепугалась… Сообщи, как ты там.

Послышался шорох, что-то щелкнуло раз-другой, грохот, — мама, по всей видимости, просто позабыла отключиться, закончив говорить, затем раздался звонкий голос сотрудницы голосового сервиса, объявляющей следующий звонок.

— Это я, — услышала она голос Бена. — Хочу только узнать, как у тебя дела… Сама понимаешь, мы уже три дня ничего о тебе не знаем. В общем, я ничего от тебя не требую, но наши с тобой дети, они ведь не знают, что с тобой и как… Я стараюсь держаться как обычно, Алекс все воспринимает в штыки, а о тебе и вообще не спрашивает. С Сарой иначе, ну, в общем, ей ведь всего шесть… Понимаешь, Мириам, она все время спрашивает, когда ты приедешь, а скажи ей «в воскресенье», для нее это очень-очень далеко, даже если сегодня уже среда… Пойми, не обо мне речь, но не может же быть, чтобы тебя ничто не трогало… Ладно, надеюсь, у тебя все в порядке, отдыхай… Пока, до скорого…

Опасаясь, что мама предпримет еще одну попытку поговорить, Мириам отключила телефон. Она крепко прикусила губу и добрую минуту вглядывалась в морскую гладь, но так и не сумела вытеснить из сознания два услышанных сообщения. Ей вспомнилось, что, когда только-только начинала ездить в отпуск одна или с подружкой, она, бывало, звонила домой из телефонной будки на набережной какой-нибудь южной рыбацкой деревеньки, но лишь через несколько часов после того, как она слышала голоса домашних и рассказы родителей, она могла почувствовать себя так далеко, как до этого разговора.

Мириам встала, сбросила блузку и пошла к воде. Она оглянулась в сторону берега, лишь когда проплыла по заливу метров пятьдесят. Шезлонг, лежа в котором она прослушивала голосовую почту, издалека выглядел нелепо маленьким и заброшенным, несколько мальчишек на пляже играли в волейбол у сетки неподалеку от паромной пристани, террасы вдоль променада были почти безлюдны.

В первую очередь назойливость тех сообщений заставила ее сейчас выругаться во весь голос. Она ушла с головой под воду, а когда вынырнула, зажала уши холодными мокрыми волосами и выругалась снова. Сообщи, как ты там.

— Нееет! — крикнула Мириам. — Не сообщууууу!

С возрастом мамин голос приобрел неестественное мелодраматическое звучание, в нем теперь постоянно слышались плаксивые, обиженные нотки, словно надо срочно исправить якобы совершенную несправедливость и говорить об этом можно только шепотом и опустив глаза. «Может быть, я слишком много требую», — сказала она несколько лет назад, когда речь зашла о планах на рождественские праздники. С тяжелым сердцем Мириам тогда предупредила, что в этом году один-единственный раз поедет с Беном и детьми на Канарские острова и потому на второй день праздника, как было по традиции принято до сих пор, они не приедут в Арнем на обед.

На обратном пути она берегла дыхание, гребла медленно и широко. В общем, я знаю ваши дела. Она проклинала Бена, который проболтался теще; или, может, вовсе не проболтался, а сознательно решил вовлечь ее маму в недавние события.

Мысленно она услышала его голос. Вполне приличный голос, как и всегда. Не придраться, не покритиковать. Не может же быть, чтобы тебя ничто не трогало, — в этом голосе не было осуждения, скорее он звучал грустно и заранее успокаивал, на случай возможного срыва.

Безупречный голос. Принадлежащий исключительно благожелательному человеку.

Она еще раз-другой громко выругалась, когда обтиралась полотенцем. Опустошенная, и голодная, и обессиленная, как после долгого перелета со множеством промежуточных посадок. Доброта ее мужа была одновременно и его силой, и его слабостью. Когда-то Мириам попыталась поделиться этими размышлениями с Лаурой, та долго смотрела на подругу, а затем сказала, что большинство женщин пошло бы на преступление ради такого надежного мужчины, как Бен. Потом она принялась перечислять все его добродетели и привлекательные качества, однако Мириам не могла отделаться от ощущения, будто Лаура расхваливает преимущества очередной ипотеки, ее и закрывать-то вовсе не надо, выплачивай лишь проценты.

«Как же мне порой хочется, чтобы в нем был хоть какой-нибудь изъян!» — сказала Мириам, дождавшись, когда подруга наконец остановится.

Едва Мириам вошла к себе в номер и повалилась на кровать, как зазвонил мобильник. Она не могла припомнить, когда успела его включить. Может быть, в лифте? Действительно, впервые за все время пребывания в «Рейне Кристине» она поехала на лифте, хотя ее номер был на втором этаже. Поднявшись в ресторане со стула, она сразу заметила, что сотворили с ней виски, два графинчика вина и кофе с коньяком. С дебильной улыбкой на лице она насилу доплелась до выхода. Но преодолеть два марша наверх оказалось выше ее сил.

Потребовалось время, прежде чем она раскопала в пляжной сумке все громче и требовательнее орущий сотовый.

— Алло? — Она поняла, что ее голос звучит не как обычно, грубо и сипло, словно голос только что проснувшегося человека или, скорее, человека, не открывавшего рта уже несколько дней.

— Мириам?..

— Да, это я! — прозвучало излишне громко и неестественно радостно. Кончиками пальцев она потерла лоб, но все вокруг закружилось. Она попробовала зацепиться взглядом за какой-нибудь предмет, хоть за репродукцию рыбацкой лодки в рамке над телевизором. Да только и суденышко никак не хотело стоять на месте.

В трубке она слышала, как муж далеко в Амстердаме тяжело переводит дыхание.

— Что же ты не позвонила?

— А разве я обещала? — Голос, в общем, более-менее под контролем, но вот ответ получился не совсем, она сразу поняла: с какой стати она вдруг защищается, словно ей в чем-то нужно оправдываться?

Опять послышался вздох.

— Мириам, я вовсе не хотел… — И снова — тишина, как будто Бернард Венгер подыскивал подходящие слова. За десять лет замужества она привыкла к таким паузам. В эти секунды тишины в воздухе зависало нечто не высказанное вслух. Идея заключалась в том, что собеседник мысленно договорит незаконченную фразу.

Она приподнялась в подушках и с силой прикусила губу, чтобы хоть как-то остановить это бешеное кружение.

— Бен, я уже собиралась спать.

— А ты разве не прослушала наше сообщение?

Мириам знала, что сейчас ей следовало сказать «Какое сообщение?», но промолчала.

— Алекс и Сара звонили тебе, — после очередной неловкой паузы продолжил муж, где-то на заднем плане ей слышался звук работающего телевизора, — хотели, чтобы мама пожелала им спокойной ночи.

— Ну ладно, давай их, — быстро сказала Мириам.

— Подожди, а тебе известно, который сейчас час? Они давно уже спят. Я им даже разрешил подольше не ложиться. Никак не мог подумать, что ты не позвонишь.

Электронные часы в телевизоре показывали 22:25. Коньяк, разгораясь внутри, где-то внизу, постепенно карабкался наверх. Она спустила ноги с кровати, села, пожалуй излишне резко. От подкатывающей тошноты на глазах у нее выступили слезы.

— Бен, — едва слышно произнесла она.

— Мириам, что с тобой? — Конечно же по ее интонации он почувствовал неладное, и теперь в его голосе сквозила тревога.

— Я… я, Бен, перебрала. — Это была правда, и она тут же почувствовала облегчение, даже коньяк начал потихоньку отступать. — Меня чуть было не вывернуло, но все обошлось…

Ей было слышно, как муж тяжело вздохнул.

— У тебя действительно все хорошо, Мириам? Может, тебе лучше вернуться? Тебе там не очень одиноко?

Она прикрыла глаза. За короткие пять секунд она увидела свой дом, видавший виды диван, на котором сейчас, наверное, сидит Бен и звонит; как давно ей хотелось поменять это старье, но все никак не находилось денег, а сейчас, после этой поездки в Санлукар, их стало еще меньше. Мысленно она миновала кухню, поднялась в комнату, где спят ребятишки. Приоткрыла дверь, заглянула внутрь. Алекс, как всегда, лежит поперек кровати, завернувшись в одеяло, простыню, пододеяльник — все вперемешку, на кроватке Сары виднеется лишь головка на подушке, рядом — другая, поменьше, ее любимчика Берта. Мириам утверждала, что Берт — кенгуру, но вот Сара никак не хотела распрощаться с мыслью, что Берт — маленький бельчонок.

— Ты-то как там, Бен? Потихоньку?

Мириам полагала, что если будет спрашивать сама, то ей удастся избежать ответов на вопросы, во всяком случае на некоторое время.

— Да вроде ничего. Понимаешь, не обо мне речь, видишь ли…

— Вижу, нервы. — Она резко оборвала его. Ей давным-давно было известно, о чем идет речь, и она люто ненавидела, когда он словно бы устранялся и пытался воздействовать на ее чувства через детей. — Ты о воскресенье?

В предстоящее воскресенье намечалась премьера нового фильма, над которым он работал и как режиссер, и как сценарист. Три года назад она прочитала первый вариант сценария, потом второй, третий, четвертый и пятый. Потом она побывала на нескольких съемочных днях и, наконец, на первом прогоне чернового монтажа.

Позднее были еще показы, какие-то сцены убирались, менялся их порядок, появилось музыкальное сопровождение… Прошло время, и Мириам уже не могла восстановить в памяти то событие или тот случай, после которого утеряла интерес к происходившему.

Потерян был не только интерес. Но и вера в благополучный исход. В иные дни она совершенно отчетливо видела все происходящее: вот ее муж после прочтения очередного варианта сценария, после очередного предварительного просмотра вновь и вновь хочет услышать ее мнение. Ну что она могла тогда ему сказать? Что все им созданное — пустышка? Что он должен немедленно бросить это дело и заняться чем-нибудь другим?

Но она упустила благоприятный момент. Промолчала. И молчала до тех пор, пока не стало совсем поздно.

От мужа она постоянно слышала: «Что ты об этом думаешь? А не лучше ли стало, когда я вернул Элис к родителям?» Она уверяла его, что как персонаж Элис тем самым становится только интереснее. По сценарию эту Элис в молодости изнасиловали. Кто виновен, долго остается неясным. Да хоть провались она в тартарары, эта Элис, — Мириам, по сути дела, было все равно.

— Да нет, это не нервы. Понимаешь, у меня все время какое-то странное ощущение: ведь автору, как никому, прекрасно известно, насколько хорошо или плохо то, что он сделал. Но вот на премьере, хочешь не хочешь, приходится выслушивать мнение других. Ты согласна?

— Конечно. Оно всегда так.

— Знаешь, я изменил концовку, — после короткой паузы продолжил Бен.

Сначала у Мириам защемило сердце, потом она ощутила, словно кто-то норовит опустить ей на грудь тяжелую тротуарную плиту.

— Ну да… — выдавила она из себя.

Он принялся рассказывать, как ему пришло в голову перетащить в начало фильма первоначально заключительную сцену, где Элис звонит у дверей родителей, вследствие чего идея примирения уходила сама собой.

— А в конце у нас теперь другая сцена, помнишь, где она сидит в парке с сыночком. Тогда зрителю будет над чем подумать.

— Да. — Веки неумолимо смыкались, мобильник вот-вот выскользнет из пальцев, еще немного, и она провалится в глубокую кому без сновидений. Все вокруг постепенно прекращало свое буйное кружение.

— Что-то не слышу энтузиазма в твоем голосе.

— Я очень устала. Давай поговорим завтра.

Снова наступила тишина. Она попыталась выпрямиться, но упала в подушки.

— Мне плохо без тебя, Мириам.

Она резко прикусила губу, глубоко вздохнула и сказала:

— И мне без тебя, Бен.

— Нет, правда. Я все время думаю об этом воскресенье. Как встречу тебя в аэропорту. Как ты подойдешь к раздвижным стеклянным дверям, а ребята бросятся к тебе… Пойми меня правильно, я не хочу… не хочу, чтобы ты думала, будто я тебе завидую и вообще что-то такое. Но… без тебя дома все просто из рук вон. И первые дни, конечно, все было странно, но первое время в этом была новизна. А со вчерашнего дня все просто странно — хоть волком вой.

Ей хотелось перевести разговор в другое русло. Лучше, конечно, вообще его закончить, просто она не знала, как это сделать. Когда Бен раньше пускался в сентиментальные рассуждения, он обыкновенно бывал в далеком от трезвости состоянии, однако сейчас голос у него звучал нормально.

Ей тоже было знакомо это чувство, которое называют «странным». Первые несколько дней в Санлукаре все казалось ей новым и увлекательным, даже когда она садилась за стол одна. Но со вчерашнего дня на смену новизне пришло чувство неуютности. Многое стало более привычным, более предсказуемым, но не близким — как дорогущее пальто, которое вовсе не хочется носить и на котором к тому же через день вдруг обнаруживается пятно.

— Да, у меня тоже что-то в этом роде, — сказала она. — Очень плохо без вас, здесь… И тебя нет…

— Знаешь, я тут вот что подумал. — Бен, казалось, не слышал, что она сказала, его мысли шли своим чередом. — В воскресенье на премьере не обойдется без всякой там возни, ты же знаешь. Я подумал, может, куда-нибудь сходим вдвоем, посидим. Скажем, в итальянский ресторанчик на Йордаане. Только ты и я.

Мириам услышала слово «премьера», и у нее снова закололо сердце. Когда-то, десять лет назад, она трепетно дожидалась дня премьеры, но в последнее время каждая премьера становилась для нее истинным испытанием — все эти приглашенные с бокалами в руках, разговоры по поводу только что просмотренного.

Премьера нового фильма Бернарда Венгера состоится в портовой зоне на западе города, в одном из кинотеатров, который специализировался на показе отечественных фильмов и так называемых «ответственных» детских фильмов датского или норвежского производства, на которые детей можно затащить разве что силком. Загадочная система государственных субсидий позволяла крутить здесь нидерландские фильмы минимум восемь недель, и никого не трогало, есть кто-нибудь в зале или нет. Мириам вспомнила, как однажды пришла в тот самый кинотеатр на премьеру фильма одного из друзей Бена, документалиста. В зале сидело ровным счетом шесть человек. Шесть! О чем шла речь, она толком не помнила, что-то о больших семьях в проблемных районах. Как бы там ни было, следить за происходящим на экране не получалось, потому что все полтора часа, что длился фильм, откровенная пустота зала невольно отвлекала от экрана. Будто на день рождения не пришел никто, в мисках перестаивают салаты, а под столами с легкими закусками стоят нетронутые ящики с пивом.

К чести документалиста, он отнесся ко всему с юмором. После показа заказал в баре выпивку и классно разыграл в фойе сцену раздачи интервью журналистам. Только вот Бен подпортил все дело: сначала полез интересоваться, уж не сэкономили ли на представителях прессы, а потом разразился длиннющей нудной тирадой журналу «Голливуд», что, мол, тупоголовые люди, вместо того чтобы смотреть «настоящее качественное кино», не желают «оторвать свои ленивые задницы» от дивана и смотрят футбол или дурацкие игровые шоу.

Мириам уж и глазами, и незаметными сигналами пыталась намекнуть ему, что момент не самый подходящий для поиска причин отсутствия зрительского интереса, однако Бен к тому времени заказал уже пятое пиво, и его было не унять. Прозвучало имя Винсента Ван Гога, и понеслось-поехало: и недопонимание, и отрезанное ухо, и, как итог, музей, носящий его имя.

Именно тогда Мириам впервые заподозрила, что в глубине души муж радуется провалу друга. И жало этой радости таилось за неупомянутыми вещами — по меньшей мере полузаполненный зал — тот же самый! — где полугодом ранее прошла премьера его предпоследнего фильма. Его тон напоминал ей разговор здорового с больным — участливый, но в то же время и покровительственный, успокаивающий и оттого тем более снисходительный.

— Мириам?

Она очнулась от размышлений, а может быть, просто от сна:

— Да?

— Ты так и не сказала, нравится тебе это или нет.

Итальянский ресторанчик, только Бен и она, вдвоем.

— Да-да, конечно. Мне понравилось.

Короткая пауза, и снова:

— Мириам, тебе там не очень одиноко? Я имею в виду, ты там с кем-нибудь разговариваешь, а? Друзей, может, завела?

Ее сознание внезапно прояснилось, она даже сразу сумела сесть прямо в подушках. Да ты знаешь, кто здесь? Вот он, тот самый момент! Брюс Кеннеди… Ей ничего не стоило произнести это имя совершенно запросто, да с какой стати она вообще станет распространяться о мимолетном разговоре у плиты с яичницей?

Но момент ушел, она ничего не сказала.

В следующий миг они попрощались, и Мириам обещала, что завтра непременно позвонит детям после школы.

Сегодня на санлукарском пляже народу было больше обычного. В первую очередь мужчин. Они бродили в одиночку или группами по трое-четверо, большинство в плавках, иные небрежно перекинули через плечо полотенце, все вели оживленные разговоры. По-испански.

Вдалеке звонили церковные колокола, наверное, праздник какого-нибудь святого, которого в этот день распяли или сожгли. Сама она для мужчин словно не существовала. Они направлялись к причалу небольшого парома через Гвадалквивир, громко разговаривая и жестикулируя.

Она заметила мужчину, лицо которого показалось ей знакомым. На нем тоже были плавки, с крупными цветами, подсолнухами, как она поняла, приглядевшись. Он помахал ей, но она только вежливо подняла руку. Нет, я никуда не пойду. Конечно, вслух она ничего не сказала, надеялась, что он и так поймет.

Неторопливо ступая по песку, мужчина приближался к ней. Он бесстыдно запустил руку в плавки, не оставляя ни малейшего сомнения в том, что он там прихватил.

— Взгляните-ка. — Он остановился возле нее.

Она не решалась поднять глаза, но твердо знала, что этот тип спустил свои подсолнечные плавки ниже колен. В свою очередь, мужчина со знанием дела ощупывал взглядом ее тело — сверху вниз и обратно, снизу вверх. Он не торопился.

— Да посмотри же, — не унимался он.

Чтобы не смотреть на него, она устремила взгляд туда, где мужчины толпились у небольшого парома, куда по сходням заводили на цепи окровавленного быка. Ни на ком к тому времени уже не было плавок. Однако каждый натянул на голову капюшон. Некоторые держали в руке нож или другое колющее оружие, а самый большой и толстый среди них волочил за собой по песку средневековый секач с длинной рукоятью.

Мужчина приблизил к ней лицо, для этого ему пришлось встать на цыпочки. Так, теперь она, по крайней мере, знала, кто это.

— Пошли. — Голос его прозвучал мягко. — Пошли, не пожалеешь.

— Ну пожалуйста. — Она почувствовала, как по щекам побежали первые слезинки. — Пожалуйста, я же на отдыхе.

— Action! — раздался голос из мегафона. — Miss Wenger! Are you ready? [26]

Только сейчас она увидела камеры. Они были повсюду — у парома, на границе прилива, а одна в каких-то пяти метрах от нее. На сходнях тем временем быка выводили на исходную позицию, и Мириам на сто процентов была уверена, что всю сцену будут переснимать по ее вине.

— Miss Wenger! — Тот же самый голос из мегафона, на сей раз еще более суровый. — Text! [27]

А что она должна говорить? Она не могла припомнить, чтобы ей вообще давали какой-то текст. Да к тому же на ней не было ничего. Совершенно ничего. Так что первым делом ей надо найти, чем прикрыться.

Она рывком села в постели. Сквозь цветастые шторы, слегка шевелившиеся от ветерка, в комнату проникал свет наступившего дня. В щелку между неплотно задернутыми шторами виднелся край балкона, а дальше — зеленое острие пальмового листа на фоне изысканно ярко-голубого неба. Простыня, холодная и влажная, прикрывала только живот и бедра.

Она потерла глаза, пальцами взъерошила волосы и тряхнула головой. Часы в телевизоре показывали 11:24.

— Боже ты мой! — Звук собственного голоса показался ей странным, словно это была какая-то чужая, старая Мириам, которая всю ночь тайком курила и наутро без помощи сиделок не может подняться и мало-мальски привести себя в порядок.

Она быстро оделась, ополоснула лицо холодной водой и сбежала на два марша вниз, но уже на середине лестницы услышала шум пылесоса, доносившийся из зала, где проходили завтраки.

Там Мириам застала лишь двух-трех женщин, собиравших на тележку оставшуюся от шведского стола посуду. Она застыла в дверях, не зная, что делать. Взгляд скользнул к дальнему столу у окна, с которого не успели еще унести кофейную чашку и тарелочку с какими-то крошками.

Голова гудела. Она зажмурилась, потом открыла глаза и опять посмотрела на столик у окна. Представила себе, как он намазывает маслом круассан. Так же, как вчера. Она прямо воочию видела его волосатые руки, черные, гладко зачесанные назад, набриолиненные волосы, солнечные очки и мутноватые белки глаз за темными стеклами.

Как бы он поздоровался с ней, когда она вошла? Иронично улыбнулся? Сдвинул бы очки вниз и дал бы ей взглядом понять, что все-таки видел ее сегодня ночью на балконе, завернутую в простыню?

Кто-то тронул ее сзади за локоть, и Мириам вздрогнула от неожиданности.

