Александр Петрович Самойлов обнаружил в своем почтовом ящике престранное письмо, которое, собственно, и назвать-то письмом можно было чисто условно. На плотном жестком конверте не было ни марок, ни штемпелей, а только надпись: «Господину адвокату». Внутри же оказалась визитная карточка, при полном отсутствии каких-либо пояснений. Текст карточки гласил: Иосиф Хейфец, председатель правления фирмы «Хейфец», электронные музыкальные инструменты, адрес: Санкт-Петербург, гостиница «Прибалтийская», и номер телефона. На оборотной стороне то же самое повторялось по-английски, но с адресом — нью-йоркским.

«Значит, — отметил мысленно Александр Петрович, — для визита в Россию был заказан специальный тираж визитных карточек». Это заслуживало внимания, и адвокат решил посмотреть сквозь пальцы на несколько неуважительный способ приглашения.

Набрав указанный номер, он услышал веселый девичий голос, говорящий по-русски в основном правильно, но с заметным акцентом. Мистер Хейфец сейчас очень занят, но приглашает к себе господина адвоката ровно в четыре часа.

Это уж слишком, подумал Александр Петрович, мистер Денежный мешок многовато о себе воображает.

— Поймите меня правильно, барышня, — Александр Петрович заговорил жалобным тоном, как всегда, когда собирался кого-нибудь поставить на место, — у меня много дел, и чтобы решить вопрос возможности встречи с мистером Хейфецем, я должен хоть что-то знать о ее цели.

Трубка в ответ разразилась трелью беззаботного смеха:

— О, господин Самойлов, умоляю, не обижайтесь. Мистер Хейфец не может поговорить с вами, у него сейчас лечебные процедуры, а меня он не ввел в курс дела. Я — Джейми, секретарь по русским связям. Мистер Хейфец поручил мне передать вам приглашение, но ваш автоответчик не работает. Поэтому вы получили визитную карточку без пояснений, это мой личный промах, простите, пожалуйста. Уверяю вас, я еще не видела человека, который счел бы беседу с мистером Хейфец бесполезной. Вы потратите совсем мало времени, я пришлю за вами машину, о’кей?

— Спасибо, я на своей доберусь, — все еще обиженно проворчал адвокат.

Визитная карточка Хейфеца обладала свойствами волшебного талисмана, превращающего своего обладателя из обыкновенного незаметного человека в значительную персону и всеобщего любимца. Все: и швейцар, и портье, и молодой человек спортивного вида, проводивший адвоката к лифту, — вели себя так, будто полжизни ждали случая услужить Александру Петровичу.

Джейми оказалась долговязой, нескладной, но совершенно очаровательной девушкой. Она встретила адвоката у лифта, встретила, как любимого родного дядю, приехавшего из дальних краев.

— Чудесно! Я вижу, вы больше не сердитесь. Сейчас я представлю вас мистеру Хейфец. — Она выжидательно остановилась.

Адвокат проследил за направлением ее взгляда. По коврам коридора бесшумно и медленно приближалось сияющее никелированными деталями сооружение, в коем Александр Петрович не сразу признал инвалидную коляску. В ней покоился меленький горбатый человек с непропорционально большой головой, в черном пиджачке и при галстуке. В голубых глазах и крупных чертах лица застыло выражение детской серьезности. Он что-то говорил, а идущий рядом молодой человек делал на ходу записи в блокноте, одновременно ухитряясь выражать походкой почтительность. Позади, в небольшом удалении, следовала группа из нескольких человек: фотограф, девица с видеокамерой, медсестра в белом халате, горничная и еще два персонажа, чьи роли по внешнему виду не угадывались. Зрелище, в целом, размеренностью движения и торжественностью напоминало сцену из египетской жизни, не хватало только нубийцев с опахалами.

В нескольких метрах от адвоката и Джейми процессия остановилась, Джейми подвела Александра Петровича поближе и представила горбуну, который протянул ему свою миниатюрную лапку, — впрочем, с довольно крепким пожатием. Движение возобновилось, и вся группа проследовала в апартаменты Хейфеца.

Оставшись наедине с горбуном, адвокат ожидал от него краткой, насыщенной информацией формулы делового предложения. Но Хейфец, пригласив Александра Петровича сесть, не спеша прокатился из угла в угол гостиной, а затем подъехал к адвокату вплотную:

— Что вы скажете о чашечке кофе, господин Самойлов? — Не дожидаясь ответа, он нажал кнопку на пульте своей коляски и произнес несколько слов по-английски в телефонную трубку. Затем он снова перешел на русский язык:

— Мне про вас говорил Костенко. Вы были его адвокатом на процессе о самолете, помните? Его все равно посадили, но он говорил, что вы его защищали блестяще.

Чтобы заполнить возникшую паузу, Александр Петрович изобразил удивление:

— Неужели вам нужен здесь адвокат?

— Нет, — в глазах Хейфеца чуть заметно обозначилась улыбка, — но он еще говорил, что вы раскопали такие вещи, которые кагебе хотело спрятать, и только из-за этого его не расстреляли, а посадили.

Джейми прикатила кофейный столик.

— Мне все это уже нельзя, — Хейфец показал ладошкой на хрустальные флаконы с цветными ликерами, — но если вам можно, то попробуйте, а я с удовольствием посмотрю, как вы пьете. — Он замолчал, ожидая, пока секретарша нальет кофе и удалится.

— Значит, вы хотите, чтобы я для вас раскопал какие-то вещи? — спросил адвокат, любивший сохранять инициативу в разговоре.

— Очень простые вещи, господин Самойлов… очень простые. — Горбун печально покивал головой. — Каждый человек должен иметь свою могилу. Моя могила уже не за горами, но сначала я должен знать, какая могила у моего брата Соломона. Он был мой старший брат. — Хейфец сделал паузу, с интересом наблюдая, как адвокат дегустирует ликеры.

— Соломон был физик, и даже очень известный физик. Из-за этого он знал государственные тайны и не мог отсюда уехать. Он умер в восемьдесят четвертом году. Я хотел прилететь на похороны, но мне ответили — похорон не будет, и визу не дали. Я посылал запросы о причинах смерти, от себя и от американского сената, но они отвечали одно: погиб во время научного опыта, а что касается подробностей, то это — сплошная государственная тайна.

Хейфец медленно прихлебывал кофе, и адвокат терпеливо ждал продолжения.

— Господин Самойлов, я предлагаю десять тысяч долларов, если вы расскажете мне, как умер Соломон Хейфец, и двадцать тысяч — если покажете его могилу. Это ваш личный гонорар, а все, что придется кому-то дать, я заплачу отдельно.

Адвокат хотел было по привычке взять время на размышление и поторговаться, но чутье подсказало ему, что в данном случае это невыгодно.

— Хорошо, я попытаюсь.

На прощание Хейфец сказал:

— Я пробуду здесь месяц и, может, еще неделю.

Сопоставив кажущееся простодушие горбуна с его положением в иерархии мира бизнеса, Александр Петрович заключил, что в этом деле любая халтура будет жестоко наказана и придется поработать добросовестно.

Фамилия «Хейфец» в его памяти смутно ассоциировалась с каким-то университетским скандалом, и, обладая обширной сетью полезных знакомств, он выбрал из них наиболее подходящее к данному случаю — одного из проректоров университета. Тот принял адвоката радушно, поскольку был ему кое-чем обязан, но от разговора о Хейфеце попытался увильнуть. Так Александр Петрович впервые столкнулся со странной особенностью: все, кто знал Хейфеца, говорили о нем крайне неохотно, словно на это имя было наложено некое заклятие.

Все же минимальную стартовую информацию адвокат получил. Хейфец считался талантливым физиком, но обладал тяжелым характером. Ему покровительствовал Сахаров, когда был в силе, до ссылки, и по проекту Хейфеца, при поддержке академика, в университете строился циклотрон. Финансировало его космическое ведомство, циклотрон на них работает до сих пор, хотя лаборатория в упадке и новый начальник тихо спивается. Вскоре после пуска циклотрона Хейфецем стала активно интересоваться госбезопасность, якобы из-за связей с международным сионизмом. И вот когда его пришли арестовывать, произошла невероятная, дикая история: сам Хейфец и те, кто за ним явился, бесследно исчезли. Скорее всего, конечно, при аресте что-то вышло не так и гебешники таким образом заметали следы. Но больно уж неуклюжая выдумка. В общем, дело это поганое, и лучше в него не соваться.

Обдумывая результаты разговора, Александр Петрович пришел к выводу, что без контакта с госбезопасностью обойтись не удастся. Все дороги ведут в Рим.

В качестве объекта атаки адвокат избрал отставного подполковника КГБ Сергея Петровича Клещихина. Ныне бывший чекист занимал скромный кабинет в мэрии и служил постоянной мишенью для нападок демократической прессы, на которые не обращал никакого внимания. В застойные времена подполковник именовался Кречетовым, поскольку офицерам его хищной организации полагалось иметь птичьи фамилии. Он, как тогда говорили, «курировал» университет, и никому не казалось смешным, что один подполковник может курировать университет.

Александр Петрович заявился к нему в конце рабочего дня, на случай если Клещихин сохранил привычку к конспирации и захочет беседовать на свежем воздухе.

Адвокат не ошибся. Обменявшись с ним рукопожатием, подполковник бросил косой взгляд в угол кабинета и рассеянно произнес:

— А я-то уж собрался уходить. У вас ко мне серьезное дело?

— Что вы, какое там дело! — замахал руками адвокат. — Просто хочу об университете поговорить, вспомнить разные мелочи.

— Тогда предлагаю пройтись. Вспоминать alma mater можно и на ходу.

