Трагический 1937 год до сих пор волнует миллионы людей. Они ищут ответа на вопрос — что же произошло в это страшное время? Почему завертелась кровавая мясорубка репрессий, в которой погибали и начальники, и простые люди? Кто виновен во всём произошедшем?

Во время перестройки нас пытались уверить в том, что во всём виноват Сталин, маниакально боявшийся потерять свою власть и видевший врага почти в каждом советском гражданине. Но эта версия так и не смогла убедить большинство. Более того, со временем росло число тех, кто сомневался в официальной трактовке.

Сегодня уже очевидно, что тема репрессий используется для дискредитации русской государственности. Точно так же в своё время была использована тема опричных репрессий царя Ивана Грозного, который оказался под огнём критики разнообразных гуманистов.

Этих правителей демонизировали и демонизируют, причём «технологии компрометации» применяют почти одни и те же. В принципе всё уже было выдумано в XVI веке — европейскими недоброжелателями Грозного Царя, которые являлись его современниками. Именно их «обличения» легли в основу исторической критики, направленной против Ивана Васильевича.

Но эти же европейские приёмчики используются и в целях дискредитации Иосифа Виссарионовича.

Так, критики Сталина и Грозного преувеличивают масштабы репрессий, пытаясь выставить этих двух правителей страшными деспотами и даже какими-то маньяками. Грозному предъявляют счёт на десятки тысяч казнённых и убитых. Хотя реальное количество репрессированных составляет примерно 4 тысячи. Их внёс в поминальный синодик сам Грозный, для которого это было очень важно, ибо он молился за убитых и каялся в содеянном. Каялся не потому, что считал свои деяния политически вредными и преступными. Как православный, он не мог не скорбеть о том, что вынужден был проливать кровь своих же единоверцев и соплеменников.

Правда, к репрессированным относят едва ли не всё население Новгорода, в котором действительно были предприняты довольно-таки жёсткие меры, направленные на искоренение крамолы. Но и здесь допущено огромное преувеличение. «Например, Кобрин, «исследуя» количество жертв «новгородского погрома», пишет о 10 000 тел, найденных в братской могиле, и намекает, что погибших было ещё больше, — замечает исследователь В.Г. Манягин. — Но у Карамзина ясно говорится, что это были погибшие от чумы и сопутствовавшего ей голода! Более того, они умерли после отъезда Иоанна из Новгорода. Царь оставил город 12 февраля, а захороненные в этой могиле скончались весной и летом» («Апология Грозного Царя»).

Всё это, конечно, «перепевы» европейских пропагандистских мифов. Великий пастырь и замечательный русский историософ Митрополит Иоанн (Снычев) пишет по этому поводу следующее: «О недобросовестности иностранных «свидетелей» можно говорить долго. Можно упомянуть англичанина Джерома Горсея, утверждавшего, что в 1570 году во время разбирательств в Новгороде, связанных с подозрениями в измене верхов города царю (и с мерами по искоренению вновь появившейся «ереси жидовствующих»), Иоанн IV истребил с опричниками 700 000 человек» («Самодержавие Духа»).

Что ж, такие же точно таким же образом раздуваются масштабы «сталинских репрессий». Пишут о десятках миллионах жертв, не утруждая себя документальными подтверждениями. А ведь сами документы свидетельствуют об обратном.

Историки, стоящие на позициях объективного рассмотрения, давно уже задействовали данные Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), чьи фонды содержат документы внутренней отчетности карательных органов перед высшим руководством страны.

Здесь в первую очередь нужно упомянуть справку, представленную Хрущёву 1 февраля 1954 года. Она была подписана Генеральным прокурором Р. Руденко, министром внутренних дел С. Кругловым и министром юстиции К. Горшениным. «В документе говорилось, что, по имеющимся в МВД СССР данным, за период с 1921 г. по настоящее время, т.е. до начала 1954 г., за контрреволюционные преступления было осуждено Коллегией ОГПУ и тройками НКВД, Особым совещанием, Военной Коллегией, судами и военными трибуналами 3 777 380 чел., в том числе к высшей мере наказания — 642 980, к содержанию в лагерях и тюрьмах на срок от 25 лет и ниже — 2 369 220, в ссылку и высылку — 765 180 чел. Указывалось, что из общего количества арестованных за контрреволюционные преступления ориентировочно 2,9 млн человек были осуждены Коллегией ОГПУ, тройками НКВД и Особым совещанием (т.е. внесудебными органами), 877 тыс. — судами, военными трибуналами, Спецколлегией и Военной Коллегией. В настоящее время, говорилось в справке, в лагерях и тюрьмах содержится заключённых, осужденных за контрреволюционные преступления — 467 946 чел. и, кроме того, находится в ссылке после отбытия наказания за контрреволюционные преступления, направленных по директиве МГБ и Прокуратуры СССР, — 62 462 человека» (В. Земсков. «Политические репрессии в СССР»).

Вот точное количество лиц, пострадавших от политических репрессий и во время «сталинизма», и в период нэпа.

Однако же у нас продолжают многократно завышать количество жертв. И тем самым успешно отрабатываются западные технологии, возникшие аж пять веков назад. Тогда европейцы вовсю клеймили «варварскую Московию», изображая её как царство зла. Между тем в самой Европе зла творилось во много раз больше. И по части репрессий они далеко обгоняли «жестоких московитов». «В 1572 г. во время Варфоломеевской ночи во Франции перебито свыше 30 000 протестантов, — сообщает Манягин. — В Англии за первую половину XVI века было повешено только за бродяжничество 70 000 человек… В той же «цивилизованной» Англии, когда возраст короля или время его правления были кратны числу «7», происходили ритуальные человеческие жертвоприношения: невинные люди своей смертью должны были якобы искупить вину королевства… В Германии при подавлении крестьянского восстания 1525 г. казнили более 100 000 человек».

Но нет, всё это проходит мимо внимания либеральных критиков Грозного. Они продолжают разоблачать его «деспотизм» и славить «передовую» Европу.

Примерно то же происходит с раздуванием масштаба жертв внешних нашествий. Их также сваливают на правителей, упрекая в военно-политической беспомощности. «Чего стоит одно заявление Карамзина о том, что во время пожара Москвы, подожжённой воинами Девлет-Гирея в ходе его набега в 1571 году, «людей погибло невероятное множество… около осьмисот тысяч», да ещё более ста тысяч пленников хан увёл с собой, — замечает Митрополит Иоанн. — Эти утверждения не выдерживают никакой критики — во всей Москве не нашлось бы и половины «сгоревших», а число пленных Девлет-Гирея вызывает ассоциации со Сталинградской операцией Великой Отечественной войны».

Это очень похоже на дежурное критиканство нынешних «Карамзиных», которые вешают на Сталина 27 миллионов погибших в Великой Отечественной. По их мнению, все это потери на поле боя, а раз так, то вина лежит на Сталине — плохо воевал. Но факты, опять-таки, неумолимо опровергают всех обличителей. В 90-е годы прошлого века группа военных историков во главе с Г. Кривошеевым провела комплексное изучение «отчётно-статистических материалов Генштаба, донесений фронтов, флотов, армий, военных округов и Центрального военно-медицинского управления. Исследовались и другие документы, имеющиеся в архивах Министерства обороны, центральных государственных архивах. Сведения о потерях пограничных и внутренних войск НКВД получены от Комитета государственной безопасности и Министерства внутренних дел СССР» («Россия и СССР в войнах XX века. Потери Вооружённых сил. Статистическое исследование»).

Согласно полученным данным, безвозвратные потери нашей армии составили 8 668 400 человек. Правда, этот вывод пытались оспорить, привлекая данные музея Великой Отечественной войны на Поклонной горе. В середине 90-х его банк компьютерных данных насчитывал 19 миллионов имён погибших. «Однако профессиональные историки знают, что первоначально сюда были перенесены сведения из множества различных списков погибших, что привело к многократному учёту одних и тех же лиц, — пишет В. Литвиненко. — Вот почему сейчас на сайте музея в сети Интернет идёт речь о занесённых в память компьютера 19,5 млн всех погибших в 1941–1945 гг. наших соотечественниках, а не только воинов». (В. Литвиненко. В. Васильев (экспертиза). К науке отношения не имеет.)

Для чего же всё это делалось и до сих пор делается? России пытаются навязать комплекс жертвы — отсюда и это постоянное нагнетание темы «репрессий» и «погибших по вине». Русских выставляют как вечных страдальцев, претерпевающих от своих правителей. И чем больше политической воли проявляет такой правитель, тем большим тираном его пытаются представить. Волевой правитель опасен — как пример для подражания. И сам образ такого правителя будет дискредитироваться без всякого смущения. Ибо речь идёт о дискредитации державы, которая не вписывается в рамки «дозволенного», установленные сильными мира сего.

Атаки на Грозного и Сталина — есть, в конечном итоге, атаки на Россию. Нам не могут простить того, что на протяжении многих веков мы отказывались встраиваться в западный проект, отторгая капитализм, родившийся на европейской, романо-германской почве. А этот строй, несмотря на частые заигрывания с национализмом и даже шовинизмом, интернационален — по сути своей. Мировой капитал ставит во главу угла прибыль и выгоду, решительно предпочитая их родине и почве. Поэтому главным направлением развития мирового хозяйства является интернационализация, ведущая к стиранию национальных границ и различий.

И к Сталину здесь особые претензии. Он выступил не только против западного капитализма, но и против марксизма, который также вырос на западной почве. В 1917 году нам предложили марксизм как альтернативу либерализму. Но это была ложная альтернатива. Маркс пытался противопоставить мировому капиталу мировой пролетариат, якобы не имеющий Отечества. Таким образом, один космополитический проект противопоставлялся другому. И это дезориентировало миллионы людей, которые искренне отрицали безродный, торгашеский капитализм. Им же подсунули красивую фальшивку.

Сталин попытался вырвать эту фальшивку из рук миллионов, что вызвало сопротивление «пламенных интернационалистов». Отсюда и трагедия 1937 года, который стал следствием ожесточённой политической борьбы внутри СССР и вне его. Тогда против Сталина выступили глобалисты всех мастей — сторонники недобитых левых и правых оппозиций, региональные лидеры, военные заговорщики, коминтерновские функционеры. А за всеми ними, так или иначе, стояла транснациональная олигархия, опирающаяся на страны западной демократии и их спецслужбы, на масонские ложи и другие тайные общества подрывного характера. Именно против этой грандиозной армады и стоял вождь СССР. По сути, он вынужден был вести войну против мировых центров силы, против глобализации, которая началась не сегодня и не вчера.

Летом 1947 года Сталин внимательно изучал проект новой партийной программы. На одной из страниц им делается загадочная надпись: «Теория «космополитизма» и образования Соед[инённых] Штатов Европы с одним пр[авителъст]вом. «Мировое правительство». Вождь СССР прекрасно понимал, что в мире нарастает мощное и опасное движение, ставящее своей целью демонтировать все национальные государства. Это понимание было характерно и для его ближайшего соратника, ведущего идеолога партии А.А. Жданова, который заявил на совещании компартий в Польше (сентябрь 1947 года): «Идея всемирного правительства используется не только как средство давления в целях идейного разоружения народов… но и как лозунг, специально противопоставляемый Советскому Союзу, который… отстаивает принцип действительного равноправия и ограждения суверенных прав всех народов, больших и малых».

В то время в СССР была объявлена беспощадная борьба с «безродным космополитизмом». Сегодня мы называем это движение «глобализмом», или «мондиализмом», а в 40-е годы официальная пропаганда использовала термин «космополитизм». Сталин вовремя распознал самого опасного врага, который угрожает всем народам и странам.

Но для того чтобы начать разговор на эту важную тему, нужно вкратце рассмотреть вопрос о том, что есть глобализм.

Сегодня почти все сходятся на том, что глобализация есть «светлое будущее всего человечества». Даже и «антиглобалисты», как выяснилось, являются на самом деле теми же самыми глобалистами, только альтернативными («альтерглобалистами»). Воистину — то, что не получилось у коммунистов, вроде бы очень неплохо получается у капиталистов. Они успешно (пока что) загоняют человечество в некий единый, глобальный «человейник» (А. Зиновьев). Мир становится глобальным, и нам упорно внушают мысль о том, что это неизбежно. Весь вопрос лишь в том, каков будет формат глобализма, кто станет там главным субъектом — США, транснациональные корпорации (ТНК) или какое-нибудь «международное сообщество самоуправляемых сетей».

И сегодня, во время мирового кризиса, призывы к созданию мирового правительства раздаются всё громче и увереннее. Дескать, в одиночку никто не спасётся, нужен некий наднациональный руководящий орган. Недавно с подобным заявлением выступил римский папа Бенедикт XVI (Ратцингер). В июле была обнародована его третья энциклика («Милосердие в истине»), в которой понтифик призвал к созданию некоей «мировой политической власти». По его мнению, она необходима для «оздоровления экономик, затронутых кризисом», а также для «предотвращения их ухудшения и усиления неравновесия». Кроме того, понтифик считает, что «эта организация должна взять на себя решение вопросов разоружения, продовольственной безопасности и иммиграционной политики». Причём понятно, что речь идёт о настоящей власти, а не о каком-то координационном совещании. Организация, за которую ратует папа римский, «должна признаваться всеми и служить эффективной властью ради обеспечения безопасности, уважения и прав каждого».

Призывы к созданию «мировой власти» раздаются и в России. Большой шум наделала статья «демократа первой волны» Г. Попова «Кризис и глобальные проблемы (к апрельской встрече глав двадцати главных стран мира)», опубликованная в «МК» в марте 2009 года. В ней бывший мэр Москвы, а ныне президент Вольного экономического общества России, президент Международного Союза экономистов, президент Международной академии менеджмента, глава Российского отделения Всемирной лиги за свободу и демократию и прочая, и прочая, выступает за создание «мирового правительства».

Всему миру предлагается следующее: «…Необходимо изъять из национальной компетенции и передать под международный контроль ядерное оружие, ядерную энергетику и всю ракетно-космическую технику. Нужна передача под глобальный контроль всего человечества всех богатств недр нашей планеты. Прежде всего — запасы углеводородного сырья… Мировой парламент с двумя палатами. Одна избирается напрямую голосованием планеты. Скажем, каждый кандидат, набравший 1 миллион голосов, становится депутатом этой палаты. Депутатов другой палаты — по этому же критерию — избирают от индивидуальных и коллективных членов ООН… Мировое правительство. Его формирует ООН по согласованию с Мировым парламентом. При нём необходимы и Мировые вооружённые силы, и Мировая полиция… создаваемые ООН и независимые от Мирового правительства: Мировое ядерное агентство, Мировое ракетное агентство, Мировое космическое агентство, Мировой Банк, Мировой Суд, Мировые научно-исследовательские и экспертные центры, образовательные, культурные и спортивные организации… Мировая система Независимой информации, прежде всего телевидение, радиовещание, Интернет, независимые даже от ООН».

Что это — оригинальное мнение публициста, высказанное в популярной газете? Да нет, мнение это далеко не оригинально, просто оно было транслировано через СМИ с большим тиражом — отсюда и резонанс. А так некоторые властители дум уже успели высказать своё авторитетное «да» пресловутому «мировому правительству».

Так, в феврале этого года известный экономист Е. Ясин заявил: «Моё мнение заключается в том, что глобализация — это естественный и необратимый процесс, вследствие чего мы идём к мировому правительству, которое будет когда-нибудь управлять экономикой в планетарном масштабе. Сегодняшний кризис связан ещё и с тем, что глобальный финансовый рынок никем не контролировался».

Или вот, пожалуйста, мнение одного из руководителей недавно созданной партии «Правое дело» Г. Бовта: «…Думаю, что лет через 50 или раньше рамки национальных государств, как их воспринимают сегодня, станут неактуальными. Посмотрите, что произошло в ЕС, то же самое будет во всём мире. Вопрос о мировом правительстве перейдёт в практическую плоскость. Границы суверенитета станут неадекватными потребностям интеграции. Тенденции наметились, кризис их отчасти притормозит, но рано или поздно эта тенденция победит. Так что противоречия между странами могут быть сняты на ином уровне, наднациональном. Я не знаю, что будет за мировое правительство. Возможно, что-то выльется из большой двадцатки, из сотрудничества крупнейших корпораций и так далее. Уже сейчас решения транснациональных корпораций подчас не менее значимы, чем решения национальных правительств. Человечество не может развиваться дальше в узких национальных рамках. И ЕС здесь хороший пример».

Возможно ли создание «мирового правительства»? Да, в обозримом будущем транснациональная олигархия вполне может провозгласить создание какого-нибудь «Всемирного совета глобальных корпораций» (идея философа Э. Тоффлера) — при отказе большинства государств от своего суверенитета. Но вот чем оно будет править и насколько долго — это очень большой вопрос.

Глобализм вообще-то явление не новое. В истории были уже попытки создать глобальный мир, но они неизменно проваливались. Вспомним, что было с Наполеоном или Гитлером, чьи глобалистские революции потерпели сокрушительное поражение. Был Коминтерн, который поднял знамя мировой революции, но был разгромлен «своими» же — коммунистами-прагматиками. Наконец, мы видим, как сегодня пробуксовывает «глобальная демократическая революция», возглавляемая США. Разгромленный Ирак и тот стал грандиозной ловушкой для этой мировой империи. И если завтра в авангарде новой мировой революции станут пресловутые ТНК, то они тоже потерпят поражение.

Очевидно, что мир слишком сложен для того, чтобы управлять им из одного центра. Поэтому никакое мировое правительство — в любом виде — попросту невозможно.

А что возможно, так это потрясения невиданного ещё масштаба. Вспомним про тех же самых Гитлера, Наполеона и про Ленина с Троцким. Их неудавшиеся мировые революции сопровождались мощнейшими потрясениями и катастрофами. А что будет теперь, когда цивилизация стала предельно техногенной и, в силу этого, подверженной самым страшным катаклизмам? (Чего стоит одно только ядерное оружие!)

Теперь представим, какие катастрофы нас ждут в том случае, если глобальная революция развернётся по-настоящему.

И сегодня медленно, но верно разворачивается новое крупномасштабное противостояние между национальными бюрократиями ведущих стран (в первую очередь — США) и транснациональными корпорациями (ТНК).

Мировой олигархии сегодня уже не нужны национальные государства, они становятся обузой, сдерживающей свободное перетекание капиталов и рабочей силы из одной страны в другую. Вполне определённо по этому поводу высказался президент First National City Bank Corp W.I. Spenser: «Политические границы национальных государств слишком узки и удушающи, чтобы соответствовать размаху и широте современного бизнеса». А вот мнение президента IBM World Trade Corp J. G. Maisonrogue: «Критической проблемой нашего времени является конфликт между поиском Глобальной благоприятности ресурсов и независимостью национальных государств: Глобальные корпорации видят мир как одно экономическое целое, с необходимостью планировать, организовывать и управлять на глобальной шкале».

Богатейшие транснационалы всё больше задумываются о том, как бы создать мировое правительство, контролируемое крупнейшими корпорациями. Тогда основными субъектами суверенитета будут уже не национальные государства, но транснациональные корпорации. И тут уже придёт конец хвалёной западной демократии. Какая же демократия может быть в управлении корпорацией? Здесь уже господствует жёсткий рыночный тоталитаризм: каждый работник — солдат фирмы.

Показательно, что один из ведущих теоретиков глобализма Ж. Аттали описывает в своей «Краткой истории будущего» именно такой вот вариант. Согласно ему сначала США утратят свою гегемонию, и в мире установится полицентрическая система, которая окажется крайне нестабильной. Потом глобальный рынок победит разрозненные национальные государства, и тогда первенство перейдёт к предприятиям и городам. Возникнет транснациональная «гиперимперия» новых кочевников. (Правда, Аттали, как и положено «жрецу» демократии, предсказывает, что в конце концов победит некая «гипердемократия». Однако даже у него это выглядит делом отдалённого будущего.)

ТНК построены по принципу, который прямо противоположен принципу построения государства. Если для государства существует такая базовая ценность, как страна, то для ТНК этой ценности попросту нет. Каждая из них считает своей территорией весь мир, по которому раскинуты анклавы в виде дочерних отделений. Существует, конечно, материнская база, которая находится в одной из стран, но она относится к этой стране как к временному пункту пребывания. При этом осуществляется перекачка ресурсов из этой страны на «периферийные» зоны, где располагаются отделения. Сегодня уже около 50% всех работников ТНК трудятся в странах третьего мира. А «германский» электротехнический концерн Siemens вообще перевёл свою штаб-квартиру за рубеж. В середине 90-х годов сумма, заработанная им в Германии, не достигла и 100 млн марок. И это при общем доходе в 2,1 млрд марок!

Правда, некоторые наблюдатели оценивают перспективы революции ТНК весьма скептически. Так, известный британский экономист М. Вульф считает, что ТНК уже проиграли государствам, и в первую очередь потому, что «у них нет армий, а у государств есть. Если Венесуэла, Боливия, Россия или Саудовская Аравия заявляют, что ресурсы отныне будут принадлежать государству, то что остаётся делать ТНК? Ничего. Что и произошло. У ТНК нет возможности повлиять на эти решения. Они не смогут препятствовать изъятию активов, которые будут распределены по усмотрению государства, а спрос на такого рода активы очень высокий. Наложить эмбарго на это невозможно. У ТНК просто нет такой мощи, которая есть у государств».

Вообще-то у ТНК свои армии есть. Существуют частные военные и частные охранные фирмы (ЧВК и ЧОК), которые охраняют имущество международных дельцов, а также обеспечивают безопасность их сотрудников. Вот что сообщает руководитель Академии геополитики генерал Л.Г. Ивашов: «Мировые финансовые воротилы некогда создали вроде бы легальные и в то же время теневые (по характеру их фактической деятельности) структуры вроде Бильдербергского и Римского клубов, Трёхсторонней комиссии и им подобных. Именно они в значительной степени определяют перспективы глобальной экономической системы, геополитическую структуру мира, важнейшие тенденции в развитии человечества. Разумеется, в своих интересах. Это уже давно ни для кого не секрет. Но в последние годы там активно приступили к созданию частных вооружённых сил. Такое происходит впервые после Вестфальского мира, заключённого аж в 1648 году и положившего конец существованию частных вооружённых формирований. Тогда их запретили иметь курфюрстам и прочим европейским вельможам, закрепив за государствами монополию на применение военной силы. На примитивные подразделения наёмников теперешние частные военные корпорации мало походят. Они состоят в основном из высокопрофессиональных представителей спецслужб, генералов и офицеров, способных организовывать мощные, эффективные операции, разведчиков, психологов и даже специалистов по дестабилизации работы банковских систем. Главными инициаторами создания этих структур были американцы, а «компанией-родоначальницей» — организация с аббревиатурой MPI. Ныне таких компаний в мире около 200».

Эти компании активно привлекаются военными и спецслужбистами западных стран для проворачивания разного рода щекотливых дел. В том случае, если исполнители «засветятся», на них и сваливают вину — дескать, частные лица. При этом сами же эти государства выращивают своих собственных могильщиков, которые в будущем станут ударными отрядами транснациональной олигархии, демонтирующей национальную государственность.

В последнее время наиболее успешные частные военные фирмы были скуплены ТНК, что говорит о многом. Вот описание одной из таких фирм: «…Настоящим феноменом военного бизнеса стала чрезвычайно успешная американская фирма Blackwater. Эта компания пошла дальше всех, начав по сути создание своей наёмнической мега-корпорации… Эта компания сформировала армию, оснащённую тяжёлым вооружением, боевыми вертолётами, бронемашинами Grizzly собственного производства. Было объявлено о покупке бразильских лёгких штурмовиков SuperTucano. В планах руководства — создание мобильной группировки для ведения боевых действий в любой точке мира, правда, только в интересах признанных правительств и ООН. Но лиха беда начало…» (И. Коновалов. «ТНК на тропе войны».)

Конечно, пока ещё корпорации не могут похвастаться наличием таких армий, какие имеются в распоряжении у национальных правительств. Но ведь всё ещё может измениться. И в этом плане очень любопытен прогноз вице-президента Коллегии военных экспертов генерала А. Владимирова, который просчитывает возможности формирования «нового мирового порядка»: «Поскольку станет очевидным, что главным препятствием на этом пути, рано или поздно, станут национальные силовые структуры государств, то основные усилия «Альянса» (ТНК/ — А.Е.) будут направлены на формирование собственной военной профессиональной организации, по своим возможностям на порядок превосходящей существующие вооружённые силы отдельных (в том числе и великих) держав… Основной упор в подготовке «Армии Альянса» будет сделан на превосходящую подготовку и подавляющее технологическое превосходство её одиночных бойцов и отдельных отрядов, способных к эффективной (и эффектной) террористической и партизанской войне. В войне эти отряды будут руководствоваться исключительно приказами своего руководства и собственной достаточно эффективной «этикой наёмника», позволяющей им гордиться своей «хорошо сделанной работой», подчёркнутым «суперменством», чётким профессионализмом и гарантированной (личной и семьи) материальной обеспеченностью. Подготовка таких отрядов будет тщательной и неспешной, причём они будут формироваться интернациональными составами, в которых будут представлены лучшие национальные школы и стили подготовки одиночных бойцов и профессиональных военных руководителей» («Железная пята ТНК»).

Это, безусловно, дело завтрашнего дня, но уже сегодня у ТНК есть «армия», которая в некотором отношении будет посильнее обычных вооружённых сил. Речь идёт о супервлиятельных лобби, которые опутывают самые разные управленческие структуры, влияя на принятие важнейших решений. И самое главное — ТНК стремительно наращивают свою экономическую мощь. Сегодня они контролируют 50% мирового промышленного производства, 60% международной торговли (почти всю торговлю сырьём), 80% патентов и лицензий на новейшую технику и 90% прямых зарубежных инвестиций. А в условиях глобализации эта мощь неизбежно конвертируется в политическое могущество.

Чиновничьи элиты «национальных государств» придерживаются несколько иного подхода, чем «транснационалы». В большинстве своём «национальные» бюрократы совершенно не против глобализации, ибо она предоставляет огромные выгоды (например, от мировой торговли, но не только). В то же время они хотят, чтобы глобализация продолжалась до известного предела, за которым — демонтаж самих национальных государств, делающий ненужной госбюрокартию как таковую.

Нынешняя экспансия США, развернувшаяся под разговоры о глобальной демократизации, направлена в том числе на укрепление государственности в её военно-политическом аспекте. Америка не позволяет разным транснациональным структурам самим решать международные вопросы, она оставляет это право за собой. Понятно, что такая неоимперская позиция эти структуры раздражает, поэтому из среды нет-нет да и доносятся слабые, но уже вполне различимые протесты.

В этом плане очень любопытна книга директора Европейского отдела Совета по международным отношениям Ч. Капхэна «Закат Америки. Уже скоро». В ней США подвергаются острой критике за измену «либеральному интернационализму». Основная претензия к ним такова: Штаты не желают ставить наднациональные структуры и международные соглашения выше американского суверенитета, они против Киотского протокола и Международного уголовного трибунала.

Всё это очень расходится с позицией многих конспирологов (главным образом американских), которые уверены, что у заговорщиков «всё схвачено» и мировое правительство практически создано.

Именно такую точку зрения высказывают, например, такие авторы, как Р. Эпперсон («Невидимая рука») и Дж. Колеманн («Комитет 300»). Они методично и дотошно доказывают, что почти все политики США интегрированы в транснациональные структуры и являются, в силу этого, проводниками Заговора. И это сразу же вызывает вполне уместный вопрос — если Заговор настолько всеобъемлющ и тотален, то зачем же нужна вся эта возня с тайной политикой? Что мешает уже сейчас «сбросить все маски»? Невольно возникает предположение, что некоторые конспирологические тексты пишутся, так сказать, на заказ — с тем, чтобы пропиарить мощь той группировки глобалистов, которая реально желает образования «мирового правительства».

Между тем Заговор вовсе не вошёл в свою конечную фазу. Глобалистам ещё только предстоит (и в обозримом ли будущем?) создать структуры, способные управлять миром. Нынешние международные элитные организации — такие, как Бильдельбергский клуб, Совет по международным отношениям, Трёхсторонняя комиссия, являются, по большому счёту, координирующими структурами. Здесь согласовываются интересы разных элит: национальные бюрократии «разруливают ситуацию» вместе с ТНК, правительства взаимодействуют с бизнес-группами и друг с другом. Конечно, некоторая (и весьма серьёзная) «обкатка» технологий глобального управления там происходит, но это ещё далеко не «мировое правительство».

Глобализация, конечно, взяла нешуточный разбег, однако между её субъектами существуют мощные противоречия. И пока они сохраняются, развиваются и сами субъекты.

Но как только эти противоречия будут устранены, как только глобалисты создадут своё «мировое правительство», мировой кризис сметёт эти субъекты (может быть, вместе с «мировой цивилизацией»). Победа транснациональных структур станет их поражением.

Безусловно, вокруг Заговора нагромождено множество конспирологических мифов. Но сам Заговор, ставящий своей целью поработить мир, навязав ему глобальную диктатуру, конечно же, существует.

И он в самом деле опирается на некие могущественнейшие структуры. Но было бы совершенно неправильным это могущество абсолютизировать, рассматривая заговорщиков как всесильных манипуляторов. Более того, нельзя говорить даже об их консолидации. Заговор расколот на множество враждующих друг с другом центров, причём эта вражда постоянно и неизменно тормозит продвижение глобализма.

И в этом плане очень показателен пример большевизма, который можно ещё назвать «красным глобализмом». Летом 1917 года большевизм подвергся своеобразному переформатированию. Раньше большевики представляли собой леворадикальную секту, находящуюся на периферии социалистического движения, в котором преобладали «солидные» партии эсеров и меньшевиков. Последние были хоть и не так многочисленны, как первые, однако за ними стоял авторитет серьёзных и ответственных марксистов, пользующихся поддержкой европейской социал-демократии. Меньшевики, ссылаясь на Маркса, считали, что социализм может победить только после того, как капитализм достигнет пика своего развития и исчерпает весь потенциал роста. Их позиция была столь логична и солидна, что на неё «клюнули» многочисленные эсеры, признавшие правоту лидеров меньшевизма. Даже руководство партии большевиков в феврале — марте 1917 года занимало позиции, близкие к эсеро-меньшевистским, и объявило об «условной» поддержке Временного правительства.

Всю эту солидную социалистическую «игру» поломал В.И. Ленин. И не только на немецкие деньги, о которых столько рассуждали и рассуждают. Ильич неожиданно вступил в политический союз со своим заклятым оппонентом «Иудушкой» Л.Д. Троцким. «Иудушка» в 1917 году возглавлял крайне малочисленную, но весьма крикливую группу «внефракционных социал-демократов» («межрайонцев»). В плане организационного ресурса они были Ленину совершенно не нужны — его собственная партия и так росла как на дрожжах. Но Троцкий был очень важной фигурой для определённых мировых элитарных кругов. Он тесно взаимодействовал с элитами стран западной демократии. И если Ленин прибыл в Россию в бронированном вагоне, то Троцкий плыл из Америки на пароходе «Христиан-Фиорд». По пути его задержали спецслужбисты из канадского бюро английской разведки по подозрению в шпионаже на Германию, и Троцкий вынужден был провести месяц в лагере для немецких военнопленных. (Правда, условия его содержания были достаточно мягкими.) Существует мнение, согласно которому англичане осуществили тогда «операцию прикрытия» — в последующем никто не должен был заподозрить Троцкого в том, что он сотрудничал с англичанами. Ведь они же его и посадили… В конце концов Троцкого выпустили, и сей «пламенный революционер» благополучно добрался до России.

Впрочем, многие «подобные» странности были характерны для Троцкого и в более ранний период его деятельности. В 1915–1916 годах он жил во Франции, где принимал активное участие в выпуске социал-демократической газеты «Наше слово». Газета занимала леворадикальные и радикально-интернационалистические и пораженческие позиции, в связи с чем русский посол в Париже А.П. Извольский неоднократно требовал от союзников закрыть этот явно недружественный России орган. «Только после обнаружения двух экземпляров издания у солдат русского экспедиционного корпуса, которые не желали отправляться на фронт, и нового обращения царского посла 14 сентября 1916 г. последовало правительственное решение о выдворении Троцкого из страны и закрытии «Нашего слова», — пишет О.Ф. Соловьёв. — Но и потом он свыше месяца оставался на месте, добиваясь разрешения выехать в Швейцарию или Швецию, пока его с семьёй не отправили под эскортом двух полицейских в Испанию. Однако к нему была проявлена французской полицией странная любезность, ведь в квартире «опасного» революционера даже не произвели тривиального обыска, ограничившись опечатыванием входной двери» («Русские масоны»). Как видно, у западных плутократий, реализующих свой план глобализации (по-капиталистически), были особые виды на Троцкого.

В дальнейшем, уже став человеком номер два в красной России, Лев Давидович будет лоббировать идею союза с Англией и Францией, сотрудничать с Локкартом и т.д., явно позиционируя свою «проантантовскую» позицию.

И здесь нельзя пройти мимо масонской темы. Масонство было мощным надпартийным объединением разных групп западной буржуазии. Можно даже говорить о том, что во времена Троцкого масонские ложи находились в авангарде глобализации.

Многие исследователи вполне обоснованно говорят о масонстве Троцкого. Частенько, впрочем, к масонам относят и других вождей большевизма, да и вообще говорят о его масонском характере. Тут, конечно же, надо многое прояснить, отделив «мух» от «котлет».

Коминтерн, любимое детище Ленина, всегда находился на ножах с масонством. Противостояние этих двух всемирных наднациональных организаций — особая тема, исследование которой лишний раз убеждает в том, что глобалисты вовсе не так уж едины и скоординированы, как это может показаться некоторым конспирологам. И уж совсем не имеет под собой никакой доказательной базы утверждение о масонском характере большевизма и Октябрьской революции.

Предпринимались неоднократные попытки записать в масоны виднейших лидеров большевизма. Не избежал этой участи и Ленин, которого «сосватали» в масонскую ложу. Документальных подтверждений тому, правда, никаких не привели. Есть голословные утверждения, приведённые в масоноведческих справочниках.

То же самое касается и многих других вождей «первой обоймы», которые тоже попали под подозрение. Забавно, но масонство приписывали даже Сталину, на основании его тифлисской речи от 10 июня 1926-го, в которой он кратко описал свою революционную биографию: «От звания ученика (Тифлис), через звание подмастерья (Баку), к званию одного из мастеров нашей революции (Ленинград) — вот какова, товарищи, школа моего революционного ученичества. Такова, товарищи, подлинная картина того, чем я был и чем я стал, если говорить без преувеличения, по совести». Некоторые конспирологи указывают на то, что Сталин в этой речи использует, применительно к себе, масонскую терминологию, указывающую на иерархическое строение масонства: «ученик-подмастерье-мастер». Однако сами масоны взяли эту иерархию (как и многое другое) из словаря ремесленников. Так что вряд ли здесь стоит искать масонский след. В любом случае, никаких других свидетельств, которые хоть как-то можно интерпретировать в пользу масонства Сталина, попросту нет.

В то же самое время нельзя отрицать наличие масонов среди большевиков. С большой долей уверенности можно считать масонами И.И. Скворцова-Степанова (бывшего одно время членом ЦК), а также С.П. Середу (наркома земледелия в ленинском правительстве). Об их участии в масонских ложах говорят самые разные деятели, в том числе и сами масоны. Скворцова-Степанова, в качества масона, упоминают «вольные каменщики» — Н.В. Некрасов и А.Я. Гальперин. Считается, что именно эту парочку имела в виду масонка Е.Д. Кускова, писавшая Л.О. Дан о том, что «знала двух виднейших большевиков, принадлежавших к движению» («вольных каменщиков»).

Есть некоторые основания зачислить в «братья» Н.И. Бухарина. Н. Берберова, автор обстоятельного исследования по масонству, приводит рассказ Кусковой о выступлении Бухарина перед общественностью в Праге. Тогда он делал вполне заметные масонские жесты. Существует также один интересный документ, только недавно открытый отечественными историками. Речь идёт о письме эмигранта-масона Б.А. Бахметьева Кусковой от 29 марта 1929 года. В нём он возлагает надежды на приход к власти в СССР лидеров бухаринской группы: «У правого уклона нет вождей, чего и не требуется: нужно лишь, чтобы история покончила со Сталиным как с последним оплотом твердокаменности… Внутри русского тела будут нарастать и откристаллизовываться те группировки и бытовые отношения, которые в известный момент властно потребуют перемены правящей верхушки и создадут исторические связи и исторические личности, которым суждено будет внешне положить конец большевистскому периоду и открыть будущий» (Э.М. Щагин. «Документы истории «революции сверху». Документ № 5»).

Наконец, здесь нужно упомянуть Г.И. Бокия, руководителя Секретного отдела ОГПУ. Этот деятель был специалистом по масонству и, как утверждают многие исследователи, стал масоном ещё до революции.

Особое дело — Троцкий. Вот о его масонстве уже можно говорить весьма уверенно. Так, Берберова, неплохо информированная о многих масонских делах, утверждает, что он «вошёл и вышел». Но, пожалуй, наиболее важной является информация, приведённая членом берлинской ложи «Великий Свет Севера» С.А. Соколовым и опубликованная О. Соловьёвым.

В своём письме (12 марта 1932 года) «мастеру» А.К. Элухену он разбирает список лиц, которых крайне правые эмигранты из России относили к масонам: «Как показывает анализ, список составлен по следующему рецепту. Там имеется известное количество подлинно масонских имён, к ним добавлены различные имена эмигрантских деятелей и лиц, не принадлежащих к масонству, и всё это сдобрено именами виднейших большевиков, умерших и живых: Ленина, Янкеля Свердлова, Максима Горького, Зиновьева… Мы решительно и категорически заявляем, что все упомянутые большевики к масонству (тем паче русскому) не принадлежат и не принадлежали. В этом смысле есть только одно исключение… Троцкий был некогда… рядовым членом одной из французских лож, откуда согласно Уставу был механически исключён за переездом в другую страну без извещения и за неуплату обязательных сборов».

Но действительно ли Троцкий перестал быть масоном? Анализируя обстоятельства его исключения, Соловьёв обращает внимание на то, что «неуплата сборов влечёт обычно не исключение, но т.н. радиацию, или временное отстранение нарушителя от занятий в ложе до погашения задолженности, когда все его права восстанавливаются. Отсюда вытекает, что Троцкий оставался масоном с возможным обретением помощи и содействия посвящённых в решении своих дел» («Русские масоны»).

Итак, Троцкий всё-таки был масоном? Скорее всего — да. Но в том-то всё и дело, что «демон революции» вступил в партию большевиков только летом 1917 года. И есть все основания для того, чтобы рассматривать его как агента влияния западных демократий, а шире — транснационального капитала. Поэтому, как ни покажется странным, масонство Троцкого только подтверждает «немасонство» большевиков.

Что уж там говорить, ещё классики и отцы-основатели «научного коммунизма» К. Маркс и Ф. Энгельс рассматривали масонов как опасных конкурентов на поприще подрывной деятельности. В своё время Д. Гарибальди и другие «братья», придерживающиеся радикальных взглядов, хотели использовать Марксов Интернационал («Международное товарищество рабочих») в целях Панъевропейской Лиги.

Весьма интересна в этом плане деятельность известного русского анархиста М.А. Бакунина, попытавшегося в 1869 году установить свой контроль над Интернационалом. Это произошло на Базельском конгрессе МТР. Данная попытка оказалась безуспешной, а в 1873 году Бакунин был исключен из рядов Интернационала. «Расследование деятельности М. Бакунина показало, что он создал тайную организацию «Альянс интернациональных братьев», — сообщает Л. Замойский. — Члены Альянса делились на три степени. Верхушку составили «интернациональные братья», своего рода, по выражению К. Маркса и Ф. Энгельса, «священная коллегия кардиналов». Им подчинялись «национальные братья». А ниже, на поверхности, полутайно, полуоткрыто действовала организация «Международный альянс социалистической демократии». Этот Альянс был отпрыском буржуазно-масонской организации «Лига мира и свободы», в которую вступил в 1867 году Бакунин» («За фасадом масонского храма»).

Маркс и Энгельс открыто указывали на то, что за деятельностью враждебного им Бакунина стоят именно масоны: «Опираясь на… франкмасонскую организацию, о существовании которой ни рядовые члены Интернационала, ни их руководящие центры даже не подозревали, Бакунин рассчитывал, что ему удастся на Базельском конгрессе в сентябре 1869 г. захватить в свои руки руководство Интернационалом».

В последующем, после смерти «отцов-основателей» Интернационала, масонам удалось оседлать европейское социалистическое движение и переориентировать его с революции на социал-реформизм. Но далеко не все социалисты были с этим согласны. Так, в 1914 году Итальянская социалистическая партия (где в своё время состоял Б. Муссолини) решительно противопоставила себя масонству. Итальянским социалистам было категорически запрещено состоять в масонских ложах.

Победа большевиков в России только усилила антимасонское движение. И Коминтерн (Третий Интернационал) почти сразу же вцепился в масонов. Уже на II конгрессе КИ (июль — август 1920 года) коммунистам было запрещено состоять в масонских ложах. Хотя в то же время это требование так и не вошло в число пресловутых «21 условий», необходимых для принятия в Коминтерн.

Однако на IV конгрессе (ноябрь 1922 год) всё обстояло не в пример серьёзнее. При обсуждении ситуации, сложившейся во Французской компартии, на «вольных каменщиков» обрушился… Троцкий. В результате один из разделов резолюции по французскому вопросу был посвящён именно «франкмасонству». Конгресс поручил ФКП в скорейшие сроки ликвидировать все связи с масонами. И тем самым он просто-напросто подложил КИ большую «свинью». В ФКП произошёл раскол — многие коммунисты вышли не из лож, а из самой партии. А масонская печать откликнулась на решение КИ в том духе, что подход «вольных каменшиков» выгодно отличается от коммунистического. Масоны, дескать, разрешают коммунистам состоять в своих ложах, а коммунисты их гонят. Некрасиво…

Во всём этом был очень большой смысл. Благодаря Троцкому КИ терял возможность проводить вербовочную работу внутри лож. В то же время само масонство такой возможности себя лишать не стало. И надо сказать, что своего оно в конце концов добилось — благодаря Троцкому, который, судя по всему, выполнял задание какого-то масонского центра. А учитывая невероятное влияние масонов в странах западной демократии, можно говорить о том, что Троцкий выполнял заказ Антанты.

Впрочем, считать Троцкого «простым» агентом Англии или США не стоит. Лев Давидович был искренним сторонником мировой революции, вот только видел он её несколько иначе, чем Ленин. Его взгляды были ближе к взглядам небезызвестного А. Парвуса (Гельфанда) — социал-демократа и торговца зерном, через которого проходил один из каналов финансирования большевиков кайзеровским Генштабом и который оказал грандиозное воздействие на мировоззрение Троцкого. Сам Парвус вовсе не был немецким националистом и даже немецким социалистом. И связан этот деятель был не столько с немецким Генштабом, сколько с такими же, как он, международными дельцами. Учитель Троцкого мыслил сугубо в категориях глобализма, постоянно выступая за отмену всех границ и национальных барьеров. «Таможенные барьеры стали препятствием для исторического процесса культурного объединения народов, — писал Парвус. — Они усилили политические конфликты между государствами».

Социализм представлялся Парвусу мощным средством развития международного хозяйства. Один из серьёзнейших и объективных исследователей Троцкого Ю.Н. Емельянов в книге «Троцкий. Мифы и личность» комментирует деятельность этого буржуа-социалиста следующим образом: «Создаётся впечатление, что представитель влиятельных финансовых кругов Парвус (и, видимо, не он один) делал всё от себя зависящее, чтобы приход к власти социал-демократов в западноевропейских странах не привёл к краху капиталистической системы. Но, выражая интересы межнациональных финансовых группировок, он явно был заинтересован в том, чтобы общественные изменения в мире привели бы к тому, чтобы национальная буржуазия различных стран была поставлена под контроль международных монополий и надгосударственных структур интегрированной Европы. В конечном счёте история XX века в Западной Европе пошла именно по тому пути, который намечал Парвус. Как известно, приход к власти социал-демократических и социалистических партий Западной Европы отнюдь не привёл к падению капитализма, а сопровождался его укреплением. Конец же XX века ознаменовался установлением гегемонии транснациональных корпораций в мире, а также экономической и политической интеграцией Западной Европы».

Вопрос о немецких денежках — очень интересный. Свалить всё на кайзеровский Генштаб тут не удастся. Исследователи давно уже обратили внимание на то, что с финансами у немцев было очень туго — причём ещё в 1916 году. Германия страдала от блокады, голодала, её валюта перестала быть конвертируемой. Поэтому деньги должны были поступать из других, финансово насыщенных источников. А немцы помогли большевикам организационно, наладив каналы связи и перебросив Ленина с соратниками в Россию. «Почти 40 миллионов золотых марок (или 10 миллионов долларов) перевёл фирме Парвуса вовсе не немецкий Генштаб, а банкирский дом Варбургов из Нью-Йорка, — сообщают С. Кугушев и М. Калашников. — Клан Варбургов же выступал самым тесным деловым партнёром… Якоба Шиффа. Да и сам немецкий Генштаб после октября 1917-го сильно разочаровался в Парвусе, ибо тот настаивал не на капитуляции России перед Германией, а на переговорах парламентариев обоих государств в нейтральной стране. То есть на действиях в обход и кайзера Германской империи, и его Генштаба. Иными словами, Парвус с самого начала прикрывался сотрудничеством с Германией, чтобы особо не афишировать совсем иной источник финансирования — американский» («Третий проект. Точка погружения»).

Представляется, что слово «американский» здесь стоит употреблять больше в географическом значении. Речь идёт скорее о транснациональных воротилах, не слишком связывающих себя с определёнными странами и идеологиями. Парвус мог сотрудничать и с кайзеровской Германией, и с младотурками-масонами. Он как раз и был типичным представителем транснационального ядра всемирного капитала. И это «ядро» использовало немецкий Генштаб в своих целях — примерно так же, как Генштаб пытался использовать большевиков в интересах Германии.

Ныне дельцы типа Парвуса образуют разного рода ТНК и считаются одними из ведущих субъектов глобализации. Однако и тогда транснациональные олигархи не сидели сложа руки, но активно действовали — и через Германию, и через Антанту. Троцкий ориентировался именно на эту элитарную группу, а США, Англия и Франция казались ему более подходящими союзниками в деле «прогрессивных» преобразований. (В начале Первой мировой Троцкий ориентировался на Германию и Австро-Венгрию.)

Возникает вопрос — а зачем американские дельцы финансировали большевистскую революцию? Для того, чтобы ослабить Россию и хорошенько у нас поживиться? Ну да, само собой. Такова была цель всех иноземных хищников — из США, Англии, Германии, Японии и т.д. Однако были у варбургов и свои собственные интересы. Историк А.Б. Мартиросян утверждает, что определённые американские круги хотели бы несколько потеснить Британию, используя для этого Германию и Россию. Большевистская Россия, взаимодействуя с Германией (кайзеровской или республиканской), могла бы послужить некоторым противовесом для всемогущей Англии («Заговор маршалов. Британская разведка против СССР»).

В принципе это весьма логичное предположение. Кстати, уже после Первой мировой войны Америка заняла довольно-таки мягкую позицию в отношении разгромленной Германии — в отличие от Англии и, тем более, Франции. Так что Штаты допускали некоторое усиление Германии — но лишь до определённого предела. И, разумеется, в их планы не входила немецкая гегемония в Европе.

Троцкого Мартиросян считает фигурой, принадлежащей к американо-немецкой «спайке». Он даже и задержание Троцкого в Галифаксе трактует именно как конфликт между США и Англией. В этом, несомненно, есть свой резон. И Троцкий в самом деле был связан с американскими дельцами — прежде всего через своего дядю А. Животовского, который сильно разжился на Первой мировой войне и успел основательно пограбить Россию во время войны гражданской. Ну а Животовский был связан с Я. Шиффом — главой крупнейшего банкирского дома, также немало сделавшего для «русской революции».

Однако нельзя забывать о том, что после Октябрьского переворота, достигнув высот власти, Троцкий всё-таки более плотно работал с британской агентурой — Э. Хиллом, Б. Локкартом и С. Рейли. Причём, что характерно, сам Рейли, до того как стать агентом Ми-6, был агентом американца Животовского. И, как утверждают, именно Животовский сдал его в 20-е годы ЧК — очевидно, мстил за измену. Вот и Троцкий, судя по всему, переметнулся к англичанам. (Возможно, его перевербовали именно в английском концлагере.) Собственно, для международных авантюристов такого высокого класса переходить из одного «сектора» глобализма в другой было в порядке вещей. И Троцкий, конечно же, благоразумно не порывал связей с американцами — с тем же Животовским, например. Можно также вспомнить о помощи, оказанной Троцким (главой Главного комитета по концессиям) братьям Хаммерам, получившим в советской России прибыльные асбестовые концессии и многое другое! Просто «демон революции» предпочитал держаться ближе к англичанам. Так ему казалось вернее и надёжнее.

Ленину было очень важным, чтобы элиты западных демократий поддержали его партию. Это позволяло ему одновременно пользоваться и немецко-американскими средствами, и благожелательным нейтралитетом Антанты. Вот почему он с большой охотой пошёл на союз с «Иудушкой» Троцким. (Налаживанию отношений между двумя старинными врагами изрядно поспособствовал Я.М. Свердлов, который возглавил ВЦИК Советов после Октября. И вот же совпадение — брат Свердлова Бенни (Вениамин) занимался банковским бизнесом в США.)

Расчёт Ленина вполне оправдался, западные демократии встретили Октябрьский переворот достаточно спокойно, хотя большевики твёрдо обещали вывести Россию из войны с Германией. Однако эти заверения не воспринимались всерьёз — ведь Ленин проявил лояльность к международной олигархии, да и был, в сущности, «своим в доску» — глобалистом. С ним вначале пытались договориться. Официально Советскую Россию Антанта не признала, но всё-таки направила неофициальных представителей — Ж. Садуля (Франция), Б. Локкарта (Англия) и Л. Робинса (САСШ). Позже демократический Запад поймёт свою ошибку, но станет уже поздно.

Вклинившись в «зазор» между Антантой и Германией, Ленин сумел в достаточно короткие сроки создать свой центр глобализма в лице Коминтерна. Последний стал этакой всемирной квазиимперией, чья мощь поначалу даже превосходила мощь РСФСР-СССР. В 20-е годы в СССР правил не Сталин, и не Троцкий, и не ЦК с Политбюро. И уж тем более не Совнарком и ЦИК Советов. Реальная власть находилась в руках Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала (ИККИ). Большевики ставили своей целью создать «земшарную республику Советов» и было бы логичным предполагать, что подлинный центр большевистского могущества располагался именно в структурах Коминтерна.

Для всемирной республики необходима была мировая революция. Для мировой революции нужно было установить большевизм в Европе. И сначала для этой цели хотели приспособить Красную Армию. Предполагалось, что она должна была просто-напросто завоевать Европу.

Весной 1919 года красные реально могли бы сокрушить Деникина и покончить с Гражданской войной. У них на Украине была мощнейшая группировка войск (целых три армии), которая могла смять Белый Юг. Но РККА почему-то двинули на Карпаты — против разрозненных петлюровских частей. Почему? Да потому, что через Карпаты путь лежал в Венгрию, где тогда была Советская республика. Красные спешили к ней на помощь, думая не столько о разгроме белых, сколько о военном походе в Европу — сначала в Венгрию, потом — в Германию.

Не вышло. Также не вышло и с польской кампанией 1920 года, когда большевики надеялись взять не только Варшаву, но и Берлин. Выяснилось, что Красная Армия не способна одолеть Европу. И вот тут решили сделать основную ставку на Коминтерн (создан в 1919 году), на инспирирование революций. Партия практически распускает армию, переводит её на территориально-милиционную систему, а большую часть высвобожденных средств направляет в Коминтерн.

Любопытное совпадение — в начале 20-х годов власть переходит в руки триумвирата Зиновьев — Каменев — Сталин. Последний играл там сугубо подчинённую роль, а всем заправлял Г.Е. Зиновьев — председатель Исполкома Коминтерна (ИККИ). То есть центр власти явно переместился в Коминтерн. В 1925 году вместо триумвирата возникает дуумвират Бухарин — Сталин. Будущий великий вождь оказывается снова на вторых ролях, а всем заправляет Н.И. Бухарин, ставший руководителем всё того же ИККИ — вместо Зиновьева.

Позже Сталин переиграет обоих коминтерновцев и покончит с самой коминтерновщиной. Но это будет позже. А в двадцатые годы страна жила ради мировой революции. По линии КИ были организованы десятки революционных заговоров (в Германии, Болгарии, Югославии, Эстонии и т.д.). Деньги, сэкономленные на армии и отнятые у церкви, шли на зарубежные компартии, которые официально считались, как и ВКП(б), секциями КИ. Сам КИ представлял собой не только международную полусекретную организацию, он был всемирным псевдогосударством.

Кроме того, Третий Интернационал являлся грандиозной финансовой империей, до которой было далеко многим крупным монополиям. Вот яркий пример — в марте 1922 года бюджет Коминтерна составлял 2,5 млн рублей золотом. Но уже в апреле 1922 года эта сумма выросла до 3,15 млн золотых рублей. Коминтерн аккумулировал грандиозные финансовые средства, большая часть которых шла на поддержку коммунистического и революционного движения (в основном на германском направлении).

У Коминтерна была и своя собственная спецслужба, именуемая Отделом международных связей (ОМС). В распоряжении этого ОМСа, который возглавлял большевик-подпольщик И.А. Пятницкий, находилась мощная агентурная сеть, солидный бюджет, склады с оружием и фальшивыми документами по всей Европе. ГПУ и Разведывательному управлению Генштаба было предписано во всём оказывать содействие агентам ОМСа. И порой эти агенты вели себя в разных европейских странах как на уже захваченных территориях.

Особенно большой шум произвело дело т.н. «немецкой ЧК». Долгое время в Германии агенты ОМСа и подчинённые им коммунисты похищали и убивали неугодных им людей. Там был развёрнут самый настоящий красный террор. Вот как его описывает В. Кривицкий, видный чекист, ставший в 30-е годы перебежчиком на Запад: «Готовясь совершить революцию, немецкие коммунисты создавали так называемые «группы Г» — небольшие террористические группы для деморализации рейхсвера и полицейских сил с помощью серии покушений. «Группы Г» состояли из храбрецов, фанатически преданных партии.

Я вспоминаю встречу с членами одной из этих групп в один из сентябрьских вечеров в городе Эссен незадолго до коммунистического восстания. Помню, как они собрались, спокойно, почти торжественно слушая отдаваемые им приказы. Их командир объявил без лишних слов:

— Сегодня ночью мы приступаем к действию.

Они спокойно вынули свои револьверы, проверили их в последний раз и по очереди вышли из помещения. На следующий день эссенские газеты сообщили, что найдено тело убитого полицейского офицера, убийца неизвестен».

В определённом плане коминтерновцы были даже сильнее чекистов. П. Ермишин замечает по данному поводу: «Преимущество спецслужбистов из секретных отделов Коминтерна объяснялось в первую очередь тем, что курс был взят на мировую революцию, которую и полагалось раздувать на горе всем буржуинским силам, в том числе и рыцарей красного плаща и кинжала. Было ясно, что без серьёзных финансовых вложений мировой пролетариат не поднять. Неудивительно поэтому, что, когда кадровым чекистам необходимо было изготовить чистые документы для своего заграничного агента, им приходилось обращаться к своим коминтерновским коллегам, которые были оснащены и обеспечены куда лучше» («Трест, который лопнул»).

Кроме того, в колесницу Коминтерна были запряжены наркомат внешней торговли и наркомат иностранных дел. В адрес первого шла значительная часть печатной продукции, грузов и товаров, предназначенных для КИ. А коминтерновские радиограммы и телеграммы «братским» компартиям шли только через НКИД. При этом даже учредили особую должность «представителя ИККИ при НКИД для отправки телеграмм». В самом НКИД этой «общественной нагрузкой» весьма тяготились, и время от времени внешнеполитическое ведомство вступало в конфронтацию с ОМСом.

Так, наркоминдел Г.В. Чичерин неоднократно выступал с резкой критикой коминтерновщины. Он утверждал: «Из наших… внутренних врагов первый — Коминтерн». По мнению Чичерина, поддержка компартий являлась совершеннейшей авантюрой, обречённой на провал: «Нет хуже соответствия между тактикой и существующими силами… Французские коммунальные выборы — топтанье на месте. В Англии из 22 миллионов поданных голосов оказалось коммунистических 50 тысяч… Германская компартия сократилась с 500 тысяч до 100 тысяч. И этому надо принести в жертву… факт создания СССР, подрывать его положение, ежедневно портить отношения с Германией и врать о её переориентировке, чтобы дать немножко больше агитационного материала т. Тельману?»

Чичерин выступал за сближение с Германией, и его возмущала подрывная деятельность коминтерновцев в этой стране. «Компартии относятся самым легкомысленным образом к существованию СССР, как будто он им не нужен, — писал нарком. — Теперь, когда ради существования СССР надо укреплять положение прежде всего в Берлине, ИККИ не находит ничего лучшего, как срывать нашу работу выпадами против Германии, портящими всё окончательно». Да уж, надо сказать, что деятельность КИ превратила очень многих немцев в непримиримых врагов СССР, который они отождествляли с международной подрывной организацией революционных авантюристов. И нам это сильно выйдет боком в 1941 году.

НКИД постоянно пытался одёрнуть Коминтерн. В сентябре 1921 года его коллегия постановила — плата с иностранных путешественников-коминтерновцев должна взиматься в таком же размере, как и со всех других. Пятницкий выразил протест и попытался отменить решение коллегии, однако нкидовцы настояли на своём. Это было возможно потому, что ещё в мае 1921 года в Политбюро ЦК было принято решение о том, чтобы отделить работу Коминтерна от работы НКИД. «Можно с уверенностью полагать, что инициатором такого решения был Сталин, — пишет И.А. Дамаскин, — ибо он будет принимать окончательные решения и в дальнейшем, в частности, по вопросу взаимоотношений Коминтерна с разведкой» («Вожди и разведка. От Ленина до Путина»).

В этом плане Сталину удалось достичь серьёзных успехов. В августе 1923 года прошло совещание ОМС, Разведупра и ИНО ОГПУ. На нём было принято решение: «…вынести работу разведок из посольств, сократить работу спецслужб через местные компартии и прибегать к ней только с согласия местных ЦК или руководства Коминтерна». Помимо этого постановили, «что в случае, если члены компартии переходят на работу в разведку, то они обязаны предварительно выйти из рядов своей компартии…» («Вожди и разведка»).

Как очевидно, именно эти решения, навязанные Сталиным (тогдашним куратором «органов» по линии ЦК), серьёзно затруднили осуществление зиновьевских авантюр.

Тут надо сказать, что руководство Коминтерна навязывало Кремлю собственные политические проекты, насквозь пронизанные авантюризмом. Само собой, все эти проекты вращались вокруг мировой революции. Известно, что большевики сумели выйти из кризиса Гражданской войны и разрухи благодаря ленинскому НЭПу. Но менее известно, что верхушка Коминтерна и Зиновьев предлагали свой вариант выхода из кризиса. Они делали ставку на осуществление немедленной социалистической революции в Германии. ИККИ приказал немецким коммунистам начать «пролетарское восстание» — без какой-либо особой подготовки. Они отнеслись к этому с недоумением, но всё-таки подчинились, организовав в марте 1921-го серию выступлений. Все они закончились неудачей. В результате вместо социалистической реорганизации Германии ставка была сделана на рыночную реорганизацию Советов (проект Ленина).

Но Зиновьев и другие вожди Коминтерна от своих планов так и не отказались. В 1923 году была предпринята ещё одна попытка поджечь Германию. На сей раз к ней подготовились лучше. В страну послали Н.И. Бухарина, К.Б. Радека и других опытных функционеров. Чекисты и военные помогали коминтерновцам натаскивать вооружённые отряды коммунистов. Доходило до того, что устраивались широкомасштабные манёвры. Так, в Рейнской области в них участвовали тысячи человек. Десятки тысяч немецких коммунистов, проживающих в СССР, были готовы вернуться на родину в качестве солдат-завоевателей интернациональной армии.

Показательно, что Кривицкий во всём указывает на руководящую роль Зиновьева. И это ещё одно подтверждение того, что центр реальной власти тогда находился именно в Коминтерне. «Коминтерн… стал вполне самостоятельной леворадикальной политической силой, — пишет В. Галин. — И на V конгрессе Коминтерна в 1924 г. победила позиция Зиновьева, в соответствии с которой рабоче-крестьянское правительство могло быть только советским и только диктатурой пролетариата. При этом, по словам А. Ненарокова, наблюдавшие Г. Зиновьева в качестве предводителя Коминтерна отмечали, что тот «говорил таким тоном «владыки мира», каким никогда не говорили ещё никакие монархи на свете» («Политэкономия войны. Заговор Европы»).