— Perdone, señora… [28]

Это был Хуан. Попросил прощения, что невольно испугал ее. И предложил ей завтрак. Где она захочет — в баре, в саду, у бассейна… Что она закажет? Café con leche? [29] Яичко?

— Да! — ответила она не задумываясь. — Яичницу! Очень хочу. Я присяду где-нибудь в саду.

Солнце резко ударило в глаза, когда она прошла с террасы в сад. В этот час отдыхающих у бассейна еще не было, все шезлонги пустовали. Она огляделась и присела на ступеньку вышки.

С этого места до ее балкона на втором этаже было рукой подать; а минувшей ночью это расстояние показалось ей значительно бо́льшим, скорее всего из-за темноты. Трудно сказать с уверенностью, видел ли Брюс Кеннеди там только женщину в белом. Но что же тогда еще? — пыталась сообразить она, но тщетно. Мириам почувствовала, как ее лицо наливается жаром, и тихонько застонала. Какое-то осоподобное насекомое с толстым брюшком в коричневую полосочку прожужжало вокруг ее головы и прицелилось совершить посадку ей на лодыжку. Она наклонилась прогнать его и тут увидела на земле окурок.

Тот самый окурок… Конечно же окурок той самой сигареты, красный огонек которой ночью освещал затемненное лицо Брюса Кеннеди. Мириам встала и опустилась на колени.

Прежде чем поднять окурок, она обшарила глазами все пространство вокруг, но, кроме этого, единственного, окурков на кафельном полу не нашлось. Она подняла его и прочитала: «Честерфилд». С фильтром. Поднесла к носу, понюхала.

— Señora…

Хуан стоял в нескольких метрах от нее, в одной руке — поднос с яичницей, кофе и стаканом сока, другая рука исчезла в кармане брюк и извлекла оттуда пачку «Дукадос» и зажигалку.

Он встряхнул пачку, откуда наполовину выскочила сигарета, протянул ей, но она улыбнулась и покачала головой. И тут же вскочила, чтобы взять у него поднос, однако сделала это излишне резко и на секунду-другую словно бы потеряла сознание. Она глотнула воздуху, перед глазами слева направо пролетели звездочки и искры, стакан с соком покачнулся, когда она, чтобы сохранить равновесие, невольно шагнула назад.

— Как вы, сеньора? — Хуан подхватил поднос и поддержал ее под локоть.

Она взглянула на тарелку с яичницей, на два подрагивающих полужидких желтка. И тут снизу неожиданно подкатила волна тошноты.

— Прости, у меня… я…

Мириам знала наверняка: взгляни она еще раз на эти желтки, и ее вырвет.

— Мне расхотелось, — проговорила она. Ее глаза вдруг наполнились слезами. — К сожалению.

Очень мягко, но настойчиво Хуан взял у нее из рук поднос и поставил на край бассейна. Помог ей присесть на ступеньку, достал из кармана белый носовой платок, но явно передумал, наклонился и взял с подноса бумажную салфетку.

Она прижала ее к глазам. Хуан наклонился еще раз, протянул ей стакан:

— Tome .[30]

Мириам посмотрела на сок, который он держал перед ней. Непрозрачный, темно-желтый, почти того же цвета, что и яичные желтки, и в нем плавали кусочки мякоти. Ей хотелось покачать головой, но она все же взяла стакан.

С закрытыми глазами отпила глоток. Почувствовала, как кусочки фруктов скользили по языку к горлу, и с огромным усилием заставила себя их проглотить.

Мириам снова открыла глаза и попыталась изобразить подобие благодарной улыбки, но получилось вряд ли убедительно.

Какая же чушь мне сегодня приснилась. На секунду она представила себе, как он внимательно выслушает ее, а потом примется в деталях растолковывать ее сон.

Какая же чушь мне сегодня приснилась… Мириам вдруг увидела себя сидящей на кромке бассейна и рыдающей на плече официанта, в двух с лишним тысячах километров от Амстердама. И потому просто молча подняла на него глаза.

Подобно большинству испанцев, он слегка полноват. Верхняя часть лица уже, чем нижняя, и этим он напоминал ей милого медведика, вернее, немного потрепанного игрушечного мишку. Трудно сказать, какого он возраста. Тридцать два? Тридцать восемь? Она знала, что у него есть жена и семилетняя дочурка. Что живут они в старой части города. Каждый вечер он уезжал домой на красном мотороллере, если везло, то до часу ночи, но в любом случае не раньше полуночи, а на следующее утро около половины седьмого снова появлялся на работе. И так с марта по ноябрь, семь дней в неделю. Тяжело, но, как он уверял, ему нравилось, ведь все время видишь множество разных людей.

Вот это последнее Мириам и не могла себе вообразить. Ей представлялись гостиничные постояльцы, которых она видела за завтраком, особенно семейка датчан, любителей минеральной воды, и она думала, что вряд ли ей доставило бы удовольствие постоянно видеть «множество разных людей», проводивших отпуск в «Рейне Кристине».

Он чуть пригнулся, взглянул назад через плечо и полушепотом сказал:

— Чипиона.

Она недоуменно подняла на него глаза и в тот же миг поняла, что он имел в виду.

— Los Americanos, — сказал Хуан. — Они сегодня снимают в Чипионе. — И добавил: — Около маяка.

Она знала, как будет по-испански «маяк». Это слово ей как-то встретилось, когда она занималась языком с Анабел. Они читали газетную статейку о смотрителе маяка, он жил на небольшом островке у галисийского побережья и искал себе невесту. В статье рассказывалось, как к острову направился моторный ботик с восемью претендентками на борту.

Маяк. Faro… Это слово сразу же понравилось Мириам. Ну а рассказ о восьми женщинах, пожелавших выйти замуж за смотрителя маяка, никогда не даст ей его забыть.

— У вас два новых сообщения и одно уже прослушанное, — услышала Мириам в трубке голос женщины-оператора, когда Санлукар остался позади и она ехала по дорожным указателям в сторону Чипионы.

Движения на двухполосной трассе почти не было. Справа порой возникал голубой кусочек Атлантического океана в промежутке между поросшими кактусами и репейником холмами, слева расстилалась монотонная бесконечность, кое-где прерываемая автовъездами, красиво окаймленными с обеих сторон невысокими каменными стенками и ведущими, как предполагала Мириам, к cortijos, крестьянским хозяйствам, где производится херес. Один раз она заметила уединенную ферму на вершине холма, в окружении пальм, белую на фоне ярко-голубого неба и расположенную подальше от дороги, что недвусмысленно говорило всем остальным: оставьте нас в покое.

— Мириам… — Все нюансы звуков, предшествовавших записи, заглушались ревом спортивного мотора «СЕАТ-Ибицы». Мамин голос звучал еще глуше, чем вчера, и она невольно подумала о черном ободке траурного конверта. — Мириам… я пытаюсь разобраться, почему ты не звонишь, но… у меня не получается. Мы с папой беспокоимся из-за… ну, в общем, что тут нам Бен рассказал, как ты… как ты, ну, уехала…

В наступившей, несомненно тонко рассчитанной и долгой паузе, которую позволила себе мама, Мириам на чем свет стоит проклинала паршивую мобильную технику, ведь меню голосовой почты устроено так, что перейти к следующему сообщению невозможно, пока не закончится текущее сообщение, пусть и очень неприятное.

— Господи боже мой! — в сердцах крикнула она, брызнув слюной на ветровое стекло. — Да неужели тебе, зараза, нечем больше заняться? Что ж ты все время лезешь в мою жизнь!

Из-за этого взрыва эмоций Мириам пропустила начало следующего предложения и услышала лишь его концовку:

— …и поэтому он сегодня не смог встать. Думаю, обойдется, но ты все-таки позвони, хотя бы ради него… Он не умеет говорить всякие там слова, но его дочь — это все, что у него есть… Ну, я тоже думаю, что с тобой все в порядке… Мама тебя целует… Пока, Мириам.

На сей раз, в отличие от предыдущих, матушкино сообщение закончилось необычно быстро.

— Это сообщение сделано 13 мая в девять часов пятнадцать минут, — прозвучал в трубке голос дамы из голосового сервиса.

— Ну вот, четверть десятого! Да что эта дура там в своем сраном бюро думает, а? Что я так вот прямо в семь утра вскочу и — в лес за грибами? Я в Испании, мамочка, не в Арнеме!

Далеко-далеко, над округлой вершиной холма, рисовалось нечто большое и черное, поначалу она не поняла, что это, однако по мере приближения оно превратилось в силуэт гигантского черного быка. Ей довелось прочитать в рекламном буклете производителя хереса «Осборн» историю, связанную с этим быком: много лет назад, когда вышло распоряжение убрать все видимые с дороги и потому разрушающие испанский ландшафт рекламные щиты, бык Осборна остался единственной «защищенной» государством рекламой, внесенной в список охраняемых государством сооружений.

Впервые в жизни она увидела эту рекламу наяву. Поза быка подчеркивала его изрядную самоуверенность: мол, я здесь на своем месте, и мне это хорошо известно. Между его задних ног бесстыдно висела даже с большого расстояния хорошо различимая на плоском черном силуэте мошонка. И если я захочу вот так пройтись, казалось, говорил бык, кому придет в голову сказать мне, что это невозможно?

В том же буклете было напечатано интервью с девяностовосьмилетним отпрыском семейства Осборн, который на вопрос о секрете долголетия известных производителей хереса (не только Осборнов, но и Терри, и Гонсалес-Байсов, и Домеков) рассказал, что дело все в двух рюмках хереса, непременно потребляемых каждое утро в одиннадцать. Неужели и малыши тоже пьют? — не унимался журналист. Именно так, отвечал потомок виноделов. Начиная с трехлетнего возраста каждое утро в одиннадцать им дают две рюмки хереса. И таким вот образом почти все вы дожили почти до ста лет? Совершенно верно, гласил ответ, а как иначе?

Читая, Мириам думала о матери, и ей представлялось, что они сидят рядом и она практически одновременно пересказывает ей историю о двух рюмках хереса в одиннадцать, с особым акцентом на «малышах». Видела осуждающий взгляд матери и даже слышала ее голос, когда она нелестно прошлась по испанцам с их питейными традициями. Отец сидел рядом с женой, кивал для порядка головой, подмигивал дочери, а между указательным и средним пальцами, почти как всегда, — сигарета, давно потухшая, со скрюченным столбиком пепла, готового вот-вот упасть.

Отцовские привычки, связанные с курением и выпивкой, всегда оставались главным предметом их с мамой разногласий. Когда Мириам и ее брат Рюйд были еще маленькими, он ограничивался двумя-тремя сигаретами после ужина, которые выкуривал в саду. До выхода на пенсию пятнадцать лет назад он имел собственную терапевтическую практику и пользовался известностью в Арнеме и его окрестностях. По выходным он обкуривался до головокружения в своем кабинете под пластинки на 78 оборотов Жака Бреля и Жюльет Греко. Воскресным вечером мама распахивала двери в сад, распыляла целый баллон дезодоранта и на полную мощность включала напольный вентилятор. Утром в понедельник и приемная, и помещение перед ней, и нижний холл, и обе жилые комнаты были пропитаны запахом освежителя воздуха — тошнотворно-приторной мешаниной запаха увядших цветов и сигаретного дыма, которая в те дни, когда активно работало отопление, добиралась до второго этажа, до спален Мириам и Рюйда, что на стороне сада, и зависала там.

Сейчас вентилятор стоял возле дивана в комнате, и стоило отцу запустить руку в карман брюк и выудить оттуда изрядно помятую пачку «Стайвесанта», как мама бросалась к вентилятору и нажимала кнопку. Примерно в три — в полчетвертого он откручивал крышку ирландского виски. При жене он позволял себе самое большее три стаканчика, но однажды Мириам случайно обнаружила в туалете на первом этаже, в сливном бачке, спрятанную бутылку. «Мне просто-напросто необходимо все время дозаправляться», — без лишних объяснений сказал отец, столкнувшись с дочерью в тесном коридорчике около туалета и, как всегда, подмигнув ей. С годами он все меньше обращал внимание на то, что его могут застукать, он брал с собой в туалет пустой стакан, а оттуда выходил с полным.

И поэтому он сегодня не смог встать… Как ей отнестись к этим словам? Встревожиться? Или посчитать, что отец решил немного отдохнуть от постоянного занудства?

— Привет, сестренка. — Это был возбужденный голос ее брата. — Как там погода? Звякни мне. Пока.

Так, и он тоже, невольно подумала она. Стянуты вспомогательные войска. Тотальная мобилизация. Сначала мамочка, слабая на голову, теперь вот братец, мол, маме нашей не надо было так, но у нее есть причина, а я совсем не такой, ты же знаешь, я же не впадаю в панику так вот, сразу, а потом спросит как бы невзначай, не делает ли Мириам чего-то недозволенного.

Рюйд был на восемь лет моложе ее, но действовал всегда как старший брат. Если не сказать, более мудрый брат, более разумный, когда речь заходила о делах, которые надо решать разумом, а не чувством. Такое разделение ролей рождалось постепенно. До того как ей исполнилось восемнадцать, Рюйд оставался младшим братом, который, когда старшие выходили из комнаты, позволял себе безнаказанно подкалывать Мириам, унижать ее и даже издеваться над нею. Те часы, когда родители ужинали где-нибудь в ресторане, для нее каторгой становились. Иногда в такие вечера она тайком приглашала к себе своих первых поклонников. Мириам припомнила случай, когда маленький Рюйд вдруг явился в комнату, босиком, в пижамке с медвежатами, и со слезами на глазах пожаловался, что не может заснуть, и все это — как раз когда она впервые впустила в свой рот жадный и такой твердый язык приятеля.

Лепкой его как «мужчины» занималась мама, и лет в двенадцать-тринадцать начался постепенный процесс его вхождения в это качество. Поначалу все проходило незаметно, словно машина, которая обгоняет тебя по правой полосе и которую ты поэтому не видишь в зеркале заднего вида, вдруг оказывается перед тобой.

Значительно способствовало их отдалению друг от друга то, что во всех своих проявлениях Мириам оставалась девочкой, а Рюйд — мальчиком. Куклы, балет и розовые рюкзачки, с одной стороны, и машинки, футбол и потные ноги — с другой. Маневр обгона окончательно завершился, когда Мириам остановила свой выбор на истории искусств — это была, по мнению мамы, учеба «ни уму ни сердцу», в то время как склонности Рюйда к точным дисциплинам логически привели его к изучению математики в одном из американских университетов, а затем к двухгодичной стажировке на фирме «Майкрософт» в Сиэтле. Брат окончательно исчез за горизонтом, оставив сестренку на обочине дороги в клубах оседающей пыли.

Между тем он возглавил фирму, которая разрабатывала сайты для мультинациональных предприятий, а одновременно проверял их персонал на предмет то ли экономической эффективности, то ли чего-то еще, чего Мириам никогда толком не понимала, да, честно говоря, ее это и не интересовало. Денежки, во всяком случае, капали. Он жил с женой и двумя их мальчишками на вилле в Бюссуме. Кроме игры в теннис и верховой езды, жена его, Ингрид, не занималась абсолютно ничем, правда, временами шли разговоры об открытии парикмахерской или салона красоты — «моего собственного местечка», как она выражалась, но всякий раз все откладывалось на потом. У их сыновей, Тимоти семи лет и девятилетнего Брэда, было все, что душа пожелает. Наиновейшая игровая приставка, четыре или пять скейтбордов, бейсбольные перчатки от «Метса» (отец привез им из Нью-Йорка), плазменный телевизор прямо в их комнате, переносной DVD-проигрыватель, который они брали с собой на заднее сиденье «рейнджровера».

«Слушайте, а у вас есть друзья, которые работают?» — поинтересовался Рюйд во время одного из своих последних визитов, на сорокадевятилетие Бена. Они опять устроили acte de présence [31] — художник и писательница, актриса и «театральщик», поддатый или отставной муниципальный советник со своей тоже уже тепленькой женой. Рядом мельтешили неизменные рыбки-прилипалы, которые кружили около «творческих» профессий в надежде ухватить крошки с барского стола: критик, готовый написать что-нибудь приличное о следующем фильме Бена, актер, который спит и видит себя хотя бы в эпизоде, сценаристка, которую пока не пускали дальше детского телевидения и которая мечтала о «новом вызове».

Случись это на год-другой раньше, Мириам, возможно, разозлилась бы на сарказм Рюйда. Приняла бы его всерьез. Тогда она пребывала в уверенности, что это и ее реальная жизнь. Но на сей раз она лишь улыбнулась словам брата. Потому что впервые разглядела это жалкое сборище под названием «круг друзей». И новый взгляд подействовал отрезвляюще, как будто в ее отсутствие кто-то промыл грязные окна и в доме внезапно стало светло.

«Круг друзей», в свою очередь, свысока посматривал на Рюйда, его жену, его «рейнджровер» и «избалованных» детей. Даже просто разговаривая с ним, они всякий раз держались весьма надменно. Или, когда он находился рядом, заводили разговор о каком-то кинозале, где шла ретроспектива Феллини, или о показе фильмов некоего новозеландского режиссера, который работает исключительно с незрячими (глухими или умственно неполноценными). Чтобы выдавить его из круга. Чтобы продемонстрировать ему со всеми его деньгами и модным прикидом, что он ведет «бездуховную» жизнь.

Когда гости разошлись, у Мириам и Бена случился по поводу происшедшего скандал. Оба они прилично набрались, но выпили по последней, сидя за огромным столом среди окурков и картонных тарелочек с остатками салата из тунца, приготовленного Мириам. Бен, казалось, пребывал в великолепном расположении духа, отпускал шуточки по адресу почти всех гостей, и тогда Мириам рискнула повторить вопрос, заданный Рюйдом. Повторила со смехом, будто и сама находила его смешным. Вовсе не как случайное наблюдение, возможно заключавшее в себе истину. Но, увидев выражение лица мужа, она поняла, что ошиблась в оценке.

— Ну и что он хотел этим сказать?

Она вздохнула. Ей уже не хотелось говорить на эту тему, но было поздно придумывать что-то другое.

— Бен, пожалуйста. Он просто пошутил.

Бен взял со стола грязную рюмку, пальцем выудил оттуда окурок и налил до краев выдержанной можжевеловки. Мириам была абсолютно уверена, что в наступившей тишине слышала, как скрипнули его зубы. Он поднес рюмку к губам и залпом осушил.

— И в чем же его шутка? — Он вытер рот тыльной стороной руки. — Я имею в виду, кто он такой, чтобы шутить о работе других, а? Он-то кто такой?

Мириам понимала, что ответа он не ждет. Смысл в том, чтобы она внимательно слушала все то, о чем Бен будет вещать.

— А у него что — работа?

Рюмка была пуста, и он снова взялся за крышку бутылки. Ей не раз приходилось наблюдать подобное. Он и раньше напивался почти до алкогольного отравления с одной целью — втемяшить ей какую-нибудь свою мысль. Что именно хотел ей разъяснить, он, как правило, забывал, но Мириам никак не могла отделаться от чувства вины — то ли что-то недосмотрела, то ли недоучла, вот он и напился до полусмерти.

— А чего хорошего тянуть упряжку этих циничных мультинациональных компаний и гребаных фабрик и заводов? Для них живой человек — мусор, грязь, пусть себе пупок надрывает на хозяйской работе, а? Или, может, придумывать для них новые стратегии, чтобы они нам после всякие ненужные продукты впендюривали? Да, такая жизнь ему конечно же больше нравится, чем актерская.

Мириам заметила, что скопившаяся за весь вечер усталость окутывала ноги и тянула ее вниз. Ей не хватало воздуха, словно ее засунули в мешок, привязали груз и она медленно идет ко дну.

Там, внизу, хотя бы царила тишина.

— Ты слушаешь?

Похоже, она начала клевать носом, потому что голова резко дернулась вверх.

— Да ты совсем меня не слушаешь. — Язык Бена заметно заплетался, голова раскачивалась то в одну, то в другую сторону. — Спишь тут.

Она попыталась изобразить что-то вроде смешка, но получился скорее всхлип.

— Я устала. Поздно уже.

— Ну что я сказал? Что сказал?

— Бен…

— Ты же слышала? Сказала, что слышала. Тогда давай повтори.

— Я не говорила, что слышала. Я сказала, что устала.

— Ну, давай. О чем я говорил?

Мириам почувствовала резь в глазах. Заметила, что ее бокал пуст. Она протянула руку, взяла со стола первый попавшийся бокал с остатками красного вина и разом выпила.

— Ты говорил о моем брате. — Ей стоило большого напряжения не допустить дрожи в голосе. — Потом ты сказал, что он в подметки не годится твоим друзьям. И что деньги зарабатывает, чтобы семью содержать, и поэтому он раздолбай.

Она вздрогнула. И испугалась, так как вовсе не собиралась произносить то, что произнесла.

Голова Бена больше не раскачивалась. Его веки упали, почти прикрыв глаза, левый уголок рта съехал вниз, под кожей рядом с кадыком подрагивал то ли нерв, то ли сосудик.

— Никому не нужный раздолбай! Именно так! Никому не нужный раздолбай! А почему я так сказал? Почему сказал, что он никому не нужный раздолбай, мать его?

