Дорогой товарищ Бела Иллеш!

Я прочел ваш роман, посвященный венгерской революции. Многих и многих из действующих лиц я вновь узнал: и тех, которых еще и теперь, десять лет спустя, вспоминаю с радостью, и тех, которые еще и сейчас продолжают вызывать во мне отвращение.

Я читал, и наивысшую радость доставило мне то, что со страниц книги с огромной силой выступает лицо массы, непосредственное, широкое, глубокое, пламенное движение наших беззаветных пролетарских масс, организованных десять лет тому назад нашей, еще тогда молодой, коммунистической партией в несокрушимую силу, сплоченную ею для завоевания советской власти. И вновь переживал я радость борьбы, муки отчаянной и почти безнадежной схватки, безграничную горечь поражения, эмиграцию и еще много-много глубоко волнующих чувств, нераздельно связанных с этой борьбой. Но вместе с тем я проникся сознанием, что венгерский рабочий класс, умудренный опытом, с беспримерным мужеством борется за новую победу грядущей революции.

Я очень, очень рад тому, что вы написали этот роман.

Венгерская пролетарская революция была до сих пор скорее всего темой для контрреволюционных писаний. Недавно я просматривал целую кипу подобных произведений, почти на всех европейских языках поносящих нашу революцию и забрасывающих ее грязью.

Венгерские коммунисты до сих пор чрезвычайно мало писали о венгерской революции. Ошибкой было то, что мы на потоки лжи, клеветы и презрения, направленные против нас, отвечали подобно скептически настроенному венгерскому поэту Иоганну Арань:

Постепенно свыклись мы с мыслью, что быть вдвойне оклеветанной и презираемой есть удел подавленной революции.

Под тяжелыми ударами судьбы пришли мы к сознанию необходимости оценивать значение венгерской пролетарской революции главным образом по ее ошибкам. Такая оценка событий проникла в среду коммунистов из вражеского лагеря социал-демократов. Не одни ошибки венгерской пролетарской революции достойны внимания: ярким светом светят и ее положительные стороны и ее доблести. Ваш роман вновь пробудил во мне сознание, что довольно десятилетия самобичевания, что пришла пора перед всеми, и главным образом перед малоосведомленной молодежью, вскрыть истинное значение венгерской пролетарской революции.

Значение венгерской пролетарской революции заключается не только в том, что она отвлекла от русской пролетарской революции силы международной контрреволюции и приняла на себя всю тяжесть ударов в тот момент, когда международное и внутреннее положение РСФСР было наиболее тяжелым, не только в том, что возникновение Советской Венгрии и борьба венгерской Красной армии помешали привести в исполнение план, по которому французские и румынские войска должны были через Бессарабию напасть на Советскую Россию. (Этот план уже осуществлялся: в Салониках происходила посадка французских войск, и часть их находилась по пути в Румынию.) Ее значение заключалось также и в том, что во всей Центральной и Западной Европе лишь один венгерский пролетариат имел храбрость и решимость не упускать ни малейшего случая для усиления мощи рабочего класса, для прекращения им всякой борьбы в борьбу за власть, для захвата этой власти при первой возможности и для установления советского строя.

В истории венгерской пролетарской революции мы должны видеть не только ошибки, которые мы в течение десятилетия беспощадно критикуем, а также и то, как может и должен пролетариат одной страны энергично действовать в революционных боях вместо того, чтобы поджидать остальные и уговаривать их:

На полях, вспаханных плугом нашего советского правительства, орошенных кровью нашей Красной армии, на полях, где погребены многие и многие из наших мучеников, уже зреют семена новой революции. Вы, венгерские пролетарские писатели, мучительнее всех переживаете последствия поражения революции, последствия эмиграции, так как очень и очень трудно из такой дали уловить мысли и ощущения, какие несет грядущая революция. Вы, борцы, переживавшие этапы и героическое время революции, вы, рассеянные по всему миру и все же положившие начало венгерской пролетарской литературе, тем или иным путем содействовавшие созданию международной пролетарской литературы, — вы своими произведениями становитесь вновь в первые ряды борцов за новую венгерскую революцию. Ваши произведения нелегально проникают сквозь преграды в Венгрию.

Я видел экземпляр одного революционного романа, совершенно зачитанный в венгерском подполье. Поля этой книги почти исчезли и буквы стерлись от множества перелистывавших ее рабочих рук. И вот поэтому миссия ваша благодарна, поэтому вы должны писать о нашей революции, для нашей революции, для мировой революции. Венгерская пролетарская литература уже участвует в идеологическом руководстве нашей революцией, и с таким сознанием вы должны продолжать писать.

Крепко жму вашу руку.

Петр Ковач, красноармеец, покидал, оправившись от болезни, уйпештскую больницу имени Карольи, где пролежал свыше пяти недель.

Время шло к полудню, когда за ним захлопнулись двери больницы. Сняв фуражку, он с наслаждением подставил голову и все еще румяное лицо теплому ветерку, тянувшему с Дуная. Он провел рукой по русым волосам и внезапно беспричинно засмеялся, обнаруживая крепкие белые зубы.

С любопытством оглядываясь по сторонам, медленно побрел он по направлению к казармам. Он чувствовал себя здоровым и бодрым и меньше всего мог предполагать, что и часа не пройдет, как он снова будет на волосок от смерти.

Было это 24 июня, на четвертом месяце существования в Венгрии диктатуры пролетариата.

Пронесшийся рано утром ливень чисто обмыл город. Хотя солнце успело высушить улицы, колеса проезжавших телег еще не поднимали пыли. Когда Петр достиг улицы Арпад, хорошее настроение стало понемногу покидать его: он не узнавал города, которого не видел с середины мая. «Что это? — думал он. — И дома стоят, как стояли, и трамваи ходят по тем же рельсам, но что с людьми стряслось? Странно, у всех такой пришибленный вид, все еле ноги волочат…»

На многих домах висели оставшиеся с майских торжеств красные флаги, сильно полинявшие и выгоревшие на солнце. На всем городе лежал отпечаток усталости и недовольства.

У ворот казармы, прислонившись к стене и мирно покуривая трубку, стояло двое красноармейцев.

— Куда?

— В ротную канцелярию. Доложить. Выписался сегодня из больницы.

— Здоров?

— Здоров.

— Ну, и гуляй себе дальше.

Петр с недоумением уставился на посасывавшего трубку седоусого солдата в лихо сдвинутой набекрень фуражке.

— Что за шутки такие, товарищ Липтак?

— До шуток ли! Впрочем, если есть охота, можешь зайти в казармы. Только найти ты там никого не найдешь. Всех господин поручик увел с собой на прогулку. Нас одних лишь оставил стены сторожить.

— Товарищ ротный командир ушел со всей ротой на ученье, — пояснил другой красноармеец. — Назад вернутся лишь завтра, в обед. До тех пор в ротной канцелярии занятий не производится. Только мы двое и остались здесь как слабосильные.

— Куда же мне, черт возьми, деваться до завтра?

Перед зданием ратуши царило большое оживление.

Много народу сновало в воротах и толпилось у дверей. Петр некоторое время неподвижно простоял перед ратушей. Внезапно откуда-то издали, со стороны Дуная, послышалась орудийная пальба.

— Новую какую-то пушку изобрели и теперь ее испытывают, — объяснил худощавый человек в очках кучке людей, так же, как и он, дожидавшихся на трамвайной остановке.

Петр поднялся на первый этаж и в нерешительности остановился, не в силах вспомнить, где находится комната Пойтека. Только что собирался он у кого-нибудь об этом спросить, как внезапно увидал самого Пойтека, стремглав бежавшего вниз по лестнице. Не обращая внимания на Петра, он ринулся было дальше, но Петр преградил ему дорогу:

— Товарищ Пойтек…

— А, это ты? — кинул тот ему на ходу и побежал дальше.

Петр устремился вслед за ним. «Здесь что-то стряслось, — мелькнуло у него в голове. — Таким встревоженным я Пойтека еще никогда не видел…»

Пойтек меж тем скрылся за двухстворчатой дверью в другом конце коридора. Пробежав просторную прихожую, он, не стучась, вошел в примыкавшую к ней комнату. Петр последовал за ним и лишь тогда понял, куда он попал, когда очутился лицом к лицу с председателем директориума[1].

Тот сидел в кожаном кресле за широким письменным столом, а возле него, с телефонной трубкой у уха, стоял Потьонди в своей неизменной синей рабочей блузе. Пойтек что-то громко крикнул председателю, но слова его потонули в общем шуме: Потьонди изо всех сил кричал в телефонную трубку, да и остальные находившиеся в комнате шумно спорили.

Петр хотел удалиться, но не успел он взяться за ручку двери, как Пойтек крикнул ему:

— Стой, еще не знаешь, куда итти, а уже бежишь!.. Сбегай сначала в казармы и погляди, действительно ли там никого не осталось… Правда ли, что этот…

— Правда… Я только что оттуда. Вся рота ушла на ученье.

Пойтек крепко выругался.

Потьонди с ожесточением швырнул на стол трубку.

— Телефонная станция за «национальную социал-демократию». Кричат «ура» и не соединяют…

Белокурый рабочий, высокий и широкоплечий — председатель революционного трибунала — спокойно заметил:

— Социал-демократическая контрреволюция.

— Товарищ! — укоризненным тоном воскликнул седой председатель директориума. — Надо подать сигнал фабричной дружине, — добавил он уже тише.

— Ты сам будто не понимаешь! — и Пойтек хватил кулаком по столу. — Ведь мы же условились, что сигналом к сбору будет служить гудок завода Маутнера и сборным пунктом заводской двор! А теперь как раз этот завод в руках контрреволюционеров…

— При чем же тут Маутнер? Ты только что сказал, что город обстреливают мониторы?

— И с мониторов палят и завод Маутнера у них в руках!

— К тому же на заводе пожарный обоз и склад оружия. В том-то и вся беда…

— Гм…

— Наша обязанность, товарищи, — вмешался невзрачного вида человек с кривым ртом, бывший секретарь социал-демократической партии Фельнер, — наша обязанность прежде всего защищать ратушу. Нужно запереть ворота…

— Трусливая скотина! — крикнул ему Потьонди.

— Нам прежде всего нужно выиграть время, — заявил Пойтек. — Я отправлюсь на завод Маутнера. Надо задержать их выступление, чтобы нам успеть собраться с силами. Поскорей собирайте рабочих… Оружие тоже, верно, найдется в казармах.

Потьонди одобрительно кивнул.

— Будет сделано, — сказал он.

— Ты идешь со мною, — крикнул Пойтек Петру и, не дожидаясь ответа, выбежал из комнаты. Нагнать его Петру удалось лишь у самых ворот.

За те несколько минут, что Петр провел в ратуше, улицы приобрели совсем другой вид. Вокруг ратуши не было ни души — лишь часовой стоял посреди площади, наблюдая в небе разрывы шрапнелей. Перед самой ратушей остановился трамвайный вагон, и все пассажиры тотчас же исчезли, словно сквозь землю провалились. Со стороны Будапешта показался автомобиль с красным флажком и, не останавливаясь, понесся дальше, по направлению к казармам.

Немного дальше, возле проспекта Ваци, картина опять была иная: там на тротуарах толпилось множество народу, по преимуществу женщины и дети, но были здесь также и рабочие, шедшие с фабрик домой, на обед. У всех был такой вид, словно чего-то ждали, сами не зная, чего именно. Одно было ясно всем; что-то происходит. Там, куда все всматривались, — там улица была совершенно безлюдна. Вдали виднелся длинный ряд фабрик, тянувшийся по направлению к Пешту. Словно навытяжку стояли, вздымаясь к небу, высокие фабричные трубы. Трамвай бешено мчался к Пешту, и следом за ним, словно наперегонки, несся грузовик.

Задняя стена завода Маутнера выходит на Дунай, а передняя — высокая железная стена с широкими чугунными воротами — на проспект Ваци. В этом месте улица чрезвычайно узка — лишь несколько метров отделяет чугунные ворота от стоящего напротив одноэтажного дома. Водосточный жолоб, окаймляющий крышу, всего на какой-нибудь метр возвышается над фабричной стеной, утыканной огромными железными гвоздями остриями вверх.

Заводские ворота были открыты настежь. На крыше видневшейся за ними сторожки привратника развевался красно-бело-зеленый национальный флаг.

— Куда?

Двое вооруженных пожарных преградили Пойтеку дорогу.

— На фабрику.

Один из пожарных усмехнулся, другой пожал плечами. Чугунные ворота захлопнулись за Пойтеком и Петром.

На фабричном дворе в два ряда были выстроены вооруженные пожарные и рабочие. Перед ними стояли брандмайор и три-четыре солдата с кокардами национальных цветов на плече; хотя у них ни звезд, ни орденов не было, в них сразу же можно было угадать офицеров. Один из них держал речь.

— …Национальная социал-демократия… свобода… истинные вожди рабочего класса. Антанта посылает одежду и съестные припасы…

Некоторое время никто не обращал внимания на Пойтека. Он хранил молчание, и оба пожарные неподвижно стояли за его спиной. Не двинулись они с места и тогда, когда он, наконец, медленно направился к офицерам.

Увидев Пойтека, офицер, говоривший речь, на мгновение запнулся. Пойтек воспользовался этой паузой.

— Товарищи! — раздался его голос. — Революционный правительственный совет…

Закончить ему не удалось — пожарные сзади набросились на него. Петр оттолкнул одного из них, но вслед за тем вокруг него обвились крепкие руки. Удар прикладом в спину, другой в левое плечо… и вот он лежит на земле возле Пойтека. У Пойтека из носа и изо рта хлещет кровь.

Ряды рабочих смешались, лежащих обступают со всех сторон.

— Назад! По местам!

Рабочие нехотя повинуются. Возле Пойтека и Петра остаются лишь те пожарные, которые свалили их наземь.

— Встать! — кричит Пойтеку высокий широкоплечий гусарский офицер.

Пойтек и Петр не двигаются.

Двое пожарных за руки поднимают их с земли.

— Зачем пришли? — орет гусар.

Петр молчит. В ушах у него шумит, что-то застилает глаза. Пойтек рукавом вытирает окровавленный рот и выплевывает два зуба.

— Зачем пришли? — снова кричит гусар. — Чего вам здесь надо?

Пойтек кидает взгляд на вооруженных рабочих и, напрягая голос, хрипло кричит:

— Чтобы сказать рабочим: «Не давайтесь в обман, товарищи, я…»

— Заткнуть ему глотку!

Офицеры несколько минут совещаются. Гусар энергично размахивает палкой, другой офицер с сомнением покачивает головой. Один из рабочих выступает из рядов и отставляет винтовку к стене. Брандмайор бросается к нему и начинает трясти его за плечи.

— К стенке их! — кричит гусар пожарным, стоящим возле пленных.

Пойтек и Петр поставлены к железной стене, против них — двое пожарных с винтовками. Петр опускает голову. Пойтек смотрит прямо в глаза стоящему за пожарными гусару. И вдруг где-то невдалеке начинает протяжно завывать фабричный гудок. Окровавленные губы Пойтека раздвигаются в улыбку. Его взгляд перебегает на рабочих — те один за другим кидают на землю оружие.

— Обманули нас! — кричит тот, что первым покинул строй.

Пожарные поспешно окружают рабочих и ведут их на задний двор, прилегающий к берегу Дуная. На месте остается едва с полсотни вооруженных. Офицеры, собравшись в кучку, снова совещаются. На пленных никто больше не обращает внимания. На первый гудок со всех сторон отзываются другие гудки, призывая рабочих к оружию.

— Мы победили! — шепчет Петру Пойтек.

Проходит несколько долгих минут. Все ждут, что будет дальше, никто не решается действовать первым. Во дворе все смолкло — лишь наперебой протяжно завывают гудки.

Внезапно с крыши соседнего дома раздается треск пулеметов. Первые пули гулкой дробью ударяют в железную стену, но следующие уже вздымают посередине заводского двора облачка пыли.

Пожарные тоже возятся около своего пулемета. Пойтек и Петр бросаются наземь. Над их головами идет стрельба.

Пулеметчик, обстреливающий завод, улегся за трубой одноэтажного дома — время от времени он что-то выкрикивает. Пойтек узнает хриплый голос Готтесмана.

— Кто борется против нас…

Нападающие пытаются по лестнице взобраться на железную стену, один красноармеец долез уже до торчащих вверх гвоздей… Пожарные направляют на него пулемет… Ряд красных точек появляются у него на груди — и он падает возле Петра, лицом к небу. Глаза его открыты. Петр узнает в нем того седоусого солдата, с которым некоторое время перед тем разговаривал у ворот казармы.

— Старый Липтак! — шепчет Пойтек. — Шесть детей остались теперь сиротами…

— Кто борется против нас… — продолжает кричать Готтесман с крыши.

Непрерывный гул заводских сирен. Пожарные убегают на задний двор. Оставшиеся человек тридцать залегли за штабелями дров. Брандмайор исчез.

К шести часам вечера сдались и открыли ворота. Вооруженные рабочие заняли завод.

Потьонди в автомобиле отвез Петра и Пойтека в ратушу. По дороге их дважды останавливали рабочие патрули и проверяли пропуск. Площадь перед ратушей охранялась работницами, вооруженными маленькими кавалерийскими карабинами. Посередине были разложены костры, и в огромных котлах варился гуляш[2] для сражающихся рабочих.

В кабинете директориума никого, кроме Фельнера, не было. С позеленевшим от страха лицом забился он, как наказанный ребенок, в глубокое кресло.

— Никто не ранен? — спросил он, еле перемогая дрожь в голосе.

Пойтек с женой и двумя детьми продолжали ютиться в той же маленькой каморке, в которой жили во время войны.