Разговор состоялся на уединенной скамейке в скверике.

Александр Петрович не стал разводить церемоний:

— Мне нужно знать, как умер Хейфец.

— Боюсь, этого толком никто не знает.

— Но его труп был?

— За кого вы меня принимаете, Самойлов? — поморщился подполковник. — Я с трупами не имел дела. Но думаю, трупа не было.

— А отчет, как это случилось, был?

— Отчет наверняка был.

— Мне нужна ксерокопия.

— Зачем вам это?

— Дело, видите ли, чисто гуманитарное. Родственники хотят иметь могилу. Если могилы нет, хотят знать, почему нет.

— История очень темная. — Подполковник сделал паузу, отслеживая взглядом прошедшего по дорожке молодого Человека с сигаретой в зубах. — У меня были потом неприятности, да и не только у меня. Вообще, у всех, кто имел дело с Хейфецем, всегда были неприятности. От души советую: не лезьте в это дело.

— Что бы вы сказали, — Александр Петрович с удивлением заметил, что копирует интонации Хейфеца-младшего, — о тысяче зеленых?

— Это что, взятка? — деловито осведомился Кречетов.

— Взятка?! — В голосе адвоката прозвучало безграничное удивление. — Так это говорят правду, что вы у них еще работаете?

— Бросьте вы ваши шуточки. Конечно же нет.

— Тогда о какой взятке вы говорите? Просто плата за работу в архиве.

— В том-то и штука, что дело Хейфеца — не архивное. Я думаю, оно не закрыто, я даже уверен в этом.

— Столько лет — и не закрыто? Ведь и вашего КГБ уже нет!

— КГБ нет, а дело есть. Вы же не ребенок, Самойлов. Режимы меняются, а служба безопасности остается.

— Ну раз так, пусть будет полторы тысячи.

— С вами не соскучишься, — ухмыльнулся подполковник. — Обещать ничего не могу. Позвоню.

Через два дня, в том же скверике и на той же скамейке, Александр Петрович получил увесистую пачку листов ксерокопии.

— Девятая папка, — коротко пояснил подполковник. — Последний год жизни.

Адвокат с первого взгляда оценил товар как первосортный и без колебаний выложил условленную сумму, по-братски разделив с подполковником испрошенные для этой покупки у Хейфеца три тысячи.

Дома, исследуя добычу, он разложил документы на три кучки. В первую попала банальная полицейская рутина: ежемесячные отчеты осведомителя из числа научных сотрудников, выдержки из телефонных разговоров и записей подслушивающих устройств и прочее в том же духе. Здесь же оказалась копия служебной записки майора Сапсанова, который «вел» Хейфеца, о его аресте, если, конечно, то, что произошло, можно назвать арестом.

Во вторую стопку легли бумаги, относящиеся к научной стороне дела: заявление, то бишь донос, одного из сотрудников Хейфеца и два экспертных заключения, сделанных авторитетными учеными по запросу КГБ. Их опусы были для адвоката китайской грамотой, но конечные выводы отличались простотой: создавая экспериментальную установку, доктор Хейфец, при попустительстве академика Сахарова, сделал, по первому заключению, не совсем то, что требовалось, а по второму — совсем не то.

Третья группа бумаг содержала разрозненную и скудную, но совершенно неожиданную информацию: Хейфец занимался кабалистикой и был причастен к восточным эзотерическим учениям. В частности, он имел переписку с величайшим знатоком кабалы Бен Шефиром, и даже всесильному КГБ не удалось добыть копии ни одного из писем.

По окончании сортировки в руках адвоката осталось четыре листка, которые нельзя было отнести ни к одной их трех групп и вообще соотнести с чем-нибудь разумным. Это были показания сотрудников лаборатории номер шесть, то есть циклотрона, работавших в ночные смены. Они утверждали, что видели призрак Хейфеца, и даты на их показаниях стояли недавние. Что бы за этим ни крылось, Кречетов оказался прав: дело Хейфеца не закрыто. Значит, если он, адвокат Самойлов, сунется на циклотрон без надлежащего основания, то неизбежно попадет в поле зрения нью-кагебе, как бы оно теперь ни называлось.

Продолжая свой пасьянс, Александр Петрович весь материал разделил на две части. Направо легло рациональное: доносы, экспертизы, отчеты; налево — иррациональное: кабала и призраки. За увесистую правую пачку Хейфец-младший уже заплатил и получит ее завтра же, за тощую левую стопку листков ему придется платить отдельно. Подумав немного, Александр Петрович переложил из левой пачки в правую два листка — в качестве наживки.

Далее он на своем портативном ксероксе снял еще одну копию со служебной записки майора Сапсанова. «Тоже небось на самом деле Тютькин или Лепешкин», — подумал адвокат и только после этого погрузился в детальное ее изучение.

Из документов следовало, что Сапсанов «вел» Хейфеца несколько лет. Майору все было ясно как Божий день: Хейфец выстроил экспериментальную установку не так, как ему приказали, что в его профессии уже само по себе преступление, и это — при постоянных тайных контактах с людьми, изобличенными в качестве агентов мирового сионизма. Первый ордер на арест Хейфеца был выписан, как только его покровитель Сахаров отправился в ссылку. Но не тут-то было! Хейфец обслуживал предстоящий полет космической станции на Венеру, и космические боссы оказались не менее сильны, чем госбезопасность. Сапсанову приказали временно оставить Хейфеца в покое и копить материал.

Должно быть, майор Сапсанов ожидал запуска на Венеру с нетерпением не меньшим, чем участники космической программы: судя по его рапортам, он не сомневался, что зацепил крупную рыбу. И вот наконец пришло время, когда, с интервалом ровно в сутки, две ракеты, начиненные исследовательской аппаратурой, стартовали к Венере, а для майора наступил звездный час.

На операцию он выехал лично, ничто не предвещало неприятностей. Кабинет Хейфеца прослушивался, он вел себя как обычно и, судя по всему, ни о чем не догадывался. У входа в здание циклотрона, на вахте, вместо сотрудника вневедомственной охраны в этот день сидел человек Сапсанова, и он тоже сигнализировал, что все в порядке. Майор остался с шофером в машине, а брать Хейфеца пошли двое в штатском. Оба имели табельное оружие, обладали отличной физической подготовкой, и у старшего по званию, лейтенанта, было индивидуальное переговорное устройство для связи с Сапсановым. Оба проследовали мимо вахты и поднялись на второй этаж в кабинет Хейфеца. Происшедший там диалог был записан с микрофона, вмонтированного в стену.

Лейтенант. Вы — Соломон Хейфец?

Хейфец. Что вам здесь нужно?

Лейтенант. Мы из Комитета государственной безопасности. Вам придется поехать с нами.

Хейфец. Бумага есть?

Лейтенант. Какая бумага?

Хейфец. Ордер на арест, идиот.

Лейтенант. Вы, главное, не волнуйтесь. Вот ордер.

Хейфец (после паузы). Хорошо. Но я должен выключить циклотрон, иначе здесь через час будет Хиросима.

Лейтенант. А что, без вас этого не сделают?

Хейфец. Я отпустил оператора. Можете сходить убедиться, что на пульте управления никого нет.

Лейтенант. Да нет, зачем же, идемте вместе (конец записи).

И на этом все кончилось. Ни Хейфеца, ни кагебешников больше никто не видел.

Через десять минут Сапсанов попытался воспользоваться переговорным устройством, но оно глухо молчало. Майор вместе с водителем поднялся в кабинет Хейфеца — там было пусто. Они прошли на пульт управления — оператор оказался на месте, циклотрон работал. Никаких указаний об остановке циклотрона оператор не получал, и Хейфец сюда не заходил. Тогда Сапсанов вызвал оперативную группу.

Всем в лаборатории объявили, что получен сигнал о подложенном взрывном устройстве, и предложили покинуть здание, в нем-де будут работать саперы.

Остаток дня, вечер и ночь в лаборатории номер шесть шел обыск максимальной интенсивности. Отпирали каждую дверь на чердаках и в подвалах, лезли в кладовки, в шкафы и трубы вытяжной вентиляции, простукивали стены и вскрывали полы — и все напрасно, никаких результатов.

Как сообщил, передавая товар, подполковник, эта история поломала карьеру Сапсанова его продвижение в должностях и званиях было заморожено. Он так и остался, до ликвидации КГБ, рядовым следователем с майорскими погонами, но дело Хейфеца у него не отобрали — скорее всего никто не хотел с этим бредом связываться. Где Сапсанов сейчас и что делает, Кречетов не знал.

Адвокат продолжал методично исследовать документы, иногда делая выписки, и вскоре у него возникло странное ощущение почти реальнчго присутствия самого Хейфеца или, по крайней мере, его строптивого духа. Он, видимо, был настолько сильной личностью, что накладывал свой отпечаток на всех, кто с ним сталкивался. Через полуграмотные сочинения осведомителей, сквозь собачий язык рапортов и служебных записок проступал сумрачный образ человека загадочного, внушающего необъяснимый страх, гордого до надменности и отделенного от прочих людей барьером интеллектуального превосходства.

Обдумывая дальнейшие планы, Александр Петрович решил с визитом к Хейфецу-младшему повременить, чтобы тот не счел кагебешную папку слишком легкой добычей. Адвокат сосредоточился на другом: как проникнуть на циклотрон и легализовать там свое присутствие. Наверняка всем сотрудникам циклотрона, рассуждал он, полагаются надбавки к зарплате за вредность условий работы, и, насколько он помнил университетские порядки, эти деньги наверняка никому не выплачивают. Обеспокоив еще раз проректора, Александр Петрович получил подтверждение своей догадки.