Мириам не отрывала от него глаз.

— Да потому, что он и есть раздолбай! — Он размахнулся и смел со стола рюмки, бокалы, блюдечки с орешками и оливками. — Раздолбай, мать его! А почему я должен говорить по-другому? Почему я должен называть его никому не нужным раздолбаем, если он не раздолбай? Ну почему? Скажи мне.

«Депрессия»… когда это слово прозвучало впервые, ей показалось, что мир вдруг раскрылся. Оно упало нечаянно, как выскальзывает из рук бокал или сервизный молочник и (о, чудо! слава богу!) не разбивается. Лежит на полу в ожидании, что его поднимут.

Депрессия — вот что станет ее выездной визой, авиабилетом в Южную Испанию.

Первой произнесла это слово не она. Его произнес Бен. В сердцах она швырнула тогда в стену одну за другой четыре тарелки с pasta a la carbonara, Алекс и Сара уже после второй тарелки с ревом и в слезах выскочили из кухни, потом они немножко успокоились, и Бен увел их наверх и уложил под одеяло, а спустя полчаса они вдвоем молча сидели на диване в гостиной. Он осторожно дотронулся до ее руки, но она раздраженно оттолкнула его.

— У тебя, наверное, депрессия, — предположил он. — Просто депрессивное состояние. Не редкость в таком возрасте.

Она отвернулась, чтобы он ненароком не увидел, что так и подмывает рассмеяться. Ей ужасно хотелось расхохотаться, но она боялась, что смех вырвется наружу плачем. Нет, пока рано. Она до боли сжала колени и почувствовала, как вместо смеха на лице застывает гримаса.

Бен хорошо знал язык ее тела и сразу понял, что Мириам вот-вот разрыдается. Осторожно он положил ей руку на плечо. На сей раз она не оттолкнула его.

Депрессия… депрессивный… Что ж, тональность найдена. Лишь бы теперь все не испортить.

В Чипионе она припарковала «СЕАТ» на полупустой стоянке возле гавани. Прежде чем выйти из машины, посмотрелась в зеркало заднего вида. Увидела свое лицо, но отражение не соответствовало ее ожиданиям, вернее, с таким лицом не захочешь появиться на съемочной площадке американского художественного фильма. Откуда столько морщин и полосок, будто она долгое время провела на солнце без защитного крема? Казалось, под кожей щек скопилось чересчур много воздуха, а в темно-синих мешках под воспаленными, красными глазами заметны фиолетовые прожилки, веером разбегавшиеся в разные стороны.

Она вдруг увидела себя за металлическим заборчиком или лентой, которыми, наверное, отгораживают съемочную площадку. Молодые крепкие ребята в многоцелевых безрукавках службы безопасности переговаривались по рациям.

— Can I help you ma’am? [34] — обратился к ней юноша с копной кудрей и тремя колечками в ухе, тот самый, что ждал в джипе, когда Брюс Кеннеди забежал в «Рейну Кристину».

— I… i am… [35] — Она слышала, как подыскивает слова, хочет что-то сказать, но ничего не получается. И смолкла.

Молодой человек долго и испытующе смотрел на нее.

— Are you crying ma’am? [36]

Она выругалась, глядя на свое отражение в зеркальце. «Ну чем я тут занимаюсь?» Перевела дух и кончиками пальцев потыкала щеки. Там, где пальцы касались кожи, остались белые пятна, и цвет туда возвращался медленно, слишком медленно.

Чем я тут занимаюсь? За сегодняшний день она уже второй раз переводит дыхание с этими словами. Первый раз — перед зеркалом в гостиничном номере. После похода в прокатную контору она вернулась в «Рейну Кристину» переодеться. Что-то было не то в ее выцветших джинсах, белой футболке «Эскри» и в черных с красным шлепанцах «Пума», как будто обыкновенность авто и обыкновенность ее одежды разом перестали сочетаться — полная девальвация. В таком виде она походила на одинокую секретаршу в отпуске, которая, как все секретарши, явно ищет мужчину.

В номере она примерила перед зеркалом две привезенные из дома юбки. Начала с «самой приличной» из двух, которая была чуть выше колена, она надевала ее в особых случаях — на премьеры, — чаще всего в сочетании с темным жакетом. Вздохнув, бросила на постель белую футболку и приложила к ней просторную черную блузку с прозрачными рукавами. На мгновение прикрыла глаза и представила себе автомашину, ожидавшую ее внизу возле террасы, но опять что-то не склеивалось, и, избавившись от имиджа секретарши, она в лучшем случае вскарабкивалась до уровня директрисы бюро по найму.

Она испробовала всевозможные комбинации, со все возрастающей скоростью меняла обтягивающие брюки на более свободные, снова возвращалась к джинсам, то поверх сапог, то в сочетании с белыми спортивными тапками, то опять со шлепанцами.

Сколько ни переодевалась, она все больше убеждалась в совпадении своего поведения перед зеркалом со сложившимся представлением-клише. И особенно ее раздражало отнюдь не собственное поведение. Такое происходило уже миллионы раз, с несчетным множеством женщин перед таким же множеством зеркал, с хихикающими, а может, и плачущими барышнями, с замужними женщинами, собиравшимися провести вечер с подругами, с вызывающими сочувствие старыми девами, пока не встретившими своего мужчину, но прихорашивающимися ради того самого ужина при свечах, на который в конце концов никто так и не явится.

Во всех многочисленных второразрядных фильмах, мыльных сериалах и телевизионных экранизациях третьесортных спектаклей женщины перед зеркалом в убыстрявшемся темпе и с растущим отчаянием, вдобавок подстегиваемые бешеным проблесковым монтажом, примеряют содержимое своих шкафов — но в конце концов сметают все кучей на пол, и сцена завершается, вполне предсказуемо, нарядом, с которого начиналась.

— Видела бы ты меня! — скажет она позднее Лауре. — Помнишь, как мы ходили с тобой на прием в Академии кино сотню лет назад? Так же извелась вся, а, спрашивается, чего ради?

Лаура потом долго смотрела на нее, а Мириам припомнилось, что в тот самый вечер она, Мириам, вскоре после полуночи впервые поцеловалась со своим мужем. Я ведь рассказывала? Спрашивается, чего ради?

Наконец она достала из чемодана последнюю вещь — укороченную юбку, которую считала «не особенно приличной». За несколько месяцев до поездки она покупала одежду ребятишкам и увидела ее в очень дорогом магазине. Юбка сразу бросилась ей в глаза, она висела так, словно желала сегодня же кого-то осчастливить. Мириам сразу направилась в примерочную, но надеть юбку не отважилась. Прежде всего ее останавливала реакция продавщицы, которая сначала смерит ее взглядом с головы до ног, а потом скажет что-нибудь вроде «эта вещица подойдет и в таком возрасте». Юбка была черная, но слева украшена плодовым принтом, кстати, что это, собственно говоря, — яблоки?.. персики?.. манго?.. Она присмотрелась. Кожица плодов мягко-красная, с приглушенным бархатистым отливом, как у фруктов на натюрмортах. Дизайнер стремился, по-видимому, в первую очередь подчеркнуть именно мягкость, подумала Мириам. Вроде как намек, настраивающий покупателя на саму суть юбки — так кубики льда в бокале на упаковке прохладительного напитка вызывают желание утолить жажду.

Справа на юбке была молния. Она начиналась у пояска, только на других (это все мои другие! — мелькнуло у нее в голове) молния заканчивалась через десять — пятнадцать сантиметров, а на этой бежала до нижнего края. Если расстегнуть ее до конца, то в руках у тебя оказывался цельный кусок ткани. Мириам вспомнилось интервью Мэрилин Монро, в котором та одну из моделей туфель на высоком каблуке назвала fuck-me shoes .[37] По мысли Монро, это было единственное, что туфелькам предстояло поведать внешнему миру, то есть его мужской части. Изображение туфель в интервью отсутствовало, и тем не менее Мириам совершенно отчетливо представляла себе, как они выглядели. Она наверняка смогла бы с закрытыми глазами их изобразить.

Мэрилин Монро, несомненно, назвала бы юбочку, которую Мириам сейчас держала в руках, «fuck-me». Юбка, завидев которую маляры кладут свои кисти на леса, суют пальцы в рот и свистят, юбка, которую с ходу окрестят «провокация», которую в зале суда адвокат насильника, помахивая ею над головой, непременно использует в качестве смягчающего обстоятельства. Если женщины могут вот так одеваться, не стоит ожидать от моего клиента, что…

Мириам покачала головой. Это не обо мне, размышляла она, стоя руки в боки перед зеркалом и оглядывая себя. Эта сорокапятилетняя тетя хочет изобразить из себя девочку? Нет, это кто-то другой. Она попыталась немного одернуть юбчонку, но талия не пускала. Она глубоко вздохнула.

— Ну чем я тут занимаюсь? — громко сказала она своему изображению.

Вот тогда-то оно случилось. Все про все заняло буквально долю секунды. Ту самую долю секунды, когда вдруг проскакиваешь целый этап. Невозможно переиграть момент, когда принимается решение, он миновал, ты находишься в другом этапе, когда решение уже принято.

Возможно, думала она позднее — много позднее, — возможно, в тот исчезнувший миг ей вспомнился отец. Как однажды днем она в родном доме в Арнеме примеряла в своей комнатке первую в жизни мини-юбку.

Тогда она тоже стояла перед зеркалом и мучилась вопросом, хорошо ли сразу вот так сильно оголяться. Не лучше ли прикрыть бо́льшую часть тела — пусть остальной мир догадывается о том, что недоступно глазу. Несколькими неделями раньше ей исполнилось четырнадцать. В полутемном, сыром велосипедном сарайчике на площадке перед школой и на еще более темных вечеринках, когда свет ламп дневного освещения приглушали гофрированной бумагой, кое-кто из мальчишек уже изучал на ощупь те части ее тела, которые днем оставались невидимыми.

Она неожиданно увидела в дверях отца, когда повернулась разглядеть юбку в зеркале сзади. Инстинктивно она обхватила руками неприкрытые ляжки. У них в доме не было заведено ходить по дому голышом или не запирать двери ванной и уборной — мол, «нам нечего скрывать». Ну и хорошо. Не то что у Мары, одной из ее лучших школьных подруг той поры. Родители Мары называли себя «прогрессивными», весь их дом был обклеен плакатами и постерами против войны и за всеобщее разоружение, а чай они пили не из чашечек с блюдечками, но из дуралексовских стаканов. У отца Мары было белое, почти безволосое тело. Случалось, это белое тело утром вставало из-за стола без всякой там пижамы или даже без трусов и следовало на кухню за дополнительной порцией молока для мюсли. Мириам всегда в таких случаях опускала глаза, чтобы, по мере возможности, не видеть неприкрытую белую плоть, а когда в гостях у Мары ходила в туалет, то поневоле все время придерживала дверь, потому что крючок просто-напросто отсутствовал.

И вот впервые в собственном доме ее посетила мысль, что свою комнату ей не мешало бы запирать. Она посмотрела на отца. Интересно, давно ли он вот там стоит.

Но отец не производил впечатления человека, застуканного на месте преступления. Он, к примеру, не опустил глаз да и никаким иным способом не показал, будто преступил некую границу. Напротив, вместо того чтобы виновато отвернуться и уйти, он со смехом шагнул в комнату и обнял дочку.

— Девочка моя. — Он крепко обнял ее. — Милая моя девочка, что ты там подумала? Что твой папа вдруг превратился в мерзкого старикашку? — Мириам промолчала, и тогда он добавил: — Просто ты так посмотрела на меня. Как будто привидение увидела. Старое и мерзкое.

По тому, как он ее прижимал к себе, нежно и бережно, ни к чему не понуждая — по-отечески, — Мириам сразу поняла, что ошиблась. На нее пахнуло запахом сигарет и крепкого спиртного. И в памяти ожили давние прогулки по берегу моря, когда отец сажал ее на закорки и она чувствовала тот же самый запах. И в глубине души ей хотелось навсегда остаться в отцовских объятиях. Он не должен ее отпускать, никогда.

Но, увы, объятия разомкнулись. Он опустил свои тяжелые руки ей на плечи и взглянул на нее в упор. С недавних пор их глаза были на одном уровне, еще немного, и она перерастет его.

— Что с тобой? — произнес он тихонько. — Откуда слезки? Что так расстроило мое сокровище?

Она только покачала головой. Кончиками пальцев смахнула слезинки и попыталась улыбнуться.

— Да так просто, — ответила она.

У двери он обернулся.

— Кроме того что я твой безвинный отец, я конечно же еще и мерзкий старикашка. — Взявшись за ручку, он еще раз окинул ее с головы до ног полушутливым взглядом. — А ноги у тебя, Мириам, куда красивее, чем у твоей матушки. И дома это твой сильнейший женский аргумент. Пользуйся им.

Мириам отыскала место для парковки у самого входа в «Рейну Кристину». Теперь надо исхитриться и незаметно проскользнуть внутрь — во всяком случае, не столкнуться с Хуаном.

Обойдемся без расспросов о коленке. И без сочувствия. Пока рано.

Она перегнулась на заднее сиденье и вытащила из пляжной сумки полотенце. Потом вышла из машины и с грехом пополам обернула его вокруг талии. Полотенце было влажное и холодное, но выбора нет. Оно закрыло ноги ниже колена, вид вполне естественный — женщина возвращается с пляжа, завернувшись в полотенце с бутылкой шампанского. Может, ей холодно, или, может, из-за солнца, или она просто думает, что так выглядит лучше.

У висящей в холле карты Испании она увидела одного-единственного служащего, похожего на Мануэля. Он что-то разъяснял пожилой паре в шортах, сандалиях и белых носках и, конечно, не видел, как она сама сняла ключ от номера со щита позади стола дежурного.

«На лифте не поеду. Мало ли, вдруг встречу кого-нибудь?»

Мириам пошла пешком, но уже на середине первого лестничного марша невольно оперлась на перила. Полотенце больно отиралось о рану, а внутри колена при каждом шаге что-то похрустывало. За спиной послышались голоса, и она быстро пошла дальше. Сердце едва не выпрыгивало из груди, когда она доковыляла до второго этажа, ей даже показалось, что она теряет сознание, но все же добралась до своей двери.

На полотенце, там, где оно касалось колена, образовалось красно-бурое пятно, и, когда она со всеми предосторожностями развязала и сняла его, она увидела два свежих ручейка крови, уже добежавшие до ступни. Принесла из ванной банное полотенце, расстелила его поверх покрывала на постели и как раз в тот миг, когда собралась, не делая лишних движений, лечь на кровать, бросила взгляд на встроенные в телевизор часы — они показывали 16:44.

Дети. Она обещала позвонить им сразу после школы.

Мобильник лежал на дне сумки, под влажным бикини. Дисплей запотел, и список контактов был едва различим, но, нажав «Бен», она услышала нормальный гудок.

После четырех гудков включился автоответчик. Она чертыхнулась. Не дожидаясь окончания записи, остановила ее и набрала «Бен 06».

— Бернард Венгер.

Мириам не ожидала, что он ответит так быстро. В горле словно стоял шершавый комок, влажный и липкий, мешающий произносить членораздельные звуки. Она закашлялась.

— Мириам! — Бен сразу же ее узнал. — Что с тобой?

Прочистив горло, она сказала:

— Бен, ты где сейчас? Где Алекс, Сара? Я ведь обещала сегодня им позвонить.

Бен сказал что-то еще, но она расслышала только «моя жена» и «секундочку» — слова, обращенные к кому-то в том же помещении. Кто-то встал, отодвинул стул, потом хлопнула дверь.

— Мириам, с тобой все в порядке?

— Где ты? Дети где?

— Я на работе. Надо еще кое-что к воскресенью уладить. Ты же знаешь, как это бывает. А ребята пошли играть к…

Он умолк. Ты же знаешь, как это бывает. Тонко у него получается, незаметно так вплел в ткань вполне нормальных слов едва различимую жалостливую нотку. Он занят, у него запарка накануне важной премьеры — а она, видите ли, в Испании. Она знает, как это бывает. И все же уехала, оставила его одного.

Он так и не вспомнил фамилию людей, к которым отвел Алекса и Сару. А их постоянную няню, пятнадцатилетнюю школьницу, по недостатку времени разыскать не смог. Но в шесть заедет за ними.

Мириам прикрыла глаза. В висках и в колене гудела глухая злость, но она делала все возможное, чтобы голос звучал ровно. В противном случае ей придется признать свою вину, но такую победу она ему не отдаст.

Поэтому она спросила:

— Как там у тебя вообще-то?

По его реакции или, точнее, по ее секундному отсутствию Мириам поняла, что он рассчитывал на что-то другое. Что она закатит сцену. И он, улучив удобный момент, ввернет, что, мол, нечего ей сопли размазывать о детях, если сама не ко времени укатила в Испанию, а семью бросила на произвол судьбы.

И правда в его голосе, когда он говорил о том, что к воскресенью еще много чего надо сделать, ей послышалось разочарование. И сообщения в газетах, и рассылка последних приглашений, и интервью на радио и телевидении, много чего.

— Да, а знаешь, кто там будет? На моей премьере?

А знаешь, кто там будет? Не знает она, не имеет ни малейшего представления, более того, ее это не колышет. Пьяный муниципальный советник? Авторша литературной макулатуры, которую после ужина у них дома пришлось везти с алкогольным отравлением в неотложку при Академическом медицинском центре? Или, может, госсекретарь по культуре? Мириам всегда удивлялась, какое значение Бен придавал присутствию высоких сановников на своих премьерах. Бен не упускал случая пройтись по их адресу, случись им появиться на премьере, наблюдал из зала, как какой-нибудь болван из мира меценатов в течение четверти часа осчастливливал собравшихся скучнейшим обращением со сцены.

В эти минуты она решительно презирала своего мужа: как и все в зале, он смеялся над дурацкими шутками госсекретаря или директора телерадиовещания, пожертвовавшего жалкие гроши в кассу проекта и тем гарантировавшего себе право первой передачи в эфире.

А знаешь, кто там будет? Мириам задержала дыхание. Она заметила, что на ране проступили две свежие капельки крови. Чуть согнула ногу — капельки превратились в пузырьки, будто наполненные изнутри воздухом; распрямила ногу — и пузырьки лопнули, по голени опять побежали алые ручейки, зарываясь в полотенце.

— Мириам?

— Да?

— Я же тебя спросил.

А знаешь, кто там будет? Конечно. Она должна была сказать что-нибудь вроде «Нет, не представляю» или «Ну и?..».

— Я не представляю себе, Бен, кто там будет, — получилось более язвительно и равнодушно, чем ей хотелось. На линии воцарилось короткое молчание.

— Стэнли, — послышалось наконец. — Стэнли Форбс, — добавил он, словно они знали какого-то другого Стэнли.

— Да что ты! — Она попыталась изобразить восторг, но вышло наверняка фальшиво — таким тоном обычно хвалят ребенка, когда тот показывает свой рисунок. Ой, как хорошо! Давай, нарисуй еще.

В прошлой жизни Стэнли Форбса звали Стан Фоортхейзен. И вот в этой прошлой жизни они с Беном учились в киноакадемии. Каждому, кто хотел его выслушать, он уже тогда говорил, что в Нидерландах ему тесновато. «Здесь ничего не происходит. Здесь просто загибаешься».

Сначала он уехал в Нью-Йорк, а оттуда в Лос-Анджелес. Пять лет никто ничего о нем не слышал. И вдруг в нидерландских кинотеатрах прошел фильм некоего Стэнли Форбса. В газетах Нидерландов появились интервью, телевизионщики нанесли ему домашний визит в Лос-Анджелесе. «Да это же Стан, — сказали товарищи по киноакадемии. — Стан Фоортхейзен. Кто бы мог подумать? Кому бы в голову пришло, что ему вот так повезет?»

Во время телеинтервью Стан (Стэнли) Фоортхейзен (Форбс) возлежал в шезлонге возле бассейна. Солнечные очки он сдвинул на макушку, у него было необычайно загорелое лицо, и он курил длинную сигару. Рядом стоял низенький столик с бутылкой «Джека Дэниелса», классической минералкой и стакан с кубиками льда. «Голландия all fucked up ,[48] — заявил он. — Она слишком мала. Там просто загибаешься. А тут — простор, man! [49] Простор! Вы там давно забыли, что это такое».

В его произношении английских слов сквозил легкий нидерландский акцент, тогда как собственно нидерландские слова он произносил, как можно предполагать, нарочито на американский манер. Стан Фоортхейзен изображал преуспевающего голливудского режиссера, и в этом все его нидерландские друзья и однокашники очень быстро пришли к согласию. Кино, которое он снял, само собой разумеется, пустышка. А вот дом, где он давал интервью, его собственный? И бассейн тоже его? Или он позаимствовал это на время у какого-нибудь американского приятеля, чтобы пустить пыль в глаза?