— Отчего ты не раздобудешь себе приличной квартиры? — начала жена. — Ведь другие…

— Дело терпит! — отрезал Пойтек решительным тоном.

Жена подала в глиняной миске тыкву.

— Бери себе, гость, — обращается Пойтек к Петру. — Каждому полагается по куску хлеба: детям большой кусок, взрослым поменьше.

— У ребятишек пальцы вылезают из башмачков. У Леучи на штанишках столько заплат, что больше уже и нашить негде: куда ни воткну иголку, всюду рвется.

— Теперь лето — не замерзнут.

— Ну, скажите вы, товарищ Ковач, не грешно разве заставлять детей голодать? «Все — наше», а детям нечего дать.

— Уж и голодают! Через шесть недель день моего рождения, тогда поедим гуляш. А теперь нельзя много есть, не то аппетит испортят.

Жена улыбнулась. Черты ее старого худого лица смягчились. На мгновение она вновь стала похожа на ту маленькую швею, которую Пойтек впервые увидел на Комарином острове семь лет назад, — на ту женщину, которая бросила снежный ком в рот оратору, призывавшему к прекращению большой январской забастовки[3]. Но улыбка скоро сошла с ее лица. Чуть не со слезами она снова заговорила:

— Через шесть недель… Кто из нас к тому времени жив останется!

— Мы все. Не умрем ни от расстройства желудка, ни от отравления мясом. Во время войны стреляли в нас — а мы все же живы.

— Вот и я дожил до того, что, будучи металлистом, с завтрашнего дня становлюсь крестьянином, — сказал Петр, желая дать другое направление разговору.

— Крестьянином? — сказал маленький Леучи с гримасой.

— Тогда, может, пришлете нам какой-нибудь провизии, чтобы мы хоть изредка могли питаться по-человечески? — робко спросила жена Пойтека.

— Жена! Довольно! Как только прихожу домой, ничего другого не слышу, кроме вечных жалоб…

Пойтек так хватил по столу кулаком, что задребезжали тарелки.

В усадьбе графа Карольи в Капосташмедьере началась жатва. Петр живет и работает там среди батраков. Он поступил косцом.

— Не иначе, как приглянулась этому народному комиссару какая-то из наших молодух, — шептались крестьяне.

— Через час наверняка косу бросит…

Но это предсказание не сбылось. Петр целый день работает вместе с остальными. И вечером он тоже не уходит. У костров идут разговоры.

— Сразу видать, не городской белоручка, — благосклонно замечает старый батрак.

— Это еще как сказать! Поглядим, что дальше будет. Он, может, хочет пролезть в депутаты, а не то, и вовсе дурное дело замышляет…

— А кто его знает!..

У костра, где сидит Петр, беседа идет о народе и общем положении страны.

— Ну, а нам что Бела Кун привез из России? Земли-то, небось, нам не дал?

— Раньше земля принадлежала графу, а теперь она наша — принадлежит всем.

— Наша-то наша, да не моя!

— Наша — это и значит: принадлежит всем нам сообща.

— Так не мне же!

— Я и не говорю, что лично вам. Она ни моя, ни ваша, ни третьего кого — она наша.

— Так-то оно так, да все же не моя…

— А так разве не лучше? Сообща работаем, сообща и кормимся.

— Да-а-а. Что ни день, то по нескольку телег со всякой снедью в город отправляют. Скот туда гонят, яйца и молоко туда везут, а оттуда что мы взамен получаем? Все общее, все нам принадлежит! Как бы не так!..

— Косу городской рабочий выделывает. И машину, которой молотите, и сапоги…

— Коса не моя и машина не моя… А уж что до сапог, то как был раньше босым, таким и остался.

Петр пускается в объяснения. От других костров тоже подходят косари. Петра обступают, внимательно его слушают, но вопросов ему не задают и на его вопросы отвечают молчанием.

Ночь стоит теплая, от костра жарко, но несмотря на это, Петра берет дрожь. Чтобы заставить людей разговориться, он старается выражаться попроще, крестьянским языком… Быть может, кого-нибудь да заденет за живое, быть может, кто-нибудь да порасспросит его о том, что это за хитрая штука — этот общий коллективный труд? Но либо все уже знают, что это такое, либо же никому нет охоты расспрашивать.

— О чем задумался, отец? — обращается он к посасывающему трубку старику, высказавшему некоторое время назад недоверие к идее общности имущества.

— Любуюсь, сынок, Большой Медведицей, — и старик своей трубкой указывает на усеянное звездами небо. — Вишь, на телегу похожа… На этой телеге, пожалуй, и привезут нам, беднякам, землю. То ли доедет до нас, то ли нет… А пока что прежний управляющий как жил, так и живет в господском доме…

— Жить-то он живет, но теперь уж он не управляющий, а заведующий совхозом, — возражает другой. — Бог ведь не без милости для господ. Им всласть живется, даже когда нам все принадлежит…

На следующий день Петр уехал в Уйпешт. Целых два часа беседовал он с Пойтеком, после чего оба они отправились в Пешт. Они побывали в Доме советов, а оттуда зашли в секретариат партии. И здесь и там их выслушали, но толку они нигде не добились.

— Вы думаете, товарищи, мы от вас первых слышим, что крестьянство недовольно? Мы прекрасно знаем, что крестьяне хотят получить землю, но дать ее мы все равно не можем. Мы не в праве обрекать городское население на голод. Маркса читали, не так ли? Ну, чего ж вы хотите? Чего нам плодить частную собственность! Мы будем строить социализм, хотя бы тут крестьянин был недоволен! Удивляюсь, как это вы, коммунисты, этого не понимаете!..

— В России…

— Нельзя слепо следовать примеру русских. У нас иные условия. Огромные города с миллионным населением — и мало земли.

На следующее утро Петр был уже по дороге на фронт. На третий день он впервые увидел на другом берегу румынские костры. Вечером он вышел на берег Тиссы. Река шумела, несла с севера на юг проклятья и жалобы. Миллиарды звезд отражались в ее темных водах.

— Пароль! — окликнул его часовой.

— Москва.

— Выше голову, металлист! — ответил часовой.

С другого берега грянуло несколько выстрелов.

— Не терпится, видно, румынам, — заметил часовой. — Погодите, уж мы вам всыплем, что своих не узнаете…

Зажигать огни было запрещено — румыны не скупились на пули. Солдаты беседовали в темноте, — только огоньки трубок озаряли небритые лица.

— Ну ее к чорту, эту революцию! Много она нам дала! До нее жилось легче.

— Память у тебя, брат, коротка. Позабыл, видно, как солоно приходилось?

— Ладно, коль ты такой умник выискался, скажи-ка, чем теперь лучше? При Карольи еды было вдоволь и на войну нас не гнали… Квартир-то, небось, и теперь не дали? Опять-таки — война… Где мы победили, оттуда нас обратно повыгоняли, что завоевали, все обратно отдали. Швыряются нами, ровно щепками, и идет все хуже. Шуточное ли дело — со всем миром воевать! Какой всему этому конец будет — лучше и не думать.

Петр не сразу нашелся, что ответить. Его так и подмывало пустить в ход кулаки. Пока он обдумывал ответ, в разговор вмешался Анталфи, высокий белокурый взводный командир.

— Эй, ты, там! Прочисть уши, и я тебе скажу, какой всему этому будет конец. Но раньше, не обессудь уж, братец, я откровенно скажу, что ты бо-о-льшая скотина! Почему? Потому, что и начала-то еще нет, а уж ты желаешь конец увидать, уже спрашиваешь, что тебе дала революция… Что хочешь ты, чтобы сделано было за каких-нибудь четыре месяца? Революция дала тебе фабрики, но тебе этого, понятно, мало. Тебе хочется, чтобы фабрика давала тебе теперь без работы в десять раз больше, чем раньше при работе. Ну, брат, если ищешь чудес, то и ступай себе к попам, они тебе так начудят, что долго не забудешь. Революция не для чудес, а для социализма…

— Что-то не видать твоего социализма…

— Не видать? Небось, в материнской утробе девять месяцев ждал, раньше чем капли молока дождался, а теперь ты в четыре месяца хочешь социализма дождаться! Тебе теперь уши прожужжали, что Антанта, мол, и то и это сделает; и продовольствия, и амуниции вдоволь пришлет, и золотые часы на золотой цепочке подарит — только бы ты выпустил винтовку из рук. Нет, ты поплюй на руки, да сам принимайся социализм строить! А если надумал стоять, рот разиня, да ждать, пока туда жареные голуби сами залетят, то прождешь ты, прямо говорю, зря. И пока ты будешь этаким манером прохлаждаться, так тебя невзначай треснут, что костей потом не соберешь…

— А почему, скажи на милость, отдали мы обратно чехам то, что раньше заняли?

— Это ты спроси у своих соцдемов, у своих старых приятелей: по какой это причине потребовали они отступления? Твои почтенные сотоварищи — да воздаст им господь по заслугам! — только и делают, что хнычут: не надо, мол, борьбы, не надо террора, — все пытаются нам глаза отвести. А удайся им заставить нас сложить оружие, они тотчас же опросят: «Ну, что же, товарищи, чего ж вы не боретесь?». Сволочи!..

— Говорить-то вы все мастера, но одним языком революции не сделаешь. Кабы не мы, старые социал-демократы, давно бы от вас и следа не осталось…

— Как бы не так!..

Из Будапешта беспрестанно прибывали свежие подкрепления. Все крепче становился фронт. Чувствовалось, что что-то готовится…

Начальник штаба крепко пожал гостю руку.

— Так до свиданья, Стефан.

Гость все еще не выражал желания уходить.

— Я продолжаю думать, — начал он снова, — что было бы все хорошо, если бы мы одновременно предприняли что-нибудь и в Будапеште. Если войска узнают, что в Будапеште восстание…

— Я уже сказал, — прервал Томбор своего гостя, — что все в порядке, и всю ответственность я принимаю на себя. Нет никакой нужды в поддержке из Будапешта. Может получиться, что вы только испортите всю нашу работу. Не могу понять, для чего нужно поднимать восстание, когда я, когда мы все уже здесь сделали. Что это — недоверие ко мне?

Беседа велась вполголоса, но теперь Томбор в раздражении возвысил голос.

— Бог с тобой, — стал успокаивать его гость, — я совершенно не имел этого в виду. Все мы вполне доверяем тебе, все знаем, какую ответственную и опасную игру ты здесь ведешь. Если наши все же обеспокоены, то единственной причиной этой тревоги является смена главнокомандующего. Поговаривают, будто этот Ландлер…

— Пустое! Я сказал: если только не будете мешать мне работать, то я ручаюсь за успех. Румыны знают, где будет наше наступление, и там они будут обороняться. Мы тоже знаем, где будет их контратака, и там, само собой разумеется, фронт будет обнажен. Чего вам еще надо? Все так согласовано, что и сотня Ландлеров не сможет тут ничего поделать. Словом, будапештским друзьям мой ответ таков: нравится им это или нет — для них нет иного исхода, как ждать того, что здесь разыграется. До свиданья, Стефан.

Все уже знали: завтра утром.

Пришлось потушить костры, потому что румыны время от времени принимались стрелять из спрятанных в камышах пулеметов.

— Расскажи-ка что-нибудь, старый друг, — приставал Готтесман к Анталфи.

Анталфи очень любил, чтобы его упрашивали: лишь удостоверившись, что все действительно сгорают от нетерпения послушать его рассказы, принимался он говорить. Тогда трудно уже было его удержать. И на этот раз упрашивания Готтесмана возымели, наконец, свое действие.

— Опять, чорт возьми, рассказывать? Покоя от вас нет… Может быть, про Россию? Ну, ладно… Про Сибирь, что ли? Или про Октябрь? Но это вы все уже знаете… разве вот что… Знает ли кто из вас, что такое эсеры?

— Эсеры?

— Придется, видно, мне вам все разжевывать. Эсеры, надо вам знать, по-русски то же самое, что соцдемы по-венгерски. Вначале, конечно, они идут с большевиками, но не потому, чтобы они хотели революцию, а только потому, что, по их мнению, так лучше работать для нашей гибели. Вот я и говорю, они такие же негодяи, как и наши соцдемы, только не такие трусишки, — эсеры не делают сейчас же под себя, стоит им увидеть детскую пушку. Вот, кто такие эсеры — вы теперь знаете. Но это еще не все. Надо вам еще знать, что такое Кремль. Никто из вас не слыхал? Так вот: Кремль — это в Москве то же самое, что у нас в Буде замок, только он гораздо обширнее и древнее, а потому красивее: с постройками не так, как с женщинами, — там красивее то, что старше… Ну, дело сейчас не в этом… Словом, вот что такое Кремль, и мы, рота венгерских большевиков, там жили — там я и увидел впервые Ленина: он — хотите верьте, хотите нет — жил в одном этаже с нами. И вот в тот день, о котором идет речь, мы собирались варить гуляш, раздобыли себе мяса и даже паприки[4] — не знаю уж как и откуда. От поджариваемого лука шел такой дух, что живи сам царь в Кремле, и тот побежал бы отведать. Поджариваем мы это лук, Оська Вереш уже картошку чистить кончил, как вдруг врывается к нам Самуэли и принимается орать что есть сил: «Скорей, ребята, за мной!» Как, думаю я себе, бежать, — тут лук пригорит, но видя, что все кинулись следом за Самуэли, натягиваю и я на себя гимнастерку, хватаю винтовку и мчусь вслед за другими. Те уже были за мостом и, как я им ни кричу, чтоб обождали, продолжают нестись дальше. Бегу к я, высунув язык, и слышу, как Самуэли и остальные товарищи самым неподобающим образом поминают имя всевышнего. Ну, думаю, тут что-то неладно. Надо их во что бы то ни стало догнать, чтобы разузнать, в чем же тут, чорт возьми, дело. Но не успел я их догнать, как Кун вдруг кричит: «Ложись, ребята, ложись!» Только что успел я броситься наземь, как уже над моей головой засвистали пули: эти негодяи засели в четырехэтажном доме и оттуда жарили в нас из пулемета. Мы тотчас же открыли по ним пальбу, затем вскочили и ринулись к воротам. Вмиг ворота были взломаны, и мы бросаемся вверх по лестнице… Ружейные выстрелы… Я спотыкаюсь, падаю на бедного Оську Вереша — бедняга лежит с простреленной головой. Ну, погодите, чорт побери! Прикладом по голове я укладываю одного из негодяев. Еще одного! В соседней комнате взрывается ручная граната… Какой-то раненый вцепляется зубами мне в ляжку — сапогом я ударяю его в лицо… Внезапно команда: «Прекратить огонь!» и крики: «Победа, победа!» Негодяи сдались, — мы отобрали у эсеров захваченную ими центральную телефонную станцию. Действовали они совсем как наши соцдемы. Тысячи раз клялись нам в верности, а когда усыпили нашу бдительность, то и воткнули нам нож в спину. Но под конец пришлось им самим расхлебывать то, что они заварили. Да… У большевиков всегда голова на плечах, и бьют они наверняка… Так-то…

Анталфи умолк и богатырски зевнул.

— Ты, стало быть, был поваром? — спросил Готтесман.

— Я был всем, чем только можно быть: сапожником, портным, поваром, учителем, врачом, подпольщиком, солдатом, короче — большевиком.

— А что ты делал в мирное время?

— Сколько раз будешь ты меня об этом спрашивать? Актером — вот кем я был.

— Комедии, значит, разыгрывал?

— Да-а-а… Такую же ослиную голову, как у тебя, на себя напяливал… такую же ерунду нес, как ты несешь, — а публика над этим потешалась и платила мне так, как только мечтать можно.

— Ну, пора спать. Завтра ведь тоже день…

Красная армия переправилась через Тиссу. Румыны недешево отдали свои позиции, но вели себя героями, лишь пока красные не ступили на их берег. Тогда они пустились наутек.

Два дня и две ночи все шло, как по маслу. На третий день мы обнаружили, что у нас в тылу румыны. Нас ее разбили, и все же приходилось отступать. А это было гораздо труднее, чем итти вперед: пушки румын обстреливали дорогу, а французы сыпали бомбы с самолетов.

— Эти бомбы предназначались русским большевикам, теперь, когда мы во всю задвигались, они достались нам… Но, ребята, носов не вешать! — утешал Анталфи свою поредевшую роту. — Не всегда так будет, мы еще двинем на румын, чорт подери…

Румынские орудия ни на минуту не умолкали, но наши не могли уже отвечать на их хриплый лай. Пушки у нас еще были, но красные артиллеристы бежали.

У Готтесмана пулемет валится с плеч, и он, споткнувшись, с трудом удерживается на ногах: — Подстрелили, подлецы!

Петр подхватывает его подмышки, меж тем как Анталфи бросается к пулемету.

— Сюда, ребята, сюда! Не достанется пулемет румынам!

Он кричит, зовет, но никто его не слушает. Румыны палят во всю. «Спасайся, ребята, спасайся!» У всех одна лишь мысль — бежать без оглядки.

Пулемет остается лежать в пыли, вокруг валяется множество винтовок. Сейчас винтовка — одна лишь помеха. Бежать без нее легче.

— Черти! Это что ж — социализм?..

— Убью, как бешеную собаку, того подлеца, кто завел нас сюда, в эту гнусную бойню!..

— Из Будапешта легко приказы рассылать…

Слева надвигается румынская конница. Никто не помышляет о сопротивлении. Все, кто могут, бегут, побросав винтовки. В небе парит французский аэроплан.

Тра-та-та-та-та-та-та.

Летчик из пулемета бьет по бегущим.

В Солноке у въезда на деревянный мост толпятся беглецы.

Лошадь в испуге вздымается на дыбы и разбивает часть перил. Вместе с одноколкой валится она в Тиссу, увлекая за собой несколько человек.

— Спасите! Спасите!