Далее все было делом техники — той техники, которой он владел в совершенстве. Телефонные разговоры, сцепляясь один с другим словно колесики часового механизма, в течение дня привели к нужному результату: он был представлен заведующему лабораторией номер шесть как известный, но чудаковатый адвокат, готовый за чисто символическую плату отстаивать попранную справедливость.

Адвокат потратил два дня, чтобы стать на циклотроне своим человеком. Благородство и бескорыстие его миссии открывало перед ним сердца служащих и, главное, развязывало языки. Закрытых дверей для него не было — он мог в любое время разгуливать со счетчиком Гейгера, где пожелает, и ему давали ключи от любых помещений, дабы он, вооружась рулеткой, мог промерять расстояния от рабочих мест до источников облучения или шума.

С заведующим лабораторией, профессором Башкирцевым, у Александра Петровича сложились совершенно душевные отношения. Башкирцев оказался меломаном и обладателем недурной коллекции старинных граммофонных пластинок, и домашний музей адвоката — коллекция аппаратуры звукозаписи — привел профессора в восхищение. Коллекционеры, как дети, мгновенно находят общий язык.

После нескольких дней знакомства, по случаю дождливой погоды дело дошло до совместного питья коньяка. Профессор интеллигентно, но неутомимо поглощал сей благородный напиток, заедая каждую рюмку ровно одной четвертушкой шоколадной конфеты, и, независимо от количества выпитого, не терял ни респектабельности, ни детского румянца на гладко выбритых впалых щеках.

Никакой свидетель не смог бы сказать, что адвокат о чем бы то ни было расспрашивал ученого, но разговор все время сам собой касался Хейфеца.

— Нелегкий он был человек, талантливый, но нелегкий. Никто его не понимал, да он и не хотел, чтобы его понимали. Да и талантлив был — сложно объяснить — как-то странно… не по-нашему как-то. Прямо инопланетянин какой-то, сосланный сюда в наказание за высокомерие.

— Талантливый? Вы сказали — талантливый? — рассеянно поинтересовался адвокат, подливая в рюмки коньяк. — А я слыхал, он спроектировал циклотрон неудачно, не так, как надо.

— Пустая болтовня, чепуха. Можете судить сами: циклотрон уже дряхлый, а работает до сих пор, как часы, весь факультет кормит.

— Это в каком смысле кормит? — удивился Александр Петрович.

— В самом прямом: зарабатывает на жизнь. Мы ведь космос обслуживаем, а они все еще хорошо платят. И знаете, что мы делаем?

— Если это государственные секреты…

— Какие там секреты, — усмехнулся Башкирцев, — как показалось адвокату, с горечью. — Каждый предмет, подлежащий запуску в космос, они сначала приносят нам, и мы бомбардируем его ускоренными частицами. А они потом проверяют, не стало ли что-нибудь от этого хуже… Очень интеллектуальная работа, знаете ли, вроде лесоповала… Они весьма забавные люди: если в приборе меняют диаметр заклепки, весь прибор проходит испытания снова. Одним словом, большая наука.

— Значит, с циклотроном все было в порядке… А из-за чего же тогда пошли разговоры?

— Вместе с ускорителем он соорудил еще нечто, нам не понятное и к циклотрону, по-видимому, отношения не имеющее. Здесь, под нами, — профессор слегка притопнул ногой, — гигантский бетонный фундамент глубиной около восьми метров, и в него, внутрь, проведены мощные токоносители. Я не знаю, что там смонтировано, но оно пожирает бездну энергии, больше самого ускорителя. И продуцирует сумасшедшие электромагнитные поля: в радиусе ста метров обычные измерительные приборы сходят с ума, а на первом этаже здания отказывает вся электроника. Установка обслуживается специальными экранированными приборами.

— Простите, я вас правильно понял? — изумился Самойлов. — Несмотря на… гм… отсутствие доктора Хейфеца, вы продолжаете включать это, если позволите так выразиться, неизвестно что?

— Вы все правильно поняли, дорогой адвокат. Мы продолжаем включать это «неизвестно что». — Башкирцев умолк и забарабанил пальцами по столу, давая понять, что данное направление разговора ему неприятно.

Александру Петровичу, напротив, тема показалась увлекательной, и он извлек из кейса еще одну бутылку.

Поняв, что от любопытства адвоката отвертеться не удастся, профессор продолжал сам, без понуканий:

— Он устроил все очень хитро. Ускоритель включается и выключается только совместно с подземной установкой, таково программное обеспечение комплекса. Всякая попытка прекратить подачу энергии вниз приводит к остановке циклотрона. Он чувствовал, что ему смогут помешать, и решил заранее подстраховаться. И заметьте, еще деталь: когда включается ускоритель, с объекта удаляются все люди, кроме считанного числа необходимых сотрудников, и они, естественно, прикованы к своим рабочим местам. Значит, если вы не хотите, чтобы совали нос в какие-либо ваши приватные дела, лучше всего их совместить с включением циклотрона.

— Не понимаю, — искренне удивился Александр Петрович, — если все дело в программном обеспечении, почему нельзя переделать программу?

— Это безумно сложно. Чтобы лезть в чужую программу, нужно быть специалистом уровня не ниже автора. А туда, где приложил руку Хейфец… понимаете сами. Легче сделать новый пакет программ, но это стоит дорого. И еще убытки от остановки ускорителя на неопределенное время? Нет уж, проще оплачивать лишние расходы энергии. — Башкирцев выдержал довольно долгую паузу, словно думая, стоит ли откровенничать дальше. — Но я вам скажу больше. Хейфец умел предусматривать все, и никто не знает, что может произойти, если начать тут что-то переделывать. Я чувствую себя неандертальцем у кнопок ядерного реактора и нажимать их наугад никому не позволю. Пусть все остается как есть.

Профессор явно утомился разговором и начал клевать носом, но Александр Петрович решил, что еще один вопрос он выдержит:

— А вот эта подземная… machina incognita… на нее нельзя посмотреть? Есть же там какие-то проходы, коридоры — если понадобится что-нибудь смазывать или подкручивать?

— Блестяще! — неожиданно оживился Башкирцев. — Вы попали в самую точку! Для неспециалиста это даже удивительно. Конечно же, это азы техники: ко всякому устройству должен быть доступ для осмотра и ремонта. А здесь доступа нет. Парадокс! Этот бетонный массив похож на египетскую пирамиду: тоннель там внутри есть, но ведет он в пустое помещение, а истинная гробница фараона где-то в другом месте замурована наглухо. Значит, Хейфец был уверен, что установка продержится нужный ему срок без ремонта, и, вероятно, на длительную эксплуатацию не рассчитывал.

После этой последней вспышки бодрости профессор снова скис, начал откровенно зевать, и Александр Петрович счел целесообразным прекратить допрос.

Теперь адвокат имел все, что требовалось для повторного визита к Хейфецу-младшему: превосходный отчет о проделанной работе и завлекательные стимулы к продолжению расследования.

Ровно через десять дней после первой встречи Александр Петрович вновь посетил горбуна в его гостиничных апартаментах.

Хейфец бегло просмотрел принесенные адвокатом документы и выслушал его, не задавая вопросов.

— Да, Костенко говорил правильно, что у вас хорошая хватка. Будем считать первую часть нашего договора закрытой, и я вам плачу десять тысяч. Вы хотели бы наличными или чек на какой-нибудь банк?

— Я живу в дикой стране, мистер Хейфец, а в диких странах всегда лучше наличные. Но… — после короткой паузы, сделав над собой немалое усилие, добавил адвокат, — я привык получать гонорар после полного окончания работы.

— Хорошо, — одобрительно кивнул Хейфец, — эти деньги в любом случае все равно что у вас в кармане.

Адвокат потихоньку тянул кофе, понимая, что наживка проглочена и следует дождаться конкретного предложения.

— Вы мне рассказали странные вещи, — продолжал горбун, — но все это похоже на Соломона. Здесь все в одном узелке: и то, как он исчез, и призрак, и эта непонятная штука под землей. Мы с вами договаривались о могиле, но если Соломон исчез так, что могилы нет, я хочу видеть вместо нее, куда он исчез.

Хейфец замолчал, полностью сосредоточившись на своей дозволенной врачами весьма скромной дозе кофе. Покончив с ним, он бросил на адвоката не то оценивающий, не то сомневающийся взгляд, и Александр Петрович почувствовал, что ему сейчас преподнесут сюрприз.

— Я хочу вам кое-что показать, — решился наконец Хейфец и вынул из кармана сложенный вчетверо, потертый на сгибах листок бумаги.

Текст был написан неровными крупными буквами, как пишут обычно близорукие люди: «Иосиф, если ты до сих пор веришь мне, как верил тогда в день отъезда, то я тебя жду». Пониже имелась приписка, сделанная той же рукой: «Позвоните по этому номеру и назовите свое имя», далее следовал телефонный номер и дата — март восемьдесят шестого года.

— Письмо с того света, — задумчиво сказал адвокат. — Однажды я сталкивался с подобным, но тогда это была фальшивка.

— Теперь это не фальшивка, — объявил горбун, и в его голосе послышались жесткие нотки. — Он мне напоминает о том, что знаем только мы двое, и напоминает именно потому, что иначе я бы мог не поверить… Эта бумажка ехала ко мне почти три года. Ее послали с оказией, но оказия получилась неудачная. Сейчас этот телефон не отвечает.

— По всей видимости, это не его почерк?

— Не его. Я бы начал с того, что выяснил, чей тут телефон и чей почерк. Хотя не мне вас учить, как делают такую работу.