Всё это свидетельствует об одном — во главе России на некоторое время стали красные глобалисты, рассматривающие нашу страну всего лишь как базу мировой революции. Собственно говоря, и СССР создавался именно как прообраз всемирной федерации коммунистических республик. Именно здесь следует искать корень противоречий между Лениным и Сталиным. Последний выступал от имени прагматиков в партийно-государственном руководстве (к их числу следует отнести Ф.Э. Дзержинского, Г.К. Орджоникидзе, Г.В. Чичерина и др.) Он предлагал модель «нормальной», унитарной Российской Республики, в которой существуют национальные автономии. Но это было категорически неприемлемо для Ленина, взыскующего мировой коммуны. В неё должны были войти и красная Германия и красная Франция и красные САСШ. Всем им следовало бы смириться с единой наднациональной силой, стирающей классовые и национальные различия во имя создания идеального социума. Но ведь от них нельзя было требовать, чтобы они вошли в Россию, пусть даже и красную, советскую, социалистическую. Вот почему Ленин так яростно полемизировал со Сталиным. На «права наций» ему было наплевать, но ему нужно было именно наднациональное образование — для того, чтобы, как выразился Маяковский, «в мире без россий и латвий жить единым человечьим общежитьем».

Ленин вообще намеревался выступить на съезде РКП(б) за то, чтобы оставить СССР «лишь в отношении военном и дипломатическом, а во всех других отношениях восстановить полную самостоятельность отдельных наркоматов». То есть, по сути, он предлагал некую конфедерацию, главной задачей которой было объединить как можно больше стран вокруг Коминтерна. Ну а дальше началось бы стирание национальных различий. На VIII съезде РКП(б) Ленин заявил: «Программа, которая не скажет об основах товарного хозяйства и капитализма, не будет марксистской интернациональной программой. Чтобы быть интернациональной, ей мало ещё провозгласить всемирную Советскую республику, или отмену наций, как провозгласил тов. Пятаков: наций никаких не нужно, а нужно объединение всех пролетариев. Конечно, это великолепная вещь, и это будет, только совсем на иной стадии коммунистического развития».

Однако болезнь помешала Ленину выступить с проектом международной коммунистической конфедерации. Вместо неё был создан СССР, чьё устройство носило более централизованный характер. Творцом этого государства был Сталин, чьё политическое возвышение стало возможным только благодаря наличию ленинского «сектора» глобализма. Ленин отгородил своё пространство, относительно свободное от влияния западных плутократий. Он думал использовать свою «зону влияния» в целях осуществления мировой революции, однако так и не сумел довести всё задуманное до конца. И это пространство перешло под контроль Сталина, умело использовавшего настроения самых широких масс. Массы эти слабо понимали лозунги красных глобалистов, рассматривая «мировую революцию» просто как некий радикальный лозунг, призванный сокрушить власть капитала. Но это был момент отрицания. А в плане утверждения массам больше подходил курс Сталина на строительство великой индустриальной социалистической державы. Таким образом, красный глобализм Ленина сработал против его создателя. Космополитический марксизм был использован Сталиным в целях государственного строительства. От него Сталин взял многое, необходимое для своих державных замыслов, — аргументированное отрицание капитализма (Запада), требование планомерного развития экономики, анализ расстановки социальных сил и т.д. Но в сам марксизм-ленинизм Сталин вкладывал совсем иное — национально-социалистическое, государственно-патриотическое содержание.

А вот Троцкий старался держаться именно ортодоксального марксизма. При этом он, вопреки расхожему мнению, отрицал коминтерновское стремление к немедленной мировой революции, которое также расходилось с постулатами Маркса.

Троцкий был в глухой оппозиции к коминтерновщине, что неудивительно, и ориентировался на западные центры глобализма, сохраняя при этом свои марксистские убеждения. Показательно, что Лев Давидович выступил против советизации Персии в 1920 году, вступив в данном вопросе в острую дискуссию с Зиновьевым. При этом «демон революции» так обосновал свою позицию: «Потенциальная советская революция на Востоке для нас сейчас выгодна главным образом как важнейший предмет дипломатического товарообмена с Англией». То есть все эти коминтерновские штучки-дрючки Троцкий рассматривал как момент политической игры, призванной наладить отношения со странами западной демократии.

В 1921 году Троцкий выступил против левацкой доктрины наступления, выдвинутой венгерским коммунистом Б. Куном, занимавшим видные посты в правительстве Венгерской Советской республики. После её падения Кун перебрался в Россию, где и принял самое действенное участие в Гражданской войне.

Именно он был главным организатором красного террора в Крыму, во время которого были безжалостно уничтожены тысячи русских офицеров-белогвардейцев, сдавшихся на милость победителя.

Кун многое сделал для установления советской власти, но был ею недоволен. Она казалась ему недостаточно интернационалистической. По мнению этого деятеля, большевики слишком уж пеклись о советской России и слишком мало заботились о мировой революции. И Кун был не одинок — у него нашлись сторонники, причём не только в Коминтерне. В июле 1923 года резидент генерала П.Н. Врангеля А. фон Лампе получил информацию о том, что «венгр Бела Кун и латыш Гиттис… составили против советского правительства заговор с целью поставить во главе России 12 интернационалистов-коммунистов, так как де современная советская власть слишком националистична». Одновременно сообщалось о том, что Гиттис «находился в тесном контакте с белогвардейскими организациями, арестован и предан суду за контрреволюционную деятельность». Сей деятель и впрямь был смещён со своего поста, но вряд ли тут имела место быть хоть какая-то связь с белогвардейцами. Судя по всему, Гиттис пал «жертвой» внутриполитической борьбы, пострадав от менее радикальных интернационалистов, чем он и Кун. Последний тоже попал в опалу, в 1921 году был временно отстранён от работы в Коминтерне и «сослан» на Урал — в качестве «ответственного работника».

Но до этого Кун успел заразить своей «теорией наступления» очень многих коминтерновцев — у нас и за рубежом. Он предлагал немедленно приступить к организации пролетарской революции в Европе — начиная с Германии.

На конгрессе победила более умеренная точка зрения, которую отстаивали Ленин и Троцкий. Владимир Ильич резонно замечал: «В международном положении нашей республики политически приходится считаться с тем фактом, что теперь бесспорно наступило известное равновесие сил, которые вели между собой открытую борьбу с оружием в руках, за господство того или другого руководящего класса, — равновесие между буржуазным обществом, международной буржуазией в целом с одной стороны и советской Россией — с другой… Развитие международной революции, которую мы предсказывали, идёт вперёд. Но это поступательное движение не такое прямолинейное, как мы ожидали. С первого взгляда ясно, что в других капиталистических странах после заключения мира, как бы плох он ни был, вызвать революцию не удалось, хотя революционные симптомы, как мы знаем, были очень значительны и многочисленны».

А Троцкий подготовил тезисы, предполагающие смену тактики. Теперь был сформулирован новый лозунг: «К массам!». Его понимали как «завоевание широких масс пролетариата для идей коммунизма». В результате Коминтерн признал необходимым выдвинуть требования переходного характера.

Троцкий, как и Сталин (тут их интересы сходились), сыграл важную роль в провале революционного натиска на Германию. Сам он был в числе одного из организаторов «революции» 1923 года, к которой в Москве готовились очень тщательно, рассчитывая не только на восстание в самой Германии, но и на вооружённое вторжение. Однако в сентябре того же года Москва дала задний ход. Разведка донесла, что Антанта узнала о решениях советских вождей. В результате были приняты срочные меры по предотвращению вторжения Красной Армии: усиление французского корпуса в Руре, переброска белогвардейских частей в Польшу, срочные инженерные работы в Виленском коридоре. Момент внезапности был упущен, и теперь оставалось трубить отбой.

Возникает резонный вопрос — кто же предупредил Антанту? Историк В. Сироткин, уделивший много внимания эпопее 1923 года, сообщает весьма любопытные сведения о связях Троцкого. Оказывается, «ещё в 1921 г. он получает весточку из Парижа не от кого-нибудь, а от самого бывшего военного министра «временных» Александра Гучкова… «Кружок Гучкова» объединял военных, политиков и философов…, которые пытаются «навести мосты» прежде всего с «военспецами» из РККА «Брусиловского призыва» 1920 года. Троцкий втайне (выделено. — А.Е.) от Политбюро и ИККИ направляет к Гучкову своего доверенного порученца Евгения Берета… но не для обсуждения теоретических вопросов «сменовеховства», а для совершения конкретной задачи: использовать связи Гучкова в русских эмигрантских кругах Литвы и Польши для «броска» 200-тысячного корпуса красных через Литву и польский «Виленский коридор» («Почему проиграл Троцкий?»).

Очевидно, что именно по этому, «тучковскому», каналу коминтерновцев «сдал» сам Троцкий, действующий «тайно от Политбюро». (Гучков был прозападным деятелем, сыгравшим важную роль в Февральской революции.) Троцкий попросту не хотел победы мировой революции «здесь и сейчас», считая её делом отдалённого будущего. Он не торопился с ликвидацией капитализма во всемирном или общеевропейском масштабе, хотя на публике «демон революции», понятное дело, говорил обратное. Более того, некоторые данные говорят о том, что Лев Давидович был бы не прочь капитализировать (до известного предела) сам СССР.

Особую роль в этом отводилась Западу. В 1925 году Троцкий, неожиданно для многих, предложил весьма любопытный план индустриализации страны. Согласно этому плану промышленная модернизация СССР должна была основываться на долгосрочном импорте западного оборудования, составляющем от 40 до 50% всех мощностей. Импорт сей следовало осуществлять за счёт экспорта сельскохозяйственной продукции. Кроме того, предполагалось активно задействовать иностранные кредиты. Обращает на себя внимание то, что Троцкий предлагал наращивать советский экспорт за счёт развития фермерских капиталистических (!) хозяйств.

Что ж, с мировым капиталом и западными капиталистами Троцкий был на «ты». Не случайно именно ему Ленин поручил выплачивать долги царской России. Да, их таки выплатили — несмотря на горделивое надувание щёк в Генуе (тогда большевики выдвинули Антанте встречный иск — за «оккупацию»). В начале 20-х годов Троцкого поставили во главе Наркомата путей сообщения. Тогда-то он и осуществил сделку, неслыханно обогатившую западных воротил. Именно под его руководством происходила массовая закупка паровозов в Швеции, на заводе, принадлежащем фирме «Нидквист и Хольм». Советская сторона заказала 1000 паровозов — на общую сумму в 200 млн золотых рублей (это, к слову, примерно четверть золотого запаса страны). Почему-то красные вожди выбрали фирму, производственные мощности которой не позволяли выпустить это количество. Но не беда — советская сторона заплатила шведам деньги для того, чтобы они построили приличный завод для производства паровозов. «Когда вы хотите купить ботинки, разве вы должны давать торговцу обувью кредит на постройку кожевенной фабрики?» — резонно вопрошает по этому поводу историк Н.В. Стариков. В 1921 году планировалось, собрать 50 паровозов. «А далее заказ равномерно распределялся на… пять лет, в течение которых шведы на наши деньги должны были построить завод! В 1922 году покупатель получал 200, в 1923–1925 гг. — по 250 паровозов ежегодно. Помимо того, советская сторона выступала не только покупателем, но и кредитором. И речь идёт не об оплаченной вперёд стоимости паровозов. В мае 1920 года шведская фирма получила не только аванс в 7 млн шведских крон, но ещё и беспроцентный заём в 10 млн крон… Согласно договору ссуда должна была погашаться при поставке последних 500 паровозов. Сократи советская сторона заказ вдвое, и полученный заём шведы могут уже не отдавать!… Получалась весьма пикантная картина: цены завышены. Деньги заплачены, товара нет. И когда будет непонятно!» («Кто заставил Гитлера напасть на Сталина»).

Конечно, Ленин и Троцкий вовсе не хотели пролить такой обильный золотой дождь на какую-то шведскую фирму. Ими двигало желание расплатиться по долгам с воротилами Антанты — и не «потерять лицо» перед «пролетариатом». А не платить было нельзя — за такой, как сейчас говорят, «кидок» могли элементарно убить — очень многих, невзирая на последствия.

И неудивительно, что расплата (через шведскую фирму) происходила через Троцкого — ярого сторонника интеграции в мировое хозяйство. Он всегда выступал певцом глобализма. На благо «мирового хозяйства» Троцкий вволю поработал даже и после того, как покинул СССР — в качестве «изгнанного пророка». Так, в 1932 году «Бюллетень» оппозиции опубликовал его статью «Советское хозяйство в опасности». Там можно прочитать такие, «шокирующие» строки: «Импортный товар в один червонец может вывести из мёртвого состояния отечественную продукцию на сотни и на тысячи червонцев. Общий рост хозяйства, с одной стороны, возникновение новых потребностей и новых диспропорций, с другой, неизменно повышают нужду в связях с мировым хозяйством. Программа «независимости», т.е. самодовлеющего характера советского хозяйства, всё больше раскрывает свой реакционно-утопический характер. Автаркия — идеал Гитлера, не Маркса и не Ленина».

Здесь Троцкий предстаёт самым настоящим рыночником, утверждая: «План проверяется и, в значительной мере, осуществляется через рынок. Регулирование самого рынка должно опираться на обнаруживаемые через его посредство тенденции».

«Демон революции» был убеждённым и последовательным сторонником интеграции советской экономики в систему международного капиталистического хозяйства. Причём сама экономика должна была, по его замыслу, быть именно рыночной, а план использоваться всего лишь как регулятор рынка. При этом Троцкий вовсе не собирался демонтировать власть компартии. Реставрация капитализма допускалась им только в экономической сфере, тогда как в политике власть должна была оставаться у партии большевиков.

Троцкий был марксистом, выступающим за победу коммунизма во всемирном масштабе. И он пытался ортодоксально следовать за Марксом, который считал, что социалистическая революция возможна лишь в условиях развитого капитализма. Старый, капиталистический, строй должен был достичь своей вершины, исчерпать все свои возможности, и лишь после этого подлежал социалистической ликвидации. Понятно, что Россия начала XX века этим условиям не отвечала. Поэтому правые социал-демократы — меньшевики — как раз и не советовали мечтать о скорой социалистической революции. Они считали, что на повестке дня стоят задачи буржуазной революции, период которой должен продлиться достаточно долго. Но всё вышло совсем не так, как замышляли «правильные» марксисты. Буржуазия власть утеряла, а до капитализма было ещё очень далеко.

Троцкий предвидел это ещё задолго до 1917 года. В 1906 году он предсказывал: «В стране экономически отсталой пролетариат может оказаться у власти раньше, чем в стране капиталистически передовой… Русская революция создаёт, на наш взгляд, такие условия, при которых власть может (при победе революции — должна) перейти в руки пролетариата, прежде чем политики буржуазного либерализма получат возможность в полном виде развернуть государственный гений». Это и побудило Троцкого выдвинуть свой скандально известный лозунг «Без царя, а правительство рабочее». По сути, он предлагал осуществлять «антифеодальные», буржуазно-демократические преобразования руками «пролетарского», точнее говоря — социалистического правительства. (Суть этих преобразований сводилась к ликвидации самобытного, традиционного уклада русской жизни.) А преобразования социалистические планировалось отодвинуть до того момента, пока не придёт помощь с Запада.

Ленин подверг эту программу довольно-таки жёсткой критике. Ему казалось, что Троцкий пытается перепрыгнуть через буржуазный этап революции. Но позже, в 1917 году, Ленин как раз и заставил партию совершить такой вот прыжок, создав через несколько месяцев после падения монархии (без царя!) именно «рабочее» правительство.

Здесь их позиции сошлись, но дальше начиналось расхождение. Ленин считал, что советское правительство очень скоро получит поддержку передового европейского пролетариата. Этому надо было всемерно способствовать, поддерживая этот самый европейский пролетариат и подталкивая на революционные свершения.

У Троцкого подход был иной. Он не верил, что Европа готова к революции, ибо даже и она не исчерпала всех потенций капиталистического развития. Капитализм вообще не достиг ещё высшей степени своей интернационализации. И по мысли Троцкого, ему, капитализму, ещё только предстояло глобализироваться. Показательно, что через несколько дней после Октябрьского переворота Троцкий, в интервью американскому журналисту Д. Риду, высказался за создание Соединённых штатов Европы. Тогда он заявил, что «экономическое развитие требует упразднения национальных границ». (Любопытно сопоставить эти слова с нынешними утверждениями, согласно которым глобализирующейся экономике требуются единые политические институты.)

Вот в чём Троцкий видел одну из главных задач революции — объединять мир, причём не обязательно сразу на социалистических основах. Капиталистическая глобализация тоже благо — естественно, при участии левых сил. И лишь когда мир будет единым — возможна будет и мировая социалистическая революция. А до тех пор необходимо способствовать глобализации, поддерживая не только левые, но и любые «передовые» силы Запада. И в плане данной поддержки Россия, с её огромными ресурсами, сплочённая железной большевистской диктатурой, могла бы сыграть роль революционного охранника и сырьевого поставщика демократической Европы.

Кроме того, в России можно было бы создать некий финансовый центр мирового капитализма. Только это был бы центр красный, коммунистический, имеющий в виду грядущее преобразование мирового хозяйства на социалистических началах. Он не менял бы капиталистической сути этого хозяйства, но способствовал бы его подготовке к социализму. А неисчерпаемые богатства России как раз и пригодились бы для создания этого центра.

Тут необходимо снова вспомнить про Парвуса, который был учителем Троцкого. Он как раз и выдвигал концепцию создания финансовой силы, подконтрольной социалистам. «Парвус, с позиции финансиста, считал, что мировая революция возможна при одном условии: «штаб» этой революции должен получить контроль над мировой финансовой системой, что, в свою очередь, позволит диктовать и внедрять марксистскую идеологию, — пишет В. Кривобоков. — Для достижения этой цели необходимо осуществить для начала революцию в одной стране, по возможности богатой, обратить в наличность всё её национальное достояние и, получив таким образом беспрецедентно колоссальную сумму, интегрировать её под своим контролем в мировую финансовую систему. При этом прагматичный до мозга костей Парвус считал, что систему эту абсолютно не обязательно перестраивать, подгоняя её под свои цели, совершенно достаточно получить над ней контроль. Тот факт, что мировая финансовая система того времени формировалась исключительно капиталистическими государствами и предназначалась для обслуживания капитализма в чистом виде, мало волновало марксиста Парвуса» («Финансовый гений Ленина»).

Понятно, что сильная Россия была Троцкому не нужна. Российская держава, пусть даже и социалистическая, была бы независимой от Запада (при Сталине так и получилось), а ведь основные двигатели глобализации находились именно в Европе и США. Индустриально развитая Россия, отгородившаяся от мирового капиталистического хозяйства, была бы вызовом глобализму уже сама по себе.

Вот почему Троцкий сделал всё для того, чтобы ввергнуть Россию в разрушающий хаос Гражданской войны. Именно он сыграет главную роль в провоцировании восстания чехословацкого корпуса в мае 1918 года. Троцкий отдал приказ расстреливать каждого чехословака, у которого будет найдено оружие. И корпус восстал, в результате чего советская власть оказалась свергнутой на огромных пространствах Сибири, Урала и Поволжья. Прежде антибольшевистское сопротивление не могло похвастаться какими-то внушительными успехами, но провокация Троцкого привела к тому, что русские стали воевать друг с другом «всерьёз и надолго».

Само собой, старания Троцкого находили всемерную поддержку у его западных покровителей. Они тоже были заинтересованы в том, чтобы русские били друг друга как можно дольше и больше. Однако когда победа красных стала очевидной, Антанта быстренько свернула помощь белым. И первыми это сделали хитроумные британцы — ещё в 1919 году.

В конечном итоге коммуно-капиталистическим планам Троцкого так и не было суждено осуществиться. Он проиграл во внутрипартийной борьбе 20-х годов. «Демон революции» поставил не на тех, на кого нужно, поддержав всамделишного фанатика мировой революции Зиновьева с его левой оппозицией. Как выяснилось, широкие партийные массы от этой мировой революции устали, как и от левацкой фразеологии. Вот почему они поддержали Сталина и Бухарина, которые предложили альтернативу партийному радикализму. Партия большевиков отвергла курс Зиновьева — Каменева, а вместе с ними сбросила с капитанского мостика и самого Троцкого.

А ведь «демон революции» вполне мог заключить союз со Сталиным, который тоже выступал против коминтерновщины — но уже с государственно-патриотических позиций. По некоторым данным, Иосиф Виссарионович предлагал ему «дружбу» — в тактических целях. Кстати, такой союз настоятельно советовал Троцкому и его сподвижник Радек, который многое понимал в партийных раскладах. Тогда, отстранив спайку Зиновьева и Каменева, Сталин и Троцкий зачистили бы слабого Бухарина. А дальше — началась бы схватка двух титанов, исход которой мог быть разным.

Зиновьев и Каменев разгромили группу Троцкого в 1924 году, после чего начался уже конфликт между «коминтерновскими». В этом конфликте Сталин сначала встал на сторону Бухарина, подкрепив его позиции организационным ресурсом своего секретариата ЦК. Теперь пришла очередь разгрома группы Зиновьева (во время которого Троцкий демонстративно сохранял нейтралитет, с зиновьевцами он объединится намного позднее). А потом Сталин взялся и за Бухарина, разгромив его уже при поддержке того партийного элемента, который не особенно-то стремился к мировой революции, больше заботясь о том, как бы сохранить и приумножить собственную власть и собственные привилегии. Коминтерн был обречён — в дальнейшем вся его история представляла один последовательный упадок — во второй половине 30-х он почти полностью превратился в один из придатков партийно-государственной машины.

Но при этом вождю СССР приходилось отчаянно маневрировать. Коминтерн продолжал оставаться мощной силой и после политического разгрома Зиновьева с Бухариным. В его руководстве оставались такие монстры мировой революции, как Пятницкий — глава могущественного ОМСа. Показательно, что он не побоялся открыто выступить против политики Сталина на июньском (1937 года) пленуме ЦК. Причём даже после этого свалить Пятницкого удалось далеко не сразу — понадобилось время. К тому же очень многие лидеры ВКП(б) по-прежнему придерживались «марксистско-ленинской» ортодоксии. Влиятельные секретари республиканских, краевых и областных комитетов, такие, как С.В. Косиор (персек ЦК Компартии Украины), Р.И. Эйхе (руководитель Западно-Сибирского крайкома), В.И. Варейкис (Дальневосточный крайком), М.М. Хатаевич (Средне-Волжский крайком) и др. представляли собой тип красных ортодоксов, чуть менее радикальных, чем Зиновьев. В отличие от Зиновьева или того же Пятницкого, они, конечно, не были фанатиками мировой революции. Но к самому «мировому революционному процессу» эти деятели относились как к святыне, считая борьбу с империализмом (и особенно с фашизмом) действительно необходимой. Поэтому им нужен был Коминтерн — причём как сила в определённом плане самостоятельная. К тому же КИ рассматривался ортодоксами как некий противовес национал-большевистской группе Сталина. И Пятницкий в 1937 году не случайно решился открыто бросить вызов вождю — он надеялся на поддержку влиятельнейших функционеров.

Кстати, с 1935 года этот столп коминтерновщины занимал важнейший пост заведующего отделом партийно-организационной работы ЦК. Туда его переместили из Коминтерна — по инициативе Сталина. Иосиф Виссарионович применил один из классических своих приёмов — он предложил Пятницкому важный пост в партийной иерархии. И тот купился на него, покинув насиженное местечко в Коминтерне. Тем самым Сталин придвинул его поближе к себе — с тем, чтобы получше контролировать. И когда Пятницкий встрепенулся по-настоящему, его удалось сравнительно легко обезвредить. Позже он проделает такой же трюк с могущественным персеком Украины Косиором. Тому будет предложен пост заместителя пред-Совнаркома — с той же целью. И Косиор тоже купится на это предложение и покинет свою украинскую «вотчину» — с теми же последствиями.

Надо отметить, что ортодоксально «коминтерновские» настроения сохранялись очень долгое время — и не только «наверху». Не случайно в начале войны немцы пытались вести пропаганду, ориентированную на коммунистов-ортодоксов, недовольных сталинским «термидором». Например, регулярно вела свои передачи радиостанция под характерным названием «Старая гвардия». Она выступала от имени старых большевиков и клеймила «сталинских опричников». Вот образец её пропаганды: «Вы должны стать вместе с нами… правительством, которое полностью выполняет ленинские заветы… Братайтесь с германскими частями… Товарищи политкомиссары, бойцы Красной Армии! Заклинаем вас, зовём мы вас, старая ленинская гвардия! Спасайте народы Советского Союза, спасайте советское государство, уничтожайте Сталина!… Долой Сталина — он главный виновник нашего несчастья, долой всех сталинцев!» Ведущие передачу апеллировали к Брестскому миру и указывали на необходимость подписания новых соглашений подобного рода. (Р. Иванов. «Сталин и союзники. 1941–1945 годы».)

Даже в декабре 1943 года многие граждане реагировали на отмену старого гимна, «Интернационала», следующим образом:

Сталин сумел закрыть Коминтерн только в 1943 году, хотя планировал это сделать гораздо раньше. Так, вопрос о ликвидации КИ Сталин поставил ещё в апреле 1941 года. По его мнению, коммунистические организации должны превратиться из секций КИ в национальные партии, действующие под разными названиями: «Важно, чтобы они внедрились в своём народе и концентрировались на своих собственных задачах… они должны опираться на марксистский анализ, не оглядываясь на Москву…» («Вожди и разведка»).

Однако же роспуск Третьего Интернационала пришлось отложить на несколько лет — так он был силён. А когда его всё-таки разогнали, то Сталин, в беседе с Димитровым, вполне откровенно заявил: «Мы переоценили свои силы, когда создавали Коммунистический Интернационал и думали, что сможем руководить движением во всех странах. Это была наша ошибка».

Кроме того, как бы ни были зарубежные компартии зависимы от Москвы, но они всё-таки являлись отдельными структурами, которые могли, при определённом развитии событий, выйти из-под контроля. А таковым развитием, как очевидно, был бы революционный всплеск в одной или нескольких странах Европы или Азии. Тогда и местные коммунисты, и коминтерновские проходимцы получили бы возможность играть свою игру. И, между прочим, они имели мощную опору внутри СССР в лице многочисленной левой эмиграции. «В обстановке жёсткого кризиса, охватившего все капиталистические страны, СССР продолжал оставаться надеждой левых сил во всём мире, — пишет историк В. Роговин. — Десятки тысяч людей со всех концов мира влекла сюда не надежда на «пышные пироги», а желание принять участие в историческом эксперименте, направленном на социалистическое переустройство общества… До 1935 года любой политэмигрант, прибывший в СССР, свободно получал советское гражданство… Особенно большое число эмигрантов находилось в Москве, где были размещены центральные органы Коминтерна» («Сталинский неонэп»).

Желающие поэкспериментировать над чужой страной были настроены весьма критично к сталинскому руководству, которое, после коллективизации, как-то не особенно было склонно к разным широкомасштабным экспериментам. Представитель компартии Чехословакии в Москве А. Лондон вспоминает, что он и его товарищи по красной эмиграции много и долго спорили — по поводу внутренней и внешней политики СССР. Значит, среди эмигрантов-коммунистов было очень много недовольных.

На это соображение наводят и воспоминания руководителя «Красной капеллы» Л. Треппера, писавшего про жаркие споры в московской эмиграции: «Резкость и вольный тон этих споров напоминали мне собрания в Париже… наши политические дискуссии сплошь и рядом касались тем, которые в самой партии уже никто не обсуждал».

Вот такая вот, мягко говоря, неспокойная иностранная публика населяла тогда советскую столицу. А ведь многие из этих критиканов имели солиднейший опыт подрывной работы в своих (и не только) странах. И они могли легко перейти от дискуссий к организации терактов и путчей. Поэтому в 1937 году Сталину пришлось как следует пройтись по этой публике, среди которой преобладали профессиональные заговорщики, террористы и подпольщики. «Коминтерновщина» была опасна — не столько своими структурами, которые Сталин взял под контроль. Опасны были носители коминтерновского духа, бывшие категорически против сталинского курса на создание (точнее даже воссоздание) великой Русской Державы.

В 30-е годы перед лицом разнообразных (со стороны и Коминтерна, и Запада) угроз Сталин решил сделать «ход конём» и пойти на некоторое сближение с такой западной демократией, как Франция. Это вполне соответствовало его технологии обманных манёвров.

В 1930 году наркомом иностранных дел становится убеждённый западник и симпатизант Англии М.М. Литвинов, сменивший на этом посту Чичерина. Последний выступал за сближение с Германией, в духе Рапалльских соглашений 1922 года. Собственно, назначение Чичерина было в 1918 году проведено Лениным — в пику Троцкому, который отстаивал проект союза с Антантой.

«Германофилия» Чичерина не мешала ему уделять огромное внимание «восточному» направлению внешней политики. Он был убеждён в необходимости сближения с Японией. Кроме того, Чичерин отводил важную роль странам «угнетённого Востока» — Китаю, Персии, Афганистану и т.д. Национально-освободительные движения Азии рассматривались им как мощный инструмент в борьбе с Англией.

Это была целая и связная система взглядов, контуры которой Чичерин обрисовал ещё в июле 1918 года, в докладе на V съезде Советов. «Мы готовы давать то, что можем давать без ущерба для наших жизненных интересов, и что не противоречит положению нашей страны как нейтральной, — заявлял тогда Чичерин. — Но наш интерес, интерес истощённой страны, требует, чтобы за товар, представляющий теперь в Европе ценность и редкость, получить товар, необходимый нам для возрождения производительных сил страны…

Мы готовы допустить японских граждан, стремящихся к мирному использованию естественных богатств в Сибири, к широкому участию в нашей промышленности и торговле… Русский народ хотел бы протянуть японскому народу свою руку и установить свои взаимоотношения на здоровых и прочных началах…

Социалистическая Россия… заявила порабощённым восточным народам, что она сама… готова… приложить все свои усилия, чтобы совместно с народами Востока добиться отмены этой вопиющей несправедливости и дать возможность народам Востока восстановить утерянную ими свободу».

Таковой программы Чичерин придерживался в дальнейшем, точно соблюдая соотношение всех её основных частей — «германской», «японской» и «национально-освободительной».

Готовность к сближению с Германией — в ущерб Англии — находила понимание у Сталина. Но он не был в особом восторге от чичеринского плана поддержки национальных революций в Азии. Подобный курс не подходил Сталину, который желал (насколько можно) избегать конфронтации с ведущими мировыми игроками. Да и к самому революционному процессу Сталин, как убеждённый государственник, относился подозрительно и даже враждебно.

Несмотря на это, а также на трения с Чичериным, Сталин всё-таки был против смещения его с поста наркома НКИД. С 1928 года Чичерин постоянно жил в Германии и неоднократно просил отпустить его на покой (здоровье у него было неважное). Но Сталин не хотел отдавать НКИД полностью в руки М.М. Литвинова, ориентирующегося на Англию, Францию и США.

Литвинов являл собой пример советского западника. В партии его положение было несколько двусмысленным. Так, сразу же после раскола РСДРП Литвинов примкнул к большевикам, однако испытывал при этом симпатии к меньшевизму (а меньшевики всегда испытывали слабость к западной демократии). Возможно, именно поэтому Ленин держал его, подпольщика со стажем, на весьма скромной должности представителя в лондонском Международном социалистическом бюро. Очевидно, именно там Литвинов окончательно проникся западным духом (он даже и женился на англичанке). И уже после Октябрьской революции Литвинов был назначен полпредом именно в Англию.

Отныне и до скончания дней Литвинов будет настойчиво и упрямо добиваться сближения со странами западной демократии — Великобританией, Францией и США. Им же будут торпедироваться все попытки сблизить СССР с Германией и Италией.

На протяжении 20-х годов Литвинов, заместитель наркома иностранных дел, был в жёсткой оппозиции к самому наркому НКИД Чичерину. Он приложил все усилия для того, чтобы в 1922 году провалить договор с фашистской Италией.

Литвинов настоял на том, чтобы СССР принял участие в работе подготовительной комиссии по проведению международной конференции. Советскому руководству не нравилось, что её работа проходила в Швейцарии, с которой Союз разорвал дипломатические отношения в 1923 году после убийства своего посланника В.В. Воровского. Запад пошёл на принцип, и Литвинов добился серьёзной уступки.

В 1928 году Литвинов настоял на том, чтобы СССР присоединился к Пакту Бриана — Келлога, хотя нас туда и не звали.

В отличие от Сталина, Литвинов не допускал и мысли о возможности сближения с немцами. Будучи наркомом НКИД, Литвинов вёл себя вызывающе в отношении Германии — страны, с которой СССР поддерживал нормальные дипломатические отношения. Он мог игнорировать немецкого посла В. Шуленбурга, не встречаясь с ним по нескольку месяцев. Бывая неоднократно транзитом в Германии, Литвинов ни разу не встретился с кем-либо из её высших официальных лиц.

Вплоть до подписания договора с Германией в августе 1939 года советская пресса резко критиковала нацистский режим. Но даже этот накал критики казался Литвинову слишком слабым. Вот выдержки из его письма Сталину, написанного 3 декабря 1935 года: «…Советская печать в отношении Германии заняла какую-то толстовскую позицию — непротивление злу. Такая наша позиция ещё больше поощряет и раздувает антисоветскую кампанию в Германии. Я считаю эту позицию неправильной и предлагаю дать нашей прессе директиву об открытии систематической контркампании против германского фашизма и фашистов».

Надо сказать, что позиции Литвинова были очень сильны. Так, его наркомат не подчинялся аппарату ЦК даже после того, как все другие ведомства «подключили» к соответствующим отделам. И после отставки его не репрессировали, а из ЦК вывели только накануне войны. Но и до этого ему дали выступить на февральском пленуме 1941 года с резкой критикой сталинской внешней политики.

Литвинову предлагали занять какой-либо важный пост, но он демонстративно отказывался.

Видный советский дипломат А. Громыко вспоминал о том времени: «Я поразился тому упорству, с которым Литвинов пытался выгораживать позицию Англии и Франции. Несмотря на то что Литвинов был освобождён от поста наркома за его ошибочную позицию, он почему-то продолжал подчёркнуто демонстрировать свои взгляды перед Молотовым».

Свою ориентацию на Запад Литвинов сохранит и после окончания войны, в период охлаждения между СССР и англо-американцами. На встрече с корреспондентом Си-Би-Эс 18 июня 1946 года ему был задан вопрос: «Что может случиться, если Запад пойдёт на уступки Москве?» Ответ старого большевика был таков: «Это приведёт к тому, что Запад через некоторое время окажется перед лицом следующей серии требований». А 23 февраля 1947 года в беседе с корреспондентом «Санди тайме» Литвинов возложил ответственность за «холодную» войну на Сталина и Молотова. Он же, указывая на СССР, советовал британскому дипломату Фрэнку Робертсу: «Вам остаётся только напугать задиру».

Факт ведения подобных разговоров подтверждает в своих воспоминаниях Микоян. Спецслужбы активно «писали» Литвинова, и записи попадали на стол к Сталину и другим членам Политбюро. Но и тогда Сталин не тронул престарелого фрондёра. Из каких соображений — не совсем понятно. Возможно, сам Литвинов был чем-то вроде неофициального «посла» западных демократий в СССР. А послы, как известно, фигуры неприкосновенные…

В 30-х годах вождь использовал Литвинова как фигуру, через которую было удобно вести диалог с Антантой. Он всё-таки отпустил Чичерина в отставку для того, чтобы никто не мешал ему вести тонкую игру с Западом.

В чём же было содержание этой игры? Что же, Сталин и в самом деле намеревался присоединиться к Антанте и воспроизвести геополитическую комбинацию начала XX века? Нет, вождь умел извлекать полезные уроки из истории. Он отлично помнил о том, как себя вели демократические союзники России во время Первой мировой войны. В 1914–1917 годах именно Россия несла на себе основную тяжесть военного противостояния. В 1915 году русская армия вела ожесточённые и кровопролитные бои с противником, в то время как на Западном фронте было проведено всего лишь несколько малозначительных операций. Тогда в России горько шутили о том, что Англия будет воевать до последней капли крови русского солдата.

Мало того — западные демократии вели против русского правительства изощрённые политические интриги. Англо-французы весьма опасались того, что после разгрома Германии Россия выйдет из войны ещё более сильной, чем была прежде. А ведь ей нужно было отдавать средиземноморские проливы — таково было союзное соглашение! Очевидно, что после окончания войны огромная Российская империя стала бы мировым лидером. Западные демократии это не устраивало, поэтому они стали думать о том, как бы поставить во главе России «правильных» политиков, зависимых от них. Тогда можно было бы лишить русских плодов их военных побед.

А победы были весьма впечатляющими. После провального 1915 года наступил триумфальный 1916 год — год Брусиловского прорыва. В ходе боёв на Юго-Западном фронте противник потерял убитыми, ранеными и попавшими в плен полтора миллиона человек. Австро-Венгрия оказалась на пороге разгрома.

К 1917 году Россия сформировала 60 армейских корпусов, тогда как начинала она с 35-ю. Русская военная промышленность выпускала 130 тысяч винтовок в месяц (в 1914 году — всего лишь 10 тысяч). В её распоряжении было 12 тысяч орудий (в начале войны — 7 тысяч). Производство пулемётов увеличилось в 17 раз, патронов — более чем в два раза. Был преодолён снарядный голод.

Неприятелю противостояли более двухсот боеспособных дивизий. Россия была готова раздавить врага — в январе 1917 года 12-я русская армия начала наступление с Рижского плацдарма и застала врасплох 10-ю германскую армию, которая попала в катастрофическое положение.

Нет, Англии и Франции нужно было торопиться, чтобы не допустить Россию в «клуб победителей». И они начали действовать. В январе — феврале 1917 года в Петрограде прошла союзническая конференция, на которой присутствовали представители России, Англии, Франции и Италии. Францию представлял Г. Думерг, а Британию — лорд А. Мильнер. Эти деятели попытались оказать влияние на русское правительство, требуя от него разделить власть с либеральной (прозападной) оппозицией. Мильнер даже составил специальную записку на имя Николая II, в которой требовал создания нового кабинета министров — с участием оппозиционеров. В противном случае, предупреждал он, Россия испытает большие трудности с поставкой военных материалов.

Во время своего пребывания в России Думерг и Мильнер встречались с лидерами либеральной оппозиции — например с Г.Е. Львовым, который станет главой Временного правительства после Февральского переворота. Кроме того, с их участием устраивались грандиозные рауты оппозиционеров. Под конец иноземные гости даже пожелали присутствовать на открытии сессии Государственной Думы. Но туда их не пустили. И ни на какие политические уступки русское правительство не пошло.

После этого западные демократии сделали ставку на государственный переворот, вошедший в историю под именем «Февральская революция». В центре антимонархического заговора находился либерал-октябрист Гучков (с которым так мило контактировал Троцкий). Активное участие в нём приняли начальник Штаба М.В. Алексеев и командующие фронтов, его патронировали дипломаты «союзных держав». Один из лидеров кадетской партии князь В.А. Оболенский вспоминает о своём разговоре с Гучковым, произошедшем в 1916 году: «Гучков вдруг начал меня посвящать во все детали заговора и называть главных его участников… Я понял, что попал в самое гнездо заговора. Председатель Думы Родзянко, Гучков и Алексеев были во главе его. Принимали участие в нём и другие лица, как генерал Рузский… Англия была вместе с заговорщиками. Английский посол Бьюкенен принимал участие в этом движении, многие совещания проходили у него».

Заговорщики всё-таки добились своего — в Петрограде начались массовые волнения, а генералы фактически изолировали Николая II, вынудив его подписать отречение. И вот что характерно — уже 1 марта, ещё до официального отречения, Англия и Франция признали оппозиционный Временный комитет Государственной Думы единственным законным правительством. Потом наступили смута и хаос. Армия подверглась разложению и уже не хотела воевать с Германией. Россия оказалась предельно ослабленной.

В дни Февральской смуты император Николай II написал в своём дневнике: «Кругом измена, трусость и обман». Наверное, под его словами подписался бы и германский кайзер Вильгельм II — в ноябре 1918 года. Ноябрьская революция 1918 года была, как и в России, результатом сговора высокопоставленных предателей, желающих выслужиться перед Антантой. События в Германии также разворачивались весьма драматично. В конце сентября союзники Рейха серьёзно задумывались о выходе из войны. И вот 30 сентября перемирие с Антантой заключила союзная немцам Болгария. В этих условиях, когда нужно было принимать экстренные меры, глава германского правительства принц Макс Баденский фактически устранился от государственных дел — под предлогом простуды. Сей деятель «проспал» (так и было официально объявлено) три дня, во время которых из войны вышли основные союзники Германии — Австро-Венгрия и Турция. Немцы захотели дать мощное сражение с британским флотом, которое стало бы решающим. Но распропагандированные социалистами матросы портового города Киля подняли восстание. Вместо того чтобы его подавить, принц Баденский запретил применять оружие против бунтовщиков и позвонил в ставку кайзера (город Спа), предложив ему отречься от престола. Вильгельм II отказался, после чего премьер просто-напросто заявил на всю страну, что кайзер отрёкся. Далее Баденский ушёл со своего поста и передал власть социал-демократу Ф. Эберту. Почти сразу же после этого в Германии была провозглашена республика. И её новоявленные лидеры легко подписали с Антантой договор о перемирии, который правильнее назвать договором о капитуляции. По нему Германия уступала Антанте огромное количество пушек, пулемётов, миномётов, аэропланов, паровозов, вагонов и грузовиков. Она обязалась содержать оккупационные войска в Рейнской области и репатриировать всех пленных — без взаимности. «…Потом был заключён грабительский Версальский договор. Ну а дальше… репатриации до 1938 года, голод, холод и невиданная в человеческой истории инфляция, — пишет историк Н. Стариков. — Объём производства товаров снизился до уровня 1888 года, но население с того времени выросло на 30%. Вот тогда на политическую арену и начал выбираться Адольф Гитлер…» («Кто заставил Гитлера напасть на СССР»).

То есть западные демократии, ко всему прочему, породили и Гитлера — как проблему. Именно их международные махинации способствовали революционным взрывам в Европе. Именно они в 1918 году «запрограммировали» мир на новую грандиозную бойню.

Нет, от таких «союзников» нужно было отбрыкиваться всеми руками и ногами. А ведь многие европейские лидеры в союзники просто-напросто навязывались. Английские элитарии мечтали, в большинстве своём, о совместной борьбе с Гитлером против большевизма. А вот во Франции среди многих политиков были сильны упования на союз с Россией против Гитлера. При этом самой России, как и в 1914 году, отводилась «почётная» роль поставщика «пушечного мяса». Одним из лоббистов советско-французского союза был видный французский политик консервативного толка Ж.-Л. Барту. СССР он ненавидел лютой ненавистью, что наглядно показало его поведение на Генуэзской конференции 1922 года, когда сей деятель жёстко оппонировал нашей делегации. Литвинов позже вспоминал об этом: «Его публичные выступления отличались прямотой, серьёзностью и убедительностью. Он не прибегал к дипломатическим фразам в ущерб смыслу и ясности своих выступлений…»

Тем не менее антисоветизм Барту не мешал ему лелеять планы задействования СССР в борьбе против Германии. Будучи министром иностранных дел Франции, он разработал проект создания «Восточного пакта». Барту предлагал создание целой системы коллективной безопасности в Европе. По его плану СССР, Германия, Польша, Чехословакия и страны Прибалтики должны были заключить между собой договора о взаимопомощи. Изюминкой же всего проекта была идея франко-советского договора, по которому СССР брал в отношении Франции такие обязательства, как если бы он был участником Локарнских соглашений, достигнутых в 1925 году. А эти соглашения, помимо всего прочего, гарантировали неприкосновенность германо-французской и германо-бельгийской границ. Кроме того, они предусматривали сохранение статуса Рейнской области как демилитаризованной зоны. Получалось, что СССР должен был согласиться охранять Францию и сдерживать Германию — как будто у него своих забот не хватало.

Советско-французский договор был всё-таки заключён, но уже без Барту, который погиб (вместе с югославским королём Александром I Карагеоргиевичем) от рук террористов 9 октября 1934 года. А заключать его пришлось (2 мая 1935 года) П. Лавалю — политику, настроенному резко прогермански. Лаваль вместе с А. Тардье и Г. Думбергом возглавлял довольно-таки мощный олигархический клан. Достаточно сказать, что туда входил крупнейший Французский банк. Эта клика была обеспокоена тем, как бы вывести Францию из затяжного экономического (да и политического) кризиса без каких-либо серьёзных структурных преобразований.

А надо сказать, что Франция, где тогда безраздельно господствовал финансовый капитал, в 30-е годы довела себя «до ручки». «В 1938 г. французская промышленная продукция составляла всего 70% от уровня 1929 г., — сообщает Р. Хидаятов. — Добыча угля находилась на уровне 1932 г. Из-за нехватки капиталов закрывались доменные печи. В 1937 г. их было 108, а в сентябре 1938 г. всего 78. Известный немецкий экономист Ю. Кучинский отмечал: «Французский финансовый капитал привёл хозяйство страны в такой упадок, что уже в 1938 г. Франция не была великой индустриальной державой»… Она занимала 7-е место в мире по выработке электроэнергии среди развитых держав, шестое — по добыче угля, пятое — по выплавке чугуна и стали. В результате падения рождаемости катастрофически уменьшалось население» («Дипломатия 20 века»).

Нужно было что-то делать, а делать ничего особо не хотелось. Господа-финансисты привыкли только паразитировать на своей стране. И вот ими был найден «выход» — интегрироваться в мощную германскую экономику, взявшую нешуточный разбег при Гитлере. Так, французскими деловыми кругами активно проталкивалась идея создания «Стальной Антанты» в составе Германии, Франции, Бельгии и Люксембурга. Понятно, что доминировала бы в такой структуре именно Германия. Сторонники сближения с Германией даже не возражали против передачи Гитлеру Данцига (Гданьска). Однако сам Гитлер от «интеграции» отказался. Францию он презирал и надеялся заполучить всё желаемое силой оружия. Но от услуг французских «германофилов» в Рейхе, конечно, не отказались — «лавали» могли ещё принести пользу. И они её принесли. После разгрома Франции в июле 1940 года Лаваль занял пост министра иностранных дел в марионеточном правительстве Виши. А в 1944 году он данное правительство возглавил. (После освобождения Франции этого коллаборациониста заслуженно казнили.)

И вот с таким человеком СССР заключил договор о взаимопомощи. Само собой, Лаваль постарался сделать всё для того, чтобы на выходе получилась простая бумажка, которая никого ни к чему не обязывала. Так, в договоре отсутствовало положение о военном сотрудничестве, без которого всё теряло смысл. Кроме того, договор содержал свыше двадцати пунктов, оправдывающих отказ от выполнения принятых обязательств. Впрочем, чего там было особо выполнять?

Советская историография всегда гневно заявляла о том, что СССР-то, дескать, предлагал свой проект, по которому каждая из сторон брала на себя конкретные обязательства. А вот «плохой» Лаваль взял да и всё обесценил. Ну да, конечно, обесценил. Только вот зачем тогда было СССР подписывать этот заведомо фарсовый документ? Какой от него был толк? Ведь можно же было отказаться и выставить Лаваля «саботажником» — на весь мир. И это наверняка сработало бы. За сближение с СССР ратовали весьма серьёзные силы. Та же самая советская историография утверждала, что Лаваль подписал соглашение под давлением левых сил и «трудящихся». Но это объяснение никуда не годится. Лавалю было, прямо скажем, плевать на левые силы и тем более на «трудящихся». Нет, на него давили те элитарные круги, которые не желали прогибаться под Германией, а хотели, как и Барту, стравить её и СССР. И они бы не похвалили Лаваля, если бы СССР договор не подписал. А так — советская подпись была получена, следовательно, сохранялась надежда на то, что «пустое» соглашение наполнится конкретным смыслом. Почин, как говорится, сделан.

Произошло вот что — Сталин и Лаваль пустили пыль в глаза антигерманской партии во Франции и в СССР. При этом Сталин несколько затруднил складывание единого западного фронта против СССР. Франция хоть как-то, но была связана договором — тем более что ещё в 1932 году СССР заключил с ней пакт о ненападении. Эффект от таких договорённостей был, по преимуществу, пропагандистским, но всё-таки…

У всего этого был один большой подводный камень. Сталин как бы ориентировал Коминтерн на то, что сотрудничество вовсе не обязательно должно быть только с левыми, то есть с социалистами. Сотрудничество возможно и с «правыми», центристами. И в этом плане показательно, что Лаваль принадлежал к центристской партии радикал-социалистов, которая в 1936 году вступит в блок с коммунистами и социалистами (Народный фронт).

Это французское, «демократическое» направление. А как же направление германское, «национально-социалистическое»? Официальное сотрудничество между СССР и Германией, налаженное ещё в Рапалло (1922 год), было почти свёрнуто после прихода Гитлера к власти. Хотя надо сказать, что произошло это не сразу. Какое-то время две страны продолжали раскланиваться друг перед другом. В феврале 1933 года канцлер Гитлер дал интервью нацистской газете «Ангриф», где заверил немецкую и мировую общественность: «…Ничто не нарушит дружественных отношений, существующих между обеими странами, если только СССР не будет навязывать коммунистическую пропаганду в Германии. Всякая попытка к этому немедленно сделает невозможным всякое дальнейшее сотрудничество».

В Москве гитлеровские заверения оценили. «Известия» писали: «Советское правительство, оказавшись в состоянии поддерживать в мире и гармонии торговые отношения с фашистской Италией, будет придерживаться такой же политики и в своих отношениях с фашистской Германией. Оно требует только, чтобы гитлеровское правительство воздержалось от враждебных актов по отношению к русским и к русским учреждениям в Германии».

И всё-таки сотрудничество между СССР и Германией было сокращено до минимума. Более того, наметилась очень серьёзная напряжённость. В первый год гитлеровского канцлерства советское посольство в Германии направило МИДу этой страны 217 нот протеста — показатель рекордный. «Особенно сильно пострадали торгово-экономические отношения между двумя государствами, — пишет А. Мартиросян. — Только за первую половину 1933 г. советский экспорт в Германию сократился на 44%. То же самое происходило и далее, причём в ещё больших размерах. Одновременно резко сократился и германский экспорт в СССР. Торговое соглашение между Германией и СССР от 2 мая 1932 года было объявлено гитлеровским правительством недействительным» («Сталин и Великая Отечественная война»).

Разрыв происходил по инициативе двух стран. СССР тоже демонстративно отталкивался от Германии. Так, Союз решительно устремился в Лигу наций, которая была настроена весьма антигермански. В 1934 году мы в неё всё-таки вошли. И как! Историк С. Кремлёв обращает внимание на следующее обстоятельство: «… Составной частью Договора 1926 года (о ненападении и нейтралитете между СССР и Германией. — А.Е.) было обязательство Германии о том, что в случае её вступления в Лигу Наций она не будет считать для себя обязательным участие в санкциях Лиги, если таковые будут предприняты против СССР. Было это в 1926 году, когда Германия готовилась принять Локарнские соглашения и её действительно должны были принять в Лигу, куда путь СССР тогда был закрыт наглухо. А вот в 1934 году, при приготовленном Литвиновым вступлении в Лигу Советского Союза, мы на себя таких обязательств не взяли…» («Кремлёвский визит фюрера»).

Собственно говоря, разрыв был неизбежен. И это несмотря на волю сторон. (Кстати, о воле — в мае 1933 года Гитлер демонстративно ратифицировал протокол от 1931 года к советско-германскому договору. Ранее, в Веймарской республике, этого так и не сделали.) Западные демократии тогда этого никак не допустили бы. На сотрудничество двух стран в Веймарскую «эпоху» они ещё смотрели сквозь пальцы. Ну что там особо переживать. Веймарская республика была весьма хилым образованием, которое сильно зависело от Англии и Франции. И это при том, что формально Германия являлась сильной президентской республикой. В 1930 году в стране даже установилось нечто вроде прямого президентского правления. Тогда был образован правительственный кабинет Г. Брюнинга, который не имел парламентского большинства в рейхстаге. И существовало это правительство только «доверием президента». Брюнинг управлял посредством чрезвычайных декретов. В 1930 году их было издано 5, в 1931 году — 44, ну а в 1932 году — аж 66. При этом законодательные функции парламента были соответственно сведены на нет — в 1932 году рейхстаг принял всего 5 законов. Это, кстати, обычная практика для многих слабых режимов, которые отчаянно прибегают к диктаторским методам. К примеру, режим А.Ф. Керенского тоже играл в диктатуру. Так, Керенский провозгласил в России республику 1 сентября 1917 года без всякого парламента (его просто не было). Одновременно он ввёл правление так называемой «Директории», которая состояла из пятёрки министров Временного правительства. При этом само Временное правительство никто не выбирал. Но республике Керенского подобное диктаторство не помогло. Как не помогла игра в диктатуру и Веймарской республике.

Понятно, что никого такое слабое образование напугать не могло. Да и СССР был в начале 30-х годов весьма слабым (экономически) государством — индустриализация ведь ещё только разворачивалась. Следовательно, и союз двух стран не особенно тревожил демократический Запад.

Другое дело — гитлеровский Третий рейх. Вот он уже стал превращать Германию в мощное имперское государство, успешно решающее свои социальные проблемы. Одновременно крепла индустриальная мощь СССР. Тут уже сближение двух «недемократических» держав становилось опасным для западных демократий. И они могли пойти на всё для того, чтобы его сорвать. Например — попытаться изменить строй в обеих странах. Оппозиции и там и там было предостаточно. Надо вспомнить, что на XVII съезде ВКП(б), во время выборов в ЦК Сталин получил несколько сот голосов против. Поэтому не исключена была возможность отстранения Сталина от власти и образования прозападного правительства. Возможен был и переворот в Германии, где генералитет всегда относился к Гитлеру без особой симпатии, вынужденно терпя его — за антикоммунизм. Тогда было бы уже возможно образование единого общеевропейского фронта, направленного против СССР. Сам Гитлер до конца 30-х годов на СССР бы не напал, но какая-нибудь военная хунта, контролируемая Англией, — вполне.

Сближение национал-социалистического Рейха и сталинского СССР привело бы к ужесточению позиции Англии и Франции. Но поскольку началось отдаление двух держав друг от друга, то западные демократии выбрали позицию достаточно мягкую. До поры до времени двум режимам позволили существовать относительно спокойно.

Вот это самое время Сталин и намерен был использовать для того, чтобы подготовить почву для успешного сближения с Германией. Нужно было, чтобы две державы достаточно окрепли и стали бы менее уязвимы для влияния извне. Одновременно вождь установил неофициальные контакты между двумя странами — прикрываясь фиктивным сближением с демократической Францией. (Для этого и нужен был «западник» Литвинов.)

Важнейшую роль в этих тайных контактах играл К.Б. Радек — бывший троцкист, который в 20-е годы убеждал Троцкого пойти на союз со Сталиным. Радек плотно занимался Германией и в начале 20-х годов пытался создать там единый фронт коммунистов и националистов. Сам он выступал за сближение с Берлином.

Так, в 1934 году Радек издал брошюру «Подготовка борьбы за новый передел мира». В ней он обильно цитировал Г. фон Секта, немецкого генерала, бывшего убеждённым сторонником союза с Россией. Приведу одну из цитат: «Германии крайне нужны дружественные отношения с СССР». Наличие у Радека прогерманских настроений подтверждает и «невозвращенец» В. Кривицкий. Он приводит следующие слова Карла Бернгардовича: «…Никто не даст нам того, что дала Германия. Для нас разрыв с Германией просто немыслим». По утверждению Кривицкого, Радек ежедневно консультировался со Сталиным. Очевидно, эти консультации касались вопросов внешней политики.

На это мало обращают внимание, но Радек занимал важнейший пост руководителя Бюро международной информации при ЦК ВКП(б). Под этим скромным названием скрывалась очень серьёзная структура, которая представляла собой нечто вроде партийной разведки. Вот это уже был серьёзный политический уровень. Радек создал канал особой связи с Германией. Через него осуществлялись тайные контакты с политической элитой Третьего рейха. Они проходили, минуя как НКИД, так и НКВД, ведь и Литвинов, и обер-чекист Г.Г. Ягода были категорическими противниками сближения с Германией. Последний использовал возможности своего специфического ведомства для того, чтобы рассорить СССР и Германию. Например, когда произошло убийство руководителя ленинградских коммунистов С.М. Кирова, НКВД тут же стало разрабатывать несуществующий «немецкий след».

В принципе основания для этого были.

Кроме того, не надо сбрасывать со счетов и тот факт, что немцы «индивидуальным» террором «баловались», да ещё как. Ими было подготовлено и успешно осуществлено убийство Барту, выступавшего за реальное сближение СССР и Франции. А Киров был настроен крайне «антифашистски» — свидетельством чему являются его истерические нападки на Германию и Италию на XVII съезде ВКП(б). (Напротив, Сталин тогда высказался в отношении этих двух стран спокойно, подчеркнув готовность СССР развивать нормальные и деловые отношения со всеми государствами — несмотря на тамошний общественный строй.) И, в случае своего прихода к власти, он мог бы приложить максимум усилий для создания военно-политического союза с западными демократиями — против «реакционной фашистской диктатуры».

То есть чисто теоретически немцы могли убрать Кирова, хотя вряд ли бы они решились «штурмовать» Смольный с его многочисленной и хорошо обученной охраной. Да и не нужны были тогда немцам серьёзные осложнения с Советским Союзом. Убить второго человека в ВКП(б)! Тут уже дело могло дойти до военно-политического конфликта. И никакой немецкий агент не смог бы пробраться в Смольный, минуя тамошнюю «сверхбдительную» охрану.

Нет, Кирова могли убрать только «свои», чекисты, которых возглавлял могущественный Ягода. А этот деятель принадлежал к «правой» группе Бухарина. Последний вовсе не сложил «оружия» даже после разгрома в 1930 году и последующего за этим «покаяния». Он продолжал быть в оппозиции к Сталину, занимая позиции, близкие к социал-демократическим. Во время своего визита во Францию Бухарин, по свидетельству эмигранта-меньшевика Б. Николаевского, оценивал свои отношения со Сталиным на три с минусом, а в разговоре с вдовой меньшевика Ф.И. Дана сравнил Сталина с дьяволом. При этом «Бухарчик» слил Николаевскому информацию о том, что Сталин тайно контактирует с германским руководством. Позже, в разговоре с секретарём У. Буллитла, бывшего посла США в СССР, Николаевский узнает, что Бухарин «сливал» эту информацию Западу ещё в 1935-м. Тем самым он пытался сорвать налаживание отношений между Россией и Германией.

В 30-е годы Бухарин делал особый акцент на антифашизме и, в своих статьях и речах, постоянно апеллировал к некоему абстрактному «гуманизму». То есть налицо были признаки прозападного социал-демократизма, который в 80-е годы погубил КПСС. Тогда её лидеры взяли на вооружение «гуманный, демократический социализм с человеческим лицом».

Ягода был сторонником «любимца партии». О его приверженности к «правому», т.е. бухаринскому, уклону ещё в 1929 году открыто заявил второй заместитель председателя ОГПУ — М.А. Трилиссер. Сам Ягода входил в состав Московского комитета ВКП(б), возглавляемого бухаринцем Н.А. Углановым. А на партучёте он состоял в Сокольнической районной парторганизации, чьим секретарём был Б. Гибер также сторонник Бухарина. Ягода частенько пьянствовал с бухаринцем А.И. Рыковым и Углановым, и это тоже наводит на некоторые мысли.

Понятно, что Ягода не мог не внести свой вклад в дело ухудшения советско-германских отношений. По всей видимости, он специально подпустил «обиженного» Николаева, имеющего контакты с немцами, к «телу» Кирова, отдав соответствующие распоряжения энкавэдэшной охране. А чекисты указали на то, что убийца «Мироныча» был связан с немцами и посольством Рейха. Убийство Кирова хотели свалить на разведку Германии и тем самым радикально ухудшить и без того сложные советско-германские отношения. Однако Сталин быстро раскусил замысел Ягоды и приказал прекратить поиски «немецкого следа».