«Здесь весь день светит солнце, — вещал Стэнли, выпуская густые тучи сигарного дыма в оператора. — Здесь незачем делать фильмы о кальвинистской молодежи, прозябающей в мрачных польдерах. Или о так называемом Сопротивлении в сороковом — сорок пятом. Увольте! Life is too fucking short [50] для этого, bullshit! [51]»

И какое настало облегчение для всех, когда тот злополучный фильм на самом деле оказался пустышкой. Мириам вспомнила совместный с Беном воскресный поход в кино. «Eyes Blue Shoot» [52] — речь в нем шла о существе — наполовину человеке, наполовину кукле — в маске, сделанной из раскрашенной в кричащие клоунские цвета тыквы. Поначалу существо просто проказничало, однако очень скоро перешло к убийству и насилию. Была там безвкусно сляпанная сцена, где изнасилованной женщине удается схватить с кухонного стола нож и раскурочить бо́льшую часть тыквенной маски. Мириам сперва зажмурилась, потом через силу заставила себя смотреть. И этот эпизод с хлебным ножом, который раскрывает истинное лицо, она запомнила навсегда, тут надо отдать Стану должное. Ладно, но что кроме этого? Что могло быть проще подобных дешевых шоковых эффектов?

Когда фильм закончился, Бен заметно приободрился. Они зашли в кафе выпить, поговорить. Там он не умолкал ни на секунду и постоянно тряс головой.

— Ну как, как такое возможно? Стан, конечно, всегда был немного того, но кто бы мог предположить, что он так болен?

Мириам сочла фильм отвратительным, но ее не оставляло чувство восхищения от его откровенно беспардонной грубости. Казалось, Стэнли Форбс каждому жителю Нидерландов — особенно неудачникам — показал средний палец, плюнул в лицо, притом куда откровеннее, чем во время интервью у бассейна в Лос-Анджелесе. Налицо было циничное бесстыдство (иного обозначения она не придумала), совершенно отсутствующее в фильмах Бернарда Венгера да и вообще режиссеров его поколения. Циничность и бесстыдство, — будто тебе под ноги шмякнули здоровенный кровавый кус мяса, а ты сначала отворачиваешься, не решаешься взглянуть, не хочешь смотреть, но знаешь, что рано или поздно посмотреть придется.

— Бедный, бедный Стан, — сказал тогда Бен. — Как же его скрутили эти американцы с их вопиющей безвкусицей.

Следующие два фильма Стэнли Форбса в нидерландские кинотеатры вообще не попали. Иногда на вечеринках или после премьеры заходил разговор об этой «заморской птице Стане», его неуемном бахвальстве и навязчивых идеях о мгновенном американском успехе. Сам Стэнли Форбс, казалось, старательно избегал свидания со своим былым отечеством, во всяком случае, никто из круга друзей и знакомых не встречал его. «Да как же я покажу здесь свою рожу», — сказал кто-то, и собравшиеся смеялись долго и от души.

А потом случилось совершенно неожиданное. Четвертый фильм Стана, «Midnight, Dawn, Daybreak» ,[53] пусть и скромно, но был замечен в Нью-Йорке и появился в нидерландском прокате. Повесть о трех парнях, едущих автостопом из Бостона в Денвер и в Скалистых горах случайно убивающих медведя, встретила в нидерландской прессе благосклонный интерес. Не очень громкий, но благосклонный.

И снова Бен и Мириам очутились в кинотеатре. Повсюду гремел его последний киношедевр «Midnight, Dawn, Daybreak». Одного из трех парней играл неизвестный американский актер, который своим шутовством, гримасничаньем и чередованием дурацких голосов изрядно подпортил общее впечатление. Но было в фильме и несколько поистине незабываемых сцен, а главное, на сей раз они не относились к разряду тупых шок-эффектов из «Eyes Blue Shoot». Необычайно трогала решимость, с какой двое молодых людей взяли на себя заботу о трехмесячном медвежонке убитой медведицы.

В этом фильме сквозило что-то наивно, излишне прямолинейное, вроде призыва «назад к природе», — но зритель на все полтора часа охотно погружался в такую наивность!

Когда фильм закончился и все собрались в кафе, Бен вел себя намного тише, чем после первой картины бывшего однокашника.

— Ну да, ну да… — произнес он раз-другой, покачивая головой и снова заказывая выдержанную можжевеловку со льдом. Несколько времени Мириам надеялась, что он не станет, во всяком случае хотя бы в день показа, критиковать фильм, однако после третьей рюмки Бен с угрюмым видом пустился в разгром слабости «Midnight, Dawn, Daybreak». Она знала, что, когда он подшофе, спорить с ним совершенно бессмысленно. Но как только он усомнился в искренности намерений парней участвовать в будущем медвежонка, она не могла не возразить. Мгновение Бен безмолвно уже осоловелым взглядом всматривался в лицо Мириам, сделал шаг назад, пошатнулся и, чтобы не упасть, ухватился за стойку бара.

— Ну кто, кроме женщины, способен так тупо клюнуть на эту сладенькую сказочку о животных?

Мириам почувствовала, как к глазам подступили слезы бессильного гнева, и в тот же миг увидела, что Бен сам испугался своего выпада. Попытался выдавить из себя улыбку, но от этого складка вокруг рта стала еще более жесткой. Протянул к ней руку, на секунду коснулся плеча Мириам и опять отдернул.

— Я не хотел… — начал он. Не договорил и долго смотрел на нее, беспомощно, с мольбой в глазах.

— Так ведь все вполне понятно, Бен. В самом деле, ты послушай себя.

Стэнли Форбс снял еще много фильмов — одни получше, другие похуже, но откровенных неудач больше не было. Ему удалось заполучить свою первую оскаровскую номинацию (кажется, за лучший саундтрек, но номинация есть номинация, хотя бывшие однокашники конечно же думали иначе), и, рекламируя свои фильмы, он несколько раз заезжал в Нидерланды. А тогда снимал номер в гостинице «Амстел» или «Краснаполски», звонил оттуда старым приятелям и договаривался с ними пообедать в кафе или ресторанчике.

— Что он нашел в этом «Амстеле»? — удивлялся Бен. — Что он хотел этим доказать?

Несколько лет назад Бен, Стан и Мириам сидели за столиком в только что открывшемся модном ресторане на узенькой улочке за площадью Дам. Бен со Станом откапывали в памяти давно ушедшие события академической юности, и тут, откуда ни возьмись, у столика появились две юные особы лет двадцати. Хихикая и краснея, они попросили у Стэнли Форбса автограф, и он, широко улыбаясь, размашисто закрутил свою подпись на обороте картонной подставки под пиво. Бен немедленно заказал порцию можжевеловки, а потом еще одну. Разговор зашел о различиях между американскими и европейскими фильмами. Европейские фильмы, по мнению Бена, всегда более содержательны, а голливудская коммерция нацелена исключительно на создание мыльных пузырей и шаблонов.

— Европейские, пожалуй, да, — отозвался Стан. — Но нидерландские?

— А что не так с нидерландскими? — поинтересовался Бен. — Что там не падают вертолеты, не взрываются космические корабли? Оттого что мы здесь не располагаем миллионами, которые там, в Голливуде, вкладывают, чтобы заманивать людей в кинотеатры? Взрывами и погонями, ведь за этим ничего больше не стоит.

Мириам заметила, что Стану неинтересно продолжать разговор. Он пробежал глазами меню и попытался, впрочем без особого успеха, привлечь внимание какой-нибудь из множества официанток. Но Бена было уже не остановить. Он прошелся по голливудским продюсерам, которым ничего не стоит изменить концовку фильма, словно режиссера в природе не существует.

— С художником в Америке не считаются, — вещал он, — потому что талант не измеряется долларами.

— Все зависит от того, что тебе больше нравится, — парировал Стан. — Продюсер ли, который работает ножницами после того, как ты закончил фильм, или же комиссия так называемых специалистов, как заведено здесь, в Нидерландах. Перед такой комиссией ты и на коленочки станешь, и ковриком расстелешься, будешь умолять о снисхождении еще прежде, чем отснимешь один-единственный метр пленки. Будешь объяснять сценаристам и прочим придуркам, почему у того или иного героя столько негативных черт. И вообще соответствует ли все это реальности. И почему в твоем фильме нет ни турок, ни марокканцев. Вот из-за этой фигни я и сбежал отсюда. Потому что здесь сплошная мертвечина. А потом они удивляются, почему нидерландский кинематограф вызывает только усмешку.

Бен поднес к губам стакан. Мириам слышала, как кубики льда стучали о его зубы, когда он залпом осушил стакан. Он вытер рот тыльной стороной руки и на мгновение закрыл глаза.

— Полагаю, мои фильмы тоже вызывают у тебя усмешку? — Он снова открыл глаза. — Все мои фильмы до сих пор вызывали у тебя усмешку, но ты щадил меня и не говорил мне это прямо в лицо?

Нижняя губа у него задрожала — Мириам не удивилась бы, если бы он расплакался.

Стан откинулся на стуле и широко развел руками:

— Помилуй, Бен. Ты же мой друг. А к фильмам друзей относишься иначе. Трудновато разделить эти вещи.

— Прошу прощения. — Бен поднялся, поморгал глазами, Мириам видела, слез в них не было. Интересно, заметил ли Стан. — Мне надо отойти.

Бен нетвердой походкой двинулся в сторону туалетов, задевая по пути стулья и столы.

— Господи, опять, — сказал Стан. — Ну почему я не умею придержать язык? — Он выдернул из-за ворота салфетку, разгладил ее на коленях, положил на стол.

Мириам хотела сказать, что дело не в нем и что Бен, стоит ему перебрать, всегда начинает дурить и вести себя по-детски, только она не знала точно, когда началось ребяческое поведение: когда он опьянел или когда он разом опрокинул в себя стакан.

Не обращайте внимания, хотелось ей сказать. Он всегда такой. Он очень ценит вашу дружбу.

Но она промолчала. Смотрела на Стана Фоортхейзена. Стэнли Форбса. И думала о жизни — о собственной жизни, — как бы все сложилось, будь она замужем за человеком, которому хватило бы мужества сжечь за собой все мосты и переехать в другую страну.

В интервью у бассейна Стан еще играл роль преуспевающего режиссера. Теперь же он был преуспевающим режиссером, пусть и не с такими фильмами, которые нравятся нидерландскому зрителю. Она вспомнила один документальный фильм про Стэнли Форбса на съемочной площадке, за работой над одним из фильмов. Он был в выпендрежной камуфляжной куртке и черной ковбойской шляпе с широкими полями. Ему это необходимо, чтобы стать Стэнли Форбсом, так ей казалось тогда. Чтобы верить в Стэнли Форбса.

— Знаете, в чем корень всех проблем? Здесь, в Нидерландах? — Стан глубоко вздохнул и посмотрел на Мириам.

Впервые за весь вечер она присмотрелась к его одежде. Белая фирменная сорочка и темно-серый полотняный пиджак. Отнюдь не форменная одежда человека, который пытается быть другим, — в более поздних репортажах со съемок других его фильмов исчезли и камуфляж, и ковбойская шляпа, припомнила Мириам.

— Это то, что здесь я за все должен просить прощения, — продолжал он. — Буквально за все. И что мне почти всегда становится совестно. Вот как только что, когда девчушки подошли за автографом. Я готов сквозь землю провалиться. Я ведь вижу вас обоих, Бена во всяком случае, и читаю на ваших лицах: господи, он же ног под собой не чует! Воображает, что он — величина! Но я-то вовсе так не думаю. В общем, в глубине души мне ой как нравится наслаждаться мыслью, что я до некоторой степени знаменитость. Но в Нидерландах это словно бы под запретом. В Америке люди подходят к тебе, благодарят за фильмы. В Америке тебе незачем стыдиться, что ты умеешь делать кино лучше, чем сантехник. И тот же сантехник жмет тебе руку и благодарит за доставленное удовольствие.

Он покачал головой и виновато улыбнулся Мириам.

— Извини, если я тут несу околесицу. Но порой это меня просто достает. Здешняя скучища. Однако все забывается, когда долго отсутствуешь.

Мириам хотела что-нибудь сказать — хотела сказать Стану, что ей нравится его пиджак, что он ему очень идет, но тут она увидела в конце зала Бена, тот выходил из туалета. Казалось, он позабыл, где их столик, потому что сначала долго озирался по сторонам, а потом двинулся к бару.

— Пожалуй, самое удивительное, что я приезжаю и никто ничего не говорит. — Стан подлил себе белого вина. — Поначалу я как-то не замечал, но когда стал присматриваться, то мне это показалось странным.

Тем временем Бен добрался до бара. Мириам почувствовала внутри волну бессильного гнева, когда увидела, как муж подзывает барменшу.

— Вам не скучно?

— Нисколько, — быстро ответила Мириам. Она заметила, что Стан проследил ее взгляд, но явно не понял, на кого она смотрела.

— Видите ли, я вовсе не жду комплиментов, — продолжил он. — Или признания. Все это давно позади. Странно только, что никто не говорит ни слова. Все мои однокашники, люди из нидерландского мира кино, смотрят на меня с ухмылочкой. Никто и никогда не заговаривает об Америке, моем отъезде или о моих фильмах, да, тем более о моих фильмах. Весьма удивительное молчание, чем-то напоминающее ситуацию с смертельно больным. Не говоришь — значит, этого нет. Повторяю, мне не нужно, чтобы меня похлопывали по плечу, не об этом речь, но было бы естественнее, если бы кто-нибудь из здешних киношников, с кем я учился, сказал: «Знаешь, Стан, снимаю шляпу, ты все же это сделал, без гроша уехал в Америку и там добился успеха. И нам бы всем этого хотелось, честно говоря».

Мириам видела, как Бен у стойки бара осушил очередную рюмку и снова подозвал барменшу. Она думала о нынешнем вечере, о заказанном ужине, который вот-вот начнется, и глубоко вздохнула.

— Нет, точно, я вам надоел, — произнес Стан с широкой улыбкой. — Я же вижу. Ладно, буду молчать.

— Нет-нет. Просто…

Она не договорила, продолжая смотреть в сторону бара, на сей раз специально неотрывно, чтобы Стан увидел то, что наблюдала она.

— И самое последнее. — Стан продолжал смотреть на нее. — В этом-то и вся закавыка давешней ситуации. С девчушками. Ведь простые люди здесь, в Нидерландах, ведут себя нормально. Выражают восхищение по поводу чего-то, что им нравится, так же открыто и спонтанно, как в Америке. Но когда они подходят к твоему столику за автографом, внезапно встречаются два мира. Мир творца и мир почитателя — и замалчиваемый мир, мир тишины, где находятся творец и его коллеги. Коллеги, которые договорились между собой, что сделанное мною недостойно внимания. И не существует. Однако в такой момент оно как раз и существует, и меня прямо-таки обуревает желание извиниться за мою известность. За мой успех. Можно подумать, мы когда-то сговорились, что всем скопом запишемся в неудачники. А я нарушил эту договоренность.

Бен тем временем держал в руках уже второй стакан. Мириам возмущенно подняла брови, и Стан невольно повернулся в ту сторону. Краешком глаз она видела, как Бен осушил и этот стакан, но ее внимание сосредоточилось на Стане.

Сперва на его лице отразилось удивление, сменившееся затем выражением грусти. Он забарабанил пальцами по столу.

— Боюсь, я слишком много вам рассказал, — обронил он, не отрывая глаз от бара. — Я имею в виду, все, что я рассказал, вы и так знали. Разве только вот что: у Бена когда-то было то, что можно называть индивидуальностью. Все в академии так считали. Но он обращался с нею халатно. Слишком старался приспособиться к обстоятельствам.

Бен между тем отлепился от бара и шел среди столиков, было видно, что он пытается идти по прямой, как человек, не желающий показаться пьяным, но достигающий обратного эффекта.

— Он считает, что в Голливуде мне ограничивают свободу, — сказал Стан. — В какой-то мере он прав. Но он решительно заблуждается, если считает, что сам свободен здесь, в Нидерландах. Это видно по его же фильмам. В каждом из них, безусловно, есть нечто замечательное, но в глаза-то бросаются в первую очередь компромиссы, шажочки назад в угоду тем или иным персонам, попытки приспособиться к господствующему вкусу.

Бен плюхнулся на свой стул, по его лицу блуждала широкая пьяная ухмылка, он взглянул на Мириам, потом на Стана и снова на Мириам.

— Надеюсь, я не помешал? — Он не переставал ухмыляться. — Если я лишний, скажите, ладно?

Весь день до ужина она не выходила из номера. Наверное, не мешало бы сходить в аптеку за бинтом и йодом, но у нее не было сил переодеваться, надевать длинные брюки, чтобы скрыть от досужих глаз персонала раненое колено, вдобавок эти брюки при каждом шаге будут бередить рану.

Ну нет, ведь искаженное болью лицо непременно ее выдаст, более того, она очень сомневалась, что сможет идти нормальной походкой, не приволакивая ногу. Никаких вопросов сегодня. Никакого сочувствия.

Так она и лежала на полотенце. Юбка и блуза подсохли, хотя оставались еще влажными и холодными, но, если не шевелиться, особого дискомфорта это не вызывало. Через открытую балконную дверь долетали детские голоса, плеск воды в бассейне, сухие удары мяча с теннисного корта в глубине гостиничного сада. Временами глаза у нее непроизвольно закрывались, и она ненадолго проваливалась в сон. На рану Мириам старалась не смотреть. Пошевелив ногой, чувствовала онемение, но объясняла это ударом и кровоизлиянием внутри колена. Жеваный табак тем временем успел в основном высохнуть и хлопьями осыпался на полотенце.

Часов в семь она позвонила в бюро обслуживания, заказала порцию ветчины и бутылку красного вина. Покликала пультом по разным испанским телеканалам — какие-то игры, местные новости — и добралась наконец, пробежав «Евроспорт» и Си-эн-эн, до «Нэшнл джиографик». Дома она частенько смотрела этот канал, когда ночами ее мучила бессонница, и получаса созерцания диких животных в саванне бывало достаточно, чтобы сон пришел сам.

На экране тысячи пингвинов расположились на скалах, но в воде затаилась опасность. И в тот миг, когда косатка подбросила пингвина на несколько метров в воздух, в дверь постучали.

— Хорошо, — произнесла она по-испански, потому что заранее обдумала эту фразу и следующую тоже. — Поставьте у двери.

Секунду-другую было тихо.

— Сеньора? — Она узнала голос Хуана.

— Я не одета, — ответила она.

По-испански это прозвучало все же иначе, чем ей хотелось, — разница была едва заметной, как между «неодетый» и «без одежды», — и впервые с тех пор, как охранник на парковке кончиком мизинца размазывал по ее колену табачную жижу, она почувствовала где-то на затылке зарождающуюся волну жара, с молниеносной быстротой разливающуюся снизу вверх, с подбородка на щеки.

— Я только что из душа, — проговорила она. И это тоже прозвучало иначе, скорее «я выхожу из душа».

— С вами все в порядке, сеньора? — спросил Хуан. — Вы не заболели?

Она прикрыла глаза, немного подумала, ей так не хотелось отвечать, ведь вполне возможно, что вернулась в душ и уже не слышала вопроса.

— Я не заболела. Просто очень устала.

Он пожелал ей доброго здоровья, потом она услышала его удаляющиеся шаги по коридору. Подождала еще с четверть часа и тогда только приоткрыла дверь. На подносе возле двери стояла тарелка с jamon serrano, бутылка вина с наполовину вынутой пробкой и корзиночка с багетом.

Она сидя устроилась на кровати, поставила поднос себе на ноги, налила вина. Достала мобильник.

Занято. Она нажала кнопку дозвона, однако и после пяти повторов не смогла соединиться. Тем временем на канале «Нэшнл джиографик» на фоне снежного ландшафта лисица раскапывала кроличью нору, а два лисенка стояли рядом, учились уму-разуму.

— Твою мать! — вырвалось у Мириам, когда после шестого и седьмого повтора слышались все те же назойливые короткие гудки. — Кончай болтовню!

А лисятам уже преподносили урок в преследовании полупридушенного мамашей-лисой белого кролика. Им явно нравилось это занятие, передними лапками они опрокидывали кролика и нежно так засовывали свои мордочки в его белый пух. Мириам порой смотрела с детьми программы, где животные пожирали друг друга. Обычно одно из них вызывало бо́льшую «жалость», да и всегда с самого начала было понятно, какое существо надо жалеть: вот два льва раздирают надвое детеныша газели, а вот крокодил утаскивает за голову нагнувшегося на водопое к воде детеныша антилопы гну. Но здесь-то? Какими «лапочками» смотрятся лисята с их пушистой серовато-желтой шубкой на фоне кролика, который, несмотря на роль жертвы, производит впечатление неуклюжей и весьма тупой твари.

— Алло? — В ухо внезапно ворвался голос Бена.

— Бен! Господи! — Мириам вовсе не хотелось рассказывать ему, сколько времени ей потребовалось, чтобы наконец дозвониться, но отступать было некуда.

— Мириам, что случилось?

— Ничего, Бен. Совсем ничего. Но, боже ты мой, с кем ты там так долго трепался? С ума сойти!

На другом конце линии возникла короткая пауза, потом он сказал:

— С Ролфом. Разве я долго говорил?

Ролф Ломан был продюсером его «Навсегда девочка».

— Ну ладно, давай ребят.

Опять тишина.

— Они уже спят, — сказал он.

Мириам бросила взгляд на часы в телевизоре. Лисята успели подрасти, уже не были прежними «лапочками». Теперь они сами, без помощи мамаши, искали добычу в бесконечных снегах.

— Да, но ведь еще восьми нет!