На этот раз Хейфец замолчал надолго, судя по выражению лица вспоминая о чем-то не очень веселом. Адвокат решил, что аудиенция окончена, и встал, чтобы откланяться, но был остановлен повелительным движением лапки горбуна.

— Я думаю, вам следует знать хотя бы немного, о чем говорил со мной Соломон в день отъезда. Моя мама везла меня к своему богатому брату лечиться. Я болел, и врачи здесь сказали, что мне полагается умереть. Моя мама им верила, но надеялась, что другие врачи могут сказать другое. И вот она везла меня через океан, чтобы я либо вылечился, либо умер по-человечески. Мне было тринадцать лет. А Соломон был уже физик и не мог никуда ехать, потому что знал государственные тайны. И главное, он не хотел ехать. Он эту страну не любил, но другие ему тоже не нравились. Он говорил, в других странах, не заметив этого сами, люди стали тоже советскими, и теперь весь мир живет в Советском Союзе, только одни об этом знают, а другие не знают. Соломона не устраивал этот глобус, он хотел другой глобус и искал путь к нему. Из древних книг он знал, что разумных миров много и все они связаны между собой. Больше того, с помощью тех же книжек он краешком глаза заглядывал в другие миры. Он говорил, что индусы в древности, во времена Вед, знали о таком плотном веществе, в одном дюйме которого существует вся Индия, почти такая, как на Земле, но немножко лучше, и были случаи, когда мудрецы переселялись в эту другую Индию. И вот в день моего отъезда Соломон сказал, что уже нашел путь и скоро изобретет такое же вещество и мы с ним сможем попасть в мир, похожий на наш, но не такой свинский, а я там не буду ни больным, ни горбатым. Вы, конечно, можете подумать, что он просто утешал мальчика-инвалида, которому оставалось совсем мало жить, но это было бы не похоже на Соломона. Он спросил, верю ли я ему, и я сказал, что верю… Вот о чем он мне напоминает в записке… Даст Бог, это поможет вашему расследованию.

«Непрост, ох непрост этот горбун, — размышлял адвокат, направляясь домой. — Да, с ним надо держать ухо востро». Сейчас Александр Петрович искренне сожалел, что зажилил полторы тысячи зеленых: ведь если пронюхает, не простит.

Следуя вполне разумному совету Хейфеца, адвокат начал с поисков хозяина телефона, указанного в записке. Без больших трудов он выяснил, что и почерк, и телефон принадлежали ближайшему сотруднику Хейфеца-старшего. После исчезновения последнего он возглавлял лабораторию еще несколько лет и умер примерно четыре года назад. Ни друзей, ни родственников у него не осталось, в его бывшей квартире жили совершенно посторонние люди.

Единственным полем деятельности адвоката остался циклотрон. Это значило, снова придется хлестать коньяк в губительных для печени количествах, — но что поделаешь, дело прежде всего. Александр Петрович теперь был вынужден действовать, по сути дела, наобум. Он решил осмотреть «странные» помещения в подвале, покопаться в архивах покойного, если от них что-то осталось, и между делом расспросить Башкирцева о сверхплотном веществе.

Когда Александр Петрович попросил у вахтера ключи от подвальных помещений, ему сказали, что ключи у водопроводчика и он их не дает никому, ибо держит там всякую сантехнику, а она теперь дороже золота. Пришлось привести Башкирцева, который повелел призвать водопроводчика и приказал держать ключи на вахте, но не давать никому, кроме водопроводчика и адвоката Самойлова, о чем сделал письменное распоряжение в специальном журнале.

— У нас, знаете ли, очень смешной водопроводчик, — рассказывал Башкирцев, поджидая с адвокатом явления сей важной персоны, — он панически боится крыс. Он говорит, когда циклотрон работает — крысы разбегаются, и ремонтирует трубы в подвалах только во время работы ускорителя. Он даже заранее записывает плановое время включения установки.

Наконец в коридоре возник массивный силуэт человека с неуклюжей косолапой походкой. Переваливаясь из стороны в сторону, он заполнял собой коридор от стенки до стенки. Адвокату эта медвежья походка вдруг показалась знакомой. Когда ее обладатель приблизился, Александр Петрович узнал своего бывшего клиента.

Водопроводчик бросил связку ключей на стол и молча удалился. Несомненно, он узнал своего адвоката, но никак не выказал этого. Лагерная школа, усмехнулся про себя Александр Петрович. Однако странная история с крысами: адвокат никак не мог поверить, что Харитонов, рецидивист по кличке Тяжелый, тюремный пахан, боится каких-то грызунов. Он взял себе на заметку по частным каналам навести справки о Харитонове.

Башкирцев вызвался лично провести адвоката в недра бетонного фундамента. Они спустились по винтовой лестнице и остановились перед железной дверью с цифрой один.

— Нумерация помещений начинается снизу, — пояснил профессор, с лязганьем поворачивая ключ в замке.

Дверь поддалась нажиму тяжело, но бесшумно, и адвоката поразила ее массивность.

— Дверь словно в бункере, — пробормотал он.

— Да, странно, — согласился Башкирцев.

Они оказались в узком, тускло освещенном коридоре, полого опускающемся по мере продвижения вперед. Путь по нему показался адвокату бесконечным.

— Я вам, по-моему, говорил, что этот фундамент похож на египетскую пирамиду. — Почувствовав себя экскурсоводом, профессор на ходу читал лекцию. — Так вот, он не просто похож, а является, по геометрии, точной копией египетских пирамид, только перевернутой вверх ногами. Я из любопытства даже углы промерял — точь-в-точь, как у египтян. Я вам после архитектурный проект покажу, посмотрите сами. Совпадение, понятно, случайное, но забавное. А может быть, и прихоть Хейфеца, кто его знает. Даже расположение центральных камер совпадает с тем местом, куда мы идем… вернее, куда мы уже пришли. — Он указал на дверь с цифрой три в тупике коридора.

— Три, — удивился адвокат, — а где же два?

— Вот именно, — проворчал профессор, выискивая в полумраке нужный ключ в связке, — все, что Хейфец делал, даже в мелочах, было странно и непонятно. За это главным образом его и не любили.

Тяжелая дверь, такой же непомерной толщины, как и предыдущая, медленно отворилась наружу, и Башкирцев первым вступил в небольшое помещение кубических пропорций, освещенное еще хуже, чем коридор. Адвокат не без опаски последовал за ним и стал осматриваться.

На бетонных стенах имелось четыре пары электрических патронов — значит, изначально освещение предполагалось хорошее, — но горела только одна покрытая слоем пыли тусклая лампочка. По стенам, образуя спиральный рисунок, шли медные шины, снабженные стандартными изображениями черепа с костями и зигзага электрического разряда. Какая бы то ни было мебель отсутствовала. На полу валялись водопроводные трубы и краны, гайки, пустые бутылки, стаканы, окурки и папиросные пачки. В углу лежала новенькая женская туфля на шпильке. Мусор располагался вдоль стен, в середине же оставалась совершенно чистая, будто только что подметенная, круглая площадка.

Чтобы не стоять среди мусора, профессор и адвокат прошли на эту площадку. Александр Петрович оглядел потолок — никаких вентиляционных отверстий не было, значит, долгое пребывание людей в этой камере не предусматривалось.

Александру Петровичу вдруг захотелось поскорее уйти отсюда, он ощутил беспокойство и непонятную тоску.

— Неуютно здесь, — он поспешно шагнул к двери, — пойдемте.

— Да, да, пойдемте, — согласился Башкирцев и взглянул на часы, — мне пора, через две минуты пуск ускорителя.

Профессор направился на пульт управления, дабы своим присутствием вдохновить дежурного оператора, адвокат же брел не спеша, внимательно разглядывая стены подземного коридора.

У выхода к винтовой лестнице его ждал Харитонов, буквально заткнув своей неуклюжей фигурой проем низкой двери.

— Слушай сюда, адвокат, — произнес он лениво, — когда циклотрон пашет, по низам не шастай. А то козликом станешь.

— Это что, суеверие какое-нибудь? — засмеялся адвокат. — Чепуха, готов спорить. Ни за что не поверю!

— Брось, адвокат, не старайся, — ухмыльнулся Харитонов, — я эти приемчики знаю. Мое дело — сказать, а твое — слушать или не слушать. — Он сделал шаг к лестнице, но тут же обернулся к Самойлову снова: — Тебе-то здесь что надо?

— То-то и оно, что сам толком не знаю, — вздохнул Александр Петрович. — Надо знать, куда делся Хейфец, слыхал о таком? Надо знать, правда ли, что видели его призрак.

— Про Хейфеца ничего не узнаешь. Дело давнее, свидетелей нет. А насчет призрака… — на лице Харитонова возникла мрачноватая усмешка, — если бы мне могли являться призраки, я бы давно сидел в дурке.

Ускорителю предстояло работать непрерывно три дня, людей не хватало, и профессор решил в первые сутки лично возглавить ночную смену. Адвокат попросился тоже провести ночь в лаборатории — вдруг-де ему повезет увидеть призрак Хейфеца.

Башкирцев скептически улыбнулся, но согласился, охотно понимая, что охота на призрака без aqua vita невозможна.

Когда дневная суета осталась позади и была откупорена первая бутылка, адвокат получил маленький сюрприз: пользуясь новыми экономическими свободами, Башкирцев оформил его юридическим консультантом лаборатории. Самойлов добивался этого на случай, если его деятельностью заинтересуются официальные инстанции — он не любил пустоты под ногами.

Беседа за коньяком текла плавно, о том да о сем, однако все время возвращалась к Хейфецу.

— Это правда, что он собирался изобрести какое-то сверхплотное вещество? — спросил адвокат. — Мне так сказал проректор.