На противоположном берегу автомобиль пытается проложить себе дорогу к мосту, но застревает в людском потоке. Из автомобиля выскакивает человек и протискивается на мост. Другой, в черной кожаной куртке, остается в машине. Размахивая ручной гранатой, он кричит что-то в самое ухо шоферу, но из-за шума, грохота и трескотни, криков и стонов — слов его не слышно.

Тот, что соскочил с машины, пробрался уже почти к самому румынскому берегу. Он стоит там, где только что лошадь свалилась в воду, — запыленный, грязный, небритый красноармеец. Молча наблюдает он это паническое бегство.

Петр глядит на него… «Быть не может, — проносится, у него в мозгу, — или и впрямь он?..»

Все больше красноармейцев толпится вокруг неподвижно стоящего человека, еще немного — и его сметут в Тиссу…

— Ну, герои…

— Товарищ Кун!.. Бела Кун!..

— Ну; герои, куда вы девали свои винтовки? — спрашивает Кун усталым хриплым голосом.

Тра-та-та-та-та-та.

Румынский снаряд попадает в автомобиль. На месте человека в кожаной куртке — окровавленная груда.

Тра-та-та-та-та-та.

В Солноке, на высоком берегу, пылал дом с тесовой крышей.

Мне было тринадцать лет, когда жандармы забрали моего отца. Дело было так: когда управляющий ударил отца кулаком по лицу, тот бросился на него с вилами. Сбежался народ, но отец, размахивая окровавленными вилами, никого к себе не подпускал. Мы — моя мать и я — стояли поодаль, у дверей нашего домика. Пришли жандармы, надели на отца наручники и увели. Мать после этого долго пролежала в постели — так она была подавлена и измучена.

Суд приговорил отца к десяти годам тюрьмы. Соседи утешали мать, что отец выйдет из тюрьмы еще крепким человеком, ему тогда будет всего сорок три года, но увидеть отца мне так и не довелось — он умер в тюрьме. Мы же переселились в город, к родному брату моей матери. У дяди Ивана не было ни жены, ни детей. Когда мы к нему переехали, он рассчитал свою старую стряпуху, и с тех пор моя мать стала стряпать истирать на всех.

Дядя был человек состоятельный. Он жил в собственном доме, там же помещалась и его седельная мастерская, в которой работало человек девять учеников, одного приблизительно со мной возраста. Дядя предпочитал брать в обучение круглых сирот и за четыре года обучал их ремеслу седельщика. Когда учение заканчивалось, работы он им не давал, а «пускал их в жизнь попытать свои силы», как он любил выражаться. Соседи хвалили его за доброе сердце, да и сам он до одури твердил своим ученикам, что если они в дальнейшей своей жизни будут честно выполнять свои обязанности, то это лишь его заслуга… А под честным человеком он понимал, кто сызмальства трудится, не разгибая спины, с утра до поздней ночи. Дядя очень заботился о том, чтобы его ученики оправдывали в этом отношении репутацию честных людей.

В мастерской был один только подмастерье — Петрушевич, человек пожилой, твердо убежденный в том, что для молодых людей затрещина является лучшим средством воспитания. Шесть дней в неделю Петрушевич бывал трудолюбив, молчалив и трезв, — по воскресным же дням он с самого утра принимался за выпивку. Поставив перед собой два стакана, он наливал, чокался сам с собой и выпивал. Возвращаясь от обедни, мы заставали его уже в приподнятом настроении. Он беспрестанно обнимал учеников и называл мою мать барышней. К обеденному столу он уже бывал не в силах подойти, — покачиваясь на стуле, затягивал он заунывные заупокойные песнопения, неизменно заканчивавшиеся рыданиями. Тогда дядя кивал на него ученикам, и те под руки уводили его и укладывали в постель. Дядя собственноручно запирал его темную каморку на ключ. В понедельник же Петрушевич первым принимался за работу.

По просьбе моей матери дядя принял и меня в учение. В том, что я не стал впоследствии шорником, вина не моя, а Петрушевича.

Он с первого же дня заявил:

— Уж вижу, что этот балбес мне всю мастерскую перепортит. Дать ему в ухо — мать поднимет рев: старая ведьма еще способна, чего доброго, подсунуть мне в пищу какой-нибудь отравы. Если же я стану на него глядеть сквозь пальцы, то и остальные ребята начнут лентяйничать.

Мать уже все свои слезы выплакала и вряд ли была способна еще плакать, хотя бы Петрушевич целые дни напролет занимался моим «воспитанием». Что до учеников, то под его наблюдением они никак не смогли бы приучиться к лени.

Во флигеле у нас жил высокий и широкоплечий человек, с лицом, густо усыпанным веснушками. За квартиру, состоявшую из комнаты и кухни, он платил очень аккуратно. И хотя ни с ним, ни с его женой у дяди никогда никаких недоразумений не происходило, тем не менее и дядя и Петрушевич за что-то ненавидели и презирали этого человека.

Однажды вечером, когда он, возвращаясь домой, проходил мимо нашей мастерской, дядя внезапно крикнул мне:

— Ступай, вымой руки! Живо!

Затем он повел меня во флигель.

— Вот, господин Гайдош, этот паренек — сын моей родной сестры. Крепкий, здоровый мальчишка… Не могли бы вы пристроить его учеником в вашей мастерской?

Гайдош пристально поглядел на меня.

— Это его отец… — начал он, но дядя быстро прервал его:

— Он… Он самый, чорт бы его побрал!

— Что ж, попытаюсь, — сказал Гайдош и погладил меня по голове.

Рука у него была большая, сильная и тяжелая, но ее прикосновение было ласково.

К тому времени, когда вспыхнула война, я уже третий год работал в железнодорожной мастерской. За это время я научился читать и писать. Гайдош сводил меня как-то в рабочий клуб, и с того времени я стал посещать общеобразовательный кружок, руководимый Секерешем. Дядя ничего не имел против того, чтобы я учился грамоте, но пришел в ярость, услышав о рабочем клубе. Он строго-настрого запретил мне посещать «этот притон». А так как я, несмотря на запрещение, продолжал все же ходить туда, то он пригрозил моей матери, что выгонит ее из дома. Моя мать не приняла эту угрозу особенно близко к сердцу. Тогда дядя снова взялся за меня, но все было тщетно. Как-то воскресным вечером, заперев по обыкновению каморку Петрушевича на ключ, он торжественно заявил, что отныне он умывает руки и снимает с себя ответственность за мою судьбу.

— Твой отец — негодяй и сгнил в тюрьме. А тебя рано или поздно повесят!

С тех пор мне стало легче жить. Вечерами, по возвращении из железнодорожных мастерских, мне уже не приходилось снова браться за работу в седельной мастерской. И в рабочий клуб я ходил беспрепятственно. Дядя попрежнему отбирал у меня весь мой заработок. Он заявил, что уже не тревожится за мою будущность; но если я посмею развращать его учеников, как меня развращает Гайдош, то он с меня шкуру спустит, потому что за них он отвечает перед богом и людьми.

Объявление войны явилось для меня необычайно радостным событием. Жизнь в городе была смертельно скучна и уныла. Я всегда жил в надежде на какую-нибудь перемену, на какое-нибудь внезапное событие, которое бы выбило меня из привычной колеи, но за два года, проведенные мной в городе, никаких событий так и не произошло. И вдруг — война! Наконец-то нечто необычайное, возможность пережить интересные события!

Помимо того я был социал-демократом, а потому не мог не радоваться объявлению войны. Свою принадлежность к социал-демократической партии я должен был, понятно, тщательно скрывать, иначе бы меня немедленно уволили из мастерской. Но радоваться войне я мог открыто.

В день объявления войны Карл Немеш — адвокат, игравший в рабочем клубе видную роль, — выступил перед рабочими железнодорожных мастерских с большой речью. С балкона квартиры начальника станции он говорил:

— Каждый честный рабочий, каждый социал-демократ должен восторженно встретить объявление войны. Эта война — священная война, эта война — за освобождение. На острие наших штыков несем мы свободу рабам русского царя — нашим товарищам!

Мы ответили ему восторженным «ура».

Вечером в городе устроили иллюминацию и шествие с факелами. Я, понятно, принимал участие в процессии и до хрипоты распевал:

Гайдош в процессии не участвовал. На следующее утро, по дороге в мастерские, я ему рассказал обо всем виденном и слышанном накануне. Он в ответ промолчал. Видимо, он не был заражен общим восторгом.

На домах был расклеен приказ о мобилизации.

Ничего хорошего война с собой не принесла. В мастерских нас заставляли работать все больше и больше, дома же пища становилась все скуднее. Дядя где-то вычитал, что англичане проиграли последнюю войну из-за недостатка съестных припасов.

— Это мой долг перед родиной и королем, — заявил он, давая ученикам уменьшенные порции. — Хоть этим я помогу родине, раз уж не в силах послужить ей на бранном поле.

Наш город являлся узловым пунктом: одна линия вела на запад, а три в Галицию, к русской границе. С момента объявления мобилизации во главе мастерских был поставлен поручик. Кроме того, на станции было расквартировано четырнадцать солдат под командой унтер-офицера. Никогда еще не случалось мне видеть столько поездов, как тогда. Поезда, шедшие на север, везли солдат, боевые припасы и провиант. Поезда, прибывавшие с фронта, были переполнены ранеными.

С самого начала войны в мастерских отменили воскресный отдых. Свой паек мы продолжали получать почти аккуратно даже на третьем году войны. Рабочие же других предприятий часами простаивали перед лавками в очередях. Все так или иначе были сильнее заняты, чем в мирное время, и тем не менее мы все больше времени проводили в рабочем клубе. Число его посетителей неуклонно росло. Начальник городской полиции, «стремясь избавить, — как он выразился, — от излишнего утомления рабочих, и без того заваленных усиленной работой и не получающих, к сожалению, достаточно продуктов», предложил руководителям кружков самообразования сократить число уроков. Программу обучения Немеш, во избежание возможных недоразумений как для преподавателей, так и для учеников, уже заранее сообщил начальнику полиции.

С осени 1917 года нам, рабочей молодежи, разрешили посещать только уроки арифметики и правописания. Последнее преподавал Секереш, бухгалтер химической фабрики. Я очень полюбил его и многому у него научился. Он обладал широкими познаниями, любил преподавание и умел говорить с нами понятным языком. Обучая нас орфографии, он писал сперва фразу на доске, а потом заставлял нас — девятнадцать учеников — по нескольку раз списывать эту фразу в тетради. По окончании урока Секереш собирал тетради и к следующему уроку возвращал их нам, исправив ошибки красными чернилами.

Никогда не забуду последнего урока, происходившего в первый день после рождественских каникул.

Первое, что Секереш в этот день написал на доске, было:

Затем мы должны были переписать:

Помню также, что последняя переписанная нами фраза гласила:

С Карпат дул сильный ветер. Перчаток у меня не было, и я шел, запрятав руки в карманы пальто. В одном кармане я нащупал листочек бумаги, на котором что-то было напечатано на машинке. Дома я прочел его:

На следующее утро я, как обычно, зашел за Гайдошем.

— Нет ли у тебя ящика или сундука, которым никто кроме тебя, не пользуется? — спросил он.

— Есть. Свой сундук я запираю на замок.

— Тогда спрячь к себе в сундук вот это, — сказал он и вытащил из-под соломенного тюфяка завернутую в клеенку пачку. — Может случиться, что ко мне придут с обыском, — добавил он.

Дрожащими руками я взял у него пачку. В горле у меня пересохло, и я не в силах был произнести ни слова.

— Хорошо, — сказал я, наконец, — спрячу.

Я кинулся в свою каморку — там никого не было. Ученики уже с час как работали в мастерской, моя мать стояла в очереди за провизией, а дядя еще спал крепким сном. Неслышно, как вор, вытащил я сундук из-под кровати и минуту спустя был уже снова во дворе.

— Ну, как?

— Все сделано.

По дороге Гайдош торопился объяснить мне:

— Если меня сегодня арестуют, то эту пачку ты снеси военному врачу Гюлаю. Знаешь его?

— Тот, что живет на улице императора Вильгельма?

— Он самый. Передай ему пачку и скажи, что от меня.

— Хорошо.

Некоторое время мы молча шли рядом. Сердце у меня билось учащенно. Гайдош же, как ни в чем не бывало, насвистывал песенку.

— Вот что, Петр, — сказал он вдруг, — сегодня утром мы, по всей вероятности, забастуем. А ты бастовать будешь?

— Еще бы! — обиженно воскликнул я.

— Погоди-ка немного, — сказал Гайдош с улыбкой, — ты да еще десяток людей не должны бастовать. Вам предстоит задача посложней. Начальник станции затребует, вероятно, солдат для замены бастующих. Вам, якобы штрейкбрехерам, надо так все перепутать на станции, чтобы никому потом не удалось что-либо наладить. Понял?

— Понял. А что… затем будет?

— Затем начальник станции выкинет вас вон, а может быть и в тюрьму упрячет…

В мастерской все шло вверх ногами. Ночью у многих произведены были обыски, и четырнадцать человек арестовали: девять железнодорожников и пятерых с химической фабрики. В числе последних был и Секереш.

Во дворе мастерских, против квартиры начальника станции, состоялся импровизированный митинг.

Первым выступил машинист, а вслед за ним Гайдош. То, о чем вчера еще решались говорить лишь шопотом, один-на-один, сегодня произносилось открыто перед четырьмястами слушателей.

— Хватит с нас!.. Долой войну!.. Довольно голодали!.. Русские предлагают нам мир!.. Хотим мира!..

Когда Гайдош прочел требования рабочих, толпа разразилась восторженными криками.

Рабочие потрясали кулаками, железными прутьями и молотами. Семафор был закрыт, и поезд, груженный снарядами, остановившись перед станцией, тщетно требовал пронзительными свистками открытия пути. Ни коменданта, ни начальника станции нигде не было видно.

Гайдош еще говорил, когда к станции на автомобиле подкатил Немеш. Он взял слово. В черном, наглухо застегнутом зимнем пальто, без шляпы, он походил на патера, проповедующего с церковной кафедры.

— Товарищи…

Он начал говорить успокоительно и мягко, но буря возгласов тотчас же заглушила его слова.

— Долой войну!

— Мира хотим, мира!

— Да здравствует русский пролетариат!

— Товарищи, — пытался продолжать Немеш, и в голосе его послышались раздражение и угроза, — если вам и впрямь дорого всеобщее, равное, тайное избирательное право…

— Мира хотим! — неслось отовсюду. — Того же, что и русские товарищи!..

— Что вы толкуете о примере русских товарищей! — уже с озлоблением крикнул Немеш. — Раньше, чем о нем говорить, нужно в нем внимательно поразобраться. Ваш большевизм еще слишком незрел, в нем много ребяческого…

Грязный от паровозной копоти снег покрывал площадь.

В Немеша полетели снежки: пять-шесть попало ему в грудь, один в правый глаз, а еще один угодил прямо в раскрытый рот.

— Мира хотим!..

Немеш сбежал, и его место занял низенький кривобокий человек, которого я видел впервые.

Он говорил хриплым голосом, но по-нашему. Сперва он резко нападал на высший командный состав: «Генералы не желают мира, они стремятся удушить русскую революцию», а затем обрушился на социал-демократических вождей за то, что они всегда из-за угла нападают на рабочих, когда те борются за мир.

— Но как бы ни старались эти предатели рабочего класса, рабочих Будапешта, Вены, Праги и Львова им обмануть не удастся! Рабочие побросают инструменты, остановят работы на орудийных и других военных заводах и прекратят выпечку хлеба для тех, кто хочет продолжать войну против русских товарищей!

Мы так были захвачены его речью, что не заметили, как на станцию со всех сторон стекались жандармы.

Когда он кончил говорить, была выбрана делегация, отправившаяся к коменданту с требованием немедленного освобождения всех арестованных и увеличения размера пайков, восьмичасового рабочего дня, права сходок и собраний в мастерских. Делегацию возглавлял Гайдош.

Вскоре делегация вернулась назад.

— Товарищи, — обратился Гайдош к рабочим, — комендант не принял наших требований. Он заявил, что если мы немедленно не возобновим работы, он предаст двадцать членов делегации военному суду, а остальных отдаст в солдаты.

В ответ раздался единодушный крик:

— Не станем работать! В клуб, в клуб!..

Четверть часа спустя на станции осталось всего девятнадцать человек «штрейкбрехеров». Здание мастерских было оцеплено жандармами.

Никогда еще не работал я с таким воодушевлением, как в этот день, когда я оказался «штрейкбрехером». У станции стояли в ожидании паровозов четыре поезда. Даже не выработав общего плана действий, мы принялись переставлять подвижной состав, прицепляя вагоны с продовольствием к санитарным вагонам и к вагонам, груженным снарядами. Затем мы попортили сцепления и развинтили гайки у некоторых колес. Все пути были забиты подвижным составом. Жандармы внимательно следили за нашей работой. Военный комендант вышел к нам, похвалил за усердие и приказал выдать нам хлеба, сала, водки и табаку.

В полдень к станции подошел воинский поезд. Пути не были свободны, и поезд не мог двинуться дальше. Прошло полтора часа. Комендант станции ругался и осыпал нас угрозами. Начальник поезда потребовал стражу ввиду того, что солдаты, отправлявшиеся на фронт, неоднократно пытались бежать. С нас пот лил ручьем — так лихорадочно мы работали. Ротмистр, комендант станции, по телефону затребовал у городского коменданта конвоиров. К тому времени, когда они появились, на путях скопилось уже три поезда. Ротмистр был вне себя от бешенства и немедленно распорядился взять всех нас под стражу.

Под конвоем шестнадцати солдат — по четыре с каждой стороны, — под командой унтер-офицера нас повели на гауптвахту.