Она почувствовала, как заколотилось сердце и в колене, вторя ударам сердца, что-то застучало, тяжело и глухо, как мотор под палубой.

— Они весь день играли на улице. — И Бен еще раз назвал людей, которых попросил присмотреть за Алексом и Сарой, но она снова не смогла их припомнить. — Они жутко устали.

Кончиками пальцев Мириам прикоснулась к ране. Она не смотрела, но почувствовала жесткую, шершавую корку и еще что-то влажное.

— Ты знаешь, мне еще надо поработать. Да ты и вполовину понятия не имеешь, сколько всего надо сделать в последний момент перед премьерой… Они водили детей на игровую площадку или куда-то в этом роде.

Вот ведь зараза, он их специально пораньше отправил спать, просто отделался от них. Не желает, видите ли, чтобы кто-нибудь был рядом, когда он «работает». Ну да! Трепаться по телефону — вот его «работа».

Да ты и вполовину понятия не имеешь… Да это, черт побери, прямое оскорбление! Если кто и знал «половину» того, что надо сделать, так это она. И как никому другому ей были известны симптомы. В последние дни перед премьерой на Бернарда Венгера нападал парализующий страх, что все им сделанное — пустышка. И скоро всяк убедится собственными глазами, что созданное им — никчемный уродец, а сам он — жалкий неудачник.

На этом этапе каждого, с кем ему доводилось говорить, он заверял, что никогда более («никогда более!») не станет снимать фильмы. Но, вместо того чтобы проанализировать на предмет возможного сбоя весь процесс от возникновения идеи до конечного продукта, он норовил замазать свою неуверенность, названивая десяткам людей с просьбой «по-честному» рассказать об их впечатлениях. Не раз Мириам накануне премьер мужа, лежа в гостиной на диване, слышала, как он в кабинете начинает обзвон. Она делала вид, что занята чтением или смотрит телевизор, но на самом деле она приглушала звук, чтобы слышать все, о чем говорилось по телефону.

Тут как с разговорами незнакомых людей в поезде или пациентов у кабинета врача, ты не хочешь их слушать — о болезнях, семейных неурядицах, — но некая невидимая сила, которая сильнее тебя, а в первую очередь сильнее твоего нежелания, заставляет тебя слушать.

— Тебе, значит, понравилось? — доносился из кабинета голос мужа. — Скажи по-честному. Ты же знаешь, со мной тебе хитрить не надо… Что?.. Да, но это же не так. Элис потому и возвращается к родителям, что не может быть одна… Почему же ты мне сейчас говоришь, что тебе стоило бы увидеть это раньше?.. Именно этого я и стремился избежать… Незачем сгущать краски и все раскладывать по полочкам… Зритель ведь не дурак.

Страх и неуверенность получали продолжение на премьере вечером. Давно, очень давно Мириам еще придавала значение отзывам окружающих. Считала, что их восторженность шла оттого, что им только что показали лучший фильм всех времен. Позднее она поняла, что на премьере никто не говорит чего-либо неприятного. Если на самом деле хочешь знать, нравится это людям или нет, надо обращать внимание на другие вещи.

Она научилась распознавать сигналы: быстро затихающие аплодисменты после титров, пока не включили свет, люди, которые в коридорах кинотеатра уже говорили обо всем, кроме фильма, — об отпуске, об открытии новых ресторанов — и которым не удавалось спрятать испуг, когда рядом вдруг появлялась Мириам (в такой вечер она больше, чем в любой другой, была женой режиссера).

Да она и сама, со стыдом признала Мириам, участвовала в этом спектакле: слушала разговоры по поводу фильмов мужа, как будто эти фильмы имели отношение к ней самой. Конечно, она не зайдет настолько далеко, как некоторые другие жены художников, которые ведут себя так, словно без них, без их присутствия на втором плане, произведение вообще не состоялось бы, хотя… Ей стало не по себе, когда она вспомнила, как раньше на премьерах вся лучилась и сияла, а на следующее утро скулы невыносимо болели от бесконечных улыбок.

Да, получилась она и посияла, с гордостью улыбаясь комплиментам. То, что фильм не ее, в такой вечер не имело особого значения. Бернард Венгер стоял в свете прожекторов. Может, и ей позволительно постоять часок-другой на краешке светового круга?

Что же за причина подтолкнула Мириам претендовать на свою долю внимания? Может, вздохи и стоны, все эти годы доносившиеся до нее из кабинета Бена? Может, его отсутствие — физическое отсутствие в период съемок и духовное отсутствие за обеденным столом? Может, стенания и бесконечное нытье по поводу изменений в сценарии, в монтаже, по поводу сцен, выброшенных в последний момент, тех самых, какие он далеко за полночь занудно обсуждал с нею?

Эти вопросы она ставила себе не раз. Уже после того, как перестала лучиться и сиять. Мириам вообразила себя лучащуюся и сияющую и от стыда аж застонала вслух, — но ответа пока не знала.

Потом наступали послепремьерные будни и напряженное ожидание рецензий. В первые годы фильмы Бернарда Венгера встречали довольно благожелательно. «Новый голос нидерландского кинематографа», — писал о фильме «Сестра Евы» один из критиков, ныне покойный. Это был его первый полнометражный фильм. На одном из кинофестивалей он получил несколько призов. «В условиях отсутствия конкуренции», — ехидно заметил один коллега в газетном интервью. А пару лет назад у этого коллеги случился инсульт, и Бен, придя домой, сказал Мириам:

— Видел его на улице. Ногу приволакивает, меня не узнал. Наверное, это ужасно, но я почувствовал огромное удовольствие.

В последние годы появилось новое поколение кинокритиков, которые еще признавали за фильмами Бернарда Венгера определенное место в нидерландском кинематографе, однако же весьма сдержанно отзывались о его последних работах. В рецензиях сквозили нотки, переходившие из одной статьи в другую, словно неуправляемый подземный торфяной пожар. Может, пришло время остановиться, читалось между строк. Да, эта публика знала свое дело.

Писали, что он повторяется. «Кого же мне иначе повторять?» — вопрошал он. Все великие, продолжал он, повторяются, повторяться — значит иметь собственный стиль, свой почерк. «Всю жизнь я делаю один и тот же фильм», — твердил он. Эти слова звучали как его собственная мысль, хотя Мириам была убеждена, что он где-то их вычитал, что она сама где-то уже их читала — то ли у Мартина Скорсезе, то ли у Франсуа Трюффо.

Потом начался процесс вытеснения. То бишь отрицательные отзывы отодвигались на задний план, а предварительно ставилась под сомнение мотивация соответствующих критиков. Мол, один из них «пристрастный», другой любил исключительно фильмы Х., и, таким образом, у него «не было вкуса», третий годами вел «акцию личной мести» против Бернарда Венгера и его картин.

— Ты уже читал А.? — как-то услышала Мириам из кабинета голос Бена, говорившего по телефону. — Да, вот и ты ведь… считай, для меня прямо-таки почетно быть уничтоженным этим болваном… А представь, что ему бы вдруг понравилось… Да нет, об этом и думать не стоит…

Звучало это весомо и решительно, но выглядел Бернард Венгер после таких премьер не лучшим образом. Кожа на лице отдавала желтизной, челюсти непрерывно двигались, будто он жевал невидимую жевательную резинку, во всех движениях появлялось что-то настороженное и тревожное, как у животного, опасающегося нападения сзади.

Правда, всегда хватало провинциальных журнальчиков и бесплатных городских газеток, которые вели свой, независимый курс и называли последний фильм Бернарда «шедевром». Он цепко держался за их рецензии, шедшие вразрез с господствующим мнением. «Бернард Венгер, используя неповторимый художественный киноязык, увлекает нас в неясные и карикатурные выверты нашей человеческой сути», — читал он вслух, забывая при этом, что буквально несколько лет назад высокомерно отзывался об этого рода СМИ. Ко всему прочему он тогда непременно бы презрительно онемел от фразы насчет «вывертов нашей человеческой сути», как от «полнейшей бессмыслицы», и не стал бы с гордостью читать ее вслух.

От друзей и приятелей, которые годами приходили к Бернарду и Мириам домой на вечеринки и регулярно напивались, проку было мало. Даром что на премьерных церемониях осыпали его ни к чему не обязывающими комплиментами. Ни один не отваживался для разнообразия выступать с критическими замечаниями. Никто из пишущих, рисующих или танцующих друзей обоего пола не встал на защиту правды. «Начало многообещающее, но потом на час с лишним наступает провал, и ты теряешь всякий интерес», — сказал ей на последней премьере незнакомый человек, явно не подозревающий, что она — жена режиссера. Сперва она хотела дать отповедь, однако тут же сообразила, что он облек в слова то, что чувствовала она сама, сидя в темном зале кинотеатра.

Нет, среди друзей никому не хватало духу сказать такое. Иногда Мириам казалось, что им просто все до лампочки. Возможно, им просто не хотелось поднимать шум. Вдруг следующий фильм окажется лучше? Способен ли Бернард Венгер создать нечто новое? Или же стоит примириться с тем, что есть?

— Мириам?

Она понятия не имела, как долго не произносила ни звука. Да и сейчас толком не знала, что сказать.

— Мириам?.. Алло!.. Ты слушаешь?

Очевидно, она что-то пропустила в телепередаче, потому что два лисенка, уже почти взрослые, бежали бок о бок по залитому солнцем весеннему простору, среди цветов и чертополоха, усыпанных каплями воды. Мамаши-лисы видно не было.

— Позови детей, Бен.

— А-а, ты все же на линии. Я-то подумал, связь прервалась.

— Бен. — Она перевела дух.

— Да?

— Ты ведь хорошо слышал, что я сказала. Мне нужно поговорить с детьми. Сейчас.

— Но я же сказал… Они спят.

— Разбуди.

— Ты что?

— Бен, разбуди их. Немедленно.

Он пробормотал что-то еще, но в конце концов Мириам услышала звук удаляющихся шагов. Через несколько минут к телефону подошла Сара.

— Ма-ам.

Дочка, ее заспанный голос и то, как она произнесла это «ма-ам», заставили Мириам отчетливо понять, где она сейчас, точнее, где ее сейчас нет. И в тот же миг острая боль пронзила колено.

— Ой-й! — вскрикнула она.

— Мамочка, что там, мамочка?

— Пустяки, милая… Я… В общем, у мамы… — Продолжить она не смогла. Глаза заполнились слезами, словно только и ждали этого мгновения, словно нашли слабое место в дамбе и сквозь растущий пролом устремились в низину.

— Мамочка, ты приедешь?

Мириам ловила ртом воздух. Старалась всеми силами, чтобы девочка не слышала, как она плачет, прикрывала трубку рукой и ждала секунды, когда сумеет выпалить короткое предложение и не выдать себя.

— Да. Приеду. — Вот и все, что у нее получилось.

Хуан еще раз пролистал журнал постояльцев.

— Мест совсем нет. — Он в очередной раз покачал головой.

— Мне без разницы, — сказала Мириам. — Пусть какая-нибудь комнатенка без окон на чердаке. Все равно.

Она и так уже раскаивалась, что не очень честно обошлась с ним накануне. Особенно стыдно ей стало от рассказа о брате, который неожиданно приехал в командировку в Севилью и хотел провести денек-другой со своей сестрой в Санлукаре.

— Ну да, ваш брат, — вот и все, что сказал Хуан.

Из вежливости он не подал виду, что понял ее ложь, и продолжал сокрушенно смотреть на нее.

Они стояли рядом у стойки администратора. К концу завтрака она спросила его, есть ли в «Рейне Кристине» свободные номера на следующую неделю, и он пригласил ее пройти с ним. В холле он не стал садиться за стол дежурного администратора, но достал журнал постояльцев и положил на стойку между ними. Как равные, промелькнуло в голове Мириам, но слишком поздно — другую историю уже не придумаешь.

Сегодня суббота. Завтра, в воскресенье, рано утром она из Херес-де-ла-Фронтера улетит в Амстердам, чтобы успеть на премьеру «Навсегда девочка».

Совершенно невозможно, что она там не появится.

Однако Хуан между тем продолжал поиски в журнале, а это означало, что невозможное совсем уж не так невозможно.

Брюс Кеннеди уже удалился, когда она вместе с Хуаном вышла из зала. Крошки на белой скатерти столика, за которым он постоянно сидел, были единственным ощутимым доказательством, что этим утром он здесь завтракал. Боль в колене, рана, которая при соприкосновении с брюками посылала недвусмысленный сигнал о его существовании, были дополнительным подтверждением реальности. Реальности Брюса Кеннеди.

— Единственный вариант… — начал Хуан и тут же покачал головой: — Нет, это не вариант.

Мириам заглянула в журнал — страница была заполнена пронумерованными квадратиками, обозначавшими гостиничные номера. Мизинец Хуана остановился у квадратика, где еще не было пометки фломастером, как почти во всех других квадратиках. Крестик показывал, что соответствующий номер был заселен или забронирован.

— Сколько времени вы еще пробудете? — спросил Хуан. Не спросил, когда именно приедет брат, возможно, желал уберечь ее от вранья. А Мириам неотрывно смотрела на пустой, пока не отмеченный крестиком квадратик в журнале.

— Не знаю, — сказала она. — Дня два…

Хуан почесал лоб.

— Я спрашиваю потому, что, если речь идет лишь о двух-трех днях, я мог бы предложить вам ночлег у нас дома. Жена днем работает, дочка в школе… У нас тесновато, но вам мы будем очень рады.

Мириам смотрела в лицо официанта, которое, как и раньше, светилось добротой. «Отчего я прямо не сказала, о чем идет речь?» — размышляла она. Или, может, он нарочно так говорил? А его излучающее доброту лицо просто взывало к ее совести?

— Спасибо вам. — Она опустила глаза, потому что не решалась более смотреть на него. — Я бы… Мне кажется… А что вот это? — Она показала на пустой квадратик в журнале.

— Нет-нет, это не для вас. Это люкс, многокомнатный номер. Собственно, целая квартира. У нас таких два, только не в самой гостинице, а тут недалеко по бульвару.

Она не ответила. Во рту пересохло, не исключено, что от виски вчера вечером, она провела языком по губам.

— Вообще-то номер великоват для вас, — сказал Хуан.

Великоват. А имеет в виду — дороговат. И вдруг она почувствовала, насколько ей обрыдли эти его постоянные покровительство и защита. И от чего, а? От нее самой? Она же нарочно приехала сюда одна, чтобы избавиться от всех этих голосов-нянек в голове!

— Сколько стоит?

Она не хотела, но голос ее прозвучал раздраженно. Хуан от неожиданности заморгал и тотчас превратился в вышколенного официанта гостиницы для туристов, обязанность которого исполнять пожелания гостя, человека выше его. Он назвал цену люкса, собственно говоря целой квартиры. Вообще-то сумма показалась ей не намного больше той, что она платила за свой номер, и она решила уточнить.

— Это за сутки, — ответил Хуан. — И к сожалению, мы сдаем люксы только на неделю.

Позднее она часто будет задаваться вопросом, сама ли она приняла решение или его внушили ей свыше. Ей вспомнился сборник комиксов, который она недавно читала вслух Алексу, там к герою одновременно обращаются порхающий в воздухе ангелочек и красный чертенок с драконьим зубом. Ангелочек умоляет героя прислушиваться к голосу сердца, а чертенок заманивает его ступить на дурную дорожку. За те две-три секунды, что она с неподвижным лицом — внешне неподвижным лицом — смотрела на Хуана, ей вспомнились именно эти слова, и, хотя она не могла видеть себя со стороны, она не сомневалась, что даже ни разу не моргнула, а в голове одновременно роилось множество мыслей.

Так, ей вспомнилось, как однажды днем в Амстердаме она отправилась в «Поло Ралф Лорен» за джинсовыми куртками для Алекса и Сары. Куртки относились к категории «жутко дорогих», но качеством превосходили все, что она покупала им в комиссионке. Покупка была связана с тем, что после завтрака, когда Мириам уже отвела детей в школу, Бен с серьезным выражением лица и еще более серьезным голосом сообщил ей, что у них есть проблемы с финансами и в ближайшем будущем им придется несколько урезать расходы. Свою роль сыграла неприязнь Бена к фирменной одежде вообще.

— Ну почему так получается — прилепил лейбл, и вещь сразу дорожает? — вопрошал он. — И чем же хуже покупать в комиссионном?

Иной раз она просто доходила до грани. И тогда видеть не могла эти поношенные брюки и свитеры с не очень аккуратно заштопанными дырами. Когда она в тот день вернулась домой с покупками и увидела мордашки детей перед зеркалом, совершенно ошалевших от своего вида в обновках, а не в обносках, вот тогда она решила, что эпоха секонд-хенда для нее навсегда ушла в прошлое. Бен жил в другом мире и не замечал метаморфоз, происходящих с детьми.

Конечно, она думала не только о фирменной одежде, но и о цене здешнего люкса. Можно бы оплатить кредиткой, но тогда потом рано или поздно астрономическая сумма все равно всплывет в распечатке их общего счета. Когда-то давно Бен открыл общий счет, «потому что нам нечего скрывать друг от друга», как он сказал. Сейчас она проклинала эту общность. Нет, надо действовать иначе. Она вспомнила Рюйда и чуть не застонала от стыда. В прошлом он не раз совал ей незаметно в руку купюру-другую, иногда прямо спрашивал, не надо ли помочь, но, по неписаному закону, она никогда не просила у него денег. В прошедшую зиму он предложил взять с собой Алекса и Сару на горнолыжный курорт, но Бен и слышать не захотел.

— Ну какой смысл в этом буржуазном спорте? — сказал он. — А оттуда они вернутся такими же избалованными, как и его дети.

Она глубоко вздохнула:

— Я беру этот люкс. На неделю.

Она в упор посмотрела на Хуана и сразу поняла, что он видит ее насквозь. Доброта в его глазах временно уступила место чему-то очень похожему на злорадство — или на сочувствие, что в этой ситуации одно и то же.

Высоковато дамочка с этим люксом хватанула, говорили глаза, не по карману живет. В будничной жизни вынуждена довольствоваться второразрядным. Второразрядный режиссер, делающий второразрядное кино. А ей неохота оставаться внизу. Отныне одежда только с фирменным лейблом.

— Как пожелаете, — сказал он.

Ярко-желтая табличка на фонарном столбе с силуэтом черного кота, красной стрелкой и надписью «100 м» указывала, где находится ресторан «Эль гато». На сей раз она поставила машину не на парковке у чипионской гавани, а ближе к маяку, на невзрачной площади, доминантой которой была то ли церковь, то ли собор трудноопределимой архитектуры.

На первый взгляд собор производил впечатление новодела — от использованного строительного материала до витражей словно был возведен буквально вчера, однако смысл изогнутых наружных форм стрельчатых арок и боковых нефов, украшенных затейливыми башенками, несомненно заключался в желании придать всему зданию видимость старины.

Ей вспомнился родительский дом, мебель, которая производила впечатление двухсотлетней, но в действительности была изготовлена из дешевого ДСП в какой-то столярной мастерской.

Вокруг ни души. Позади ненастоящего собора шумело невидимое море. Она ожидала, что придется искать, однако не успела захлопнуть дверцу автомашины, как увидела на фонарном столбе желтый указатель с черным котом. «Эль гато»… Название ресторана вертелось в голове, однако не на чистом испанском, а с сильным американским акцентом. Вчера вечером, когда Брюс Кеннеди поднимался из шезлонга, ему пришлось обеими руками ухватиться за спинку, чтобы не упасть.

— I’m tired .[60] — Он улыбнулся, как бы извиняясь. — No, I’m old ,[61] — продолжил он и, оторвав одну руку от спинки стула, сделал неуверенный шаг в ее сторону.

«Ну вот, сейчас полезет целоваться», — подумала Мириам. Она как-то нечетко представляла себе, наступил ли момент для поцелуев или же его следует отложить на более позднее время.

— I’m drunk .[62]

Он качнул головой и рассмеялся. Смех получался с трудом, казалось, шел откуда-то глубоко изнутри, из-под легких, как мотор, который не заводится, мотор мопеда, к которому и запчасти уже не отыщешь, размышляла Мириам, или как лодочный дизель под половицами капитанской каюты.

— I’m sorry ,[63] — сказал он, хотя смех уже завладел его телом. Выплескивался волнами, сотрясал его, так что он поневоле снова ухватился обеими руками за спинку шезлонга.

Он отсмеялся, но время для поцелуев, увы, миновало — такой момент был, но ушел. Тем не менее он протянул руку и мягко сжал ее пальцы, как совсем недавно сжимал ее раненое колено.

— Как долго вы еще останетесь в Санлукаре? — поинтересовался он.

— До послезавтра, — ответила она. — До воскресенья.

Тогда он спросил, не поужинает ли она с ним в Чипионе завтра вечером, когда у него закончатся съемки на берегу. Он знает там один ресторанчик, без претензий, самый обычный, куда ходят все местные.

«Эль гато».

В устах Брюса Кеннеди название прозвучало как в вестерне, где пыль, сонные мексиканцы, cantina [64] в приграничном городишке, тут же торгуют спиртным, золотом и оружием. Непроизвольно она представила себе сцену, в которой небритый Брюс Кеннеди верхом въезжает на центральную улицу такого вот сонного местечка, — в тот миг она не смогла припомнить название фильма, а потом, уже в своем номере, спрашивала себя, а был ли вообще такой фильм или она его просто придумала.