— Чепуха. Все малограмотные люди ждут от науки сенсаций… извините, это я не о вас, а том, кто вам это сказал. — Под влиянием спиртного профессор обрел гражданское мужество, которого ему недоставало в трезвом виде. — На самом деле у Хейфеца, еще в начале научной карьеры, были чисто теоретические работы, из которых вроде бы следовала возможность существования пятого состояния вещества.

— Простите, какого состояния? — успел ввернуть адвокат.

— Пятого. — Башкирцев наконец сообразил, что его гость никогда не слышал о подобных вещах. — Раньше люди знали три агрегатных состояния вещества: газ, жидкость и твердое тело. В двадцатом веке к ним прибавилось четвертое: плазма. Пятого состояния нет и скорее всего быть не может… И вот, представьте, способный молодой ученый начинает всем толковать о пятом состоянии и даже предлагает его теоретическую модель. Ему бы этим и ограничиться, а он требует крупных ассигнований на эксперименты, причем таким тоном, будто все его выкладки уже общепризнаны, и, самое скверное, ссылаясь на какие-то древние трактаты, заявляет, что пятое состояние было известно в доисторической Индии. Таких вещей у нас, знаете ли, не любят. Его осмеяли, назвали дилетантом, мистиком и мракобесом и никаких денег не дали. Он на всех обозлился и к этой теме больше не возвращался.

— А не может быть так, — осторожно заговорил адвокат, — что все это, там внизу, имеет отношение к тому, что вы рассказали?

— Не думаю, у него было время образумиться. К тому же его бредовый проект требовал сверхнизких температур, здесь этого явно нет. — Он нервно повертел свою рюмку и допил остаток коньяка. — А впрочем, все может быть. Боже мой, Александр Петрович, я же говорил вам: когда речь идет о Хейфеце, может быть что угодно. И поэтому я, профессор и доктор, сижу здесь, как цепной пес, и стерегу это самое, как вы изволили выразиться, неизвестно что. А точнее — его саркофаг. Он построил сам себе пирамиду, а я ее стерегу, я и вахтер внизу, у нас одинаковая работа. Противно чувствовать себя неандертальцем.

В качестве утешения адвокат мог предложить обиженному ученому только очередную бутылку.

К одиннадцати Башкирцев уже был готов рухнуть на диванчик, но нашел в себе силы проводить адвоката в бывший кабинет Хейфеца, ключ от которого хранил у себя в столе.

— Если призрак существует, то сюда заглянет наверняка, — объяснял он уже заплетающимся языком. — Здесь и поспать можно, вот диван, но учтите, тут хороший сон не приснится, атмосфера дурная, что ли… Здесь никто не хочет работать, вот и пустует. Кто болеть начинает, у кого неприятности… Суеверие, конечно, но так и есть… Я попробовал раз поработать на этом компьютере, так ведь ударило током. А компьютер сразу сломался, так и стоит с тех пор… В общем, спокойной ночи.

Оставшись один, адвокат начал с умывания холодной водой и нейтрализующей алкоголь таблетки, благо умывальник имелся прямо здесь, в кабинете. Он тут же почувствовал себя неуютно, будто под чьим-то взглядом. Он запер дверь, включил настольную лампу, и верхний свет, и бра в углу у дивана, но неприятное ощущение, что тут кто-то есть, что на него смотрит множество глаз, не проходило. Правда, чувства страха или близкой опасности, как сегодня внизу, перед запуском ускорителя, не было, и, решив не обращать внимания на психологический дискомфорт, Александр Петрович приступил к делу. Все три шкафа, стоящие в кабинете, оказались пусты, в столе же сохранились бумаги. Он начал их изучать весьма тщательно, понимая, что после усиленного обыска КГБ заметить что-нибудь интересное может только внимательный взгляд. Но увы, все листы заполняли формулы, графики, наброски научных текстов, понятные адвокату не более, чем написанные по-турецки. Единственной полезной находкой он признал папку с архитектурным проектом, впрочем и так уже обещанную Башкирцевым.

Александр Петрович не имел опыта чтения архитектурных чертежей, поэтому дело продвигалось медленно. Он чувствовал себя неважно физически: стучало в висках, было душно, на спине под рубашкой ощущался жар и покалывание, словно там ползали и кусались горячие муравьи. Он отворил окно и мужественно продолжал изучение чертежей.

Фундамент действительно являл собой перевернутую вверх ногами и закопанную в землю египетскую пирамиду. Подземный коридор и центральная камера на чертеже соответствовали тому, что адвокат видел в натуре, — никаких дополнительных выходов из этих помещений запроектировано не было. Он хотел выяснить, нет ли в толще бетона других помещений или пустот, но сделать это было непросто, ибо весь лист испещряли поясняющие надписи и изображения отдельных узлов. Исследуя поле чертежа сантиметр за сантиметром, он убедился, что других помещений быть не должно, но зато обнаружил одно любопытное обстоятельство. Проект требовал центральную камеру выполнить из специальной марки бетона, и эта же марка, видимо более дорогая или дефицитная, указывалась еще в нескольких местах. Странная прихоть: в многотонной толще фундамента в отдельных небольших объемах требовать укладки специального бетона. Может быть, там и спрятано пресловутое «неизвестно что»?

Думать об этом Александр Петрович уже был не в состоянии. Духота тяжело навалилась на грудь и сдавливала спазмами горло, и по всему телу ползали уже не горячие муравьи, а что-то раскаленное и несравненно более крупное. От разглядывания плохо отпечатанных чертежей и яркого света саднило глаза. Он выключил все светильники, подошел к окну и высунул голову наружу — сразу же стало легче.

Перед ним черной массой громоздилась листва деревьев, а вдали, над куполами соборов, еще светились облака, окрашенные закатом.

Вдруг в тишине безветрия послышалось негромкое урчание автомобильного двигателя. Иногда оно стихало, и затем газ прибавляли медленно и осторожно. Адвокат насторожился: рядом пробирался на автомобиле некто, старающийся поменьше шуметь. Это было тем более странно, что в этой части университетского городка жилых зданий не имелось. Инстинктивно он глянул вниз, на свои «Жигули» у подъезда — они стояли на месте.

Глаза постепенно привыкали к темноте, и теперь адвокат хорошо различал, что творилось внизу. Подъехавшая машина, тоже «Жигули», остановилась, но не у главного входа, а перед боковым крылом здания. От стены отделился темный силуэт и характерной переваливающейся походкой приблизился к машине, постоял около нее и вернулся к стене, где, судя по кряхтению, стал возиться с чем-то тяжелым. Результатом его деятельности было появление у стены на асфальте пятна света — адвокат понял, что Харитонов убрал кованую решетку и вскрыл окно подвального помещения. Тем временем два новых персонажа принесли от автомобиля и помогли Харитонову просунуть внутрь окна нечто продолговатое, размерами приблизительно соответствующее человеку. Или трупу, неожиданно подумал Александр Петрович. Через минуту световое пятно перед окном исчезло, и автомобиль уехал.

Адвокат быстро закрыл окно и бросился было к двери, намереваясь проследить за действиями Харитонова внутри здания, — и тут же остановился.

Вместо ожидаемой темноты в глубине кабинета он увидел яркое фосфорическое свечение, исходящее от всех предметов. В воздухе медленно проплывали сгустки серебристого света, кое-где вспыхивали голубые искры.

Решив, что эти интересные явления могут подождать, Александр Петрович продолжал движение к двери, но теперь не спеша и осторожно. Опять его стали покалывать тысячи огненных игл, и, стоило шевельнуть рукой, с пальцев сбегали лиловые искры. Сейчас у него было единственное желание — поскорее уйти отсюда, но как только он собрался повернуть торчащий из скважины ключ, от пальцев к замку потянулись уже не искры, а струи холодного синего пламени.

Вспомнив то немногое, что он слышал или читал об атмосферном электричестве и шаровых молниях, адвокат понял, что металлические предметы трогать нельзя. Он ретировался к окну и открыл его, но долго наслаждаться свежим воздухом не пришлось: все плавающие в воздухе световые образования, до сих пор почти неподвижные, дружно потянулись к нему. Он знал, во время грозы следует закрывать окна, но ведь это в том случае, когда электричество снаружи, а человек внутри. Он оставил окно открытым и подошел к столу: ему пришло в голову разбудить по телефону и призвать на помощь Башкирцева или вахтера, но что они смогут сделать, если в замок изнутри вставлен ключ? К тому же телефонный шнур был окутан тонкой сеточкой серебристого сияния, и Александр Петрович не решился прикоснуться к трубке.

Вдруг он заметил, что выключенная настольная лампа начала излучать слабый красноватый свет, а вслед за ней высветился экран компьютера, отключенного и неисправного компьютера! Он разгорался все ярче, и адвокат уже задался вопросом, не опасно ли это, когда на экране стали возникать слова. Это был не компьютерный шрифт, а крупные неуклюжие буквы, они появлялись одна за другой, проступая на экране медленно, как изображение на фотобумаге в проявителе. Буквы сложились в текст, который с некоторой натяжкой можно было считать приветствием: «Что вам здесь нужно».

Природа, наказав Александра Петровича такой постыдной слабостью, как трусость, одновременно предусмотрела для него частичную компенсацию: он от испуга никогда не терял головы и, даже откровенно стуча зубами от страха, продолжал отлично соображать.

Он не сомневался, что имеет дело с Хейфецем, и понимал, что тот присутствует здесь не в виде человека с руками и ногами, а в каком-то ином качестве, которое позволяет ему управлять электричеством и, в частности, компьютером. И уж, конечно, задавая вопрос, он ожидает ответа.