При этом он, как и всегда, сделал хитрый манёвр, высказав мнение о том, что Кирова убили зиновьевцы, т.е левые уклонисты. И данная версия «правым» очень понравилось. Если бы Сталин стал копать под Ягоду, то это вызвало бы их сильное противодействие. А так появилась возможность развернуть кампанию травли «левых» и серьёзно укрепить свои политические позиции. После убийства Кирова какая-либо критика «правого уклона» прекратилась, а весь огонь вёлся только против левых — «недобитых» троцкистов и зиновьевцев. А ведь сам Киров покровительствовал некоторым бывшим зиновьевцам, отказываясь полностью очистить от них партийно-советский аппарат Ленинграда. Показательно и то, что Киров был яростным критиком «правых». На XVII съезде партии он высказался о них крайне зло и уничижительно, фактически выразив своё недоверие. Поэтому его устранение рассматривалось Ягодой как важнейшая задача внутрипартийной борьбы. Ну и одновременно все решили списать на фашистских агентов, убив двух «зайцев» — берлинского и ленинградского. Получилось же несколько иначе. С немцами осложнений не вышло, но началась кампания против зиновьевцев, на волне которой произошёл второй взлёт Бухарина — в качестве влиятельного редактора «Известий», которые при нём во всю «честили» и «левых», и фашистов, одновременно восхваляя «гуманизм».

Между тем Сталин вовсе не оставлял своих планов сблизиться с Германией и по линии государственной. Понятно, что на НКИД и НКВД в этом деле у него никакой надежды не было. Он вёл секретные переговоры с Германией через торгпреда СССР Д.В. Канделаки. Но это всё-таки были контакты «второго уровня». Статус торгпреда явно не соответствовал тем грандиозным политическим задачам, которые поставил Сталин. Зато им удовлетворял уровень аппарата ЦК, где на ниве советско-германского сближения трудился Радек.

Итак, Сталин тайно шёл на сближение с Германией, имитируя готовность заключить военно-политический союз с западными демократиями. При этом он всячески вредил революционному движению — там, где это только было можно.

С первых же лет советской власти Сталин выступал как последовательный прагматик, ставящий геополитические интересы страны превыше абстрактных и утопических идей. Ещё в 1918 году он заметил: «…Принимая лозунг революционной войны, мы играем на руку империализму… Революционного движения на Западе нет, нет фактов, а есть только потенция, а с потенцией мы не можем считаться». Чуть позже, в 1923 году, когда Политбюро деятельно готовило коммунистическое восстание в Германии, Сталин утверждал: «Если сейчас в Германии власть, так сказать, упадёт, а коммунисты подхватят, они провалятся с треском. Это «в лучшем» случае. А в худшем случае — их разобьют вдребезги и отбросят назад… По-моему, немцев надо удерживать, а не поощрять».

Ну, Сталин-то отлично знал — насколько «революционна» Германия. Вот что вспоминает У. Черчилль: «Далее в разговоре Сталин упомянул о непомерной дисциплине в кайзеровской Германии и рассказал случай, который произошёл с ним, когда он, будучи молодым человеком, находился в Лейпциге. Он приехал вместе с 200 немецкими коммунистами на международную конференцию. Поезд прибыл на станцию точно по расписанию, однако не было контролёра, который должен был отобрать у пассажиров билеты. Поэтому все немецкие коммунисты послушно прождали два часа, прежде чем сошли с платформы. Из-за этого они не попали на заседание, ради которого приехали издалека» («Вторая мировая война»).

А вот Ленин, несмотря на весь свой политический гений, явно переоценил революционность немцев. У нас и до сих пор восхищаются прозорливостью вождя мирового пролетариата. Принято считать, что Ленин совершенно точно спрогнозировал развитие событий в 1918 году. Дескать, он пошёл на заключение Брестского мира, зная, что вскоре произойдёт революция в Германии. Действительно, эта революция произошла, вот только она ограничилась свержением монархии и осуществлением буржуазно-либеральных преобразований. Но ведь Ленин-то рассчитывал именно на социалистическую революцию, после которой германский пролетариат придёт на помощь РСФСР. Однако как раз в Германии социалистическая революция и захлебнулась. Попытка тамошних большевиков («спартаковцев») во главе с К. Либкнехтом взять власть провалилась, а красное восстание было жестоко подавлено. Что любопытно — самими социалистами (социал-демократами), только правыми.

Выяснилось, что Ленин, несмотря на всю свою эрудицию и политическое чутьё, так и не смог понять, что происходит в Германии и что представляет собой германский характер. Никакой большевизм в Германии победить не мог, для этого она была слишком «заорганизована». (Немцам предстояло пережить иной искус — нацизмом.)

Вот весьма любопытное описание политического кризиса в Германии во время выступления «спартаковцев» (конец 1918 года): «… Другие матросы кинулись на захват здания Военного министерства на Ляйпцигерштрассе. Здесь некоему герру Гамбургеру вручили бумагу, в которой говорилось о низложении правительства Эберта и переходе власти к революционному комитету. Истинный прусский чиновник Гамбургер обратил внимание на то, что бумага не подписана, а, соответственно, никем не авторизована. Пока революционные матросы искали члена Революционного совета, который мог бы подписать декрет, правительственные войска уже заняли Военное министерство» (А. Уткин. «Унижение России. Брест, Версаль, Мюнхен»). Понятно, что ни о какой большевизации здесь и речи быть не могло.

Сталин, конечно же, мыслил более предметно. Он выступил в качестве могильщика мировой революции, которую пытались инициировать «красные глобалисты». На протяжении всех 30-х годов, будучи уже лидером мирового коммунизма, Сталин сделал всё для того, чтобы не допустить победы революции где-нибудь в Европе. Он никак не помог рабочим восстаниям 1934 года в Австрии и Испании. Им была сорвана социалистическая революция 1936 года во Франции (о чём позже). Он же сделал всё для того, чтобы Испанская республика отказалась от революционно-социалистических преобразований. Так, 21 декабря 1936 года Сталин, вместе с В.М. Молотовым и К.Е. Ворошиловым, направил телеграмму испанскому премьер-министру Л. Кабальеро. В телеграмме было высказано пожелание воздержаться от конфискации имущества мелкой и средней буржуазии, заботиться об интересах крестьян, привлекать к сотрудничеству представителей не только левых организаций. А испанским коммунистам строго предписывалось забыть о всякой революции. С подачи Сталина Компартия Испании (КПИ) стала ориентироваться на средний класс и говорить больше о национальной независимости, чем о коммунизме. Во время гражданской войны её ряды пополняли главным образом мелкие предприниматели, офицеры, чиновники. По сути, КПИ занимала позиции национального, патриотического социализма.

В середине 40-х годов Сталин советовал итальянским и французским коммунистам сотрудничать с буржуазными политиками и вести крайне сдержанную политику. Ещё во время войны, 19 ноября 1944 года, вождь СССР встретился с лидером Французской компартии (ФКП) М. Торезом. Тогда Сталин подверг критике французских товарищей за неуместную браваду. Коммунисты хотели сохранить свои вооружённые формирования в целях грядущей «революционной борьбы», но советский лидер им это решительно отсоветовал. Он дал указание не допускать столкновений с Ш. де Голлем, а также активно участвовать в восстановлении французской военной промышленности и вооружённых сил.

Некоторое время ФКП держалась указаний Сталина, но потом решила сыграть в свою политическую игру — 4 мая 1947 года фракция коммунистов проголосовала в парламенте против политики правительства П. Рамадье, где коммунистам, между прочим, принадлежало несколько министерских портфелей. Премьер-министр резонно обвинил коммунистов в нарушении принципа правительственной солидарности, и они потеряли важные министерские портфели. Сделано это было без всякого согласования с Кремлём, который ответил зарвавшимся бунтарям раздражённой телеграммой Жданова: «Многие думают, что французские коммунисты согласовали свои действия с ЦК ВКП(б). Вы сами знаете, что это неверно, что для ЦК ВКП(б) предпринятые вами шаги явились полной неожиданностью».

Даже во время «холодной войны» Сталин продолжал позиционировать себя в качестве стойкого консерватора, не желающего отвечать революцией на революцию.

Генералиссимус спустил на тормозах коммунизацию Финляндии, которая стала уже почти свершившимся фактом. Коммунисты держали в своих руках несколько ключевых постов в правительстве. Так, министром внутренних дел был коммунист Ю. Лейно, который уже потихонечку начал проводить аресты «врагов народа». Сталин, однако, не поддержал амбиции «финских товарищей».

Коммунистические режимы были установлены им в странах Восточной Европы и в Восточной Германии. Да и то, первоначально никакая коммунизация не предусматривалась.

Именно Сталин не допустил создания коммунистической Балканской Федерации, вызвав тем самым упрёки И.Б. Тито, который обвинил генералиссимуса в измене большевистским идеалам.

Кстати, в 1941–1942 годах Сталин склонялся к тому, чтобы поддержать не коммунистов Тито, а партизанское движение сербских националистов-четников, которых возглавлял Д. Михайлович. Вот что пишет биограф Тито Р. Уэст: «Немцы воспользовались глубоким снегом, чтобы начать лыжное наступление, от которого партизаны были вынуждены искать спасение высоко в горах. На протяжении всего этого времени, исполненного лишений и опасности, партизаны не получали от Сталина никакой поддержки. В ноябре в Ужице, когда партизаны и четники стреляли друг в друга, Дедиер слушал передачи из Москвы на сербско-хорватском: «От неожиданности он вздрогнул и сказал Тито: «…Ты только послушай! Они говорят, что все силы сопротивления возглавляет Дража Михайлович»» («Иосип Броз Тито. Власть силы»).

И только потом, когда лидер югославских коммунистов укрепил свои позиции, создав мощнейшую партизанскую армию, Сталин был вынужден оказать ему поддержку — опять-таки исходя из сугубо прагматических соображений.

Вот, к слову, весьма интересная особенность сталинской политики. Лидер ВКП(б) старался — там, где это возможно — делать основную ставку на силы некоммунистические, но в то же время патриотические. Это проявилось и в его отношении к странам Восточной Европы в 1945–1946 годах. В указанный период он считал ключевой фигурой новой Чехословакии патриота-центриста Э. Бенеша, который ратовал за немарксистский вариант социализма («национальный социализм»). Аналогичное отношение у него было к таким немарксистским и «нелевым» политикам, как О. Ланге (Польша), Г. Татареску (Румыния), 3. Тильза (Венгрия), Ю. Паасикиви (Финляндия).

Что же до коммунистических партий, то Сталин выступал за их переформатирование. Г. Димитров вспоминает о таких вот сталинских рекомендациях: «Вам необходимо создать в Болгарии лейбористскую партию (трудовую партию). Объедините в такую партию вашу партию и другие партии трудящихся (например, партию земледельцев и пр.). Невыгодно иметь Рабочую партию и при этом называться коммунистической. Ранее марксисты должны были обособлять рабочий класс в отдельную рабочую партию. Тогда они были в оппозиции. Сегодня вы участвуете в управлении страной. Вам нужно объединить рабочий класс с другими слоями трудящихся на основе программы-минимум, а время программы-максимум ещё придёт. На рабочую партию крестьяне смотрят как на чужую партию, а на трудовую партию будут смотреть как на свою партию. Я очень советую сделать так. Трудовая партия или рабоче-крестьянская партия подходит для такой страны, как Болгария. Это будет народная партия».

По сути, Сталин требовал превращения коммунистической партии в общенародную, то есть национальную, да ещё и выдавал это за применение марксизма в современных условиях. Такова была его излюбленная технология — прикрываться Марксом — Лениным и делать всё наперекор им. Судя по всему, в 1945–1946 гг. он пытался отработать в Восточной Европе модель национального социализма, которую можно примерно свести к следующему — ведущая роль государства в экономике и демократия без крупного капитала. Коммунизации же Сталин всячески пытался избежать. В мае 1946-го на встрече с польскими лидерами вождь сказал: «Строй, установленный в Польше, это демократия, это новый тип демократии. Он не имеет прецедента. Ни бельгийская, ни английская, ни французская демократия не могут браться вами в качестве примера и образца… Ваша демократия особая… Вам не нужна диктатура пролетариата потому, что в нынешних условиях, когда крупная промышленность национализирована и с политической арены исчезли классы крупных капиталистов и помещиков, достаточно создать соответствующий режим в промышленности, поднять её, снизить цены и дать населению больше товаров широкого потребления, и положение в обществе стабилизируется. Количество недовольных новым демократическим строем будет всё уменьшаться, и вы приблизитесь к социализму без кровавой борьбы. Новая демократия, установившаяся в Польше… является спасением для неё… Режим, установленный ныне в Польше, обеспечивает ей максимум процветания без эксплуатации трудящихся» (Т.В. Волокитина, Г.П. Мурашко, А.Ф. Носкова, Т.А. Покивайлова. «Москва и Восточная Европа. Становление политических режимов советского типа. 1949–1953. Очерки истории»).

Порой советские администраторы вступали в острый конфликт с местными «р-р-революционерами». Например, политический советник Союзной контрольной комиссии в Венгрии Г.М. Пушкин жаловался руководству на то, что ему постоянно приходится «выправлять» левый уклон тамошних коммунистов. Он убеждал «венгерских товарищей» в том, что их левизна ведёт к изоляции компартии — в то время как успеха можно достичь только в условиях широкого демократического блока, организованного «на мирной основе» (Е.И. Гуськова. «Послевоенная Восточная Европа: Сталин и Тито»).

В Германии Сталин также не торопился с проведением социалистических преобразований. В январе 1947 года на встрече с лидерами Социалистической единой партии Германии (СЕПГ, образовалась после объединения коммунистов и социал-демократов), вождь предложил им подумать о том, чтобы восстановить деятельность социал-демократической партии в советской зоне оккупации. «…Фактически это грозило распадом СЕПГ, — отмечает А. Филлитов, — на что потрясённые гости не преминули указать; ответом была рекомендация… вести получше пропаганду» («СССР и германский вопрос: поворотные пункты (1941–1961 гг.»).

Кстати, продолжая разговор о послевоенном «либерализме» Сталина, надо отметить, что советская оккупационная политика в отношении Германии отличалась несомненно большим гуманизмом, чем соответствующая политика, проводимая сверхдемократическими США. Американцы относились к мирному населению крайне враждебно, рассматривая всех немцев как потенциальных противников. «Первая после окончания войны антифашистская демонстрация, организованная 20 мая 1945 года в Кёльне бывшими заключёнными концентрационных лагерей, была разогнана военной полицией, — сообщает Ф. Рут. — Американцы опасались любых проявлений общественной жизни. В каждой политической организации они видели замаскированных фашистов… В одном из американских документов, датированном 18 мая 1945 года, были такие строки: «Немецкие антифашисты — это волки в овечьих шкурах…»» («Вервольф. Осколки коричневой империи»).

Американские военные и полицейские обращались с мирным населением неоправданно жестоко. Так, в Северном Бадене американцы, в ответ на вылазку СС-«вервольфов», сровняли с землёй город Брухзаль.

Были и другие многочисленные случаи массового террора в отношении мирного населения.

В то же время «советская сторона при подавлении нацистского подполья делала ставку не только на силовые методы, но и на поддержку местного населения». Советская администрация «никогда не говорила о коллективной ответственности немцев, а потому к 1945 году перестала рассматривать их как единого врага». Поэтому она «раньше западных оккупационных администраций стала налаживать сотрудничество с местными антифашистами, постепенно передавая власть в их руки» («Вервольф»).

Пора, впрочем, вернуться к теме коммунизации. Сталин, как очевидно, вовсе не намеревался коммунизировать страны, которые очутились под советским контролем. Всё изменила «холодная война», развязанная Западом. Сталин был вынужден коммунизировать Восточную Европу, чтобы не потерять тамошние страны, создать там политически монолитные режимы.

Не менее показательна, в данном плане, политика Сталина на восточном направлении. Он был категорически против коммунистической революции в Китае.

Вот один из примеров. В декабре 1936 года против лидера китайских националистов Чан Кайши выступил один из его военачальников — Чжан Сюэлян. По сути это был мятеж, который окончился удачей. Чан был взят в плен и от него потребовали изменения политики (потом высокопоставленного пленника всё же отпустили). В стане китайских коммунистов началось ликование, причём красные требовали казни Чан Кайши. Однако в Кремле рассудили иначе. Сталинское руководство расценило мятеж как «очередной заговор японских милитаристов, ставящих перед собой цель помешать объединению Китая и подорвать организацию сопротивления агрессору». Все были в недоумении, ведь получалось, что СССР становится на сторону националистов — злейших врагов китайских коммунистов. «Значительно позже вскрылись истинные причины такого шага Москвы, — сообщает биограф Мао Цзэдуна Ф. Шорт. — В ноябре — и Мао никак не мог тогда знать об этом — Сталин решил предпринять новую попытку превратить гоминьдановское правительство в своего союзника… В Москве уже шли секретные консультации по подготовке советско-китайского договора безопасности. Арест Чан Кайши смешивал Сталину все карты. Для Сталина сомнения КПК ровным счётом ничего не значили: интересы первого в мире государства победившего социализма были превыше всего» («Мао Цзэдун»).

После войны Сталин советовал Мао прийти к мирному соглашению с националистами Чан Кайши. Он даже настоял на том, чтобы лидер китайских коммунистов поехал в город Чунцин на встречу с генералиссимусом Чаном (с которым СССР демонстративно подписал договор о дружбе и сотрудничестве 15 августа 1945 года). А вот с самим Мао Сталин встречаться упорно не хотел. И принял он его только после того, как тот пришёл к власти и стал государственным деятелем.

Но военно-политической победы китайских коммунистов Сталин не хотел ни в коем случае. В ноябре 1945 года, когда возобновились стычки между КПК и Гоминьданом, советское командование потребовало от коммунистической армии оставить все контролируемые ими крупные города. И даже весной 1949 года, когда Мао успешно громил Гоминьдан, Сталин настоятельно рекомендовал Мао ограничиться контролем над северными провинциями Китая.

Американцы же, напротив, сделали очень многое для победы китайской компартии. Ещё в 1944 году Мао вёл активные переговоры с представителями США (миссия генерала П. Дж. Хэрли), выражая готовность к сотрудничеству. Вождь китайских коммунистов какое-то время даже подумывал о том, чтобы сменить название своей партии — с «коммунистической» на «демократическую» (в Штатах тогда как раз правила именно Демпартия). А в январе 1945 года начались секретные переговоры КПК с представителями Госдепа США, во время которых Мао прощупывал возможность личной встречи с Ф.Д. Рузвельтом.

В дальнейшем «штатники» очень даже основательно помогли маоистам. В декабре 1945 года Дж. Маршалл, сменивший Хэрли на посту главы американской миссии в Китае, вынудил Чан Кайши пойти на перемирие с коммунистами. А ведь армия националистов успешно громила коммунистические войска Мао. Тем самым американцы спасли КПК от полного военного разгрома.

Дальше — больше. «Полугосударственная организация — Институт тихоокеанских отношений — практически определяла американскую политику в Китае в течение пятнадцати лет. Это влияние значительно способствовало поражению Чан Кайши. Например, в правительственные круги передавалась информация, изображавшая китайских коммунистов как демократов и сторонников земельной реформы. В результате Чан Кайши было предложено ввести в состав правительства коммунистов. Когда он отказался, полностью были прекращены поставки из США. Разработанная институтом финансовая политика вызвала колоссальную инфляцию в Китае и массовое недовольство населения режимом Чан Кайши. Эта политика поощрялась Министерством финансов под руководством Уайта и представителя этого министерства в Китае, Соломона Адлера…» (И.Р. Шафаревич «Была ли перестройка акцией ЦРУ?»).

Для чего же американцам понадобилось помогать коммунистам? Всё просто — им нужно было создать в социалистическом лагере некий второй полюс силы, который бы постоянно ослаблял СССР. Собственно говоря, в 60-е годы «красный Китай» как раз и стал таким вот полюсом. Дело чуть было не дошло до войны между двумя социалистическими державами. А уже в 70-е годы Мао пошёл на открытое сближение с США. Сталин всё это предвидел, вот почему он насколько можно саботировал победу китайской революции (хотя в то же время и был вынужден оказывать маоистам некоторую помощь — иначе его не поняли бы руководители зарубежных компартий).

Не менее показательна позиция Сталина, занятая им в отношении коммунистической Корейской Народно-Демократической Республики (КНДР). Генералиссимус и не думал ни о каком воссоединении севера и юга Кореи, его вполне устраивал статус-кво, выражавший геополитическое равновесие между СССР и США на Дальнем Востоке. Но лидер северокорейских коммунистов Ким Ир Сен сам выступил с инициативой «освобождения» юга Кореи. Причём его в этом поддерживал всё тот же Мао Цзэдун, режим которого, как и предполагал Сталин, превращался в огромную геополитическую проблему для СССР. По сути, Союз втравливали в опаснейшее противостояние с США, чего Сталин никогда не хотел. Здесь успех был бы равнозначен поражению. Объединение двух Корей под властью Кима привело бы к созданию ещё одного мощного, потенциально альтернативного центра в «социалистическом лагере». Этот центр мог бы составить грандиозный геополитический тандем КНР, что стало бы гигантской проблемой для СССР.

Как и много раз до этого, Сталин попал в сложное и двусмысленное положение. Не поддержать инициативу Кима и Мао означало настроить против себя массы «прекраснодушных» коммунистов, сбросить удобную маску «пролетарского интернационалиста». Поэтому Сталин решил сделать вид, что всячески поддерживает двух коммунистических лидеров, но при этом не оказывать им по-настоящему действенной помощи. Хрущёв недоумённо вопрошал в своих «Воспоминаниях»: «Мне оставалось совершенно непонятно, почему, когда Ким Ир Сен готовился к походу, Сталин отозвал наших советников, которые ранее были в дивизиях армии КНДР… Он отозвал вообще всех военных советников, которые консультировали Ким Ир Сена и помогали ему создавать армию».

Наступление Кима захлебнулось, а потом под угрозой военного разгрома оказалась и вся его республика — американские войска перешли 38-ю параллель, разделявшую север и юг. А что же Сталин? Переживал за неудачи своего «соратника по борьбе»? Отнюдь. «Когда нависла такая угроза, Сталин уже смирился с тем, что Северная Корея будет разбита и что американцы выйдут на нашу сухопутную границу, — вспоминает Хрущёв. — Отлично помню, как… он сказал: «Ну, что же, теперь на Дальнем Востоке будут нашими соседями Соединённые Штаты Америки. Они туда придут, но мы воевать с ними не будем»». Что ж, это было вполне в духе сталинской геополитики. Для него соседство предсказуемых американцев было намного предпочтительнее соседства коммунистических авантюристов.

В дальнейшем на помощь Киму пришёл Мао Цзэдун, предложивший послать в Корею войска китайских добровольцев. Сталин снова не стал возражать напрямую, но от серьёзной помощи добровольцам отказался. Тогда «Мао решился на блеф. Он ответил Сталину, что большинство членов Политбюро ЦК КПК выступают против высылки войск, а для детального объяснения ситуации в Москву срочно вылетает Чжоу Эньлай. (Министр иностранных дел КНР. — А.Е.) Встреча Чжоу со Сталиным произошла в Сочи 10 октября. В соответствии с полученными от Мао инструкциями Чжоу фактически представил ультиматум. Китай, говорил он Сталину, с пониманием отнёсся к желанию СССР, если Россия… обеспечит поставки оружия и окажет поддержку с воздуха. В противном случае Пекин будет вынужден отказаться от операции. К изумлению и ужасу Чжоу Эньлая, Сталин лишь согласно кивнул. «Поскольку, — заявил он, — для Китая такая помощь оказывается непосильной, пусть корейцы решают свои проблемы сами. Ким Ир Сен может вести партизанскую войну»» («Мао Цзэдун»).

В результате китайцы пошли воевать без существенной поддержки со стороны СССР. Им, конечно, удалось спасти коммунистический Пхеньян, но авантюра Кима потерпела поражение. При этом китайские добровольцы понесли огромные потери (во время боёв погиб и сын Мао). А Сталин сумел избежать грандиозной, макрорегиональной геополитической революции.

Тут невольно возникает вопрос — а уж не задействовал ли Сталин в своей борьбе с «коминтерновщиной» (во всех её проявлениях) убеждённых антикоммунистов, занимающих правые и националистические позиции? Очень даже вероятно.

Вождь имел все основания не доверять своим однопартийцам и, напротив, сотрудничать кое с кем из политических противников. Можно даже предположить, что некоторые свои контрреволюционные шаги Сталин предпринимал при поддержке контрреволюционеров из белой эмиграции. В этом плане очень показательна история Российского общевоинского союза (РОВСа), точнее, его спецслужбы — знаменитой «Внутренней линии». Многие обвиняют эту организацию в работе на советскую разведку — слишком уж запутанными и странными были её связи. Действительно, советская агентура работала на славу, проникая в «святая святых» РОВСа и других контрреволюционных организаций. Но вряд ли её работой можно объяснить некоторые загадочные события и утверждения. Вот, например, в 1943 году полковник Гегельшвили писал руководителю РОВСа А. фон Лампе: «Мы с Вами торпедировали этот дредноут «Мировая революция» уже в 1937 году, когда был арестован глава его технического бюро Пятницкий». То есть надо понимать так, что именно РОВС, точнее, какие-то его структуры, способствовали падению одного из видных коминтерновцев и деятелей ЦК Пятницкого, о котором уже шла речь. На июньском пленуме ЦК (1937 год) этот старый подпольщик и коммунистический диверсант сумел объединить группу видных партийцев, которые выступили против вождя. (Кстати, среди этой группы очень выделяется фигура наркома Г. Каминского, разразившегося жёсткой критикой в адрес органов НКВД. А ведь ещё на февральско-мартовском пленуме этот деятель активно ратовал за беспощадные репрессии в отношении врагов. Но теперь инициатива стала переходить в руки сталинской группы, подключившейся к террору, и эта большевистская «овечка» тут же вспомнила про законность.) Есть основания предположить, что некоторые деятели РОВСа передали в Кремль материалы, компрометирующие Пятницкого и раскрывающие его оппозиционную деятельность. Кстати сказать, в 1939 году старый большевик Ф.Ф. Раскольников, сбежавший на Запад, открыто обличал РОВС в пособничестве «сталинскому террору».

С РОВСом связана и ещё одна загадочная политическая интрига. Сталин вёл какую-то странную игру с некоторыми фигурами из РОВСа. Так, в сентябре 1937 года был похищен руководитель РОВСа ген. Е.К. Миллер. И его почему-то не расстреливали аж до мая 1939 года. А 11 мая решили расстрелять. От историка А. Колпакиди не укрылось совпадение — 4 мая 1939 года с поста наркома иностранных дел был снят прозападный деятель Литвинов, которого сменил Молотов — бывший на тот момент сторонником некоторого сближения с Германией. Да и сам Миллер склонялся именно к Германии. И, возможно, так долго его держали в живых потому, что надеялись использовать как важную фигуру сближения (на базе общего противостояния интернационализму). А когда Литвинова сместили, то в НКВД решили «убрать» генерала — против воли Сталина. Органы тогда возглавлял Л.П. Берия, который, судя по некоторым данным, был связан с англичанами.

Много вопросов вызывает и такая фигура, как С.В. Туркул, бывший одним из выдающихся деятелей праворадикального крыла в эмиграции. Существуют аргументы в пользу того, что этот действительно убеждённый «монархо-фашист» теснейшим образом сотрудничал с ГРУ начиная с 20-х годов. «Именно к такому выводу, — сообщает В. Пруссаков, — пришли американские исследователи Марк Ароне и Джон Лофтус, имевшие доступ к архивам Ватикана и западных спецслужб. По их мнению, «Антон Васильевич Туркул — возможно, величайший профессиональный шпион двадцатого столетия». За свою долгую и необычную карьеру он установил тесные и даже «дружеские» контакты с разведками Франции, Германии, Италии, Японии, США и Ватикана. Все они получали от него «огромнейший поток дезинформации», рассматривавшийся этими спецслужбами как «ценнейшие сведения о реальном положении дел в советской России». С ним лично встречались и у него консультировались Бенито Муссолини, глава гитлеровского МИДа Иоахим Риббентроп, шеф абвера адмирал Канарис, один из основателей ЦРУ Аллан Даллес и десятки других деятелей, несших ответственность за политические решения своих правительств. «Все они доверяли Туркулу, даже не догадываясь, что сообщаемые им сведения исходят из ГРУ»» («Слово о Туркуле»).

Поражение революции в Австрии и Испании заставило Коминтерн искать новых путей. И там решили сделать неожиданный ход с тем, чтобы ошеломить и Сталина, и западных элитариев. В недрах ИККИ рождается проект создания «народного фронта» — политического блока коммунистов и социалистов (социал-демократов). Тем самым декларировался отказ от левацкого авантюризма в пользу политического прагматизма. Утверждалось, что Гитлер пришёл к власти благодаря расколу левых сил, поэтому для эффективной борьбы с фашизмом необходимо их объединение.

Затея с народным фронтом выглядела весьма респектабельной, но за ней, конечно же, скрывалось всё то же самое левачество. Коминтерновцы надеялись на то, что союз с коммунистами радикализирует социалистов, сдвинет их влево. Собственно говоря, так и произошло в Испании, где победил Народный фронт и где премьер-социалист Л. Кабальеро пытался проводить откровенно левацкий курс. (При этом Сталин всячески сдерживал авантюристов.)

Сталину был брошен серьёзный вызов. Отказаться от союза с социалистами он не мог. Очень многие коммунисты (в СССР и за рубежом) и в самом деле были уверены в том, что Гитлер победил благодаря отсутствию единства левых сил. При этом им и в голову не приходило, что таковое единство привлекло бы на сторону НСДАП все силы правее социал-демократов. И это могло бы реально привести к гражданской войне и серьёзнейшему геополитическому кризису. (В Испании так и произошло.) Возможно, для Германии это и стало бы лучшим выходом в сравнении с тем, что произошло в 1945 году. (Хотя, кто знает, до чего бы дошло противостояние.)

Но ведь у Гитлера в 30-е годы были все возможности избежать глобальной авантюры.

А вот для СССР всё обернулось бы страшной бедой — при любом исходе. Если бы в гражданской войне победили «правые», то возникло бы антисоветское правительство, имеющее огромный зуб на Москву, поддержавшую «единый левый фронт». И, вне всякого сомнения, в нём верховодили бы политики весьма брутальные — типа Гитлера. Собственно, Гитлер, скорее всего, и стал бы диктатором — как харизматический вождь всех антикоммунистов. И Англии не стоило бы никакого труда сколотить единый антисоветский фронт в Европе, в авангарде которого стала бы Германия. Саму Европу при этом напугали бы «коммунистической угрозой», проникшей в самое её сердце — Германию. Ну а дальше был бы «крестовый поход против коммунизма». Именно этого Сталин боялся на протяжении всего периода 30-х — начала 40-х годов. И ему всё-таки удалось избежать объединения всех западных сил против СССР.

При всём при том Сталин вынужден был бы оказывать грандиозную помощь «красной стороне», ведущей столь широкомасштабную войну. А это, в начале 30-х, когда индустриализация только набирала свой разбег, было бы ужасным разорением. Даже если бы левые и победили, то СССР всё равно оказался бы разорённым. И Россия пошла бы на поклон к красной Германии, восстановившей свою мощную промышленность. Последняя же превратилась бы в центр всего коммунистического и левого движения. Туда, вне всякого сомнения, устремились бы десятки тысяч интернационалистов со всего мира. И среди них оказалось бы очень много леваков, недовольных Сталиным и сталинским курсом. Далее Россию бы использовали — как сырьевой придаток левой Европы — в противостоянии с «реакцией».

При этом европейский конфликт всё равно был бы неизбежен. Левые в Европе схлестнулись бы с правыми, привлекая наши человеческие ресурсы — то есть бросая наших солдат на пушки и пулемёты фашистов.

Сталин всё это отлично понимал, поэтому был категорически против союза с социал-демократами. Особенно — с левыми, ведь они-то как раз и могли революционизировать всю социал-демократию. (При одновременной социал-демократизации, то есть либерализации коммунистов.) Но ведь опасения, приведённые выше, нельзя было озвучить «на публику». Масса коммунистов, особенно зарубежных, этого просто не поняла бы. Зачем думать о какой-то там России, когда дело пахнет революцией в Европе? Это же «национальная ограниченность», которая совсем не красит вождя мирового пролетариата!

Исходя из всего этого, Сталин взял на вооружение тезис коминтерновского лидера Зиновьева о «социал-фашизме». Это сработало — среди левацки настроенных коммунистов было принято отождествлять социал-демократов и фашистов. (Впрочем, и сами социал-демократы в долгу не остались, изобретя термин — «коммуно-фашизм».) И вообще, социал-демократов не любили, чему были веские основания.

Взять хотя бы историю с Венгерской Советской Республикой, которая пала именно благодаря социал-демократам. Правда, вначале она, благодаря им же, и возникла. В отличие от России, «пролетарская» революция в Венгрии опиралась на блок «большевиков» и «меньшевиков». Там вообще всё напоминало некую оперетку — с политическим уклоном. Сначала Венгрией, получившей независимость осенью 1918 года, правило «реакционное» правительство графа Хадика. Но оно почти сразу же было свергнуто в результате красного путча, устроенного левыми социал-демократами и «революционными социалистами». Революцию делали леворадикалы, однако к власти пришли умеренные либералы, милостиво отдавшие два министерских портфеля социал-демократам — причём правым, в перевороте не участвовавшим. Новое, либеральное правительство, как это и водится, очень много говорило, но мало делало. В стране начался голод, что вызвало недовольство, которым воспользовалась свежесозданная Коммунистическая партия Венгрии. По образцу России в стране стали возникать Советы, где заседали и коммунисты, и социал-демократы. Всё дело шло к революции, что немало обеспокоило Антанту. Тогда западные демократии решили особо не возиться с «суверенной» Венгрией и попросту выдвинули ей ультиматум, потребовав впустить оккупационные войска на определённые территории — для борьбы с революцией. Позже, через 38 лет, те же самые демократии будут громко возмущаться «советской оккупацией», положившей конец «венгерской освободительной революции».

Либеральное правительство Венгрии, конечно же, ориентировалось на Антанту, но даже для него это было слишком. В то же время и выступить против своих «демократических» покровителей оно не отваживалось. Решение было принято «соломоново» — кабинет ушёл в отставку, а власть передали социал-демократам — дескать, пусть расхлёбывают сами. Последние от такого «подарка» были явно не в восторге и поспешили разделить ответственность с коммунистами, вожди которых на тот момент сидели по тюрьмам (правительство-то было либеральное!). В результате произошло объединение двух партий в одну — единую Социалистическую партию Венгрии (СПВ), которая провозгласила советскую республику.

Далее начались соответствующие преобразования, которые свелись к национализации частной собственности. И тут социалисты сделали одну очень существенную ошибку — они национализировали помещичью землю, но крестьянам её не отдали. Поэтому село коммунистов не поддержало, хотя там было достаточно бедных крестьян.

В принципе у советской республики был шанс выжить — несмотря на начавшуюся оккупацию. Её, по заданию Антанты, устроили королевская Румыния и республиканско-демократическая Чехословакия. (Через 50 лет Запад будет оплакивать «пражскую весну», «раздавленную советскими танками».) Всё дело испортили правые социал-демократы, получившие важные посты в правительстве. Нарком военных дел Хаубрих и главком Красной Армии В. Беем сумели войти в сговор с Антантой и через английскую и итальянскую разведки передавали важнейшую информацию. И тут уже было победить очень трудно. Венгерская Советская Республика пала — благодаря социал-демократам. И это великолепно помнили коминтерновцы, перед которыми тогда закрыли блестящие перспективы. Ведь наряду с Венгрией советские республики возникли ещё в Баварии и в Словакии. Если бы венгерские социалисты дождались РККА (а она шла к ним на помощь), то дело могло пойти совсем «весело».

Впрочем, эсдеки «нагадили» коммунистам не только в Венгрии. Так, в Норвегии первоначально вся социал-демократическая Рабочая партия перешла на позиции большевизма и даже вступила в Коминтерн. Но потом эсдековское ядро всё же «опомнилось» и отошло от большевизма.

Весьма интересно получилось с Итальянской социалистической партией (ИСП), большинство которой стояло на большевистских позициях. Партия была готова вступить в Коминтерн, однако же оказалась не на «высоте» — руководство социалистов не сумело воспользоваться мощнейшим стачечным движением, отдав его на откуп «оппортунистическим» профсоюзам. Поэтому из ИСП вышло левое крыло, образовавшее вместе с группой А. Грамши «правильную», коммунистическую партию.

Иначе обстояли дела с Французской социалистической партией (ФСП). Она также воспылала большевизмом и заявила о необходимости вступления в Коминтерн. Это встретило противодействие правых, составлявших меньшинство. В конце концов это меньшинство покинуло ФСП, а сама она переименовала себя в «коммунистическую партию».

Со временем социалистическое движение раскололось аж на три лагеря. Сохранялся и даже доминировал Второй Интернационал, основанный ещё Ф. Энгельсом. Он стоял на позициях социал-реформизма и всячески критиковал большевизм. Там верховодили германские социал-демократы и английские лейбористы.

Приверженцы большевизма объединились в Третий Интернационал, Коминтерн. А между ними завис «Двухсполовинный Интернационал», официально именуемый «Международным объединением социалистических партий» (здесь ведущую роль играли австрийские эсдеки и Независимая рабочая партия Англии). «Двухсполовинные» социал-демократы пытались угодить и вашим, и нашим. Они выступали за революцию и хвалили большевизм, однако считали последний специфически российской технологией, непригодной в условиях «передовой» Европы.

Когда выяснилось, что мировая революция опаздывает совсем уж неприлично, а большинство левых рабочих продолжает оставаться в рядах социал-демократии, Ленин решил сделать шаг навстречу последней. Он выдвинул лозунг «единого рабочего фронта», который, по его мнению, должны были создать коммунисты и эсдеки. Ильич, как позже и Троцкий, понял, что революция в Европе возможна только как плод совместных усилий коммунистов и социал-демократов (при этом особая роль должна принадлежать левым эсдекам). Ленин писал: «Цель и смысл тактики единого фронта состоит в том, чтобы втянуть в борьбу против капитала более и более широкую массу рабочих, не останавливаясь перед повторными обращениями с предложением вести совместно такую борьбу даже к вождям II и II½ Интернационалов».

Социал-демократы откликнулись на предложение большевиков, и в апреле 1922 года в Берлине прошла конференция представителей всех трёх Интернационалов. Там обсуждался вопрос о подготовке всемирного рабочего конгресса. Казалось бы, создание единого фронта — есть дело решённое, но в самый последний момент лидеры Второго и «Двухсполовинного» Интернационалов решили проводить рабочий конгресс без коммунистов. Более того, «Двухсполовинный» интернационал объединился со Вторым в Социалистический рабочий интернационал.

Так что у коммунистов не было каких-либо причин любить эсдеков. И тезис Зиновьева о «социал-фашизме» многие встретили с большим удовольствием. Сталин был далёк от зиновьевского левачества, но сравнение социал-демократов с фашистами показалось ему мощным политтехнологическим орудием, с помощью которого он вознамерился сорвать объединение коммунистов и социал-демократов, грозившее левой революцией.

Итогом сталинских усилий, предпринятых на этом направлении, стало решение X пленума ИККИ (июль 1929 года). На нём «социал-фашизм» был объявлен «особой формой фашизма в странах с сильными социал-демократическими партиями». Более того, редактируя документы пленума, Сталин вставил следующее положение: «Пленум ИККИ предлагает обратить особое внимание на усиление борьбы против «левого» крыла социал-демократии, задерживающего процесс распада соц.-демократии путём сеяния иллюзий об оппозиционности этого крыла к политике руководящих с.-дем. инстанций, а на деле всемерно поддерживающего политику соц.-фашизма».

Многим такая формулировка казалась и до сих пор кажется абсурдной. Как же так, ведь левые социал-демократы были всегда ближе к коммунистам, чем правые? Но тут-то, как говорится, и собака зарыта! Сталин отлично понимал, что сами по себе коммунисты устроить ненужную ему европейскую революцию не могут, им необходима помощь социал-демократии. А внутри последней есть только одна сила, способная сблизить два «отряда рабочего движения» — это левое крыло эсдеков.

В самом деле, в 30-е годы левые социал-демократы (социалисты) сделали для дела европейской революции намного больше, чем коммунисты.

Самый яркий пример — Испания. Здесь в октябре 1934 года вспыхнуло мощное «рабочее восстание». Руководил этим восстанием Мадридский революционный комитет во главе с левым социалистом Кабальеро. Именно он разработал план восстания, по которому вооружённые отряды Федерации социалистической молодёжи (ФСМ) должны были захватить главпочтамт, Министерство внутренних дел и другие важные «точки». Отрядами руководил С. Каррильо, тогдашний секретарь ФСМ. Позже этот деятель станет коммунистом, а потом, уже в 60 — 80-е годы, навяжет Компартии Испании (КПИ) так называемый «еврокоммунизм», представлявший собой некую смесь коммунизма и социал-демократии. По сути, еврокоммунисты требовали сохранения основ западного строя (прежде всего буржуазной демократии) — при условии проведения широких социальных преобразований. Как видим, Сталин совершенно верно опасался разлагающего влияния левой социал-демократии, которая сдвигала эсдеков влево, а коммунистов «вправо» — точнее, в сторону либерализма.

Мадридское восстание окончилось неудачей — Кабальеро и Каррильо явно переоценили свои силы.

Несколько «веселее» пошли дела в испанской провинции Астурии, которая была центром угольной и металлургической промышленности страны. Тамошний, астурийский революционный комитет также возглавлялся левыми социалистами, хотя в нём нашлось место и двум коммунистам. Астурийские шахтёры сумели разоружить жандармов, штурмом взять казармы и установить контроль над всей провинцией — кроме её центра Овьедо. Бои между повстанцами и властями продолжались две недели и были подавлены — по плану, составленному генералом Ф. Франко (тем самым). При этом Сталин никакой помощи повстанцам не оказал, чем в немалой степени и решил исход дела.

В Австрии тоже произошло восстание рабочих. Здесь с 1923 года действовала организация Шуцбунд («Союз обороны»), являвшаяся, по сути дела, военизированным крылом Социал-демократической партии Австрии (СДПА). В её рядах состояло 100 тысяч человек, настроенных достаточно решительно. Лидеры «Шуцбунда» тяготели к левому «полюсу» социал-демократии, но руководство СДПА постоянно сдерживало их, выступая за социал-реформистский путь развития.

Между тем в 1932 году в стране возникло крайне правое правительство Э. Дольфуса, равнявшееся на фашистскую Италию. Оно постепенно стало вести наступление на левые силы, а в 1933 году запретило компартию. (Что характерно, социал-демократы это проглотили.) Наконец пришло время и самих социал-демократов. 12 февраля полиция попыталась обыскать помещение СДПА в городе Линце. Это встретило вооружённое сопротивление шуцбундовцев. В советской историографии по этому поводу очень сильно негодовали — дескать, какой чудовищный произвол! На самом же деле в Линце имел случай самого настоящего левачества. Так реагировать на обыск могли только радикально настроенные бойцы.

В Линце начались бои, которые очень скоро перекинулись и на другие города Австрии. Шуцбундовцы восстали и в столице — Вене. По сути, речь шла уже о социалистической революции. Правительству и военизированным союзам крайне правых удалось её подавить, после чего в стране установился режим, очень похожий на итальянский фашизм. Сталин же восставшим практически никак не помог — как и в Испании.

Так что Иосиф Виссарионович «гнобил» социал-демократию и особенно её левое крыло вполне сознательно, с позиций убеждённого контрреволюционера.

А вот Троцкий, наоборот, требовал создания единого фронта, чем и проявил себя как настоящий ленинец. А точнее было бы сказать так — это Ленин в начале 20-х годов перешёл на позиции Троцкого. Ведь именно Троцкий всю дорогу от III съезда РСДРП (1903 год) и до лета 1917 года выступал за объединение «революционных» большевиков и «оппортунистических» меньшевиков. Он пытался соединить радикализм одних и умеренность других в некоем, достаточно сложном синтезе. В чём же была его суть?

Вот тут самая пора вспомнить о формуле Троцкого — «Без царя, а правительство — рабочее». О ней уже речь была выше. Но тем не менее вернуться к данной формуле. Что значит — создать рабочее правительство без царя? Это значит следующее — после свержения монархии, на этапе «буржуазно-демократической» революции, власть должна принадлежать не буржуазии, но пролетариату, то есть — социалистам. А эти социалисты призваны осуществлять «буржуазно-демократические» преобразования ускоренным темпом, да ещё имея в виду социалистическую перспективу.

Это в России. А как такая формула работала бы в Европе, где «царя» (самодержавного монарха) давно уже не было, а была «передовая» демократия? Там Троцкий хотел сохранить основы западной демократии и капитализма, но при доминировании левых сил — коммунистов и социал-демократов, объединённых в единый фронт. Левые правительства не препятствовали бы развитию капитализма, ведь согласно марксизму социализм наступит только после того, как сам капитализм себя исчерпает. Однако они контролировали бы этот процесс, подготавливая плавный, без особых потрясений, переход от одного строя к новому. Зачем же разрушать величие европейской культуры? Нет, его надо трансформировать. Коммунисты сами по себе с такой задачей не справились бы — слишком уж они были радикальны. Не справились бы с ней и социал-демократы — они, напротив, не желали никакой социалистической трансформации капитализма, думая лишь о том, как бы его «улучшить» посредством социальных реформ. А вот вместе, уравновешивая друг друга, социалисты всех мастей смогли бы двигать развитие капитализма в нужном направлении. По сути, такой подход вполне устраивал транснациональную олигархию, ведь он позволял поставить на службу капитализму не только социал-демократов, но и коммунистов. И пусть левые «имели бы в виду» свою «социалистическую перспективу»! Реальность-то всё равно оставалась бы капиталистической.

При Сталине эти замыслы так и не были реализованы. Вождь сдерживал социалистическую революцию в Европе, но в то же самое время контролировал тамошних коммунистов, используя их как рычаг геополитического влияния. Однако позже, в 70 — 80-е годы, большинство компартий так или иначе перейдёт на позиции еврокоммунизма. Вот тогда-то и сбудутся мечты Троцкого.

Ну а какую же роль Троцкий отводил России? Нет, отнюдь не «вязанки хвороста для костра мировой революции» (это был подход Зиновьева). Лев Давидович рассматривал Советскую Россию как некую базу поддержки (прежде всего финансовой) левого движения в Европе. Понятно, что всё это обрекало Россию на конфронтацию с Европой «правой», которая не собиралась уступать социалистам. К этой же конфронтации, чреватой огромными затратами, вели и разработчики концепции народного фронта из Коминтерна.

Пробивая свой проект, они принялись давить на Сталина — через Димитрова, бывшего одним из ведущих функционеров ИККИ. Последний был восходящей звездой «пролетарского интернационализма» — ещё бы, ведь ему удалось победить на знаменитом Лейпцигском процессе самого Геринга!

В течение апреля — июня Димитров пытался убедить Сталина в необходимости объединения коммунистов и социалистов — на антифашистской базе. При этом Сталин продолжал стоять на своём и писал Димитрову о необходимости продолжать прежний курс, предполагавший изоляцию от социал-демократии.

Кроме того, Димитров направил Сталину письмо, в котором предложил некоторую децентрализацию Коминтерна. «Руководящие органы… — писал он, — берут на себя разрешение почти всех вопросов секций, в результате чего получается, с одной стороны, невозможность сконцентрироваться на основных вопросах, а с другой — привычка руководства секций Коминтерна ждать обыкновенно решений из Москвы».

Выглядело всё это весьма демократично. Но в реальности Димитров, и те, кто за ним стоял, просто-напросто хотели освободиться от диктата Сталина и Кремля — с тем, чтобы в будущем создать новый центр красного глобализма. Не исключено, что он возник бы в одной из европейских стран, пошедшей по пути народнофронтовской революции. (К слову, о новых центрах. В 40-е годы Димитров вёл переговоры с Тито о создании «Балканской федерации». Очевидно, этот деятель вовсе не был таким просоветским простачком, каким его принято представлять.)

Показательно, что лидеры Коминтерна не боялись предлагать Сталину собственные политические проекты. А ведь нас уверяют в том, что Коминтерн к тому времени «деградировал» и был послушным оружием в руках Сталина. И тут — такая неожиданная самостоятельность… Но удивляться здесь нечему. Было бы очень наивным полагать, что такая махина, как Коминтерн, столь быстро сдаст свои позиции. Нет, «пламенные интернационалисты» готовы были контратаковать национал-большевика Сталина.

Понятно, что Иосифу Виссарионовичу никакая победа левых сил где-либо в Европе была не нужна. Сталин, как мог, тянул с решением, но всё же дал добро на проведение нового курса. При этом он затянул открытие VII, «судьбоносного» конгресса на несколько месяцев. И во время самого форума вождь держался как-то совсем уж отстранённо. «Сталин не только не выступал на конгрессе, но и почти не принимал участия на его заседаниях, — пишет В.3. Роговин. — И.Б. Тито, принимавший участие в конгрессе в качестве секретаря югославской делегации, впоследствии вспоминал, что за месяц работы конгресса Сталин появился на нём лишь один или два раза, садясь в президиуме за одной из колонн, откуда он почти не виден делегатам» («Сталинский неонэп»).

Однако же Иосиф Виссарионович вовсе не собирался сдаваться. Не сумев торпедировать Народный фронт, он решил перехватить сам проект и выхолостить его революционное содержание. Сталин, ещё до конгресса, выступил со своей инициативой. Он предложил французским коммунистам заключить союз не только с социалистами, но и с партией радикал-социалистов. Это грозное название использовала вполне умеренная, центристская партия, находящаяся намного правее социалистов. Её включение в Народный фронт объяснялось необходимостью расширения политической базы антифашизма. И это объяснение было «проглочено» — левые пошли на объединение с центристами. Возможно, коминтерновцы надеялись на то, что победа Народного фронта на выборах вызовет такой подъём революционного движения, который сметёт радикалов (от которых нужны были только голоса в общую избирательную копилку). У них ведь был перед глазами пример 1917 года, когда за несколько месяцев после падения монархии произошло полное банкротство леволиберальной партии кадетов. Но ведь Россия тогда участвовала в мировой войне, что и способствовало жесточайшей радикализации. Во Франции же ситуация была, конечно, весьма не простой, однако не настолько.

Тем не менее надежды на радикализацию были вполне обоснованны. В середине 30-х произошло довольно-таки резкое полевение европейских социал-демократов. Так, Французская секция Социалистического Интернационала (СФИО) в 1935 году на какое-то время встала левее компартии. «Как ни странно коммунисты… оказались менее радикально и более прагматически настроены, чем социалисты, — замечает В. Галин. — ФКП предлагала включить в программу Народного фронта лишь непосредственные демократические требования, вокруг которых можно было объединить широкие слои народа: отмену чрезвычайных декретов, роспуск фашистских мятежных лиг, сохранение и расширение демократических свобод. Однако руководство СФИО заявило, что такая программа недостаточна, в ней нет ни единой «реформы социалистического характера», и выдвинула свою программу «структурных реформ, социализации (национализации) крупных предприятый, банков, страховых компаний и т.д.»» («Политэкономия войны. Тупик либерализма»).

Создаётся такое впечатление, что где-то заработали некие скрытые механизмы. Каким-то силам понадобилась левая революция во Франции. Нужно было, чтобы в Европе вспыхнула большая война, в которую планировали втянуть СССР. Позже эту задачу хотели решить в Испании, где также сложился народный фронт и где была соцпартия, также занимающая позиции левее коммунистов. Но Испания всё-таки не имела такого веса в Европе, как Франция.

Сталин все эти расклады понимал. И делал всё для того, чтобы предотвратить французскую социалистическую революцию. Обращает на себя внимание то, что конгресс Коминтерна прошёл через несколько месяцев после заключения советско-французского договора. Сталин сознательно затягивал с его проведением. Ему было нужно заключить договор раньше, чем соберётся конгресс. По сути, договор с Лавалем использовался как некий прецедент. Дескать, можно договариваться не только с социалистами. Тем самым Сталин как бы страховал себя от возможных нападок со стороны ортодоксов, которые были недовольны его широкой трактовкой народного фронта.

Сталин сумел провести коммунистов и социалистов, но Троцкий сразу же раскусил манёвр своего давнишнего соперника и яростно обрушился на сталинцев: «Коминтерн — конечно… совершил самый головоломный поворот за всю свою историю. От теории и практики «третьего периода» и «социал-фашизма» он перешёл к перманентной коалиции не только с социал-демократами, но и с радикал-социалистами». Да, это действительно был крутейший поворот, вполне достойный сталинского гения, соединявшего, казалось бы, несоединимое — осторожный консерватизм и революционное новаторство.

Вместо коалиции левых сил получилось более широкое объединение. Сталин подспудно проводил идею о том, что «народное», «национальное» — превыше «рабочего», то есть классового. С подачи Иосифа Виссарионовича происходила определённая национализация прежде совершенно нигилистических компартий, находящихся в смысловом поле красного глобализма. «Позиция защиты буржуазной демократии, недавно занятая Коминтерном, носила условный и временный характер и была тесно связана с вновь возникшим интересом к определённым национальным традициям, а также служила оправданием Коминтерном оборонительных войн со стороны неагрессивных капиталистических государств, — замечает К. Макензи. — Открытие в национальной «буржуазной» традиции достойных внимания элементов привело к некоторым интересным проявлениям коммунистического патриотизма. Французские коммунисты эксплуатировали «принципы 1789 года», американские коммунисты — наследие Вашингтона, Джефферсона и Линкольна. Готвальд, будущий коммунистический президент Чехословакии, объединил классовую борьбу с наследием национального движения чехов… Прониклись ли коммунисты национальными идеями? До некоторой степени да» («Коминтерн и мировая революция»).

До этого сталинского гениального зигзага ещё была надежда заключить достаточно (хотя и не слишком) радикальный блок европейских коммунистов и социалистов. И тем самым создать в Европе мощный центр социализма, независимый от Сталина и Москвы. Троцкий сделал всё для того, чтобы этот блок возник. Он попытался внедрить своих сторонников в социал-демократическое движение. Так, в 1934 году с благословения Льва Давидовича в СФИО вступила троцкистская Коммунистическая лига, возглавляемая П. Франком. Там она образовала фракцию «большевиков-ленинцев». Этот шаг был громко назван «французским поворотом». Позже Троцкий призовёт всех своих сторонников последовать примеру КЛ.

Вхождение троцкистов в соцпартию было нужно для того, чтобы радикализировать её и направить на сближение с ФКП (на антисталинской основе). Троцкий надеялся на то, что создание прочного союза социалистов и коммунистов сделает последних более «европейскими», более независимыми от Москвы.

Сначала всё складывалось весьма успешно. Партия значительно полевела — во многом благодаря присутствию там троцкистов. А в июне 1935 года Франк даже стал членом руководства СФИО.

Но после VII конгресса Коминтерна вместо левого блока возник разношёрстный широкий фронт, не способный на какие-то серьёзные свершения. Это сказалось и на положении троцкистов — во второй половине 1934 года Франк был исключён из руководства СФИО. Леворадикалы были теперь не в чести. Соцпартия стала склоняться вправо.

В мае 1936 года Народный фронт победил на выборах в парламент, и к власти во Франции пришло лево-либеральное правительство социалистов и радикал-социалистов. (Коммунисты в него не вошли, но обещали поддержку.) В этот момент вся страна была объята волной забастовок, парализовавших хозяйственную жизнь. Состоятельные люди уже стали переправлять деньги за границу. И у всех на устах было только одно слово — «революция».

Но коалиционное правительство, вместо того, чтобы уступить место более левым, сдвинулось вправо. Вот где пригодились радикал-социалисты, которых «впихнули» в Народный фронт по инициативе Сталина! Административный аппарат был мобилизован должным образом, и революции удалось избежать. А обязана этим Франция в первую очередь Иосифу Виссарионовичу Сталину.

Силы, связанные с транснациональной олигархией, готовили революцию не только в Европе, но и в России. И в данном плане 1937 год, который оплакивается антисталинистами всех направлений, стал воистину переломным. Произошло крушение многих могущественных оппозиционных фигур, связанных с заграничными центрами глобализма. Пал один из виднейших представителей «ленинской гвардии» Бухарин. «Любимец партии» вёл бесконечные игры с Западом — и закономерно доигрался. На февральско-мартовском пленуме ЦК его исключили из партии и взяли под стражу. А через год Бухарин, Рыков, Ягода и др. участники «правой» (пролиберальной и социал-демократической) оппозиции были приговорены к смертной казни.

Но главным и, можно даже сказать, центральным, событием всего 1937 года стало падение маршала и первого заместителя наркома обороны М.Н. Тухачевского. Его репрессировали вместе с группой влиятельных армейских руководителей, которые кучковались вокруг замнаркома и составляли нечто вроде «военной партии». В состав этой группы входили: командующий Московским военным округом А.И. Корк, командующий Киевским военным округом И.Э. Якир, командующий Белорусским военным округом И.П. Уборевич, начальник Главного политического управления РККА Я.Б. Гамарник, начальник Административного управления РККА Б.М. Фельдман и др. В хрущёвские времена этих деятелей реабилитировали скопом, а саму чистку РККА объяснили сталинской подозрительностью. При этом сам Тухачевский был поднят на пьедестал «великого полководца», хотя полководцем он был весьма посредственным. Польскую кампанию 1920 года Тухачевский бездарно провалил, что стоило нам огромных потерь — людских и территориальных. Несколько резвее повёл себя этот «гений» на Тамбовщине, подавляя тамошнее крестьянское восстание. Тогда повстанцев додумались травить газом, что, несомненно, было новацией. Но даже и тамбовских крестьян Тухачевский толком не победил, но сумел лишь вытеснить на территорию других губерний.

При этом Тухачевский был сторонником тотальной милитаризации СССР. В 1927 году он предложил произвести 50 — 100 тысяч танков, а в 1930 году — 40 тысяч самолётов. И это — до индустриализации, в условиях начавшейся «аграрной революции»! Понятно, что это потребовало бы милитаризации всей страны и перехода власти в руки армии. (Показательно, что Тухачевский выступал за создание единого генштаба для всех военных структур — по германскому образцу.) Эти проекты Сталин весьма метко охарактеризовал как «красный милитаризм».

В послеперестроечный период, когда прошла волна неистового разоблачительства Сталина, исследователи подошли к вопросу о политической роли Тухачевского серьёзно и достаточно объективно. И тогда было обнаружено множество свидетельств о том, что заговор военных действительно имел место быть. Вот только некоторые из них. Ещё задолго до 1937 года было несколько разведдонесений (по линии ОГПУ НКВД и ГРУ), сообщающих о заговоре Тухачевского. Про заговор, со слов французского премьера Э. Даладье, сообщал Сталину наркоминдел Литвинов. О нём же говорит в своём секретном послании чехословацкому президенту Э. Бенешу его посол в Берлине Маетны. Та же информация содержится в послании французского посла в Москве Кулондра своему берлинскому коллеге.

Берлинский корреспондент «Правды» и сотрудник ГРУ А. Климов сообщал о том, что в немецкой военной верхушке вовсю говорят о связях с верхушкой РККА и лично Тухачевским. Перебежчик А. Орлов после войны тоже подтвердил, что Тухачевский готовил заговор против Сталина.

Но, на мой взгляд, особенно интересно свидетельство руководителя политической разведки Рейха В. Шелленберга. Он сообщает о решении Гитлера поддержать Сталина против Тухачевского. Хитроумный фюрер полагал, что тем самым он обезглавит и ослабит Красную Армию, хотя произошло обратное, ибо такие полководцы РККА только ослабляли.

Многие историки относятся к мемуарам шефа политической разведки Рейха весьма скептически. Дескать, никаких мемуаров Шелленберг не писал, а его перу принадлежит всего лишь обширная автобиография и несколько показаний. Как утверждают, на этой базе и были скомпилированы «мемуары».

На самом деле это мало что меняет. Главное — это сама информация о том, что Тухачевский и в самом деле поддерживал тайные (от советского политического руководства) контакты с немецкими генералами. Именно тайные, иначе какой смысл было выкрадывать материалы с тем, чтобы сообщить их Сталину? Об официальном сотрудничестве между военачальниками обеих стран и так было хорошо известно.

Даже если эта информация приведена не самим Шелленбергом (а почему, собственно?), то она уже опровергает положение о том, что дело Тухачевского возникло на пустом месте. Так что данные, приведённые выше, крайне важны и однозначно свидетельствуют в пользу тайной, заговорщической деятельности.

Заговор военных, конечно же, не был сугубо внутриполитическим делом СССР (как не были им и другие заговоры). Он выходил на очень серьёзные мировые центры. О чём же идёт речь?