Его пока не было.

Ей не хотелось появляться там раньше времени, и она прошлась несколько раз мимо ресторана. Он размещался на пересечении двух тихих улочек с приземистыми белыми домишками. Кругом безлюдно, небо, которое, когда она только-только вышла из машины на соборной площади, было розоватым, теперь приобрело неопределенный блекло-синий оттенок, стало почти серым.

У «Эль гато» была своя терраса, но на ней не было видно ни столов, ни стульев. Рядом стояло приземистое сооружение вроде теплицы с блестящими, почти черными, как стекла солнечных очков, окнами, через которые толком не разглядишь, кто там сидит, да и сидит ли вообще.

— Сеньора? — Официант, который направился к ней, когда она в нерешительности остановилась в дверях, выразительно посмотрел на нее. Возможно, эта иностранная туристка ошиблась? — угадывалось в его «Сеньора?». Эту интонацию она не раз слышала и раньше, в барах и ресторанчиках Санлукара, но не в тех, что на морской набережной или на живописных площадях в тени апельсиновых деревьев, а в тех, что неприметно, без каких-либо броских вывесок, затаились в улочках и переулках. Эти бары и ресторанчики, казалось, скорее отпугивали, чем приглашали иноземных туристов, — в них собирались местные жители, где за стаканчиком вина и тарелочкой анчоусов были избавлены от необходимости созерцать шорты и торчащие из них бледные ноги да красные животы.

Официант спросил, желает ли дама что-нибудь заказать.

У стойки бара расположились трое не совсем молодых мужчин, перед ними стояли рюмки, они курили. Справа, высоко в углу, висел телевизор, показывали футбол. Под телевизором сидели еще несколько мужчин. Играли в карты, курили, временами искоса поглядывая на экран.

Ни одной женщины.

Под потолком над баром были развешаны окорока. Висели они и над бильярдом, и над пустыми столиками в глубине, где, как представлялось Мириам, и находился собственно ресторан.

— Я… тут должны были заказать, — растерянно сказала она. — Что-то вроде ужина.

— Мы заказы не принимаем. — В голосе официанта не было неприязни. Возможно, он, подобно множеству испанцев, занятых в туристическом секторе, облегченно вздохнул, когда иностранка обратилась к нему не по-немецки или по-шведски.

— Понимаю.

— Sigame ,[65] — жестом пригласил он следовать за ним. Но направились они не в ту часть, которую она сочла рестораном, а в отдельное помещение с накрытыми столами, где не было ни единой живой души. Над входом надпись — «COMEDOR» .[66] Здесь обошлось без подвешенных под потолком окороков. Вдоль стен громоздились застекленные буфеты, и за их дверцами виднелись кружевные салфеточки, а поверху стояли расписные тарелки. На самой широкой стене висела картина, изображавшая чипионский маяк на закате.

Окон не было.

Внезапно из помещения с телевизором донесся шум — крики картежников по поводу только что забитого гола, визг стульев по кафельному полу, но все перекрыл восторженный вопль телекомментатора. Ей совершенно не хотелось оставаться в этом помещении без окон. Уж лучше вернуться туда, где играли в карты, или, на худой конец, к любителям хереса у стойки бара.

А вдруг он не придет? Конечно, эта мысль все время вертелась в голове, пока она ехала из Санлукара в Чипиону (а может, и раньше, когда стояла перед зеркалом в номере и не знала, что надеть), но никогда так навязчиво, как сейчас.

Она представила себя за столиком с графинчиком вина. Одинокая женщина в ожидании свидания, которое не состоится. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем официант оповестит всех и кто-нибудь из картежников подойдет к ней, несчастной, одинокой иностранке, и пригласит ее выпить с ними?

Тем временем официант смахнул со стола пару несуществующих крошек и отодвинул стул. Отсюда открывался самый лучший вид на картину с маяком.

– ¿Le va bien? [67]

Он взглянул на нее, даже одарил широкой улыбкой и, раскинув руки, шагнул к ней — так ей, во всяком случае, показалось, — но миновал ее и устремился к двери:

— ¡Señor Kennedy! ¡Que gusto! ¿Es para comer? [68]

А вот и он, уже вошел, пожал официанту протянутую руку, похлопал по плечу.

— ¿Que pasa, José? [69]

Звук «х» в имени Хосе он произнес не хрипло, как положено по-испански, а просто на выдохе, получилось что-то вроде Осе. Одна его рука лежала на плече испанца, другой он махнул Мириам.

— Hi .[70]

— Hi. — Она тоже легонько махнула в ответ и поспешно опустила руку.

На нем были те же шорты и белые найковские кроссовки, что и в первый день, когда он приезжал на джипе. И те же солнечные очки. Их он в помещении не снял. Не хватало только бейсболки.

Она кое-что заметила, но поначалу не могла толком объяснить — что-то в его улыбке, в жесте, каким он запустил руки глубоко в карманы шорт, перед тем как войти в столовую. Официант — Осе! — перевел взгляд с Брюса Кеннеди на Мириам, потом услужливо отодвинул стулья от стола, приглашая гостей садиться.

— Sorry I’m late .[71] — Он щелкнул по черному циферблату часов на черном браслете. — Вроде последний день, завтра и послезавтра съемок нет. Just socializing a bit ,[72] выпили по стаканчику.

Вот, значит, в чем дело. Оно и видно, по тому, как он старается непринужденно сесть на стул, его выдавала нарочитая сосредоточенность — так бывает у человека, которого останавливают на дороге и велят ему пройти по прочерченной прямой линии.

Хосе спросил, что они будут пить.

— Мне the usual ,[73] — сказал он. — А вам?

Мириам заказала бокал красного вина. Про себя она задумалась, что означает его «the usual», хотя имела некоторые соображения на сей счет. А еще спросила себя, снимет ли он свои солнечные очки.

Брюс Кеннеди откинулся на спинку стула и широким жестом обвел весь зал:

— Я снял все joint .[74] Здорово, а? — Он опять ухмыльнулся, наклонился вперед, поставил локти на стол. Но прежде чем подпереть ладонями подбородок, сдвинул очки на кончик носа. — Днем здесь не протолкнуться. Вечером — ни живой души.

Она обратила внимание на его глаза. Поскольку он смотрел на нее снизу вверх и она видела еще больше белка, чем раньше. Она почти ожидала увидеть на этом белке сеточку кровеносных сосудов, возможно, несколько лопнувших, однако цвет был «нормальный» — нечистый белый, белый цвет яичного белка, белый цвет книжных страниц, полежавших под солнцем.

Мириам вспомнились фильмы, где мужчины — в смокингах или черных костюмах в белую полосочку, большей частью гангстеры — снимали целиком рестораны, чтобы произвести впечатление на своих подружек. Роберт Де Ниро в «Однажды в Америке» снимает целиком ресторан для женщины, которую во что бы то ни стало хочет покорить, — Мириам никак не могла припомнить ее имя, — что ему, впрочем, не удается. И в машине на обратном пути насилует ее.

Хосе принес красное вино и виски — причем виски в высоком стакане, доверху заполненном кубиками льда, и, насколько можно разглядеть, виски в «Эль гато» наливали еще щедрее, чем в «Рейне Кристине».

Чокаясь, она попробовала заглянуть ему в глаза, хотя это оказалось сложно, ведь он уже водрузил очки на прежнее место. Поэтому она смотрела на его лицо в целом, на лоб, на зачесанные назад черные волосы, на нос, большой и толстый, на рот, который, если хозяин не пил, постоянно ухмылялся. На этом лице постоянно, словно приклеенное, было нечто привычно-знакомое, но вместе с тем совершенно чужое. Такое же ощущение она испытывала при виде рекламных щитов вдоль шоссе, когда в пятнадцать лет ездила с родителями в Америку: казалось, ты все это уже видел раньше, в фильме или в телесериале, — будто машины и полицейские, небоскребы и закусочные с гамбургерами, негры и китайцы завезены сюда для съемок эпизода какого-то нового фильма, и смысл всего станет ясен только в кинотеатре, когда ты увидишь на экране смонтированное в необходимом порядке целое.

Она смотрела на Брюса Кеннеди, на его ухмылочку, на очки и поймала себя на мысли, что почти ожидала, что вот сейчас он что-то скажет и ты не забудешь его слова даже потом, на улице, при дневном свете, уже выйдя из кинотеатра, — что-то способное разыгрывающуюся сейчас сцену вместить в одну фразу. Frankly I don’t give a damn .[75] Или что-нибудь в этом роде. Are you talking to me? [76] Она стала вспоминать фильмы с Брюсом Кеннеди в главной роли, но на память не приходил ни один, где были бы сказаны эти слова. Кадры, эпизоды — да, вспоминались, вот крестьянин из «Acres of the Soul» ,[77] с которого его же молотилка сняла скальп, вечно пьяный сыщик из «Move Over, Foster» ,[78] резюмировавший на диктофоне каждый свой рабочий день для покойной жены, не смыкавший глаз добытчик пушнины из «Moon Divide» ,[79] за которым после смертельного ранения ухаживают те самые звери, на кого он охотился, особенно сцена смерти, когда старая волчица вылизывает ему лицо, пока он с улыбкой не испускает последний вздох.

Меню не принесли. Она подумала, не из тех ли ресторанов это заведение, где официант обычно рекомендует нечто «эксклюзивное» — обычно блюдо, в избытке приготовленное к обеду, такое она уже видела. Брюс Кеннеди почти допил свое виски.

— So what brings you here? — сказал он наконец. Он широко раскинул волосатые руки и опустил их на белую скатерть. — To Spain, I mean .[80]

Она не могла отрицать, что, пожалуй, ожидала, надеялась услышать что-то другое, а не это прямолинейное предложение рассказать, что заставило ее в одиночку отправиться в Санлукар-де-Баррамеда. А она вправду одиночка? Сколько еще времени пройдет, прежде чем она во время рассказа поневоле обронит слово husband ?[81] И будет ли это иметь значение? Например, для Брюса Кеннеди? Frankly I don’t give a damn.

Потому она и начала сначала. С Анабел и уроков испанского. Как полезно для ее испанского пожить некоторое время среди испанцев, но при этом она пока обошла стороной причину, по какой вообще решила заниматься испанским. Она все говорила и говорила, даже вошла во вкус, когда завела речь об Амстердаме, о том, как ее там порой достает жизнь, но на самом деле ей хотелось, чтобы рассказывал он, не важно о чем, ей хотелось слышать голос, который с первого раза засел у нее между лопатками. Да и ее бокал тем временем уже опустел.

Брюс Кеннеди окликнул официанта. Тот явно держался за дверью, в пределах слышимости.

— Are you allergic to goat? [82] — спросил Брюс Кеннеди.

— Goat? [83]

— Это здесь especialidad de la casa .[84] Я заказываю ее каждый день. Never missed a day .[85]

Она покачала головой. Are you talking to me? Когда же она последний раз ела козлятину? Очень давно или никогда, что, по сути, одно и то же.

Брюс Кеннеди кивнул на ее пустой бокал.

— A bottle ,[86] — ухмыльнулся он, глядя на Хосе. Неужели еще и подмигнул официанту? Или ей показалось? Я бываю здесь каждый день. Один или в обществе женщины? Нескольких женщин? Возможно, она не первая среди тех, кто был поводом заговорщицкого подмигивания?

Мириам подумала, не пора ли достать из сумки «Честерфилд». Он, наверное, не преминет отметить, что они курят одну и ту же марку. И что вряд ли это простое совпадение. We have something in common .[87] Но тут она вспомнила, что вчера-то вечером в шезлонге тоже курили — правда, курил только он, а она вполне могла разглядеть пачку. В таком случае «Честерфилд» походил бы на заранее продуманный план, на слишком прозрачную попытку ему понравиться.

Она уже сунула руку в сумку. И в этот миг зазвонил мобильник, она тут же схватила его.

— Извините, — повернулась она к Брюсу Кеннеди, но про себя ругалась, долго и громко. Она была почти уверена, что отключила телефон по дороге из Санлукара в Чипиону или, в крайнем случае, когда шла от новодельного храма к «Эль гато», однако достаточно хорошо себя знала, чтобы не обольщаться: размышления о задуманном частенько отодвигали на задний план его воплощение в жизнь.

— Алло?

— Мириам… — Голос отца она узнала сразу: за долгие годы курения и потребления виски его голосовые связки ослабли, как плохо натянутые гитарные струны, отчего порой казалось, будто слова доносятся из соседней комнаты. Но сегодня вечером его было вообще едва слышно, словно он говорил, накрывшись одеялом.

— Папа.

Она бросила быстрый взгляд на Брюса Кеннеди, но тот как раз старался привлечь внимание официанта и высоко поднял стакан, в котором остались только кубики льда.

— Я… буквально несколько слов, — сказал отец. Ей пришлось крепко прижать телефон к уху, чтобы расслышать, что он говорит. — Мама отошла в аптеку. Она… — Раздался щелчок. Зажигалка. Он закурил. Курит в постели. Послышался вздох, а может быть, он выдохнул дым. — Не верь тому, что она скажет.

— Ладно. — Ее накрыла ледяная волна паники, начинавшаяся на уровне плеч и расползавшаяся наверх, на затылок и выше. Дочь — это все, что у него есть. — Папа?

— Да простудился я немножко. Нет, честно. С тобой-то я могу быть откровенным, а?

— Папа, давай я приеду.

— Вчера мне показалось, что это обыкновенная простуда. Но тут что-то другое. У меня, как бы лучше сказать… У меня пропал интерес, Мириам. Это начало конца, мы все знаем. Я видел в глазах моих пациентов, когда они теряли интерес. Выше голову, говорил я, не такой уж вы и старый. И здоровье у вас завидное. Подумаешь, ерунда какая — простуда или затяжной кашель. Но если пропадал интерес, они уходили за какие-нибудь две-три недели.

— Папа…

— Подожди. Твой брат заходил сегодня. Я выпил глоточек и встал. Хороший он парень, ничего не стоит навесить ему лапшу на уши. Он решил, что мама опять преувеличивает. Но мы с мамой давно вместе, ей-то известно, чему можно верить, чему нет.

— Я завтра приеду. — Она подумала об авиабилете, который до сих пор не аннулировала. В «Иберии» ей ответили по телефону, что если она решит остаться дольше, то дату менять нельзя, придется купить новый билет до Амстердама.

— Не стоит так из-за меня беспокоиться, — сказал отец. — Я ведь и подождать могу. Знаешь, я думал, все это сказки, мол, ты сам все сможешь определить. Но оказалось, все правда. Приедешь завтра, пусть будет завтра. А если через неделю, я все равно дождусь тебя. Подождать?

Тем временем Брюс Кеннеди сперва положил руки на стол по обе стороны своей тарелки, а теперь одна рука медленно двинулась на половину стола Мириам, туда, где лежала ее рука, не занятая телефоном.

— Папа, не говори ерунды, — сказала она. — Никакой ты не старый. Проживешь еще по меньшей мере… — Тут она запнулась, успела сообразить, что десять прозвучало бы неправдоподобно, — лет пять… Так что не драматизируй. Я приеду завтра, если хочешь, но могу и через неделю, а когда приеду, ты мне сам откроешь.

Рука Брюса Кеннеди добралась до цели, жесткие пальцы — в голове пронеслось, узловатые, — те, что вчера вечером сжимали ее колено, переплелись с ее пальцами. Ни она, ни Бен никогда не носили обручальных колец, Бен считал это проявлением «буржуазности», но если бы она и носила кольцо, то непременно сняла бы его сегодня вечером, так она подумала. Или даже еще раньше: при посадке в Херес-де-ла-Фронтера, а то и в Схипхоле…

— У близости смерти есть свои преимущества, — продолжал отец. — Мне, к примеру, не понадобится идти на премьеру моего зятя. Я болен. Я не могу пойти.

На другом конце линии она расслышала то, на что раньше не обратила внимания. Голос отца звучал гулко, доносился скорее из какого-то не заставленного мебелью помещения с гладкими стенами, а не из-под одеяла.

— Папа, ты где сейчас? Лежишь?

— Я внизу, в туалете. Надо было подзаправиться. Мама не в аптеке, она телевизор смотрит, думает, я наверху, в постели.

— Поняла.

— Если ты вдруг уже меня не застанешь, знай: фильмы Бена для меня никогда и ничего не значили. Может, неправильно, что я это только сейчас говорю, но лучше поздно, чем никогда. Мне всегда было стыдно за эту претенциозную мерзопакостность, за эти выкрутасы и за то, что моя дочь к этому причастна. Короче, я понимаю, что рано или поздно ты покинешь гнездо. Не хочу сказать, что ты стала бы счастливее с адвокатом или, боже упаси, врачом. Но я ведь вижу, Мириам, когда человек несчастлив. Я видел вас обоих вместе у нас, тебя и Бена, а потом вижу тебя. Ты ведь уже не веришь, милая моя девочка.

— Нет.

— Не знаю, чем ты там занимаешься в Испании, да меня это и не касается, но сделай это непременно. Что бы ни было, сделай это.

— Папа…

— Боюсь, пора заканчивать, Мириам. Мама…

— Подожди! Ну пожалуйста!

— Я дождусь тебя, девочка моя. Но ничего не могу обещать. Я тут подумал: все, что я должен тебе сказать, скажу сейчас. Все, пока. Целую тебя, родная.

Она слушала гудки и чувствовала, как пальцы Брюса Кеннеди обхватывают ее руку и мягко, нежно сжимают ее.

— Nice .[88]

Она смотрела на него, смотрела в стекла его солнечных очков, на его изборожденный морщинами лоб, на ухмылку на лице, на тяжелые черные брови, которые густо торчали над оправой.

— Your Dutch. When you speak Dutch. It sounds nice .[89]

— Смотрите, — сказала она. — Вон там!

Они сидели очень тихо, поэтому ей сначала показалось, что перед нею растения, листья растений, по необъяснимой причине приклеившиеся к стене собора. Собор в этот час был освещен со всех сторон прожекторами на площади и фонарями, высоко на стенах, под самой крышей. Большинство саламандр расположились поближе к фонарям. Более пяти десятков, а то и сотня. Время от времени одна внезапно бросалась вперед, вероятно, чтобы поймать какое-нибудь насекомое, думала Мириам.

Брюс Кеннеди стоял, опершись одной рукой на капот «СЕАТа», в другой руке у него покачивались солнечные очки. Прищурясь, он посмотрел туда, куда показывала Мириам:

— Вон там! Да нет, там!

Саламандры сидели и над арочным входом, и слева и справа на рамах витражных окон.

— Unbelievable! — поразился Брюс Кеннеди. — Never seen anything like it. This is fucking unbelievable .[90]

На площади безлюдно. И звуков не слышно, кроме шума бьющихся о берег волн. Воздух горячий и влажный. Мириам провела кончиками пальцев по открытым рукам и ощутила на них тонкий налет липкой влаги.

Можно пойти на пляж. Держаться за руки, бегать босиком по самому краю воды в набегавших на песок волнах. Лежать на песке в свете луны. Так, а есть ли луна? Она посмотрела на небо — почти черное. Возможно, были и звезды, но их вытеснило белое облако света вокруг собора.

Брюс Кеннеди обошел «СЕАТ», прислонился к дверце со стороны пассажирского сиденья. Можно поехать куда-нибудь, оставить машину на каком-нибудь уединенном обрыве, чтобы свет фар растворялся в ночи… Она пыталась вспомнить, сколько же бутылок вина они заказали, сколько рюмок ликера de la casa [91] выпили после, — но безуспешно. Ликер «от заведения» был зеленый, а вкусом походил на микстуру, которую в раннем детстве ей давал папа с ложки, но от чего он ее лечил, она запамятовала.

Она прекрасно сознавала, что никак не может вставить ключ в зажигание. А в первую очередь более чем ясно отдавала себе отчет, что возня с ключом в точности соответствует расхожему представлению о человеке, который явно перебрал и которому ни в коем случае нельзя садиться за руль. И с каким же облегчением она вздохнула, когда наконец вставила ключ в стартер. «СЕАТ» знакомо, энергично заурчал.

— Ready to go? [92] — спросила она и нажала кнопку, чтобы опустить боковые стекла.

Ответа не последовало, она повернула голову — Брюс Кеннеди спал.

Ей снился дождь. Тяжелые капли падали на кактусы, платаны, папоротники и пальмы в ботаническом саду.

Что-то должно произойти, правда, неясно что. Чья-то рука легла ей на обнаженное плечо и подтолкнула вперед. Она должна была что-то сказать, вот здесь, на выложенной галькой площадке посреди сада, у фонтана.

До сих пор все казалось нормальным, и фонтан был самый обыкновенный, с каменными карпами и амфорами, откуда в чашу, журча, стекала вода.

Она точно знала: чтобы сказать нужные слова, нужна подготовка, то бишь время. Вернее, времени на подготовку было много, однако потратила она его неправильно. Во всяком случае, не на подготовку. И теперь стоит словно воды в рот набрала, придется импровизировать.

Я ничего не скажу — вот последнее, о чем она подумала во сне. Почему я вообще должна что-то говорить?