Адвокат подступил к столу вплотную и, невзирая на сильные уколы в пальцах, набрал на клавиатуре: «Вас ищет Иосиф Хейфец».

Этот текст на экране не высветился, но был понят, ибо вскоре появился ответ: «Канал контакта через сутки от данного момента в помещении 3».

Адвокат взглянул на часы — было два часа ночи.

Экран компьютера погас, прочие электрические явления вскоре тоже иссякли, и Александр Петрович беспрепятственно отпер дверь. В нем тотчас проснулся охотничий инстинкт, и, сняв башмаки, в носках, он направился в предполагаемую зону действий Харитонова. Но время было упущено, и во всем здании тишина нарушалась лишь гудением люминесцентных ламп. Зная послужной список бывшего уголовника, соваться на винтовую лестницу адвокат не решился.

Он вернулся в кабинет Хейфеца и, уже на правах законного квартиранта, улегся на диван, понимая, что день предстоит хлопотный, а другого времени поспать не будет. Но заснуть ему не удавалось. Нельзя сказать, что он так уж был потрясен контактом с покойным Хейфецем — да, собственно, и не покойным, а исчезнувшим, поскольку трупа никто не видел. Более того, именно в надежде на что-либо подобное он и торчал здесь на циклотроне, истязая свою печень лошадиными дозами коньяка. Его сейчас занимало другое: как организовать визит американского бизнесмена в закрытую лабораторию ночью. О нелегальном посещении не могло быть и речи, оно провалилось бы мгновенно. А легального решения он никак не мог найти и без конца ворочался с боку на бок. Наконец он все же заснул и успел поспать пару часов, пока не был разбужен уборщицей.

Кое-как приведя себя в порядок, адвокат поехал прямо в гостиницу. Джейми была уже на ногах и бодро объяснила, что семь утра — для мистера Хейфец время вовсе не раннее, он уже позавтракал и занят просмотром почты, но готов принять господина Самойлова немедленно.

Хейфец выслушал адвоката, как всегда не перебивая.

— Я не вижу тут подвоха, — сказал он, — это похоже на Соломона. Я думаю, мне надо туда пойти, но как это сделать?

Да, как сделать — было главным вопросом. Они перебирали разные варианты, и ни один из них не годился.

Джейми прикатила кофейный столик, и именно в этот момент адвоката посетило вдохновение. Он написал несколько слов на листке из блокнота и подал его Хейфецу.

Джейми с изумлением смотрела на шефа: она впервые видела, как он смеется вслух. Обычно он лишь сдержанно улыбался, давая понять собеседнику, что оценил юмор.

— Превосходно, господин Самойлов. Я думаю, это годится.

День оказался нелегким для всех участников предстоящего события, но особенно пришлось потрудиться Джейми и референту Хейфеца. Они без конца курсировали между мэрией, университетом и гостиницей, встречались с различными чиновниками и делали представительские подарки. В память о своем брате Хейфец сделал щедрые пожертвования городу, университету, а также конкретно лаборатории номер шесть, и в итоге требуемое разрешение было получено.

Башкирцева, утром уехавшего домой, вызвали в университет снова, и когда к нему в кабинет вошла Джейми, там, конечно случайно, оказался и адвокат Самойлов. Джейми одарила профессора своей очаровательной улыбкой и подала ему папку с документами. Пока она рассказывала о том, как сильно любил своего старшего брата Иосиф Хейфец, Башкирцев листал бумаги. Затем он написал что-то и передал папку адвокату. Тот, хотя и знал заранее, о чем идет речь, не мог удержаться от смешка. Мэрия просила руководство университета разрешить американскому гражданину Иосифу Хейфецу посетить в любое удобное для него время лабораторию номер шесть с целью проведения сеанса мистической связи с покойным братом, погибшим во время научного эксперимента. Внизу имелась виза проректора: «Согласен, при условии присутствия консультанта университета по вопросам безопасности». «Ага, теперь это так называется», — отметил про себя адвокат. Башкирцев же написал: «Согласен, при условии присутствия юрисконсульта лаборатории».

Когда Джейми ушла, адвокат спросил:

— А вы сами не хотите принять участие?

— Нет уж, — проворчал Башкирцев, — я уже привык чувствовать себя неандертальцем, но не хочу быть еще и шутом гороховым. С меня хватит, знаете ли, одного Хейфеца.

Теперь у адвоката оставалась забота навести справки о Харитонове — Александр Петрович имел твердое убеждение, что при любых обстоятельствах в школу нужно идти с выученными уроками.

Сделав несколько телефонных звонков, он нашел нужную ниточку, которая привела его к вечернему чаепитию с благообразной седой старушкой. Имея за плечами бурную молодость и нелегкие зрелые годы, она доживала свой век пристойно — прибилась к церкви и замаливала грехи. Единственный порок, который она себе оставила и коим еженедельно допекала своего духовника, состоял в праздном любопытстве, привычке знать все обо всех. Адвокат же считал это свойство милым и привлекательным. Поговорив о разных вещах, он рассеянно заметил, что давно ничего не слыхал о Тяжелом, да и вообще жив ли он?

— Жив, еще как жив, — последовал немедленный ответ, — и честно живет, в научном заведении служит. На дела не подписывается, от Коленьки знаю.

— Вот ведь как хорошо, — в тон ей забубнил адвокат, — я всегда говорил, не любит он этого дела, как освободится — знаться ни с кем не захочет.

— А вот и нет, Александр Петрович, — взъерепенилась старушка, — на дела не подписывается, а знаться — знается!

— Как же это? — покачал головой адвокат. — Так не бывает.

— Я же вам говорю, бывает, мне Коленька рассказал. Только уж вы никому… ни-ни… Он с ребятами водится, и если кому очень нужно, может труп убрать начисто, так что и волосок никогда не найдется. Аккуратно работает, в кислоте какой растворяет их, что ли… Вот что значит — человек при науке. Двадцать тысяч брал в прошлом году. — Она сделала паузу, подбавляя варенье в розетки. — Это что же творится, Александр Петрович! Раньше-то все, от начала и до конца, штуку стоило, а теперь один труп — двадцать… Да вы что, Александр Петрович? С чего это разулыбались? Я, по-моему, невеселые вещи рассказываю.

— Это я на вас радуюсь, — еще шире расплылся в улыбке адвокат, — хорошо у вас как, спокойно. Так бы и не уходил никогда, да вот дальше бежать надо. Работа такая.

Что же, размышлял адвокат, спускаясь по лестнице, он может позволить себе улыбнуться. В любой ситуации главное — знать немного больше, чем остальные. Для него только что непонятные детали сложились в понятное целое. Все стало на свои места — исчезновение Хейфеца, предупреждение Харитонова и его тайные делишки, дорогая женская туфля в подземном каземате и точно очерченный, будто циркулем, чистый круг среди мусора. Все, что попадало в этот круг во время работы дьявольской аппаратуры Хейфеца, исчезало бесследно.

Вечером Александр Петрович успел еще час поспать, принять душ и поужинать, так что, въезжая во втором часу ночи в университетский городок, он чувствовал себя превосходно.

Выйдя из машины перед зданием циклотрона, он нос к носу столкнулся с подполковником Кречетовым, вернее, с полковником, потому что на его новеньких погонах красовалось по три звезды.

— Так вы теперь консультант? — после взаимных приветствий поинтересовался адвокат.

— Консультант, — скромно подтвердил полковник, — а вы, стало быть, юрисконсульт.

Адвокат разглядывал его радостно, как слона в зоопарке.

— А как теперь ваша фамилия? Беркутов или Кондоров?

— Что вы, сейчас это не принято. Пока Клещихин.

— А звезду вам дали, — не унимался Александр Петрович, — за то, что вы ушли из мэрии, или за то, что туда пошли?

— Мне ее дали за то, что я вынужден выслушивать ваши шутки, — огрызнулся полковник, не теряя, впрочем, благодушия.

Вскоре подъехали два автомобиля. В первом, кроме Хейфеца, была только Джейми, а во втором — медсестра, референт и два мускулистых молодых человека, нанятых по совету Самойлова для преодоления винтовой лестницы.

Дверца первой машины открылась, вышла Джейми и привела в действие специальный лифт, опустивший коляску с Хейфецем на асфальт.

Адвокат представил полковника, которому Хейфец слегка поклонился, но руки не подал. Все проследовали ко входу, и началось сошествие в подземелье.

Впереди шел полковник, заранее завладевший ключами, за ним — адвокат, затем молодые люди несли коляску с Хейфецем, с трудом разворачиваясь на узкой лестнице, позади брели остальные.

Когда спуск окончился, всю свиту Хейфеца, ввиду отсутствия вентиляции, отпустили наверх, а внизу, в коридоре, осталась для связи Джейми.

В камеру направились трое: Хейфец, адвокат и полковник.

— Внутрь круга вступать нельзя, — предупредил адвокат, — это очень опасно.

До двух оставалось еще несколько минут. Хейфец и полковник с любопытством осматривались.

— А что будет, — Хейфец показал лапкой на круг, — если туда бросить бумажку?

— Не имею ни малейшего понятия, — пожал плечами адвокат, а полковник вынул из кармана спички и, почему-то предварительно отломав от одной из них половину, кинул в круг. Но спичка, отброшенная невидимой преградой, отлетела назад.

Тогда полковник попытался дотронуться до невидимого препятствия, но тут же отдернул руку и принялся ею трясти.

— Бьет, как током, — пояснил он.

Александр Петрович уже хотел было попросить прекратить эксперименты, но тут над центром круга в воздухе возникло светящееся облачко, из которого сформировался шар, постепенно увеличивающийся в размерах.