На улицах у лавок тянулись длинные очереди женщин. Забастовавшие рабочие химического завода тоже высыпали на улицу. По дороге к нашей процессии присоединялись мужчины, женщины, дети.

— Мира!.. Да здравствуют солдаты! Мира!..

У ворот казарм нас ожидал взвод жандармов.

— Долой! Долой! Жандармов — на фронт! Да здравствуют солдаты!

Меня посадили в большую полутемную комнату, где уже находилось четверо арестованных солдат. Не успели запереть за мной дверь, как она снова открылась: привели троих рабочих.

— Важные события! — сообщили они. — В городе революция. Разнесли военные склады!

— А что солдаты? Как они держатся?

— Солдаты? Они, увидите, еще придут освобождать нас…

— Жаль, жаль! — отозвался один из солдат, похожий на цыгана. Он сидел прямо на полу, покуривая трубку. Время от времени он вынимал ее изо рта и сплевывал, стараясь доплюнуть до висевшей на стене таблички, до того грязной, что лишь с трудом можно было разобрать, что на ней написано было: «Курить воспрещается!»

— Почему, дурак, жаль! Тебе, видно, охота умереть героем на поле брани?

— Не то. Я ведь уже девять раз уходил на фронт и девять раз давал стрекача. Нет, приятно было бы еще раз этак с музыкой да с цветами пройтись на станцию… Ну, не беда — освободят, тоже плакать не стану…

Но тщетно мы ждали, чтобы кто-нибудь явился нас освобождать. Обеда мы тоже не дождались. Молча глядели мы на дощатый забор, тянувшийся в каком-нибудь метре от наших окон. Стемнело.

— Забыли нас, чтобы их черти драли! — выругался солдат, похожий на цыгана.

— До завтра как-нибудь протянем, — сказал один из рабочих, — а уж завтра-то о нас наверняка вспомнят.

Ночь тянулась бесконечно. Голод давал себя знать, но еще пуще страдали мы от холода. Спать мы легли на полу и, чтобы согреться, тесно прижались друг к другу.

Мне долго не удавалось заснуть, и вскоре после того, как я, наконец, заснул, меня разбудил треск пулемета.

Я толкнул в бок своего соседа-цыгана.

— Ну, чего тебе?

— Стреляют из пулемета.

Цыган прислушался и снова улегся.

— Померещилось тебе, — промычал он и захрапел.

И хотя теперь ничего не было слышно, кроме храпа соседей, я уже не мог уснуть.

Медленно светало. Первым из моих товарищей по заключению проснулся цыган. Он поплевал себе на руки и протер глаза.

Тем временем совсем рассвело. О нас, видно, основательно забыли. В полдень дверь наконец отворилась. Трое жандармов с винтовками ждали в коридоре.

— Петр Ковач! — выкликнул унтер-офицер.

— Здесь! — отозвался я.

— Иди.

Мы пошли: справа и слева от меня — жандармы, а унтер-офицер замыкал шествие. Гауптвахта помещалась в заднем флигеле казармы. Через двор меня провели в переднее здание, во второй этаж.

Больше получаса прождали мы в коридоре. Жандармы позволили мне присесть на скамейку. По коридору взад и вперед шныряли офицеры и солдаты. Двери открывались и закрывались — на меня никто внимания не обращал.

Я начал было дремать, как вдруг с меня весь сон соскочил: из противоположной двери вышел Гайдош в сопровождении двух жандармов. Он не глядел на меня, и я тоже вида не подал, что знаком с ним. Жандармы увели его.

Дверь снова отворилась, и унтер-офицер выкликнул мою фамилию. В комнате, куда меня ввели, находилось, насколько я могу припомнить, семь человек — все офицеры — лишь у двери стоял унтер-офицер.

— Петр Ковач, — сказал военный судья-ротмистр и пристально поглядел на меня. У него были злые, на выкате глаза. — Петр Ковач, — повторил он и ничего больше не добавил.

Я стоял перед столом, не зная, следует ли сказать что-нибудь или же продолжать молчать. Один из офицеров протянул мне какую-то бумагу.

— Откуда у тебя эта дрянь? — спросил ротмистр.

Я кинул взгляд на листок, на котором было что-то написано на машинке. Мне удалось разобрать лишь обращение, написанное заглавными буквами: «Товарищи солдаты!»

— Кто дал тебе эту дрянь?

— Господин поручик.

— Ты что, шутить со мной вздумал? Я тебе покажу шутки! Двести таких дрянных бумажонок нашли у тебя в комнате под кроватью, в запертом на замок сундуке. Откуда ты их взял?

— Ниоткуда не брал. Впервые вижу.

— Не ври! Кто дал их тебе: Гайдош или Секереш?

— Я же говорю: впервые их вижу.

Офицеры долго допрашивали меня. На мое счастье, вопросы касались таких обстоятельств, о которых я и на самом деле ничего не знал. Иначе, быть может, я бы, и сам того не желая, проговорился.

— Сколько тебе лет? — спросил ротмистре.

— Восемнадцать.

— Разденься.

— Не стоит, — вмешался один из офицеров, военный врач. — И так видно, что годен к строю.

Те же трое жандармов отвели меня обратно в камеру; мои товарищи уже обедали — обед состоял из щей и хлеба.

На следующее утро жандармы повели меня и Александра Асталоша — так звали цыгана — на станцию. Улицы были безлюдны — попадались одни лишь патрули.

Станция была переполнена жандармами. Я не видал ни одного знакомого лица; в мастерских работали солдаты.

Жандармы усадили нас в пассажирский поезд и сопровождали нас до Будапешта.

В Будапешт мы прибыли к вечеру и ночь провели в военной тюрьме, в казармах первого полка гонведов[5].

— Солдат всюду дома, — сказал Асталош, указывая трубкой на посеревшую табличку на стене: «Курить воспрещается!».

Наутро на меня напялили солдатский мундир, и началось мое обучение воинскому делу… С шести утра до пяти вечера я был солдатом, проходившим военное обучение, с пяти часов вечера до утра — снова арестантом. Вместе со мной помещались двадцать два человека; днем фельдфебель и унтер-офицер учили нас, как нужно ходить, нагибаться, припадать к земле, стрелять и колоть штыком; вечером же, лежа на соломе, старые ратники ополчения поучали нас, как притворяться больным, а если это не поможет, то как захворать по-настоящему, а в случае нужды — как дать стрекоча.

— Самое верное дело — это падучая, — убеждал нас старый длинноусый ратник, трижды уже побывавший на фронте и, видимо, не проявлявший склонности попасть туда в четвертый раз.

Он самым подробным образом объяснил нам, как симулировать припадок.

— А по мне, так лучше чесотка, — заявил молодой солдат из Будапешта. — Заболеть надо за двое суток до отправки на фронт. С этой болезнью ни за что на фронт не пошлют.

— Ты их, братец, не слушай, — сказал мне Александр Асталош. — Заболеть — это, понятно, не худо, но бежать куда вернее.

— Двое сыновей у меня: на фронте, — рассказывал нам длинноусый ратник, — а третьего — Иваном звали, как и меня, — убили в Сербии.

— У нас сельский староста только тем солдаткам пособие выдает, которые спят с ним.

— Неужто он и со старухами спит?

— Те на него работают — огород копают, кукурузу чистят, пух собирают, — кто что может…

Два месяца провел я в Будапеште и за все это время ни разу не побывал в самом городе. Казармы расположены были на самой окраине — напротив находилась так называемая «Народная роща». Плац для учения помещался далеко за городом. Все, что мне пришлось видеть, не считая карцера и казарменного двора, это была дорога, ведшая на учебный плац.

По прошествии двух месяцев меня, вместе с прочими арестантами, назначили в маршевую роту. Когда нам выдавали обмундирование, мы, при виде подбитых гвоздями сапог, поняли, что нас отправляют на итальянский фронт. Накануне отправки трое из нас заболели, а в день отъезда и длинноусый ратник из Средней Венгрии стал биться в припадке падучей.

Рано утром нас выстроили во дворе. На всех были новенькие зеленые гимнастерки и на фуражках — ленты национальных цветов. Заиграл оркестр, поручик скомандовал: «на молитву!» Полковой священник прочел текст присяги, который мы должны были повторять за ним. Затем поручик произнес прочувствованную речь, где говорилось об отечестве, старом короле, любви венгерцев к свободе и их преданности королю.

У стоявшего рядом со мной Александра Асталоша слезы ручьем лились из глаз.

— Рота, марш!

Снова заиграл оркестр. Впереди несли знамя, украшенное лентами. Во главе роты и позади маршировали жандармы. Женщины с плачем провожали нас.

Тут я впервые увидел будапештские улицы.

На вокзале долго ждать не пришлось — посадка началась тут же. Нас, восемнадцать арестантов, погрузили в товарный вагон и заперли двери снаружи на висячий замок.

— Вот и удирай теперь, как хочешь!

— Больно умен ты, чтобы меня учить! — огрызнулся Асталош.

— Дверей, небось, не проломишь?

— Очень надо! Не двери ломать будем, а пол. Ночью все будем на свободе. А пока что надо малость соснуть.

Поезд тронулся, и мы улеглись на соломе, разостланной на полу. Я спал недолго: меня разбудил холод. В полдень двери открыли и нам принесли обед. Перед дверьми стояли жандармы с винтовками. Потом опять заперли двери снаружи, и поезд двинулся дальше.

— Ну, ребята, теперь не зевай. Принимайся за работу!

Асталош принялся тщательно исследовать пол вагона.

— Плевое дело! Этакое гнилье и ногтями расковырять можно.

Асталош показал, как браться за дело, и мы, не щадя сил, принялись работать своими тесаками. Не прошло и часа, как мы проломили широкое отверстие, сквозь которое видны были быстро вращавшиеся колеса.

— Ну, слава богу. Дальше ломать нечего, — заявил Асталош. — Нам ведь еще до вечера здесь торчать. Делать, братцы, надо так: на остановках будем из винтовок палить в стенки. Эта сволочь к нам подходить побоится, и на каждой станции мы будем уходить по-двое, по-трое.

При отправке из Будапешта нас тщательно обыскали и отобрали у нас патроны. Теперь мы извлекали все патроны, какие только удалось припрятать.

На первой же станции, где наш поезд вечером остановился, мы принялись за свою забаву: выстрелили несколько раз в стенку вагона, а затем начали орать, словно нас резали. Затем мы прислушались — снаружи все было тихо. Двое наших неслышно выползли под вагон.

— Счастливого пути, братцы!

Была уже ночь, когда мы с Асталошем последними выбрались из вагона. Ощутив под ногами железнодорожное полотно, мы прилегли между рельсами и стали ждать, когда поезд тронется.

Когда поезд ушел, мы осторожно подняли головы и огляделись — мы были одни.

— Куда теперь?

— Куда глаза глядят.

Мы обогнули станционное здание. Перед нами, погруженное в сон, лежало большое село. На небе не было туч, и луна ярко освещала дорогу.

— В село двинем?

— Нет, там наверняка жандармы. Проезжая дорога тоже для нас место неподходящее. Завернем-ка в первую попавшуюся избу.

Видя, что Асталош свое дело знает, я последовал за ним.

Он сильно постучался в окно большой избы. Внутри кто-то заворочался и засветил огонь.

— Кто тут? Что надо?

— Жандармы! Отворяй.

В избе кто-то выругался. Несколько минут спустя во двор вышел крестьянин с керосиновой лампой в руке.

— Военный постой где? — строго спросил Асталош.

— Постоя в нашем селе нет.

— А жандармы где?

— В двух часах ходьбы, в Алшодомбору.

— Чорт бы вас всех побрал! — крикнул Асталош. — Мы дезертиров ловим. Придется, значит, у тебя заночевать.

— У меня негде, — оказал крестьянин.

— Ну, стало быть, на твое место лягу. Расписку выдадим, что у тебя ночевали: сходишь в казначейство, там тебе уплатят.

— Ну, ладно уж, — проворчал крестьянин и отворил ворота.

Впустив нас, он пошел впереди, лампой освещая нам дорогу. Миновав кухню, мы вошли в горницу, где стояли две кровати, — на одной спали дети, с другой испуганно поднялась женщина.

— Не бойтесь, — успокоительно произнес Асталош.

— Жандармы, — сказал ей хозяин. — Утром уйдут.

Поставив винтовки в угол, мы уселись за стол.

— А не найдется ли у вас чего поесть?

— Трудновато.

— Мы расписку выдадим, казначейство уплатит.

— Ну, уж так и быть.

Хозяйка засуетилась, и вскоре на столе очутилась краюха ржаного хлеба и две кружки молока. Молоко было холодное, а хлеб сухой: мы поели, но не насытились.

— Давай еще чего-нибудь. Расписку выдадим.

— Откуда же? Время теперь военное… — стал отнекиваться крестьянин.

— Без тебя знаю. А почему ты, собственно, дома остался? — строго спросил его Асталош.

— Это я — то дома остался? — удивился хозяин. — Я не дома — я военнопленный, и почитай, что три года уже как здесь.

— А как же по-венгерски говоришь?

— Научился, чтоб жена не ругалась.

— Ребята есть?

— Двое. Отец старшего где-то в Сибири. Младшему всего шестой месяц пошел.

— Ладно. Ложись на кровати, а мы и на полу уляжемся.

Хозяйка отправилась за попонами, а муж ее натаскал нам соломы. На полу нам устроили постель.

— Расписку выдадим на все, — оказал Асталош.

Встав рано утром, мы умылись у колодца, и затем Асталош уселся писать расписку. Только что собрались мы пуститься дальше в дорогу, как в избу заявился нежданный гость. Крестьянин в синих штанах и высоких сапогах спрашивал, где тут жандармы.

— Меня звать Петров, Порфирий Иванович, — заявил он. — Принес малость закусить нашим героям.

В полотенце у него были большой кусок сала с красным перцем, колбаса, белый хлеб и бутылка водки.

— Отведайте, пожалуйста.

— Отказа не будет, — ответил Асталош. — За все это расписку выдадим.

— Не надо мне вашей расписки. Не ради денег даю. Душа радуется, когда охранители порядка приходят. Столько здесь шляется всяких дезертиров и бродяг, что порой за жизнь свою страшишься — того и гляди ограбят и зарежут.

— А вы разве не из военнопленных?

— Как же! Только у меня не как-нибудь, а целых двадцать гектаров удобной земли. Честно тружусь, да и жена помогает, хотя ей уже за пятьдесят. Есть у нас кое-какое добро — все сторожить надо. Только глаза отведи, мигом все растащат… Военнопленных надо бы отправить обратно по лагерям — эта сволочь больше наворует, чем наработает. А к тому же по всем дорогам дезертиры шляются, проходу от них нету. У нас бы их давным-давно всех перевешали…

Нашему хозяину этот разговор был, повидимому, не по душе: несколько раз уже порывался он прервать пришельца, но не решался, видя, что Асталош благосклонно слушает его. Мы жадно набросились на еду — давно уже нам на долю не выпадало этакое угощение. Асталош с набитым ртом только одобрительно кивал головой — говорить он не мог.

Пока мы насыщались, а Порфирий Иванович разглагольствовал об опасностях, угрожающих Венгрии, все село уже знало, что явились блюстители закона. К нам в избу один за другим потянулись крестьяне с жалобами.

— Сельский староста пособия задерживает…

— Лавочник даже по карточкам керосин не отпускает, а тем, кто заплатит подороже, тем и без карточек дает…

— А уж касательно освобождения от военной службы…

В короткое время изба наполнилась жалобщиками.

Я перестал есть — что-то стало мне поперек горла. Мне не по душе было, что Асталош собирается и бедняков провести, обещая им невесть что. Асталош меж тем выслушивал жалобы и продолжал кивать головой. Под конец его терпение истощилось, и он в сердцах швырнул карманный нож на пол.

— Так вам и надо за ваше дурацкое овечье терпение! Почему не разделались с вашим подлецом старостой? Убить бы его, как бешеную собаку!

Жалобщики застыли в изумлении: подобного совета никто не ожидал. В горнице воцарилась гробовая тишина. Порфирий Иванович, поднявшись, собрался было что-то сказать, но не успел: два жандарма с винтовками наперевес неожиданно ворвались в горницу, в то время как двое других целились в нас из окна.

— Руки вверх!

Мы и моргнуть не успели, как очутились в наручниках.

— Дезертиры, — пояснил собравшимся один из жандармов.

— Сволочи! — в бешенстве заорал Порфирий Иванович. — Негодяи!

Я ждал, что хозяин и другие, обманутые нами, начнут вымещать на нас свой гнев, но ошибся. Порфирий Иванович убрался, осыпая нас ругательствами, остальные же ушли, понурив головы и ничего не сказав.

Жандармы, вынув из наших винтовок патроны и сняв штыки, приказали одноногому парню нести их за ними.

— Марш!

Хозяйка тем временем завернула в старую газету остатки сала, колбасы и хлеба и сунула их мне в карман.

— Один бог знает, когда вам теперь удастся поесть, — тихо произнесла она.

Ее муж, няньчивший ребенка, завернутого в разное трепье, одобрительно кивнул головой.

После двухчасовой ходьбы жандармы загнали нас в какую-то конюшню и заперли там, даже не сняв с нас наручников.

— Собаки! — выругался Асталош. — Хотя бы табаку оставили…

— Что ж теперь с нами сделают? — поинтересовался я.

— А вот что. Или отдадут под суд, суд нас приговорит к тюрьме, но отбывание наказания будет отложено до окончания войны, пока же нас отошлют обратно на фронт. Тогда мы, понятно, опять сбежим. Или же нас судить не будут, а пошлют обратно в полк, а из полка — на фронт. И в этом случае мы тоже сбежим. Так что разницы тут особой нет… Вот бы только немного табачку… Чорт бы побрал этих сволочей-жандармов!