В следующий миг до ее слуха из полуоткрытой двери в душевую донесся звук падающих капель.

Дождь. Дождь из ее сна. Как же просто все объясняется, словно бесконечные поиски туалета во сне, когда тебе приспичило. Она реально почувствовала облегчение и одновременно обрадовалась тому, что не придется выступать с речью.

Потом ей вспомнился вчерашний вечер. В «Эль гато» все было вполне понятно. После звонка отца они действительно ели козлятину. В козлятине все было меньше и тоньше, чем у барашка, однако не настолько маленькое и тонкое, как у кролика или куропатки, — здесь не приходилось изощряться, чтобы добывать минимум съедобного, а потому в большей степени, чем в случае сосисок или тефтелей, постоянно чувствовалось животное происхождение того, что лежало на тарелке.

О чем же они говорили? Мириам хорошо помнила, что не о кино и не о Голливуде. И уж точно не о фильме, который снимали здесь, в Испании. Едва лишь заикнувшись об этом, она ощутила, как он весь напрягся за непроницаемой броней солнечных очков, и немедля оставила эту тему.

Так о чем же? Ну, о еде, смутно вспоминала она. О напитках. Что и с какими блюдами можно пить, а что нельзя и в какой последовательности. Брюс Кеннеди не обладал тонким вкусом и, когда принесли вино, повел себя весьма ординарно. Не втягивал в себя аромат напитка, не побалтывал его в бокале, не смаковал.

Ну да, он говорил о выпивке, о еде, но как долго, она не помнила. А потом? Потом он стал расспрашивать ее. Чем она занимается, замужем ли, есть ли дети — слово «хобби» еще не было произнесено, ну и ничего.

Как обычно, вертелось у нее тогда в голове, как и сейчас. Многие мужчины — большинство, почти все — вычитали в каком-нибудь журнальчике, что женщинам нравится, когда их расспрашивают о жизни. И когда мужчина не слишком много говорит о себе. Женщины не любят мужчин, которые за романтическим ужином бесконечно рассуждают о своих карьерных амбициях. Нет, надо продемонстрировать интерес. Расспросить. Возможно, это займет больше времени, чем ты рассчитывал, и не очень увлекательно, зато ты наверняка добьешься своего. Как мужчина.

Имя Брюса Кеннеди всегда ассоциировалось со словами «обаяшка» и «соблазнитель». Он высоко котировался в десятке наиболее привлекательных звезд старше шестидесяти пяти, в компании с Клинтом Иствудом, Джеком Николсоном и Шоном Коннери. И ему не откажешь в привлекательности — обволакивающий тембр голоса, глаза, которые подолгу прятались под очками, но Мириам чувствовала легкое разочарование, что и он двигался по проторенной дорожке, расспрашивая о ее жизни.

«Tell me about yourself, Miriam» .[99] Буквально ли так он спросил ее? Она не помнила. Зато помнила, что он часто называл ее по имени, почти в каждой фразе. И об этом тоже часто писали в журналах. Называй женщин по имени. Им так нравится. Это сближает.

На вопросы о семье она отвечала уклончиво. В качестве отвлекающего маневра принялась рассказывать об уроках испанского. А что, испанский — это хобби? Или инвестиция в будущее? Будущее, где она уже не целиком зависела от предоставленной Бернарду Венгеру субсидии.

Иногда она уплывала на волнах своей мечты. Видела себя руководителем тургруппы в Испанию или Южную Америку. Через несколько лет, когда дети подрастут. На заработанные деньги она купит диван (и новую одежду, и посудомоечную машину, и кабриолет).

Но с Брюсом Кеннеди она о своих планах особо не распространялась. Мириам тоже сотни раз читала те журнальные статьи во множестве вариантов. Мужчины нервничали, если женщины строили планы, но, возможно, нервничали все же меньше, чем когда женщины осуществляли свои планы и открывали собственное дело.

Нет, лучше разыграть неуверенность. Так, маленькое проявление слабости. Тогда она наверняка добьется своего. Как женщина.

My life has come to a standstill .[100] Она не знала, правильно ли эта фраза построена по-английски, но прозвучало приятно — как-никак цитата из фильма.

Потом они провели некоторое время возле иллюминированного собора с саламандрами, потом поездка обратно в Санлукар со спящим Брюсом Кеннеди. Когда они поворачивали с площади в первую узкую улочку, раздался громкий хлопок, и, лишь припарковав «СЕАТ» около «Рейны Кристины», она обнаружила, что правое боковое зеркало болтается, а его стекло лопнуло.

Вчера вечером она подумала, что в традиции европейского или нидерландского кино (фильмов не для широкого зрителя, поправила она себя) в таком сломанном зеркальце, да к тому же со стороны спящего (!) пассажира было бы заложено скрытое значение. «Некая символика», которая непременно проявится в том или ином эпизоде фильма.

В американском, то есть голливудском, кино сломанное зеркальце означало бы только одно: она перебрала и садиться за руль ей было нельзя.

Путь от берега до гостиничного номера представлялся ей тогда совершенно отчетливо, вплоть до мельчайших деталей. Путь, усыпанный предметами одежды. Сброшенные в спешке, порванные от нетерпения вещи, ботинки, носки в коридоре, трусы и трусики, видневшиеся в приоткрытую дверь, — по этому следу в конце концов уткнешься в кровать. И в обнаженные, удовлетворенные тела, высвеченные белым в мелькающем луче маяка.

Все, однако, пошло иначе. Присутствие Стана Фоортхейзена на террасе «Эль биготе» произвело эффект холодного душа, как телефон, который все звонил, а ты только-только начинаешь раздеваться — потом уже трудно, невозможно восстановить ход событий.

Мириам подумала, что сейчас, как всегда, зальется краской. Потому-то и мотнула тогда головой. Но, к собственному изумлению, начала хихикать, сперва тихонько, но очень скоро поняла, что не сумеет сдержать напор прорывающегося смеха.

— Стан! — воскликнула она. — Вот здо́рово! Нет, правда, здо́рово!

Она подхватила Брюса Кеннеди под руку и игриво опустила голову ему на плечо. Свободной рукой смахнула слезы, выступившие на глазах от неожиданного приступа смеха.

— Мириам… — Стан тоже смеялся, однако довольно напряженно. Смотрел то на Брюса Кеннеди, то на нее. — Ты-то как?

— Все хорошо. — Ей наконец удалось справиться со смехом. — А ты как?

— И у меня все хорошо.

Брюс Кеннеди шагнул в сторону. Вообще-то Мириам ожидала, что он спросит, откуда они знают друг друга, однако он молчал и ухмылялся. Потом сказал:

— Nice. Nice when you two speak Dutch .[101]

Что было дальше и о чем говорили, она вспомнить не могла. Несомненно, они со Станом обменялись двумя-тремя вежливыми фразами. Возможно, он спросил, долго ли она здесь пробудет. Или о завтрашней премьере фильма Бена, в воскресенье вечером, где он, кстати, собирался быть. Нет, память не сохранила решительно ничего.

— Good morning! [102] — Она не слышала, как вошел Брюс Кеннеди, он внезапно появился в дверях душевой в гостиничном банном халате. У него за спиной еще клубился пар. Он широко раскинул руки, все с той же ухмылкой на лице. Не было только солнечных очков.

Он подошел к ее кровати и сел на край, а ей тем временем вспомнился вдруг обрывок вчерашнего вечера. Они уже выходили с террасы, когда Стан окликнул ее:

— Мириам…

Она остановилась, обернулась. Брюс Кеннеди тоже остановился, они так и держали друг друга под руку. Но он не обернулся. Разглядеть было сложно, но теперь уже Стан Фоортхейзен очень коротко покачал головой. Нет, именно так следовало понять его покачивание головой. Нет или не делай этого.

Брюс Кеннеди нагнулся над кроватью и через простыню прихватил коленку Мириам — здоровую.

— So what time do you have to be at the airport? [103] — спросил он.

Смысл вопроса дошел до нее не сразу. Брюс Кеннеди — под градусом или нет, — зачастую производивший впечатление человека, плохо въезжающего в ситуацию, с одного раза понял, что сегодня, в воскресенье, она улетает в Амстердам.

— I don’t have to be at the airport ,[104] — сказала она с деланой непринужденностью, одновременно пристально следя за его реакцией.

Впрочем, и следить-то не было нужды. В глазах Брюса Кеннеди что-то изменилось, причем так, как ей однажды довелось видеть в одном фильме на «Нэшнл джиографик». В фильме о совах. Когда они спят, не опуская век, глаза затягиваются пленкой, заслоняющей свет.

Рассказывая ему, что специально сняла номер люкс и что домой пока не спешит, она видела, как пленка затягивает глаза Брюса Кеннеди.

— Right ,[105] — сказал он, дождавшись, когда она выговорится.

— I’m sorry, I have to take this .[106]

Брюс Кеннеди лишь на третий раз услышал свой мобильник. Мириам услышала его раньше, проникновенная мелодия, но звучащая механически, что-то из оперы или из вальсов Иоганна Штрауса. Он откинул крышку сверхплоской черной «Моторолы», сдвинул солнечные очки на лоб и, прежде чем поднести аппарат к уху, прищурившись вгляделся в экран.

Они сидели на террасе «Эль биготе». Мобильник лежал у него возле тарелки с berberechos [107] и кальмарами. Рядом с их столиком стоял кулер с бутылкой белого вина, обернутой салфеткой. Солнце, отражаясь от белой скатерти, резало глаза. Далеко-далеко в неподвижной воде застыл танкер — сейчас он казался еще более размытым и стертым, чем несколько дней назад, словно делал все возможное, чтобы исчезнуть совсем, но не знал, как это сделать.

— Hello, darling. How’s my baby doing? [108]

Мириам через стол разглядывала его лицо. Очки все еще сдвинуты на лоб, на котором было еще больше морщин и складок, чем обычно. Одной рукой он прижимал телефон к уху, а двумя пальцами другой руки массировал переносицу.

— Oh yeah? Tell me about it .[109]

Голова его легонько покачивалась вверх-вниз, он прикрыл глаза и, казалось, забыл, где он или с кем.

Мириам подцепила вилкой моллюска и попыталась сделать вид, что не слушает. О предметах такого рода они еще ни разу не говорили, да она и не спрашивала. Есть ли у него жена? Подружка? Несколько подружек? Последнее ей казалось более вероятным. В парикмахерской она, случалось, листала иллюстрированные журналы. И смутно припоминала фотографии: Брюс Кеннеди на юте парусной яхты, на красной дорожке во время премьерного показа, в первом ряду на баскетбольном матче, указывающий пальцем на репортера у входа в дискотеку… На снимках он редко бывал один. Женщины, молодые женщины (все более и более молодые) в коротких юбочках, на высоких каблуках, в кроссовках и бейсболках, в солнечных очках (это всегда) висели у него или на руке, или на шее.

— What time it is here? — Он взглянул на свои черные часы с широким ремешком. — You know what time it is, darling… It’s always the same time .[110]

На последней фразе он бросил взгляд на Мириам и подмигнул, а поскольку сидел против солнца и прищурился, его взгляд казался даже веселым — впервые за все утро. Когда она сказала, что не собирается в аэропорт, его глаза подернулись пленкой, но он мгновенно пришел в норму. Точь-в-точь как сова из документального фильма на «Нэшнл джиографик», когда далеко внизу под деревом заметила копошащуюся мышь.

— Right. — А потом посмотрел вниз. Там, внизу, что-то шевельнулось. — So, it looks like we have all the time in the world ,[111] — заключил он, и на его лицо вернулась прежняя ухмылка.

Так или иначе, Мириам прекрасно поняла значение пленки на глазах. Он рассчитывал, что в воскресенье она улетит. В воскресенье. Послезавтра возвращаюсь в Амстердам. Он не забыл, он хорошо запомнил, что она останется только на один день (одну ночь!), и лишь после этого пригласил ее в «Эль гато».

Да, чем больше она думала об этом, тем отчетливее все понимала. Она не вписывалась в цепочку все более и более юных особ из глянцевых журналов. Она была женщиной среднего возраста. Так, подвернулась на одну ночь. А теперь, оказывается, она вовсе не собирается улетать. Свалилась ему на шею.

Она отнюдь не собиралась упрощать ему жизнь.

Любопытно посмотреть, как он вывернется.

Брюс Кеннеди опять посмотрел на часы.

— You have to go to school now, honey… It’s almost 8:15, ok… Give a kiss to mommy, tell mommy I’ll call her later. Bye, bye, precious… [112]

Он несколько раз чмокнул воздух, изображая поцелуй, и захлопнул крышку. На секунду-другую, казалось, забыл, где находится, потер нос, ощупал очки, сдвинул их вниз, а потом опять вверх.

— Right. — Он фыркнул и тряхнул головой.

Подошел официант, спросил, не желают ли они чего-нибудь еще. Мириам заказала кофе и рюмочку зеленого ликера. Она заметила, что и в «Эль биготе» есть ликеры зеленые, пожалуй даже более зеленые, чем de la casa в «Эль гато».

Официант взглянул на Брюса Кеннеди.

— Lo mismo para mí ,[113] — сказал тот.

Пока официант собирал со стола посуду, она, изобразив полную непринужденность, попробовала глянуть на его часы, выглядывавшие из-под обшлага белоснежной рубашки. Пять двадцать? Сюда они зашли между тремя и четырьмя. Так что вполне возможно, пять двадцать. Она принялась отсчитывать время назад. Четверть пятого, четверть четвертого, четверть третьего… Подумала о разнице во времени, когда они десять лет назад летали в Лос-Анджелес, и ей сразу расхотелось заниматься подсчетами.

— What’s her name? [114]

Брюс Кеннеди кончиками пальцев массировал веки. Он поднял глаза, надел очки и только потом спросил:

— Sorry? [115]

— Your daughter? What’s her name? [116]

Он осклабился, обнажив зубы, — вот он, совершенный образ, фото или запечатленное киновремя: неотразимая возрастная звезда.

— How do you know? [117] — спросил он.

— Sorry? — Настал ее черед произнести это.

— That it’s a she, — сказал он. — A daughter .[118]

— Жене или любовнице обычно незачем в четверть девятого идти в школу. — Она поняла, что тем самым выдала себя: сидела и слушала весь его разговор. С другой стороны, он и сам не сделал ничего, чтобы поддержать свою телефонную приватность. — Мальчику или сыну, как я думаю, не говорят детка или дитя.

— Very good. Go on .[119] — Снова появилась ухмылка, а может, она и не исчезала.

— Я спросила, как ее зовут.

— Шаннон.

Она перевела дыхание.

— А сколько ей?

— Пять.

Глазами она не моргала. Позднее, много позднее у нее порой возникало чувство, что тогда, пожалуй, стоило бы поморгать.

— Right, — сказала она.

И оба одновременно рассмеялись. Но задним числом и это, казалось, не соответствовало правде. Вероятнее всего, один из них начал смеяться раньше, хотя бы на долю секунды, после чего второму оставалось только тоже засмеяться.

— Say what you think ,[120] — сказал он, когда они отсмеялись и официант принес кофе и две рюмки ликера.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Come on, say it! [121] — Двумя пальцами он взял рюмку с ликером и поднес к губам. То ли рюмка была очень маленькой, то ли пальцы очень большими, но она словно бы пропала в его руке. — Давай, скажи, что я старик. Старый хрен, а туда же, детишек делает.

Она надорвала пакетик с сахаром, высыпала содержимое в кофе.

— Видишь ли, дело в том, что… — Начать-то она начала, но не знала, что ей говорить дальше. Дело в том, каким ты себя чувствуешь. Да нет, не так. Об этом обычно треплют журналы для людей, которые норовят все оправдать.

— И тысячу раз будешь права, — продолжил он, прежде чем она успела еще что-то сказать. — Я — old fucking bastard. Too fucking old for this shit .[122]

Он со стуком поставил пустую рюмку на стол и поднес к губам салфетку. На миг — буквально на миг — ей показалось, что он актерствует, что она зритель и он непременно спросит ее, достаточно ли убедительной и правдоподобной она считает сыгранную сцену.

Он снова ухмыльнулся — за черными стеклами солнечных очков она теперь как будто бы видела его глаза, что-то белое, подвижное, тут же исчезнувшее.

— Ладно, — сказал он. — Сейчас я тебе расскажу все и больше к этому не вернусь. Я тогда заметил тебя у жаровни и подумал: с этой можно. Сама себя предлагает. Available .[123] Таких много. Симпатичная. Выглядит недурно. Моложе меня лет на двадцать пять, ну so what ?[124] Так было всегда. Они часто значительно моложе.

Мириам приподняла рюмку с ликером и снова поставила ее на место.

Ее допекало солнце: сначала оно пряталось за большим раскрытым зонтом над ними, теперь же сместилось и било ей в лицо. Она хотела что-нибудь сказать, но не знала что.

— Моя нынешняя жена много моложе меня, — продолжил он. — А ребенок… Шаннон. У нее отец ровно на шестьдесят три года старше ее. Но она единственная на свете не думает об этом. Понятие разница в возрасте они в школе еще не проходили. Пока до этого очередь не дошла. А может, не дойдет никогда, надеюсь. Конечно же я довольно часто задавался вопросом, чем я занимаюсь. Что собираюсь доказать. Очень и очень молодая жена. Фотомодель. Красотка. Или вот что она хочет доказать. Старый хрен и ребенок. Но у этого старого хрена весьма высокий социальный статус в животной иерархии. Самый привлекательный самец в стае.

Мириам уперлась взглядом в стекла его солнечных очков. Он что, закрыл глаза или свет вокруг так изменился, что ничего нельзя рассмотреть? С раннего утра она спрашивала себя, как же он это сделает. Как попытается избавиться от нее. Спихнуть. Сначала она перевезла вещи в новое жилище, потом они договорились встретиться здесь, на террасе. В люксе, где сильно пахло моющими средствами и увядшими цветами, она в нерешительности присела на край одной из трех двуспальных кроватей. Может позвонить в «Иберию» и узнать, действителен ли ее обратный билет на Амстердам. Но зачем, ведь старый билет не аннулирован. Если она не поедет в аэропорт, в Амстердам полетит пустое кресло — пустое кресло, другая жизнь, другое решение.

Она глянула в сторону моря, на устье Гвадалквивира, где на волнах покачивались весело раскрашенные лодочки — да, краски были веселые, в день приезда и в следующие несколько дней. Но потом краски начали терять яркость, нет, точнее, примелькались, а потому утратили яркость. Цветовая палитра, так радовавшая ее вначале, постепенно поблекла и в конце концов стала враждебной. И почему же? Потому что не имела ничего общего с ней самой, равно и как пустой, «живописный» пейзаж, который в течение недели делался все менее живописным, просто пустым.

За несколько дней Брюсу Кеннеди удалось вернуть как поблекшие было цвета, так и красоту ландшафта, но чем больше она смотрела на его вечную ухмылку, черные очки, «похотливую» физиономию, тем больше он превращался в деталь этих красок и ландшафта, растворялся в них, как дикое животное, которое благодаря защитной окраске становится невидимым.

Ей хотелось сказать что-нибудь, разъяснить, что ее все это не трогает. Что ей абсолютно до лампочки источаемая им похоть, но она опасалась, что дрожащий голос выдаст ее.

— Она… — начала Мириам и тотчас прикусила язык. — Шаннон не сможет без тебя. Она будет рада, когда ты вернешься.

Довольно долго на другой половине стола было тихо. Мириам по-прежнему смотрела на море и покачивающиеся лодочки и потому лишь рассеянно отметила, что его рука на столешнице шевельнулась, потеребила салфетку, зачем-то передвинула рюмку с зеленым напитком.

— I’m not going back ,[125] — сказал он.

Было уже темно, когда они вернулись к ней в номер. Мириам довольно долго возилась с ключом и еще дольше искала выключатель. Брюс Кеннеди остановился в дверях, потом шагнул назад, на безлюдную улицу, и посмотрел направо, налево.

— I don’t know if this is such a good idea ,[126] — сказал он.

— Yes, it is .[127] — Мириам взяла его за руку и втащила внутрь, он не сопротивлялся.

Стеклянный шар под потолком разливал вокруг довольно тусклый свет. Две двуспальные кровати, обеденный стол со стеклянной столешницей, на которой лежала белая вязаная скатерть. На тумбочке со стеклянной дверцей — телевизор, на стенах — картины: неизбежная рыбачья лодка на берегу да маяк при дневном освещении. Слева в глубине номера виднелась дверь в другую комнату, без окон, где стояла еще одна двуспальная кровать.

Брюс Кеннеди, руки в карманах, солнечные очки по-прежнему на носу, вышел на середину комнаты, посмотрел на стеклянный шар.

— Nice .[128]

В ванной Мириам сняла целлофан с двух пластиковых стаканчиков на полке над раковиной. Налила по полстаканчика из бутылки травяной настойки, купленной в «Эль биготе», и вернулась в комнату. Брюс Кеннеди сидел на краешке одной из кроватей. Мириам протянула ему стакан и опустилась на колени. Отпила глоток и поставила свой стакан на ночной столик. Положила обе руки ему на ноги чуть выше колен и медленно стала скользить вверх, к талии.