На сей счёт существуют разные мнения. Так, А.М. Иванов в своём исследовании «Логика кошмара» предполагает, что Тухачевский придерживался англо-французской ориентации и пошёл на сговор со странами западной демократии: «Руководство западных держав, совершенно правильно считая Гитлера своим главным врагом, стремилось создать ему противовес в лице Советского Союза. С этой целью в мае 1935 года был заключён договор о взаимопомощи между Францией и СССР, т.е. европейская политика вернулась на круги своя, к периоду действия франко-русского договора 1893–1917. Но в конце 1936 года в Берлине появился личный эмиссар Сталина Д. Канделаки, который вёл переговоры с Шахтом. Поползли слухи о Возможной Переориентации Советского Союза. В феврале 1917 года Франция и Англия, опасаясь заключения Россией сепаратного мира, организовали по масонским каналам генеральский мятеж и свержение Николая II. В 1936 году, судя по всему, аналогичным способом пытались разделаться со Сталиным. Сходство почерка наводит на мысль об использовании тех же самых каналов. В январе 1936 года новоиспечённый маршал Тухачевский… направился в Лондон в составе делегации, возглавлявшейся Литвиновым. Послом в Англии был тогда Майский (Ляховский), бывший бундовец, а военным атташе Витовт Путна, командовавший дивизиями под началом Тухачевского на Восточном и Западном фронтах. Так связывались ниточки. После Лондона Тухачевский посетил Париж, где имел беседу с генералом Гамеленом».

В подтверждение этому можно привести слова генерала К. Шпальке, который в 1931 — 1937 годах возглавлял отдел «Иностранные армии Востока» немецкого Генштаба. Генерал, неоднократно общавшийся с Тухачевским, пишет о его геополитической ориентации следующее: «Тухачевский превратился в рупор тех офицеров, которые больше ничего и слышать не желали о прежнем многолетнем сотрудничестве с германской армией… Поездка в Лондон, а ещё больше остановка в Париже задала нам загадку. Советский Союз представляет на коронации (в Лондоне) маршал, потом этот Тухачевский, знакомый нам своими недружественными речами, едет ещё и в Париж! Короче говоря, ничего хорошего за этим мы уже не видели… У Тухачевского, с его аристократической польской кровью, можно было предполагать гораздо больше симпатий к Парижу, нежели Берлину, да и всем своим типом он больше соответствовал идеалу элегантного и остроумного офицера французского Генштаба, чем солидного германского генштабиста. Он пошёл на дистанцию к Германии, был за войну с Германией на стороне западных держав».

В то же самое время многие исследователи склонны приписывать Тухачевскому именно прогерманскую ориентацию. И у них в распоряжении тоже есть весьма ценные свидетельства. Так, в 1936 году на официальном обеде в советском посольстве Тухачевский сказал министру иностранных дел Румынии следующее: «Напрасно, господин министр, вы связываете свою карьеру и судьбу своей страны с судьбами таких старых, конченных государств, как Великобритания и Франция. Мы должны ориентироваться на новую Германию. Германии, по крайней мере в течение некоторого времени, будет принадлежать будущее на европейском континенте. Я уверен, что Гитлер означает спасение для нас всех» (запись была сделана заведующим отделом печати румынского посольства в Париже Э.Ш. Эссезом).

Германофильский настрой Тухачевского подтверждает и французская журналистка Ж. Табуи, которая писала: «В последний раз я видела Тухачевского на следующий день после похорон короля Георга. На обеде в советском посольстве русский маршал много разговаривал с Политисом, Титулеско, Эррио и Бонкуром. Он только что побывал в Германии и рассыпался в пламенных похвалах нацистам. Сидя справа от меня и говоря о воздушном пакте между великими державами и Гитлером, он не переставая повторял: «Они уже непобедимы, мадам Табуи!»»

Тухачевский — поклонник Гитлера? Странно, вообще-то ему должны были больше импонировать его коллеги — немецкие генералы, с которыми он (и его группа) тесно сотрудничали в 20 — 30-е годы. Гитлер был убеждённым сторонником партийной диктатуры, но это вряд ли могло понравиться Тухачевскому. Скорее уж ему подошли бы идеи немецкого генерала Г. фон Секта (сторонника сближения с Россией) о необходимости военной диктатуры.

В своих воспоминаниях А. Шпеер утверждает, что Гитлер отрицал вину Тухачевского. То есть с гитлеровским режимом маршал не сотрудничал.

Кстати, весной 1936 года Тухачевский заявил немецким генералам следующее: «…Если Германия изменит свою позицию, ничто не помешает дальнейшему советско-германскому сотрудничеству, как это было тогда, когда в прошлом обе страны ощущали преимущества своей дружбы, ведь тогда они могут диктовать свои условия всему миру». Под «изменением позиции» здесь, скорее всего, надо подразумевать отстранение Гитлера от власти и создание военной диктатуры. И можно только согласиться с теми исследователями (А.И. Колпакиди, Е.О. Прудникова), которые говорят о двойном заговоре, направленном против «партийных вождей» — Сталина и Гитлера («Двойной заговор. Сталин и Гитлер: Несостоявшиеся путчи»). Что же до цитированных «обеденных» высказываний Тухачевского, то они, скорее всего, были этаким эпатажем. Хотя не исключено, что Тухачевский пытался как бы прикрыть своих немецких коллег, настроенных оппозиционно в отношении Гитлера. Делая реверанс перед Германией, он вынужденно расшаркивался и перед Гитлером, чтобы не обращать внимание спецслужб на оппозиционную деятельность генералитета. Наконец, нельзя сбрасывать со счетов и возможность того, что прогитлеровские высказывания Тухачевского были искажены. То есть прогерманский настрой кто-то дополнил настроем пронацистским. Вообще, официально Тухачевский был объявлен агентом гитлеровской Германии (именно эту его вину и отрицал Гитлер).

Это было сделано для того, чтобы вызвать к нему наибольшее отвращение. Одно дело — маршал, готовящий свержение не только Сталина, но и Гитлера. И совсем другое — шпион, работающий в пользу нацистской разведки.

Характерно, что Сталин, выступая на известном заседании Военного совета 2 июня 1937 года, посвящённом разгрому заговорщиков, вовсе не утверждал, что они работали на Гитлера. Он указывал именно на армию: «Это военно-политический заговор. Это собственноручное сочинение германского рейхсвера. Я думаю, эти люди являются марионетками и куклами в руках рейхсвера». То есть Сталин явно отделяет немецкое военное руководство от руководства политического, партийного. Он приписывает немецким генералам собственные амбициозные цели, направленные на изменение строя в СССР. Любопытно, что Сталин упорно именует немецкую армию рейхсвером, хотя она с 1935 года именовалась вермахтом. Скорее всего, это оговорка, но оговорка не случайная. В сознании Сталина военная верхушка Германии представлялась чем-то отдельным от нового руководства этой страны. Рейхсвер, в определённом плане, продолжал быть рейхсвером. Кстати сказать, именно во времена рейхсвера и Веймарской республики, то есть в период тесного военного сотрудничества СССР и Германии, Тухачевский, Якир и прочие военачальники активно знакомились с идеологическими наработками некоторых германских военных. Особенное влияние на них оказала концепция генерала Г. фон Секта, бывшего сторонником передачи власти в руки армии. Не исключено, что именно оттуда и появились проекты «красного милитаризма».

Итак, кандидат в красные Бонапарты, планирующий свержение Сталина, поддерживал секретные связи с военной партией Германии, настроенной оппозиционно в отношении Гитлера. (В состав этой «партии» входили начальник Генштаба В. Бек, военный министр В. фон Бомберг, главком сухопутной армии В. фон Фрич и др.)

Концепцию «двойного заговора» весьма сильно обогатил А.Б. Мартиросян в исследовании «Заговор маршалов. Британская разведка против СССР». Он пришёл к выводу о том, что Лондон «засветил» заговор военных в СССР и в Германии, опасаясь чрезмерного усиления влияния двух стран: «Англия, как гласят её же секретные документы, ожидала войны, большой войны не позднее 1938 г. Причём войны именно между Германией и СССР, и будучи прирождённым врагом России, буквально жаждала руками именно нацистов задушить гиганта на Востоке. Заговор же, в случае успеха, разрушил бы все её планы по стравливанию Германии и СССР и развернул бы объединённую мощь двух государств против Великобритании». Вот почему с 1936 года глава абвера (военной спецслужбы Рейха) и агент влияния Лондона адмирал В. Канарис стал сливать информацию о заговоре Сталину. И делал он это через президента Чехословакии Э. Бенеша, который также находился в сфере британского влияния.

Сам же Тухачевский, по Мартиросяну, оказывается завзятым германофилом, который был втянут в тевтонскую орбиту, ещё находясь в немецком плену во время Первой мировой.

Тогда он сидел в лагере Ингольштадт, а именно там располагалась изначальная база общества «Туле» — структуры, объединявшей националистов-оккультистов. Мартиросян допускает, что с будущим маршалом уже тогда хорошенько поработали, привив ему «нужные» идеи. В частности, он обращает внимание на следующее высказывание Тухачевского, которое привёл П. Фервак (Р. Рур), сидевший в лагере с Тухачевским: «При помощи марксистских формул ведь можно поднять весь мир! Право народов на самоопределение! Вот магический ключ, который отворяет России двери на Восток и запирает их для Англии». По мнению историка, концепцию «магических ключей» к Востоку (который должен был заперт именно для Англии) он считает принадлежащей мыслителю уровня геополитика и мистика К. Хаусхофера.

Весьма любопытная история вырисовывается с побегами Тухачевского. «Бежать из плена ему удалось только с пятого раза, нарушив честное слово при свободном выходе в город, — замечает Мартиросян. — Есть принципиальное основание предполагать, что всё это легенда, иначе его не перевели бы в лагерь, откуда можно было спокойно, под расписку и честное слово, выходить в город на прогулку». Получается, что Тухачевский из лагеря никуда не рвался.

Наконец, Тухачевский всё же бежит, однако почему-то проводит целый месяц в Швейцарии, где «действовали мощные резидентуры германской разведки». При этом он не обращается к русскому военному атташе, который обязательно затеял бы проверку.

Далее. Блестящая карьера Тухачевского началась в феврале 1918 года, когда он был рекомендован в военный отдел ВЦИК Н.Н. Кулябко, который отвечал там за работу с армейскими кадрами. В апреле того же года Тухачевский вступил в РКП(б). «…А вот рекомендовал его туда старинный друг их семьи, старый «революционер» и… бывший подполковник Отдельного корпуса жандармов, бывший начальник Киевского охранного отделения — всё тот же Николай Николаевич Кулябко! — сообщает Мартиросян. — Это одно и то же лицо и именно тот самый подполковник Кулябко, который, по сути дела, оказал максимальное содействие революционерам-террористам в организации убийства премьер-министра Российской империи Петра Аркадьевича Столыпина… После увольнения от должности Н.Н Кулябко работал в Киеве агентом по продаже швейных машин — лучшего прикрытия для подпольщика не сыщешь, а если к тому же учесть, что рынок швейных машин в дореволюционной России был стопроцентно монополизирован германской фирмой «Зингер», и к тому же принять во внимание, что в те времена излюбленнейшим прикрытием для германской разведки в России служили именно германские фирмы и компании, то тогда на все 100% станет понятно, почему объективные исследователи прямо указывают на то, что первая ступенька в карьере будущего маршала была старательно высечена немцами».

Раскрывая тайные механизмы истории, Мартиросян рисует картину грандиозного «германофильского заговора». В нём оказываются замешаны самые разные деятели. Здесь и теоретик военной диктатуры немецкий генерал фон Сект, выступавший за сближение с советской Россией и ведший переговоры с К.Б. Радеком (во время пребывания последнего в немецкой тюрьме в 1919 г.). Здесь и нарком иностранных дел Чичерин (наполовину немец — по матери Е.3. Мейендорф), находящийся в теснейшей связке с первым министром иностранных дел Веймарской Германии (и первым же её послом в Россию) У.К.X фон Брокдорфом-Ранцау. Здесь и виднейший геополитик Хаусхофер, активно участвовавший в налаживании отношений между советскими и немецкими элитариями. Сам мэтр вспоминал: «И когда после войны один из наших наиболее значительных и страстных политических умов, Брокдорф-Ранцау, захотел вновь ухватиться за нить, и я был причастен к этому, то с русской стороны такую линию распознали две личности, с которыми и пытались готовить для нее почву». (Как считает Мартиросян, здесь указывается на Чичерина и Радека.)

При этом, что крайне важно, Хаусхофер состоял в обществах «Туле» и «Германенорден» — вместе с небезызвестным бароном Р. фон Зеботендорфом (А. Глауэр), бывшим одним из столпов оккультного «ариософского» движения, основанного на странной смеси древней германской мистики и ещё более древних герметических, каббалистических учений. Ну а сам Зеботендорф находился в контакте с упоминавшимся выше Парвусом, который сыграл важную роль в победе «германофила» Ленина. Вот такая вот выходит занятная германоцентричная «связка» — от Чичерина до Зеботендорфа.

Между тем, как представляется, Мартиросян несколько преувеличивает роль геополитических разногласий между западными странами. Германские «оккультные националисты» из «Туле» и «Германенордена», как и военные националисты из генералитета, находились под контролем одного из подразделений «мировой закулисы».

Заговор глобалистов многолик, и мировое Подполье включает в себя множество разных направлений. В принципе все эти направления можно условно сгруппировать в два крыла — «административное» и «революционное». Вот что утверждает «продвинутый» европейский мистик «брат Маркион» (К. Буше): «В мире существуют две главные ветви масонерии. Одна из них — Мемфис Мицраим — является революционной. Это движение хочет изменить мир, каким бы он ни был. Другая ветвь — регулярное масонство, в том числе — Шотландский обряд — занимается организацией и управлением мира. Своих членов, к собственной выгоде, «шотландцы» стремятся поставить в центр этого управления. Мемфис Мицраим всегда был в контакте с революционными движениями. С Гарибальди, Троцким, итальянскими фашистами, красными бригадами… Между разными масонскими обрядами идёт борьба. Большинство современных мировых руководителей — масоны или близки к масонам. Многие американские президенты были «вольными каменщиками». И хотя в уставе «шотландцев» декларируется неучастие в политике, братья этого ордена занимаются ею весьма активно. Кстати, популярная ныне идея нового мирового порядка пришла из недр именно Шотландского обряда. Рациональная организация мира — его формула. Это — нечто противоположное революционному взрыву».

«Мемфис Мицраим» — структура, которую относят к т.н. «египетскому масонству». По мнению Ю. Воробьёвского, она «предстаёт зловещей, таинственной и вездесущей организацией. Видимо, она стремилась возродить не только колдовскую, но и социальную практику Древнего Египта. Ведь реальная власть в этой стране чаще всего принадлежала не фараону, а Алому совету жрецов. Насаждаемые ими мрачные суеверия и интеллектуальная дезориентация масс позволяли избранным веками управлять страной» («Путь к Апокалипсису: стук в золотые ворота»).

С «Мемфис Мицраим» связывают другие оккультные организации, такие как «Золотая заря», «Орден восточных тамплиеров», «Герметическое братство Луксора», «Цепь Мириам» и др. Это все структуры революционно-мистические, пытающиеся, так или иначе, «взломать» современность, которая была выстроена при живейшем участии «классического» масонства.

В числе их участников мы видим самых разных людей — и сатаниста А. Кроули («Орден восточных тамплиеров»), и геополитика К. Хаусхофера («Золотая заря»), и многих других «бунтарей против современного мира». И все эти структуры связаны с ариософскими германскими обществами, сыгравшими важную роль в событиях 20 — 30-х годов прошлого века.

Взять хотя бы того же самого Зеботендорфа, стоящего у истоков общества «Туле», возникшего как мюнхенское отделение «Германенордена». (А сам ГО отпочковался от «Великой ложи Германии».)

«Брат Маркион» сообщает: «Известно, что до основания ордена Туле он был посвящён в «Мемфис Мицраим» в Турции. Турецкой ветвью этого направления и является «денме» — оборотни. Это организация людей, лишь внешне принявших ислам. Ататюрк и всё революционное движение в этой стране — её творение». (А ведь в Турции действовали и фон Сект, и Парвус.)

Вот какие структуры стояли за «Туле» и «Германенорденом». И они же активно продвигали во власть Гитлера, надеясь на то, что он станет их марионеткой, способствующей осуществлению оккультных замыслов.

Гитлер же при этом вёл свою игру. Он воспользовался поддержкой «орденских» структур, вошёл в их состав и в 1932 году даже возглавил «Германенорден». Но уже в 1935 году ариософские ордена были распущены. Гитлер создавал свой орден — СС.

Транснациональная олигархия пытается использовать разные группировки заговорщиков в своих целях. Одни воротилы делают ставку на административное крыло, которое выстраивает мировую иерархию государств. Другие же пытаются организовать всемирный революционный взрыв с тем, чтобы эти государства сгорели в огне тотального хаоса. Тогда можно будет править миром в открытую, не задействуя различного рода политические конструкции.

Вот почему рядом с ультраправым оккультистом Зеботендорфом, эмиссаром «Мемфис Мицраим», оказался капиталист Парвус, мечтающий использовать социалистическое движение для стирания национальных границ и создания «Соединённых штатов Европы». И понятно, откуда Парвус взял свою концепцию «перманентной революции». Она уходит своими корнями в мистику хаоса, которой придерживались оккультисты «египетского ритуала».

Германофилия Чичерина происходит оттуда же — как и его англофобия. Советский наркоминдел стремился разжечь геополитическую революцию с целью разрушить грандиозную Британскую империю. Отсюда и его надежды на Германию, сопряжённые с надеждами на революционный натиск народов Азии. На первый взгляд, такая позиция кажется весьма достойной — если учесть, какую роль сыграла Великобритания в деле упрочения плутократического строя (и ослабления России). Но в том-то и загвоздка, что «великие потрясения» этот строй не ослабляют, но только усиливают. Капитализм и сам возник в результате «великих» буржуазных революций, которые разрушили традиционное общество. Вот почему олигархи-воротилы во время революционной бури чувствуют себя как рыбы в воде. Они одной природы с хаосом. Поэтому транснационалы всегда будут направлять его, а также тех, кто наивно пытается улучшить мир посредством потопа. (Тем не менее некоторые фигуры «германофильского» заговора были использованы Сталиным — в целях нормализации отношений с Германией. Например — Радек, который в 30-е годы стал ценнейшим сотрудником вождя.)

Вот в эту мистическую орбиту почитателей «мировой бури» и попал Тухачевский. Есть данные о том, что кандидат в красные Бонапарты всерьёз мечтал о возрождении язычества и видел в нём религию грядущего мирового хаоса. Фервак вспоминал: «Однажды я застал Михаила Тухачевского очень увлечённым конструированием из цветного картона страшного идола. Горящие глаза, вылезающие из орбит, причудливый и ужасный нос. Рот зиял чёрным отверстием. Подобие митры держалось наклеенным на голову с огромными ушами. Руки сжимали шар или бомбу, что именно, точно не знаю. Распухшие ноги исчезали в красном постаменте… Тухачевский пояснил: «Это — Перун. Могущественная личность. Это — бог войны и смерти». И Михаил встал перед ним на колени с комической серьёзностью. Я захохотал. «Не надо смеяться, — сказал он, поднявшись с колен. — Я же вам сказал, что славянам нужна новая религия. Им дают марксизм, но в этой теологии слишком много модернизма и цивилизации. Можно скрасить эту сторону марксизма, возвратившись одновременно к нашим славянским богам, которых христианство лишило их свойств и их силы, но которые они вновь приобретут. Есть Даждь-бог — бог Солнца, Стрибог — бог Ветра, Велес — бог искусств и поэзии, наконец, Перун — бог грома и молнии. После раздумий я остановился на Перуне, поскольку марксизм, победив в России, развяжет беспощадные войны между людьми. Перуну я буду каждый день оказывать почести». А вот и ещё одно характерное высказывание, приведённое тем же самым Ферваком: «Чувство меры, являющееся для Запада обязательным качеством, у нас в России — крупнейший недостаток… Гармонию и меру — вот что нужно уничтожить прежде всего».

«Беспощадные войны между людьми» — вот таким было кредо Тухачевского. И неудивительно, что он уцепился за идеи фон Секта, согласно которому править должны именно военные.

И вот ещё прямо-таки кричащее «совпадение» — Тухачевский любит подписывать свои статьи псевдонимом «ТАУ». А «тау» — это Т-образный крест — египетский символ плодородия и жизни. «В 1990 году в Милане вышла одна любопытная работа, — сообщает Воробьёвский. — Её автор подписался псевдонимом — Александр Дедананн. Заголовок её весьма характерен: «Память крови». Автор высказывает любопытную версию. В древности существовали королевские рода, исповедовавшие культ предков. Чрезвычайное значение придавалось и чистоте крови. Однако династические браки приводили к вырождению. Чтобы выбраться из лабиринта деградации, эти рода начали практиковать жуткие ритуалы, используя кровь молодых и сильных людей. Гонения инквизиции заставили их уйти в подполье. Так был создан орден розенкрейцеров. От этого ордена уже в прошлом веке отпочковались и странные мистические организации, которые иначе как сатанинскими не назовёшь. Одна из них — Голден Доун («Золотая заря». — А.Е.). О её происхождении и устремлениях говорят символы общества — розенкрейцерский крест и знак «тау», обозначающий бессмертие» («Путь к апокалипсису — стук в Золотые Врата»).

Да уж, если вспомнить про патологическую жестокость Тухачевского — особенно сильно проявившуюся во время подавления тамбовского восстания, то словосочетание «красный милитаризм» обретает какой-то совсем уж зловещий смысл. Судя по всему, Тухачевский принадлежал к т.н. «чёрным родам».

Тухачевский мечтал устроить военный переворот и разжечь мировой хаос. Вряд ли он догадывался при этом, что его «ведут» влиятельные мировые игроки, для которых было крайне важно столкнуть лбами Россию и Германию, усилив тем самым плутократические западные демократии.

«Германофильский заговор» довольно-таки плотно опекался британской разведкой. Так, Зеботендорф работал на Канариса, который, в свою очередь, сотрудничал с Лондоном. Связан был с британской разведкой и Парвус. Да и «евразийский континенталист» Хаусхофер сотрудничал с герцогом Гамильтоном, занимавшим важное положение в британской элите. (Стоит ли удивляться тому, что ученик Хаусхофера Р. Гесс возглавлял проанглийскую партию в НСДАП?) Можно даже сказать, что заговор германофилов умело направлялся именно из Лондона — с благословения транснациональной олигархии. Ничего удивительного в этом нет — здесь использована старинная технология «оседлания тигра». Если существует какая-то враждебная тенденция, то её надо «оседлать», поставить под свой контроль. И представляется, что Мартиросян недостаточно сильно акцентирует внимание на зависимости заговорщиков-германофилов от Англии (хотя и приводит солидную фактуру, которая эту зависимость подтверждает).

Вряд ли можно согласиться с тем, что Лондон был заинтересован в поражении Тухачевского. Скорее наоборот. Да, факт переброски данных о заговоре маршалов через «проанглийского» Бенеша действительно указывает на роль Британии в разоблачении заговора Тухачевского. Но это вовсе не означает того, что Лондон действительно хотел поражения заговорщиков. Как ни покажется странным, но ему выгоден был успех германофила Тухачевского.

В чём был главный замысел Великобритании? Несомненно, в том, чтобы стравить СССР и Германию. И, как известно, на Западе явно подталкивали фюрера к войне на востоке. Даже и после начала Второй мировой с ним вели «странную войну», явно указывая на то, что воевать-то следует совсем с другими. И только в 1941 году Гитлер напал на СССР, оправдав надежды британцев.

Но в 1936 году можно было только строить планы касательно гитлеровской агрессии на восток. И препятствий для неё существовало множество. Главным из них была сталинская внешняя политика, предполагавшая нормализацию отношений с политическим режимом Гитлера. Сталин не хотел менять строй Третьего рейха и не имел там никаких серьёзных военно-политических партнёров. Не считать же таковыми остатки разгромленной Гитлером компартии и надёжно запрятанного в концлагерь Э. Тельмана. В этих условиях Гитлер должен был хорошенько подумать над тем — нападать ли ему на СССР? Он ведь дурачком не был и видел, куда и кто его толкает. И ведь действительно, напасть на СССР он решится только через много лет, в разгар Второй мировой. Для этого Лондону понадобится осуществить крупномасштабную операцию, пожертвовав главным англофилом Германии — Гессом. Через него Гитлер и получил особые гарантии. (Об этом ещё будет сказано ниже.) Но даже и это не было полным воплощением замыслов Лондона. Там вообще не хотели бы ввязываться в мировую войну, а пришлось.

Вот почему сосуществование Гитлера и Сталина не могло устраивать Лондон. Слишком уж вероятным было сближение двух вождей, которые не имели «политических армий» на территории друг друга.

А вот у Тухачевского такая «армия» была — в лице антигитлеровски настроенных генералов. И они также могли со всем основанием считать таковой «армией» группу «красных милитаристов». Они, конечно, могли бы выступить синхронно, и тогда Лондону пришлось бы туго. Но синхронность в таких делах — вещь весьма сложная. И более вероятной была победа заговорщиков сначала в одной из стран. А что последовало бы за этим?

Представим себе, что Тухачевский приходит к власти в СССР. Это сразу же насторожило бы гитлеровское руководство, и вряд ли путч немецких генералов окончился бы успехом. Но тогда Тухачевский занял бы открыто враждебную позицию в отношении Германии и, вполне вероятно, даже напал бы на неё. И вот — долгожданное (для Лондона) столкновение двух континентальных гигантов.

Лондону нужно было максимально ускорить военный путч в СССР — поэтому Сталина и принялись срочно снабжать соответствующей информацией. Британские лидеры ожидали, что советский вождь нанесёт удар первым, и вполне резонно предполагали, что это закончится падением Сталина.

И здесь необходимо обратиться к внутриполитической ситуации, которая сложилась к осени 1936 года в СССР. (Именно тогда и стала поступать к Сталину информация о заговоре.) Позиции Сталина в тот момент были весьма ослабленными. На первые роли в партии вышел нарком тяжёлой промышленности, член Политбюро ЦК С.Г. Орджоникидзе, находившийся в великолепных отношениях с Тухачевским (и Бухариным).

На Орджоникидзе в тот момент ориентировались могущественные «регионалы» — секретари республиканских, краевых и областных комитетов партии. (С.В. Косиор, Р.И. Эйхе, В.И. Варейкис, М.М. Хатаевич и др.) Они давно уже были в глухой оппозиции к Сталину, которого попытались заменить Кировым в 1934 году, на XVII съезде. Поэтому-то позиции наркома тяжёлой промышленности и были столь сильны. Региональным вотчинникам был ближе вотчинник ведомственный, а Орджоникидзе тут не было равных. Он выступал категорически против вмешательства в дела своего наркомата, чем и привлекал тех регионалов, которые также категорически противились вмешательству в дела их «вотчин».

А Сталин в середине 30-х намеревался с «вотчинами» покончить. Он задумал осуществить ни много ни мало, но демократизацию, бескровную чистку аппарата. Планировалось провести выборы в партийные и советские органы, причём сделать их соревновательными. В замечательной книге Ю.Н. Жукова «Иной Сталин» (это исследование стало настоящим прорывом в «сталиноведении») приводится фотокопия проекта бюллетеня, который планировалось ввести на выборах 1937 года. На одном из них напечатаны три фамилии кандидатов-соперников, идущих в Совет Национальностей по Днепропетровскому округу. Первый кандидат предполагался от общего собрания рабочих и служащих завода, второй — от общего собрания колхозников, и третий — от местных райкомов партии и комсомола. Сохранились и образцы протоколов голосования, в которых утверждался принцип альтернативности будущих выборов. На образцах визы Сталина, Молотова, Калинина, Жданова. Они не оставляют сомнения в том, кто являлся инициатором альтернативности на выборах.

Сталин хотел ввести соревновательность, но при этом обойтись без дезорганизующей многопартийности (не говоря уж о плутократии, без которой не обходятся ни одни «свободные выборы» на Западе). Себя Сталин видел «духовным лидером» («вождём народов») и одновременно председателем правительства, назначаемым Президиумом Верховного Совета (в мае 1941 года он им и стал). Что же до партии, то Сталин отводил ей роль структуры, занимающейся вопросами идеологического воспитания общества и контролирующей подбор управленческих кадров. Любопытно, что в 1952 году он даже предложил освободить его от обязанности секретаря ЦК — для того, чтобы целиком сосредоточиться на работе в правительстве.

Разумеется, против «плана Сталина» выступил широкий фронт олигархов, к которому примкнули разного рода скрытые антисталинисты типа Бухарина. И в 1936 году Сталин оказался в меньшинстве.

В конце августа — начале сентября в политической жизни Орджоникидзе наступил свой «звёздный час». Он пошёл в атаку на Сталина и приказал прекратить все политические дела, заведённые на работников его «вотчины» — тяжёлой промышленности. (Вождь пытался «взломать» могущественные ведомства уголовными делами о «вредителях».)

В начале сентября Орджоникидзе добился восстановления в партии директора Криворожского металлургического комбината Я.И. Весника, исключённого за содействие троцкистам. Причём Политбюро приняло по этому поводу специальное постановление.

В это же время Орджоникидзе вынудил Вышинского прекратить уголовное дело против нескольких инженеров Магнитогорского металлургического комбината.

Тогда же были сняты обвинения против директора саткинского завода «Магнезит» Табакова.

А что же Сталин? Есть все основания полагать, что в данный период его подвергли самой настоящей политической блокаде. В конце августа — начале сентября Иосифа Виссарионовича вообще не было в столице, он находился на отдыхе в Сочи. А ведь другие руководители — Калинин, Ворошилов, Чубарь, Каганович, Орджоникидзе, Андреев, Косиор, Постышев — давно уже вернулись оттуда. И вопросы о «вредителях» были решены без него. Более того, в его отсутствие.

Можно предположить, что тогда произошли важные подвижки в самой сталинской группировке. Так, весьма настораживает в данном плане поведение наркома путей сообщения Л.М. Кагановича, которого у нас считают верным сатрапом вождя.

Между тем исследования американского историка А. Риза, опиравшегося на архивные источники, показывают, что в 1936 году Каганович был очень близок к Орджоникидзе. Их переписка отличается подчёркнутым дружелюбием. Два наркома-хозяйственника сходились на том, чтобы закрыть свои ведомства от любых вмешательств извне. В публичных выступлениях Кагановича в тот период содержатся призывы избежать массовых преследований «вредителей». (Стоит также помнить о том, что старший брат Кагановича Михаил был в то время одним из заместителей Орджоникидзе.)

Здесь имел место быть «классический» ведомственный клубок, характеризующийся тесным переплетением аппаратных связей. Такие клубки, впрочем, существовали и в партийных организациях. Сталин их страшно ненавидел, а организованную в кланы бюрократию характеризовал просто и ясно — «проклятая каста». Теперь эта каста брала вождя за горло, причём с участием его же соратников.

В этих условиях начинать атаку на Тухачевского было смерти подобно. Регионалы вместе с влиятельными наркомами встали бы на сторону Тухачевского. Произошло бы жёсткое столкновение, в результате которого маршал-заговорщик стал бы военным диктатором — вполне в соответствии с планами Англии.

А теперь надо вспомнить о том, что тогда в Испании полыхала гражданская война. СССР поддержал тамошних левых («республиканцев»), тогда как Германия выступила на стороне националистов генерала Ф. Франко. Но при этом Сталин вовсе не собирался осуществлять массированное вмешательство во внутренние дела Испании. На стороне республиканцев воевало всего две с половиной тысячи советских граждан. (В то время как Муссолини выставил 250 тысяч войска, а Гитлер — 25 тысяч.) Но это был Сталин, а вот как бы себя повёл Тухачевский — это интересный вопрос. Скорее всего, он затеял бы военную авантюру. Известно, что маршал-авантюрист предлагал отправить себя в Испанию — с тем, чтобы стать одним из военных руководителей республиканцев. Так что его возможное поведение в качестве военного диктатора всей России тут вполне просчитывается. Ну а резкое усиление военного вмешательства могло привести к войне между СССР и Германией.

Летом 1936 года Сталин взялся было за «военную партию» — в июле был арестован Д. Шмидт, командующий танковыми войсками Киевского военного округа и близкий друг Якира и Примакова. Осенью замели самого Примакова и Путну. Но этим досталось за троцкизм — в 20-е годы они активно симпатизировали «демону революции». А так военная верхушка осталась почти нетронутой. Дело так и не было раскручено — обстоятельства помешали.

И только весной 1937 года ситуация изменилась. Умер странной смертью Орджоникидзе, а Сталин сумел вернуть свои позиции. (Хотя реформы ему провести в полной мере так и не удалось.) Вот тогда-то Сталин и взялся за Тухачевского по-настоящему. При этом он не стал особо торопиться, и представил политическому руководству весомые, тщательно проверенные доказательства. И могущественные секретари ему поверили. Один только первый секретарь Дальневосточного крайкома Варейкис, тесно взаимодействовавший с Тухачевским во время Гражданской войны, позвонил Сталину и возражал против ареста опального маршала. А если бы нечто подобное было в 1936 году?

Что же касается Тухачевского, то он непозволительно долго затянул с переворотом. Чего-то маршал ждал. Возможно, он надеялся на то, что Сталин вступит в непримиримую схватку с регионалами и обе группы обессилят себя. Вот тогда бы армия и вышла на первый план. Кстати, аресты первых секретарей начались уже весной 1937 года, и такие расчёты имели бы все основания. Но Сталин сыграл на опережение — и сыграл вовремя.

Весьма любопытно в данном плане обстоятельство со срывом визита Тухачевского в Лондон. Визит должен был состояться в начале мая, но Михаила Николаевича за границу не пустили. Спрашивается, почему? Если бы победа «красного Бонапарта» и в самом деле была ненужной Англии, то зачем надо было запрещать ему появляться на берегах туманного Альбиона? Какую модель поведения выбрали бы элитарии Англии, если бы они действительно опасались Тухачевского? Ответ очевиден — только ту, которая была бы максимально благоприятной для Сталина. Но сам Сталин так не считал и запретил маршалу его визит в Лондон. Значит, Тухачевскому должны были сообщить что-то важное и благоприятное для его рискованного предприятия.

Да ведь не исключено, что он был уже в то время в орбите влияния Англии. В политике (и не только) такие метаморфозы происходят частенько. Вот ведь и Троцкий в начале Первой мировой войны ориентировался на Германию и Австро-Венгрию.

Кстати, о Троцком. Неизбежно возникает вопрос — а был ли он как-то замешан в заговоре военных? Соблазн припутать сюда «демона революции» очень большой, тем более что он сам лез во все дырки. Конечно, эти два деятеля могли бы временно объединить усилия ради свержения Сталина. Хотя Троцкому вряд ли пришлась бы по нраву идея военной диктатуры. Он, как и Тухачевский, отличался каким-то гипертрофированным самолюбием — и вместе эти два деятеля не усидели бы и года. В начале 20-х годов Троцкий пытался войти в политический союз с Тухачевским, но последний отверг его предложение. Историк С.Т. Минаков обращает внимание на то, что в 1920 году «красный Бонапарт» занимал антитроцкистские позиции, что следует из материалов ГПУ. Поэтому он и отказался взять сторону Троцкого. В своём исследовании «Большая «чистка» советской военной элиты в 1923 году» Минаков пишет: «…Во внутриполитической борьбе, достигшей своей наивысшей точки в конце декабря 1923 — январе 1924 г., Тухачевский пытался играть самостоятельную роль. Он отказался от предложения сторонников Троцкого возглавить «кремлёвский переворот» и арестовать Политбюро ЦК… В то же время он не предпринимал никаких «наступательных» действий, «отсиживаясь» за «стенами» Смоленска. Его поведение в это время ещё требует объяснений, хотя одно можно сказать определённо: ему свойственно было в неопределённых политических ситуациях (они будут и в 1930 г., и в 1936–1937 гг.) проявлять осторожность и занять выжидательную позицию…»

В то же самое время нельзя пройти мимо и вот какого совпадения. В начале мая 1937 года в испанской провинции Каталония вспыхивает левацкое восстание, направленное против «сталинистского» республиканского правительства. В нём активную роль сыграла Рабочая партия марксистского единства (ПОУМ). А в ПОУМ сильные позиции занимала троцкистская фракция. Возможно, это восстание и было как-то связано с планами военных заговорщиков в СССР. Но пока что ничего определённого здесь утверждать не приходится. Участие Троцкого в заговоре Тухачевского остаётся под вопросом.

В любом случае, военные заговорщики были разгромлены. И это оказало двоякое воздействие на ситуацию в стране. С одной стороны, Сталин сумел избежать едва ли не самой страшной угрозы для своей власти. С другой стороны, регионалы использовали попытку переворота как новый повод для того, чтобы требовать усиления репрессий. Они не хотели политических преобразований (прежде всего соревновательных выборов), поэтому им и было так важно переключить внимание на «борьбу с врагами народа». Чтобы убедиться в этом, достаточно ознакомиться с материалами февральско-мартовского пленума. С наиболее кровожадными речами выступали персеки Косиор, Эйхе, Варейкис, Шеболдаев, П.П. Постышев, С.А. Саркисов и др. В то же время выступления Сталина и его соратников (Молотова, Жданова и др.) отличались умеренностью. Даже и наркомвнудел Н.И. Ежов пытался уверить пленум в том, что «вражеский фронт» сужается «изо дня в день» и теперь уже нет никакой необходимости в массовых арестах и ссылках. Характерно, что пленум отказался от немедленных перевыборов в партийных организациях, на чём настаивал Сталин. И принял предложение Эйхе и Хатаевича об их переносе.

Ситуация усложнилась после июньского пленума 1937 года, во время которого была предпринята атака на Сталина, о которой говорилось выше. Тогда с критическими речами выступили бывший глава ОМС КИ Пятницкий (на момент пленума — заведующий политико-административным отделом ЦК) и нарком здравоохранения Г.Н. Каминский. Старый большевик Темкин рассказывал о том, что накануне пленума некоторые руководители провели серию тайных совещаний, названных «чашкой чая». На них обсуждался вопрос о смещении Сталина.

Судя по всему, в атаке на Сталина участвовали ещё и М.С. Чудов, И.Ф. Кодацкий и И.П. Павлуновский. (Именно их Сталин предложил вывести из ЦК в конце пленума.)

В конечном итоге, эта (уже партийная) атака на Сталина захлебнулась. Однако первым секретарям был дан ещё один повод требовать усиления репрессий. Выступать напрямую против Сталина регионалы опасались, но давление на него оказывали. И деятельность разного рода заговорщиков только давала им лишние козыри. Первые секретари продолжали требовать новых жертв и давить на Сталина. И вот 28 июня 1937 года, по инициативе Эйхе, в его Западно-Сибирском крае была создана «тройка», состоявшая из первого секретаря, прокурора области и начальника местного управления НКВД. (Через несколько дней такие «тройки» будут созданы повсеместно.)

Примерно с этого момента Сталин перестаёт сдерживать напор первых секретарей. Он даёт им отмашку на массовый террор, который стал уже неизбежным. Противодействие ему могло привести к падению самого Сталина и переходу власти в руки регионалов. Общество уже было настроено на борьбу с врагами. И тот, кто не вписывался в этот настрой, рисковал сам оказаться в числе врагов. Поэтому Сталин уже сам включается в террор с тем, чтобы направить его в нужное русло.

В конечном итоге регионалы пали жертвой собственной же репрессивной политики. Вместо мирной ротации кадров произошла кровавая чистка, в ходе которой были ликвидированы тысячи функционеров, дорвавшихся до власти в обстановке революционной горячки и Гражданской войны. Сталин не сумел довести свои реформы до конца, но он сумел разгромить заговорщиков и осуществить обновление кадров.

1937 год ослабил позиции тех, кто выступал против нормализации отношений с Германией. Репрессии не обошли и НКИД, сделав весьма шатким положение германофоба Литвинова. Однако его держали в наркомах до мая 1939 года, а потом всё-таки заменили Молотовым. Пришло время радикально менять внешнеполитический курс.

Незаметное сближение СССР и Германии завершилось величайшей дипломатической победой Сталина. СССР заключил с Гитлером пакт о ненападении (23 августа 1939 г.). Это дало нам необходимую передышку для подготовки к возможной войне, но самое главное — разрушило планы западных демократий на создание единого антисоветского фронта с Германией в качестве боевого авангарда. Далее вставал вопрос о будущих взаимоотношениях с Германией.

Почти все исследователи убеждены, что в августе 1939 года СССР и Германия всего лишь отложили разборки на «завтра» или на «послезавтра». Такой точки зрения придерживаются и те, кто «хвалит» Сталина за Пакт, и те, кто его за Пакт «ругает». Они уверены в том, что никакой возможности избежать войны с Германией не было.

Многие даже утверждают — война была неизбежна именно потому, что Сталин готовил нападение на Германию. В пользу этого приводят много доказательств, в частности ссылаются на речь Сталина от 5 мая 1941 года. На ней, безусловно, стоит остановиться особо. В этой речи вождь сказал много неприятных слов в адрес Германии и её армии — вермахта: «В мире нет и не было непобедимых армий. Есть армии лучшие, хорошие и слабые. Германия начала войну и шла первый период под лозунгами освобождения от гнёта Версальского мира. Этот лозунг был популярен, встречал поддержку и сочувствие всех обиженных Версалем. Сейчас обстановка изменилась.

Сейчас германская армия идёт с другими лозунгами. Она сменила лозунги освобождения от Версаля на захватнические. Германская армия не будет иметь успеха под лозунгами захватнической завоевательной войны. Эти лозунги опасные. Наполеон I, пока он вёл войну под лозунгами освобождения от крепостничества, он встречал поддержку, имел союзников, имел успех. Когда Наполеон I перешёл к завоевательным войнам, у него нашлось много врагов, и он потерпел поражение. Поскольку германская армия ведёт войну под лозунгом покорения других стран, подчинения других народов Германии, такая перемена лозунгов не приведёт к победе… Германия уже воюет под флагом покорения других народов. Поскольку старый лозунг против Версаля объединял недовольных Версалем, новый лозунг Германии — разъединяет. В смысле дальнейшего военного роста германская армия потеряла вкус к дальнейшему улучшению военной техники. Немцы считают, что их армия самая идеальная, самая хорошая, самая непобедимая. Это неверно. Армию необходимо изо дня в день совершенствовать. Любой политик, любой деятель, допускающий чувство самодовольства, может оказаться перед неожиданностью, как оказалась Франция перед катастрофой».

После, на банкете, Сталин заявил о том, что мирный период заканчивается и на повестку дня встаёт наступательная война: «Мирная политика обеспечивала мир нашей стране. Мирная политика — дело хорошее. Мы до поры до времени проводили линию на оборону — до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы. А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны — теперь надо перейти от обороны к наступлению. Проводя оборону нашей страны, мы обязаны действовать наступательным образом. От обороны перейти к военной политике наступательных действий. Нам необходимо перестроить наше воспитание, нашу пропаганду, агитацию, нашу печать в наступательном духе. Красная Армия есть современная армия, а современная армия — армия наступательная».

Большинство историков у нас до сих пор трактуют эту речь как антигерманскую. Кто-то считает, что Сталин сделал «толстый» намёк на возможность агрессии против Германии. Кто-то просто указывает на сталинский настрой — дескать, вождь определённо говорит о неизбежности столкновения с Рейхом. И действительно, Иосиф Виссарионович здесь Германию поругивает и отрицает представление о её непобедимости. Но где же тут призывы (пусть даже и завуалированные) к войне с Германией? Их нет. Как нет и указаний на то, что война с Рейхом неизбежна. Примерно то же и с краткой речью на банкете. Есть установка на готовность к войне наступательной, к «интервенции», но само-то направление не указано. Поэтому можно предположить, что Сталин предупреждал Германию о том, чтобы она не «нарывалась». Можно, дескать, встретиться и с более сильным противником. Бесспорно, Сталина очень волновало развёртывание немецких войск на границе с Россией. Он не выступал против самого увеличения численности этих войск (почему — будет сказано ниже). Но оно всё-таки казалось ему чрезмерным.

Гитлер в скором времени ответит на сталинское предупреждение. В своём письме от 14 мая 1941 года он напишет:

Насколько искренним был фюрер? Вроде бы дальнейшие, трагические события лета 1941 года показывают, что нет, ничего искреннего здесь не было — один сплошной обман. Однако же не исключено, что в тот момент всё ещё можно было переиграть. У нас почему-то уверены — в году этак 1940-м или даже в 1939-м Гитлер твёрдо решил (а хотел он этого всегда) напасть на СССР, после чего неукоснительно шёл к этой цели. При этом обычно тычут злосчастным планом «Барбаросса», выдавая его за однозначное свидетельство в пользу неминуемого нападения. Между тем есть директива ОКХ (Главного командования Сухопутных сил вермахта) от 31 января 1941 года, посвящённая как раз этому самому плану. И в ней чёрным по белому написано: «В случае, если Россия не изменит своё нынешнее отношение к Германии, следует, в качестве меры предосторожности, осуществить широкие подготовительные мероприятия, которые позволили бы нанести поражение Советской России в быстротечной кампании…» То есть ни о какой решимости начать войну в любом случае здесь не говорится.

А вот что писал Гитлер в своём новогоднем (от 31 декабря 1940 года) письме к Муссолини: «Я не предвижу какой-либо инициативы русских против нас, пока жив Сталин, а мы сами не являемся жертвами каких-либо серьёзных неудач. Я считаю необходимым, дуче, в качестве предпосылки к удовлетворительному окончанию войны наличие у Германии армии, достаточно сильной, чтобы справиться с любыми осложнениями на Востоке. Чем более сильной будут считать эту армию, тем меньше будет вероятность того, что нам придётся использовать её против непредвиденной опасности. Я хотел бы добавить к этим общим соображениям, что в настоящее время у нас очень хорошие отношения с СССР. Мы находимся накануне заключения торгового договора, который удовлетворит обе стороны, и имеются серьёзные основания надеяться, что нам удастся урегулировать остающиеся ещё неразрешёнными между нами вопросы».

Как видим, даже и за полгода до начала войны ничего ещё не было решено окончательно. Да и кроме того, надо задуматься вот над чем. Никто, пожалуй, не отрицает того, что англичане всячески пытались вбить клин между Германией и Россией. Значит, они всерьёз опасались военно-политического сближения этих двух стран. А значит, была вполне реальная возможность избежать войны и вступить в союз с Берлином.

Кстати, а что это за встреча в июле, о которой писал Гитлер? Судя по всему, на ней предполагалось принять важнейшие политические решения. Не исключено, что Берлин и Москва заключили бы важное соглашение, так или иначе направленное против Англии. Историк В. Осокин вообще убеждён, что Сталин готовил наступательную войну против Англии (в союзе с Германией). Он обращает внимание на некоторые, весьма любопытные обстоятельства. Например: «В 1940–1941 годах по приказу Сталина в СССР развернулось массовое производство новейшего истребителя «МиГ-3», предназначенного для наиболее эффективного ведения боя на высоте 7–9 километров, однако на такой высоте в то время летали не немецкие, а английские бомбардировщики. К началу войны было изготовлено 1400 «МиГ-3», а истребителей «Як-1» и «ЛаГГ-3», специализировавшихся на уничтожении немецких бомбардировщиков, — лишь 400 и 300 соответственно».

Осокин находит весьма логичное объяснение «загадке Дюнкерка». Как известно, Гитлер отказался уничтожить крупную группировку английских войск (340 тысяч человек) и остатки французской армии (70 тысяч человек) под Дюнкерком (северное побережье Франции). А ведь это могло бы устранить британскую проблему. Кроме того, Гитлер был бы избавлен от угрозы воевать на два фронта. Капитуляция Англии делала фюрера полновластным хозяином Европы и её колониальных владений. После этого он мог двинуться на восток с гораздо большим комфортом, чем в 1941 году.

Но Гитлер позволил англичанам спастись и тем самым усилить численность островных войск в пять раз (до этого там было всего 100 тысяч военнослужащих). Что это, показатель политического идиотизма? Осокин уверен — Гитлер не хотел громить Англию в одиночку — это привело бы к большим потерям. И дело даже не в «дюнкеркской» группировке войск. Разгромить её было не так уж просто, но гораздо сложнее было вторгнуться на Острова.

Конечно, тогдашние «плавающие танки» вряд ли могли бы форсировать Ла-Манш, однако в случае заключения союза между СССР и Германией их можно было, что называется, довести до ума.

Кстати, осокинская гипотеза великолепно объясняет — почему Сталин так терпимо относился к увеличению количества немецких войск на нашей границе. СССР не исключал возможности переправить германские части по своей территории — транзитом на Ближний Восток. А советские части должны были получить возможность (в случае необходимости) отправиться через немецкую территорию — к Северному морю.

Как представляется, в пользу версии Осокина можно и нужно привести весьма странное поведение Гитлера в мае 1940 года. Англия и Франция тогда серьёзно готовились к войне с Россией. Во время советско-финского военного конфликта англичане и французы были серьёзно готовы атаковать Мурманск и Архангельск. Для этого планировалось задействовать 100-тысячный корпус. Естественно, всё это хотели подать под соусом «противодействия советской агрессии». Между тем войну между СССР и Финляндией спровоцировали именно западные демократии — Англия и Франция.

Этот момент нужно прояснить особо. Мало кто знает о том, что до начала официальных переговоров с Финляндией Сталин вёл с этой страной переговоры неофициальные, тайные.

Об том свидетельствуют документы, которые содержатся в архиве Службы внешней разведки. (Недавно они были опубликованы в 3-м томе Очерков истории внешней разведки.) Архивные материалы повествуют о том, как ещё в 1938 году Сталин поручил разведчику Б.А. Рыбкину установить канал секретных контактов с финским правительством. (В самой Финляндии Рыбкина знали как Ярцева. Он занимал должность второго секретаря советского посольства.)

Финны согласились начать тайные переговоры. Через министра иностранных дел В. Таннера Рыбкин-Ярцев сделал правительству Финляндии такое предложение: «…Москву удовлетворило бы закреплённое в устной форме обязательство Финляндии быть готовой к отражению возможного нападения агрессора и с этой целью принять военную помощь СССР». Как очевидно, советское руководство всего лишь хотело, чтобы финны стали воевать, если на них нападут. Да ещё от них требовалось принять советские военные поставки. Сталин весьма опасался, что Финляндию захватит Германия, ведь советско-финская граница пролегала в 30 километрах от Ленинграда.

Однако гордое финское руководство отказалось от этого заманчивого предложения. И лишь тогда Сталин выдвинул территориальные претензии. При этом, что очень показательно, он обязался компенсировать потерю Финляндией земель большими по размеру территориями Советской Карелии.

Как видим, «агрессор» Сталин носился с Финляндией как с писаной торбой. И тем не менее все его предложения были отвергнуты, а мы с финнами всё-таки стали воевать. Почему же так произошло? А всё дело в том, что на финское руководство давила Англия, которая подначивала его показать Сталину кукиш. «Финляндия была готова принять более чем щедрые предложения Советского Союза, которые даже Маннергейм считал вполне разумными, и тем самым сохранить мир, — пишет В. Галин. — Маннергейм советовал своим президенту и премьеру «не отклонять советские предложения, серьёзно изучить их и, скорее всего, согласиться на них, ибо с военной точки зрения они лишь выгодны Финляндии». Только исключительно давление Англии и Франции заставило Финляндию отклонить предложенный СССР обмен территориями и компенсации» («Политэкономия войны. Заговор Европы»).

В то же время Англия всячески пыталась уверить СССР в том, что она никак не вмешается в его конфликт с Финляндией. Именно в этом духе было выдержано заявление британского МИД от 24 ноября. В Москве этому, однако же, не поверили.

И правильно сделали. Уже в самом начале войны в Финляндию была направлена французская военная миссия во главе с Ганевалем. А в штабе Маннергейма уютно расположился генерал Клеман-Ганкур. Член миссии капитан П. Стелен позже признавался, что главной задачей французов было «всеми силами удерживать Финляндию в состоянии войны».

Слова ободрения подкреплялись солидными военными поставками. Первенство здесь держала Франция — она поставила Финляндии 145 самолётов, 469 орудий, 5 тысяч пулемётов, 400 винтовок и 20 миллионов патронов. Из Англии в Финляндию поступила следующая помощь — 101 самолёт, 14 орудий, 185 тысяч снарядов, 200 противотанковых орудий, 100 пулемётов, 50 тысяч газовых снарядов, 15 700 авиабомб. Так что «маленькая, но гордая» Финляндия воевала с СССР не в одиночку. За её спиной стоял демократический Запад. (Так же, как и в августе 2008 года, режим Саакашвили противостоял России, опираясь на всестороннюю помощь США.) И Сталин имел все основания для того, чтобы заявить на совещании в ЦК (апрель 1940 года): «Спрашивается, кого мы победили? Говорят, финнов. Ну конечно, финнов победили. Но не это самое главное в этой войне. Финнов победить — не Бог весть какая задача. Конечно, мы должны были финнов победить. Мы победили не только финнов, мы победили ещё и их европейских учителей — немецкую технику победили, английскую оборонительную технику победили, французскую оборонительную технику победили. Не только финнов победили, но и технику передовых государств Европы победили. Не только технику передовых государств Европы — мы победили их тактику, их стратегию… мы разбили не только финнов — это задача не такая большая. Главное в нашей победе состоит в том, что мы разбили технику, тактику и стратегию передовых государств Европы, представители которых являлись учителями финнов».

Однако ребята-демократы так и не успели выступить — Красная Армия склонила Финляндию к миру. Хотя перемирие могло бы произойти гораздо раньше 13 марта. В начале февраля Таннер начал переговоры с советским полпредом в Швеции А.М. Коллонтай. На этот раз СССР выдвинул достаточно жёсткие требования, с которыми финны в принципе готовы были согласиться — споры велись по поводу острова Ханко. Но 5 февраля высший военный совет Англии и Франции принял решение о высадке экспедиционного корпуса в Скандинавию — на помощь финнам. И финны, понятное дело, стали менее уступчивыми.

Чего же хотели «воинственные» демократы? Благородно принять на себя основной удар Красной Армии? Нет, у них были совсем другие планы — «охранять» север Финляндии и Норвегии, не вступая в бои с красноармейцами. При этом у союзников было вполне демократическое желание установить контроль над шведской рудой — якобы для того, чтобы предотвратить её поставки в Германию. К тому же англо-французы планировали втянуть в войну с Россией всю Скандинавию. Первый лорд Адмиралтейства заявил на заседании кабинета министров Великобритании (11 декабря 1940 года) следующее: «Было бы выгодно, если развитие событий в Скандинавии привело к участию Норвегии и Швеции в войне с Россией. Мы тогда могли бы под предлогом оказания им помощи получить плацдарм в Скандинавии, причём без объявления войны России нам самим».

Тут был и самый дальний умысел — вовлечь в войну с Россией Германию. Англо-французы очень надеялись на то, что Гитлер купится на создание широкой коалиции в составе Англии, Франции и Скандинавии. К тому же в бой с Россией рвался Б. Муссолини, весьма обиженный на то, что мы в своё время выступили против его агрессии в Абиссинии. Дуче поставлял Финляндии самолёты и вербовал добровольцев на фронт. Он тоже подталкивал Германию к войне с Россией, в его письме Гитлеру (от 3 января 1940 года) читаем: «Никто не знает лучше, чем я, обладающий сорокалетним политическим опытом, что любая политика, а особенно — …революционная политика требует тактических мер. В 1924 году я признал Советы. В 1934 году я подписал с ними договор о торговле и дружбе… Но я прирождённый революционер, не изменяющий своей революционности, хочу сказать Вам, что Вы не можете постоянно жертвовать принципами Вашего революционного мышления ради сиюминутных тактических требований… Любой Ваш дальнейший шаг в сторону улучшения отношений с Москвой может создать страшную ситуацию, которая вынудит Италию, где единство антибольшевистских сил является абсолютным и несокрушимым, занять определённую позицию в этом вопросе… Только в России, и нигде больше, Вы найдёте решение вопроса о вашем жизненном пространстве… В тот день, когда вы уничтожите большевизм, мы выполним долг перед нашими обеими революциями. Тогда наступит черёд великих демократий…»

Между тем эти самые демократии делали всё для того, чтобы натравить Гитлера на Россию.

Однако на этот раз у них ничего не вышло — антисоветская комбинация так и не сложилась. Швеция категорически отказалась пропускать иностранные войска через свою территорию. А Германия не спешила лезть в войну с СССР и выполнять почётную, но самоубийственную миссию антибольшевистского авангарда. Даже и в самой Финляндии к идее высадить англо-французский корпус относились с опаской. Сначала против этого выступили Таннер и Маннергейм, а потом к ним присоединился и премьер П. Рюти, долгое время бывший горячим энтузиастом войны с Советами «до победного конца». Возможно, если бы Англия и Франция поторопились с высадкой своего десанта, то финны согласились бы и подождать. Но союзники определили сроком высадки конец апреля, а это уже было слишком поздно. Пришлось заключать невыгодный, «похабный» мир с СССР.

Но Англия и Франция на этом не остановились. Они планировали нанести удар с юга — по нефтеносным районам Баку. Сначала англо-французы хотели подключить к этой операции Турцию (совсем как во времена Крымской войны), но она благоразумно отказалась от такой «чести». Тогда операцию стали планировать как сугубо воздушную. В Лондоне и Париже приступили к разработке планов нанесения бомбовых ударов по Баку. (Для этого у союзников были аэродромы в Сирии и Ираке.)

Совершая приготовления к агрессии против СССР, англо-французы заботились и о создании у нас «пятой колонны», способной нанести удар в спину Красной Армии. И тут важная роль отводилась Троцкому, который как раз резко активизировался в феврале 1940 года.

Историк О.В. Вишлов обращает внимание на два любопытнейших документа, хранящихся в Политическом архиве Министерства иностранных дел ФРГ.

Один из них — сообщение германского консула в Женеве, который информирует отдел военной разведки МИД (8 января 1940 года): «…В связи с изложенными в предыдущих сообщениях сведениями о концентрации войск (англо-французских. — А.Е.) в Сирии, вероятно, будут представлять интерес также следующие сообщения и слухи, которые переданы сюда агентами из Франции и Женевы. Согласно им Англия намерена нанести внезапный удар не только по русским нефтяным районам, но и попытается одновременно лишить Германию на Балканах румынских нефтяных источников… Агент во Франции сообщает, что англичане планируют через группу Троцкого во Франции установить связь с людьми Троцкого в самой России и попытаться организовать путч против Сталина. Эти попытки переворота должны рассматриваться как находящиеся в тесной связи с намерением англичан прибрать к рукам русские нефтяные источники. Крауэль».

А через несколько дней министр иностранных дел Германии И. фон Риббентроп получил следующую информацию от оберфюрера СС Р. Ликуса: «Английская сторона хочет предпринять попытку отрезать русских от нефтяных источников и одновременно намерена в той или иной форме воздействовать на Румынию и, вызвав конфликт на Балканах, лишить Германию поставок нефти. Отрезав СССР и Германию от нефти… англичане надеются быстро и радикально решить проблему; предполагается, что в резко ухудшившихся условиях эти страны перейдут к открытой борьбе друг против друга… Далее английской стороной будет предпринята попытка мобилизовать группу Троцкого, то есть IV Интернационал, и каким-то способом перебросить её в Россию. Агенты в Париже сообщают о том, что Троцкий с помощью англичан должен будет вернуться в Россию, чтобы организовать путч против Сталина.

Берлин, 17 января 1940 г. Л[икус]».

Так что Антанта готовилась к войне против СССР серьёзно. И кровь проливать особо не хотела. Ставка была сделана на бомбардировки стратегических источников сырья и задействование «пятой колонны». Однако же этим хитроумным планам так и не было суждено сбыться: «10 мая Рейно (французский премьер. — А.Е.) бодро сообщил в Лондон, что бомбить можно уже 15-го. Но в этот же день немцы перешли западную границу, а через полтора месяца пал Париж. Кавказские проекты союзничков попали к доктору Геббельсу, и он грамотно распорядился неожиданным подарком. Найденные документы попали в газеты нейтральных стран, наделав там изрядный скандал. Так фюрер невольно сорвал план англо-французского нападения на кавказские месторождения» («Вторая Крымская война»).

А почему же, позвольте спросить, «невольно»? Гитлер, конечно же, знал о планах англо-французов. Может быть, ему была неизвестна точная дата нападения, но сама-то подготовка к нему явно не могла остаться в полной тайне. К тому же Англия и Франция просто-напросто демонстрировали нежелание воевать с Гитлером всерьёз. Не случайно же тогдашнюю войну назвали «странной» — немцы и демократы не воевали друг с другом, а играли в футбол и глушили спиртное. Англо-французы планировали большую войну именно на востоке, Гитлеру же они хотели всего лишь пощекотать нервишки.

А вот Гитлер вовсе не хотел разгрома СССР, который был очень даже вероятен. В принципе ему было выгодно долгое противостояние СССР и Англо-Франции. Оно ослабило бы силы двух колоссов, и Гитлер получал возможность потом одолеть их обоих. Но германский фюрер допускал возможность того, что СССР потерпит поражение — и верх там возьмут силы, выступающие за союз с западными демократиями. Тогда СССР вступил бы в военно-политический союз с Англией, что Гитлера никак не могло устроить. (Это не устраивало его и в 1941 году, о чём — дальше.)