Адвокат почувствовал головокружение. Он с трудом сохранял равновесие, все части тела: голова, руки, ноги — поочередно становились то непомерно тяжелыми, то совсем невесомыми.

— Прошу не двигаться, пока не образуется контактное пространство, — произнес спокойный голос.

— Это Соломон, — сказал Хейфец шепотом.

Сияющий шар тем временем все больше раздувался, как гигантский мыльный пузырь, и стремительно заполнял собою помещение. Когда золотистая выпуклая поверхность приблизилась к лицу адвоката, он невольно отпрянул, зажмурился и тут же почувствовал легкий толчок и нечто вроде слабого удара электричеством.

Через секунду, ощутив сквозь веки теплый и яркий свет, он открыл глаза. Ему показалось, что светит солнце, но солнца не было, свет исходил непосредственно от неба или, может быть, купола. Бетонные стены исчезли, и Александр Петрович инстинктивно оглянулся назад, впрочем уже понимая, что двери и коридора не увидит, — и действительно, там, как и в других направлениях, виднелась лишь золотистая дымка. Краем глаза он успел заметить, что полковник тоже беспокойно озирался, Хейфец же, напротив, сидел в своем кресле спокойно откинув голову назад и бесстрастно глядя вдаль, как египетский фараон.

— Не покидайте бетонной площадки, — послышался уже знакомый голос.

Глянув вниз, адвокат под ногами обнаружил грязный бетонный пол, за несколько секунд ставший таким родным, что его хотелось погладить рукой. Вокруг бетонного островка простиралась гладкая голубоватая поверхность, которую в обычных условиях Александр Петрович счел бы полированным камнем.

— Контакт продлится десять минут, — услышали они и наконец увидели говорящего с ними. Непонятно было, откуда он взялся — подошел незаметно или просто возник; так или иначе, он стоял совсем рядом и спокойно, без любопытства, смотрел на них.

Мощный лоб, почти полностью лысый череп, глубоко посаженные глаза, обтянутые кожей скулы и крепкая челюсть, несомненно, принадлежали Соломону Хейфецу — адвокат видел его фотографии, — но во многом он изменился. Лицо смягчилось, стало не таким угловатым, глаза и лоб занимали больше места, а подбородок — меньше. Нельзя было сказать, что он помолодел или постарел — он вообще потерял возраст. Его великолепную голову подпирали широкие плечи, от которых туловище резко сужалось вниз, к непропорционально узким бедрам и длинным ногам, так что фигура в целом напоминала восклицательный знак.

Процедуру взаимного разглядывания он прервал через несколько секунд, обращаясь исключительно к брату и словно бы не замечая адвоката и полковника:

— Я все сделал, как обещал, Иосиф. Я реализовал пятое состояние вещества и нашел альтернативный разумный мир, — как ты говорил, другой глобус. Я искал тебя, чтобы пригласить сюда.

Горбун не спешил отвечать и продолжал рассматривать брата.

— Ты странно выглядишь, Соломон, — сказал он после паузы.

— Я прошел трансформацию. Ты будешь выглядеть примерно так же. Если ты, конечно, готов.

Ответа не последовало.

— Хорошо, Иосиф. Несколько минут ты можешь подумать. — Он перевел взгляд на адвоката и полковника.

Александр Петрович почувствовал мягкий толчок. Это у них вместо «здрасте», решил он.

— Наши законы гласят, — продолжал Соломон, — каждый вышедший на контакт имеет право на контакт и на трансформацию в наш мир.

— Что случилось с теми людьми, которые приходили вас арестовывать? — спросил полковник.

— Они прожили здесь свои сроки, изжили шлаки предыдущей жизни и прошли следующую трансформацию.

— Разве жизнь у вас длится несколько лет? — вмешался Иосиф.

— Здесь другие масштабы времени и не одна его координата. Они прожили тут, по вашим меркам, не менее двухсот лет.

— А ты, Соломон, почему не ушел дальше? Не из-за меня?

— Ты тут ни при чем. Все дело в шлаках. Моя трансформация была поспешной и вынужденной. Мой канал остался открытым. В него до сих пор поступает всякая дрянь, и пока я не найду способа ликвидировать эти шлаки, я не могу пройти следующую трансформацию. Но все это к тебе не относится. Ты чист, и никаких забот у тебя не будет.

— Все равно не понимаю, Соломон. Гебешники прошли, а ты не прошел. Как это может быть?

— У большого человека большие шлаки, — с невинным видом обронил адвокат и осторожно покосился на горбуна, но тот пропустил его реплику мимо ушей.

— Совершенно верно, — неожиданно обратил на адвоката внимание Соломон Хейфец, — те люди после себя в вашем мире почти ничего не оставили. Они знают свое прошлое, это их негативный опыт, оставшийся в их сознании, как неприятные воспоминания детства в памяти взрослого. А за мной остались тяжелые шлаки, которые я должен как-то ликвидировать.

— А я тебе не могу помочь? Я теперь богат, Соломон, и могу нанять любых специалистов.

— Упаси тебя Бог лезть в это дело, Иосиф! У вас нет таких специалистов. Речь идет о дикой, неукрощенной материи с непрогнозируемыми свойствами. Это хаос, пожирающий космос, та самая внешняя тьма, о которой говорится в Библии. Это моя забота, и только моя.

— Чем опасны эти шлаки? — задал еще один вопрос полковник.

— Опасностей много. Самая простая из них — спонтанное выделение энергии в масштабах, превосходящих все ваши ресурсы.

— То есть возможна серьезная катастрофа?

— Да, но она не грозит вам. Если я не справлюсь, эту работу сделают стоящие на высших ступенях, у меня же лично будет катастрофа. — Соломон повернулся к брату: — Осталось мало времени, Иосиф. Как ты решил?

— Ты же помнишь, Соломон, я в детстве для всех был обузой. Теперь я делаю музыкальные инструменты. Во всем мире волосатые молодые люди играют на моих синтезаторах, поют и приплясывают. Они говорят: «У меня Хейфец», «Я купил Хейфеца». И еще есть люди, которым я нужен, и даже такие, которые без меня не выживут. Это мое пятое вещество, Соломон, я сделал его своими руками. Я не могу все это бросить.

— Хорошо, Иосиф, я тебя понимаю. — Соломон перевел взгляд на полковника: — Что скажете вы?

— У меня семья, — бодро отрапортовал тот.

— А вы, любопытный человек?

— Спасибо, — любезно улыбнулся адвокат, — но у меня есть ценная коллекция, ее нельзя оставлять без присмотра.

На лице Соломона в первый раз мелькнуло подобие улыбки.

— Вам еще долго предстоит развиваться. Прощайте. Прощай, Иосиф.

— Прощай, Соломон.

— Контакт окончен. Прошу сохранять неподвижность.

Золотистая сфера стала стремительно съеживаться, все испытали легкий толчок и опять оказались в грязном каземате.

Хейфец выглядел совершенно заморенным, происшедшее было для него непосильной нагрузкой.

— Мне трудно сейчас говорить, я поеду. — Он слабо кивнул адвокату и полковнику и направил коляску к выходу.

— Вам помочь, мистер Хейфец? — бросился к нему адвокат, но тот лишь отрицательно качнул головой и выехал в коридор, навстречу спешащей к нему Джейми.

— Нам надо бы обменяться впечатлениями. — Адвокат вопросительно глянул на полковника. Тот согласно кивнул.

— Но здесь душновато. — Александр Петрович шагнул к двери и тут же отступил перед возникшим на пороге коренастым человеком в темно-сером костюме.

— Служба контрразведки, — буркнул он коротко, прикрывая за собой тяжелую дверь. — Ах, и вы тоже здесь. — Он довольно фальшиво изобразил удивление при виде полковника и обратился к Александру Петровичу: — Адвокат Самойлов, я полагаю?

— К вашим услугам. С кем имею честь?

— Майор Сапсанов. Я только что слышал голос Хейфеца. Он тут был?

— Вы встретили его в коридоре, он ехал в инвалидной коляске. — Адвокат скосил глаза на полковника, интересуясь его реакцией: ведь то, что майор начал задавать вопросы, не заручившись формальным согласием старшего по званию, означало косвенный допрос самого полковника.

— Я не этого имею в виду, — раздраженно отмахнулся Сапсанов, — мне нужен Соломон Хейфец.

— Вы же видите, тут, кроме нас, никого нет.

— Вижу, вижу. Но я слышал его голос и хочу знать, что это означает. — Он подозрительно осматривал углы камеры.

— Может быть, вам послышалось? — наивно спросил адвокат. — Голоса братьев иногда бывают похожими.

Сапсанова передернуло.

— Прошу вас учесть, Самойлов, что об этом деле я осведомлен гораздо лучше, чем вы думаете. И вам известно, — он ухмыльнулся, — что Хейфец подозревается в убийстве двух человек. Как юрист, вы должны понимать, какие отсюда следуют выводы относительно вашего собственного поведения. В ваших интересах прийти ко мне и рассказать все, не дожидаясь приглашения. Надеюсь, и вы мне поможете. — Он поклонился полковнику почтительно, но с гаденькой улыбкой и удалился.

— Очень вредный. Может напакостить, — заметил полковник.

— Какая жалость! — воскликнул адвокат.

— О чем это вы, Александр Петрович?

— О том, как жаль, что вы это сказали. Я хотел вам сказать то же самое, слово в слово.

— А, вот оно что, — полковник задумчиво глядел на собеседника, — ничего не поделаешь, я первый сказал.

— Ладно. Нужно его отвлечь. Сообщите ему, что он ищет не там. Здесь работает водопроводчиком некто Харитонов, который знает обо всем этом больше, чем мы с вами, вместе взятые.