Целые сутки провалялись мы на конюшне. Хлеба и сала у нас было вдоволь, но нас мучила ужасная жажда. Я лежал, как мертвый. Асталош, несмотря на жажду, держался молодцом. Без умолку, в который-то уж раз, рассказывал он мне с бесчисленными подробностями историю всех своих девяти побегов и жизни на фронте. На сербском фронте он был ранен в легкое, восемь месяцев проболел, на русском фронте был так сильно контужен, что еще много месяцев спустя трясся и дергался, как картонный паяц.

Когда сгустились сумерки, Асталош принялся рассказывать о том, как ему жилось до войны. Он подробно описал мне деревушку в Семиградьи, где он родился и жил, и где были два гектара земли, доставшиеся ему от отца. Когда он заговорил о семье, голос у него дрогнул.

— Трое детей у меня, три девчурки… Ждут, небось, меня…

Затем он умолк. Быть может, он ждал, что я стану его расспрашивать, но мне было не до него. Лежа в углу на провонявшей навозом соломе, я, не отрываясь, глядел в потолок. Асталош долго молчал, уткнувшись головой в солому. Мне показалось, что он спит, и я вскоре уснул. Но проспал я недолго. Проснувшись, я увидел, что Асталош заливается горькими слезами.

— Что с тобой, братец? Уж не болен ли?

Асталош скованными руками пытался стереть с лица слезы.

— О, мы еще им отплатим, этим подлецам, за все отплатим…

Он замолчал, всхлипывая.

— Раздобыть бы хоть крошку табаку… — добавил он затем уже своим обычным голосом.

Утром два жандарма явились за нами и повели на станцию. Там нас посадили в вагон и повезли в Будапешт. Вечером мы снова очутились в казармах первого гонведного полка. Здесь нас с Асталошем разлучили: меня посадили в прежний карцер, его же увели в другое место.

Девять дней спустя меня снова отправили на фронт. Спереди и сзади шли жандармы, играл оркестр и впереди несли знамя.

В то же утро Асталош был расстрелян по приговору полевого суда.

В то время связь между событиями не была еще мне ясна, теперь же я знаю, что вся австро-венгерская монархия была тогда охвачена неизлечимой болезнью. Все пришло в расстройство, всюду царил полный хаос. Только этим и можно объяснить, что, будучи назначен к отправке на итальянский фронт, я оказался в роте, направлявшейся на восток, к русской границе.

С русскими мы в то время уже заключили мир, — до меня по крайней мере доходили такие слухи. Поэтому отправление туда не могло рассматриваться как наказание.

Я долго ломал себе голову над тем, как это могло случиться, и не верил, что нас действительно везут на север. Мои сомнения рассеялись лишь тогда, когда мы подъезжали к Карпатам. Доехав до Лаборце, я убедился, что дальнейший путь лежит в Галицию.

Россия, хотя и не имела еще тогда того значения, какое имеет теперь, все же не являлась уже в наших глазах той страшной страной, какой была до революции. Среди солдат много разговоров велось о тамошних событиях, но никто из нас толком не знал, что в действительности произошло в Москве и Петрограде.

— Последние негодяи! — отзывался о большевиках вахмистр Чордаш.

— Чем это они вам так досадили, господин вахмистр? Ведь они же с нами мир заключили?

— Мир заключили! Попомнят они у нас этот мир, подлецы этакие!..

Возле Стрыя товарные вагоны, в которых помещалась наша рота, и классный вагон, в котором ехали офицеры, прицепили к длиннейшему товарному поезду, отвозившему русских военнопленных в Россию. Правда, и мы ехали без особых удобств, по шестидесяти человек в вагоне, предназначенном вмещать «сорок человек или восемь лошадей», но все же по сравнению с русскими военнопленными мы ехали вельможами. Двери их вагонов были постоянно на запоре и отворялись лишь на время обеда и ужина, причем тогда перед вагонами расставляли стражу с ружьями наизготовку.

Будучи однажды в наряде, я обнаружил, что в каждом вагоне помещалось по меньшей мере по двести военнопленных. В вагоне, перед которым я стоял на часах, находилось много одноногих, одноруких и одноглазых; были там и такие, у которых обе ноги были ампутированы.

Не доезжая Львова, поезд наш внезапно остановился в открытом поле. Там, помимо нашего, стояли еще три поезда — два воинских и один товарный. Паровозов не было.

К нашему поезду подошли два офицера и стали о чем-то шептаться с нашими офицерами. Перед остальными поездами стояли часовые. Наш ротный командир тоже распорядился выставить караульных. Вскоре мы узнали, в чем тут дело: во Львове забастовали железнодорожники, и лишь накануне комендант города расстрелял четырех рабочих. Сведения об этом дошли и до сопровождавшей наш поезд кондукторской бригады, и раньше чем успели принять какие-либо меры, вся поездная прислуга разбежалась.

До самого вечера простояли мы на месте. Потом военный инженер повел наш поезд обратно к Гродекскому лесу, где мы и провели ночь. Утром ротный командир, худощавый высокий поручик, приказал нам построиться. Надо было быть слепым, чтобы не заметить, насколько уменьшилась за ночь численность нашей роты. Вахмистр Чордаш сделал перекличку — недоставало семидесяти семи человек.

Поручик пришел в неописуемое бешенство:

— Погодите вы у меня, подлецы!

Нас посадили обратно в вагоны, и фельдфебель запер двери. Весь день напролет просидели мы в запертых вагонах. Через маленькие окошечки под потолком мы любовались молодой листвой Гродекского леса.

Теперь в вагонах было не так уж тесно. Я присел в уголок рядом с коренастым черноволосым солдатом лет сорока.

— Если бы проломать пол, мы все могли бы бежать, — сказал я ему.

— Еще чего! Какой в этом смысл? Ты кто, рабочий?

— Да, металлист.

— А я с кожевенного завода Маутнера в Уйпеште. После январской забастовки взяли в солдаты. Так вот, я говорю — сейчас бежать не стоит. Надо поглядеть, что русские затеяли… Следует у них поучиться, — авось понадобится вскоре и нам.

В короткое время мы с Данилом Пойтеком очень сдружились. Он рассказал мне, что еще до войны он много бродяжил по всей Европе. Когда я вновь упомянул о бегстве, он мне шепнул:

— Если ты действительно задумал бежать, то обожди, пока доедем до русского фронта. Там сбежим и переберемся через фронт.

Когда под вечер нас под охраной жандармов выпустили, наконец, из вагона, к поезду уже был прицеплен паровоз. Вскоре нас загнали обратно в вагоны.

Пойтек успел разведать, что наш поезд поведут штрейкбрехеры-железнодорожники.

— Наше счастье, — заметил он, — что наш вагон так далек от паровоза.

Поезд очень медленно тронулся вперед: казалось, будто паровоз ощупью прокладывает себе дорогу. Пойтек взобрался к окошечку и стал смотреть в него. Я собирался последовать его примеру, но не ушел еще перешагнуть через лежавших вповалку на полу солдат, как внезапно последовал страшный толчок, вагон закачало из стороны в сторону, раздался оглушительный треск, наш вагон откинуло назад — и затем поезд мгновенно остановился. Длившееся не более секунды безмолвие сменилось неистовыми воплями, ревом, стонами — словно сотни людей гибли где-то поблизости. Мы не понимали, что произошло, и не могли узнать, так как были заперты в своем вагоне. Мы тоже принялись вопить и призывать на помощь. Ружейными прикладами мы стали разбивать стенки вагона.

— Откройте!.. Откройте!.. Помогите!..

Не прошло и четверти часа, как стенка была проломана. Толкаясь и сбивая друг друга, мы выскочили наружу. По всему полотну с криками и проклятьями метались, неистово размахивая руками, солдаты и по-венгерски, по-немецки, по-польски и по-русски сообщали друг другу о происшедшем.

Паровоз и два передних вагона были объяты пламенем и, словно факелом, ярко освещали окрестность. Паровоз встал на дыбы, охватив передними колесами врезавшийся в него встречный паровоз. Бастующие пустили навстречу нашему поезду паровоз без машиниста.

Три дня спустя забастовку подавили — и мы могли отправиться дальше. Через Ивангород и Брест-Литовск везли нас по оккупированному Царству польскому к Молодечно, где находился пункт для обмена военнопленными.

Наша рота была размещена в трех вагонах, но народу оставалось теперь так мало, что на ночь удавалось устраиваться с удобством.

Начиная с Ивангорода, все было в руках немцев. Все содержалось в порядке и чистоте. В Галиции наш поезд плелся черепашьим шагом, теперь же он несся, как птица. Много видеть нам и здесь не удалось: дверь попрежнему была на запоре. Единственное, что мне запомнилось из событий той поездки, — это случай, как два немецких солдата в кровь избили прикладами старую еврейку, умолявшую их продать ей остатки их рациона. Это происходило уже возле самого Молодечно.

В Молодечно нам предстояло сменить роту австрийского стрелкового полка. К этому времени в нашей роте не оставалось и половины ее состава, австрийцев же было и того меньше. Направо от моста, в обширном бараке была размещена немецкая охрана, а нас поместили в таком же бараке слева от моста.

По другую сторону моста стоял русский часовой. Все русские солдаты ходили оборванные: на них были потрепанные гимнастерки и старые фуражки. Но на фуражках красовалась красная звезда.

Большевики…

На следующий день мы передали русским привезенных нами военнопленных.

К нам с другого берета явился русский красноармеец, приземистый и сутулый, и разговаривал по-немецки с австрийским поручиком. Русские военнопленные по-двое стали переходить мост. Красноармеец громко считал их.

Один из красноармейцев на руках перенес калеку, который не мог сам передвигаться. Когда русские военнопленные все до одного перешли мост, длинной цепью потянулись австрийские и венгерские военнопленные. Перед бараком заиграл оркестр, и санитарный поезд, украшенный цветочными гирляндами и флагами, подошел к самому мосту.

— Построиться!

Прибывшие построились за нашим бараком. В первом ряду стояли офицеры, во втором — солдаты. Пестрей одежды я в жизни не видывал: на одном были красные гусарские рейтузы, германский зеленый мундир и русские сапоги с голенищами; другой щеголял в русской военной форме и германской каске; третий был в крестьянской одежде с большой поярковой шляпой на голове.

Дряхлый австрийский генерал прошамкал по-немецки что-то вроде приветствия. Затем выступил наш поручик.

— Большевики, два шага вперед! — громко скомандовал он сперва по-немецки, потом по-венгерски. Затем, обращаясь к офицерам, он добавил уже несколько тише: — Потрудитесь указать тех, кого вы подозреваете в сочувствии большевикам.

Из первого ряда выступил высокий офицер в форме австрийского стрелкового полка и назвал нашему ротному фамилии четырех солдат, после чего обернулся и указал их.

Поручик скомандовал им отойти в сторону.

Приземистый рыжеусый офицер назвал еще двоих. Наш конвой увел всех шестерых.

Вслед за тем обмененных военнопленных посадили в санитарный поезд. Когда все были размещены, поручик распорядился запереть вагонные двери и сам, в сопровождении фельдфебеля и четырех солдат, обошел весь поезд, тщательно осматривая пожитки военнопленных. В числе обыскивавших находился и мой товарищ Пойтек. Было уже далеко за полночь, когда Пойтек возвратился, наконец, в барак. Наши тюфяки лежали рядом. Полагая, что я сплю, Пойтек улегся, стараясь не шуметь.

— Что слышно? — окликнул я его.

— Ничего, — ответил он и затем, наклонившись, шепнул мне на ухо: — Я выкрал коммунистические газеты. Завтра утром сумеешь их прочесть.

— Да ведь я по-русски не понимаю.

— В Москве издается коммунистическая газета на венгерском языке.

Утром он протянул мне свернутую газету.

— Живо прячь в карман да гляди, как бы кто не заметил.

Стоя на часах перед камерой шести арестованных солдат, подозреваемых в большевизме, я прочел эту газету. Это был экземпляр издававшейся в Москве газеты «Социальная революция».

Днем Пойтек попросил вернуть ему газету.

— Вечером уходит санитарный поезд, — сказал он, — а вместе с ним отправится и эта газета.

Каждые три-четыре дня прибывали партии военнопленных, и всякий раз Пойтек раздобывал по нескольку коммунистических газет на венгерском языке. Прочитав их, мы подкидывали их в санитарные поезда, отправлявшиеся в Венгрию, в расчете, что уж кто-нибудь их там да разыщет. Так продолжалось недель шесть.

Как-то вечером, когда мы улеглись, Пойтек спросил меня:

— Не собираешься перейти мост?

— Бежать?

— Перейти к большевикам.

— Я же не говорю по-русски!

— Научишься.

— Не знаю… Еще не думал.

— Я завтра или послезавтра пойду, — сказал Пойтек. — А теперь поспим…

Всю ночь я не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок, и не мог прийти ни к какому заключению.

Наутро я сказал Пойтеку:

— Я остаюсь.

— Уговаривать тебя не стану, — ответил он, — но имей в виду, что здесь мы рано или поздно дорого поплатимся за чтение этих газет.

— Все же я останусь здесь, — заявил я.

На следующее утро снова происходил обмен военнопленными. Вечером Пойтек не вернулся, не явился он и на следующее утро.

Несколько дней спустя, перед посадкой в санитарный поезд прибывших в тот день военнопленных, ко мне подошел высокий белокурый унтер-офицер в очках.

— Я тут одного земляка ищу, — заявил он. — Звать его Петр Ковач. Не знаете такого?

— Я самый и есть.

— Вот тут кое-что для вас, — сказал он, передавая мне небольшой сверточек.

— А что тут? — спросил я.

Он не ответил, лишь пожал плечами и отошел.

Я развернул сверток — так оказалось с десяток тоненьких брошюр на венгерском языке. На обложке стояло: Бела Кун — «Чего хотят большевики?»

Я запрятал книжки в карман шинели. Я был в нерешительности, как с ними поступить: газету я еще мог прочесть так, чтобы это не бросалось в глаза, книга же была гораздо заметнее. Все же, когда вечером все улеглись спать, я притащил в барак все брошюры. Один экземпляр я спрятал в соломе своего тюфяка, остальные же рассовал по карманам.

— Чего там возишься? — огрызнулся сосед. — Спать мешаешь.

Я промычал что-то и притворился спящим.

На следующее утро я запрятал восемь экземпляров под скамьями отходящего санитарного поезда. Один экземпляр я вложил в конверт и послал жене Гайдоша.

Вечером я был в наряде. Когда в два часа ночи меня сменили, я по обыкновению сунул в тюфяк руку за книжкой. Каков же был мой ужас, когда книжки там не оказалось. Я искал повсюду, но тщетно — книжка исчезла. Кто-то ее забрал.

Наутро меня арестовали. Два дня спустя меня без всякого допроса отослали под конвоем в Венгрию.

В военной тюрьме в Мункаче я провел шесть недель. Ежедневно меня водили на допрос, пытаясь выведать у меня, кто из возвратившихся через Молодечно венгерских военнопленных является коммунистом. При этом называли разные фамилии и показывали фотографии. Мне не трудно было все отрицать, так как в действительности и фамилии были все незнакомые и по фотографиям я никого не узнавал.

Однажды следователь предъявил мне ту самую брошюру, девять экземпляров которой я отослал из Молодечно в Венгрию. Этот экземпляр был сильно затрепан — заметно было, что он уже во многих руках перебывал.

— Давал ты эту брошюру Григорию Балогу?

— А кто такой Григорий Балог?

— Будет валять дурака! — закричал на меня следователь, хватив кулаком по столу. — Не сознаешься, на цепь посажу!

Немного погодя мне дали очную ставку с Балогом. Он оказался приземистым гусаром с рыжеватыми усами, постоянно залезавшими ему в рот.

— Рядовой Григорий Балог, — сказал следователь, — вот этот солдат признался, что передал тебе эту книжку.

— Чтоб ему издохнуть, он нагло врет, — спокойно отозвался Балог. — И на том свете не найти ему покоя!

Я открыл было рот, чтобы восстановить истину, но следователь накинулся на меня:

— На цепь посажу, если только вздумаешь отрицать теперь то, в чем раньше сознался!

Видя, что Балог и без меня справится, я предпочел хранить молчание. Минут десять, если не больше, он подробно объяснял, пересыпая свою речь немилосердной божбой и проклятиями, как он нашел эту книжку в своей фуражке — дьявол ее знает, как она туда попала, — и решил сохранить ее: «быть может, еще пригодится: наверно там молитвы или что-нибудь в этом роде…»

— Но когда ты начал читать, то ведь увидел, что это за книга?

— Как же мог я читать эту книгу, господин поручик, коли я неграмотный?

— По твоим бумагам, однако, значится, что ты три года посещал школу. Ты это тоже отрицаешь?

— Как же я посмею это отрицать? Что правда, то правда. В школе я точно был. Только дело-то в том, что летом отец меня в школу не пускал, надо было по хозяйству помогать, зимой же — босиком по снегу — мать не пускала. «Не в попы собираешься», — говорила она. И правильно говорила, упокой господи ее душу!

Тут следователь прервал Балога, закатив ему здоровую затрещину. Нас увели обратно в тюрьму.

Неделю спустя нас обоих отправили обратно за Дунай, в лагерь для ненадежных элементов.

За сутки, что мы пробыли вместе в дороге, времени было достаточно, чтобы узнать друг друга. Но Балог меня сторонился. Он отказывался поверить мне, что я не выдавал его.

— Зачем было следователю врать?

— А мне зачем?

— У тебя петля на шее — потому и врешь.

— А у следователя золотые звезды на воротничке, оттого он врет.

Этот довод поразил Балога, но все же его сомнений не рассеял.