Была ещё одна возможность — присоединиться к антироссийскому походу Англии и Франции, превратив его в общеевропейский крестовый поход против большевизма. (Судя по всему, странности «Странной войны» были сигналом Гитлеру — «незаметно присоединяйтесь».) Возможно, Гитлер и соблазнился бы участием в подобном мероприятии — антикоммунизм занимал важное место в его мировоззрении. Но было одно очень серьёзное препятствие на этом пути — Франция. Гитлер её презирал и не любил. Чего стоит одно только высказывание из «Майн Кампф», где этот поборник расовой идеи упрекнул Францию за то, что она «испортила европейскую расу смешением с североафриканцами». Нет, с Францией он никаких союзов заключать не хотел. Англия — это ещё куда ни шло, Гитлер считал англичан родственным нордическим народом. Но только не Франция.

В результате получилась интересная комбинация. Гитлер не хотел ни поражения СССР, ни поражения Англии. Он был готов «играть» и с теми, и с другими.

СССР был нужен Гитлеру для того, чтобы иметь возможность совместного давления на Британию. В случае военного конфликта потери СССР и Германии были бы минимальны, что должны были отлично понимать в Лондоне. А с другой стороны, Гитлер не оставлял надежд как-то всё-таки договориться с нордическими британцами. Поэтому он и не стал добивать их под Дюнкерком. Это был как бы знак доброй воли.

Но вот кто Гитлеру не был нужен — так это Франция. Её он и сокрушил.

А что же Сталин? К чему было этому осторожному и прагматичному политику лезть во Вторую мировую войну, идя на военно-политическое сближение с Рейхом? Вождь понимал, что сближаться с кем-то из ведущих держав всё равно придётся. Иначе можно было нарваться на единый фронт западных стран, направленный против СССР. Никто, к величайшему сожалению, не позволил бы СССР отстраниться от европейских дел и мирно заниматься своими внутренними делами. Воевать, жертвуя сотнями тысяч жизней, напрягать все силы и растрачивать ресурсы — в то время пока гигантская страна на востоке стремительно развивает свою промышленность? Нет, этого европейцы не допустили бы ни в коем случае. Они бы просто пошли войной на Россию — и тем самым уладили бы свои противоречия — за счёт наших необъятных просторов, обширных рынков и обильных источников сырья.

Поэтому вопрос стоял так: с кем идти на союз — с Англией или Германией?

Первая также представляла собой величайшую опасность. К тому же столкновение с германской военной машиной было чревато самыми чудовищными потерями.

А вот союз с Германией делал возможным… избежать большой континентальной войны. Да-да, именно так! Осокин совершенно зря говорит о наступательной войне против Англии. Нужна была просто готовность предъявить Англии аргументацию в виде двух мощнейших в мире армий (в принципе готовых и к наступательной войне). Великобритания никогда не стала бы воевать с соединёнными армадами Рейха и СССР. И США из своего заморского далека не пошли бы против них, за Британию. Достаточно было предъявить Лондону определённые требования, и он бы их выполнил. И требования эти могли быть самыми что ни на есть демократичными — а именно демонтаж Британской колонии, которая была создана в результате захватнических войн.

Далее начался бы раздел английских колониальных владений на «сферы влияния». Германия утвердилась бы на Ближнем Востоке, а СССР получил, в качестве сферы влияния, Индию, что позволило бы ему установить контроль над нефтеносной Персией.

Может быть, потом Рейх и СССР сошлись бы в остром противостоянии, но это не факт. Обе страны достигли бы такого уровня научно-технического развития, при котором война стала бы бессмысленной. Так, «холодная война» между США и СССР не стала войной «горячей» — потому, что у обеих стран было ядерное оружие. А его использование превращает победителя в побеждённого, которому достаются ядовитые руины и который сам оказывается среди таких же руин.

Здесь необходимо сделать большое «отступление» и порассуждать о роли Англии. Без этого достаточно сложно выработать сколько-нибудь объективное отношение к раскладам, существующим накануне Великой Отечественной войны. Последняя наложила неизгладимый отпечаток на сознание русских людей. Мы никогда не простим Гитлеру и его прихвостням воистину варварской агрессии, которая стоила нам миллионов жизней. Но это вовсе не означает, что мы должны оправдывать Британскую империю и закрывать глаза на многочисленные преступления её руководства. Да, мы были союзниками в ту войну, так уж сложились (прямо скажем — трагически) обстоятельства. Но это именно вопрос обстоятельств.

А в принципе Британская империя была ничуть не лучше Германского рейха. Если только не сказать — хуже.

Собственно говоря, сама Британия внесла огромный вклад в победу нацизма — как в области теории, так и на ниве практики. Начать здесь надо с теории. «Ещё в XVII веке отождествление Англии с библейским Израилем, представление, что Англия связана с Богом особыми узами, являлись общепризнанными, особенно в среде пуритан, — пишет М. Саркисянц. — Считалось, что «англичане, как некогда иудеи, — избранный народ Бога»… «Англия как Новый Израиль… избранна и уникальна», — в 1580 г. провозгласил Джон Лили… Уильям Саймондз в своей проповеди в 1607 г. связывал завет Бога с Авраамом «с английской нацией, избранным народом нового времени <…> с замыслом Бога об избранном народе». Подобно тому, как «сыны Израиля изгнали ханаанеян… англичане должны были вытеснить язычников с их земель в Новом Свете». В 1613 г. Самуэль Пёрчаз также провозгласил, что британская нация является избранной… Известно, что и Оливер Кромвель считал не весь христианский мир, а именно английский народ «народом Бога», Новым Израилем, сражающимся в битвах Господних… В «Потерянном рае» Мильтона силён империалистический стиль мышления: в нём говорится об особом божественном провидении, ниспосланном Англии и её избранному народу, которому предстоит установить своё царство по всему миру: «Твоё семя сразит Врага нашего»… О Новой Англии говорилось: «Бог предназначил эту страну для нашей нации, уничтожая туземцев чумой, не тронувшей ни одного англичанина… Итак, исчезновение туземцев приписывалось Провидению, которое было сродни геноциду… В 1653 г. из Новой Англии «с чувством глубокого удовлетворения» сообщали, что благодаря «чудесным трудам великого Иеговы» численность массачусетского племени индейцев сократилась с тридцати тысяч до трёх… Подобные высказывания Мильтона явно повлияли на Сесила Родса, который утверждал, что вера Мильтона в избранный Богом английский народ должна стать основополагающим принципом, вдохновляющим британцев на расширение Империи… Современник Гитлера — британский поэт Альфред Нойс… отзывался об английской нации как об избранной Богом. Он, как, впрочем, и Суинберн (1837–1909), представлял английского Бога как «Бога воинственного…»» («Английские корни немецкого фашизма»).

Британские интеллектуалы считали англичан «расой господ». При этом многие из них презрительно отзывались не только об «азиатах» или «африканцах», но и о европейцах: «Считалось, что «примеси… иностранной крови» (французской, ирландской, еврейской) «угрожают врождённому превосходству англосаксонской расы». Англичане не рассматривали французов как белую нацию, ведь подчас цвет их кожи почти не отличался от цвета кожи какого-нибудь брамина из Индии. Ирландцы же с пороками, присущими кельтской нации (в противоположность добродетелям англосаксов) являлись постоянным объектом для критики в литературе викторианской эпохи. Ирландцев — в противоположность англичанам — обвиняли в излишней эмоциональности… Вывод был совершенно очевиден: «Кельтам с их характером необходима власть англосаксов, им необходим порядок, навязанный сверху»… И англичане, установившие жёсткую власть над Индией, и нацисты, стремившиеся ввести ещё более жёсткое правление в России, соответственно считали индусов и русских «упадочными», слабыми народами. Такого же представления англичане придерживались и в отношении кельтской нации. Таким образом, и русских и кельтов следовало исключить из Европейской федерации, о чём говорил Роберт Нокс, утверждая, что «кельтская и русская нации… презирающие… труд и порядок… стоят на низшей ступени человечества»» («Английские корни немецкого фашизма»).

Неудивительно, что немецким шовинистам такой подход очень нравился. И они, вне всякого сомнения, стали достойными учениками своих британских учителей, которые подняли знамя воинствующего расизма задолго до возникновения нацизма и даже объединения Германии.

Впрочем, Англия сильно помогла нацистам и практически. И в этом плане очень показательна история с агентом британской разведки С. Делмером, который работал в Берлине под личиной журналиста. Именно он в январе 1933 года «прогнал» президенту Гинденбургу умело состряпанную дезинформацию о том, что канцлер К. фон Шлейхер готовит военный переворот.

По сути дела, правительство Шлейхера было тогда единственной преградой на пути нацистов к власти. Став канцлером в декабре 1932 года Шлейхер попытался опереться одновременно на рейхсвер (армию) и профсоюзы. При этом он планировал привлечь к этой связке ещё и Г. Штрассера — лидера так называемого «левого крыла» НСДАП. По сути, Шлейхер двигал страну в сторону национал-социализма, но это был бы национал-социализм совсем иного толка, чем гитлеровский, — Штрассер не зацикливался на шовинизме и антикоммунизме. Шлейхер предложил ему пост вице-канцлера и премьер-министра Пруссии. И Штрассер дал своё принципиальное согласие. Но при этом он заявил, что ему надо переговорить с Гитлером. Последний ничего не имел против. Возникла уникальная возможность создания большой коалиции, направленной против крупного капитала. Понятно, что воротилы встревожились и начали переговоры с Гитлером через Я. Шахта и лидера Национальной народной партии А. Гугенберга. Кроме того, с ним вёл переговоры и бывший канцлер Ф. Папен. Вот он-то и настроил Гитлера против Штрассера. Сам фюрер НСДАП был уверен, что, пока жив президент Гинденбург, ему никогда не бывать канцлером. Однако Папен сказал, ссылаясь на сына Гинденбурга, что президент вовсе не исключает такой возможности. А тогда он как раз такую возможность исключал. Но Гитлер поверил и затаил злобу на Штрассера. Маслица в огонь подлил главный идеолог нацизма Й. Геббельс, который настраивал первого против второго. Тем же самым занимался и Г. Геринг. В результате между двумя лидерами НСДАП состоялся очень неприятный разговор, во время которого Гитлер обвинил Штрассера в измене. Последнему надо бы сделать верные политические выводы и становиться вице-канцлером. Но Штрассер сделал благородный жест: «…Он ушёл со всех постов, отказался от мандата рейхстага и уехал с семьею на юг. Он ни с кем не разговаривал, никого не посвятил в свою тайну, но остался в партии, решив в качестве рядового бойца продолжать борьбу за дорогие ему идеалы и за человека, который предал и оклеветал его. 8 декабря он послал Гитлеру письмо, в котором сообщил, что уходит со всех постов в партии, поскольку фюрер ему больше не доверяет» (А. Васильченко. «Война кланов. Чёрный фронт против НСДАП»).

Вот таким образом, задействуя сразу несколько каналов дезинформации, удалось предотвратить приход в правительство Штрассера, за которым могла бы потянуться как минимум внушительная часть НСДАП. Так же, при помощи дезинформации, удалось дискредитировать Шлейхера в глазах Гинденбурга, что явилось едва ли не главной причиной падения его кабинета. А «спасибо» за это нужно сказать британской разведке.

Так, чем же ещё «лучше» Британия? Может быть, имперские джентльмены были гуманнее имперских эсесменов? Да нет, никак не гуманнее.

О зверствах гитлеровцев говорят и пишут очень много. Но мало кто вспоминает о зверствах, которые совершали британские колониалисты — и не в отдалённые времена, а как раз в XX веке — одновременно с нацистами и даже после того, как нацисты были разгромлены. Однако же есть люди, которые об этом помнят. Вот, например, что пишет английский автор М. Кертис: «Английские министры утверждают, что защищают «цивилизацию» от варварства в Ираке. Это сильно отдаёт Кенией 50-х, где англичане пытались подавить восстание против колониальной власти. Однако пока английские СМИ и политики ужасались действиям May May, гораздо худшие жесткости совершали сами оккупанты. Колониальная полиция использовала такие «методы»: отрезание ушей, порка до смерти, обливание людей парафином и поджигание. Английские войска убили около 10 000 кенийцев во время восстания движения May May, в сравнении с убийством 600 колониальных солдат и европейских гражданских лиц. Некоторые английские части вели счёт убитых ими на специальных табло и награждали пятью фунтами каждое мелкое подразделение, первым убившее повстанца, у которых потом часто отрубали руки, дабы облегчить подсчёт. Были открыты «огневые зоны», где убивали любого африканца, попавшегося на глаза. С ростом сопротивления английским колонизаторам, те начали «переселения», стоившие жизней десяткам тысяч. Около 90 000 были загнаны в концлагеря. В Аба Граиб образца 50-х годов царили принудительный труд и избиения, не говоря об эпидемиях. Бывшие надзиратели описывали «недостаточные пайки, чрезмерный труд, жестокости и порки» и «японские пытки»».

Это Кения, а вот что происходило в Малайе. «Партизаны, сопротивляющиеся английскому владычеству, обычно именовались «террористами», как сейчас в Ираке. Точно так же левые малайские повстанцы пользовались широкой поддержкой в китайских общинах Малайи, но официально назывались «террористами». По секрету, однако, документы Министерства иностранных дел описывали войну как «защиту производителей каучука», а тогда это были английские и европейские компании. Но под видом борьбы с коммунизмом, английским войскам дали свободу рук в Малайе. Деревни, поддерживающие повстанцев, становились жертвами коллективного наказания. Лозунгом было — стрелять, чтобы убить, десятки тысяч были согнаны в «новые деревни» и использовались как дешёвая рабсила. Английские солдаты фотографировались с отрубленными головами партизан. То, что война была выиграна путём «завоевания сердец и умов», — басня, восстание было подавлено превосходящими силами, например, массированными бомбёжками» («Колониальные методы»).

О многом говорит и поведение британцев в арабском мире: «Англия совершила многочисленные военные преступления в Омане, включая систематические бомбёжки гражданских объектов — водных запасов и ферм. Такие бомбёжки «удержат восставшие деревни от уборки урожая» и обеспечат «лишение воды», в личных беседах говорили чиновники. Бомбёжки должны были «показать населению мощь оружия, которым мы располагаем», и убедить их, что «сопротивление будет безнадёжно и приведёт только к лишениям». Англия защищала крайне репрессивный режим, запрещающий даже курение на улице, игру в футбол и разговоры дольше 15 минут. Однако Гарольд Макмиллан послал президенту Кеннеди в 1957 году телеграмму о том, что «мы считаем султана подлинным другом Запада, стремящегося к благу своих подданных»».

Да уж, британские завоеватели великолепно исполнили стихотворный завет Р. Киплинга:

Либералы ругают нацистов и коммунистов за то, что они сгоняли людей в лагеря. Но ведь «демократичные» британцы стали заниматься этим задолго до Гитлера и Сталина. Хотя, справедливости ради, надо заметить, что пальма первенства в этом «почётном» деле принадлежит «демократичным» американцам.

Первый концлагерь был «made in USA» — во время Гражданской войны 1861–1865 годов. Его создали южане в местечке Андерсонвил — там они содержали пленных «федератов» (северян). Смерть тогда собрала «богатый урожай» — от голода и плохого обращения погибли 10 тысяч пленных северян. А несколько сотен были застрелены только за то, что перешагнули за отведённую черту.

Англичане взялись за дело чуть позже. Но при этом отличились новаторством. Американцы сажали в лагеря военнопленных, а британцы, во время англо-бурской войны (1899–1902 годов), бросили в них значительную часть гражданского населения.

Нам Англия также попортила крови немало. Не случайно же в своё время почти все внешние вызовы объяснились следующим образом: «Англичанка гадит!» И тот факт, что мы почти не воевали с Англией, ничего не меняет. Между прочим, открытый противник бывает зачастую даже лучше скрытого, ибо его замысли легче разгадать. А Британия почти всегда выступала по отношению к нам как противник скрытый. И даже когда мы находились в союзнических отношениях, то «англичанка» всегда гадила нам — обильно и расчётливо.

Во время Первой мировой Лондон делал всё для того, чтобы усилить либеральную оппозицию царю, о чём уже было сказано выше. А позже, во время уже Второй мировой, Англия постоянно уклонялась от открытия второго фронта, столь нужного истекающей кровью русской армии. Как видно, «англичанка» гадила нам даже во время самой тяжёлой и ужасной войны в истории.

Но если бы только второй фронт! Были удары и подлее. Доктор исторических наук, бывший зав. Международным отделом ЦК В. Фалин, серьёзно покопавшийся в архивах, рассказывает: «Идёт 1943 год. Мы сражаемся с Германией, по существу, в одиночку. Более того, Черчиллю неймётся, он то и дело не прочь подставить нам подножку. Перед Курской дугой он направляет в Москву стратегическую дезинформацию: немцы свёртывают подготовку к наступлению на Курской дуге. Поверь Сталин Черчиллю, Гитлер взял бы реванш за Сталинград в худшем для нас виде».

Но и это ещё не предел подлости Черчилля. Именно с его подачи в августе 1943 года союзники разработали план «Рэнкин». Он предусматривал сговор с Германией. Не гитлеровской, конечно. Гитлера планировалось свергнуть — прежде всего руками военных. После чего новое руководство должно было распустить Западный фронт и оказать поддержку союзникам при высадке в Нормандию. Далее предполагалось «быстрое продвижение союзников через Францию, Германию, выход на линию, где они удерживают советские войска. Под контроль США и Англии попадают Варшава, Прага, Будапешт, Бухарест, София, Вена, Белград… При этом немецкие войска на западе не просто сдаются, а организованно двигаются на восток для укрепления там немецкой линии обороны. Есть документы, никуда от них не уйдёшь». Данный план так и не реализовали — и потому только лишь, что был ранен генерал Э. Роммель, которому отводилась одна из важных ролей.

И, наконец, апогей. «Англичане подивизионно брали под своё покровительство немецкие части, которые сдавались без сопротивления, отправляли их в Южную Данию и Шлезвиг-Гольштейн. Всего там было размещено около 15 немецких дивизий. Оружие складировали, а личный состав тренировали для будущих схваток. В начале апреля Черчилль отдаёт своим штабам приказ: готовить операцию «Немыслимое» — с участием США, Англии, Канады, польских корпусов и 10–12 немецких дивизий начать боевые действия против СССР. Третья мировая война должна была грянуть 1 июля 1945 года… Лондон долго отрицал существование такого плана, но несколько лет назад англичане рассекретили часть своих архивов, и среди документов оказались бумаги, касающиеся плана «Немыслимое». Тут уж отмежеваться некуда…»

Политики предполагали, а спецслужбы уже действовали — и вовсю. Летом 1943 года в испанском городе Сантандер прошли секретные переговоры руководителей разведслужб Германии (В. Канарис), США (У. Донован) и Англии (С. Мензис). Во время этих переговоров Канарис подтвердил, что согласен выполнить программу западных демократий — устранить от власти Гитлера, заключить перемирие с Западом и продолжить войну с Россией.

Но самым опасным всегда было вмешательство Лондона в наши внутренние дела. Чего стоит одно только свержение Павла I, организованное дворянскими олигархами при живейшей поддержке англичан! Русский царь хотел дружить с Наполеоном и его динамично развивающейся империей. И эта дружба помогла бы России избежать войны 1812 года и огромнейших потерь. Но Британия взорвала этот русско-французский союз (как позже и союз советско-германский). В результате погибли десятки тысяч наших соотечественников.

При этом надо иметь в виду, что Англия пыталась влиять не только на внешнюю политику России. Она всегда ставила своей целью изменить наш государственный и общественный строй, сделать нас страной, удобной для эксплуатации. Ещё в XVIII веке Англия довольно плотно опекала Санкт-Петербург, всячески поддерживая режим постоянных заговоров и дворянской вольницы. Сильная императорская власть, способная положить конец господству олигархии, англичан не устраивала. Англичане не скупились на подкуп российских верхов. Так, канцлеру А.П. Бестужеву (герою известной исторической ТВ-оперы о «гардемаринах») английский король назначил «пенсию» в 12 000 рублей.

Умельцы с берегов туманного Альбиона сумели поймать в свои сети будущую императрицу Екатерину II. При дворе Елизаветы Петровны она, ничтоже сумняшеся, сотрудничала с английским послом Ч. Уитвортом, разрабатывая планы захвата власти после смерти Елизаветы, в чём и была изобличена. Государыня, впрочем, помиловала незадачливую ангельт-цербскую принцессу. И та показала «высший класс»…

В то время представители высшей аристократии показали себя неплохими «прихватизаторами», сильно тяготеющими к Англии. Пётр Великий создал мощную казённую промышленность, но после его смерти петербургская высшая знать установила над ней свой, олигархический контроль.

Экономика России в тот период попала под британскую зависимость. Русская металлургия развивалась огромными темпами, ориентируясь при этом на экспорт в Англию. Тамошний рынок казался ненасытным, что открывало перед дворянской «буржуазией» небывалые перспективы обогащения. Она желала всячески наращивать темпы роста производства полуфабрикатов (железа и серебра), которые шли на нужды английского машиностроения. Но для таких темпов нужны были рабочие руки в огромном количестве, а с этим были серьёзные затруднения. Капиталистическое производство основано на вольнонаёмном труде, в России же подавляющее большинство населения составляли крепостные крестьяне. Поэтому дворяне-предприниматели заставляли своих крепостных работать на металлургических заводах, которые зачастую находились за сотни вёрст от их родных деревень. Крестьянин тратил на дорогу до завода и обратно, а также на саму работу огромное количество времени. И, конечно же, это наносило страшный урон крестьянскому хозяйству. Отсюда — рост недовольства в самых широких массах крестьянства. Показательно, что центром Пугачёвского восстания стала Оренбургская губерния, которая была областью интенсивного заводского строительства. Авангард протеста составили крестьяне, приписанные к заводам и находящиеся под угрозой полного разорения. То есть можно с известной долей условности сказать о том, что в 1772–1775 годах в стране развернулась «пролетарская» революция, вызванная крайностями буржуазной эксплуатации. Только в роли буржуазии выступало российское дворянство, а в роли пролетариев — крепостные крестьяне. Такова была страшная цена за экспортную ориентацию российской промышленности, которая обогащала петербургскую знать и развивала английское машиностроение.

В XIX веке Россия укрепила самодержавную власть и стала успешно развивать промышленность. Но Англия не оставила своих попыток воздействовать на её государственный строй. На берегах туманного Альбиона находили своё прибежище революционеры всех мастей, выступающие против царского правительства. Ярчайший пример — А.И. Герцен, создавший в Лондоне свою «Вольную русскую типографию».

Однако Британия делала ставку не только на революцию, но и на реакцию.

Так, в 60-е годы XIX века в России сложилась довольно-таки влиятельная группа проанглийских конституционалистов, мечтавшая об установлении в России монархии по английскому образцу. И составляли её вовсе не либералы-прогрессисты, но крепостники-ретрограды, крайне недовольные освобождением крестьян. Покровителем этой самой группы был могущественнейший шеф жандармов граф П. Шувалов. У неё даже был свой печатный рупор — газета «Весть». Кроме того, существовало Общество взаимного поземельного кредита, которое ставило перед собой цель — организовать и финансировать партию русских тори (по английскому образцу).

Конечно, крепостники-англоманы не смогли бы возродить крепостное право. Они бы действительно пошли английским путём, который предполагал быструю пролетаризацию широких масс крестьянства (в самой Англии крестьян попросту согнали с земли). Русские мужики пошли бы по миру — на завод или в батраки. А так как Россия всё же не Англия, то это ознаменовалось бы новой пугачёвщиной, которая превзошла бы прежнюю во много раз. Понятно, что иностранные державы воспользовались бы данной смутой с большой выгодой для себя, и горе-англоманы имели бы шанс пожить при английских порядках, но только уже под охраной английских штыков.

В XX веке Великобритания задействовала всё ту же технологию, «работая» как с правыми, так и с «левыми». На словах она решительно осуждала большевизм, но в то же время пыталась использовать его в своих целях. До Октябрьской революции он нужен был ей для того, чтобы иметь фактор дестабилизации, с помощью которого можно было не допускать излишнего усиления России.

Так, в мае 1917 года англичане, по сути дела, спасли большевиков от вооружённого разгрома.

Вот что пишет историк В.И. Старцев: «В условиях нарастания политической напряжённости большевики решили провести в субботу 10 июня демонстрацию рабочих и солдат… В эти же дни часть офицерского корпуса, недовольная солдатской вольницей, которой явно попустительствовало правительство, решила создать свои организации. Возглавила движение «Военная лига», в него также входили «Антибольшевистская лига», «Союз защиты Родины и Порядка», а всего 14 союзов и организаций. Все они были крайне малочисленными, но имели пулемёты и горели желанием преподать урок солдатам и рабочим Петрограда. Вечером 9 июня президиум съезда Советов получил… от английского посла Дж. Бьюкенена секретные данные о намерении офицерских антибольшевистских организаций её расстрелять. Не раскрывая источника информации, президиум съезда жёстко потребовал запретить демонстрацию большевиков» («Революционный 1917-й»).

Приход большевиков к власти не особенно страшил англичан. Л. Джордж писал: «Мы сделали всё возможное, чтобы поддерживать дружеские дипломатические отношения с большевиками, и мы признали, что они де-факто являются правителями… Мы не собирались свергнуть большевицкое правительство в Москве».

Англичане были уверены, что смогут контролировать ситуацию даже и при большевиках. В руководстве этой партии было достаточно людей, готовых взаимодействовать с Англией и Францией — против кайзеровской Германии. Среди них особенно выделяется Л. Троцкий, который одно время руководил внешней политикой Советской России. Будучи наркомом иностранных дел, Троцкий неоднократно выступал за то, чтобы заключить военный союз с Англией и Францией.

Так, 22 апреля 1918 года он заявил, что новая армия нужна Советам «специально для возобновления мировой войны совместно с Францией и Великобританией против Германии». Мало кто знает, но одно время наряду с Красной Армией в Советской России некоторое время существовала ещё и т.н. «Народная армия». Командир Латышской стрелковой дивизии И. Вацетис вспоминал: «Основное ядро московского гарнизона составляли войска так называемой Народной армии, формировавшейся специально для возобновления мировой войны совместно с Францией и Англией против Германии. Войска эти считались аполитичными, составленными на контрактовых началах. Формированием их ведал высший военный совет под председательством Л. Троцкого, при военном руководителе Генштаба М.Д. Бонч-Бруевиче. Войска эти были расположены в Ходынском лагере… Вождём действующей против Германии армии называли Троцкого. С Францией и Англией Троцкий и его военный представитель (Бонч-Бруевич) вели переговоры о будущих планах совместных действий…»

Троцкий активно контактировал с британской разведкой. Об этом рассказывал шпион Б. Локкарт. По его утверждению, «английская разведка рассчитывала использовать в своих интересах разногласия между Троцким и Лениным». Сам Локкарт держал постоянную связь с наркомом иностранных дел и даже встречался с ним в его же собственном кабинете.

Шпион безо всякого стеснения утверждает, что «мечтал устроить с Троцким грандиозный путч».

Английская разведка вообще сыграла огромную роль в становлении спецслужб «молодой Советской республики». В этом признаются и сами агенты туманного Альбиона. Вот, например, отрывок из воспоминаний британского шпиона Э. Хилла: «Прежде всего, я помог военному штабу большевиков организовать отдел разведки, с тем чтобы выявлять немецкие соединения на русском фронте и вести постоянные наблюдения за передвижением их войск… Во-вторых, я организовал работу контрразведывательного отдела большевиков, для того, чтобы следить за германской секретной службой и миссиями в Петрограде и Москве».

Троцкому удалось пролоббировать идею высадки английского десанта в Мурманск. 2 марта Мурманская народная коллегия, являвшаяся коалиционным (Советы, земства и т.д.) органом местной власти и возглавлявшаяся сторонником Троцкого А. Юрьевым, «пригласила» в город две роты солдат английской морской пехоты. Сделано это было по благословению самого наркоминдела. 1 марта коллегия прислала в Совнарком телеграмму, спрашивая — принять ли военную помощь, предложенную руководителем союзной миссии контр-адмиралом Т. Кемпом (тот предлагал высадить в Мурманск войска с целью защиты его от возможного наступления немцев). Ответил мурманским властям сам Троцкий, и его телеграмма гласила: «Вы обязаны незамедлительно принять всякое содействие союзных миссий». На следующий день английские военные моряки в количестве 150 человек вошли в город (к началу мая иностранных солдат будет уже 14 тысяч человек).

Через три дня, 5 марта, Троцкий официально встретился с английским и американским представителями — Б. Локкартом и Р. Робинсоном. На встрече он объявил о том, что большевики готовы принять военную помощь Антанты. А 11 марта, во время проведения IV съезда Советов, президент США Вильсон прислал телеграмму, в которой обещал РСФСР всемерную поддержку в деле «защиты» её суверенитета — ясно от кого. (Антанте было очень нужно русское «пушечное мясо».) Но у Ленина были свои взгляды на внешнюю политику, отличные от Троцкого. Поэтому, после долгих дискуссий, от помощи западных демократий отказались. Троцкий же в скором времени был снят со своего поста, который занял более управляемый Чичерин. И только после этого Англия и её союзники по Антанте сделали ставку на гражданскую войну.

Из всего этого следует, что во взаимоотношениях с Англией нужно быть очень осторожными, не теряя бдительности ни на минуту. (Впрочем, это касается и отношений с другими ведущими державами.) Тем более что Англия намного сильнее, чем это может показаться. Пока в современном мире усиливается недовольство диктатом США, геополитические акции Великобритании явно растут в цене. В Британском Содружестве (а это — 53 страны с населением в 1,8 млрд человек) впервые за много лет стали говорить о… расширении. Инициатива расширения поступила в 2007 году от генерального секретаря Содружества Д. Маккинона, и её уже поддержала Елизавета II. В числе кандидатов называют Руанду, Йемен, Сомали, а также, что звучит особенно сенсационно, — Израиль. В самом Израиле эту вероятность не отрицают, хотя запрос пока ещё и не послали.

Надо сказать, в Англии далеко не все испытывают восторг по поводу этой инициативы. Так, с критикой предполагаемого расширения выступил известный историк Э. Роберте. «Прежде чем принимать кого-либо в ряды организации, необходимо обдумать все последствия, — резонно заметил мэтр. — Для включения определённой страны в Британское Содружество Наций необходима какая-либо связь, пусть даже историческая, с Британской короной, а также принятие политической культуры англоговорящих народов. Эти параметры отсутствуют у всех возможных кандидатов за исключением Израиля».

Действительно, Руанда, Йемен и Сомали не очень-то вписываются в «культуру англоговорящих народов». Да и связь Израиля с Британской короной во многом специфична. Достаточно вспомнить, что именно Великобритания была противником создания государства Израиль. И всё это наводит на мысли о том, что сегодня Англия готова к мощному имперскому рывку, который выходит за границы традиционного британского влияния.

Тут же вызревает и ещё один вопрос — а что, если в XXI веке Британия возьмёт, да и вернёт себе мировое лидерство, которое у неё было до начала «холодной войны»?

В данном плане очень интересна роль США, которые пока еще являются единственной сверхдержавой, возвышающейся над всем миром. Между тем сегодня положение американского гиганта становится очень и очень шатким. Именно на него возлагают ответственность за нынешний мировой Кризис. И очень многие ждут, когда звёздно-полосатый лидер пошатнётся ещё больше.

Пожалуй, самое страшное для США — это начало Боливарианской социалистической интеграции Латинской Америки, во главе которой стоит венесуэльский лидер У. Чавес. Штаты её прозевали, пустившись в ненужные им же самим авантюры по всему миру.

Судя по всему, американцы взяли слишком большой разгон в годы «холодной мировой войны». И не смогли остановиться даже после того, как в ней выиграли. Привыкание оказалось слишком сильным.

А что же Британия? В послевоенный период она отдохнула от тяжкого бремени мирового лидерства, которое было возложено на плечи заокеанского «товарища и брата». Британские элиты использовали передышку для серьёзной реорганизации собственной империи. Её старое, колониальное, здание было перестроено — решительно и умело, с минимумом потерь и потрясений. Особенно это заметно в сравнении с Францией, которая долго и тяжело воевала в Индокитае и Алжире.

И вот теперь, когда Американская империя клонится к закату, снова приходит время империи Британской. Кстати сказать, в США существует конспирологическая теория, согласно которой британские элитарии самым активным образом влияют на политику Вашингтона, причём влияют далеко не лучшим образом. Особенно здесь выделяются изыскания политолога и экономиста Л. Ларуша, чьи тексты неоднократно публиковались в российской прессе. Он и другие приверженцы данной версии особенное внимание обращают на деятельность Британо-американского сообщества (БАС), навязывающего США именно английские позиции. О мощи этого сообщества говорит уже хотя бы то, что оно контролирует несколько сот крупных корпораций.

В связи с этим можно предположить, что Англией двигают реваншистские устремления, не особо ею афишируемые. И дело здесь не только в потерянном после войны лидерстве. Есть куда более серьёзные мотивы, уходящие своими корнями в глубь истории. Нынешние ведущие республиканские державы Запада — США и Франция — уже самим своим существованием свидетельствуют о грандиозных поражениях имперской Британии. Вспомним, что Североамериканские Штаты были английскими колониями, а ещё раньше, в Средние века, Англия доминировала на французских территориях.

Может быть, британские элиты терпеливо и долго готовились к исторической мести? Слишком надуманно? Однако исторические факты как раз говорят в пользу наличия у Британии исторического реваншизма. Планы по присоединению Франции к Англии (!) активно разрабатывались правительством Черчилля ещё в 1940 году. 15 июня британский премьер сделал официальное предложение французскому правительству объединить две страны в одну. (Проект был подготовлен Ж. Моне — президентом Франко-Британского комитета.) Если бы предложение приняли, то возникла бы интересная картинка — Франция тогда находилась под германским прессом, и лидерство в едином государстве автоматически перешло бы к англичанам. То есть восстановились бы времена, когда Франция находилась под владычеством английской короны.

Тогда этот проект провалился, но его, как оказывается, позднее пытались реализовать вновь. В январе этого года историки обнаружили давно уже рассекреченные документы. Из них следует, что в 1956 году Британия и Франция готовы были объединиться в одно государство. В документах зафиксированы консультации, которые вели между собой премьер-министр Англии Э. Иден и его французский коллега Г. Молле (в Четвёртой республике именно премьер был главой исполнительной власти). Молле вполне допускал, что Франция и Британия могут объединиться под главенством английской королевы.

На случай, если подобный план покажется чересчур уж радикальным, просчитывался и другой вариант. По нему Франция должна была вступить в Британское Содружество Наций. (Кстати, вот любопытное совпадение — в том же 1956 году Англия, вместе с Францией и Израилем, вступила в войну с Египтом, чьё руководство национализировало Суэцкий канал. Тогда этой акции активно воспротивились заклятые враги — США и СССР.)

Сегодня Британия как раз и задействует Содружество, намечая включить в него не только свои прежние владения, но, по некоторым данным, даже Алжир — бывшую французскую колонию. А мигранты оттуда, как известно, составляют достаточно большой процент населения Франции.

К слову, об Алжире и афро-азиатской миграции. Считается, что Великобритания испытывает серьёзные проблемы с мигрантами из третьего мира — как, впрочем, и многие другие европейские страны. Приводятся данные социологических опросов, согласно которым мусульманские диаспоры Англии менее интегрированы в систему светского европейского государства, чем мусульмане той же самой Франции. Так, Foreign Affairs сообщает следующую информацию: «Большинство французских мусульман принимают французские культурные нормы и с энтузиазмом поддерживают республиканские ценности, включая светскость. Различия проистекают не из религии, а из социоэкономических обстоятельств… Британские власти обнаруживают, что значительный процент мусульман — граждан Англии проявляют озлобленность, обособленность и становятся опасными… Проблема кроется в сепаратизме: по прошлогодним (2006 года. — А.Е.) опросам 81% (по сравнению с 41% во Франции) английских мусульман заявили, что они, во-первых, мусульмане, а во-вторых, англичане».

Так-то оно, может быть, и так, но только уличные волнения мигрантов (2005 год) произошли в Париже, а не в Лондоне. И бунтовали представители общин, «проникнутых» светскими ценностями Французской республики. Почему же это произошло? Может быть, как раз эта большая интегрированность и способствует тому, что очень значительный процент мигрантов во Франции считают страну именно своей, но при этом желают, чтобы она и жила по их законам? Отсюда и волнения, зачастую принимающие революционный характер.

А теперь представим себе, что во Франции и других странах Европы ещё раз вспыхнут волнения такого же (или даже большего) масштаба, как и осенью 2005 года. Можно быть уверенным в том, что Великобритания сумеет переключить внимание деструктивных элементов собственной мусульманской общины как раз на пространство, находящееся за Ла-Маншем. Между прочим, сделать это будет нетрудно — Лондон является крупнейшим в мире центром разного рода исламистских движений и фондов.

Надо предполагать, что Великобритания сможет выиграть и от грядущего внешнеполитического провала США, и от вполне возможной исламизации Европы (особенно Франции с её пятимиллионной мусульманской общиной), которая сегодня идёт довольно-таки быстрыми темпами. В этом случае она почти автоматически возвращает себе прежнюю роль лидера, причём её владычество будет даже ещё более сильным.

А откуда же это владычество проистекает? В Англии расположен мощнейший финансовый центр. Есть даже мнение, что знаменитый Лондонский Сити является «государством» Финансового интернационала (Фининтерна) — всемирного братства банкиров и плутократов. В одном из блогов (личных сайтов-дневников) о Сити можно прочесть следующее: «Это фактически самое старое независимое государство в Европе. Площадь Сити — 2,6 кв. км. Должность «лорд-мэр лондонского Сити» была учреждена ещё в 1189 году. Статус главы Корпорации Лондона (ещё одно название Сити) соответствует статусу монарха и члена кабинета министров Великобритании. Де-юре основание Сити началось с создания первой банковской конторы Ноаге & Со в 1673 году, а также с основания Банка Англии в 1694 году. А де-факто — с 1435 года. Фактически это самое богатое и влиятельное государство в мире. Проживают в этом государстве всего 5 тыс. человек. 400 тыс. клерков только приходят сюда на работу. Сам лорд-мэр гордится тем, что представляет интересы не только британских, но и 463 иностранных банков, имеющих свои штаб-квартиры в Сити (это существенно больше, чем в Нью-Йорке, Франкфурте, Токио и Париже). Достаточно упомянуть, что Сити управляет активами в 9 триллионов долларов, а по объёму торговли иностранной валютой Сити занимает первое место в мире, превосходя Нью-Йорк и Токио вместе взятые» («Как управляется ФинИнтерн»).

А ещё, говорят, «американский империализм, американский империализм». Реальные же центры влияния находятся в «старой доброй» Европе. Кстати, обращает особое внимание тот факт, что формы управления Сити — средневековые. Всё идёт оттуда — из европейской древности, из традиционного общества, внутри которого всегда боролись несколько укладов. Один из них формировала часть аристократии, ставившая своей целью освободиться от власти королей и церкви (в организации этой самой части большую роль сыграли масонские ложи). У этой аристократии своя религия — коммерческая. Коммерция здесь рассматривается как постоянный обмен, как символ хаоса. Ему, Хаосу, собственно говоря, и поклоняются, подчиняя мир рыночной стихии, с её постоянными кризисами. Модерн же был придуман этой аристократией с целью устранить самодержавие королей и духовное владычество церкви. И скоро со всей демократией покончат, она своё уже отыграла. А для этого, несомненно, задействуют «революционную масонерию» (а-ля «Мемфис Мицраим»), о которой уже было сказано выше. В этот момент транснациональная олигархия отодвинет в сторону «администраторов», построивших здание нынешнего мирового порядка (с центром в США).

К слову, о древности. Проект «Великобритания» был создан ещё в Средневековье, но только создатели его находились вне Англии. Создать новый оплот «торгового строя» задумали в Венеции.

Устройство Англии конструировали не сами англичане, но чужаки. Возможно, именно поэтому британская элита столь безжалостно обращалась со «своей» же нацией. Как известно, английских крестьян практически поголовно согнали с земли, отдав её под пастбища для овец. (Молодая промышленность требовала овечьей шерсти.) А согнанных превратили в пролетариат, который заставили трудиться чуть ли не круглые сутки на мануфактурах и в работных домах. При этом бродяг репрессировали безжалостно, да и вообще против населения был развёрнут беспощадный террор — с целью привить «уважение к собственности». При одном только Генрихе VIII казнили 70 тысяч, 90 тысяч — при Елизавете I (всё население Англии составляло тогда три миллиона!). Смертная казнь полагалась за 6000 видов преступлений (например, за кражу курицы). Ещё и в XIX веке подростка могли повесить за кражу из лавки.

Что тут можно ещё сказать?

Вот с таким монстром и пришлось иметь дело Сталину, перед которым встал выбор — или Англия, или Германия. Вождь выбрал сближение с Берлином и, в свете всего сказанного выше, этот выбор кажется вполне оправданным.

При этом Сталин, в своей речи от 5 мая 1941 года, открыто предупреждал Берлин, который встал на путь завоевательных войн, отклонившись от изначального направления. А оно, по мнению Сталина, было совершенно правильным, пока Германия вела прогрессивную войну под лозунгом «освобождения от цепей Версаля», возврата своих территорий, утерянных после Первой мировой. Теперь же, допускал Сталин, она может повторить судьбу наполеоновской Франции, которая поначалу также вела прогрессивно-освободительные войны. И есть вероятность того, что Берлину предстоит «большая война» в Европе, где она может встретить могущественного противника. А ведь непобедимых армий не бывает…

Вне всякого сомнения, Сталин предупреждал Германию. И указывал на главного противника — «Версаль», то есть на западные демократии. Точнее, на Англию, ведь Франция уже была повержена, а США в мировую войну ещё не ввязались (несмотря на все усилия Рузвельта). В то же время Сталин особо подчёркивал всю уязвимость положения отдельной национальной армии — «непобедимых армий не бывает». Он как бы говорил: армий — да, вот непобедимый союз всё-таки можно создать.

Враг-то всё-таки не конкретизировался, он подавался как некий абстрактный противник. Да, очень многие были уверены, что вождь подразумевает Германию. Но прямого указания на неё не было.

Не указывалось, конечно, и на Англию. К этому страну нужно было подготовить. И совершенно очевидно, что много времени на это не ушло бы. Британский империализм тоже воспринимался как мощный и опасный противник — ещё со времён Гражданской войны. Нужно было только заключить новое соглашение между двумя странами. И его подписание, скорее всего, намечалось на июль 1941 года. Не случайно же именно этот месяц упоминается в письме Гитлера Сталину (14 мая) как некая важная веха.

А. Осокин уверен, что советско-германский союз уже существовал — де-факто. Он задаёт вопросы: «А допуск немецких военных комиссий в присоединённые к СССР Латвию, Литву и Эстонию якобы для оформления выезжающих в Германию местных немцев и поиска захоронений периода Первой мировой войны и т.п.? А непрерывное нарушение воздушных границ СССР немецкими самолётами безо всяких для них последствий? (Наши самолёты, оказывается, тоже летали тогда над германской территорией, а в портах Германии находились советские военные представители.) В некоторых публикациях указывается на то, что поставки, осуществлённые из Германии в СССР в 1939–1941 гг., носили не только информационный, но и инновационный характер, в значительной степени обеспечив смену поколений техники и технологии в ряде отраслей советской промышленности… А показ немцами советским делегациям абсолютно всего, в т.ч. новейшей секретной авиатехники? (Кстати, и немецкой делегации авиаспециалистов, прибывших вскоре после этого в Москву, было показано почти всё.) А передача Германией в счёт поставок СССР новейшего крейсера «Лютцов», пусть даже недостроенного?! А создание на Севере на советской территории базы «Норд», которую немецкие подлодки использовали до 1941 года?! А проводка через Северный морской путь по личному указанию Сталина начальнику Главсевморпути Папанину с помощью трёх советских ледоколов замаскированного под гражданское судно немецкого рейдера «Komet» в Тихий океан в 1940 году?! И использование сигналов Минской радиостанции при бомбёжке немцами польских городов для наведения их бомбардировщиков в 1939 году?! Это уже не нейтралитет, это сотрудничество и координация действий государств-союзников».

Тут есть что добавить. При подписании советско-германского договора от 11 февраля 1940 года советская сторона представила список военных материалов, который составлял 42 машинописные страницы, напечатанные через полтора интервала. Чего там только не было! Германия должна была поставить СССР чертежи и образцы новейших самолётов («Мессершмитт-109, 110», «Юнкерс-88» и др.), танков и тягачей. Список включал и материалы, которые ещё только находились в разработке: морские и зенитные артиллерийские системы, танк Pz-III, миномёты калибра 50-240 мм, торпедное вооружение, полевые радиостанции, переносные пеленгаторы, приборы для ночной стрельбы, засекречивающие приборы для телеграфно-телефонных аппаратов, прокатные станы, сверхмощные прессы и т.д. По условиям договора Союз получал новинки, в которых ему отказали американцы и англичане. СССР предоставили: «химическое оборудование и документацию для налаживания производства синтетических материалов; технологии: получения сверхчистых материалов; получения отдельных элементов радиоэлектронного оборудования; изготовления многих видов инструментальной и высокопрочной стали, некоторых видов брони, средств автоматизации и управления, «образцы и рецепты беспламенных и бездымных, аммиачных… взрывчатых веществ» и т.д. Как заметил в итоге Геринг: «в списке имеются объекты, которые ни одно государство никогда не продаст другому, даже связанному с ним самой тесной дружбой»» («Политэкономия войны. Заговор Европы»).

И что же, Гитлер поставлял всё это стране, с которой намерен был воевать обязательно и во что бы то ни стало? Как-то не похоже. Скорее наоборот, подобные щедрые поставки демонстрируют реальную готовность к дальнейшему налаживанию взаимовыгодного сотрудничества. К слову сказать, сам Геринг был против нападения на Россию, в чём признался фельдмаршал, начальник штаба Верховного главнокомандования вооружёнными силами Германии В. Кейтель. Он же сообщил о том, что против гитлеровской авантюры выступили немецкие военачальники — Э. Редер, В. фон Лееб, Ф. фон Бок, Г. фон Рундштедт, В. фон Рейхенау. Известно, что противником войны с СССР был министр иностранных дел Й. Риббентроп. (Переводчик В. Бережков вспоминает, что Риббентроп сообщил об этой своей позиции послу СССР в Германии В.Г. Деканозову.) Интересную информацию приводит скульптор А. Бреккер. Он вспоминает о том, что, узнав о нападении на СССР, глава партаппарата НСДАП М. Борман сказал: «Небытие в этот день одержало победу на бытием». (Бормана вообще подозревают, что он был агентом советской разведки.) Получается, что в высшем военно-политическом руководстве Рейха было достаточно сильное «просоветское» лобби, пытавшееся отговорить Гитлера от похода на восток. И это ещё одно подтверждение в пользу того, что войны вполне можно было избежать и что новое соглашение между Россией и Германией было вполне возможно.

Конечно, и упрощать здесь не следует. Во время сотрудничества СССР и Германии в 1939–1941 годах были свои многозначительные «паузы». Были и очень существенные разногласия, досадные недопонимания и опасные умолчания. Вообще, на первых порах после заключения советско-немецкого пакта «сотрудничество» сторон было больше похоже на вражду. Так, в 1939 году красноармейцы успели повоевать с немцами за Львов. Утром 19 сентября части 2-й немецкой горнострелковой дивизии начали штурм Львова, где уже находились советские войска. В ходе быстротечного боя РККА потеряла 3 человек убитыми и 4 ранеными, немцы — 3 убитыми и 9 ранеными. Такое вот «военное братство»… И это был не единственный подобный случай. Не было, кстати сказать, никакого совместного парада советских и немецких войск в Бресте. Имел место торжественный вывод немецких частей из города, находящегося в советской зоне влияния. То, что происходило тогда в Бресте, никак не укладывалось в рамки Строевого устава 1938 года, регламентирующего проведение парадов (П. Сутурлин. «Был ли Сталин союзником Гитлера?»).

Но всё-таки союз СССР и Германии постепенно складывался — пусть и со срывами.

В Лондоне отлично осознавали всю вероятность заключения опаснейшего, для Англии и всей мировой плутократии, союза. Иначе бы там не предпринимали таких титанических усилий, направленных на то, чтобы сорвать создание оси Москва — Берлин. Англия постоянно устраивала разного рода провокации, призванные рассорить Россию и Германию. Одной из таких, пожалуй, самых успешных, провокаций можно считать мартовский (1941 года) путч в Югославии.

В Лондоне югославскому направлению уделяли самое пристальное внимание. Внешнеполитический курс Белграда был весьма неустойчив — там раздирались между Англией, Германией и СССР. Вот почему с Югославией можно было много чего «замутить».

Ещё летом 1940 года в Москве появился один из лидеров сербской Аграрной партии С. Гаврилович. Он пытался войти в контакт с высшим советским руководством. Спецслужбы обоснованно подозревали его в работе на Англию, о чём и предупреждали верхи. Однако больно уж мягко стелил Гаврилович, декларировавший самую ярую русофилию. Он даже заявил о необходимости создания некоего панславянского «Балканского союза», в котором господствующим был бы русский язык. (В реальности же «Балканский союз» был английской придумкой, с его идеей носился министр иностранных дел Великобритании Иден. А после войны идею БС попытается взять на вооружение — против Сталина — проанглийски настроенный И.Б. Тито.)

Несмотря на всяческие сомнения, Гавриловича завербовали, получив тем самым некий канал влияния извне. И через этот канал советское руководство постоянно получало информацию о том, что антигермански настроенные югославские военные ищут дружбы и помощи СССР. (В то же время Иден всячески давил на советского посла в Британии англомана И.М. Майского, которого он запугивал прогерманским креном белградских политиков.) Военная и антигерманская партия СССР (подробнее о ней будет сказано ниже) во главе с наркомом обороны С.К. Тимошенко моментально ухватилась за эту наживку. Югославский военный атташе был принят наркомом НКО. «Братушки» просили советского оружия — в больших количествах. Сотрудничество в этой области уже почти наладилось, однако в дальнейшем забуксовало — надо думать, не без влияния Сталина.

Вождь СССР занимал здесь крайне осторожную позицию — он вполне оправданно опасался английских провокаций. В то же время Сталин не препятствовал сближению с Белградом вообще. Оно рассматривалось им как средство осторожного давления на Берлин. Особенно же его тревожила британская активность. И в этом плане особенно выделялся английский посол в СССР С. Криппс, развивший бурную деятельность по убеждению советских лидеров в необходимости военного союза с Югославией. «Рвение Криппса лишь подстегнуло подозрения Сталина насчёт английского заговора, — пишет Г. Городецкий. — Когда он вернулся вечером в Кремль, надеясь продолжить обсуждение в «дружественной беседе», Вышинский (замнаркома НКИД. — А.Е.) оборвал его, как только он начал подробно излагать, какие препятствия можно создать замыслам немцев на Балканах, если русские будут поощрять Югославию сохранять независимость. Вышинский также улучил момент, чтобы привести целый список якобы враждебных Москве действий англичан» («Сталин: роковой самообман и нападение Германии»).

По сути, Сталин решительно отказался от сближения с Югославией в ущерб германским интересам и в угоду Англии. «Однако 27 марта все карты смешались: генерал Душан Симович, командующий Югославскими военно-воздушными силами, произвёл бескровный переворот в Белграде с помощью армии. Принц Павел был свергнут и отправлен в изгнание, а на престол возведён юный король Пётр. Внимательным наблюдателям было совершенно ясно, что переворот явился для Москвы сюрпризом. Вряд ли Советский Союз мог «тайно или явно» участвовать в перевороте, которым дирижировал британский Отдел особых операций» («Роковой самообман»).

Новое правительство развернулось в сторону России. А по Югославии прокатилась волна демонстраций в поддержку СССР (некоторые из них сопровождались погромами немецких представительских учреждений.) Сталин же воспринял всё это, мягко говоря, без особого восторга. Димитрову, как главному коминтерновцу, даже было дано поручение — воздействовать на югославскую компартию и снизить накал уличных выступлений: иначе «англичане воспользуются этим».

Но дело было сделано. Англичане установили «просоветский» режим, вбив ещё один клин между Россией и Германией.

Но, пожалуй, наиболее действенной британской провокацией стал перелёт Р. Гесса в Англию. Очевидно, что никакой личной инициативы здесь не было — зачем это нужно было Гессу? Такие дела в одиночку не делаются. В самом деле, не верить же в версию о его сумасшествии? Нет, тут имело место быть создание некоего канала связи между Германией и Англией. Гитлеру нужен был не просто надёжный человек, осуществляющий связь между двумя «нордическими» империями. Ему нужен был человек сверхнадёжный, каким и считался Гесс, заместитель фюрера по НСДАП. Вот через него англичане и сообщили Гитлеру о том, что готовы вступить с ним в военный союз, если только он нападёт на Россию. «…Черчилль мог начать через Гесса заочные переговоры с Гитлером… договориться о «крестовом походе против большевизма» и совместном нападении 22 июня на СССР, — предполагает А. Осокин. — А в назначенный день не выполнил своих обязательств…»

Впрочем, вряд ли речь тут шла о нападении. Скорее Черчилль обещал Гитлеру вывести Англию из войны.

В любом случае, какие-то обещания были даны. Эта и только эта версия способна объяснить — почему Гитлер начал губительную войну на два фронта. В противном случае придётся признать умственную неполноценность Гитлера, а это явно противоречит всем фактам. Дурачки не создают великих империй, а Третий рейх, как бы к нему ни относиться, таковой империей был.

Между прочим, советская разведка как раз и сообщала о том, что нападение Гитлера на Россию зависит от договорённости с Англией. «Сведения о дате начала войны Германии с Советским Союзом, поступавшие к нам, были самыми противоречивыми, — пишет Судоплатов. — Из Великобритании и США мы получали сообщения от надёжных источников, что вопрос о нападении немцев на СССР зависит от тайной договорённости с британским правительством, поскольку вести войну на два фронта было бы чересчур опасным делом…».

После полёта Гесса Гитлер был убеждён в том, что Англия, так или иначе, поможет ему победить Союз — хотя бы и выходом из войны. А ему, Гитлеру, выпадет великая честь возглавить военную операцию по сокрушению коммунизма. Англофилия и антисоветизм — вот что сгубило этого несомненно умного человека, ставшего жертвой своих идеологических догм и заблуждений.

Очевидно, англичане побудили Гесса выступить инициатором перелёта — с целью прощупать почву для сближения. Гитлера эта идея прельстила — тем более что он сам желал сблизиться с «нордической» Англией. Обставили же всё дело как личную инициативу «безумного Гесса». Сам Гесс, судя по всему, был одним из лидеров проанглийской «партии» в Рейхе, отсюда и высокое доверие англичан. При этом они жертвовали очень важной, можно даже сказать, важнейшей фигурой. Иметь во вражеском стане такого агента влияния — это грандиозный успех! Но игра стоила свеч. Гессом пожертвовали, для того, чтобы окончательно расстроить советско-германский альянс.

В Кремле догадывались о том, что перелёт Гесса — дело рук англичан. Позже, уже в октябре 1944 года, Сталин почти открыто сказал об этом Черчиллю, демонстрируя свою осведомлённость. Во время разговоpa о Гессе Сталин неожиданно предложил тост за английскую разведку, которая, по его мнению, и заманила Гесса в Англию. Иосиф Виссарионович выразил убеждение в том, что высокопоставленный перелётчик не мог бы приземлиться без сигналов с земли. Черчилль отверг такую интерпретацию с негодованием, но Сталин на ней настаивал. И тем самым советский вождь показал, что ему известно — кто стоял за спиной Гесса.

А ещё раньше, осенью 1942 года, Сталин в открытую предположил, что Черчилль держит Гесса про запас. Для вождя СССР было совершенно ясно — бывший гитлеровский зам является креатурой Лондона.

Так что же, Сталин обманулся, поверил Гитлеру, и это стало причиной страшных поражений в первые месяцы войны? Многие историки на разные лады перепевают эту смехотворную байку. Но как не был дурачком Гитлер, так не был дурачком и Сталин. И при этом вождь был на голову выше фюрера.

Вот давайте подумаем — а что должен был сделать Сталин такого, что не было сделано? Сначала же посмотрим, что сделано было. Весьма точно и довольно кратко об этом пишет историк А. Филлипов: «В апреле — июне 1941 г., с нарастанием угрозы войны, были приняты дополнительные срочные меры по повышению боеготовности, включавшие:

— призыв в апреле — мае 793 тыс. резервистов для пополнения войск западных военных округов почти до штатов военного времени;

— Директива Начальника Генштаба от 14 апреля о срочном приведении в боеготовность всех долговременных огневых сооружений, укреплённых районов с установкой в них оружия полевых войск при отсутствии табельного;

— скрытая переброска с 13 мая из внутренних округов войск второго стратегического эшелона в западные округа с приведением их при этом в боеготовность — 7 армий 66 дивизий (16, 19, 20, 22, 24 и 28-я армии, 41-й стрелковый, 21-й и 23-й механизированные корпуса);

— приведение в боеготовность 63 дивизий резервов западных округов и выдвижение их ночными маршами, скрытно, с 12 июня в состав армий прикрытия этих округов (Директива НКО от 12.6.41);

— приведение в боеготовность и скрытый вывод под видом учений в месте сосредоточения 52 дивизий второго эшелона армии прикрытия из мест постоянной дислокации (Приказ НКО от 16.6.41);

— вывод дивизий первого эшелона армий прикрытия в укрепрайоны по телеграмме Начальника Генштаба от 10.6.41 и Указанию Наркома Обороны от 11.6.41 — с начала июня;

— приведение всех войск ПрибОВО и ОдВО в готовность 18–21.6.41;

— создание с апреля 1941 г. командных пунктов и занятие их 18–21 июня срочно сформированными фронтовыми управлениями;

— создание группы армий С.М. Будённого на линии Днепра — 21.6.41;

— досрочный выпуск по Приказу НКО от 14 мая изо всех училищ и направление выпускников в западные приграничные округа;

— Приказ НКО № 0367 от 27.12.40 и его повторение 19.6.41 о рассредоточении и маскировке самолётов и т.п.;

— направление Зам. Наркома Обороны генерала К.А. Мерецкова И.В. Сталиным в ЗапОВО и ПрибОВО для проверки боеготовности ВВС округов 14.6.41;

— издание Директивы НКО и Ставки (№ 1) о приведении в боеготовность войск западных военных округов (подписана 21.6.41 в 22.00, т. к. С.К. Тимошенко и Г.К. Жуков уже в 22.20 вышли от Сталина, получив одобрение им этой Директивы и отправив её с Н.Ф. Ватутиным на узел связи Генштаба).

Всего в боевую готовность до нападения немцев были приведены, таким образом, 225 из 237 дивизий Красной Армии, предназначенных для войны против Германии и её союзников по планам обороны» («О готовности Красной Армии к войне в июне 1941 г.»).

При этом надо иметь в виду, что танков, самолётов, прочих истребительных механизмов, разного рода вооружений у нас было с избытком. Вот чего не было, так это знаний, умений и навыков — и в первую очередь это касалось армейской верхушки. Но это нельзя было исправить за несколько месяцев. Тут нужно было несколько лет.

Но чего же всё-таки не было сделано? А вот чего: «Не были проведены в жизнь до войны только две важные меры — всеобщая мобилизация в стране и ввод войск в предполье укрепрайонов». Между прочим, военные лидеры СССР — нарком обороны С.К. Тимошенко и начальник Генштаба Г.К. Жуков как раз и предлагали последнее: «В ночь с 11 на 12 июня Жуков и Тимошенко попросили разрешения привести в действие план развёртывания, разработанный ими в апреле и мае. Это позволило бы двинуть силы прикрытия на передовые рубежи и создать благоприятные условия для ведения оборонительной войны. Сталин категорически отверг их предложения, посоветовав почитать прессу на следующий день. Можно представить себе, как ошарашило их наутро коммюнике ТАСС, отрицавшее возможность войны» («Роковой самообман»).

Но это ещё открытые разногласия. А ведь военное руководство пыталось ввести войска в предполье скрытно, обманывая правительство и Сталина. И при этом выдумывались просто потрясающие «отмазки». Вот, например, какая чудо-история произошла менее чем за месяц до войны. 1 июня Жуков запретил командующему Киевским особым военным округом М.П. Кирпоносу выдвигать войска в предполье погранрайонов. Запретил потому, что этого потребовал Сталин. Действия же Кирпоноса были поданы как его собственная инициатива. Хотя очень сомнительно, чтобы командующий округом пошёл бы на это по собственной инициативе. Ну ладно, запретил себе, и запретил. Но вот в чём загвоздка — Сталин потребовал вывести войска срочно, а доложили ему об исполнении только 16 (!) июня. Не долговато ли? «Как вы думаете, что это означает?! — задаётся вопросом А. Мартиросян. — А ничего, кроме того, что Жуков разрешил — с ведома Тимошенко — оставить войска КОВО в предполье до 16 июня» («22 июня. Правда Генералиссимуса»).