— Relax .[129]

На ночном столике зазвенел мобильник, и она проснулась. Прищурила глаза, но так и не смогла разглядеть, который час показывали электронные часы в телевизоре. Через щелку между шторами в комнату пробивался дневной свет. Утренний.

— Алло?

Брюс Кеннеди лежал на боку, спиной к ней. Простыня соскользнула ему до пояса. Спина представляла собой настоящий ландшафт. Темные участки перемежались светлыми, прыщики, родинки, ямки, шрамы — кожа старая, но не противная, грубоватая, как невыбритый подбородок.

— Мама.

— Алекс! Ты где? Который час?

— Мы дома, мамочка. Вообще-то нам пора в школу.

Мириам раздумывала, не встать ли ей сейчас и не продолжить ли разговор из соседней спальни, но решила остаться.

— А папа? Где он?

— Он еще лежит на постели.

От нее не укрылся нюанс — в или на постели.

— Подожди, ты сказал на постели? — Она старалась, чтобы голос звучал естественно и непринужденно — так обычно говорят с детьми, если те вдруг увидели по телевизору то, что им бы видеть не следовало. Эти дяденьки ужасно злятся друг на друга.

— Да так просто, — ответил Алекс.

— Что так просто?

— Он, мам, прямо в одежде.

— Понятно.

В этом «понятно» сквозило легкое недоверие, почти неслышный знак вопроса, закравшийся сюда потому, что она не могла поверить, как это Бен сейчас, в половине девятого утра (?), одетый лежит на их постели. Расслабься, твердила она себе. Делай вид, что так и надо. Или что это просто игра. Ей вспомнились заложники, матери, внушающие детям, что все просто игра, мужчины в масках и с автоматами, обвешанные взрывчаткой. Игра.

— Думаю, папа вчера вечером долго праздновал. — Она попыталась засмеяться, специально для Алекса, чтобы обыграть ситуацию со спящим отцом, но получилось неестественно, вроде вежливого смешка по поводу шутки хозяина на званом вечере. — А что на папе надето?

Она сама не знала, почему это важно. Может, чтобы мальчик не напрягался? «Смотри, какая у дяди дурацкая шапка» вместо «А что он собирается делать с ножом?».

— Он в черном костюме, — ответил сын. — И в черных ботинках.

Значит, смокинг. По случаю премьеры Бен вчера надел смокинг. Обычно он не придавал значения одежде и предпочитал клетчатые ковбойки да рабочие штаны, которые изнашивал до предела, хотя раз в четыре-пять лет — время между премьерами его фильмов — облачался в смокинг.

И почему же? Да потому что так надо — вот что она придумала, когда наблюдала за мужем на сцене после премьеры его последнего фильма: дежурный букет цветов в руках, актеры, продюсеры по обе стороны, жиденькие аплодисменты, затихшие после первого же поклона. Голливуд. Они играли в Голливуд — лимузины, ограждения, красная ковровая дорожка, щелкающие камеры, смокинги.

Мириам заметила, что Бен искал ее глазами среди собравшихся, но сделала вид, будто копается в сумочке.

— Скажи, родной, а Сара проснулась?

— Да, но она опять легла.

Мириам взглянула на часы в телевизоре, на сей раз цифры были видны отчетливо: 8:45. Им уже четверть часа назад надо было сидеть в школе. Когда он умрет, я похороню его в этом костюме, думала она. В гробу он будет лежать в смокинге, и все будут его лицезреть.

— Алекс?

— Да?

— Послушай, Алекс, что мама сейчас скажет. Слушаешь?

— Да.

— Ты сейчас за старшего, сынок. И у тебя маленькая сестренка. Понимаешь?

— Мама, нам надо идти в школу?

— Да, надо. Только спокойно. Не торопитесь.

Сначала ей хотелось послать Алекса с ведром воды в спальню к отцу — пусть выплеснет тому на голову. Но она придумала кое-что получше. И отсюда, за две тысячи километров от дома, решила дать ему незабываемый урок ответственного отцовства.

— Слушай хорошенько, Алекс. Первым делом позвони в школу. Номер — в памяти телефона, на «ш» — «школа». Сумеешь?

— Ну да-а, мам.

Она уловила эту интонацию, устало-досадливую, он с нетерпением слушал маму, объяснявшую вещи, давно ему известные. Ну да ничего.

— А потом скажи учительнице или кто там снимет трубку, что вы с Сарой придете сегодня попозже. Ладно?

Наступила тишина.

— Алекс?

— Ну а что же мне тогда сказать?

— То, что я сказала. Что вы придете позже.

— Нет, что я должен сказать. Почему мы придем позднее. Нас всегда спрашивают. Правда спрашивают.

Рядом с ней что-то зашевелилось. Брюс Кеннеди поднялся в подушках, подтянул простыню к подбородку и сцепил пальцы за головой.

— It’s Monday, so this must be Spain .[137]

Он одарил ее широкой улыбкой, тяжелые набрякшие веки почти закрывали зрачки.

Мириам показала на мобильник и приложила палец к губам.

— Мама?

— Да, милый, слушаю тебя. — Так что же ему надо сказать? Папа лежит в смокинге на постели и не в состоянии отвести нас в школу? В большинстве учителя прекрасно знали, что Алекс и Сара — дети кинорежиссера Бернарда Венгера. Особенно учительницы. Они — с сожалением заключила Мириам — вели себя всегда иначе, кокетливее, когда Бернард Венгер украшал собственной персоной родительское собрание или школьный совет. — Знаешь, что тебе надо бы сделать, пока ты не позвонил в школу? Вы уже позавтракали?

— Нет. Я помог Саре одеться, а она опять легла.

— Ну ничего. Послушай. Ты сейчас где? В большой комнате?

— А можно нам посмотреть телевизор?

Мириам вздохнула. Бен не разрешает им по утрам смотреть телевизор. Прочитал где-то, что смотреть телевизор с утра плохо то ли для мозгов, то ли для концентрации, то ли еще для чего-то. Потом он составил длиннющий список четко обрисованных соображений, по каким каналам «можно» смотреть развлекательные программы. Только вот редко контролировал, что именно смотрят ребятишки, — то он на съемках, то на заседаниях каких-нибудь комиссий по внесению изменений в сценарий, а то сидит в кабинете. Мириам заметила, что Алекс и Сара очень скоро научились быстро переключать канал, когда папа вдруг входил в комнату. Но решила не вмешиваться. По сути, Бен не часто бывал там, где надо. Вот и сейчас его нет. Он без признаков жизни лежит поверх одеяла, вместо того чтобы присматривать за детьми.

— А телевизор посмотрите, — разрешила она, — только тебе придется сейчас приготовить завтрак на двоих. Давай-ка бери телефон и иди на кухню.

Она не придала значения тому, что Брюс Кеннеди под простыней положил ей руку на правое бедро. Просто положил, больше ничего, и она лежала там, неподвижно и тяжело.

— Ты уже на кухне, милый?

— Да.

— Ну вот. Выдвинь ящик для кастрюль справа от плиты, там ваши коробки для завтраков. Потом приготовь бутерброды на продленку. Но самое главное сейчас — завтрак. Помнишь, где у нас сладкая стружка? Сара не любит хлеб с коркой, ну, ты знаешь. Посмотри, есть в холодильнике молоко?

Ответа не было.

— Алекс?

До нее донесся звук, который ей совсем не хотелось услышать. До сих пор все шло хорошо. Она проведет детишек через завтрак, а потом даст им задание самим отправиться в школу и не оставить записку для отца. Алексу уже восемь, школа — в двух кварталах, правда, там есть переход через оживленную улицу, но если они перейдут по зебре у светофора, то можно особо и не беспокоиться. Конечно, в этом была какая-то лихая безрассудность. Вдобавок лицо Бена. Это лицо она отчетливо представляла себе за две с половиной тысячи километров: выражение тупого похмельного удивления, с каким он будет бродить из комнаты в комнату. Что же он не учел? Неужели он о чем-то договорился и забыл? А когда на глаза попадаются рассыпанная сладкая стружка и крошки хлеба на кухонном столе, на лице возникает выражение напряженной задумчивости, попытки припомнить детали, детали того, чего память не сохранила.

— Мама?

Снова она услышала в его голосе что-то мягкое, хрупкое по краям. Он уже плакал или чуть не плакал. Сейчас необходимо проявить выдержку, не сорваться, но и не вилять. Решительность — вот что сын должен услышать сейчас на другом конце линии. Просто это игра — и сладкая стружка, и бутерброды, и самостоятельный поход в школу.

— Все собрал, Алекс, — и бутерброды, и молоко?

Прозвучало это не ахти как, ситуация явно напоминала терпящий бедствие самолет, а она — стюардессу, которая продолжает обносить пассажиров минералкой и беспошлинными товарами.

— Мама, а ты где?

— Я в Испании, родной. Ты же знаешь. Но мама скоро приедет…

— Нет, я говорю, тебя почему нет?

Они перекусили на террасе «Эль биготе» — легкие закуски вроде креветок, салата из тунца, немного хлеба и ледяное пиво, которое им подали в предварительно замороженных, запотевших бокалах на тонкой ножке. Потом они пешком отправились на берег вроде паромной переправы и расстелили на пляже махровые полотенца.

Солнце уже перевалило за полдень, спокойное море поблескивало в лучах уже уходящего дня. Далеко-далеко за устьем Гвадалквивира серый танкер постепенно становился черным.

— Care for a swim? [138] — Брюс Кеннеди дотронулся до ее запястья.

Она покачала головой — может, попозже.

Он снял темные очки, положил их на полотенце рядом с мобильником. Когда вода дошла ему до пояса, он обернулся. Помахал рукой и послал ей воздушный поцелуй, на что она тоже ответила воздушным поцелуем.

Он нырнул, и его голова снова появилась над водой в нескольких десятках метров.

Позднее она часто будет спрашивать себя, когда до нее начал доходить смысл происходившего. Вот она, первая холодная волна тихой паники, замедленный и гулкий стук сердца. Позднее она почти определенно могла сказать, что все началось с колена, ранка на котором уже покрылась аккуратной корочкой.

В колене что-то застучало, изнутри, словно кто-то рвался наружу. Потом от ног вверх потянулся холод.

Она встала, выпрямилась. Брюс Кеннеди тем временем миновал самые дальние рыбачьи лодки. На миг ей показалось, что он собрался переплыть устье реки, однако его голова еще раз-другой исчезала под водой, а потом он резко повернул в открытое море.

Она огляделась по сторонам. Двое парней перебрасывали мяч через волейбольную сетку. Поближе к Мириам под широким солнечным зонтом дремала пара пожилых туристов. Мириам порывалась бежать куда-нибудь. Кричать о помощи. Показывать на море. Там! Смотрите, там пловец, он не хочет возвращаться.

Она продолжала стоять на прежнем месте. Где он? Кажется, вон его голова, но нет, это всего лишь буй. И тут она вдруг действительно увидела его и испугалась: оттого что он заплыл очень далеко, его голова была теперь как точка посреди искрящегося моря.

Послышалась музыка. Похоже, из какой-то оперы, смутно знакомое. Лишь немного погодя она поняла, что звонит его мобильник, лежавший у ее ног на полотенце рядом с солнечными очками.

Когда она опустилась на корточки, звук усилился. Не бери трубку. Это не тебе. Потом она вспоминала, что эта мысль звенела у нее в голове по крайней мере целую минуту.

Она взяла мобильник. Открыла крышку, поднесла к уху и выпрямилась. Ей не понадобилось смотреть на часы, она знала, кто звонит.

— Hello?

Короткая тишина.

— Daddy? — раздался в трубке детский голосок. — Is daddy there? [139]

Мириам набрала в легкие воздуха. В открытом море волнение было сильнее, потому что едва заметная точка то появлялась, то исчезала.

— No, he is not here at the moment. Can you call back later? [140] — В этот миг она проклинала все: и свой убогий английский, и свой акцент, свое глупое, бессмысленное присутствие по эту сторону линии, ведь для Шаннон ее присутствие ровным счетом ничего не значило.

Она заткнула пальцем другое ухо, хотя в этом не было нужды. Она хорошо слышала все, как будто происходило это совсем рядом. Слышала звяканье ложки о тарелку. Потом раздался женский голос:

— Who’s that, Shannon? Who are you talking to? [141]

— I don’t know… Some woman… [142]

Послышались другие звуки, кто-то передвинул стул — Мириам подыскивала слова, чтобы успокоить Шаннон, но безуспешно.

— Hello? — На сей раз это была женщина. — Who is this? [143]

Она захлопнула крышку мобильника.

Надо запомнить все.

Вот этим ей предстоит заниматься в ближайшие дни. Запомнить. Все до мелочей.

Она прильнула к иллюминатору, когда самолет заходил на промежуточную посадку в Барселоне. Они летели над морем, гладкой синей равниной, на которой тут и там виднелись белые пятнышки парусов. Дальше позади город, но его пока не видно — только берег. Пляжи, зеленые холмы. Более зеленые, чем там, откуда она уехала, с разбросанными по зеленому точками домишек. Самолет держал курс на север.

С чего же начать? Она подумала о доме. О своем отъезде, о битье тарелок. Нет, оттуда начинать рановато. И приезд в Санлукар-де-Баррамеда не годится, первые дни, когда она сидела одна в ресторане «Рейны Кристины» и в баре «Эль биготе», — все вместе уныло одинаковое, сначала вроде бы внове, но быстро набивало оскомину.

В сущности, точкой отсчета для запоминания может стать лишь тот полдень, когда он подъехал к гостинице и вышел из джипа. Шорты, кроссовки, пучки волос на икрах — тогда это было начало, которое не предполагало конца и оттого выглядело иначе. Прямо как в фильме, где ты знаешь, что главный герой не доживет до конца, размышляла она, меж тем как море медленно приближалось. Вот таким я отныне буду тебя видеть. И понимать.

Ведь, зная конец, и на все его поступки будешь смотреть иначе. Начать с того полудня у входа в гостиницу. Он сам подыскал себе отель неподалеку от места съемок, но не слишком близко, так как хотел побыть один. Один — уже тогда он знал, что сделает.

В гостинице за завтраком, у жаровни с яичницей к нему откровенно стала причаливать некая особа средних лет. Available. Слово намеренно оскорбительное, чтобы отшить ее, но она восприняла его как чистую правду. Первым делом он удостоверился, что через несколько дней она уезжает домой, и только после этого пригласил ее на ужин.

Да уж, она точно была available, ей нужно было создать свою историю, хотя в ту пору она еще не знала, каков будет конец.

Самолет летел уже так низко, что она различала людей на пляже, волны прибоя.

Она смотрела на воду и никак не могла избавиться от мысли, что он где-то там, окруженный этой же водой.

Herman Koch

DENKEN AAN BRUCE KENNEDY

© 2005 by Herman Koch

© Белоусов В., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Оригинальное издание опубликовано издательством Ambo | Anthos Uitgevers, Амстердам

Издательская Группа «Азбука-Аттикус» выражает благодарность Нидерландскому литературному фонду (Nederlands letterenfonds — www.letterfonds.nl) за помощь в издании этой книги.

 По-маминому (фр.).

 Одно или два? (исп.)

 Два, пожалуйста (исп.).

 Вы говорите по-испански… Но вы не испанка, так? (исп.)

 «Июльские луны» (англ.).

 «Саратогское дело» (англ.).

 «Больше никакого вреда» (англ.).

 «Возвращение на базу» (англ.).

 Нет, я голландка (исп.) То есть… я голландка (англ.).

 Из Амстердама (англ.).

 Отлично (англ.).

 Я знаю (англ.).

 Тогда мы обязательно увидимся (англ.).

 Неплохо бы (англ.).

 «Башни Фолти» (англ.).

 Джин с тоником (исп.).

 Извините… (англ.)

 По-моему, это наш столик (англ.).

 Извините? (англ.)

 Одно виски… Одно виски со льдом (исп.).

 Сию секунду, сеньора (исп.).

 Съемки еще не закончены (исп.).

 А-а, ну да (исп.).

 Большое американское предприятие (исп.).

 Американцы… (исп.)

 Мотор! Мисс Венгер! Вы готовы? (англ.)

 Мисс Венгер!.. Ваш текст! (англ.)

 Простите, сеньора… (исп.)

 Кофе с молоком? (исп.)

 Выпейте (исп.).

 Здесь: вечеринка (фр.)

 Восстановлению не подлежит (англ.).

 Здесь: проект (англ.).

 Чем могу быть вам полезен, мэм? (англ.)

 Я… я… (англ.)

 Вы плачете, мэм? (англ.)

 Ну-трахни-меня-туфли (англ.).

 Сколько? (исп.)

 У меня нет денег (исп.).

 Потом (исп.).

 Не беспокойтесь… спокойно… спокойно… (исп.)

 Сеньора! Бегите! (исп.)

 Здесь (исп.).

 Позвонить домой (англ.).

 Мисс Мокрая Футболка (англ.).

 Спасибо… Большое спасибо (исп.).

 Вы позволите? (исп.)

 Все профукала (англ.).

 Парень (англ.).

 Жизнь слишком коротка, мать ее… (англ.)

 Дерьмо (англ.).

 «Голубые глаза» (англ.).

 «Полночь, заря, рассвет» (англ.).

 Здесь: вспомнить прошлое (англ.).

 Не составите ли вы мне компанию? (англ.)

 У вас идет кровь… (англ.)

 Дайте посмотрю (англ.).

 Здесь: черт (англ.)

 Выпейте (англ.).

 Я устал (англ.).

 Нет, я старый (англ.).

 Я пьян (англ.).

 Извините (англ.).

 Закусочная (исп.).

 Пойдемте со мной (исп.).

 «Столовая» (исп.).

 Все в порядке? (исп.)

 Сеньор Кеннеди! Какая радость! Зашли поужинать? (исп.)

 Как дела, Хосе? (исп.)

 Привет (англ.).

 Извините, я опоздал (англ.).

 Немножко пообщались… (англ.)

 Как всегда (англ.).

 Целиком (англ.).

 Если честно, мне плевать (англ.).

 Это ты мне? (англ.)

 «Поля души» (англ.).

 «Подвинься, Фостер» (англ.).

 «Разделение луны» (англ.).

 Что же вас сюда привело?.. В Испанию, я имею в виду (англ.).

 Муж (англ.).

 Ты не против козлятины? (англ.)

 Козлятина? (англ.)

 Фирменное блюдо (исп.).

 Ни дня не пропустил (англ.).

 Бутылку (англ.).

 У нас есть кое-что общее (англ.).

 Занятно (англ.).

 Ваш нидерландский. Когда вы говорите. Звучит занятно (англ.).

 Невероятно!.. Никогда не видел ничего подобного. С ума сойти (англ.).

 От заведения (исп.).

 Поехали? (англ.)

 Терсхеллинг — один из нидерландских островов в Северном море.

 Кофе с молоком (ит.).

 Какого черта… (англ.)

 На посошок… Ах ты, черт (англ.).

 Мой режиссер… Мы только поздороваемся… (англ.)

 Привет (англ.).

 Расскажи мне о себе, Мириам (англ.).

 Моя жизнь зашла в тупик (англ.).

 Забавно. Забавно, когда вы оба говорите по-нидерландски (англ.).

 Доброе утро! (англ.)

 Так в котором часу тебе надо быть в аэропорту? (англ.)

 Мне не надо в аэропорт (англ.).

 Ладно (англ.).

 Извини, надо ответить (англ.).

 Моллюски (исп.).

 Здравствуй, детка. Как твои дела? (англ.)

 Правда? Ну-ка, расскажи (англ.).

 Который здесь час?.. Ты знаешь, милая, который час… Время всегда одинаковое (англ.).

 Что ж, похоже, у нас уйма времени (англ.).

 Теперь тебе пора в школу, мое сокровище… Уже почти 8:15. Поцелуй мамочку, скажи, что я позвоню ей попозже. Пока-пока, родная… (англ.)

 Мне то же самое (исп.).

 Как ее зовут? (англ.)

 Извини? (англ.)

 Твоя дочь? Как ее зовут? (англ.)

 Откуда ты знаешь? (англ.)

 Это девочка… Дочка (англ.).

 Отлично. Продолжай (англ.).

 Скажи, что ты думаешь (англ.).

 Ну, скажи! (англ.)

 Старый засранец. Старше некуда (англ.).

 Доступна, свободна (англ.).

 И что? (англ.)

 Я не вернусь (англ.).

 Не знаю, удачная ли это мысль (англ.).

 Удачная (англ.).

 Мило (англ.).

 Расслабься (англ.).

 Повсюду (англ.).

 Я покойник (англ.).

 Дурацкая научно-фантастическая дребедень (англ.).

 По лос-анджелесскому времени (англ.).

 Мы все время в контакте (англ.).

 Самоубийство не выход (англ.).

 Понимаешь, о чем я? (англ.)

 Понедельник, значит, это Испания (англ.).

 Как насчет искупаться? (англ.)

 Папа?.. Папа там? (англ.)

 Нет, сейчас его здесь нет. Можешь позвонить попозже? (англ.)

 Кто это, Шаннон? С кем ты разговариваешь? (англ.)

 Не знаю… Какая-то женщина… (англ.)

 Алло?.. Кто это? (англ.)

 Крупные планы (англ.).

 Я должен попросить прощения (англ.).

 За что? (англ.)