— Уж вам только потешаться над мужиком-простаком…

— А почем ты знаешь, что и я не мужик?

— Рассказывай…

В лагере жилось недурно, пища была более сытая, тюфяки — мягче и работать не принуждали.

По утрам происходило «обучение»: двое одноруких офицеров, поручик и подпоручик, поочередно объясняли нам, кем была вызвана война, что такое родина, что такое социализм и кто такие большевики. Особенно занимательно преподавал подпоручик.

— Социализм — это выдумка Маркса, — разглагольствовал он обычно. — Маркс же был сыном одной сербской монахини, прижитым ею в преступной связи с лекарем-евреем из Вены. Сам он отбыл тюремное наказание в Иллаве.

В лагере я встретил нескольких знакомых. В день приезда я повстречался с военным врачом Гюлаем. Вначале я не узнал его, потому что он был в штатском и отрастил себе усы и бороду. Он же сразу узнал меня, хотя встречались мы с ним лишь однажды, когда он удалял у меня из глаза железную стружку. Мы обменялись крепким рукопожатием.

— Секереша присудили к четырем годам тюрьмы, — сообщил он мне, — а Гайдоша — к трем. Что касается меня, то я не оказался замешанным ни в историю с листовками, ни в забастовочное движение.

— А как, скажите, подавили забастовку? — спросил я.

— Вы ведь знаете, что женщины — главным образом съехавшиеся на базар крестьянки — разгромили военные склады? Солдаты им в этом не препятствовали, но ночью прибыли две роты солдат-босняков и рота жандармов с пулеметами. Под утро нас всех забрали. Тех, кто не соглашался немедленно стать на работу, отдали в солдаты. В Вене к тому времени забастовка была подавлена, а в Будапеште социал-демократические лидеры предали бастующих… Короче: мы потерпели поражение. Но не всегда так будет…

Я тоже рассказал ему все, что произошло со мной за последние пять месяцев. Когда я дошел до того, как я во Львове познакомился с Пойтеком, он прервал меня.

— Ну, об остальном — о Молодечно и прочем — я уже знаю.

— Каким образам?

— Мне все рассказал Шмидт.

— Шмидт? А кто это такой?

Тогда Гюлай познакомил меня с тем белокурым солдатом в очках, который в Молодечно передал мне брошюру Бела Куна.

— Я так и знал, — сказал он, — что мы рано или поздно встретимся.

— Лучшего места для встречи, чем концентрационный лагерь, и придумать нельзя, — засмеялся Гюлай.

— А и правда: что может быть лучше, чем быть неблагонадежным элементом! Ну-с, братец, а теперь нужно учиться и учиться.

— Теперь мы уже его пристроим, — сказал Гюлай.

Уже в день приезда я узнал, что не только поручик с подпоручиком занимались нашим обучением — Гюлай и Шмидт тоже вели регулярные занятия с солдатами. Меня принял в свой кружок Шмидт.

Вечером, когда офицеры садились в офицерском собрании за карты, Гюлай отсылал дежурного унтер-офицера в солдатскую лавку выпить за его здоровье. Если же унтер-офицер на это не соглашался, то его уговаривали выпить за здоровье короля Карла или императора Вильгельма — от этого ни один унтер-офицер не в силах был отказаться, как ревниво ни относился он к своим служебным обязанностям.

Тогда Шмидт открывал книгу и принимался нам читать и объяснять.

— Итак, «Чего же хотят большевики?»

Занятия обычно удавалось вести часа полтора.

Как-то раз, на второй неделе моего пребывания в лагере, Григорий Балог отвел меня в сторону.

— Я тебя, брат, кой о чем просить хочу, — только ты меня не выдавай…

— То есть, как это так? Что это значит: не выдавай?

— Я же случайно сюда попал — совсем я не такой изменник своей родины, как вы все. Вот я и боюсь… Очень мне обратно на фронт не хочется — у отца родного не жилось мне так хорошо, как здесь. Поэтому ты уж меня, ради Христа, не выдавай…

Я успокоил его, что буду нем, как рыба, но Балог все же продолжал тревожиться. Я передал Шмидту об этом разговоре, и он принял его в свой кружок. Две недели сидел Балог с нами, внимательно слушал, но вопросов не задавал и в спорах не участвовал, хотя когда касались вопроса, «кому принадлежит земля?», то всегда обращались к нему.

Григорий Балог все продолжал опасаться, как бы мы его не выдали начальству, а под конец сам выдал всех нас.

Положение австро-венгерской армии становилось день ото дня тяжелее, да и немцы стали отступать из Франции.

— Болгары по горло сыты войной, они уже сложили оружие, — сообщил нам как-то Гюлай, всегда первым узнававший всякие новости.

— Ну, стало быть, шабаш! — воскликнул Шмидт. — Завтра начинаю укладывать свои пожитки…

Вечером занятия шли куда оживленнее, чем обычно. Фельдфебель отправлялся выпить, часовой же сидел вместе с нами и слушал. Офицеры шумно пировали в офицерском собрании. Мы могли быть спокойны — никто нам, повидимому, не собирался мешать.

Шмидт был особенно в ударе, рассказывал нам всякие эпизоды из военной жизни и из русской революции. В этот день он не говорил, как обычно, о пролетариате, о крестьянстве и буржуазии, а рассказывал о металлисте Семене Ивановиче, который при взятии Кремля у белых юнкеров, несмотря на полученные четыре раны, продолжал все же сражаться; о батраке Григории Степановиче, который кинул через окно ручную гранату в сидевших в комнате офицеров; о Сергее Ивановиче, который…

Тут внезапно дверь распахнулась, и к нам в помещение ворвался прапорщик в сопровождении восьми жандармов.

— А-а, сволочи! — заорал прапорщик и кулаком ударил Шмидта по лицу. Очки разлетелись вдребезги, и лицо Шмидта окрасилось кровью.

Этой же ночью полковник, начальник лагеря, учинил нам всем строжайший допрос. Григорий Балог сослужил нам хорошую службу. То, что он не успел рассказать раньше, он дополнил теперь. При этом он немилосердно врал.

— Унтер-офицер Шмидт, — показывал он, — говорил, что собирается кинуть ручную гранату в офицерское собрание…

На следующее утро всех нас, восемнадцать человек, отправили в Будапешт.

Дня два я просидел в военной тюрьме на Маргит-бульваре, а затем меня водворили на прежнее место — в военную тюрьму, в казармах 1-го гонведного полка.

Тюрьма была битком набита арестантами: даже на полу усесться было трудно.

— Ничего, — утешал меня старый гонвед. — Будь покоен — долго мы здесь не засидимся…

Никогда еще военная тюрьма не была так переполнена, как в эти дни. О том, чтобы прилечь, нечего было и мечтать. Но настроение у нас было прекрасное, потому что теперь мы уже не ломали себе голов над тем, как бы хоть на короткое время выбраться на свободу, а жили уверенностью, что вскоре тюремные двери сами откроются перед нами.

За время войны народ поумнел. Только тот, кому подолгу приходилось живать под одной кровлей с мужиком, способен был понять, какую школу прошел крестьянин за эти четыре года. Теперь его кругозор уже не ограничивался деревенской околицей, и в политической борьбе он начинал видеть нечто большее, чем забаву для господ.

Даже старый Кечкеш, батрак из имения графов Венкхеймов, вместе со своим внуком торчавший в окопах и защищавший тирольские горы, а теперь хлебавший похлебку из одного со мною котла, — и тот научился разбираться в вопросах мировой политики, словно и впрямь проходил всякие науки.

— Немец — союзник наш, — говорил он. — Поэтому нам не наруку, чтобы дела у него шли хорошо. Как только немцу начинает везти, так и у наших господ глаза разгораются, и тогда солдату приходится туго. Но если только немец сдаст, то все наши господа тотчас же прахом рассыплются от одного нашего плевка. Вот я и смекаю: ежели француз соберется, наконец, с силами и задаст немцу перцу, — ну, тогда, может, и я еще на Жужиной свадьбе попляшу… Жужа — это младшая внучка моя. Свадьбу ее будем справлять в начале декабря: она за однорукого Яни Данко просватана, старшего сына Михаила Данко. Вот оно как.

И дядя Кечкеш, чтобы скрыть волнение, принялся теребить свисавшие ему на грудь длинные седые усы.

— Эй, дядя Кечкеш, смотри, выдернешь свои крысиные хвосты!

— Да, да… — продолжал старик. — В начале декабря. А и хорош парень этот Яни! Вот только одну руку у русских оставил. Но даром, что однорукий, а любого другого, у которого обе руки целы, за пояс заткнет…

— Что же русские на его руку позарились? — засмеялся кто-то. — На что она им далась?

— Нечего тебе, сынок, над русскими зубы скалить, — отозвался Кечкеш. — У русских учиться надо. И мы ведь тоже не лыком шиты, а вот сидим, сложа руки, ждем-пождем, когда же всему этому безобразию конец будет, немцев поругиваем, а сами, небось, ничего не делаем? Русские, те по-другому рассудили. «Ну, будет!» — сказали они себе, да как дадут барам по башке! Да так дали, что у тех навеки уже отбили охоту людей на войну посылать… Вот оно как! Таких людей уважать нужно, учиться у них надо, а не то, что…

Чтение газет, как и курение, преследовалось в тюрьме немилосердно. Да если кому из вновь прибывших и удавалось пронести контрабандой газету, то особого интереса она ни в ком не возбуждала, потому что тем или иным путем, а знали мы всегда гораздо больше того, что писалось в газетах. Газеты все еще продолжали трубить о наших победах, тогда как нам отлично было известно, что Германия запросила мира. Тот день, когда это известие было официально объявлено, явился для нас большим праздником.

По всему городу ходили демонстранты со знаменами.

— Мира! Мира! Распустить по домам венгерских солдат!..

У Цепного моста полицейские стреляли в народ, были убитые и раненые.

— Погодите, подлецы этакие! Даром вам это не пройдет!

— Собирайся на волю, ребята! — сказал дядя Кечкеш, услыхав о событиях у Цепного моста.

— Раненько собрался, дед!

— Ну, как знать?!

Время тянулось теперь нестерпимо долго. На улицах заваривалась каша, нам же приходилось заживо гнить в этом клоповнике. Одному парню из Франдштадта стало, наконец, невтерпеж.

— Счастливо оставаться, братцы! — оказал он и начал собираться в дорогу. Вечером, когда дежурный надзиратель явился на перекличку, он спокойно вышел из камеры. Во дворе его никто не остановил, но когда он перелез через забор, в него угодили сразу две пули — одна в спину, другая в голову. Мы услышали выстрелы и предсмертный крик, — потом все смолкло. Мы продолжали молча сидеть в темноте…

— Ну, что там еще?

— Вот-те на! Опять стреляют!..

Выстрелы прекратились; опять все стихло, но это была уже не прежняя тишина. Все чувствовали: что-то должно случиться. Мы прислушались, затаив дыхание… Ничего. Все же… Какое-то движение… Шаги… Надзиратель? Нет, топот многих ног, частые шаги, топот за дверьми, потом внезапно громкая брань и звяканье ключей. Дверь распахнулась. Тусклый свет коридорной лампы упал на румяное лицо белокурого капрала. За ним виднелось еще несколько солдат.

— Выходи, ребята!

— Что, что такое?.. Что случилась?..

— Берите по винтовке, тут, в коридоре, и идем…

— Ну, ну, — ответил Кечкеш, — только неразумная скотина идет без спросу, куда ее гонят, а человеку для того дан от бога язык…

— Революция! — шепотом произнес капрал, а стоявший с ним рядом рыжеволосый рядовой радостно осклабился.

— Революция?.. Революция?..

— Вот оно что!..

Их было человек десять, тех, что явились за нами, и они принесли с собой штук двадцать винтовок, которые мы тотчас же и разобрали. Затем мы двинулись по коридору во двор.

Не к воротам, а назад — к продовольственной лавке.

Караул у ворот видел нас, там же стоял и дежурный по тюрьме. Но они ни звука не издали и спокойно наблюдали, как мы пробираемся на задний двор; дальше и смотреть было нечего — и так ясно было, что мы собираемся делать. Несколько минут спустя все мы были по ту сторону забора.

На улице ждали нас два переполненных солдатами грузовика. Человек двадцать из нас разместились на них; остальные же пошли куда глаза глядят.

Возле Народной рощи темно. Улицы почти безлюдны. Но чем ближе к центру, тем больше света, гуще толпа, в самом же центре народу больше, чем днем. На улицах — словно праздник, словно народное гулянье. Знамена — красно-бело-зеленые знамена, песни, возгласы, смех. Общее ликование, общий энтузиазм.

— Да здравствуют солдаты! Да здравствует мир!

Тут с автомобиля держат речь, прерываемую непрестанным «ура», там кто-то ораторствует с балкона. Капрал, освободивший нас из тюрьмы, срывает с моей фуражки розетку с буквой «К» и швыряет ее на мостовую.

— Да здравствует революция! — кричит он во всю силу своих легких. — Ура! Ура!..

— Да здравствуют солдаты! Да здравствует мир!

Все ликуют. Не видно хмурого лица. Наш автомобиль останавливается. Первым соскакивает капрал.

— Стройся! — кричит он.

Уже некоторое время наш автомобиль мог подвигаться вперед только шагом; теперь же мы очутились среди такой густой толпы, что лишь с трудом могли сойти с автомобиля.

— Идем присягать Национальному совету! — кричит капрал. — Стройся!

— А в чем присяга? — спрашивает старик Кечкеш.

— В верности революции… Стройся!

Построиться, конечно, не удается, но с десяток с лишним человек, сбившись в кучу, прикладами пробивают себе дорогу к высокому дому, на который указывает нам капрал. С одного из балконов говорит какой-то молодой человек, неимоверно разевая при этом рот. Я напрягаю слух, но кругом такой шум, что слова до меня не долетают.

— Да здравствуют солдаты! Да здравствует мир!

Бегом устремляемся мы вверх по устланной коврами лестнице.

— Знаешь, куда надо?

— Знаю. Обождите в коридоре.

Когда мы добрались до дверей, нас оставалось всего восемь человек.

Быть может, нам удалось бы еще убраться оттуда, так как в коридоре, освещенном электричеством и покрытом коврами, всеми нами овладело такое чувство, словно мы попали к чужим, но не успели мы как следует оглядеться и подсчитать, сколько нас осталось, как уже снова появился капрал, а вслед за ним несколько штатских.

— А вот и вооруженная сила, — сказал капрал, указывая на нас.

— Смирно! — скомандовал старик Кечкеш, и мы, кто где стоял, вытянулись в струнку.

— Мало, очень мало! — произнес, покачивая головой, один из вошедших.

— Как так — мало! — запротестовал капрал. — Двое останутся караулить здесь, а шестеро отправятся в комендатуру. Конечно, господа… то-бишь, товарищи, хорошо будет, если и из вас кто-нибудь с нами пойдет.

Штатские тут же в коридоре принялись обсуждать этот вопрос. Мы молча стояли в стороне, один лишь капрал вмешивался в их беседу. В это время дверь снова отворилась, и вошла какая-то барышня.

— Прикрепите это к фуражкам, — сказала она, улыбаясь, и протянула нам астры.

Она была уже не молода, носила очки, и передние зубы у нее были золотые.

— Солдаты революции… — произнесла она и поглядела на нас таким взглядом, словно впервые видела венгерских пехотинцев.

— Да воздаст вам всевышний за вашу доброту, — оказал дядя Кечкеш и, решившись наконец, сорвал с фуражки королевскую розетку и прикрепил на ее место астру. Таким образом произошло наше превращение из королевских солдат в солдат Национального совета.

С улицы к нам доносился глухой шум толпы.

— Марш, ребята! — скомандовал капрал. — А двое из вас останутся здесь, в распоряжении Национального совета.

— Пройдем через задние ворота, — сказал сопровождавший нас штатский. — Но не бегите так, мне за вами не угнаться.

Он поднял воротник пальто и надвинул шляпу на лоб, словно не желая, чтобы его узнавали.

— И называйте меня не господином, а товарищем, — сделал он замечание капралу.

— Слушаюсь.

Задние ворота выходили в темный переулок. Там было совершенно пусто, но из-за угла доносился рев толпы.

Мы шли не по мостовой, а важно шагали по тротуару, окружив товарища с поднятым воротником; он же тихо, почти шопотом, объяснял, для чего мы идем в комендатуру.

— Дело в том, — сказал он, — что маршевую роту, которая отказалась повиноваться и не пожелала отправиться на фронт, необходимо впредь до выяснения положения где-нибудь разместить. Если направить ее в какие-нибудь казармы, то у нас с другими частями дело может дойти до кровопролития.

— Ни черта не будет, — вмешался в разговор дядя Кечкеш. — Только стукните в ворота казармы, и вся солдатня разбежится. Ведь ждут не дождутся, паршивцы, чтобы дать тягу!..

— Это не годится, — возразил человек с поднятым воротником. — Нельзя рисковать. Мы на такую опасную игру не пойдем.

— А какая же тут игра? Я ведь говорю, что надо только покрепче постучаться в ворота, да чтобы какой-нибудь парень погорластее крикнул: «Расходитесь по домам! Конец войне!» Ослепнуть на месте, если после этого хоть один останется в казарме.

— Потише, — успокаивал штатский дядю Кечкеша, который кричал так, словно желал, чтобы его каждый солдат в стране услышал.

Мимо нас промчался автомобиль с офицерами.

— Если шопотом говорить, кто же нас тогда бояться станет! — начал было дядя Кечкеш, но остальных слов я не разобрал, потому что мы снова вышли на главную улицу.

— Да здравствуют солдаты! Да здравствует мир!

— Надо пробраться на ту сторону, — крикнул мне прямо в ухо капрал.