Как видим, военное руководство не только имело серьёзные разногласия с политическим руководством, но и тайно, по-заговорщически, ему противодействовало. Судя по всему, товарищи-генералы надеялись спровоцировать нападение Гитлера и быстренько организовать этакий контрблицкриг.

Военная верхушка всячески «зазывала» немцев в СССР, она хотела успешно повоевать, одержать победу и доказать, что именно военные заслуживают право на власть, а вовсе не Сталин, всячески пытавшийся избежать войны с Германией. К счастью, Иосиф Виссарионович заставил зарвавшихся вояк пошевелиться и вывести войска из предполья. А 11 июня строгие предупреждения о недопустимости занятия предполий были отправлены во все округа.

Многие спросят — но почему «к счастью»? Может быть, правы были как раз военные руководители, стремившиеся ввести войска в предполья? Но ведь очевидно, что это абсолютно ничем не помогло бы. Количество ничего не решает, да и самого количества было более чем достаточно. А вот вред эти действия могли бы нанести сильнейший — и даже смертельный. Мало того, что немцы разгромили бы гораздо больше частей в первых же боях. Выдвижение войск (не говоря уж о мобилизации) обязательно истолковали бы как начало советской, коммунистической агрессии.

И тут уж вся Европа затряслась бы в праведном гневе. А вчерашние противники Гитлера нашли бы предлог выйти из войны.

Да что там, они могли бы и поддержать Германию (в обмен на какие-нибудь значительные уступки). Коммунистической угрозы в Европе по-прежнему опасались и, надо сказать, небеспочвенно. Прежние, коминтерновские штучки-дрючки не прошли бесследно.

Но, конечно, дело было не столько в европейском антикоммунизме. Гораздо более глубинна оказалась европейская русофобия, корни которой уходят в глубь веков.

Всё началось ещё во время Ливонской войны (XVI век), когда Россия пыталась выйти к Балтийскому морю. Тогда европейцы вовсю симпатизировали Ливонии и Польше, охотно читая их агитки, направленные против «злобных московитов». Утверждалось, что русские варварски убивают людей в захваченных городах. (Пример — описание положения дел в городе Оберпалене, принадлежащем датскому дипломату Урфельду.) Подключались к делу и религиозные авторитеты, которые рассматривали противостояние России как «священную войну». Так, в 1560 году богослов Меланхтон ставил знак равенства между русскими и легендарным библейским народом Мосха, с которым связывали конец света. (Здесь «изящно» обыгрывалось сходство слов «Москва» и «Мосох».)

Европейские элиты строили геополитические планы по уничтожению России как государства. Например, в 1578 году в окружении графа Эльзасского возник «план превращения Московии в имперскую провинцию». Авторство сего прожекта принадлежит Г. Штадену, некогда бывшему в услужении у русского царя, но сбежавшего на Запад. Этот деятель писал: «Управлять новой имперской провинцией Россией будет один из братьев императора. На захваченных территориях власть должна принадлежать имперским комиссарам, главной задачей которых будет обеспечение немецких войск всем необходимым за счёт населения… У русских надо будет отобрать, прежде всего, их лучших лошадей, а затем все наличные струги и ладьи… По всей стране должны строиться каменные немецкие церкви, а московитам разрешить строить деревянные. Они скоро сгниют, и в России останутся только германские каменные. Так безболезненно и естественно произойдёт для московитов смена религии. Когда русская земля вместе с окрестными странами, у которых нет государей и которые лежат пустыми, будет взята, тогда границы империи сойдутся с границами персидского шаха…»

В 1578–1579 годах данный проект был предложен европейским государям — императору Священной Римской империи, прусскому герцогу, шведскому и польскому королям.

Сочинение Штадена было не единственным. Схожий план предложил английский капитан Чемберлен (фамилия-то какая знакомая!). Был разработан план французского вторжения в Ливонию и Скандинавию — естественно, с целью остановить «русских варваров».

Геополитические планы в отношении России строил и знаменитый философ Лейбниц. В 1672 году он предложил создать Европейский союз и покончить с враждой между западными государствами. Для этого планировалось закрепить за каждой страной определённую зону экспансии. Англии и Дании предлагалось выделить Северную Америку, Франции обещались Африка и Египет, Испании — Южная Америка, Голландии — Восточная Индия, Швеции — Россия. Само собой, во время русско-шведской войны Лейбниц сочувствовал Карлу XII, выражая надежду на то, что тот завоюет Московию до Амура.

Вот когда ещё всё только наклёвывалось. А потом будет ещё и «первое политическое завещание» Фридриха Великого (1752 год). В нём сей правитель утверждал: «…Потенциально Россия будет представлять большую угрозу. Войны с нею следует избегать — она располагает войсками, состоящими из беспощадных татар и калмыков, которые жгут и разоряют всё на своём пути. Для сдерживания России Пруссия нуждается в защищённой восточной границе, достаточном влиянии в Польше, чтобы иметь реальный оборонительный рубеж по Висле… Более всего интересам Пруссии отвечала бы гражданская война в России и её разобщённость. Сильная Швеция, скандинавский противовес России на Балтике, тоже на руку Пруссии…»

И это только некоторые примеры. А уж в XIX–XX веках в Европе народилось столько русофобов, что одно перечисление заняло бы объём толстой книжки. Имя им — легион…

Как и во времена Лейбница, в Европе (и вообще на Западе) с очень большим неудовольствием воспринимают сам факт наличия евро-азиатской России, владеющей огромными ресурсами Сибири. Там хотели бы отсечь нас от этих богатств — ну а сами богатства, понятное дело, прикарманить. Нам же отводилась и отводится роль второстепенной европейской провинции — прямо по Штадену. (Впрочем, речь может идти и о провинциях.)

Вот, например, как мыслит современный деятель — Отто фон Габсбург, лидер многочисленного Панъевропейского союза, а также — «герцог Лотарингии, король Иерусалима и император Священной Римской империи»: «…Сегодня можно говорить о следующем: если когда-нибудь Россия откажется от своих азиатских территорий, именуемых Сибирью, она может потребовать для себя членства в Евросоюзе, но не ранее того. Это также означает, что Запад несёт обязанность быть родиной для тех европейских стран, которые хотят быть европейскими».

Кстати говоря, в этом особенность почти всех панъевропейских проектов. «Именно теперь увидели свет… мемуары бывшего советника генерала де Голля и посла Франции Пьера Майара, уточняющего, что когда де Голль предлагал создание «Европы от Атлантики до Урала», он вполне не случайно, а очень даже «охотно» забывал о «зауральских владениях России», — сообщает И. Кургинян. — «Развил и углубил» мысль де Голля ещё один бывший президент Франции — один из главных идеологов европейской интеграции, недавно составивший проект Европейской конституции Валери Жискар д'Эстен. В изданной им в 2000 году книге он говорит предельно ясно: «Судьба России на геополитической карте ещё не зафиксирована. Её западная часть явно европейская. Но новый русский национализм, обострённый чувством потери статуса военной супердержавы, не готов отказаться от контроля над своими огромными азиатскими владениями, от Урала и до Тихого океана».

То есть в Европе хотели бы видеть Россию членом ЕС — но не всю. Вся она слишком уж велика для общеевропейского дома. И у европейских элитариев возникают опасения — как бы «русский медведь» не сломал крышу их уютного домика, не обрушил бы далекоидущие планы. Поэтому стратегия в отношении России выбрана такая — либо мы отказываемся от Сибири, и тогда нас принимают в ЕС. Либо мы продолжаем оставаться сами собой, но тогда Европа занимает в отношении нас позицию чужака — доброжелательного или враждебного — это уже по обстоятельствам. (Что же до Сибири, то в случае реализации подобных проектов её сделают зоной «международного владения». Объявят, что такие грандиозные богатства являются достоянием всего человечества — и начнётся делёжка. При этом Европе, как понятно, достанется самый лакомый кусочек.)

Собственно говоря, поход Гитлера на Россию и так носил общеевропейский характер. По сути дела, против нас шла тогдашняя Объединённая Европа. Выдающийся русский историософ В.В. Кожинов пишет: «Национальную принадлежность всех тех, кто погибал в сражениях на русском фронте, установить трудно или даже невозможно. Но вот состав военнослужащих, взятых в плен нашей армией в ходе войны: из общего количества 3 770 290 военнопленных основную массу составляли, конечно, германцы (немцы и австрийцы) — 2 546 242 человека; 766 901 человек принадлежали к другим объявившим нам войну нациям (венгры, румыны, итальянцы, финны и т.д.), но ещё 464 147 военнопленных — то есть почти полмиллиона! — это французы, бельгийцы, чехи и представители других вроде бы не воевавших с нами европейских наций!… Кто-нибудь возразит, что следует говорить в данном случае о «жертвах» германского насилия, загнавшего этих людей на военную службу совершенно вопреки их воле. Однако едва ли соответствующие германские инстанции шли бы на столь очевидный риск, внедряя в войска огромное количество (полмиллиона — это ведь только попавшие в плен!) заведомо враждебно настроенных военнослужащих» («Россия. Век XX»).

При всём при том пресловутое «европейское Сопротивление» было весьма незначительным, если только вывести за «скобки» Югославию, Албанию и Грецию. «Вот выразительное сопоставление: согласно известному скрупулёзному исследованию Б.Ц. Урланиса о людских потерях в войнах, в движении Сопротивления за пять лет погибли 20 тысяч (из 40 миллионов) французов, однако за то же время погибли от 40 до 50 тысяч (то есть в 2–2,5 раза больше) французов, воевавших на стороне Германии! — замечает Кожинов. — К странам с мощным Сопротивлением причисляют ещё и Польшу, но при ближайшем рассмотрении приходится признать, что и здесь (как и в отношении Франции) есть очень значительное преувеличение (подкреплённое, между прочим, целым рядом ставших широко известными блестящих польских кинофильмов о том времени). Так, по сведениям, собранным тем же Б.Ц. Урланисом, в ходе югославского Сопротивления погибли около 300 тысяч человек (из примерно 16 миллионов населения страны), албанского — почти 29 тысяч (из всего лишь 1 миллиона населения), а польского — 33 тысячи (из 35 миллионов)» В СС, как известно, дрались не одни только немцы. Исследователь А. Усовский пишет: «О количестве и национальности «германских» добровольцев в войсках СС по состоянию на 31 января 1944 г. имеются следующие цифровые данные:

норвежцев — 5 878 человек

датчан — 7 006 человек

голландцев — 18 473 человека

фламандцев — 6 033 человека

валлонов — 2 812 человек

шведов — 601 человек

швейцарцев — 1 584 человека

французов — 3 480 человек

англичан — 432 человека

ирландцев —115 человек

шотландцев — 107 человек. Всего — 46 521 человек, то есть полнокровный армейский корпус. Надо отметить, что последним немецким солдатом, получившим Рыцарский крест за храбрость 29 апреля 1945 года в берлинской рейхсканцелярии, был французский эсесовец-доброволец Эжен Вало» («Союзники Германии на Восточном фронте»).

Вот оно как — именно француз… Кстати, всего во время войны нами было пленено 23 136 французов. Солидно. Хотя пленных поляков было в несколько раз больше — 60 280 человек. А мы привыкли считать, что едва ли не вся Польша страстно ненавидела нацистских оккупантов.

И что, кто-нибудь будет сомневаться в том, что вся Европа могла бы подняться против нас — в том случае, если бы заподозрила нас в агрессии? Поднялась бы — как миленькая. А вслед за ней поднялись бы Турция и Япония. Возможно, что даже и американцы поучаствовали в увлекательном процессе травли советского гиганта.

И в первую очередь в таком сценарии была заинтересована Англия. Под вопли о «советской агрессии» она с благородным негодованием заключила бы мир с Германией. После чего Лондон, скорее всего, оказал бы ограниченную, но действенную поддержку германским армадам, рвущимся в СССР. А потом Черчилль обрушился бы и на самого Гитлера. Немецкая армия, при условии всемирной поддержки (или хотя бы — отказа от поддержки России кем бы то ни было), разгромила бы нашу страну, но, вне всякого сомнения, была бы и сама изрядно потрёпана Красной Армией. Тогда на ослабленную Германию стала бы давить Англия. И она добилась бы отстранения «нацистского диктатора» от власти, заменив его каким-нибудь про-английским генералом. (План «Рэнкин» именно такой вариант и предусматривал.)

Такова была программа-максимум лондонских плутократов. А программа-минимум заключалась в том, чтобы стравить Германию и Россию, оказывая поддержку уже СССР (при наличии общемирового фронта против Гитлера). Она была предусмотрена на тот случай, если Сталин не поддастся на провокации и не даст повод немедленно завопить о советской агрессии и коммунистической угрозе. И Сталин такого повода не дал, чем и обеспечил России намного более благоприятный вариант участия в мировой войне.

Позднее самые разные критики — историки, политики, военные, публицисты и просто обыватели — несчитанное количество раз ругательски ругали Сталина за то, что он не вывел огромные массы войск в районы границы и не объявил мобилизацию. Над ним потешались: нашёл, дескать, кому поверить — «бесноватому Адольфу».

Хотя те же самые критики всегда кричали о патологической подозрительности Сталина, о его недоверчивости. Потом придумали версию, согласно которой «безумный диктатор» был недоверчив только к «своим». Придумали — и сделали из вождя дурачка.

Бесчисленные «разоблачители» вождя стенали — какую же страшную цену заплатили мы за это «не поддаваться на провокации».

А сталинское не «поддаваться» нас спасло и обеспечило нам победу. Мы не поддались и не сдались, а дошли до Берлина. «Не поддаваться на провокации!» — это ярчайший пример сталинской мудрости и гениальности.

И в свете всего этого, конечно же, начинаешь по-иному относиться к сообщениям разведки, поступавшим накануне войны. Да, там содержалась информация о том, что Гитлер готовит агрессию против России. Но эта информация никакой пользы в принципе не принесла — к войне и так готовились, насколько это только возможно. Однако эта же самая информация провоцировала СССР на разного рода угрожающие телодвижения, которые и нужны были Англии — как повод. Большая часть этих самых сообщений поставлялась британскими спецслужбами. Они создавали некий мощный информационный поток, призванный воздействовать на советское политическое и военное руководство. Об этом, собственно говоря, и предупреждало Сталина руководство ГРУ. Так, 20 марта 1941 года начальник этого ведомства генерал-лейтенант Ф.И. Голиков направил советскому руководству доклад «Высказывания, оргмероприятия и варианты боевых действий германской армии против СССР», в котором утверждал: «Большинство агентурных данных, касающихся возможностей войны с СССР весной 1941 года, исходят от англо-американских источников, задачей которых на сегодняшний день, несомненно, является стремление ухудшить отношения между СССР и Германией».

У нас эту информацию обычно трактуют следующим образом. Дескать, злой тиран Сталин всех запугал, поэтому несчастные военные разведчики докладывали ему то, что он хотел слышать. И многие читатели, воспитанные на антисталинской лжи, этому верили и верят. Однако же если чуть-чуть вдуматься, то станет заметным отсутствие в этом объяснении хоть какой-нибудь логики. Оставим даже в стороне многократные свидетельства того, что Сталин с готовностью выслушивал иную точку зрения. Просто задумаемся — чем рисковало руководство ГРУ, поставляя Сталину заведомо ложную информацию о том, что основной поток сообщений о гитлеровской агрессии идёт именно по англо-американским каналам. Получается, что спорить со Сталиным боялись, а вот обманывать его столь по-крупному — нет? А между тем именно такая дезинформация и была бы наиболее опасной для её творцов.

Нет, всё было верно — Англия прикладывала максимум усилий для того, что спровоцировать СССР на действия, хотя бы отчасти подпадающие под определение «агрессия».

Итак, Сталин в 1941 году спас Россию. Но он спас тогда и весь мир. Причём не от нацистской диктатуры, которую Гитлер всё равно не смог бы установить в планетарном масштабе. Сталин спас мир от глобальной революции, при помощи которой транснациональная олигархия планировала объединить мир под своей «железной пятой».

Ведь в чём заключался расчёт мировой плутократии? Она желала разгрома как России, так и Германии. В этом случае на континенте утвердилось бы тотальное владычество Англии, которая и так владела несметными территориями, разбросанными по всему земному шару. Францию она, скорее всего, поглотила бы (вспомним про реваншистские планы Лондона). И Штаты тоже могли бы попасть под власть Англии. А там уже, на базе Британской империи, возникло бы всемирное псевдогосударство, отрицающее национальную государственность.

Но разгром сразу двух государств был бы возможен только в том случае, если бы Россия вступила в войну с Германией в одиночку, без поддержки какой-нибудь державы. Тогда она проиграла бы Германии, которая на тот момент была более развитым (в промышленном отношении) государством, использующим ресурсы почти всей Европы. (Это даже без поддержки Англии, а ведь таковая поддержка могла быть оказана — гласно или негласно.) Но и сама Германия вышла бы из этой схватки ослабевшей донельзя, после чего ей навязали бы проанглийское правление, которое неминуемо окончилось бы распадом. Возможно, что Германию просто оккупировали бы — с последующим разделением. И с политической карты мира исчезли бы сразу два гиганта.

Но этого не произошло. Западные демократии вынуждены были оказать России действенную помощь (хотя с открытием второго фронта они тянули почти до самого конца). Переоценивать значение этой помощи не стоит, но и недооценивать также не следует.

В тяжелейших условиях 1941 — 1942-го помощь Англии и Америки была очень важна.

В 1945 году Россия выиграла войну и получила в награду всю Восточную Европу. Германия же, хоть и была разделена, но не потеряла субъектность. Система национальных государств была сохранена, и создание всемирного «государства» пришлось отложить в долгий ящик. А на роль мирового лидера транснациональная олигархия подобрала новую страну — США. Британия не справилась с главной задачей, возложенной на неё, хотя и сумела расстроить советско-германский союз, смертельно опасный для мировой плутократии.

Сталин победил не только Германию, он победил глобализм. Пусть не окончательно, но победил. И эта победа стала коваться задолго до войны 1941–1945 годов. В том же 1937 году, когда вождь одолел заговорщиков, был сделан важнейший шаг к Великой, Двойной Победе 1945 года. Этот шаг решил и приблизил многое.

Англия страстно мечтала втянуть СССР в войну с Германией. И в этом ей сильно помогали многие советские руководители. Фонды Политического архива Министерства иностранных дел Германии хранят интереснейшую информацию, переданную в мае — июне 1941 года из Москвы в Берлин через немецкий разведцентр в Праге «Информационс-штелле III», а также по другим каналам. Согласно этой информации, в советском руководстве имели место быть серьёзнейшие противоречия по «германскому вопросу». Сталин и его ближайшее окружение выступали за то, чтобы избежать войны с Германией — пусть даже и ценой уступок. Напротив, армейское руководство (нарком обороны С.К. Тимошенко, его зам. С.М. Будённый и др.) отстаивали необходимость жёсткого курса в отношении Германии.

Насколько достоверны эти донесения? Историки уверены, что имеют дело с некоей широкомасштабной дезинформацией советской разведки. Эту версию подтверждает и сообщение знаменитого нашего разведчика П.А. Судоплатова: «Мы подкинули дезинформацию о том, что якобы Сталин выступает последовательным сторонником мирного урегулирования соглашений, в отличие от военных кругов СССР, придерживающихся жёстких позиций противостояния». В то же время существуют и свидетельства в пользу того, что конфликт между Сталиным и военными в действительности был. Так, Г. Городецкий передаёт рассказ генерала Н. Лащенко о весьма горячем разговоре Сталина с С.К. Тимошенко и Г.К. Жуковым. Сталин предупреждал наркома обороны: «Если вы будете там на границе дразнить немцев, двигать войска без нашего разрешения, тогда головы полетят, имейте в виду» («Миф о «Ледоколе»»).

Сами по себе эти свидетельства мало что проясняют. Кадровый чекист и убеждённый коммунист Судоплатов вряд ли стал бы рассказывать о столь существенных разногласиях внутри Советского Союза — по отношению к гитлеровской Германии. Подобные признания предполагали бы крупномасштабную ревизию всей советской истории. Но и рассказ Лащенко также мало помогает — он высвечивает лишь один из эпизодов, который можно трактовать по-разному.

А если всё-таки имела место быть дезинформация? Какую тогда могли преследовать цель сами дезинформаторы? Историк О.В. Вишлов, подробно разобравший интересующие нас данные, предполагает — Сталин хотел предостеречь Гитлера от агрессивных действий против СССР, убедив его в наличии двух партий — «войны» и «мира». Дескать, расчёт был на то, что немцы пойдут навстречу последней. «Советское политическое руководство стремилось предотвратить войну с Германией либо по меньшей мере не допустить её возникновения в 1941 г., — пишет Вишлов. — Кремлю требовалось дать объяснение причин противоречивости своей политики, убедить Берлин в том, что советское политическое руководство во главе со Сталиным по-прежнему привержено идее мирного сосуществования с Германией и не помышляет о войне. Информация о противоборстве между Сталиным и командованием Красной Армии позволяла решить эту задачу, представив дело так, будто кремлёвские руководители не допускают и мысли о возможности военного столкновения с рейхом, однако, испытывая давление со стороны оппозиции, сформировавшейся под влиянием слухов о каких-то непомерных требованиях, предъявляемых Германией СССР, и о близящейся войне, вынуждены лавировать и соглашаться на принятие определённых военных мер, которые они сами в общем-то не одобряют» («Накануне 22 июня 1941 года»).

Между тем Гитлер должен был сделать из полученной информации следующий вывод — руководство СССР находится в состоянии раскола и серьёзного кризиса, то есть налицо удобный момент для нападения и вовсе незачем ждать победы антигерманской партии. Весьма возможно, что именно такие соображения и утвердили немцев в решимости напасть на Россию. И можно даже предположить, что кое-кому в СССР очень хотелось бы спровоцировать Гитлера на агрессию. Но самое главное — информация о расколе являлась дымом, который не может быть без огня. Даже если немцам была вброшена дезинформация, то она должна была основываться на каких-то реальных фактах. Иначе они никогда бы не поверили в раскол, возникший вдруг и на пустом месте. Нет, между военным руководством и Сталиным действительно были противоречия, причём именно политические. Споры сугубо военные (типа — откуда ждать удара противника) — это слишком мелко, это нечто вроде дискуссии коллег.

Непременно возразят — но какая же могла быть оппозиция Сталину в 1941 году, после 1937-го, после всех репрессий? Но в том-то и дело, что как раз после таких массовых репрессий и можно было позволить себе быть в оппозиции — причём с комфортом. Лимит на широкомасштабные репрессии был исчерпан, и Сталин просто технически не мог снова вырубать высшее военное руководство и вообще проводить массовые зачистки. Да, накануне войны и в первые её дни были репрессированы многие военные — К.А. Мерецков, Г.М. Штерн и другие, однако эти репрессии не идут ни в какое сравнение с теми, что имели место быть в 1937 году. К тому же есть все основания полагать, что данную зачистку инициировала сама армейская верхушка, о чём будет сказано ниже. А так, новый кадровый хаос накануне предполагаемой войны Сталину был совсем не нужен. Собственно говоря, внутриполитическая борьба в СССР не утихала никогда — ни в период репрессий, ни в преддверие гитлеровской агрессии, ни даже в первые дни войны.

Теперь нужно пройтись по персоналиям. В числе лидеров военной оппозиции был назван Будённый. На первый взгляд, это выглядит даже как-то нелепо. Мы привыкли представлять его этаким простачком, лихим рубакой, который страдал «синдромом гражданской». Но это штамп, как раз и рассчитанный на простачков. Выжить и занимать важный пост (замнаркома обороны) в условиях внутрипартийной борьбы и разного рода чисток мог только весьма неглупый и политически талантливый человек. Будённого, кстати, неоднократно пытались свалить — «органы» постоянно предоставляли на него компрометирующую информацию. И каждый раз беда обходила Семёна Михайловича стороной — как будто бы за ним стояла некая внушительная сила.

Довольно-таки странно для «простачка», не правда ли? Может быть, это Сталин так ему доверял, что игнорировал все сообщения спецслужб? Сомнительно. Тем более что 22 января 1938 года, на совещании высших командиров РККА, Сталин обрушился на «главного конника» с политическими обвинениями: «Тут многие товарищи говорили уже о недовольстве Дыбенко, Егорова и Будённого… Это не группировка друзей, а группировка политических единомышленников, недовольных существующим положением в армии, может быть, и политикой партии». Армейцы П.Е. Дыбенко и А.И. Егоров после этих обвинений были, в конечном итоге, репрессированы, а Будённый — нет. Вот вам и простачок.

Здесь обязательно нужно упомянуть и такой эпизод. После смерти Сталина дочь Будённого спросила его с испугом — что же теперь будет. На что Семён Михайлович хладнокровно ответил: «Думаю, хорошо будет».

Но какие были у Будённого основания находиться в оппозиции к Сталину? Да самые разные. Не последнюю роль здесь играла и личная обида. Сталин поставил во главе всей РККА К.Е. Ворошилова, что не могло понравиться Будённому, несомненно, считавшему себя гораздо более ярким и заслуженным деятелем Гражданской войны. Семён Михайлович хотел сам быть во главе вооружённых сил (или хотя бы иметь наркомом НКО своего человека), а для этого нужно было свалить Сталина и Ворошилова (а до этого — Тухачевского и Блюхера). Вот почему он постоянно занимался политическими интригами. Понятна и его оппозиция внешней политике Сталина — вождь СССР стремился к сближению с Германией, значит, Будённый был против этого сближения.

Будённый был одной из ключевых фигур мощнейшего военно-политического клана, у которого были свои, весьма серьёзные амбиции. Другой важнейшей фигурой этого клана являлся нарком обороны (в 1940–1941 годах) Тимошенко, связанный с Будённым ещё со времён Гражданской войны (Первая Конная армия). Это тоже очень непростой деятель, практически никак не исследованный нашими историками. Как политика его никто и не рассматривает, а зря. Уже сама должность наркома обязывала Семёна Константиновича заниматься политическими интригами.

А политическое часто переплетается с личным. Сын Сталина — Василий — был женат на дочери Тимошенко — Екатерине. Причём сам вождь относился к этому союзу весьма холодно. Что ж, к сталинским детям, если так можно выразиться, постоянно «подбивали клинья».

Даже и после войны Тимошенко, судя по всему, имел солидный политический вес. И в этом плане крайне любопытны события на пленуме ВКП(б), который состоялся после XIX съезда (1952 год). Тогда Сталин захотел уйти с поста секретаря ЦК — с тем, чтобы сосредоточиться на руководстве правительством. Участники Пленума выступили против, ибо очень не хотели укрепления государства — в противовес партии. Утверждают, что с предложением остаться выступил маршал Тимошенко. Если так оно и было, то это явно указывает на его высокий статус в неявной политической иерархии СССР.

Показательно, что Тимошенко встал во главе РККА в 1940 году, после её провала в советско-финской войне. Тогда положение Сталина существенно пошатнулось — вместе с его давним фаворитом Ворошиловым. Климент Ефремович был устранён с должности наркома обороны — причём Сталин был от этого не в восторге и пытался усилить позиции «своего маршала» в Комитете обороны при Совнаркоме.

После того как НКО оказался в руках у Тимошенко, армейская верхушка начинает резко усиливать свои позиции. С поста начальника Генштаба был смещён верный Сталину «военспец» Б.М. Шапошников. Его заменил К.А. Мерецков, а потом — Г.К. Жуков, который, в дальнейшем, часто вступал в конфронтацию со Сталиным.

Зачем же было снимать Шапошникова? За «финскую» войну? Но ведь он вообще никак не мог нести никакой ответственности за провалы во время «зимней кампании». Шапошников был фактически устранён от руководства Генштабом накануне войны. Возглавить операцию поручили Мерецкову, а Шапошникова отправили «отдыхать» и «лечиться от переутомления» в Сочи. Советскому руководству не понравился план военной операции, разработанный Борисом Михайловичем. Шапошников предостерегал против недооценки противника. Он считал, что удар по Финляндии займёт несколько месяцев напряжённой войны. «По всей вероятности, — пишет Р.К. Баландин, — предполагалось не торопиться с нападением: подтянуть к границе наиболее боеспособные части, тяжёлую артиллерию; основательней провести разведку огневых точек противника, дождаться более светлых дней, а за это время попытаться возобновить дипломатические переговоры» («Маршал Шапошников. Военный советник вождя»).

Получается какой-то абсурд. Шапошников операцией не руководил и, более того, предвидел все трудности. Но его смещают с поста начальника Генштаба, который занимает Мерецков, руководивший провальной операцией. Показательно, что этот деятель сам признавался в отвратительной подготовке наступления: «Лестницы и пороги домов, колодцы, пни, корни деревьев, лесные просеки, опушки, обочины дорог буквально были усеяны минами. Артиллерия несла потери. Бойцы боялись идти вперёд. Необходимо было срочно найти метод борьбы с минами, иначе могла сорваться операция. Между тем никакими эффективными средствами против них мы не располагали и к преодолению подобных заграждений оказались неподготовленными».

Впрочем, и Тимошенко не особенно-то блистал талантами военачальника. «Сразу после окончания финской кампании Тимошенко, отвечая на вопросы выпускников военных академий о развитии стратегии, ответил: «Какая вам тут ещё стратегия? Иди вперёд, прогрызай обороны — вот и вся стратегия!»» (А. Помогайло. «Псевдоисторик Суворов и загадки Второй мировой войны»). Молодец, ничего не скажешь. Вот он и «прогрызал» на Карельском перешейке, укладывая там горы трупов. И тем не менее его назначили наркомом.

Всё, конечно, объясняет логика политической борьбы. Противники Сталина, сгруппированные во вторую (после Тухачевского) военную партию, были больше обеспокоены устранением его сторонников, чем исправлением ситуации и наказанием виновных.

Далее военная партия стала наращивать своё успешное политическое наступление. В сентябре 1940 года был отменён институт политкомиссаров.

Тогда же с должности начальника Политического управления РККА сместили Л.3. Мехлиса, представлявшего серьёзную угрозу для «военной партии». Впрочем, ещё несколько месяцев назад этот деятель «сыграл» за команду Тимошенко. На пленуме ЦК от 29 марта 1940 года, который разбирал причины неудач в «финской войне», Мехлис резко обрушился на «первого красного офицера»: «Ворошилов так просто не может уйти со своего поста. Его надо строжайше наказать… Хотя бы арестовать».

Сталин вынужден был отреагировать на это весьма жёстко. Он подошёл к трибуне и, оттолкнув от неё начальника Политуправления, сказал: «Вот тут Мехлис произнёс истерическую речь. Я в первый раз в жизни встречаю такого наркома, чтобы с такой откровенностью и остротой раскритиковал свою деятельность. Но, с другой стороны, если Мехлис считает это неудовлетворительным, то я могу вам начать рассказывать о Мехлисе, что он собой представляет, и тогда от него мокрого места не останется».

Эта сцена очень показательна. Она со всей очевидностью опровергает миф о всесилии Сталина и о пресмыкательстве перед ним его «соратников». Если бы Мехлис и в самом деле был «тенью Сталина», как о нём всегда говорят и пишут, то он никогда не посмел требовать ареста Ворошилова, не согласовав это с вождём. Не дурачком же он был, в самом деле! Нет, Мехлис отлично понимал толк во всех этих политических интригах. Для него было очевидным, что «зимняя война» ослабила позиции не только Ворошилова, но и Сталина, что теперь выгоднее поддержать Тимошенко и его группу.

Однако в дальнейшем Мехлис начинает вести свою игру. На совещании высшего военного руководства 13 мая 1940 года он выступил против «шапкозакидательских» настроений в Красной Армии. «История не знает непобедимых армий, — отметил начальник ПУ. — Армию, безусловно, необходимо воспитывать, чтобы она была уверена в своих силах. Армии надо прививать дух уверенности в свою мощь, не в смысле хвастовства».

Мехлис выступил за то, чтобы усилить роль института военных комиссаров. Причём это усиление касалось не только сферы идеологии. В директиве от 30 мая он потребовал, чтобы комиссары и политработники овладевали воинским делом наравне с командирами.

Кроме того, Мехлис стал уже вмешиваться в чужие сферы влияния. Так, им была выражена обеспокоенность в связи с боевой подготовкой в войсках. «Тягостное впечатление на Мехлиса произвела инспекционная поездка в Киевский Особый военный округ, — пишет Ю.В. Рубцов. — Проверив ПВО Киева и Киевский укрепрайон, он докладывал Сталину и Ворошилову как председателю Главного военного совета: в частях 44-й стрелковой дивизии нет настоящей заботы о быте и питании личного состава, приписной состав техники не знает, оборудование ДОТов несёт огромный отпечаток «вредительской деятельности»» («Мехлис. Тень вождя»).

Мехлис становился опасен — для военной партии. И, судя по всему, он был снят под её нажимом. Есть, правда, одно свидетельство, которое вроде как убеждает в обратном. Так, генерал А.В. Хрулёв вспоминал, что Мехлис уходить не хотел и даже попросил Тимошенко поговорить со Сталиным, побудить вождя изменить решение. На это Иосиф Виссарионович ответил: «Вот наивный человек! Ему хотят помочь, а он не понимает этого; он хочет, чтобы мы ему Мехлиса оставили. Но пройдёт три месяца, и Мехлис его столкнёт. Мехлис сам хочет быть военным наркомом».

Но как-то вот не особенно верится в наивность Тимошенко. Наивные на такой верх вообще не попадают. Вне всякого сомнения, нарком обороны отлично понимал, что представляет собой Мехлис. Однако же не стоит выносить полное недоверие Хрулёву. Судя по всему, он несколько исказил смысл произошедшего. Мехлиса ведь не просто сняли. Сталин поставил его во главе нового ведомства — Наркомата государственного контроля (НКГК). Одновременно с этим Мехлиса сделали заместителем председателя Совнаркома. И что же, Мехлис был недоволен таким кадровым решением? Да ему было впору оказаться на седьмом небе от счастья.

А вот армейцам было впору взвыть по-волчьи. Одно дело — вредный Мехлис в армии, но под контролем. И совсем другое — вредный Мехлис, как вице-премьер, которому поручено контролировать всех и вся. Вот Тимошенко и попытался вернуть Мехлиса назад, да было уже поздновато.

Совершенно очевидно, что Сталин отводил Мехлису роль всесоюзного экзекутора, главной задачей которого был надзор за армией. Госбезопасность для этой цели уже не годилась — новый политический террор был не нужен. А вот пошерстить чиновников за разного рода злоупотребления — это уже иной коленкор.

Характерно, что НКГК создавался на базе двух структур — Комиссии советского контроля при СНК и Главного военного контроля при СНК. Уже одно это указывало на главное направление удара. Бить собирались по армии — точнее, по группе Тимошенко. Не случайно же в центральный аппарат НКГК назначили 130 военнослужащих.

Мехлис, как и ожидал вождь, взялся за дело серьёзно. «В целом за первую половину 1941 года было осуществлено около 400 ревизий и проверок, прежде всего в тех отраслях народного хозяйства, от которых непосредственно зависела готовность страны к обороне, — сообщает Рубцов. — Нередко Мехлис, ощущая полную поддержку вождя, выдвигал и прямые обвинения против крупных хозяйственников и управленцев. Вот лишь некоторые факты. Благодаря проведённой в ноябре 1940 года проверке Наркомата морского флота Льву Захаровичу стало известно об имевшей там место «антигосударственной практике двойного финансового планирования». Нарком С.С. Дукельский испросил в правительстве дотацию в 63 млн рублей, скрыв при этом, что в наркомате составлен и второй, реальный финплан, по которому не только требовалась дотация, но и ожидалась прибыль» («Мехлис»).

Вот это аппетиты, ничего не скажешь! Как очевидно, при Тимошенко армейская каста чувствовала себя в «шоколаде». Ей даже предоставили возможность спокойно мордовать солдат. Так, 1 декабря 1940 г. в РККА ввели новый Дисциплинарный устав. Результаты были такие: «…Резко возросло количество извращений дисциплинарной практики, особенно случаев рукоприкладства. Они случались и раньше — правда, крайне редко, и сурово пресекались. Теперь же, ссылаясь на положение Устава о том, что в случае неповиновения, открытого сопротивления или злостного нарушения дисциплины и порядка командир имеет право принять все меры принуждения, вплоть до применения силы, оружия и не несёт ответственности за последствия. На этом основании некоторые командиры да и политработники стали заявлять, что теперь, мол, время уговоров кончилось, надо решительно применять силу по отношению к разгильдяям. И применяли» (Р. Португальский. «Маршал Тимошенко. «Поставьте меня на опасный участок»).

Для полного счастья не хватало только победоносной и быстротечной войны с Германией. Дальше можно было счастливо наслаждаться лаврами «победителей фашизма».

Сталин пытался обойти армейцев с «флангов», используя НКГК. Но госконтроль без госбезопасности значил не так уж много. Необходимо было контролировать все участки и по линии ГБ. И вот здесь военная партия себя существенно обезопасила — 3 февраля 1941 года. Тогда произошло неслыханное. Особые отделы госбезопасности в армии оказались ликвидированы. Теперь их функции перешли к Третьему управлению НКО. Армия, по сути дела, выводила себя из-под партийного и государственного контроля.

Тогда же, в феврале, произошло создание нового наркомата — госбезопасности. Во главе его поставили В.Н. Меркулова, бывшего креатурой Берии. Обычно это обстоятельство приводится как аргумент в пользу того, что Берия тогда своих позиций не ослабил, ибо новое ведомство находилось под контролем его человека. Более того, Берия получил повышение. Ему дали звание маршала и, что самое важное — сделали заместителем председателя Совета народных комиссаров, курирующим работу ГБ. Однако возникает вопрос — так ли здесь очевиден факт сохранения и даже укрепления позиций? Совмещать сразу две важные должности — зампреда СНК и наркома внутренних дел — было не так уж просто, это требовало очень больших усилий. К тому же НКВД теперь переставало быть этакой единой спецслужбой. Творцы февральской кадровой реформы явно пытались создать условия для возможного конфликта между Берией и Меркуловым. Это было нужно для того, чтобы успешнее контролировать органы. А кому это было выгодно в первую очередь? Очевидно тем, кто выводил особые отделы из-под контроля ГБ. То есть военной партии.

Милитаристы не успокаивались — в начале марта Тимошенко поставил перед Сталиным вопрос о создании Ставки Верховного главнокомандования. Обосновывалось это тем, что стране необходимо иметь некоторый орган высшего военного руководства на случай войны. «…Тимошенко понимал, что фактически принимать решения по всем военно-стратегическим, военно-экономическим, военно-дипломатическим, мобилизационным и другим вопросам войны будет только Сталин, сосредоточивший в своих руках всю власть, — пишет Р. Португальский. — А это значит, что эффективного и оперативного руководства вооружённой борьбой в существующей структуре достичь невозможно. Именно поэтому он… предложил Сталину создать всё-таки Ставку Главного командования, предоставив ей неограниченные полномочия (выделено мной. — А.Е.) в руководстве всеми вопросами внутренней и внешней политики, а также ведения вооружённой борьбы» («Маршал Тимошенко»).

Хорошенькое дело — предоставить военной структуре «неограниченные полномочия» в области «внешней и внутренней политики»! Это уже пахнет заявкой на военную диктатуру — в духе покойного маршала Тухачевского. Сталин, понятное дело, отказался от предложения Тимошенко. Он понимал, что ему навязывают нечто вроде военной хунты, которая должна была сосредоточить в своих руках всю полноту власти — под благовидным предлогом эффективного руководства. Понятно, что возглавить Ставку должен был бы нарком обороны, то есть сам Тимошенко. По сути, речь шла о военном перевороте, санкцию на который дал бы сам Сталин.

Есть тут и другой важный момент. Создание такого органа, как Ставка, — в мирное время — убедило бы многих в наличии у СССР агрессивных намерений. А Сталин этого очень не хотел, ему было важно поддерживать мир.

Ставку создали — уже на второй день войны, 23 июня. И возглавил её Тимошенко. Но тогда Сталин был уже председателем Совета народных комиссаров, главой Советского правительства. А в марте он был только партийным лидером. Поэтому создание «военной хунты» нанесло бы по его позициям сильнейший удар.

Судя по всему, именно военная партия спровоцировала волну репрессий, прокатившихся по армии в мае — июне 1941 года. Тогда были арестованы начальник ПВО Г.М. Штерн, начальник ВВС П.В. Рычагов, командующий Прибалтийским военным округом А.Д. Локтионов, бывший начальник Генштаба К.A. Meрецков, нарком вооружений Б.Л. Ванников и др. Бросается в глаза то, что многие из репрессированных находились в очень плохих отношениях с тандемом Жуков — Тимошенко. Например, Штерн, который враждовал с Жуковым ещё со времён Халхин-Гола. В декабре 1940 года он выступил на совещании высшего комсостава РККА с критикой Георгия Константиновича. Штерн уверял в том, что Жуков сделал неправильные расчёты относительно танковой и артиллерийской насыщенности участков фронта. При этом Штерна поддержал его начальник штаба М. Кузнецов.

На том же самом совещании против Тимошенко и Жукова, с их шапкозакидательством, выступил и Мерецков, настоявший на том, чтобы обсудить вопросы обороны. Это было сделано явно в пику Жукову, который неистово требовал ставить во главу угла наступление и просто-напросто абсолютизировал его роль в войне. Само собой, этого Мерецкову простить не могли. Как и его выступления, в котором он прямо заявил: «Учитывая опыт войны на Западе, нам наряду с подготовкой к активным наступательным действиям необходимо иметь представление и готовить войска к современной обороне. Современная оборона должна противостоять мощному огню артиллерии, массовой атаке танков, пехоты и воздушному противнику. Поэтому она должна быть глубоко противотанковой и противовоздушной…»

Весьма показательно, что жертвой нового витка репрессий стал нарком вооружений Ванников. Армейская верхушка находилась в жёстком конфликте с ВПК, требуя стремительно наращивать рост вооружений, хотя их и так уже хватало. Тем не менее армейцы добились того, что на XVIII Всесоюзной конференции ВКП(б), которая проходила 15–20 февраля 1941 года, была принята грозная резолюция, в которой указывалось: «…Руководители наркоматов танковой, артиллерийской, авиационной, химической промышленности, боеприпасов, электропромышленности и ряда других отраслей народного хозяйства, имеющих оборонное значение, должны извлечь уроки из критики на конференции, значительно улучшить свою работу. В противном случае они будут сняты с занимаемых постов».

Военная партия провоцировала резкий крен в сторону милитаризма. Конечно, все советские лидеры выступали за ускоренную подготовку к войне, но руководство армии зашло слишком далеко, встав на скользкую дорожку военного авантюризма. Так, Тимошенко и Жуков задумали неоправданно резко увеличить количество танковых частей. Шапошников выдвигал разумное предложение ограничиться созданием 9 механизированных корпусов, но эти два деятеля протащили план создания ещё 21 корпуса. «А затем, — пишет Мартиросян, — задним числом поставили Сталина перед фактом наиострейшего дефицита техники уже для 30 мехкорпусов… Выход из этого острейшего дефицита был найден, как всегда, неадекватный… у стрелковых дивизий отобрали танковые батальоны… и они остались с винтовками против гитлеровских танков» («22 июня. Правда Генералиссимуса»). (К слову, в данном плане Тимошенко и Жуков явно пошли по стопам виднейшего красного милитариста М.Н. Тухачевского, который в 1927 году предлагал наклепать аж 50 — 100 тысяч танков.)

Что ж, первые дни сражений показали, что обилие танков никакой пользы РККА не принесло. Немцы уничтожали их в огромном количестве. И это при том, что на 22 июня Красная Армия располагала 23 140 танками — против 5694 танков и САУ вермахта. На границе у нас 10 394 танка, тогда как у рейха и его союзников — 3899. Тяжёлых машин у немцев не было вообще, тогда как у РККА в западных округах их насчитывалось 568.

Исследователь С.В. Чуприн пишет: «Даже лёгкие танки «БТ-5», «БТ-7» и «Т-26»… могли при умелом использовании успешно бороться с немецкими средними танками T-III и Т-IV (так, максимальная бронепробиваемость подкалиберного снаряда 45-мм пушки образца 1938 г. танка «БТ-7» на дистанции 500 м составляла до 80 мм, что гарантировало поражение немецких танков T-IVD выпуска 1939 г. и T-IIIG 1940 г. — наибольшая толщина их брони была всего 30 мм). А уж о превосходстве в 1941 г. над немецкими машинами советских Т-34 и КВ писалось и говорилось бессчетное число раз. Упомяну лишь бой 5 декабря 1941 г. у подмосковной деревни Нефедъево, когда один KB, встретившийся с 18 T-III и T-IV, уничтожил 10, обратив остальные в бегство. В башне KB потом насчитали 29 вмятин от вражеских снарядов, но он отделался лёгкими повреждениями» («Миф о красноармейской тачанке»).

Но при всём при том Тимошенко настаивал на том, что наклепать ещё танков, побольше. Намного больше. В феврале 1941 года на заседании Главного военного совета он утверждал: «На укомплектование только механизированных корпусов необходимо около 32 тысяч танков. Промышленность же в 1941 году может поставить лишь 7–8 тысяч».

Да куда же столько танков? Ведь и этими-то распорядиться, как позже выяснилось, не сумели. А по «иронии судьбы» самым лучшим себя показал кавалерийский корпус П.А. Белова. «В 1941-м Белов был единственным командиром крупного соединения, который, отходя от самой западной границы, не потерпел ни одного поражения, — пишет А.А. Помогайло. — Ещё во время боёв на Украине в 1941 году Белов обратил в бегство самого Гудериана, заставив его отвести свой штаб в Ромны. Когда рухнул Центральный фронт, кавкорпус П.А. Белова был переброшен севернее, для защиты столицы. Под Москвой Белов сумел перейти в контрнаступление против Гудериана — против самого основателя немецких танковых сил и теоретика их применения» («Псевдоисторик Суворов»).

Вот так вот! Оказывается, если воевать умеючи, то можно громить врага и на лошадках. А без такого умения — и с танковой армадой ничего не сделаешь. И можно только представить себе — как били бы врага умелые командиры танковых армад. Да если бы ещё эти армады шли в бой с пехотой (которую Жуков и Тимошенко «развели» с танковыми войсками.) Кстати, генерал А.И. Ерёменко вспоминает, что в редких случаях, когда танки шли в бой именно с пехотинцами, немцы терпели сокрушительное поражение.

В общем, с техникой всё было просто замечательно. Труднее было с интеллектом военной верхушки. Брать нужно было качеством, разумной организацией, но вот этого от своей армейской элиты страна и не дождалась. В начале войны нарком Тимошенко пытался поправить ситуацию постоянными и неумелыми контрударами, которые стоили нам многих жертв, но почти ничего не стоили самому противнику. «С началом Великой Отечественной войны нарком Тимошенко подписал директиву на контрнаступление мехкорпусами, чтобы 23–24 июня срезать наступающие немецкие войска под корень в районе Люблин и Сувалки… Во исполнение директивы отдельные соединения бросались в бой без… пехоты… без артиллерии… и воздушного прикрытия. После разгрома мехкорпусов и страшных неудач первых недель Сталин решил стать наркомом обороны сам, Тимошенко же был послан командовать Западным фронтом. И здесь Тимошенко снова послал в лобовой поход 5-й и 7-й мехкорпуса… Мехкорпуса понесли сильные потери, а позднее немцы прорвались через Витебск… и Оршу… подойдя таким образом к Смоленску с двух сторон и заключив в окружение 20-ю и 16-ю армии… После месяца «командования» Тимошенко Западным фронтом Сталин захотел снять его и с фронта — этому воспротивился Жуков… Даже в середине июля, когда танки были загублены, Тимошенко наносил свои «контрудары» по наступавшей группе «Центра»… эффект от контрударов был небольшим — немцы к этому времени уже имели преимущество в авиации и в танках. Но солдат при «контрударах» погибло множество» («Псевдоисторик Суворов»).

Да, наши армейцы типа Жукова и Тимошенко солдат не щадили, что повелось ещё со времён «зимней войны». Но Жуков у нас ходит в героях (про Тимошенко почти забыли), а всё сваливают на «злого» Сталина и «нехороший» сталинизм.

Между тем, Сталин всегда подчёркивал необходимость бережного отношения к людям.

Так, на совещании в ЦК по поводу «зимней войны» (14–17 апреля 1940 г.) Сталин говорил: «Чепуха, товарищи, побольше бомб нужно давать противнику, чтобы оглушить его, перевернуть вверх дном его города, тогда добьёмся победы. Больше снарядов, больше патронов давать, меньше людей будет потеряно… Не жалеть мин. Жалеть своих людей. Если жалеть бомбы и снаряды — не жалеть людей, меньше людей будет. Если хотите, чтобы у нас война была с малой кровью, не жалейте мин… Нужно давать больше снарядов и патронов по противнику, жалеть своих людей, сохранять силы армии».

А вот приказ Верховного Главнокомандующего Сталина от 10 января 1942 года — «О сущности артиллерийского наступления». В нём предписывается считать преступным использование пехоты без артиллерийского наступления.

В телеграмме Верховного от 27 мая 1942 года, посланной на Юго-Западный фронт, вообще призывается беречь людей так, как их берегут немецкие военачальники: «За последние 4 дня Ставка получает от вас всё новые заявки по вооружению… Имейте в виду, что у Ставки нет готовых к бою новых дивизий, что эти дивизии сырые… Не пора ли нам научиться воевать малой кровью, как это делают немцы. Воевать надо не числом, а умением» (А. Мартиросян. «Сталин и Великая Отечественная война»).

Жуков и Тимошенко много «начудили» в 1941 году, однако их чудачества продолжились и в 1942-м. Первый умудрился завалить наступательную операцию, призванную завершить разгром противника на Московском направлении. А ведь она обещала быть вполне успешной. Но после первых удач Жуков (командующий Западным фронтом) столкнулся с серьёзными проблемами. Он «не смог организовать продвижение своих флангов. И когда обнаружилось, что в центре — на стыке 33-й и 43-й армий — имеется слабо занятый коридор, шириной до 40 километров, Жуков сделал поспешный вывод. Он решил, что «у немцев нет на этом направлении достаточных сил, чтобы надёжно оборонять город Вязьму». Сюда в образовавшийся просвет он бросил ещё не остывшую от боёв, уставшую и непополнявшуюся 33-ю армию Ефремова… Одновременно в коридор вошла кавалерийская группа Белова. Жуков спешил и не дал частям, входившим в образовавшееся окно, пополнение» (К.К. Романенко. «Великая война Сталина. Триумф Верховного главнокомандующего»).

В результате армия Ефремова попала в ловушку. Ей срочно требовалось подкрепление. И ведь Сталин дал Жукову, из своих резервов, 9-ю гвардейскую стрелковую дивизию генерала А.П. Белобородова. Однако Жуков бросил её на помощь не 33-й, а 43-й армии.

В конечном итоге армия Ефремова оказалась полностью уничтоженной, а сам военачальник погиб. Наступательную же операцию пришлось прекратить в апреле 1942 года.

Как только отчудил Жуков, так за «дело» принялся другой «прославленный» маршал — Тимошенко. Причём в напарники он взял видного «стратега» — Хрущёва. Эта парочка разработала план операции по окружению харьковской группировки немцев. План предусматривал нанесение ударов с двух направлений. Опять-таки — все шансы на успех были. В распоряжении Тимошенко находились 22 дивизии, 2860 орудий, 5600 танков. «Помимо этого, в прорыв должны были войти два танковых корпуса, три кавалерийские дивизии и мотострелковая бригада, — пишет Романенко. — Но это было не всё — в резерве у командующего Юго-Западным фронтом оставались две стрелковые дивизии, один кавкорпус и три отдельных танковых батальона». Кроме того, «соседний Южный фронт выделял на усиление три стрелковые дивизии, пять танковых бригад, четырнадцать артиллерийских полков РГК и 233 самолёта». Таким образом, операция имела все предпосылки для блестящего успешного завершения, и для командования Юго-Западного фронта она должна была стать своеобразным реваншем за утерю в предшествующем году Киева» («Великая война Сталина»).

Как и в случае с Жуковым, на первых порах всё складывалось удачно. Но 17 мая немцы перешли в контрнаступление, нанесли хитрый удар под основание клина советских войск на Барвенковском направлении и вышли в тыл 9-й армии. Это ещё было полбеды, всё можно было исправить. Сталин сразу же обратил внимание на опасность. Но и Тимошенко, и Хрущёв не придали этому особого значения. Тылы никто не прикрыл, а танковые корпуса были брошены за войсками, наступавшими в обход Харькова. Результат был таков: «Только во второй половине дня 19 мая Тимошенко отдал приказ перейти к обороне и отразить удар, нанесённый за спиной его наступавших войск. Однако время было уже упущено, и немцам, в совершенстве владевшим оперативным искусством, не составило труда захлопнуть ловушку, в которой оказались армии Юго-Западного фронта. Когда 23 мая противник замкнул кольцо, в окружении оказалась почти вся наступающая группировка — более 240 тысяч солдат и командиров попало позже в плен» («Великая война Сталина»).

Да уж, Тимошенко и Жуков оказались настоящими умельцами. Благодаря им мы проиграли не только 1941, но и 1942 год. А виноватым, конечно, оказался Сталин.

Спросят — но зачем же Сталин держал таких военачальников? Почему он не погнал их из армии поганой метлой? Да ведь погнать их было никак нельзя. Эти авантюристы могли устроить такое светопреставление, что мало не показалось бы. Шла война и рисковать военным мятежом было никак нельзя. Поэтому Сталин терпел некоторых горе-военачальников, пытаясь получить от них хоть какую-то пользу. Так, во время Сталинградской наступательной операции было предпринято отвлекающее наступление под Ржевом. Противник стянул туда значительные силы, которые могли бы пригодиться под Сталинградом. Между тем само наступление носило именно отвлекающий характер, и было заведомо обречено на провал. Туда-то и послали Жукова, не посчитав нужным проинформировать «великого полководца» о его миссии. Зато немцам специально подкинули дезу о наступлении. (Р.К. Баландин предполагает, что творцом плана был Шапошников.) Воистину, там, в заведомо провальном деле, и было самое место для этого провального горе-полководца.

Вот такие «аники-воины» и рвались в бой с Германией в 1940–1941 годах. Сталин же пытался всячески избежать военного столкновения с Германией — или хотя бы оттянуть его. Он понимал, что с таким военным руководством страна понесёт огромные потери. «Зимняя война» многому научила его.

Но армейским верхам урок не пошёл впрок. Несмотря на всё своё убожество, они рвались в бой против Германии. Собственно, антигерманские настроения всегда были очень сильны в армейской верхушке. Тут можно вспомнить ещё М.Д. Скобелева, страстно желавшего повоевать с германством за славянство. (При этом прославленный генерал был в оппозиции правящей династии.) И во время Первой мировой армейские вожди М.В. Алексеев, Н.В. Русзкой и др. выступали против «прогерманской» линии, связывая её, главным образом, с царицей Александрой Фёдоровной, подозреваемой в шпионаже на немцев. Всё это, так или иначе, но толкало излишне ретивых армейцев в объятия западных демократий (в первую очередь — Англии), которые всегда хотели стравить и ослабить две великие континентальные империи, испытывавшие наибольшую тягу к национальному консерватизму.

Армия была пронизана антигерманскими настроениями. Отчасти это объясняется прежней, «допактовой» антифашистской пропагандой, которая нацеливала красноармейцев на революционный конфликт с Германией. Но в РККА был силён собственно «красный империализм», который был сродни тупому «империализму» 1914–1917 годов. В обоих случаях этот империализм был направлен на то, чтобы потягаться с немецким гигантом — во имя славы и территорий. При этом упускалось из виду то, что противостояние двух стран выгодно третьей стороне — англо-французской плутократии.

Историк В. Невежин приводит многочисленные и весьма показательные факты наличия сильнейших антигерманских настроений во время Освободительного похода РККА в Польшу: «Так, работник 3-го отдела Артиллерийского управления РККА майор Володин прямо заявил: «Я заражён красным империализмом: нам нужно захватить Варшаву». Сходным образом мыслил сотрудник 5-го управления РККА майор Герасимов: «Ограничиваться только Западной Белоруссией и только Западной Украиной не следует. Необходимо во что бы то ни стало обеспечить за СССР площадь хотя бы до Вислы. Варшава тоже должна быть наша, ведь это слово «русское». Сейчас наступил благоприятный момент, чтобы вернуть всю территорию, отнятую у нас несколько лет тому назад». Заместитель политрука Неверов говорил: немцам «Варшаву отдали — это тяжёлая потеря»» («Если завтра в поход…». Подготовка к войне и идеологическая пропаганда в 30—40-х годах»).

Безусловно, наличие антигерманской «партии» и антигерманских настроений давало лишние козыри проанглийским и антирусским силам в самой Германии.

Очевидно, что военная партия никогда не достигла бы таких успехов, если бы у неё не было влиятельных союзников в политическом руководстве. И, как представляется, таким союзником выступал Молотов, бывший в 30-х годах «коммунистом номер два» и несомненным преемником Сталина. Принято считать, что Молотов во всём послушно следовал за Сталиным, но это опять-таки штамп. У Вячеслава Михайловича были все основания для недовольства «обожаемым» вождём.

В октябре 1937 года Молотов предлагает членам Политбюро утвердить дополнительные капиталовложения для некоторых предприятий химической промышленности. И на это предложение вновь следует весьма жёсткая реакция Сталина, который наложил на письме Молотова такую резолюцию: «Т. Чубарю. Кем составлена эта записка? Кто проверял цифры? Трудно голосовать за предложение т. Молотова». Хлевнюк обращает внимание на то, что вождь обращается к В.Я. Чубарю, зампредседателя Совнаркома, через голову самого председателя (Молотова). И это уже может быть расценено как показатель некоторого политического недоверия.

Ну и уж совсем показательна история, произошедшая во время работы XVIII съезда ВКП(б). Молотов выступил на нём с докладом об очередном пятилетнем плане развития народного хозяйства. На следующий же день после доклада Политбюро принимает резкое постановление: «1) Признать неправильным, что т. Молотов в своём докладе… не остановился на итогах дискуссии и на анализе основных поправок и дополнений к тезисам. 2) Предложить т. Молотову исправить это положение».

О чём это может свидетельствовать? Только о том, что Молотов не согласовал какую-то часть своего доклада со Сталиным и другими членами Политбюро. Если бы всё было согласовано, то зачем нужно было принимать столь жёсткую резолюцию?

Судя по всему, Сталин опасался чрезмерного усиление Молотова, который возглавлял правительство аж с 1930 года. Он понимал, что руководитель, занимающий высокий пост в течение очень долгого времени, неизбежно «бронзовеет» и начинает рассматривать возглавляемое им ведомство как некую вотчину. А правительство было «ведомством» первостатейным.

Причём, что характерно, Молотов умел проявлять независимость, не боялся спорить со Сталиным и отстаивать свою точку зрения. Вот что вспоминает Жуков: «Участвуя много раз при обсуждении ряда вопросов у Сталина в присутствии его ближайшего окружения, я имел возможность видеть споры и препирательства, видеть упорство, проявляемое в некоторых вопросах, в особенности Молотовым; порой дело доходило до того, что Сталин повышал голос и даже выходил из себя, а Молотов, улыбаясь, вставал из-за стола и оставался при своей точке зрения».

Хрущёв великолепно дополняет Жукова, говоря о Молотове так: «Он производил на меня в те времена впечатление человека независимого, самостоятельно рассуждающего, имел свои суждения по тому или иному вопросу, высказывался и говорил Сталину всё, что думает».

Сталин таких людей поощрял и ценил, о чём есть множество свидетельств современников.

Бывший при Сталине министром сельского хозяйства И.А. Бенедиктов вспоминает: «Мы, хозяйственные руководители, знали твёрдо: за то, что возразили «самому», наказания не будет, разве лишь его мелкое недовольство, быстро забываемое, а если окажешься прав, то выше станет твой авторитет в его глазах. А вот если не скажешь правду, промолчишь ради личного спокойствия, а потом всё это выяснится, тут уж доверие Сталина наверняка потеряешь, и безвозвратно».

Сталинский нарком вооружений Д.Ф. Устинов отмечает, что «при всей своей властности, суровости, я бы даже сказал жёсткости, он живо откликался на проявление разумной инициативы, самостоятельности, ценил независимость суждений».