— И на какое время это может его отвлечь? — по-прежнему задумчиво поинтересовался полковник.

— На неопределенное. — Голос адвоката был полон беспечности. — Думаю также, что ничего особенного мы сегодня не видели. Духота, жара, понимаете ли, всякое могло померещиться. А Иосиф Хейфец разговаривал сам с собой. Не хотим же мы в самом деле встретиться в психушке.

Они поднялись по лестнице, и полковник ушел с ключами к вахтеру, адвокат же стал прогуливаться по опустевшему коридору, не сомневаясь, что Харитонов болтается где-то поблизости. Тот не замедлил появиться.

— Что за цирк, адвокат? Горбун — откуда?

— Из Америки. Младший брат покойного Хейфеца, приехал посмотреть на могилу.

— Живут люди… — неопределенно протянул Харитонов.

— Кум приходил. Про вас спрашивал.

— Полковник, что ли?

— Нет, майор, в штатском. Говорит, вчера ночью что-то видел.

— И что видел?

— Не говорит. Искать будет.

— Пусть ищет, у него работа такая, — равнодушно проворчал Харитонов, но на долю секунды в медвежьих глазах мелькнула недобрая искорка, и адвокат понял, что сигнал принят.

Он добрался домой на рассвете и едва нашел в себе силы раздеться, перед тем как провалиться в сон. Его разбудили телефонным звонком, как ему показалось не дав поспать и получаса. На самом деле он проспал до полудня.

Звонила Джейми: адвоката приглашали к мистеру Хейфец в четыре часа.

Подъезжая к гостинице, Александр Петрович прикидывал, сколько ему заплатят. Ему казалось, Хейфец должен заплатить больше, чем договорились, раз уж он этакий лилипутский Монте-Кристо.

Джейми встретила адвоката у выхода из лифта, и, как во время первого визита, они вдвоем наблюдали медленное приближение по коридору процессии во главе с Хейфецем.

Лечебные процедуры сделали свое дело: мистер Хейфец был в хорошей форме. Уединившись с адвокатом, он медлил начать разговор, и Александр Петрович тоже молчал, давая возможность хозяину выбрать, в каком ключе вести беседу.

Как и предполагал адвокат, Хейфец не склонен был обсуждать ночные приключения. Он приступил прямо к делу:

— По-моему, господин Самойлов, вы блестяще сделали вашу работу. Я считаю, все условия договора выполнены. Я должен вам заплатить тридцать тысяч. — Он выдержал паузу, оставляя время собеседнику согласиться либо не согласиться или даже, мелькнуло в мыслях у адвоката, провоцируя его поторговаться. Нет уж, подумал он, не дождетесь, мистер Денежный Мешок.

— Вы по-прежнему предпочитаете наличные?

Последовала новая пауза, затем горбун нажал кнопку на своем пульте, и Джейми принесла на под-носике шесть запечатанных пачек пятидесятидолларовых бумажек. Продемонстрировав деньги адвокату, она ловко, не прикасаясь к ним руками, переместила их в полиэтиленовый пакет с рекламой синтезаторов «Хейфец» и оставила около адвоката.

Далее, как обычно, был предложен кофе.

— Я на днях уезжаю, господин Самойлов, — сказал Хейфец, — и хочу вам на память сделать подарок.

Джейми прикатила журнальный столик, на котором под прозрачным колпаком покоилось что-то довольно большое. Приглядевшись получше, адвокат обомлел: это был фонограф.

Джейми подвезла фонограф к Хейфецу и сняла прозрачный колпак. Хейфец освободил какой-то рычажок, восковой валик начал вращаться, послышалось шипение и приглушенный хрипловатый голос, неразборчиво произнесший несколько слов по-английски.

— Вы слышали голос Томаса Эдисона, — торжественно объявил Хейфец, — этот фонограф — из первой партии, выпущенной им самим. Хорошая вещь, но, увы, он, как и я, может жить только под стеклянным колпаком.

Джейми передвинула столик к адвокату, и тот в свою очередь тоже запустил фонограф и тотчас остановил его.

— Спасибо, это царский подарок. — Адвокат церемонно поклонился. — Я потрясен вашей щедростью… и вашей осведомленностью.

Джейми сама пошла проводить Александра Петровича к машине, а за ними молодой человек спортивного вида нес фонограф.

— Вы счастливчик, господин Самойлов, — щебетала по пути Джейми, — мой шеф не каждому делает такие подарки. Если вы захотите его продать, на любом аукционе вам дадут не меньше двухсот тысяч.

Но каков проныра, думал, сидя за рулем, адвокат. Просто счастье, что не пронюхал о тех полутора тысячах. Разумеется, эту чудесную игрушку он, Самойлов, никогда не продаст и тех двухсот тысяч, о которых говорила Джейми, ему никогда не видать. Но сейчас это не было важно, как всякого истинного коллекционера в подобной ситуации, его переполняла детская радость обладания. К тому же ему не ткнули лишние деньги в конверте, словно чаевые, а отблагодарили изысканным подарком, как джентльмен джентльмена, и сертификат, лежащий на заднем сиденье, удостоверял не только подлинность фонографа, но и то, что адвокат Самойлов является белым человеком.

Новый экспонат музея звукозаписи принес и радость и хлопоты. Такая вещь кое к чему обязывала, и Александру Петровичу пришлось потратить три дня на установку более современной сигнализации и дополнительной, металлической, двери.

Он уже и думать забыл об университете, когда ему позвонил Башкирцев и попросил приехать.

В кабинете профессора кроме него самого у стола сидели Клещихин и человек в джинсовом костюме, который отрекомендовался как полковник Шереметев.

Понятно, теперь у них будут боярские имена, заметил себе адвокат.

Джинсовый полковник объяснил, что два дня назад исчез его подчиненный, майор Сапсанов. Он, полковник Шереметев, приехал сюда лично, потому что в рапортах майора относительно циклотрона и приезжего бизнесмена Хейфеца много странного.

Поняв, куда дует ветер, адвокат рассказал о своей первой и единственной встрече с майором. Тот, несомненно, вел себя несколько странно, был раздражен и нервозен и, что совсем удивительно, слышал голос Соломона Хейфеца, умершего восемь лет назад.

— Это был его пунктик, Соломон Хейфец. Он был просто помешан на нем.

— Почему вы о нем говорите «был»? — укорил Шереметева Александр Петрович. — Это плохая примета, так говорить.

— Да, конечно, — согласился джинсовый полковник, — извините.

В заключение разговора адвокат попросил, для порядка, показать фотографию майора и опознал его. Затем полковник Шереметев, сопровождаемый Клещихиным, совершил экскурсию в подземные помещения, и оба полковника, воркуя о своем, удалились.

Александр Петрович хотел последовать их примеру, но Башкирцев, проводив кагебешного боярина, обратился к адвокату с удивившей того торжественностью:

— Если вы не спешите, не откажите мне в удовольствии пообщаться с вами приватно.

Заперев дверь кабинета, он выставил на стол коньяк и конфеты.

— Дорогой Александр Петрович, у меня радостное событие. Более того, я позволю себе сказать — у нас с вами радостное событие.

Адвокат, попивая коньяк, ждал продолжения.

— Сегодня утром было плановое включение ускорителя, и представьте, дежурный электрик докладывает: потребление энергии резко упало. Стали разбираться, в чем дело, — так вот, эта окаянная подземная установка сама собой отключилась. Я на радостях велел размонтировать кабели, ведущие вниз, — и циклотрон нормально работает. Боже мой, Александр Петрович, я только сейчас понял, каким грузом это висело на мне. Нам есть что отпраздновать. — Он снова наполнил рюмки.

— А я вам сделаю приятное предсказание, — адвокат охотно подхватил праздничную тональность разговора, ибо, по своим причинам, тоже пребывал в превосходном настроении, — отныне призрак Хейфеца никого тревожить не будет.

— Он вам сам об этом сказал? — со счастливой улыбкой спросил профессор.

— Разумеется, ведь я духовидец. И заявляю со всей ответственностью, что дух Соломона Хейфеца рассчитался со всеми земными долгами и покинул нас навсегда.

— Никакой вы не духовидец, а просто большой шутник, — погрозил ему пальцем Башкирцев. — У вас замечательный дар создавать веселую атмосферу, я даже не знаю, что бы без вас делал.

Домой Александр Петрович ехал, мурлыча под нос «Волшебную флейту». Да, думал он, общение со счастливыми людьми — подлинный эликсир жизни.

В почтовом ящике он обнаружил конверт, большой и плотный, точно такой, в каком месяц назад получил визитную карточку Хейфеца, но на этот раз на конверте не было никакой надписи. Он несколько удивился, ибо знал, что Хейфец сегодня должен был уехать.

Отключив сигнализацию и заперев обновленные замки на дверях, он вскрыл конверт — из него посыпались десятидолларовые бумажки. В полном недоумении он, чисто механически, пересчитал их: получилось ровно полторы тысячи долларов.

От стыда и обиды он почувствовал жар в щеках. Значит, пронюхал все-таки! И решил, свинья, повоспитывать. Швырнуть бы эти паршивые бумажки в его серьезную физиономию!.. Впрочем, Александр Петрович отлично знал, что не сделал бы ничего подобного. Он придвинул купюры к себе, словно боясь, что их кто-то отнимет. В конце концов, это его, адвоката Самойлова, пятое вещество. Он заставил себя сдержать вредные для здоровья эмоции и принялся складывать хрустящие доллары в аккуратную пачку, бормоча слова, неведомо как застрявшие в закоулках памяти со времен далекого пионерского детства:

— Буржуй проклятый!