Задача была не из легких, и прошло не мало времени, пока мы протолкались сквозь толпу. Один солдат затерялся в ней; к воротам городской комендатуры нам удалось добраться всемером, не считая штатского.

Ворота на запоре. Капрал стучит в них прикладом.

— Отворяй!

— Пароль? — отзывается кто-то изнутри.

— Именем Национального совета! Откройте!

В несколько секунд вокруг нас собирается густая толпа. Сзади теснят нас к воротам с такой силой, что мы еле можем шевельнуться. Внутри все тихо, не чувствуется никакого движения. Внезапно распахиваются обе половинки, и мы оказываемся лицом к лицу со взводом босняков под командой молодого офицера.

Прямо над нашими головами два ярких дуговых фонаря — все освещено, как днем. Я на мгновение оборачиваюсь: в первых рядах — прилично одетые горожане, студенты, женщины, несколько солдат. Они пытаются податься назад, но толпа напирает на них и теснит их вперед. Передние ряды молчат, лишь какая-то женщина испускает испуганные крики; сзади же доносится исступленный рев. Кто-то с флагом, украшенным цветами, старается проложить себе дорогу к воротам.

Босняки держат винтовки наперевес, но вид у них теперь не такой спокойный и решительный, как в первую минуту. Впереди, неподвижный и бледный, стоит офицер.

— Нам нужен комендант города, — кричит наш капрал, обращаясь к офицеру.

Тот не слышит. Со двора подбегает фельдфебель и, наклонясь к самому уху офицера, что-то докладывает ему.

— Мира! — оглушительно, подобно орудийному залпу, раздается у самых ворот.

В ту же минуту задние ряды резко толкают нас вперед, и товарищ с поднятым воротником падает прямо под ноги боснякам, я падаю на него, а на меня валится капрал. По команде офицера ворота захлопываются за нами.

Мы вскакиваем на ноги… Кроме нас троих толпа, оказывается, втолкнула во двор и длинного артиллериста, который первым берет слово.

— Мы — представители Национального совета, — обращается он к офицеру.

Вслед за ним и человек в штатском набирается решимости.

— Мы — уполномоченные Национального совета, — начинает он, снимая шляпу. — Нам хотелось бы переговорить с его превосходительством комендантом города.

Снаружи прикладом стучат в ворота, где-то совсем вблизи раздается несколько выстрелов. Офицер застыл на месте и не произносит ни слова.

— Идемте! — кричит нам капрал.

Офицер выходит из своего оцепенения и, знаком пригласив нас следовать за собой, почти бегом устремляется вперед. За ним долговязый артиллерист, затем я, а штатский с капралом замыкают шествие. Мы поднимаемся по лестнице и входим в просторную прихожую. Офицер на миг оборачивается, давая нам знак обождать, и скрывается в дверях, возле которых стоит часовой.

— А тебя здесь забыли, что ли? — обращается к часовому артиллерист.

— Что случилось? Уж не революция ли? — шепотом спрашивает тот, переводя растерянный взгляд с артиллериста на немного оробевшего капрала.

Наш спутник с поднятым воротником нервно машет рукой: молчите, мол, но артиллерист не обращает на него внимания.

— Народу надоела наконец эта бойня, — говорит он. — Если же господам офицерам хочется во что бы то ни стало подыхать, то пусть себе и отправляются на итальянский фронт! [6]

Дверь отворяется и показывается офицер, сопровождавший нас сюда. Он бледен, губы у него побелели. Он даже дрожит как будто.

— Его превосходительство ожидает вас, господа.

Первым входит артиллерист, за ним капрал, который за руку тянет за собой штатского с поднятым воротником. Последними входим мы с молоденьким обер-лейтенантом, который закрывает за собой дверь. Мы оказываемся в полуосвещенной комнате. Настольная лампа с зеленым абажуром кидает только маленький кружок света на великолепный письменный стол. Перед столом, спиной к лампе, стоит высокий худой генерал. Лицо его остается в тени, освещена только его седая голова. Он стоит, склонив голову немного набок, как будто она ему чересчур тяжела и он не в силах держать ее прямо.

Обер-лейтенант подходит к генералу и застывает, вытянувшись во фронт.

— Честь имею доложить вашему превосходительству, что прибыла делегация Национального совета.

Генерал не отвечает и, едва заметно кивнув головой, устремляет на нас взгляд. Несколько секунд мы тоже разглядываем этого важного генерала, вчера еще подписывавшего смертные приговоры, сейчас же способного повидимому испугаться звука собственного голоса. Его левая рука, лежащая на эфесе сабли, дрожит; правую же он заложил за спину, как будто защищаясь ею от доносящегося сзади, сквозь окна, грозного рева толпы, который здесь, в полутемной закрытой комнате, звучит, быть может, еще страшней, чем на улице.

Долговязому артиллеристу первому надоедает эта немая сцена.

— Пора бы и начать, — говорит он, толкнув локтем в бок нашего спутника, стоящего попрежнему с поднятым воротником, но уже без шляпы.

— Да, да… — еле слышно бормочет тот и делает шаг вперед.

— Ваше превосходительство, — обращается он к генералу, — нас направил к вам Национальный совет…

— Знаю, — прерывает его генерал. — Но я присягал вождю армии, его величеству императору и королю…

— Ваше превосходительство, Национальный совет желает…

— Я присягал в верности верховному вождю армии, — повторяет генерал уже несколько окрепшим голосом, — и не могу нарушить присягу, не могу стать на вашу сторону. Я ваш пленник.

— Но, ваше превосходительство…

— Я ваш пленник! — выкрикивает генерал.

Штатский с поднятым воротником оборачивается к нам. На лице у него написана полная растерянность; он разводит руками, показывая, что не знает, как ему быть. Он вопросительно смотрит на капрала, точно ожидая от него совета, но прежде чем капрал успевает рот открыть, длинноносый артиллерист оказывается возле генерала.

— Генерал, вы — пленник революции, — говорит он, кладя ему руку на плечо.

В этот миг от брошенного с улицы камня вдребезги разлетается окно. Обер-лейтенант, подхватив генерала под руку, увлекает его в прихожую. Артиллерист подхватывает его с другой стороны; генерал что-то мямлит, но так невнятно, что слов разобрать нельзя.

— Я остаюсь здесь, — заявляет капрал, — и впредь до дальнейших распоряжений принимаю на себя обязанности коменданта. А вы, — обращается он к артиллеристу, — отведите арестованных в Национальный совет.

— Слушаюсь, товарищ, — отзывается артиллерист.

Стоящий у дверей караульный отставляет винтовку к стене, срывает с фуражки кокарду и, швырнув на пол, принимается ожесточенно топтать ее.

Мы опустились по той же лестнице, но, обогнув двор, вышли к задним воротам. Поджидая генеральский автомобиль, мы слонялись по двору. Обер-лейтенант накинул генералу на плечи длинный, доходящий до земли плащ защитного цвета, сам же поднял бархатный воротник шинели и нахлобучил себе на голову солдатскую фуражку.

— В «Асторию», — приказал артиллерист шоферу.

По пути в «Асторию» мы раз десять останавливались, да и вообще автомобиль подвигался вперед со скоростью пешехода. Наконец, после долгой езды мы выбрались из ликующей толпы, заполнявшей улицу Людвига Кошута, и вошли в задний подъезд гостиницы «Астория». Вход сюда попрежнему никем не охранялся, никто не спросил, нас, откуда мы и куда направляемся, и мы могли беспрепятственно проникнуть в штаб-квартиру Национального совета. Генерал и обер-лейтенант молча поднялись по лестнице; наш товарищ в штатском обрел дар речи только тогда, когда мы были у самой цели.

— Зайдите и вы, — обратился он ко мне и к долговязому артиллеристу.

Он открыл дверь, и мы вошли в комнату.

Небольшая, тонувшая в табачном дыму комната была полным-полна шумящих, жестикулирующих людей — тут были и буржуа и молодые офицеры. Какой-то толстый человек надрывался у телефона, стараясь перекричать шум, в углу кто-то храпел, улегшись прямо на полу.

К нам подошел стройный молодой блондин и, вытаращив глаза на генерала, вопросительно взглянул затем на нашего предводителя, который молча стоял с поднятым воротником и надвинутой на глаза шляпой. Разговоры оборвались, настала тишина, — лишь телефонный разговор не прерывался.

— Могу послать только четырех солдат, не больше, — кричал человек, стоявший у телефонного аппарата.

— Говори же, — обратился блондин к человеку с поднятым воротником, но тот в ответ только пожал плечами.

— Господа, — сказал генерал. — Я присягал императору и королю. Я не могу стать на вашу сторону, я — ваш пленник.

Никто из присутствующих не нашелся, что ему ответить. Каждый выжидающе поглядывал на соседа.

— Я — ваш пленник, — повторил генерал, на этот раз уже с некоторым нетерпением.

Человек, стоявший у телефона, на минуту прервал разговор и повернулся к генералу.

— Ну, и прекрасно, — произнес он несколько хриплым голосом. — Пройдите, господа, вон в ту комнату, — он кивнул головой на дверь, — и обождите там.

Генерал по-военному щелкнул каблуками. То же самое сделал и обер-лейтенант. Я запер за ними дверь.

— Ладно, сейчас пошлю. До свидания! — крикнул толстяк в телефон и повесил трубку.

— Что ты наделал! — набросились все присутствовавшие на человека с поднятым воротником. — Что ты наделал, несчастный!

— А что мне оставалось делать! Ни за что не хотел выслушать… Сколько я ни порывался говорить, он каждый раз прерывал меня, повторяя, что он наш пленник, что он присягал в верности королю и все такое… Что же мне было делать?

— Надо было сказать, зачем ты явился!

— Как же сказать, раз он не слушает?.. Не ссориться же с ним, когда у меня всего три солдата, а у него во сто раз больше!

— Всех вас перевешают!.. — воскликнул какой-то черноволосый.

— И поделом! — отрезал толстяк, говоривший перед тем по телефону. — Но не бойтесь: весь город на нашей стороне. Императорские офицеры еще большие трусы, чем вы. Да, — повернулся он к стройному блондину, — комендант центральной телефонной станции, какой-то сумасшедший обер-лейтенант согласен сдаться, лишь уступая силе, только при том условии, если я пошлю против него войска. Я обещал послать туда четырех вооруженных.

— Четырех вооруженных? У нас их нет.

— Как так нет? — вмешался в разговор длинноносый артиллерист. — На улице их сколько угодно!

— Это верно, — сказал блондин, обращаясь к артиллеристу. — Ступайте, соберите десять-двенадцать солдат и займите телефонную станцию.

— Слушаюсь, — ответил тот и вышел.

На пороге он столкнулся с высоким молодым человеком, одетым во все черное. Его лицо было багровым от волнения.

— Телеграмма! — выкрикнул он.

— Нам?

— Нет. Перехвачена. С центрального телеграфа принесли. На имя коменданта города. Шифром. Ключ тоже привезли. Прочли ее. Коменданту города дается приказ стрелять и держаться во что бы то ни стало. Приказ из главной квартиры. Четыре дивизии уже по дороге в Будапешт.

— Комендант города здесь, в соседней комнате, под арестом.

— Что же теперь будет? Нас всех перевешают…

— Да что ты, Кунфи! — возмутился толстяк. — Не дойдут сюда эти четыре дивизии! Мы призовем железнодорожников к забастовке. А к завтрашнему дню надо мобилизовать рабочих. Это уж ваше дело!

— Только меня оставь в покое! Разве ты не видишь, не понимаешь? Нервы уже не выдерживают! Повесят нас, безусловно повесят!..

—..! — грубо выругался толстяк и снова подошел к телефону.

Одного за другим привозили офицеров. Многие являлись добровольно. Всех приглашали в соседнюю комнату. Будь у нас солдат хоть в половину того, сколько пленных, то даже Кунфи, может быть, не усомнился бы в победе. В ночь переворота Кунфи был больше всех напуган, и все-таки — или, может быть, именно потому — ему первому пришла в голову мысль о необходимости разоружить пленных. Но идея эта явилась слишком поздно. В соседней комнате набилось уже столько пленных, что никто не решался войти туда, чтобы их разоружить. Меня поставили караульным к дверям. Конечно, если бы пленным пришло в голову арестовать Национальный совет, то я ничего не мог бы предпринять против них, но они, к счастью, вели себя очень мирно.

К утру меня сменил долговязый артиллерист, и я прилег в углу поспать. Когда я около полудня проснулся, артиллерист все еще стоял на своем посту, но комната, где помещались пленные, была пуста.

— По приказу Национального совета мы выпустили всех господ офицеров, — сказал мне артиллерист.

— Чего ж ты караулишь?

— А чтобы они как-нибудь не вернулись…

Комната была битком набита народом — штатскими и офицерами. Офицеры прикололи себе кокарды национальных цветов. Когда я протер глаза, то узнал Гюлая. Он стоял в одной из групп и неистово ругал кого-то. Я подошел к нему и положил руку ему на плечо. Он очень обрадовался и обнял меня так, что у меня кости затрещали.

— Что нового, товарищ Гюлай?

— Что нового? Все как нельзя лучше, — сказал он, зло посмеиваясь. — Революция победила, и наши министры отправились в замок присягать в верности королю.

— Не понимаю, — сказал я.

— Успокойся, Петр, этого никто не понимает.

— Но все-таки…

— Спроси товарища Анталфи, тот больше моего знает.

Он кивнул головой в сторону долговязого артиллериста. Тот не заставил себя долго упрашивать.

— Нельзя быть слишком требовательным, — сказал он. — Не следует ждать от первого акта большего, чем он может дать. Достаточно уж того, что обрисовываются действующие лица. Да здравствует товарищ Сигизмунд Кунфи, первый венгерский королевский министр — социал-демократ! Ура! Кричи «ура», ругаться успеешь и во втором акте. В третьем же акте все зрители будут ругаться. А может быть и плакать. Ну, вот, теперь ты все знаешь…

— Ничего я не знаю…

— Не беда. А пока что становись вместо меня караулить. С меня этой игры хватит. Ты поддерживаешь связь с Гюлаем?

— Да.

— В таком случае мы еще встретимся. До свидания!

Он ушел и больше не возвращался. Я несколько часов нес караул в этой комнате, куда люди входили и выходили, как в кафе. Вокруг меня разговаривали и спорили все сразу, так что никто никого не понимал; тем не менее я вскоре сообразил, что большинство является присягать в верности Национальному совету. Конечно, были и такие, которые являлись за указанием и за помощью, требовали оружия, денег, продуктов, квартир, одежды, паспортов, удостоверений о благонадежности, чуть ли не разрешений на брак, — уже не припомню, за чем только ни обращались в этот день к Национальному совету. В одном углу происходило какое-то заседание, в другом писали удостоверения, в третьем громко храпел молодой офицер. Телефон звонил безостановочно.

— Что, что такое? — крикнул в телефонную трубку молодой блондин, секретарь Национального совета. — Что? Что вы говорите? Да неужто?.. Господа, — вешая трубку, крикнул он находившимся в комнате. — Господа, мне только что сообщили по телефону, что убит граф Стефан Тисса[7].

— Кто? Тисса? Невероятно! Ужас! Стыд и позор! Этого только не хватало. Нет… Этого быть не может!

— Господа, — тотчас же спохватился молодой блондин, — заседание продолжается. Следующий пункт повестки дня…

Меня сразу потянуло уйти. Какого чорта терять здесь время, подпирая стены, когда на улице революция! Хотя бы этот Анталфи или другой кто пришел, чтобы меня сменить, потому что нельзя же было попросту прислонить винтовку к стене и уйти!

— Слышь, товарищ, — обратился ко мне вошедший солдат, — кто здесь начальник будет?

От солдата разило водкой.

— Не знаю. А что тебе?

— Что мне? Ты, братец, не смотри, что я такой… Это я убил Тиссу!

В этот момент мимо нас проходил толстяк, про которого я уже знал, что это вождь железнодорожников Ландлер, недавно лишь выпущенный из тюрьмы.

— Послушайте, друг мой, — обратился Ландлер к солдату, — ступайте-ка домой и проспитесь. Лишнего хватили.

— К черту! Так дешево от меня не отделаешься! Может быть, вы, господин, думаете…

По знаку Ландлера я выпроводил солдата. Задача эта оказалась легче, чем я думал. Несколько минут спустя явился новый солдат. И он был вдобавок пьян и тоже похвалялся, будто убил Тиссу. За полчаса я выпроводил с десяток убийц Тиссы.

— Нужно вывесить объявление, — сказал Ландлер, — что для убийц Тиссы прием только от десяти до четырнадцати.

К вечеру я освободился от своих обязанностей караульного. Меня послали отнести запечатанный пакет коменданту города. Винтовку я передал молодому фельдфебелю.

Я сбежал вниз по лестнице.

В воротах толкалось столько народу, что мне стоило немалого труда пробиться на улицу. Кто-то локтем основательно заехал мне в живот, я тоже толкнул кого-то в бок, какому-то офицеру наступил на ногу, какая-то барышня вскрикнула — и я очутился на улице.

Со вчерашнего дня вид улицы резко изменился. Она по прежнему чернела народными толпами — черная, как будто по ней разлили деготь, — но весь облик ее, все звуки были иные, чем накануне. Было мало женщин, лишь время от времени попадались на глаза богато одетые горожане — теперь улица была залита рабочими и солдатами. В воздухе стоял гул, словно в огромной кузнице, где сотни кузнецов сразу куют горячее железо. Воздух был полон совсем иными звуками, чем вчера. Люди разговаривали, кричали и пели, но разговоры, крики и песни сливались в один мерный стук, словно от работающей мощной машины.

Я взглянул на красивое здание «Астории»; с балкона ораторствовал высокий молодой человек в черном костюме. Он размахивал обеими руками, но слова его до меня не долетали.