А Н. Байбаков писал о вожде следующее: «Заметив чьё-нибудь дарование, присматривался к нему — каков сам человек, если трус — не годится, если дерзновенный — нужен… Я лично убедился во многих случаях, что, наоборот, Сталин уважал смелых и прямых людей, тех, кто мог говорить с ним обо всём, что лежит на душе, честно и прямо».

Уже после смерти Сталина и разгрома «антипартийной» группы, находясь в опале, Молотов не боялся писать «наверх» записки, в которых высказывал свои взгляды на политику руководства. А с политикой этой он был категорически не согласен. Вот отрывок из его тезисов «Об экономических основах социалистического общества в области экономики»: «…Особенно после XX съезда КПСС руководство партии, когда первым секретарём ЦК КПСС был Н.С. Хрущёв, и также в последующее время взяло курс не на преодоление товарно-денежных отношений, а, наоборот, на сохранение и, больше того, на дальнейшее развитие и углубление роли товарно-денежных отношений в СССР. Тем самым фактически был произведён определённый поворот в экономической политике партии, хотя прямо об этом нигде не сказано. Этот поворот заключается в следующем: в то время как партия всегда исходила из принципиального марксистско-ленинского положения, что в социалистическом обществе «производители не обменивают своих продуктов» и, следовательно, всегда признавала несовместимость развитого социализма и товарно-денежных отношений, теперь стали выдвигать другую установку, будто товарно-денежные отношения должны существовать в течение всего периода социализма. Нет никаких оснований замалчивать, что эта новая для партии установка противоречит основным принципам научного социализма» (В.А. Попов. «Советские лидеры об экономических проблемах социализма». Прил. док. № 2). То есть в отличие от других членов разгромленной антипартийной группы Молотов не сдавался и продолжал отстаивать свою точку зрения.

Сталин уважал Молотова за его деловые качества и твёрдость характера. Поэтому смещать его и тем более репрессировать Сталин не хотел — Вячеслав Михайлович был опытным и талантливым управленцем. Кроме того, смещение Молотова привело бы к резкому обострению внутрипартийной борьбы и означало бы новый виток репрессий — причём на политическом Олимпе. Поэтому вождь прибегнул к аппаратному манёвру. В мае 1939 года он назначил Молотова наркомом иностранных дел вместо Литвинова — при сохранении за ним поста главы советского правительства. Тем самым Сталин убивал двух зайцев. Во-первых, он сместил прозападно настроенного Литвинова, ориентировавшегося на Англию, Францию и США. А во-вторых, ослаблял контроль Молотова над Совнаркомом. Казалось бы, позиции последнего только укрепились. Но на самом же деле Молотову было очень трудно сохранять контроль над обеими ключевыми госструктурами — СНК и НКИД. Слишком уж много времени отнимала работа во внешнеполитическом ведомстве. В результате Молотов частично потерял своё влияние в Совнаркоме, где на первые роли выдвинулись А.И. Микоян (по линии Экономического совета СНК) и Н.А. Вознесенский (по линии Комитета обороны СНК). Последний пользовался всяческим расположением Сталина, активно продвигавшего наверх молодые и перспективные кадры, не связанные даже и с наследием 20-х — не говоря уж о временах троцкизма-ленинизма. Судя по всему, Вознесенский был сторонником широкомасштабной экономической реформы, подразумевающей ослабление административных рычагов и переход на хозрасчёт.

Новый кадровый «расклад» не мог устраивать Молотова, которому вовсе не «светило» завершить свою карьеру наркомом. Начиная с 1940 года и вплоть до августа 1941 года он пытается восстановить свои позиции.

Отчасти это ему удалось в марте 1940 года — как раз тогда, когда ослабли позиции Сталина, потерпевшего неудачу в «зимней войне» с Финляндией. Усиление клана Тимошенко — Будённого создало очень выгодные условия для молотовского реванша. Вот почему в марте происходит серьёзная реорганизация правительства, в ходе которой Молотов восстанавливает свой контроль над специализированными структурами в СНК.

Далее следует череда аппаратных манёвров, так или иначе менявших расстановку сил в руководстве. (Они весьма подробно описаны и проанализированы в книге Ю.Н. Жукова «Сталин: тайны власти».) И, наконец, 4 мая 1941 года Сталин наносит мощнейший удар по своему старому соратнику. Он сам становится председателем Совнаркома СССР. При этом вторым секретарём ЦК ВКП(б) вождь делает А.А. Жданова — русофила, также бывшего сторонником решительных преобразований. Жданов выступал за то, чтобы максимально сосредоточить партию на идеологической работе, сведя в то же время до минимума её административное вмешательство. Уже после войны он, по заданию Сталина, подготовил проект новой программы ВКП(б), которую планировали принять на партийном съезде в 1947 году. Проект предусматривал осуществление целого комплекса мер, призванных радикально преобразовать жизнь в стране. Предполагалось включить в управление СССР всех его граждан (само управление планировалось постепенно свести к регулированию хозяйственной жизни). Все они должны были по очереди выполнять государственные функции (одновременно не прекращая трудиться в собственной профессиональной сфере). По мысли разработчиков проекта, любая государственная должность в СССР могла быть только выборной, причём следовало проводить всенародное голосование по всем важнейшим вопросам политики, экономики, культуры и быта. Гражданам и общественным организациям планировалось предоставить право непосредственного запроса в Верховный Совет.

В 1947 году съезд так и не состоялся, а реформы были отложены. Но из содержания проекта хорошо видно желание руководства изменить строй в СССР.

Судя по всему, это желание было присуще сталинской группе ещё до войны. В мае 1941 года утверждается нечто вроде триумвирата «Сталин — Жданов — Вознесенский», который возвышался над старой сталинской гвардией и явно был нацелен на осуществление широкомасштабных реформ.

Не обошлось здесь и без «германского вопроса». Немецкий посол в СССР В. Шуленбург сообщал (трижды за месяц май) в Министерство иностранных дел Германии — Сталин возглавил правительство для того, чтобы преодолеть ошибочный курс Молотова в отношении Германии. По мнению Шуленбурга, который выступал за сближение с Россией, Сталин будет придерживаться совершенно иного, дружественного курса. И перед рейхом встаёт выбор — либо пойти навстречу Сталину, либо вступить в конфронтацию с СССР, которая закончится мобилизацией всех советских сил вокруг авторитетнейшей фигуры вождя Союза. Донесения Шуленбурга были положены под сукно статс-секретарём Министерства иностранных дел Германии Э. Вайцзеккером, и так не попали на стол к высшим руководителям рейха. Проанглийская партия, как огня опасавшаяся сближения двух «недемократических» государств, работала весьма эффективно.

К слову, «подсуконной» тактикой пользовался и сам Шуленбург. Так, он придержал ноту Риббентропа от 3 сентября 1940 года, которая отличалась крайней степенью жёсткости. Через некоторое время министр иностранных дел Германии направил гораздо более мягкое послание. Воистину, усилия немецкого посла по сохранению нормальных отношений между СССР и Германией ещё предстоит изучить и оценить в полной мере.

И вот ещё очень важный момент. Шуленбург писал о смещении Молотова с поста премьера следующее: «Это изменение объяснено перегруженностью Молотова работой, но на самом деле означает реальное падение его авторитета… Сосредоточение всей власти в руках Сталина означает повышение авторитета правительства в СССР и новое возвышение Сталина, которое, очевидно, полагает, что в ситуации, которую он считает серьёзной, он лично должен взять на себя полную ответственность за судьбу Советского Союза».

Надо думать, что под «ошибочным курсом» Молотова Шуленбург имел в виду позицию СССР, изложенную премьером и наркомом НКИД во время его ноябрьского (1940 года) визита в Германию. Тогда, от имени советского руководства и лично Сталина, Молотов выдвинул следующие требования: 1) вывести немецкие войска из Румынии и Финляндии; 2) обеспечить советский контроль над Болгарией и проливами в Средиземное море; 3) обеспечить интересы СССР в Швеции и районе Шпицбергена. Выполнение этих требований Германии было очень невыгодно. Она испытывала острую нехватку сырья, а тут ей предлагалось рискнуть — румынской нефтью, шведской рудой и турецким хромом. Всё это явно выходило за рамки советско-немецких соглашений 1939 года и взбесило Гитлера, ещё недавно настроенного весьма благодушно в отношении Советов: «Россия после окончательной победы Сталина, без сомнения, переживает отход от большевистских принципов в сторону русских национальных форм существования» (письмо Муссолини от 8 марта 1940 года). Хотя и он сам нарушил статью 3-ю пакта, которая требовала согласовывать с СССР все действия, так или иначе затрагивающие его интересы. А ввод немецких войск в Румынию и Финляндию в 1940 году эти интересы, конечно же, затрагивал. И Союз, безусловно, должен был потребовать какой-либо компенсации. Сталин, кстати, был мастер на подобные дела. Но выдвинутые Молотовым требования были совсем уж чрезмерными — и они только подтолкнули немецкого фюрера к войне — на радость западным демократиям. Здесь чувствуется стиль, существенно отличный от сталинского. Ноябрьские требования попахивают прямолинейным, брутальным милитаризмом, что, конечно, никак не оправдывает Гитлера, совершившего в 1941 году нечто вроде национального самоубийства.

Можно предположить, что чрезмерные требования, выдвинутые Молотовым (кстати, главой Советского правительства) от имени СССР, были приняты вопреки позиции Сталина. То есть они были навязаны Сталину, который вынужден был подчиняться решению превосходящих сил в руководстве. А к таковым силам относились и Молотов (НКИД), и Тимошенко (армия). И это уже было очень много. С этим приходилось считаться.

Скорее всего, Молотов действовал в союзе с военной партией, надеясь, что она поможет ему вернуть власть. И он использовал каналы своего наркомата для того, чтобы войти во взаимодействие с Англией и США. То есть Молотов стал западником.

Очень показательно, в данном плане, поведение Вячеслава Михайловича в конце и после войны — оно даёт представление об эволюции его взглядов на внешнюю политику.

Так, на первых заседаниях союзнической комиссии по Польше нарком иностранных дел заявил о том, что представители США и Англии могут посетить Варшаву и составить своё представление о происходящем. Это шло в разрез с позицией Сталина, который в марте 1945 года «вынудил Молотова публично отказаться от сделанного им ранее приглашения в Польшу американских и британских представителей. Наконец, он внезапно исключил Молотова из состава советской делегации для участия в конференции, созываемой в Сан-Франциско, где предполагалось провозгласить создание ООН…» («Сталин. Тайны власти»).

Уже после победы в Великой Отечественной войне Молотов, в интервью американскому журналисту, обещал снять ограничения на цензуру для иностранной печати. Это вызвало сильный гнев Сталина.

Кроме того, вождь воспринял в штыки и публикацию 9 сентября 1945 года, с санкции Молотова, речи Черчилля. В ней лидер британских консерваторов всячески восхвалял Сталина и Россию: «Я лично не могу чувствовать ничего иного, помимо величайшего восхищения, по отношению к этому великому человеку, отцу своей страны, правившему судьбой своей страны во времена мира и победоносному защитнику во время войны».

Сталина эти восхваления только покоробили (и это ещё раз опровергает байку о его склонности к лести). Он отлично знал, что они неискренни и что Черчилль считает сталинскую Россию своим главным врагом. Иосиф Виссарионович послал руководящим членам Политбюро шифрованную телеграмму (сам вождь находился в отпуске по болезни): «Считаю ошибкой опубликование речи Черчилля с восхвалением России и Сталина. Восхваление это нужно Черчиллю, чтобы успокоить свою нечистую совесть и замаскировать своё враждебное отношение к СССР».

В публикации речи Черчилля Сталин усмотрел вполне реальную опасность политико-психологического свойства. В России действительно очень сильно развито низкопоклонство перед Западом, и часто какие-то лестные или просто ободряющие слова оттуда вызывают опасную эйфорию, грозящую потерей элементарной бдительности. В то время на Западе ещё не оставляли надежды навязать России прозападный курс. И многие возлагали главные надежды на Молотова, проявлявшего непонятный (на первый взгляд) либерализм. «У нас имеется теперь немало ответственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвалы со стороны Черчиллей, Трумэнов, Бирнсов… — негодовал Сталин. — Такие настроения я считаю опасными, так как они развивают у нас угодничество перед иностранными фигурами. С угодничеством с иностранцами нужно вести жестокую борьбу».

Что ж, Сталин, как всегда, проявил потрясающую прозорливость. Придёт время, и партийно-государственная элита СССР погрязнет в «угодничестве перед иностранцами». А похвалы разных тэтчер и колей станут основанием для беспрецедентной сдачи геополитических позиций великой державы.

Впрочем, на этом эпопея с молотовским «либерализмом» не окончилась. В декабре 1945 года на советском Олимпе разгорелся очередной политический скандал. Сталин связался с Молотовым по телефонной связи и заявил ему о том, что НКИД допустил ошибку, пропустив корреспонденцию газеты «Дейли геральд» из Москвы. По мнению Сталина, в ней содержалась клевета насчёт советского правительства. Молотов ответил, что считает необходимым более либеральное отношение к иностранным корреспондентам. На это Сталин возразил в том духе, что такой либерализм вреден для государства. Тогда нарком иностранных дел пообещал исправить положение. Однако же обещания своего он не сдержал, и уже 5 декабря отдел печати НКИД пропустил клеветническую корреспонденцию московского корреспондента «Нью-Йорк тайме».

Любопытно, не правда ли? Сталин (глава правительства) даёт Молотову конкретные указания, а тот их не исполняет — несмотря на все обещания. Нарком иностранных дел прямо и цинично игнорирует распоряжение премьера. Как хотите, а это уже не что иное, как факт политической оппозиции по важнейшим вопросам.

Сталин отреагировал на это достаточно остро, отправив очередную шифровку, в которой сообщал: «Я убедился в том, что Молотов не очень дорожит интересами нашего государства и престижем нашего правительства, лишь бы добиться популярности среди некоторых иностранных кругов. Я не могу больше считать такого товарища своим первым заместителем».

Теперь уже правящая верхушка в лице Маленкова, Берии и Микояна (получателей сталинской шифровки) всерьёз обеспокоилась ситуацией. Молотова как следует «пропесочили» — с ним провели «воспитательную беседу», о чём тройка и сообщила Сталину 7 декабря: «Вызывали Молотова к себе, прочли ему телеграмму полностью. Молотов, после некоторого раздумья, сказал, что он допустил кучу ошибок, но считает несправедливым отношение к себе, прослезился… Мы напомнили Молотову о его крупной ошибке в Лондоне, когда на Совете министров (иностранных дел союзных держав) сдал позиции, отвоёванные Советским Союзом в Потсдаме, и уступил нажиму англо-американцев, согласившись на обсуждение всех мирных договоров в составе 5 министров (с участием Франции и Китая)…»

Да, чем дальше — тем интереснее! Оказывается, Молотов мог, от имени СССР, самостоятельно принимать решения на таких вот важнейших межгосударственных совещаниях. И какие решения! Ослабляющие позиции СССР. Вот тебе, бабушка, и «мистер Нет». Скорее уж нужно говорить о «товарище Да».

В 1945 году скандал с Молотовым удалось утрясти. Но и в дальнейшем «дипломат номер один» будет проявлять странное западничество. Так, сам Молотов признавал, что на первых порах выступал за принятие плана Маршалла: «Я вначале согласился, между прочим, в ЦК внёс предложение: надо участвовать. Не только нам, но и чехам, полякам. В совещании в Париже. А потом опомнился и послал вторую записку в тот же день: давайте откажемся. Мы-то поедем, а чехам и другим предложим отказаться от участия в совещании, потому что на их опытность мы ещё не могли рассчитывать… Ну а там (в Париже) такая банда собралась, что рассчитывать на добросовестное отношение не приходилось. И я отругался кое-как с одним, с другим… Много смутного было. Но если они считают, что это была наша ошибка, отказаться от плана Маршалла, значит, правильно мы сделали… А вначале мы в МИДе хотели предложить участвовать всем социалистическим странам, но быстро догадались, что это неправильно. Они затягивали нас в свою компанию, но подчинённую компанию. Мы бы зависели от них, но ничего бы не получилось толком, а зависели бы, безусловно».

Заметно, что здесь Вячеслав Михайлович лукавит. Как это так — поменять свою точку зрения за один день? Несолидно получается. Тем более что речь шла, как он пишет, о позиции всего внешнеполитического ведомства — «вначале мы в МИДе». Вообще, думается, что имела место быть продуманная концепция сотрудничества с Западом, родившаяся в недрах Министерства иностранных дел СССР. Не случайно Судоплатов вспоминает — о необходимости принятия плана Маршалла с ним говорил помощник Молотова Ветров. Последний утверждал, что «наша политика строится на сотрудничестве с западными союзниками в реализации «плана Маршалла»». Поэтому можно предположить, что именно МИД был в это время центром прозападной политики. При этом, само собой, тогдашнее «прозападничество» вовсе не стоит ставить на одну доску с прозападничеством «козыревского» образца. Молотов сильно надеялся на Запад (некоторые колебания проявлял даже и Сталин), но когда выяснилось, что план Маршалла обернётся экономическим порабощением СССР, то Молотов стал его противником. А до этого министр иностранных дел внимательно изучил мнения советских специалистов. И особое впечатление на него оказала записка экономиста, академика Е. Варги: «Решающее значение для выдвижения плана Маршалла имело экономическое положение США. План Маршалла должен был в первую очередь явиться оружием смягчения очередного экономического кризиса, приближение которого уже никто в США не отрицает. Американская финансовая олигархия и американская политика ищут средства для смягчения предстоящего экономического кризиса. Таким средством является продажа излишних (в условиях капитализма) товаров за границей… Смысл плана Маршалла на этом фоне следующий. Если уж в интересах самих США нужно отдать за границу американские товары на много миллиардов долларов в кредит ненадёжным должникам, то нужно постараться извлечь из этого максимальные политические выгоды». (Николаева Н.А. «Новый образ США. Изменения в советской политике и пропаганде в 1947–1948 годах».)

Кроме Молотова, за план Маршалла выступил ещё и Микоян. Об этом рассказал Исполнительный секретарь Экономической комиссии ООН для Европы, шведский экономист Г. Мюрдаль. Существуют и воспоминания венгерского министра Ниярди. Он приводит такие слова Микояна, сказанные ему в 1948 году: «Я могу прямо сказать, что, надеюсь, план Маршалла может со временем не только облегчить напряжённость между Востоком и Западом в сфере экономики, но может также иметь позитивный эффект в улучшении политической атмосферы. Во время войны немцы разрушили нашу страну… поверьте мне, г-н Ниярди. Мы могли бы с успехом использовать несколько миллиардов американских долларов для той огромной работы по восстановлению, которая нам предстоит».

А вот прозападничество Микояна было, судя по всему, несколько из иной «оперы», чем прозападничество Молотова. И корешки здесь уходят весьма глубоко, во времена Гражданской войны. Вспомним эпопею с 26 бакинскими комиссарами. Их, как известно, расстреляли по решению английской миссии. А было-то их 27 — вместе с Микояном, которому чудесным образом удалось спастись. Чем же он так понравился англичанам?

Любопытно, что во время Гражданской войны Микоян плотно работал с Берией. А последний служил в контрразведке муссаватистов (азербайджанских национал-либералов), которая была чем-то вроде филиала английской разведки. Служил, как давно уже доказано, по заданию партии (хотя тут есть кое-какие неясности). Но ведь контакты с английскими спецслужбами всё равно налицо. А на фоне тесной связи с любимчиком англичан Микояном всё становится совсем уж пикантным.

Показательно, что Берия выступал за сдачу Восточной Европы (прежде всего, ГДР) Западу. И во время его кратковременного усиления (в 1953 году) в Берлине как раз и произошла антисоветская буча. (Кстати, есть данные, что Сталин не очень-то желал, чтобы именно Берия возглавил НКВД. Историк Б. Старков на основании архивных документов (материалы общего отдела и секретариата ЦК, речь М. Калинина на партактиве НКВД) сделал поразительное открытие. Оказывается, Сталин хотел поставить на место потерявшего доверие Ежова Г.М. Маленкова, которого очень активно продвигал по служебной лестнице. Но большинство членов Политбюро предпочло кандидатуру Л.П. Берия.)

И вот ведь какое совпадение — в 1956 году, во время следующей антисоветской бучи — венгерской — тамошние дела разгребает именно Микоян (в паре с М.А. Сусловым). Причём он выступал за полное невмешательство советских войск и вёл переговоры с лидером «венгерского сопротивления» И. Надем. Более того, во время намечающихся волнений в Польше Микоян также занял либеральную позицию. Да уж, вряд ли тут можно говорить о совпадении, тут скорее речь идёт о сознательной работе на Запад.

Как бы то ни было, но вовсе не случайно на XIX съезде Сталин резко обрушился на Молотова и Микояна, представив их вождями прозападной партии: «Факт, что Молотов и Микоян за спиной Политбюро послали директиву нашему послу в Вашингтоне с серьёзными уступками американцам в предстоящих переговорах».

Нет, что бы ни говорили, а «мистер Нет» какое-то время явно склонялся на сторону Запада, хотя частенько и прикрывался антизападной риторикой. Так было и в начале 40-х. По завершении «зимней войны» Молотов, чьи позиции резко усилились — на фоне сталинских неудач, — начинает «откат» от Пакта в сторону западных демократий.

В начале 1940 года наметилось некоторое сближение с Англией. Уже 16 февраля в Москве состоялась беседа Молотова с английским депутатом Криппсом, во время которой наркоминдел заявил: «…Если бы английское правительство действительно хотело бы иметь с нами хорошие отношения, то мы с готовностью пошли бы этому навстречу». И в тот же день Англия сделала запрос советской стороне. Лондон интересовался — означает ли недавно заключённый хозяйственный договор с Германией оформлением союзной оси «Москва — Берлин». Ответ последовал достаточно быстро — 22 февраля СССР заверил Англию в том, что считает «смешным и оскорбительным для нас не только утверждение, но даже простое предположение, что СССР будто бы вступил в военный союз с Германией». Далее началось охлаждение советско-германских отношений. «Всё началось с мелочей, — пишет М.И. Мельтюхов. — Сначала возникли трудности с визами для немцев, потом задержки в передаче немцев, находящихся в советских тюрьмах, в Германию, и, наконец, 5 марта советская сторона заявила, что использование базы «Норд» затруднено до конца финских событий» («Упущенный шанс Сталина»).

Напротив, в экономических отношениях с Англией наметился некоторый сдвиг к лучшему. Впрочем, это не помешало Лондону, вместе с Парижем, разрабатывать планы военной интервенции в СССР (сама разработка началась ещё в конце сентября 1939 года). Как уже было сказано выше, они предполагали удары по СССР с юга. Франция настаивала на бомбардировках Баку, Англия же предпочитала не торопиться. Там видели, что в Союзе усиливается антигерманская партия и надеялись на благоприятный исход без войны на два фронта — против СССР и Германии. Но не получилось, Гитлер ударил по англо-французам раньше.

В апреле произошла некоторая нормализация в отношениях с Германией. Мельтюхов связывает её с немецким вторжением в Данию и Норвегию. По его мнению, СССР убедился в том, что Германия не пойдёт навстречу Англии — отсюда и потепление. На самом деле сближение Англии с рейхом на тот момент вряд ли было возможным, поэтому СССР незачем было его бояться. Судя по всему, нормализация стала возможной благодаря усилиям Сталина.

Итак, сближение СССР и Англии было сорвано, Москва отказалась принять чрезвычайного и полномочного посла со специальной миссией, на чём настаивал Лондон. Но и в дальнейшем Англия ещё неоднократно будет пытаться улучшить отношения с Москвой. Так, в июле 1940 года (в обстановке секретности) состоялась встреча Сталина и Криппса. Последний предложил план создания некоей буферной группы балканских стран, находящейся между Рейхом и Ближним Востоком, который контролировала Англия. Вероятно, Сталина пытались соблазнить возможностью влиять на эту «буферную» (по идее — ничейную) зону. Но вождь СССР отлично понимал, что это мышеловка. Влезь он на Балканы, и отношения с Германией вступили бы в формат военно-политической конфронтации. Кстати говоря, этот факт заставляет усомниться в том, что предложение советского контроля над Болгарией, выдвинутое Молотовым во время его берлинского визита, принадлежало именно Сталину. В любом случае, летом 1940 года вождь Балканами никак не соблазнился.

В беседе с Криппсом Сталин охарактеризовал угрозу немецкого господства как мифическую. Кроме того, он заявил, что ни в коем случае не стремится к восстановлению прежнего равновесия в Европе. По сути, Сталин сказал тогда Англии решительное «нет».

Но Лондон продолжил дипломатические ухаживания. 11 октября 1940 года состоялась новая встреча Сталина и Криппса. На ней посол предложил Союзу занять благожелательный нейтралитет в отношении Англии и заключить с ней пакт о ненападении. Взамен британцы обещали учитывать мнение СССР по поводу устройства послевоенной Европы, признать территориальные приобретения 1939–1940 годов и не входить в какие-либо блоки, враждебные Союзу. Но Сталин и на этот раз отказался от сближения с Лондоном.

В общем, ему удавалось уклоняться от удушающих британских объятий вплоть до войны. Даже в феврале 1941 года, когда министр иностранных дел А. Иден захотел посетить СССР и встретиться со Сталиным, заместитель Молотова Вышинский ответил, что для таких визитов ещё не пришло время. К сожалению, Англия взяла своё на фронте тайных интриг, сумев очень сильно расстроить отношения между Рейхом и СССР. Именно британская разведка Ми-6 распространяла в США фальшивку, согласно которой СССР готовит превентивный удар по Германии. Но особенно разрушительной была деятельность антигерманской (и, в силу этого — проанглийской) партии в СССР.

Сталин всячески старался минимизировать её влияние. Характерно, что во время ноябрьского визита Молотова Сталин пытался, так или иначе, подкорректировать его явно конфронтационное поведение. Вот один очень важный, можно даже сказать важнейший, момент, который свидетельствует о провокационной роли Молотова. Последний, в своём сообщении о беседе с Риббентропом, докладывал: «Пока я только кратко мог ответить, что мысли Риббентропа весьма интересны, заслуживают обсуждения в Берлине, а затем в Москве с его участием, что нужно выяснить у него предварительно ряд вопросов в связи с Тройственным пактом и что в принципе возможны акции четырёх держав, а также что я считаю прошлогоднее советско-германское соглашение исчерпанным в ходе событий…»

Как же отнёсся к этому вождь? «Сталин отреагировал на это сообщение в режиме чрезвычайной срочности, уже через три часа, — пишет Г.Л. Розанов. — Он указал на вопиющую неточность молотовского определения: «Следовало бы сказать, что исчерпан протокол к договору о ненападении, а не соглашение, ибо выражение исчерпание соглашения немцы могут понять как исчерпание договора о ненападении, что, конечно, было бы неправильным»» («Накануне войны. Переговоры в Берлине осенью 1940 года»).

Судя по всему, немцы так и восприняли формулировку Молотова, что, безусловно, ещё сильнее уверило их в необходимости военного разрешения советско-германских противоречий. А теперь вопрос — случайна ли оплошность Молотова? Вячеслав Михайлович был опытнейшим политиком и дипломатом. Вряд ли он допустил бы такой «ляпсус». Но если это был не «ляпсус», тогда что же это было? А это была провокация, сделанная с целью обрубить все мосты к нормализации отношений.

Помимо этого, Молотов позволил себе убийственную иронию, когда стал опровергать утверждение Риббентропа о том, что с Англией покончено. Как раз в это время Лондон подвергся английской бомбардировке, и Молотов саркастически спросил — если с Англией покончено, то чьи же это бомбы взрываются неподалеку? Слов нет, советский нарком красиво «уел» немецкого министра. Но это была не предвыборная дискуссия, не политическое шоу. Шли дипломатические переговоры, и можно было бы удержаться от подобных шуточек. Тем более что Молотов как раз и отличался подчёркнутым бесстрастием в поведении. Это был его фирменный стиль. Теперь же произошёл какой-то странный всплеск иронии.

Понятно, что тем самым Молотов только ещё больше настроил немцев против СССР. По сути, он наступил (и, судя по всему, преднамеренно) на больную мозоль Гитлера.

Сам Молотов вспоминает слова Сталина: «После бесед с Гитлером я посылал телеграммы Сталину, каждый день довольно большие телеграммы — что я говорю, что Гитлер говорит. А когда встретились со Сталиным, побеседовали, он говорит: «Как он терпел тебя, когда ты ему всё это говорил»» (Ф. Чуев. «Сто сорок бесед с Молотовым»).

Возникает вопрос: а зачем тогда вообще было проводить переговоры? Чтобы наладить отношения? Затянуть время? Напустить тумана? Да с такой манерой вести дипломатические переговоры можно было только разругаться, причём сразу! Очевидно, что именно такую цель и ставил советский нарком.

Тут нельзя пройти и мимо телеграммы Молотова полпреду СССР в Англии Майскому (17 ноября). В ней он давал краткую информацию о переговорах в Берлине. Текст телеграммы содержит 6 пунктов, причём последние два носят подчёркнуто антигерманский характер: «5. Как выяснилось из бесед, немцы хотят прибрать к рукам Турцию под видом гарантий её безопасности на манер Румынии, а нам хотят смазать губы обещанием пересмотра конвенции в Монтре в нашу пользу… 6. Немцы и японцы, как видно, очень хотели бы толкнуть нас в сторону Персидского залива и Индии. Мы отклонили обсуждение этого вопроса, так как считаем такие советы со стороны Германии неуместными». Историк В. Молодяков обратил внимание на то, что эти самые пункты почему-то не содержатся в других аналогичных телеграммах, отправленных полпредам в Болгарии, Румынии, Югославии, Италии, Греции, Франции, США, Японии, Китае, Швеции, Финляндии и Венгрии. По его мнению, здесь имела место быть дезинформация, отправленная британскому руководству через Майского — англофила, сторонника Литвинова и категорического противника любого сближения с Германией. Дескать, Сталин и Молотов полпреду не доверяли, но всё-таки использовали его — как канал информации (дезинформации). «Майскому в Лондоне верили, особенно Черчилль и его окружение, — если не абсолютно, то больше, чем кому бы то ни было из русских, — пишет В.Э. Молодяков. — Так что содержание двух последних пунктов телеграммы наркома явно предназначалось лондонским «собеседникам»» («Несостоявшаяся ось: Берлин — Москва — Токио»).

Но тут возникает и такой вопрос — а насколько надёжным каналом дезинформации был Майский? Что же, в Лондоне сидели дураки, которые не догадывались об этой его возможной функции? Нет, конечно. Англичане даже попытались избавиться от своего симпатизанта руками Москвы. В сентябре 1940 года они обвинили Майского в утечке конфиденциальной информации о советско-английских дипломатических контактах. В Кремле, однако, решили оставить прежнего полпреда, и Вышинский заявил Криппсу, что предположение Лондона «лишено всякого основания». Судя по всему, англичане пришли к мысли, что им надёжнее иметь дело с другим полпредом, не являющимся англофилом. Тем, думали они, будет меньше соблазнов довериться и заглотать дезу.

Но Майский был нужен проанглийской партии в Москве, которая рассматривала его как надёжный канал связи и информации с Лондоном. Иначе трудно ответить на вопрос — с чего бы это Сталин смещает с поста наркома иностранных дел англофила Литвинова, но оставляет на столь важном дипломатическом направлении англофила Майского? Ответ здесь напрашивается такой — слишком уж сильная была проанглийская партия. Тут надо вспомнить о том, что сам Литвинов, после своего смещения, вовсе не перестал быть значимой фигурой в СССР. Его не только не репрессировали, но и оставили членом ЦК. Более того, ему позволили выступить на февральском пленуме 1941 года, где он подверг решительной критике курс на сближение с Берлином. То есть отставка Литвинова была лишь частичным выигрышем сторонников этого сближения, которых возглавлял Сталин. При этом Майский остался на своем посту, но, конечно, не как орудие Сталина.

Логичнее сделать такой вывод — Майский был каналом информации, которой обменивались Лондон и проанглийская партия. Несмотря на все подозрения Лондона, этот канал всё-таки оставался действующим. (Очевидно, проанглийской партии удалось убедить Лондон в надёжности Майского.) И 17 ноября Молотов воспользовался данным каналом для того, чтобы проинформировать английских лидеров о своей проанглийской позиции. Другим же полпредам эта информация (пункт 5–6), по понятным причинам, не предназначалась.

Молотов сделал сильный ход в политической игре за власть. Теперь он стал центром притяжения самых разных сил, недовольных внутри- и внешнеполитическим курсом Сталина. Показательно, что уже в самый канун войны, 21 июня 1941 года, главный коминтерновец Димитров просит его поговорить со Сталиным — не нужно ли давать какие-либо указания зарубежным компартиям? Вопрос — почему бы ему не спросить об этом самого Сталина? Очевидно, Димитров в эти тревожные дни предпочитал ориентироваться на Молотова, в то же самое время страхуя себя «просьбой» обратиться к Сталину.

Молотов ответил Димитрову весьма загадочно: «Положение неясное. Идёт большая игра. Не всё зависит от нас». И тут, конечно, возникают одни сплошные вопросы. Что это ещё за игра? От кого это «от нас»? Что же должно проясниться? Вероятно, речь всё же шла о какой-то политической игре в СССР и во вне его. И не исключено, что 21 июня ещё всё можно было переиграть.

Но почему же Молотов пошёл против Сталина и его курса на сближение с Германией? Ведь он же был одним из творцов Великого Пакта 1939 года. Не случайно же именно его поставили во главе НКИД вместо откровенного англофила Литвинова.

Дело в том, что сам Пакт вовсе не означал установление какого-либо союза с Германией. Он открывал двери для двух сторон, но в эти двери нужно было ещё войти. И далеко не все творцы Пакта в них хотели входить. Над Молотовым и многими другими советскими лидерами довлели идеологические догмы. Согласно одной из них, авторитарный националистический режим должен быть обязательно хуже режима буржуазно-демократического. Не следует забывать о том, что партия большевиков возникла и сформировалась в обстановке борьбы с «царским самодержавием». И в этой борьбе либеральные, буржуазно-демократические силы (кадеты, октябристы и др.) рассматривались как естественные союзники. Правда, по некоей иронии судьбы, именно с кадетствующими генералами Белой армии большевики вынуждены были вести ожесточённую гражданскую войну. Но это уже логика политической борьбы, ничего не попишешь.

Когда в 20-е годы в Италии победили фашисты, то на фашизм тут же была перенесена старинная схема «наибольшего зла». Хотя с самой фашистской Италией у нас почти сразу же установились вполне спокойные и деловые отношения. А вот демократическая Англия была настроена не в пример более враждебно. Но уж к германскому национал-социализму были выдвинуты совсем жёсткие претензии. Причём, что любопытно, нацизм окрестили фашизмом и в дальнейшем предпочитали называть именно так — с прилагательным «германский». Слова «национал-социализм» предпочитали избегать — слишком уж много вопросов могло бы возникнуть в низах: «Дескать, как же так, и у нас социализм, и у них социализм?»

Конечно, какую-либо социалистичность НСДАП и Третьего рейха коммунистические теоретики отвергали решительно, сводя всё дело к социальному популизму. Более того, коминтерновский вожак Г. Димитров разродился совершенно чеканной формулировкой, охарактеризовав «фашизм» следующим образом: «Фашизм — это открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала… Фашизм — это не надклассовая власть и не власть мелкой буржуазии или люмпен-пролетариата над финансовым капиталом. Фашизм — это власть самого финансового капитала. Это организация террористической расправы с рабочим классом и революционной частью крестьянства и интеллигенции. Фашизм во внешней политике — это шовинизм в самой грубейшей форме, культивирующий зоологическую ненависть против других народов».

Примерно так же мыслили и другие идейно закалённые товарищи, рассматривая «фашизм» как предельное, концентрированное выражение капиталистического зла. А между тем всё обстояло вовсе не так просто.

Да, ещё до своего прихода к власти Гитлер сотрудничал со многими монополистами и довольно влиятельные силы немецких промышленников симпатизировали ему. Однако вплоть до прихода к власти НСДАП ими больше надежд возлагалось на старых, «традиционных» националистов, на «Стальной шлем» или на Немецкую национальную народную партию А. Гугенберга.

Установлено, что годовой бюджет НСДАП составлял 70–90 млн марок (иная сумма была бы недостаточной для руководства партией, состоящей из 10 тыс. активно функционирующих местных групп) — эта цифра явно не дотягивает до бюджета той же ННП. Сам Гитлер не раз жаловался на немецких промышленников: «…Что делает немецкая индустрия для возрождения немецкого народа? Ничего». Примерно то же утверждал и пресс-секретарь НСДАП О. Дитрих, немало сделавший для установления контактов между ней и крупным бизнесом.

Даже в апреле 1932 года стремительно разваливавшаяся ННП получала от промышленников более крупные суммы, чем динамично развивающаяся партия Гитлера. Последней они отводили роль ещё одной сильной националистической организации, которая поможет справиться с возрастающей волной революционно-коммунистического и забастовочного движения и будет вознаграждена за это двумя-тремя министерскими портфелями. Показательно, что в конце 1932 года крупные капиталисты фактически отказались спонсировать нацистов. Главный партийный идеолог Геббельс жаловался в своём дневнике: «Очень трудно доставать деньги. Все образованные и состоятельные господа поддерживают правительство. В аппарате воцарилось глубокое уныние, денежные затруднения препятствуют конструктивной работе. Мы все пали духом, особенно теперь, так как партия может развалиться и все наши труды пропадут зря… Финансовое положение берлинской организации безнадёжно. Одни долги да обязательства… 1932 год явился для нас сплошной цепью неудач… Прошлое было трудным, а будущее выглядит мрачным и мало обещающим, все планы и надежды окончились крахом… Денег не хватает всюду. Никто не даёт нам в долг».

Казалось, что НСДАП вот-вот задохнётся от нехватки финансов. Но тут ей очень сильно помогли… коммунисты. На ноябрьских выборах они получили на три четверти голосов больше, прибавив к своей фракции в рейхстаге 11 депутатов. Нацисты же потеряли аж два миллиона избирателей. И вот это сильно испугало крупный бизнес, который всегда трепетал перед «коммунистической угрозой». И уже 28 ноября 38 крупнейших промышленников подписали письмо в адрес президента Гинденбурга. Практически это был ультиматум, в котором воротилы требовали назначить канцлером Гитлера. Ну а дальше начались переговоры между Гинденбургом и Гитлером, которые закончились через два месяца — в пользу фюрера нацистской партии. Так что промышленники продвигали Гитлера к власти нехотя, вынужденно. Их больше устраивала ННП, но она так и не смогла повести за собой массы.

После прихода к власти Гитлер установил достаточно жёсткий контроль над монополиями и частным капиталом. При этом он часто опирался на низовые движения. Ещё в 1933 году из активистов Национал-социалистической организации заводских ячеек и Боевого союза среднего сословия были созданы т.н. «группы бдительности». Одна из таких групп захватила здание Имперского союза германской промышленности (лидер — В. Крупп), после чего этот «профсоюз олигархов» прекратил своё существование.

В 1936–1938 годах был частично национализирован сталелитейный концерн «Ферейниге Штальверке». А его глава Ф. Тиссен, оказавший в своё время помощь Гитлеру, вынужден был бежать за границу. «Социальная политика национал-социалистического государства буквально копировала социальные программы советских коммунистов, — пишет Т. Мурзаев. — Созданный нацистами Германский трудовой фронт и подчинённые ему организации («Красота труда», «Сила через радость» и пр.) организовали «национал-социалистическое соревнование» на предприятиях, борьбу за повышение производительности труда, добивались перераспределения прибыли частных компаний для реализации социальных проектов, в т.ч. в целях финансирования жилищного строительства, улучшения социального страхования и условий труда» (Р. Бычков. «Необыкновенный фашизм»).

А вот просто «убойная» цитата из меморандума национал-социалистического Научно-исследовательского института труда: «В государственном народном хозяйстве, упорядоченном и управляемом в соответствии с достойными принципами, не может и не должно быть настоящей прибавочной стоимости, которую капиталисты получают за счёт рабочих. Во всяком случае, национал-социализм преследует цель всеми средствами не допустить образования такой прибавочной стоимости в собственной среде немецких народных товарищей».

Один из ведущих идеологов европейского традиционализма, «чёрный барон» Ю. Эвола, подверг решительной критике многие аспекты нацистской политики — за её «левизну». «В области социальной защиты малообеспеченных слоёв населения гитлеровская Германия обогнала все нации, — пишет он. — … При этом нередко забывали о чувстве меры и необходимости соблюдения дистанции во избежание наплыва самонадеянного плебса… Массы Volksgenossen (соотечественников, букв, «народных товарищей»), арийцы из KdF (Kraft durch Freude — «Сила через радость», организация, занимавшаяся вопросами досуга, отдыха и развлечений), самонадеянность развитого и «депролетаризированного» берлинского рабочего вызывали дрожь ужаса при мысли о будущем Германии при подобном развитии. (… Ходила шутка, основанная на игре слов. Спрашивалось: чем отличается Россия от Германии. Ответ: Россия — это Proletarierstaat (пролетарское государство), а Германия — Prolet-arierstaat (то же слово, но разделённое таким образом означает — «пролетарское арийское государство»). Отдельные нацистские мероприятия нередко имели принудительный характер… Наиболее неудачным в этом плане стало введение… всеобщей трудовой повинности, которая законом от 25 июня 1935 года была признана обязательной для всей молодёжи. Каждому молодому человеку вменялось в обязанность заниматься физическим трудом в течение определённого времени в обществе сверстников, принадлежащих к различным слоям общества (так, девушка из аристократической семьи могла оказаться крестьянкой или работницей на ферме или заводе)» («Фашизм: критика справа»).

Гитлер не зависел от крупного капитала и не «продавался» ему. Его ошибкой было то, что он пошёл на компромисс с монополиями во имя сохранения и усиления национального единства. Фюрер верил в возможность изживания прирождённого эгоизма у промышленных и финансовых воротил, он слишком высоко оценивал их патриотизм и верность гражданскому долгу. Между тем крупный капитал практически не имеет национального лица, ибо его существование основано на рыночной стихии с её постоянным переливанием ресурсов (финансовых, товарных, людских) из одной точки в другую — в зависимости от конъюнктуры. Вся история капитала есть история его космополитизации, преодоления «узких» национальных рамок — того требует рынок, функционирующий только и исключительно по принципу выгоды, исходя из диалектики спроса и предложения. «Невидимая рука» рынка в высшей степени космополитична, ибо она освобождает себя от диктата видимой, публичной, т.е. государственной власти, сохраняющей и защищающей национальные различия (при капитализме само государство подчинено капиталу и постепенно разрушает «национальную ограниченность», сдерживающую развитие универсальных рыночных отношений).

Рыночные интересы побуждали монополии проводить (пусть и в новых условиях) прежнюю политику эгоизма. За промышленный подъём и ликвидацию безработицы, за горы оружия, произведённого для Рейха, она потребовала насильственной монополизации значительной части среднего и мелкого предпринимательства. Интересы множества производителей и торговцев оказались нарушенными, что вряд ли способствовало укреплению национального единства, столь чаемого Гитлером.

Совсем уж нелепым, с точки зрения радикального национализма, было сохранение частных банков с их совершенно непроизводительными доходами от процентов по займам и вкладам. И это при том, что ликвидация банковского процента являлась изначальным и важнейшим требованием партии, оно легло в основу экономической теории Р. Федера, которую национал-социалисты признали своей официальной доктриной в области экономики. Но после прихода Гитлера к власти Федера задвинули на второй план, зато чрезвычайно возвысили банкиров.

Акулы крупного «национального» бизнеса, тесно связанные с транснациональной олигархией, были кровно заинтересованы в восточной авантюре — она сулила им новые рынки сбыта и источники сырья, а также сверхдешёвую рабочую силу в лице «расово неполноценных» иностранцев (в основном славян). Естественно, все эти круппы и тиссены прямо-таки подталкивали Гитлера к войне с Россией, в чём их всемерно поддерживали западные плутократы. Документально доказано, что немецкие толстосумы имели теснейшие контакты с Уолл-Стрит, чьи воротилы пуще огня боялись союза национал-социалистической Германии и сталинской России. В этом отношении показателен демарш одного из «контактёров» — Тиссена, резко выступившего против заключения советско-германского договора о дружбе и ненападении, договора, который мог бы стать началом конца мировой олигархии. Но то был ещё открытый демарш, совершённый в эмиграции, а сколько усилий по столкновению лбами двух великих народов затрачено в ходе тайной, лоббистской борьбы?

После войны англо-американские плутократы оценили «услуги» своих коллег, оказанные ими национальной Германии. Год, максимум полгода заключения в уютной и комфортабельной тюремной камере — вот и всё, чем отделались «нацистские» «капитаны индустрии». Причём во время заключения эти «национал-капиталисты» продолжали руководить своими предприятиями через управляющих.

В Италии финансово-промышленная верхушка вообще сыграла роль одного из главных организаторов смещения Муссолини в 1943 году. Кстати говоря, первое открытое выступление против дуче было осуществлено министром путей сообщения, крупным предпринимателем Чини, подвергшим его острой критике 19 июня, на заседании правительства.

Твердокаменные коммунисты-догматики в упор не хотели замечать всей сложности и неоднозначности процессов, присущих консервативно-революционным («фашистским») режимам. Но и с той стороны всё также сильно упрощалось. И ведь что характерно — наиболее упёртые антикоммунисты надеялись на сближение с Англией — ввиду её «консерватизма». А наиболее упёртые антифашисты в Кремле тоже делали ставку на Англию — но только уже ввиду её «демократизма». В последнем случае имела место быть типично марксистская, полулиберальная догма о том, что буржуазная демократия однозначно лучше националистической диктатуры. (И вот ирония судьбы — СССР был сокрушен под натиском западных демократий и под лозунгами установления западной демократии!)

Другое дело, что подходы были разные. Коммунисты типа Литвинова выступали категорически против любых манёвров между Германией и демократами. Хотя даже и они не были сторонниками безоговорочного сближения с последними. Какую бы прозападную позицию ни занимал Литвинов, но и он не желал принимать крайне невыгодные предложения Англии и Франции, сделанные СССР в 1939 году. В апреле Литвинов писал: «…В разговорах с нами англичан и французов… не содержалось даже и намёка на какое-либо конкретное предложение или о каком-либо соглашении с нами. Если расшифровать эти разговоры, то выяснится лишь желание Англии и Франции, не входя с нами ни в какие соглашения и не беря на себя никаких обязательств по отношению к нам, получить от нас какие-то обязывающие нас обещания…» Здесь демократический Запад серьёзно зарвался и тем самым подставил своих самых искренних симпатизантов литвиновского разлива.

А вот умеренные (относительно) коммунистические догматики типа Молотова подходили к делу гораздо более творчески. Они признавали возможность и даже необходимость временного и весьма осторожного сближения с Германией с тем, чтобы: 1) избежать немедленной войны; 2) сделать демократический Запад более сговорчивым, склонить его к реальному союзу против «фашизма». Потом уже, после сокрушения фашистских режимов, предполагалось возобновить борьбу против менее реакционных отрядов империализма. И то не сразу — а вначале многое от них взяв. Не случайно же Молотов выступал за план Маршалла!

Но вот реального союза с Германией догматики не хотели, исходя из принципиального интернационализма.

Из «Бесед» Ф. Чуева с Молотовым совершенно очевидно, что последний твёрдо стоял на позициях ортодоксального марксизма, согласно которому нации должны отмереть:

При самом ближайшем рассмотрении Молотов обнаруживает какую-то патологическую ненависть к национальному патриотизму и любому национализму.

Ещё в 30-е годы прекратились все разговоры о мировой революции, но Молотов бредил ею и в 1982 году! «Всё-таки СССР ведёт дело, а не просто РСФСР, — поучает он Чуева. — С РСФСР началось, но мало начать, надо это сделать широким, всемирным. А что, на РСФСР всё это будет держаться? Без всемирной революции не победить. А она запоздала… Русский коммунист не может быть в стороне от мировой революции. Он должен смотреть шире, бороться за всемирную революцию».

Ну и, наконец, самое важное. Чуев пишет: «Читаю речь Молотова в 1926 году на XV партконференции: — «…Политика нашей партии есть и остаётся политикой окончательного триумфа социализма в мировом масштабе»».

— Вот сорок девять лет прошло, — говорит Молотов, — а я и сейчас не отказываюсь. А вот не отказываюсь. Мысль правильная. Надо стоять. Перед опубликованием я послал эту речь Сталину: «Есть ли у тебя замечания?» Он ответил мне письменно, эту записку я сохранил. Он пишет: «Ты убиваешь меня своей скромностью. Ты просишь высказать замечания по поводу твоей речи, но ты меня ставишь в очень трудное положение: я не посылал тебе свой доклад, чтобы ты высказался. Поэтому я не буду делать каких-либо замечаний по поводу твоей речи». В этом я вижу нежелание отвечать.

А устно он сказал: «Ну что же, ты хочешь между нами и Троцким занять место? Серединку». Он понял очень правильно. Моя точка зрения несколько отличалась от сталинской. Ещё он сказал: «У тебя пророчество». А я считаю, как же не пророчествовать, если мы сторонники международной революции? Это моё мнение, а не пророчество. А он считал, что коммунизм можно построить в одной стране, и сказал об этом на XVIII съезде партии. И что при коммунизме, в капиталистическом окружении будет государство. Но это же неверно, и я с ним спорил. Мы с ним были очень тесно связаны, а ещё в 1926 году спорили по этому вопросу».

Ничего себе — точка зрения «несколько отличалась»! Да это же принципиальное отличие по самому важному вопросу — какой социализм строить в России. Сталин выступал за национально-государственный социализм, понимая даже и «коммунизм» принципиально антимарксистски — как государственник. И в высшей степени показательна сталинская характеристика — «между нами и Троцким».

Сам Сталин был почти свободен от влияния марксистской ортодоксии, хотя и прикрывался «идейно выверенной» фразеологией. Он выступал против марксистского положения об отмирании наций при коммунизме. В работе «Марксизм и вопросы языкознания» (1950 год) вождь утверждал, что нация и национальный язык являются элементами высшего значения и не могут быть включены в систему классового анализа, созданную марксизмом. Они стоят над (!) классами и не подчиняются диалектическим изменениям, которые являются следствием борьбы классов. Более того, именно нация сохраняет общество, раздираемое классовой борьбой. Лишь благодаря нации классовые битвы не приводят к распаду общества. Нация и язык связывают в одно целое поколения прошлого, настоящего и будущего. Поэтому они переживут классы и благополучно сохранятся в «бесклассовом обществе».

В своих трудах и публичных выступлениях Сталин неоднократно, пусть и в завуалированной форме, полемизировал с «классиками» — Марксом и Энгельсом. Особенно критически он относился к Энгельсу, который наиболее радикально утверждал неизбежность отмирания государства по мере строительства социализма.

По большому счёту, Сталина нельзя причислить к сторонникам коммунизма, ибо коммунизм, как явствует уже из самого названия, предполагает создание коммуны — полностью самоуправляющегося общества. В работе «Экономические проблемы социализма» (1952 год) Сталин признавал возможность построения коммунизма даже во враждебном капиталистическом окружении. То есть согласно его представлениям «коммунизм» вполне сочетается с сильным государством, противостоящим серьёзному геополитическому противнику. Само собой, такой «коммунизм» не имеет ничего общего с коммунизмом Маркса, Энгельса и Ленина.

Выступая с Отчётным докладом на XVIII съезде ВКП(б) (1939 год), вождь партии большевиков открыто объявил, что высказывания Энгельса и Ленина по поводу отмирания государства не имеют практически никакого отношения к Советскому Союзу. Он заметил «отсутствие полной ясности среди наших товарищей в некоторых вопросах теории, имеющих серьёзное практическое значение, наличие некоторой неразберихи в этих вопросах. Я имею в виду вопрос о государстве вообще, особенно о нашем социалистическом государстве». Сталин полемизировал с ортодоксальными марксистами, утверждающими, что отсутствие эксплуататорских и враждебных классов должно неминуемо сопровождаться и отмиранием государства. По его мнению, Маркс и Энгельс лишь заложили краеугольный камень теории о государстве, которую надо было двигать дальше. Кроме того, Сталиным «кощунственно» были замечены просчёты «классиков»: «…Энгельс совершенно отвлекается от того фактора, как международные условия, международная обстановка». Этот фактор, согласно Сталину, и был главным препятствием на пути отмирания государственной организации. «Сохранится ли у нас государство также и в период коммунизма? — задавал вопрос Сталин. — Да, сохранится, если не будет ликвидировано капиталистическое окружение, если не будет уничтожена опасность военных нападений извне…» То есть вождь ориентировал партию на то, что «враждебное окружение» может и сохраниться, а с ним сохранится и государство. Да, он произнёс осторожное слово «если», но в нём-то и была ревизия марксизма. Ведь марксизм не знал никаких «если»…

Молотову же сталинские взгляды на государственность никак не подходили. Он действительно принадлежал к «партии» верных ленинцев, которые стояли на более умеренных позициях, чем троцкисты и другие леваки — но и только лишь. К слову, свой правоверный «марксизм-ленинизм» Молотов показал ещё в феврале — марте 1917 года. Тогда он был одним из немногих лидеров партии большевиков, которые занимали позиции, близкие к тем, что озвучил Ленин в своих знаменитых «Апрельских тезисах». Вячеслав Михайлович вместе со своими коллегами по Русскому бюро ЦК (А.Г. Шляпниковым и др.) считал Временное правительство контрреволюционным и требовал его замены. А вот Сталин, вернувшийся из ссылки, был за условную поддержку Временного правительства. В этом он выступал заодно с другими видными большевиками — Л.Б. Каменевым и Н.И. Мурановым. По сути, именно эта тройка и возглавляла партию большевиков до возвращения Ленина, который навязал партии курс на социалистическую революцию. Получается, в первые дни революции Молотов находился ближе к Ленину, чем Сталин. И он, конечно же, об этом помнил: «Когда Сталин и Каменев приехали, меня на Петербургском комитете провалили, потом из редакции вышибли, тоже, так сказать, деликатно, без шума, но умелой рукой, потому что они были более авторитетные, без всякого сомнения… Я выступал со своим мнением, добивался чего-то, но был в меньшинстве. Вот в этот период, когда нас вышибли, была напечатана в «Правде», можно сказать, знаменитая передовая статья Каменева «На пулю — пулей!». Отвечать на пулю пулей. Это оборонческая линия. А Сталин был в редакции. Вот где ошибка. При нас, пока мы были, такого не было».

Надо сказать, что Молотов был весьма и весьма искусным политиком. Судя по всему, он вовсе не считал Сталина настоящим большевиком, но в отличие от многочисленных «лево-правых» оппозиционеров не составлял каких-то антисталинских платформ. Молотов отлично понимал, что партийные массы идут за Сталиным, и было бы совершенно неосмотрительным идти против партийных масс. К тому же, как относительно умеренный большевик, Вячеслав Михайлович вовсе не был против всех сталинских нововведений.

Модель его поведения была примерно такова. Ну, желает Сталин повернуться к русскому патриотизму — что ж, в небольших дозах это даже полезно. Сталин хочет сблизиться с Германией? Отлично! Как умелый и отвлекающий манёвр это нам весьма подходит.

Но при всём при том Молотов держался ортодоксальной, маркистско-ленинской линии, сущностно отличной от сталинского национал-большевизма.

Многих удивляет — почему Молотов и другие «верные сталинцы» не выступили против разоблачения своего «кумира» на XX съезде партии? А удивляться тут абсолютно нечему. Молотов и другие «старогвардейцы» понимали всю антимарксистскую и антиленинскую сущность сталинизма. И им было очевидно, что со сталинизмом надо кончать, что нужно провести какую-то разграничительную черту между Лениным и Сталиным. Поэтому они и не противодействовали Хрущёву. И даже в 1957 году так называемые «сталинцы» — Молотов, Маленков и Каганович — выступали вовсе не за реабилитацию Сталина. Они просто пытались скорректировать волюнтаристский курс бывшего троцкиста Хрущёва.

Конечно, будь лидером партии Молотов, то он осуществил бы отказ от сталинизма более тонко, без разоблачительных истерик. Он и в период своей пожизненной опалы держался крайне осторожно. И в знаменитых беседах с Чуевым всячески прикрывался именем Сталина, зачастую оправдывая этим именем свою большевистско-ленинскую ортодоксию. Молотов, конечно же, был хитрее Хрущёва. Он отлично понимал, что огульная критика сталинского периода автоматически бьёт по всем участникам сталинского руководства. И сегодня вряд ли кто-то искренне восхищается Хрущёвым. Его «антисталинизм» справедливо считают насквозь лицемерным. А вот у Молотова почитатели есть. Вот только они не понимают, что «сталинизм» Вячеслава Михайловича столь же лицемерен, как антисталинизм Никиты Сергеевича.

Неудачи первых дней войны серьёзно понизили «акции» Сталина как вождя. На первые роли выдвигается Молотов, которому и было поручено обратиться к народу СССР. Хотя было бы логичнее, если бы данное обращение сделал Сталин. Историки давно уже подобрали такое «объяснение» — Иосиф Виссарионович растерялся, поэтому вместо него выступил «нерастерявшийся» Молотов. Между тем в распоряжении исторической науки находятся данные т.н. «тетрадей» технических секретарей, фиксирующих все визиты к вождю. Из них следует, что вождь ни в какой прострации не пребывал, а принимал самых разных деятелей — на протяжении и 22 и 23 июня (в первый день войны с 5.45 до 16.45 его посетили 29 человек). И уж наверняка ему было что сказать стране. Более того, он обязательно бы выступил перед народом, отлично понимая, какие опасные кривотолки может вызвать его молчание. Однако же ему этого сделать попросту не дали. Прямого запрета, скорее всего, не было, но могло быть очень жёсткое и умелое аппаратное давление.

Дальше — интереснее. Данные журналов посещения свидетельствуют о том, что 29 и 30 июня Сталин никого не принимал. Это, несомненно, было связано со взятием Минска (28 июня), которое ещё больше понизило авторитет вождя. Здесь можно, конечно, завести прежнюю шарманку про некую прострацию, но как-то уже неубедительно это будет звучать. Не тот был человек Сталин, чтобы впадать в прострацию — иначе его «съели» бы, причём давно. Нет, скорее всего, 29 июня Сталин попал в жёсткую аппаратную изоляцию.

И он тут же попытался из неё выбраться. 29-го Сталин дважды посетил Наркомат обороны (вотчину Тимошенко), разбираясь в сложившейся ситуации. При этом сначала он связался по телефону с самим наркомом и потребовал от него отчёта. Микоян вспоминает: «Сталин позвонил в Наркомат обороны Тимошенко. Но тот ничего путного о положении на Западном направлении сказать не смог. Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться с обстановкой».

Возникает вопрос — почему же Тимошенко ничего «путного» вождю не сообщил? Не мог? А может быть, не хотел? Вообще-то чиновники, достигающие такого вот карьерного уровня, должны уметь как минимум втирать очки. Скорее всего, со Сталиным особо уже не считались, поэтому Тимошенко и не стал утруждать себя отчётом.

И вот ещё хороший вопрос — откуда Сталин звонил в НКО? Микоян утверждает, что из Кремля — в присутствии его самого, Берии, Молотова и Маленкова. Но ведь, согласно журналам посещений, Сталин 29 июня ни с кем в Кремле не встречался. Значит, Микоян всё исказил. Сталин звонил не из Кремля, и «старых соратников» рядом с ним не было. Они направились в НКО параллельно со Сталиным — для того, чтобы поддержать военных.

А эта поддержка им была ой как необходима. Сталин устроил в НКО настоящую бурю. Микоян вспоминает: «Около получаса поговорили, довольно спокойно.

Потом Сталин взорвался: что это за Генеральный штаб, что это за начальник штаба, который так растерялся, не имеет связи с войсками, ничего не представляет и ничем не командует… Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек разрыдался как баба и выбежал в другую комнату. Молотов пошёл за ним. Мы все были в удручённом состоянии. Минут через 5—10 Молотов привёл внешне спокойного Жукова, но глаза у него ещё были мокрыми».

Сталин окончательно убедился, что ему морочат голову, вот он и устроил «государеву грозу». Да так умело, что «железный» Жуков пустился в слёзы. От обиды ли? Или же от страха? А ещё весьма показательно, что успокаивать его побежал Молотов. Не исключено, что на тот момент политическим руководителем Жукова был именно Вячеслав Михайлович.

А вот, кстати сказать, один любопытнейший штрих к портрету Молотова. Выше уже шла речь о том, как Тимошенко и Хрущёв провалили (летом 1942 года) наступление на Харьков. Тогда особенным «молодцем» себя проявил Никита Сергеевич. Когда немцы окружили наши войска, то он бросил фронт и бежал в Москву. Там ему грозил суд Военного трибунала. Но героического беглеца спас, кто бы вы думали, ну да — Молотов. Да уж, как видно, Вячеслав Михайлович плотно опекал людей, так или иначе связанных с кланом маршала Тимошенко.

Собственно, это был не первый раз, когда Молотов спас Хрущёва. Весьма занимательная история произошла в 1937 году на Московской отчётно-выборной партконференции. Тогда отважный Хрущёв очень сильно опасался, что вскроется его троцкистское прошлое. В 1923 году он поддержал «демона революции», что в 1937 году было жутчайшим компроматом. Позднее, уже будучи персеком, Хрущёв так объяснял свой выбор — дескать, он был не то чтобы за Троцкого, но за внутрипартийную демократию. Никита Сергеевич, оказывается, уже тогда понимал, что дела в партии идут не совсем так. Ну а тут и подвернулся Троцкий с его демагогией. Обманули, выходит, Хрущёва.

В 1937 году однако же Хрущёв ни о какой демократии не думал, а, наоборот, — активно участвовал в кровавых репрессиях. И при этом, само собой, весьма опасался, что репрессируют и его самого. Потому он решился на весьма благоразумный поступок — подошёл к Сталину и честно всё ему выложил. Как вспоминает Хрущёв, Сталин отреагировал на это весьма благодушно и решил: ««Пожалуй, не стоит говорить. Вы рассказали нам, и достаточно». Но тут вмешался Молотов, присутствующий при разговоре. Он сказал: «Нет, пусть лучше расскажет». И тогда Сталин согласился с Молотовым: «Да, лучше расскажите, потому что если вы не расскажете, то кто-нибудь может привязаться, и потом вас завалят вопросами, а нас заявлениями»». Действительно, кто-нибудь наверняка припомнил бы Хрущёву его троцкистские грешки. Вон, Маленкову даже припомнили то, что он в 1918 году был в Оренбурге, когда этот город захватили белые. А ведь ему было на тот момент всего лишь 17 лет. Так что Хрущёв был очень сильно обязан Молотову, который спас его дважды. Но какое там — у таких людей понятий о признательности нет. Молотов, как и другие участники пресловутой «антипартийной группы», был не только снят с высоких постов, но и «вычищен» из партии.

Однако это произойдёт в 1961 году. А двадцать лет тому назад Молотов всерьёз претендовал на лидерство в самой партии. События в день 29 июня развивались по весьма интересному сценарию. После крутого разговора со своими военачальниками Сталин отправился к себе на ближнюю дачу и сказал соратникам: «…Ленин оставил нам великое наследие, мы его наследники — всё это просрали» (Микоян). А если верить Хрущёву, который ссылается на слова Берии, то Сталин отказался от руководства. Не исключено, что вождь и в самом деле заявил о своём отказе. И тут могло быть самое разное. Возможно, имел место эмоциональный всплеск, но более вероятно иное — Сталин решил спутать карты своим политическим противникам. Они поместили его в изоляцию с целью устранить от власти де-факто, а он заявил о том, что отказывается от неё и де-юре. А это сразу же меняло всё дело. Сталин был крайне популярен. Вещать от его имени было удобно, а зачёркивать это имя — чревато. Скорее всего, Сталин воспроизвёл технологии, которые использовались Иваном IV и Лениным. Грозный Царь удалился в Александрову слободу и оттуда обратился к народу, обрушив свой гнев на бояр. А Ленин, во время дискуссии по поводу заключения Брестского мира, бросил вызов большинству ЦК, который выступал за войну с Германией. Ильич пригрозил тем, что выйдет из ЦК и обратится за поддержкой к партийным массам. И в том, и в другом случае технология ухода (точнее, имитации ухода) сработала. Сработала бы она и в этот раз.

Заговорщики, а речь идёт о заговоре с целью захвата власти, это отлично понимали. Поэтому они решили подстраховаться, создав нечто вроде структуры, стоящей и над правительством, и над ЦК. 30 июня Молотов пригласил в свой кремлёвский кабинет Л.П. Берию и Г.М. Маленкова. (Последний, к слову сказать, также входил в число «обиженных». До мая 1941 года он был на равных со Ждановым. Первый возглавлял Управление пропаганды и агитации ЦК, а Маленков — Управление кадров. Но после назначения Жданова вторым секретарём Маленков стал его подчинённым. Зато в первые дни войны Жданова оттёрли в Ленинград, в результате чего Георгий Максимилианович вернул свои утраченные позиции.) Вместе они создали новый орган власти — Государственный комитет обороны (ГКО).

Сама идея создания такого органа принадлежала Молотову и Берии, о чём в своих мемуарах сообщает Микоян. Очевидно, что Вячеслав Михайлович уже ощущал себя хозяином Кремля и создавал новую государственно-политическую систему — «под себя». Так происходил тихий государственный переворот. Не случайно же «тройка» постановила, что ГКО призван «сосредоточить всю полноту власти в государстве». И вот каково было первое решение тройки — 1 июля ГКО принял постановление, которое существенно расширяло права наркоматов — в ущерб правительству, во главе которого стоял Сталин. По сути, заговорщики выступили как лоббисты ведомств, желавшие добиться благосклонности аппаратчиков.

Триумвират был в полушаге от успеха, но его участникам не хватило решимости. Они побоялись полностью оттереть Сталина от власти (это можно было сделать без громких объявлений, тихой сапой). Кроме того, им всё-таки нужна была его энергия — ведь с Гитлером бороться было, мягко говоря, трудновато. Поэтому тройка всё-таки предложила Сталину войти в ГКО, надеясь, что он будет находиться там в меньшинстве.

Члены Политбюро приехали к Сталину для того, чтобы сообщить ему о своём решении. Причём сделали они это без всякого приглашения. Для Сталина их визит был неожиданным. И одно это показывает, что к нему относились уже не слишком серьёзно. Похоже, «сталинскую гвардию» не волновало — как вождь отнесётся к такому визиту, вызовет ли это его неудовольствие или даже испуг. А действительно — есть чего испугаться, когда в такой момент к тебе вваливаются «соратники», приехавшие непонятно с чем. Что, они не понимали, какое к такому визиту может быть отношение? Наверняка понимали, но это понимание уже никак не повлияло на их поведение.

Микоян описывает беседу Сталина с нежданными визитёрами следующим образом: «Молотов от имени нас сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы всё решалось, чтобы страну поставить на ноги. Во главе такого органа должен быть Сталин. Сталин посмотрел удивлённо, никаких возражений не высказал. «Хорошо», — говорит. Тогда Берия сказал, что нужно назначить 5 членов Государственного комитета обороны: «Вы, товарищ Сталин, будете во главе, затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я». Сталин заметил: «Надо включить Микояна и Вознесенского. Всего семь человек утвердить». Берия снова говорит: «Товарищ Сталин, если все мы будем заниматься в ГКО, то кто же будет работать в Совнаркоме, в Госплане? Пусть Микоян и Вознесенский занимаются всей работой в правительстве и Госплане». Вознесенский поддержал предложение Сталина. Берия настаивал на своём. Вознесенский горячился. Другие на эту тему не высказались… Я считал спор неуместным».

Да нет, спор был вполне себе уместным. Сталин не случайно предложил расширить состав ГКО. Ему нужно было расширить этот орган для того, чтобы легче контролировать его членов. Чем меньше было бы членов в ГКО, тем больше было бы у него возможности контролировать уже самого Сталина, занимая консолидированную позицию по отношению к вождю. Берия это отлично понял и попытался переубедить Сталина (как видим — совершенно безбоязненно). Но вот тут он как раз и попался в сталинскую ловушку. В среде партийцев, посетивших Сталина, сразу же возникли трения. Тот же самый Вознесенский немедленно вступил в спор с Берией — так ему хотелось войти в состав самого высшего органа власти. А ведь, судя по всему, он, хоть и был очень близок к Сталину, но в те июньские дни держался Молотова. Что и понятно — казалось, что Сталин вышел в тираж и теперь может быть только символом борьбы, но никак не её руководителем.

В любом случае вождь с готовностью согласился возглавить ГКО. Уж он-то знал, как можно манипулировать своими противниками, превращая их преимущества в слабости.

К тому же ему позволили обратиться к стране, что он и сделал 3 июля — с огромным успехом. Тем самым Сталин публично подтвердил свой статус вождя и стал в быстром темпе отвоёвывать утраченные позиции. 10 июля он реорганизовал Ставку Главного Командования, введя туда верного ему Шапошникова. Потом, 19 июля, вождь сместил Тимошенко с поста наркома обороны, заняв этот пост самолично. И, наконец, 29 июля с поста начальника Генштаба был смещён Жуков, которого заменили всё тем же Шапошниковым. (Любопытно, что в июле на Будённого поступила новая порция компромата.) Как и всегда, Сталин поступил неожиданно для своих врагов. От него ожидали, что он попытается использовать своё участие в ГКО и увязнет в противостоянии с её членами. А он обрушился на военную партию, занятую сопротивлением Германии. В результате «тройка» (Молотов, Берия, Маленков) лишилась своего важнейшего союзника, а в руки Сталина перешёл самый главный силовой ресурс — армия.

Как очевидно, Сталину приходилось вести ожесточённую борьбу внутри партийного и государственного руководства. Он вовсе не был всесильным единоличным правителем, как это нам пытаются внушить вот уже несколько десятилетий.

Увы, но подавляющее большинство исследователей продолжают держаться за старинную схему, по которой Сталин всегда рассматривается в качестве абсолютного диктатора. Только одни делают этот вывод со знаком минус, другие — со знаком плюс. На самом деле такой подход отличается элементарной наивностью. Действительно, не наивно ли верить в то, что один человек (пусть и самый гениальный), может властвовать над гигантскими бюрократическими структурами (а именно из них и состоял управленческий аппарат СССР)? Да, он может ограничивать их могущество, играть на их противоречиях, но полный контроль здесь невозможен. Более того, возможен и даже неизбежен успешный бунт этих структур против вождя с его стремлением к единоличной власти. И можно привести множество примеров, когда Сталин наталкивался на тайную и даже явную оппозицию большинства высшего руководства.

Выше уже было сказано о том, что он так и не сумел протолкнуть на пост наркома внутренних дел СССР Маленкова.

Ещё один пример — в 1944 году Маленков разработал план широкомасштабной политической реформы. Она была направлена на укрепление органов государственного управления — при освобождении партийных структур от административной рутины. В январе 1944 года Маленков составил проект постановления ЦК «Об улучшении государственных органов на местах». И там содержались весьма смелые положения. В частности, Маленков предлагал:

Сталин поддержал проект Маленкова, собственноручно наложив на него резолюцию «За». Предполагалось, что будет собран Пленум ЦК, который и решит судьбу проекта. Однако Политбюро отвергло предложения Маленкова — несмотря на волю «тирана». Не исключено, что здесь постарался Молотов, всегда отличавшийся догматизмом взглядов. Но как бы то ни было, а реформа Сталина — Маленкова была сорвана.

Хотя Маленкову во многом удалось реализовать себя как реформатора — уже после Сталина. Именно он стал инициатором давно уже назревшей реформы сельского хозяйства. Обычно её приписывают Хрущёву, но он всего лишь воспользовался наработками Маленкова — причём не самым лучшим образом. До того как Никита Сергеевич выступил с реформаторскими предложениями на сентябрьском (1953 года) пленуме ЦК, состоялось выступление Георгия Максимилиановича на августовской сессии Верховного Совета. Маленков тогда призвал повернуться «лицом к деревне». Он предложил снизить налоги с крестьян в два раза, сократить объём обязательных поставок и увеличить закупочные цены. Хрущёв же только транслировал его мысли на пленуме ЦК. Тогда, в 1953 году, центр власти находился в Совете министров, которым руководил Маленков. Поэтому именно ему и принадлежит заслуга реформирования сельского хозяйства — отрасли, которая в 30 — 50-е годы была принесена в жертву модернизации. «После реформы Маленкова начался быстрый рост продукции сельского хозяйства, — констатирует С. Миронин. — В 1953–1955 гг. крестьянство сумело резко увеличить производительность сельскохозяйственного труда. С 1954 г. по 1956 г. в СССР наблюдался прирост сельского населения — впервые за послевоенный период. С 1953 по 1958 год продукция сельского хозяйства увеличилась в 1,5 раза. За 5 лет (1954–1958 гг.) по сравнению с предшествовавшим пятилетием рост составил по зерну 40%, овощам — 40%, сахарной свекле — 68%, мясу — 41%, молоку — 36%, яйцу — 56%. Это был невиданный в истории России скачок сельскохозяйственного производства. Люди на селе стали питаться нормально, наверное, впервые с начала XX века. Годовой денежный доход семьи, полученный из колхозной кассы, составлял в 1946 г. 105 рублей, в 1953 г. — 845,2 рубля, в 1960 г. — 3763 рубля. 14 июля 1956 г. было принято решение выплачивать пенсии колхозникам. Такого рода резкого подъёма жизненного уровня людей советская деревня не знала со времён НЭПа.

Приостановилось бегство из деревни, а вместе с тем закономерный процесс урбанизации постепенно входил в нормальное русло. Имя Маленков приобрело широкую популярность, особенно среди крестьян. Напротив, последующая борьба Хрущёва с приусадебными хозяйствами и насаждение им кукурузы вызвало неприятие сельчан» («Реформы Маленкова»).

К сожалению, Маленков не удержал власть и поэтому так и не смог осуществить задуманное — окончательно поставить государство над партией, а также обуздать эгоизм бюрократии. В 1953 году он повёл решительное наступление на партноменклатуру. Маленков, как председатель Совмина, отменил так называемые «конверты» — доплаты работникам партийного аппарата. Партноменклатурщики к обычной зарплате получали ещё и солидные денежные прибавки в размере как минимум трёх зарплат (причём добавки эти не облагались налогом). Номенклатура засыпала Хрущёва слёзными просьбами вернуть утраченные льготы. И Никита Сергеевич понял, что это его «звёздный час»: «Перед сентябрьским Пленумом 53-го года Хрущёв из кассы ЦК, поскольку он контролировал средства партии, выплатил её функционерам всё, что «недоплатил» Маленков. Так Хрущёв заручился поддержкой партноменклатуры, вернув им конверты. Из благодарности… они единодушно избрали Хрущёва своим первым секретарём» («Реформы Маленкова»). Далее персек сумел одолеть Маленкова — опираясь на мощь партийного аппарата.

А вот, в продолжение темы о сталинском «всевластии», — пример того, как сам Маленков шёл против воли Сталина. На XIX съезде партии он выступал с отчётным докладом. В архивах сохранился проект доклада с редакционными правками Сталина. «Оказалось, что вождь вычеркнул полторы страницы текста с рассуждениями об основных принципах реализма, в том числе и о понятии типического, — пишут А.И. Тихонов и Н.В. Тихонова. — Может, Сталин вычеркнул то, что представлялось ему несущественным? Однако такое «несущественное» в докладе встречается часто, и Сталин пропускает его без какой-либо правки. (Интересно заметить, что Сталин очень внимательно читал доклад, и материал о его правке может стать объектом отдельного исследования.) Значит, Сталин имел более серьёзные основания вычеркнуть именно этот текст. Тот факт, что окончательная редакция доклада не учитывает этой правки, нисколько не соответствует нашим представлениям о влиянии вождя» («Внутриполитическая и «холодная война»).

Да уж, все эти представления безнадёжно устарели и их необходимо решительно пересматривать.

Гитлеровский шовинизм толкнул Россию в объятия Англии и США. Сталин вынужденно подписал «Атлантическую хартию», которая в концентрированной форме выражала видение «нового мирового порядка», столь любезного западным плутократам. Западные демократии явно хотели включить СССР в свою орбиту, навязав ему что-то вроде горбачёвской перестройки. Особенно большие надежды на это возлагали в рузвельтовской администрации. Сам Рузвельт был уверен, что Сталин рано или поздно пойдёт на реформирование советского социализма, сделав его более «цивилизованным». Осенью 1944 года он писал Черчиллю о необходимости «перевоспитания СССР через его постепенную интеграцию в мировое сообщество». Американский президент делал ставку на конвергенцию (от лат. «convergens» — «сходящийся»), сближение обеих систем — социализма и капитализма. Сам Рузвельт этот шаг уже сделал, теперь он ожидал аналогичного шага со стороны Сталина. При этом американский президент был спокоен за будущее западной цивилизации — её доминированию ничего в принципе не угрожало. Союз понёс огромные потери в войне с Гитлером, что автоматически ставило его в положение просителя. И конвергенция означала бы установление сильного, но в то же время внешне ненавязчивого, «мирного» влияния Запада на СССР.

Сталин это отлично понимал и старался вести свою игру, не особенно-то отождествляя себя и СССР с Евро-Атлантикой и ведомым ею «мировым сообществом».

На международной конференции СССР, США и Англии в Лондоне (24 сентября 1941 года) СССР выдвинул, как некий противовес, свою декларацию. И если в «Хартии» упор был сделан на права человека, то мы о них просто не упомянули. Зато нами были упомянуты суверенные права народов и государств. С основными принципами АХ у нас, конечно, согласились, но сделали важную оговорку — практическое их применение «неизбежно должно будет сообразовываться с обстоятельствами, нуждами и историческими обстоятельствами той или другой страны».

Сталин отлично понимал, что когда индивидуум ставится превыше страны и народа, то это только способствует космополитизации и нужно немногим плутократам, мечтающим преодолеть национальные ограничения.

В дальнейшем положение о правах человека попадёт в устав Организации объединённых наций, причём сделано это будет по инициативе Запада, против желания советского руководства. (Первоначальный проект устава этого положения не предусматривал.) Сталин с этим смирился, не желая усиливать конфронтацию. Однако во время голосования в Генеральной ассамблее ООН по проекту «Всеобщей декларации прав человека» СССР воздержался.

Серьёзное сражение между Сталиным и Западом развернулось вокруг определения полномочий ООН. США и Великобритания были готовы сделать из ООН этакое мировое правительство. Подразумевалось, что роль этой наднациональной структуры в деле интеграции государств — членов ООН будет такая же, как и роль национальных государств. СССР был категорически против такого подхода, особенно в отношении социально-экономической интеграции. В советском проекте Устава ООН, предложенном на конференции в Думбартон-Оксе (1944 года) содержалось недвусмысленное положение: «Организация должна быть именно организацией безопасности и к её компетенции не следует относить вопросы экономические, социальные и вообще гуманитарные, для этих вопросов должны быть созданы специальные, особые организации».

Тут нам сильно подыграла Великобритания, выступившая против того, чтобы мировое правительство регулировало мировую экономику. При этом англичанами двигали побуждения, совсем иные, нежели нами. Они выступали с позиций рыночного либерализма — за свободу частнокапиталистической инициативы, не сдерживаемой никакими международными организациями. В результате ООН так и не стала правительством всего мира, как того хотели западные плутократы. И не стала она таковым прежде всего благодаря Сталину. Вот этого ему не могли простить ведущие теоретики и практики тогдашнего глобализма. Выдающийся американский экономист и политолог Л. Ларуш утверждает: «В сентябрьском номере «Бюллетеня учёных-атомщиков» за 1946 г. Рассел (британский учёный и горячий сторонник скорейшего создания мирового правительства. — А.Е.) специально подчеркнул, что он предложил разрабатывать ядерное оружие с одной-единственной целью — добиться установления власти мирового правительства. И тогда, и позже Рассел требовал от США и Англии, чтобы они готовились к превентивной атомной бомбардировке СССР, поскольку Сталин воспротивился идее преобразования ООН в мировое правительство, в результате чего суверенные государства оказались бы уничтоженными. Последовавшая вскоре «холодная война» с Советским Союзом была предпринята именно с целью реализации плана Рассела, требовавшего разработки ядерного оружия, которое поможет проложить дорогу мировому правительству». Понятно, что создавать это правительство Рассел планировал под эгидой Америки.

Здесь необходимо отметить, что движение за создание наднациональной глобальной власти после войны было особенно могущественно. Транснационалы использовали гипернационалистическую авантюру Гитлера как аргумент против национальной государственности, якобы ведущей к войнам и раздорам. Так, министр иностранных дел Великобритании Э. Бевин 23 ноября 1945 года говорил о необходимости созыва «мировой ассамблеи, избранной прямо народами мира в целом». По его мнению, ассамблея должна была принять закон, обязательный для всех государств. И к такому вот мировому закону прилагались — мировой суд и мировая полиция. В западных СМИ уже вовсю верещали о неизбежности мирового правительства и необходимости третьей мировой войны, которая к нему приведёт. «В сентябре 1948 г. «Литературная газета» дала представление о «движении мировых федералистов» в США, возглавляемых представителем крупного бизнеса К. Мейером, — пишет А.О. Вдовин. — Под давлением этой организации, насчитывающей 34 тысячи членов, законодательные собрания 17 штатов США приняли резолюции, предлагающие конгрессу внести решение о пересмотре устава ООН…» («Космополиты и «низкопоклонники»»).

Кампания по борьбе с безродным космополитизмом в первую очередь как раз и была направлена на то, чтобы привить русским иммунитет против глобализма. Так что Сталин хотел внести пункт о мировом правительстве в программу партии отнюдь не случайно.

После войны вождь проявил необычайную твёрдость, отказавшись превратить ООН в мировое правительство, хотя на Западе были к этому готовы. Он отверг план Маршалла и прекратил вывоз сырья из СССР, что позволило ему в краткие сроки возродить разрушенную страну.

Сталин не позволил втянуть СССР в «долларовую зону». А ведь доллар хотели сделать единой платёжной единицей для всего мира, что стало бы важнейшим шагом на пути к глобализации. Уже в июле 1944 года на конференции в американском городе Бреттон-Вудсе (в ней приняли участие 44 страны) доллар был приравнен к золотому стандарту. СССР участвовал в ней по тактическим соображениям, но потом отказался ратифицировать достигнутые соглашения.

Во второй половине 40-х годов Сталиным была начата кампания по распространению национального патриотизма в коммунистическом движении. Вот характерный отрывок из его выступления на XIX съезде: «Раньше буржуазия считалась главой нации, она отстаивала права и независимость нации, ставя их «превыше всего». Теперь не осталось и следа от «национального принципа». Теперь буржуазия продаёт права и независимость нации за доллары. Знамя национальной независимости и национального суверенитета выброшено за борт. Нет сомнения, что это знамя придётся поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперёд, если хотите быть патриотами своей страны, если хотите стать руководящей силой нации. Его некому больше поднять».

По сути, в 40-е годы Сталин снова спас мир от глобализма. Если бы не его «упёртость», нежелание идти на «конвергенцию» и «перестройку», то Штаты и их приспешники установили бы это самое мировое правительство ещё в 40-х. Но необходимость борьбы с СССР заставила их сделать поблажки национальным государствам, допустить некоторую самостоятельность. А то, как знать — национальные патриоты разных стран и политических воззрений могли бы пойти за «национально-социалистическим» СССР, свободным от тех расистских предрассудков, которые были типичны для германского национал-социализма. Транснационалам пришлось также восстанавливать и укреплять Западную Германию и Японию — в пику СССР. А в самих Штатах началась консервативная кампания маккартизма, которая уже закрывала дорогу для космополитической конвергенции.

Кстати сказать, наиболее «реакционные», «антисоветские» элементы в США сделали Сталину великолепный подарок. Они одобрили план дискредитации ряда коммунистических лидеров Восточной Европы, разработанный небезызвестным «стратегом разведки» А. Даллесом. Речь идёт о таких известных руководителях, как министр иностранных дел Венгрии Л. Райк, генеральный секретарь ЦК Польской объединённой рабочей партии В. Гомулка, заместитель председателя Совета министров Болгарии Т. Костов. В их лице Кремль имел дело с течением «коммунистов-независимцев», желавших обособиться от СССР.

Амбиции этих деятелей были достаточно велики. Например, Костов, ведя торговые переговоры с Москвой, категорически отказывался сообщить себестоимость цен на болгарские продукты. Советская сторона настаивала на этом с целью установить справедливые цены. Но Костову нужно было как следует «нагреть» Кремль. Можно было представить себе гнев Сталина! СССР помогал всем этим «младшим братьям», но они норовили ещё и сжульничать, причём по-крупному.

Кроме того, Костов был убеждённым сторонником Балканской федерации. (Следует напомнить о том, что этот проект был разработан Лондоном — ещё до войны.)

Много нервов попортил Сталину и польский лидер Гомулка. После войны он воспротивился демонтажу промышленных предприятий в тех районах, которые отошли к Польше в соответствии с Потсдамскими договорённостями. А ведь именно Сталин приложил все усилия для того, чтобы послевоенная Польша приросла новыми землями — за счёт поверженной Германии.

Ко всему прочему, Гомулка был категорически против создания единого органа, хоть как-то координирующего деятельность компартий. В качестве такого органа, необходимого в условиях «холодной войны», Сталин видел Коминформ, образованный в 1947 году и бывший бледной тенью Коминтерна. Но даже и такая структура не устраивала «свободолюбивого» Гомулку. (Позже, в 1956 году, польский лидер успешно выступит против СССР и сумеет, в отличие от венгерских коллег, предотвратить советскую «оккупацию».)

Венгерский министр Райк отличался симпатиями к внешней политике Тито, полемизировавшего с Москвой. В октябре 1949 года он тайно встречался с титовским министром иностранных дел А. Ранковичем и вёл с ним переговоры.

Налицо было достаточно сильное движение за то, чтобы обособиться от Москвы. Понятно, что в условиях «холодной войны» такое вот обособление восточноевропейских компартий ослабило бы позиции СССР. Ещё в 1946 году Сталин сам выступал за самобытный путь развития стран «народной демократии». Но когда Запад пошёл на жёсткую конфронтацию с Союзом, возникла необходимость в монолитном единстве просоветских режимов.

Вот почему огромную опасность для СССР представляла титовская Югославия, которая попыталась избавиться от опеки Кремля и, в конечном итоге, пошла на сближение с Западом. (Тито в 50—60-е годы создал особую, югославскую модель «рыночного социализма», многое заимствовав у Запада. Можно сказать, что Югославия стала страной «победившей конвергенции».)

А ведь до своего разрыва с Кремлём Тито позиционировал себя как сторонника большевизации и советизации Югославии. Уже в 1945 году он заявил, что его страна «крепко шагает по пути социалистического развития». Югославский народный фронт коммунисты рассматривали в качестве некоего «народного движения», но ни в коем случае не как блок различных партий. К началу 1946 года все некоммунистические партии перешли под полный контроль коммунистов или же были запрещены. Представитель Компартии Югославии (КПЮ) при ЦК ВКП(б) Б. Зихерл писал: «Слово «партия» в Югославии имеет то же самое значение, как и в СССР: народ в нём подразумевает исключительно только компартию. Компартия крепко держит в руках все командные позиции в армии, в аппарате государственной безопасности, в аппарате народного хозяйства, в профсоюзах и других массовых организациях… Рано или поздно придётся перешагнуть этап Народного фронта и заняться созданием единой партии трудящихся…»

Со временем Тито стал воспринимать себя в качестве «балканского Ленина», а Югославию — как некое региональное подобие СССР. Белградский лидер подумывал о том, чтобы создать федерацию с Болгарией. Более того, в его планы входило присоединение к этой федерации Албании. Он хотел заключить с албанцами секретное военное соглашение, разработать единый план обороны. Тито думал, что ему удастся включить Албанию в югославский пятилетний план. А военный бюджет этой страны предполагалось включить в бюджет югославской армии.

Сталину это, конечно же, не могло понравиться. Собственно, происходило то, чего он так боялся — более-менее сильная страна, в которой у власти находится компартия, стала воспринимать себя как альтернативный центр социалистического лагеря.

Тем не менее отношения между двумя странами ещё можно было поправить. «Тито готов был признать и исправить ошибки, ведь югославы были лучшими учениками в сталинской школе… — пишет Е. Гуськова. — В Югославии широко отмечалась 30-я годовщина Октябрьской революции в России, портреты Сталина и хвалебные речи в его адрес не сходили со страниц югославских газет. Поэтому казалось, что любые противоречия можно преодолеть, недоразумения обговорить и уладить. Но диалога не получилось. В марте 1948 г. Тито узнаёт, что Советский Союз отказывается заключить с Югославией торговое соглашение. 18 марта 1948 г. СССР сделал заявление об отзыве из Югославии советских специалистов и военных советников ввиду проявления недружелюбия в отношении СССР. Тито непонятна такая позиция… Он пытается выяснить ситуацию, но Москва на разъяснения не идёт» («Послевоенная Восточная Европа. Сталин и Тито»).

Многие исследователи с некоторым изумлением отмечают, что Сталин как будто бы нарочно заострил разногласия с югославским руководством, сделав разрыв с ним неизбежным. В самом деле, Иосиф Виссарионович намеренно отталкивал Белград и от Москвы, и от Восточной Европы. Ему был совершенно не нужен этот очаг «самостийности» внутри «лагеря народной демократии». А последний было легче сплотить, используя такой жупел, как «югославский ревизионизм». Против этого самого ревизионизма полагалось вести беспощадную борьбу, а не присматриваться к его опыту. Е. Гуськова замечает: «Создавалось впечатление, что Сталин сознательно не шёл на примирение, а использовал пример Югославии для консолидации всех других стран в едином блоке под руководством СССР и ВКП(б). Необходимость высказывать своё отношение к ошибкам Югославии и Тито заставляла национальные компартии бороться с антисоветскими тенденциями, укреплять свои ряды по схеме, предложенной Москвой… Сталин жертвовал Югославией, но получал взамен спаянный лагерь единомышленников, верных СССР» («Послевоенная Восточная Европа»).

В дальнейшем с ортодоксальным коммунистом Тито произошла весьма показательная метаморфоза — он стал «коммунистом-демократом», настроенным на сближение с Западом. Кого-то эта метаморфоза может удивить, но всё логично донельзя. Для того чтобы обособиться от Москвы, Тито нужно было сблизиться с Западом, заручиться его поддержкой. Ну а такое сближение предполагало проведение реформ в «нужном», социал-демократическом направлении. Их Тито и провёл.

Есть некоторые основания полагать, что амбициозный югославский лидер ориентировался главным образом на Англию. Во время войны Тито достаточно тесно взаимодействовал с Черчиллем и даже лично вёл переговоры с британским премьером. Правда, между двумя лидерами всегда существовали сильнейшие разногласия. Но сам факт личных контактов весьма показателен. А от любви до ненависти, как известно, один шаг.

Крайне любопытна информация, которую сообщает Л. Колосов, служивший во внешней разведке и имевший доступ ко многим секретным материалам. Согласно ему, в 1947 году Черчилль встречался с Тито и сообщил югославскому лидеру о том, что тот принят в масонское сообщество. Тогда же маршалу был вручен чек на солидную денежную сумму. (В данном плане весьма характерно, что Тито был горячим приверженцем «Балканской федерации», идею которой придумали в Лондоне.)

Если титоизм — разработка именно британцев, то им можно только поаплодировать. Это был мощный удар по СССР, направленный на раскол всего Восточного блока. Но вот американцы явно не поняли всех выгод от поддержки независимых коммунистов в странах Восточной Европы. Они приняли провальную технологию, предложенную Даллесом. Корифей шпионажа считал, что коммунисты-независимцы только укрепляют режим «народной демократии».

Дескать, их правление будет мягким, а поэтому они привлекут на свою сторону самые широкие слои народа.

Поэтому надо устранить этих деятелей с политической арены — для того, чтобы страны Восточной Европы возглавили жёсткие ортодоксы. Последние, по мысли Даллеса, должны были эти самые широкие слои настроить против себя и коммунизма. Далее, планировал он, в странах «народной демократии» начнутся антикоммунистические восстания.

Для того чтобы устранить «коммунистов-независимцев», Даллес разработал особый, хитроумный план. Он предложил выбросить на Райка, Гомулку и Костова компромат, используя для этого надёжный канал. В качестве такового канала был выбран полковник польской госбезопасности Й. Святло, завербованный американской разведкой. Ему надлежало «засветить» перед советскими спецслужбами некоего Н.X. Филда — американца, бывшего агента НКВД. Святло предстояло выставить Филда главой крупнейшей шпионской сети. Перед полковником поставили «удивительную» задачу: «Он должен повсюду находить «шпионов», разоблачать высших партийных лидеров как американских агентов, и сами американцы будут снабжать его необходимыми доказательствами. Он раскроет крупный троцкистский заговор, финансируемый США, охватывающий все страны в Русской империи сателлитов. Он докажет, что титоизм свил гнездо не только в Польше, но и в Венгрии, Болгарии, Чехословакии, Румынии и Восточной Германии. Он доложит самому Берии, что… связующим звеном между предателями и Вашингтоном является человек по имени Ноэль Филд, о котором Берии следует сказать, что он является самым важным американским разведчиком в Восточной и Западной Европе» (С. Стивен. «Операция «Раскол»).

Святло великолепно справился с поставленной задачей. «Американские шпионы» в руководстве восточноевропейских компартий (Райк, Гомулка и Костов) были репрессированы. Тем самым американцы оказали большую услугу Сталину, получившему компромат, необходимый для устранения «независимцев». Примерно так же ему в 1937 году помог Гитлер, по инициативе которого СД слило компромат на группу Тухачевского, готовившего военный переворот.

Вообще надо сказать, что в борьбе с глобализмом Сталин пытался использовать противоречия между различными его «национальными» центрами. Так, в конце 40-х он стал протаптывать тропинки к Англии, надеясь хоть немного ослабить англо-американский блок. Момент для этого был выбран весьма подходящий — Британская империя стала трещать по швам. Уже в начале 1947 года правительство Англии объявило дату окончательного ухода из Индии. Великобритания вывела свои миссии и части из Бирмы и Цейлона. Кроме того, она передала проблему Палестины ООН, с которой договорилась о выводе своих войск из Греции. В то же самое время США всё более утверждались в роли лидера всего западного мира. Поэтому у Сталина была надежда как-то вклиниться между двумя этими англосаксонскими державами.

Нельзя не учитывать и такой ещё фактор — в то время у власти в Англии были лейбористы, позиционирующие себя как социалистическая партия трудящихся. Само собой, никаких симпатий к СССР они не питали, но их рабочая «паства» относилась к «родине социализма», разгромившей Гитлера, с некоторым пиететом. К тому же между коммунистическим и социал-демократическим движением, несмотря на вражду, всегда существовали и довольно-таки тесные связи. И Сталин, как главный контролёр комдвижения, обладающий ещё и мощными государственными рычагами, мог постараться как-то использовать эти связи в пользу СССР.

В январе 1947 года Москву посетил начальник британского Генерального штаба Б. Монтгомери. Он встретился со Сталиным, с которым обсуждал вопрос о создании военного союза двух стран — СССР и Англии. Сталин отнёсся к идее такого Союза положительно. При этом вождь действовал весьма осторожно. Он подчеркнул, что никакого предложения не делает, но и не будет возражать, если Монтгомери донесёт его мысль до английского правительства. Монтгомери впоследствии вспоминал: «Он повторил это заявление дважды, и мне показалось, что он очень хотел, чтобы я его правильно понял». И фельдмаршал Монтгомери донёс эту мысль Сталина до правящей элиты Великобритании. Более того, он донёс до неё и такое, своё уже, соображение: «Я пришёл к выводу, что Россия будет внимательно следить за обстановкой и будет воздерживаться от неосторожных дипломатических шагов, стараясь не «переходить черту» где бы то ни было, чтобы не спровоцировать новую войну… Я сообщил об этом в докладе британскому правительству и начальникам штабов».

Вне всякого сомнения, данная информация ослабила позиции западных «ястребов». Между Сталиным и министром иностранных дел Великобритании Э. Бевином последовал обмен письмами. Они обсуждали возможность продления «Договора между СССР и Великобританией о союзе в войне… и о сотрудничестве и взаимной помощи после войны». К. Романенко обращает внимание на такой интересный момент: «Примечательно, что Статья 4 этого Договора предусматривала, что если одна из договаривающихся сторон «в послевоенный период снова окажется вовлечённой в военные действия с Германией или всяким иным государством», то другая сторона… «сразу же окажет… всякую военную и другую помощь и содействие, лежащее в её власти»» («Последние годы Сталина»).

Союз так и не был создан, но, вне всяких сомнений, Сталину удалось покрыть атлантический блок хорошенькой трещиной.

Играя на противоречиях западных стран, Сталин в то же время не забывал об идейной борьбе. В конце жизни Иосиф Виссарионович попытался подвести под новый, социалистический национал-патриотизм теоретическую базу. И здесь особого разговора заслуживает сталинская кампания по борьбе с низкопоклонством, которая вполне вписывалась в кампанию по борьбе с космополитизмом. Силы Агитпропа были брошены на разоблачение космополитизма, который был объявлен реакционной идеологией буржуазии. Космополитизм трактовался двояко. Под ним понимали как национальный нигилизм, выражающийся в пренебрежении к своим народам, так и шовинизм, который всего лишь маскируется под маской «всечеловечности». Часто космополитизм и его центральная идея — создание мирового «правительства» — практически отождествлялся с «американским империализмом». Последний обвиняли в том, что он желает демонтировать все национальные суверенитеты, превратив разные страны в штаты-провинции. «Идеологи американского империализма стремятся к установлению такого «мирового порядка», при котором самостоятельные, суверенные национальные государства были бы превращены в разновидности американских штатов, а народы мира низведены до рабского положения американских негров, — утверждал П.Е. Вышинский. — Апологеты империалистической экспансии объявляют национальную независимость, государственный суверенитет и самый патриотизм «пережитком», «анахронизмом», «устаревшей идеей» и т.п. Космополиты требуют «ликвидации границ», «всемирного объединения народов» (конечно, под гегемонией США!), создания «всемирного правительства» (конечно же, под руководством США!)» («Космополиты и «низкопоклонники»»).

Коммунисты и их союзники провозглашались подлинными патриотами. Довольно-таки убедительные аргументы в пользу этого привёл Н. Балтийский (псевдоним О.В. Куусинена) в статье «О патриотизме». Он взялся разоблачать миф о том, что коммунизм не имеет ничего общего с патриотизмом. Балтийский указывал на то, что именно коммунисты стали в авангарде национально-освободительных движений, сражающихся против немецкого фашизма, пытающегося поработить разные страны и народы. «…Настал день исторической проверки патриотизма как коммунистов, так и их обвинителей, — писал идеолог. — Разбойничья война немецко-фашистских империалистов за порабощение миролюбивых народов заставила разные общественные слои и политические партии показать воочию, кто готов на деле защищать отечество, а кто готов идти на измену отечеству. Что же оказалось при этом великом испытании огнём? Оказалось, во-первых, что в оккупированных немцами странах Европы изменниками отечества стали фашисты и другие крайние реакционеры, которые до войны и ещё в начале войны громче всех кричали о своём «патриотизме» и о «неблагонадёжности» коммунистов. Те, кто предал Францию, — это были самые отъявленные враги коммунизма: Петен, Лаваль, Дарлан и их компаньоны, а также стоящие за их спиной финансовые акулы из Комите де форж концерна Шнейдер-Крезо и других крупнейших концернов и трестов. А кто оказался предателем отечества в Норвегии, Дании, Голландии, Бельгии? Кто помогал немцам в Болгарии превратить эту славянскую страну, где народ глубоко привязан к своей освободительнице — России, в военный плацдарм Германии против Советского Союза? Кто завербовался в пособники германских палачей и поработителей в Польше, Чехословакии, Австрии, Югославии, Греции? Презренные Квислинги и стоящие за их спиной алчные банкиры и помещики. По мере временных военных удач немецких захватчиков в первый период войны во всех оккупированных ими странах всё росло число тех реакционеров, которые проявляли готовность продать независимость своего отечества за чечевичную похлёбку. Во-вторых, коммунисты и многие социалисты оказались на деле непоколебимо верными и самоотверженными защитниками свободы и независимости своих стран от покушений германских империалистов и их сообщников. Повсюду они стояли в первых рядах патриотов — рабочих и крестьян, сражающихся против тирании немецких оккупантов. С полным основанием свободолюбивые народы восхищаются и гордятся патриотическими подвигами героических воинов и партизан Советского Союза, а также доблестных патриотов Югославии, Франции, Польши, Греции и ряда других стран…»

Космополитизму противопоставлялся как патриотизм, так и интернационализм. При этом последний трактовался диалектически — в неразрывной связи с национальным. В феврале 1948 г. на совещании в ЦК деятелей советской музыки Жданов заявил: «Интернационализм рождается там, где расцветает национальное искусство. Забыть эту истину — означает потерять руководящую линию, потерять своё лицо, стать безродным космополитом». Это уже была почти прямая полемика с положением Маркса об отмирании наций.

После войны вовсю стали говорить о «приоритете русской науки», указывали на первенство русских учёных, писателей и мыслителей, что способствовало стремительному росту национальной гордости.

Лет 10–20 такой вот позитивно-националистической пропаганды (свободной от шовинизма), и русский народ стал бы абсолютно невосприимчив к либерально-космополитическим штучкам типа «общечеловеческих» ценностей. Но, увы, послесталинское руководство эту пропаганду свернуло.

В послевоенное время русских стали позиционировать как государствообразующий народ, являющийся неким ядром, которое скрепляет многонациональную советскую общность. Хотя впервые об этом заговорили ещё во второй половине 30-х годов — одновременно с реабилитацией русской истории (разгром «школы Покровского» и т.д.) и установлением культа русской литературы. В качестве примера можно привести брошюру Б. Волина «Великий русский народ», опубликованную в 1938 году. А во время войны и после неё издания типа журнала «Пропагандист» внедряли следующие установки: «Партийные организации обязаны широко пропагандировать замечательные традиции великого русского народа как наиболее выдающейся нации из всех наций, входящих в состав СССР… должны разъяснять, что сталинская оценка… является классическим обобщением того исторического пути, который прошёл великий русский народ».

В то же самое время положение русского народа в СССР было достаточно трудным. РСФСР, где проживало большинство русских, не имела многих важнейших институтов, которые были в союзных республиках. Самое главное — Россия была лишена своей компартии, а ведь коммунисты были ведущей и единственной политической силой страны. Есть данные о том, что т.н. «ленинградская группа», которую возглавляли секретарь ЦК А.А. Кузнецов, предСовмина РСФСР М.И. Родионов и предГосплана Н.А. Вознесенский, пытались повысить роль России в СССР. Считается, что именно за это они и подверглись репрессиям в 1949 году. Дескать, Сталин боялся, что молодые русские националисты ототрут его от власти, отсюда — и репрессии.

Между тем такие утверждения нелогичны. Критики забывают о том, что ленинградская группа была детищем убеждённого русофила и ближайшего сталинского соратника Жданова. Сам Сталин последовательно укреплял позиции Жданова в руководстве партии. Его сын Юрий был женат на дочери Сталина — Светлане, и этим браком (во многом имеющим «династический» характер) Сталин был всячески доволен.

В 1948 году Жданов умер, что было, конечно, большой потерей для «ленинградской группы». Как очевидно, она не усилилась, а, напротив, ослабла. То есть никаких оснований для того, чтобы опасаться именно что усиления «русской партии» у Сталина не было.

Более того, сам Сталин, в присутствии членов Политбюро, заявил, что рассматривает секретаря ЦК Кузнецова как своего преемника по партийной линии, а предСовмина РСФСР Родионова — по правительственной. Критики Сталина умудрились сделать из этого совсем уж конспирологические выводы. Якобы то был хитрый ход Сталина, который специально натравил на ленинградцев свою «старую гвардию» — Берию, Маленкова и др., не желавших передавать власть молодым. При этом совершенно непонятно, зачем Сталину понадобилось разыгрывать такую комедию. «Старая гвардия» (Маленков, Берия, Молотов) и так находилась в конфронтации с «ленинградцами», отлично замечая все их властные амбиции.

Нет, Сталин и в самом деле хотел передать всю власть «ленинградцам». К сожалению, эта группа оказалась слишком уж амбициозной и сама поставила себя под огонь конкурентов. Дело в том, что группа Кузнецова планировала создать компартию РСФСР и сделать столицей Российской республики город Ленинград. То есть ленинградская группа стремилась поднять статус Российской Федерации в Союзе. Такой патриотизм вызывает искреннее уважение, и понятно, почему русские националисты склонны возвеличивать «ленинградцев». Однако благие патриотические намерения очень часто вымащивают дорожки, ведущие в «инферно» безответственности.

Ведь к чему бы привёл перенос столицы? В стране образовалось бы два конкурирующих друг с другом центра. Возникла бы ситуация, похожая на ту, что была в 1991 году, когда противоборство союзной и российской элит завершилось развалом страны. Но тогда оба центра находились в Москве, и это заведомо снижало вероятность раскола самой РФ. Грубо говоря, одна московская команда сменила в Кремле другую. А вот если бы развернулась борьба между Москвой и, скажем, Ленинградом, то результатом её мог стать откол от страны довольно-таки обширных русских территорий.

Кроме того, «ленинградцы» действовали тайно, в обход Сталина и центральных структур. Они стали устанавливать непосредственные связи с руководством союзных республик, что прямо уже попахивало сепаратизмом.

Апогеем такой безответственности стала организация (в январе 1949 года) в Ленинграде Всероссийской оптовой торговой ярмарки. Тогда, в обход ЦК и даже Совмина СССР, «ленинградцы» попытались реализовать остатки товаров народного потребления стоимостью в 5 миллиардов рублей. Но им так и не удалось продать это грандиозное количество. В результате товары подверглись порче, а ущерб составил аж 4 миллиарда рублей.

Плюс ко всему прочему, председатель Госплана Вознесенский совершил крупномасштабный служебный подлог, занизив контрольные цифры плана промышленного производства СССР на I квартал 1949 года.

Всё это вместе вполне можно охарактеризовать как антигосударственную деятельность. И понятно, что Сталин просто не смог бы закрыть на это глаза — даже если и захотел. «Ленинградцев» репрессировали, а проект усиления роли России в Союзе был серьёзнейшим образом дискредитирован. Ослабли и позиции самого Сталина, продвигавшего группу «ленинградцев». Руководящая роль русского народа означала и то, что на него была возложена большая ответственность — поднимать национальные окраины. Во многом этот самый подъём происходил за счёт России с её русским большинством. Хотя не следует забывать и о том, что многие русские жили как раз на окраинах (и даже были переселены туда по т.н. «оргнабору»). Следовательно, подъём окраин был не таким уж и однозначным явлением.

И тут нельзя пройти мимо того, что Сталин всячески стремился укреплять положение русских кадров в союзных республиках. Так, обязательной практикой было назначение вторым секретарём республиканских ЦК русского партработника. Более того, Сталин серьёзно задумывался о том, чтобы создать русские образования в союзных республиках. Сталина часто ругают за его национальную политику — причём как либералы-западники, так и многие русские националисты. Последние к числу его прегрешений относят передачу Казахстанской ССР территорий, населённых русскими. (Русские и до сих пор преобладают на севере Казахстана.) Дескать, потом они остались в составе чужого государства, в чём якобы «заслуга» Сталина. На самом же деле Сталин вовсе не рассчитывал на распад СССР, а, напротив, хотел его укрепить. А русские в республиках рассматривались им как оплот империи. Причём он хотел дать им в руки мощные механизмы национального самоутверждения.

Исследователь А. Чичкин пишет: «Сталиным было запланировано усиление, что называется, русско-славянского фактора в ряде республик, а именно — создание в 1953–1954 гг. русских национально-автономных округов в Латвии (с центром в Даугавпилсе, которому должны были вернуть русское название «Двинск»), на северо-востоке Эстонии (с центром в Нарве), в северовосточном Казахстане (с центром в Усть-Каменогорске), Закарпатской автономной области, где в тот период преобладали родственные русским православные русыны. Причём последний проект многие вовлеченные в это сталинское решение небезосновательно называли «Новая Закарпатская Русь»» («Что не позволили Сталину?»).

Вождь не успел сделать многое из задуманного. Причин тому множество, и их необходимо тщательно исследовать, извлекая нужные уроки. Но он сумел отложить перестройку на несколько десятилетий. Не будь сталинской многогранной борьбы против глобализма, и страна «вляпалась» бы в «мировую цивилизацию» где-то в 40-е годы. А может быть, уже и в 30-е. Если бы красные глобалисты победили, то они спровоцировали бы агрессию объединённого Запада. А если бы победили сторонники сближения с Западом, то страна вступила бы в войну с Германией где-нибудь в середине 30-х, будучи к ней совсем неготовой. И всё это окончилось бы жутчайшим военным разгромом и расчленением страны. В 1991 году Союз распался, но сохранилась единая РФ — как ядро бывшей (и будущей!) империи. Но оккупация страны в середине прошлого века обернулась бы образованием на месте СССР и РСФСР 30–50 мелких образований, полностью зависимых от Запада. Кому-то из них позволили бы стать периферией процветающей Европы, кого-то вогнали бы в «каменный век».

Но Сталин нарушил все эти планы. Оттуда и такая невероятная ненависть, которую к нему испытывают западные элитарии. В 80 — 90-х годах они вкачивали эту ненависть гигантскими волнами, используя для этого прозападные СМИ и легионы своих симпатизантов в России. Казалось бы, имя Сталина настолько очернили, что его уже никогда не отмыть. Но вождь сделал слишком многое для того, чтобы потомки не забыли о его великих свершениях. Тут не поможет никакая информационная накачка. Медленный, но неуклонный подъём национального самосознания неизбежно поднимает и сталинскую тему. А эта тема питает нацию, даёт ей мощный заряд державной гордости и исторического оптимизма.

В марте 2005 года Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ) провёл опрос, приуроченный к годовщине смерти вождя. Согласно данным, полученным социологами, 42% респондентов считают, что стране нужен такой вождь, как Сталин. При этом 53% оценивают его роль в жизни страны положительно. На либеральном интернет-сайте Utro.Ru, при разборе этих социологических данных, пишут: «Примечательно, что положительно относятся к сталинскому правлению не только пожилые люди, но и молодёжь». Такое же наблюдение делает и либеральный сайт Newsrucom.Ru: «Фигура «вождя и учителя» всё более мифологизируется: Сталин нравится молодым».

Вождь предсказывал, что на его могилу нанесут кучу мусора. Но он же предсказывал и то, что ветер истории беспощадно снесёт эту кучу. Так оно и происходит.

Баландин Р.К. Маршал Шапошников. Военный советник вождя. М., 2005.

Балтийский Н. О патриотизме // http://www.hrono.ru/statii/2006/patriot_balt.html

Безыменский Л.А. Третий фронт. Секретная дипломатия Второй мировой войны. М., 2003.

Беспалов Ю.Г., Беспалова Н.Ю., Носов К.В. Революционеры Романовы и консерватор Ульянов. М. 2004.

Бунин И.Л. Операция «Гроза». Ошибка Сталина. М., 2005.

Бычков Р. Необыкновенный фашизм. Киев, 2003.

Василъченко А.В. Война кланов. Чёрный фронт против НСДАП. М., 2005.

Вишлов О.В. Накануне 22 июня 1941 года // http://militera.lib.ru/research/vishlev/04.html

Вдовин А.О. «Низкопоклонники» и «космополиты». 1945 — 1949: история и современность // http://www.voskres.ru/idea/vdovin.htm#_edn77

Вдовин А.О. Российский федерализм как способ решения национального вопроса (история и современность) // Власть и общество России XX век. М. — Тамбов, 1999.

Волков В.К. Призрак и реальность «Барбароссы» в политике Сталина (весна — лето 1941 г.) // «Вопросы истории». 2003. № 6

Волокитина Т.В., Мурашко Г.П., Носкова А.Ф., Покивайлова Т.А. Москва и Восточная Европа. Становление политических режимов советского типа. 1949–1953. Очерки истории. М., 2002.

Воробьевский Ю. Путь к апокалипсису — стук в Золотые Врата // http://psichology.vuzlib.net/book_o221.html

Галин В. Политэкономия войны. Заговор Европы. М., 2007.

Галин В. Политэкономия войны. Тупик либерализма. М., 2007.

Городецкий Г. Миф «Ледокола». М., 2005.

Городецкий Г. Роковой самообман. Сталин и нападение Германии на Советский Союз. М., 2008.

Гуськова Е. Ю. Послевоенная Восточная Европа, Сталин и Тито. // Покушение на Великую Победу. М., 2005.

Дамаскин И.А. Вожди и разведка. От Ленина до Путина. М., 2008.

Данилов А.А., Пыжиков А.В. Рождение сверхдержавы: СССР в первые послевоенные годы. М., 2001.

Елисеев А.В. Правда о 1937 годе. М., 2008.

Елисеев А.В. Социализм с русским лицом. М., 2007.

Емельянов Ю.В. Сталин: на вершине власти. М., 2002.

Емельянов Ю.Н. Троцкий. Мифы и личность. М., 2003.

Ермишин П. Трест, который лопнул // http://www.stm.ru/archive/05-05/08.html

Жуков Ю.Н. Сталин: тайны власти. М., 2005.

Жуков Ю.Н. Иной Сталин. М., 2005.

Замойский Л. За фасадом масонского храма. М., 1990.

Земское В.Н. Политические репрессии в СССР (1917–1990) // «Россия. XXI». 1994. № 1–2.

Иванов А. Логика кошмара. М., 1992.

Иванов Р.Ф. Сталин и союзники. 1941–1945 годы. М., 2005.

Как управляется ФинИнтерн // http://hasid.livejournal.com/354253.html

Капхэн Ч. Закат Америки. Уже скоро. М., 2003.

Карпов В.Н. Внешняя разведка накануне войны // militera.lib.ru/opinions/0024.html

Калашников М. Пять веков информационной войны // http://www^monitor.ru/ru/detail_m.php?lD=10826

Кертис М. Колониальные методы // http://www.left.ru/2004/falloojeh/kertis.html

Колосов Л. Тайна маршала Тито // www.sovsekretno.ru/magazines/article/370

Кожинов В.В. Россия. Век XX. М., 2008.

Колпакиди А.И., Прудникова Е.А. Двойной заговор. Сталин и Гитлер: несостоявшиеся путчи. М., 2000.

Коновалов И. ТНК на тропе войны // «Смысл», № 18, 2007.

Кривицкий В.Г. Я был агентом Сталина. М., 1996.

Кривобокое В. Финансовый гений Ленина // http://www.personal-plus.net/251/2776.html

Кугушев С., Калашников М. Третий проект. Точка перехода. М., 2006

Кургинян И. «Новый больной» Европы // http://www.zavtra.ru/cgi/veil/data/zavtra/07/702/61.html

Лебедев С. Концлагерь как символ западной цивилизации // http://www.iraqwar.mirror-world.ru/article/84144

Лесков В.А. Сталин и заговор Тухачевского. М, 2003.

Литвиненко В., Васильев В. (экспертиза). «К науке отношения не имеет» // http://nvo.ng.ru/history/2001-09-28/5_science.html

Макензи К Коминтерн и мировая революция. М., 2008.

Манягин В.Г. Апология Грозного Царя. М., 2004.

Мартиросян А.Б. 22 июня. Правда Генералиссимуса. М., 2005.

Мартиросян А.Б. Заговор маршалов. Британская разведка против СССР. М., 2003.

Мартиросян А.Б. Сталин и Великая Отечественная война. М., 2008.

Медведев Ж., Медведев Р. Неизвестный Сталин. М., 2007.

Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина. М., 2005.

Минаков С.Т. Большая «чистка» советской военной элиты в 1923 году // http://www.oiros.org/publick/p06/001.htm

Миронин С.С. Реформы Маленкова // http://www.contr-tv.ru/common/2375/

Миронин С.С. Сталинский порядок. М., 2007.

Миронов С.С. Гражданская война в России. М., 2006.

Молодяков В.Э. Несостоявшаяся ось: Берлин — Москва — Токио. М., 2004.

Молодяков В.Э. Тайный сговор, или Сталин и Гитлер против Америки. М., 2008.

Мультатули П.В. Император Николай II во главе действующей армии и заговор генералов // http://gosudarstvo.voskres.ru/multat/oglavl.htm

Мухин Ю. Убийство Сталина и Берии. М., 2002.

Невежин В. «Если завтра в поход…». Подготовка к войне и идеологическая пропаганда в 30 — 40-х годах. М., 2007.

Нерсесов Ю. Вторая Крымская война. // «Спецназ России». 2005, № 5.

Николаева П.И. Новый образ США. Изменения в советской политике и пропаганде в 1947–1948 год // http://www.sgu.ru/faculties/historical/sc.publication/historynewtime/new_history_20/21.php

Осокин А. 22 июня 1941 года: Новая версия // Трагедия 1941. Причины катастрофы. М., 2008.

Пантелеев М. Четверть века Коминтерна, или Шагреневая кожа интернационализма // http://his.lseptember.ru/2002/24/l.htm

Попов В.А. Советские лидеры об экономических проблемах социализма. Прил. Док. № 2 // Власть и общество России XX век. М. — Тамбов, 1999.

Помогайло А.А. Псевдоисторик Суворов и загадки Второй мировой войны. М., 2005

Португальский Р. Маршал Тимошенко. «Поставьте меня на опасный участок». М., 2007

Пруссаков В. Слово о Туркуле // http://www.zavtra.ru/cgi/veil/data/zavtra/05/621/42.html

Прянишников Б.В. Незримая паутина. ОГПУ — НКВД против белой эмиграции. М., 2004.

Роговин В.3. 1937. М., 1996.

Роговин В.3. Сталинский неонэп. М., 1994.

Розанов Г.Л. Накануне войны. Переговоры в Берлине осенью 1940 года // http://militera.lib.ru/opinions/0013.html

Романенко К.К. Великая война Сталина. Триумф Верховного главнокомандующего. М., 2008.

Романенко К.К. Последние годы Сталина. Эпоха Возрождения. М., 2008.

Россия и СССР в войнах XX века. Потери Вооружённых сил. Статистическое исследование. Под общей редакцией кандидата военных наук, профессора АВН генерал-полковника Г.Ф. Кривошеева М., 2001.

Рубцов Ю.В. Маршалы Сталина. От Будённого до Булганина. М., 2005.

Рубцов Ю.В, Мехлис. Тень вождя. М., 2008.

Рут Ф. Вервольф. Осколки коричневой империи. М., 2007.

Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма. М., 2003,

Сироткин В.Г. Почему проиграл Троцкий? М., 2005.

Снычев, митрополит Иоанн. Самодержавие Духа // http://ww.rus-skyxom/history/library/samoderj.htm

Соколов Б.В. Тайны финской войны. М., 2000.

Соколов В.В. И.М. Майский между И.В. Сталиным и У. Черчиллем в первые месяцы войны. // «Новая и новейшая история». 2001. № 6.

Соловьёв О.Ф. Русские масоны. М., 2006.

Спецсообщение Абакумова Сталину о реакции военнослужащих на новый государственный гимн СССР // http://community.livejournal.eom/warhistory/l195008.html

Стариков Н.В. Кто заставил Гитлера напасть на Сталина. СПб., 2008.

Старцев В.И. Революционный 1917-й // Драма российской истории. М., 2002.

Стивен С. Операция «Раскол». М., 2003.

Судоплатов П.А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930 — 1950 годы. М., 1997.

Сутулин Я. Был ли Сталин союзником Гитлера? // Мифы Великой Отечественной. М., 2008.

Тихонов А.И., Тихонова Я.В. Внутриполитическая «холодная война» // Феномен Сталина. М. — Краснодар, 2003.

Усольский А. Союзники Германии на Восточном фронте // http://www.rusidea.ru/?part=153&id=2913

Уткин А.И. Унижение России. Брест, Версаль, Мюнхен. М., 2004.

Уэст Р. Иосип Броз Тито. Власть силы. М., 2006.

Фест И.К. Адольф Гитлер. Пермь, 1993.

Филиппов А. О готовности Красной Армии к войне в июне 1941 г. // «Военный вестник». 1992. № 9.

Филлитов А.М. СССР и германский вопрос: поворотные пункты (1941–1961 гг.) // «Холодная война» 1945 — 1963 гг. Историческая ретроспектива. М., 2003.

Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 30-е годы. М., 1996.

Хрущёв Н.С. Воспоминания. М., 2007.

Чичкин А. Что не позволили Сталину? // http://stoletie.ru/territoriya_istorii/chto_ne_pozvolili_stalinu.htm

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым: из дневника Ф. Чуева. М., 1991.

Чупрын К. В. Миф о конармейской тачанке // http://nvo.ng.m/history/2001-06-22/6myth.html

Шамбаров В.Е. Государство и революции. М., 2002.

Шафаревыч И.Р. Была ли перестройка акцией ЦРУ? // «Наш современник». 1995. № 7.

Шорт Ф. Мао Цзэдун. М., 2005.

Шубин А. «Клещи» Сталина // Трагедия 1941. Причины катастрофы. М., 2008.

Щагин Э.М. Документы истории «революции сверху». Документ № 5. Из письма Б.А. Бахметьева Е.Д. Кусковой // Власть и общество России XX век. М. — Тамбов, 1999.