— Говорит Бару Гатвани, — произнес кто-то у меня за спиной.

По мере того, как толпа медленно увлекала меня с собой, в моих ушах все сильнее стучал голос громадной живой машины. Зеленые солдатские гимнастерки среди черных блуз напоминали свежие ветви на разукрашенной, впервые пущенный в ход, машине, а знамена походили на пестрые цветы: красно-бело-зеленые флаги рядом с ярко-красными. С равномерным постукиванием она, огромная, работала. Революция, революция! На несколько минут я совершенно забыл, откуда и куда я иду. Хлынувшая к Дунаю толпа понесла меня с собой. Мой голос тоже слился с мощным стуком машины.

— Да здравствует революция! Да здравствует революция!

Толпа медленно раздалась, давая дорогу грузовику. Я заметил его лишь тогда, когда он уже поровнялся со мной.

Грузовик со всех сторон облепили разукрашенные цветами, поющие солдаты.

— Революция! Революция!

«Городская комендатура!» — вспомнил я внезапно.

Потребовалось много времени, чтобы пробиться сквозь человеческий поток. Только теперь, выбравшись из него, я почувствовал, что эта медленно катящаяся человеческая волна настолько сильна, что снесла и увлекла бы с собой даже скалу, если бы та преградила ей путь…

— Революция! Революция!

Я снова попадаю в толпу, и она выносит меня на набережную. Тут я медленно пробиваюсь сквозь человеческую толпу, перепрыгиваю через забор, — пересекая переулок, снова приходится проталкиваться сквозь какую-то процессию, но под конец я все же достигаю комендатуры.

В ворота пропускают беспрепятственно. На лестнице меня тоже не спрашивают, куда я иду. Вхожу прямо в комнату, где мы ночью арестовали генерала.

В комнате с десяток, а может быть и больше молодых офицеров. И здесь такой же шум, как в Национальном совете. Пакет у меня принимает молодой артиллерийский лейтенант.

— Ответ будет? — спрашиваю я.

— Нет, не будет. Национальный совет знает, что мы беспрекословно подчиняемся революционным приказам.

Мне приходится сделать огромный крюк, чтобы попасть обратно в «Асторию». В этом районе толпа гуще, чем где бы то ни было. Море знамен. В небе парит аэроплан.

— Куда?

В воротах стоит вооруженный караул — офицеры и унтер-офицеры.

— В Национальный совет.

— По какому делу?

— Я здешний.

— Удостоверение есть?

— Не давали.

Как я ни настаиваю, меня не впускают.

Некоторое время я доказываю, прошу, угрожаю, но никто не обращает на меня внимания. Делать нечего, приходится уходить. Поворачиваю обратно, опять втискиваюсь в толпу и взбираюсь на грузовик, на котором с песнями разъезжают по городу солдаты. Грузовик идет шагом, там, где толпа не очень густа, прибавляет ходу, потом опять останавливается, но за Западным вокзалом пускается во всю по окаймленному фабриками проспекту Ваци в направлении Уйпешта.

По обеим сторонам дороги темные фабричные трубы стоят, как часовые, в черных мундирах…

Мы трезвы, но поем, как пьяные.

— Конец войне! — восклицает кто-то, когда песня обрывается. — Конец!

Опять запеваем.

К утру мои товарищи поразбрелись, и мне тоже пришлось сойти, потому что автомобиль прибыл в какой-то гараж.

Знакомых у меня в Будапеште, кроме Гюлая, не было. Поэтому я отправился его разыскивать. Ходьбы оказалось добрых полтора часа, и еще с час пришлось слоняться но улице, пока удалось войти. Гюлай жил в маленькой гостинице, куда швейцар ни за что не соглашался впустить меня раньше восьми утра.

Напротив гостиницы помещался большой гастрономический магазин. Он был еще заперт и железные ставни опущены, но перед ним уже тянулась длинная очередь — женщины, девочки-подростки и старики. Некоторые женщины принесли с собой маленькие скамеечки и сидя дожидались открытия магазина, стараясь укрыться от пронизывающего ноябрьского ветра. Я несколько раз прошелся мимо этих женщин, кутавшихся в большие зимние платки.

— Хорошо тому, кто живет близ казарм — там разгромили склады и всего там нашлось: муки, сала, мясных консервов, сгущенного молока, сахару, подошвенной кожи, табаку и спичек… Всего, говорю, вдоволь досталось тем, кто около казарм живут… Солдаты — те только глядели да посмеивались, когда это добро растаскивали… А вот нам-то что революция принесла?

— Мир.

— А есть что будем?

— Теперь всего будет вдоволь, — объясняла дородная женщина. — Антанта все нам начнет доставлять, как только мы ей докажем, что у нас демократия. Потому что Антанте только того и нужно, чтобы была демократия, за это она и боролась. Германцы да наши стояли за милитаризм, оттого-то и были блокады и голод. Мой муж рассказывает, — он на таможне служит и все там узнает раньше других, — так вот, говорю, муж мой рассказывает, что мороженое мясо, целые вагоны которого стоят у нашей границы, которое англичане прислали нам в подарок, — что это мясо не только дешевле, но и наваристей, чем венгерская говядина, и будет его сколько угодно…

— Ну, если это так, то с мясом как-нибудь обойдемся, мадам, но вот поговаривают, будто Румыния и Сербия: не успокоятся на том, что мы помиримся с Антантой, и каждая захочет урвать себе кусок от нашей несчастной Венгрии.

— Ну, и пусть себе хотят, — засмеялась толстуха. — Так им это француз и позволил! Француз знает, что ему еще рано или поздно мадьяр понадобится… Нельзя опять-таки забывать и того, что французский президент — давнишний приятель нашего Карольи. А теперь это всего важнее.

Гюлая я застал в постели. Он тоже вернулся домой далеко за полночь, так что вряд ли успел как следует выспаться. Тем не менее ему очень хотелось потолковать со мной. Я же был до того утомлен, что без всяких церемоний повалился на продавленный кожаный диван, пружины которого кололи, как острые булыжники. Я слышал, что Гюлай что-то говорит мне, но слов я уже не в силах был разобрать. Около полудня он растолкал меня, предлагая мне умыться, так как необходимо было итти по делам.

Гюлай смеялся до слез, когда я рассказал ему, каким образом я лишился службы в Национальном совете.

— Чертовски везет тебе, парень! Останься ты там, господа революционеры еще сделали бы из тебя какое-нибудь превосходительство, и ты рано или поздно попал бы на виселицу.

— Разве вы думаете, что революция плохо окончится?

— Нет, революция окончится не плохо. Но именно поэтому плохо кончат эти господа.

— Вожди революции?

— Паразиты революции! Ну, а теперь умойся и в дорогу! Надо тебя устроить на какую-нибудь работу, где бы ты смог нам приносить пользу.

Трамвай битком набит. Обыватели, у которых несколько робкий и смущенный вид, предупредительно уступают место солдатам.

— Садитесь… Намаялись за четыре года…

Солдат, не поблагодарив, занимает место, а вежливый обыватель не сводит испуганного взгляда с красной ленты, приколотой к солдатской фуражке. Морщинистая старуха, тщедушную, высохшую фигуру которой совершенно скрывает большой коричневый вязаный платок, сует мне в руку сморщенное яблоко.

— У меня сын такой же солдат-молодец, как и ты, — гордо говорит она. — С минуты на минуту жду его домой, — может, когда вернусь, сынок уже будет дома. В последний раз писал с сербского фронта, два месяца назад от него письмо было.

— Румыны вторглись в Трансильванию, — разглагольствует какой-то господин в котелке, при каждом движении толкающий меня локтем в живот. — Пока мы здесь друг друга поедом едим, враг не дремлет.

— Антанта, можете быть уверены, прикажет им отойти назад, — отвечает широколицый господин в очках, попросивший у меня извинения, когда я наступил ему на ногу.

— С чего она им это станет приказывать, разрешите спросить? Ведь те — союзники, а мы против них сражались?

— Так-то оно так, но теперь и у нас демократия…

— А армию нашу отозвали обратно! Слыханое ли дело, чтобы военный министр говорил, что не хочет больше видеть солдат! Кого же он хочет видеть, если не солдат! Или ему желательно, чтобы румыны да сербы завладели страной? Или чтобы мужик разграбил города?

— Надо отдать мужикам землю, тогда они будут защищать ее, — вмешивается в разговор Гюлай.

— Вряд ли. Мужик еще не настолько созрел, чтобы на него можно было полагаться.

— Теперь нужны старые, опытные, испытанные политики, да и в таком случае не легко будет найти выход… Разрешение же земельного вопроса необходимо отложить до того времени, когда страна будет очищена от неприятеля.

— Словом, по-вашему, судьбы страны нужно доверить тем, кто затеял и проиграл войну?

— Этого я не говорю…

Пока мы толковали таким образом о политике, солдаты в передней части вагона повздорили с господином в дорогой меховой шубе. Когда же мы, наконец, обратили внимание на ссору, солдаты до того уже разошлись, что нельзя было разобрать — в чем, собственно, дело. Перебранка окончилась тем, что двое солдат подхватили господина в шубе под руки и столкнули его на ходу с трамвая.

— Ступай-ка за своим приятелем Тиссой, сволочь!

— Мерзавец, смеет еще ругать революцию…

— По его мнению, войну проиграла революция, а не германский император со своей дурацкой башкой!..

— Если он уже сейчас орет, то как же он запоет, когда ему в дом красного петуха пустим!

— Видите, — обратился к Гюлаю человек в котелке, — вот отчего погибает Венгрия!

— Верно, — ответил Гюлай. — Венгрия графов и попов умерла. Только мерзавцы могут желать ее возрождения.

На ближайшей остановке человек в котелке сошел с трамвая.

Мы вошли в кафе. В огромном, роскошно отделанном зале было почти пусто. За столиком, в заднем углу, сидел кособокий молодой человек с артиллерийским фельдфебелем. Гюлай направился к ним, поздоровался и подвинул мне стул.

— Привел товарища, Отто, — сказал он.

Кособокий взглянул мне прямо в глаза, подал руку, кивнул головой и затем возобновил прерванный разговор с артиллерийским фельдфебелем. Артиллерист говорил с ним по-немецки, — о чем именно, я не понял, так как в то время знал по-немецки всего несколько слов. Кособокий мне показался знакомым, и лишь потом, когда он со мной заговорил, я припомнил, что однажды уже видел его. Это он выступал у нас, в железнодорожных мастерских, во время большой январской забастовки.

Когда артиллерист удалился, Отто обернулся к Гюлаю.

— Господа революционеры присягнули в верности королю, — сказал он, — и посылают войска для защиты помещиков от крестьян. После обеда у нас митинг на площади Коломана Тиссы.

— Положение до того ясно, — ответил Гюлай, — что наша задача будет не из трудных.

Кособокий некоторое время задумчиво смотрел прямо перед собой и ничего не ответил Гюлаю. Затем он обернулся ко мне:

— Где вы служили, товарищ?

— Он был интернирован вместе со мной, — ответил за меня Гюлай. — Мы земляки, я знаю его уже много лет. Хороший парень!

— Приходите, товарищ, к пяти часам на площадь Коломана Тиссы. К тому времени я что-нибудь да надумаю. Если вы меня не разыщете, то все, что нужно, узнаете через товарища Гюлая.

На площади Коломана Тиссы собрались с красными знаменами рабочие и солдаты. Стемнело рано. Электрические фонари тускло освещали площадь. Чтобы лучше слышать оратора, мы, несмотря на то, что на громадной площади места было вдоволь, тесным кольцом окружили трибуну: черное живое ядро на огромной площади, накаленное, как шрапнель за сотую часть минуты до разрыва. Это собрание резко отличалось от всех тех, какие мне приходилось видеть за все время революции. И настроение здесь было далеко не такое благодушное, как на уличных демонстрациях. Здесь не кричали «ура» в честь революции, а критиковали ее. Я прослушал трех ораторов, и все яростно нападали на правительство за то, что оно присягало королю, и все трое требовали провозглашения республики. Толпа шумно аплодировала им, но кой-где слышались и иные возгласы.

— Республика — только первый шаг. Нам нужен социализм!

— По примеру русских…

— Социализировать фабрики!

— Вооружить рабочих!

По окончании собрания спели «Марсельезу», а затем небольшая группа запела «Интернационал». Ни музыки, ни слов я до сих пор не слышал, даже не знал, что эта песня означает, но она произвела на меня потрясающее впечатление, — я совсем опьянел от нее. Быть может и потому, что два солдата рядом со мной пели по-русски. Отто я видел, но переговорить с ним не мог. От Гюлая я узнал, что мне дадут работу по приему фронтовиков.

На следующий день я уже смог приступить к работе. По распоряжению солдатского совета меня прикомандировали к поезду, где готовили чай и кофе для возвращавшихся с фронта солдат. Поезд стоял под стеклянным навесом Восточного вокзала.

Четыре кашевара беспрерывно готовили в огромных котлах чай и кофе. Пищу приносили в готовом виде из города. Национальный совет издал распоряжение, чтобы ежедневно жители одной какой-нибудь улицы готовили пищу для возвращавшихся солдат. Жители повиновались. Изголодавшийся город готовил, словно на свадьбу. Со всех сторон целыми корзинами волокли всякие лакомства, каких бедняку, вроде меня, уже много лет не приходилось видеть.

— Трусят, мерзавцы!

— Они, дураки, думают, что если солдат нажрется, то сразу же им все простит.

— Нет, шалишь! Он скорее доискиваться станет, где остальное припрятано.

— Как можно быть до того несправедливыми! — ругался наш старший кашевар.

— Ну, ну, котелок кофе — это тоже еще не вся правда!

Прибывает поезд. Не успевает он еще остановиться, как солдаты стремительно высыпают из вагонов. Солдаты, ехавшие на крышах вагонов, осыпают неистовой бранью тех, кто под ними вылезает через окно и мешает им слезть. Уполномоченный Национального совета, молодой журналист с большой кокардой национальных цветов на черном сюртуке, снимает шляпу и начинает приветственную речь:

— Солдаты, сердце страны, столица Венгрии…

Дальше ему говорить не удается, потому что толпа солдат увлекает его с собой. Сестра милосердия, собравшаяся раздавать солдатам белые астры, заливается слезами: кто-то сильно отдавил ей ногу.

Солдаты штурмуют наш поезд. Они несутся на запах, как ночная бабочка на свет. Они измучены, оборваны, грязны, пропитаны запахом окопов. У большинства нет даже вещевого мешка, но винтовка есть почти у каждого. Ее берегут, как зеницу ока, не выпускают из рук даже во время еды. А как они едят! Впихивают в себя пищу, обгладывают каждую кость! Большие чаны вмиг опустошены. Еще, еще, еще! Руками рвут хлеб, штыками режут мясо.

— Где стоят виселицы? — обращается ко мне высокий черноволосый артиллерист с горящими глазами.

— Нигде.

— А где же вы всяких мерзавцев вешаете?

— Совсем не вешаем.

— Безобразие! — восклицает он, и лицо его багровеет, только уродливый шрам над левым глазом продолжает оставаться бледным. — Угощаете нас всякой бурдой вместо того, чтобы…

— Крови жаждешь, Готтесман? — спрашивает его другой артиллерист.

— Вот именно!

Из бывших королевских апартаментов на вокзале, превращенных в продуктовый склад, приносят в плетеных корзинах жареное мясо. Не успеваем переложить мясо на блюда, как уже прибывает новый поезд.

Разместившиеся на крышах солдаты стреляют.

Два дня спустя Готтесман уже работал со мной. На эту работу его направил тот же кособокий.

— Вот те раз! Не узнаешь?

— Нет, погоди…

— Мы расстались в Молодечно.

— Даниил Пойтек! Ты?.. Да тебя от русского мужика не отличишь!

— Не даром же я побывал в плену! А ты что поделывал с тех пор, как мы не видались?

— В тюрьме сидел, потом был интернирован.

— Молодец! — кивнул головой Пойтек и поправил на лбу огромную папаху. — А вот… адреса хорошего не знаешь?

— Адреса?

— Вот именно. Какой-нибудь хороший адресок. Не понимаешь, что ли?

— Ну, как не понять? Знаю, знаю! Поведу. Обожди только. Как бы это сделать? Ну, ладно. На службе пробуду еще с полчаса, а потом до завтрашнего полудня я свободен. Сядь или приляг на полчаса, а потом вместе пойдем в город.

— Ладно. Через полчаса зайду за тобой, а пока осмотрюсь немного.

Пойтека я в тот же вечер свел с Отто, кособоким товарищем. От него же я узнал, что Гюлай уехал домой.

— В этой плетеной корзине не хлеб, а листовки. Никто, кроме тебя и Готтесмана, не должен до них дотрагиваться. Господа из Национального совета скрыли телеграмму, посланную венгерским рабочим председателем Российской советской республики, товарищем Свердловым, и мы должны позаботиться, чтобы сообщение русских товарищей не осталось в тайне. В твою задачу входит прятать в каждом поезде, отправляющемся за солдатами, под скамейками и на полках по нескольку листовок, а кроме того раздавать по листку солдатам, которые ругаются, даже наевшись вдоволь, — но только таким! Делай вид, будто распространяешь их по распоряжению Национального совета. Будь осторожен. Глупо будет, если сразу же попадешься. Понял?

— Понял.

Большая корзина быстро опустела. Доставили другую. Ту я тоже опорожнил. Когда я не работал, работал Готтесман, я снова сменял его, так что один из нас безотлучно находился на вокзале. На третий день меня поймали с поличным и отвели к коменданту станции. Обер-лейтенант некоторое время орал на меня, а потом передал меня двум солдатам, приказав им доставить меня к коменданту. Солдаты, как только мы вышли на улицу, отпустили меня на все четыре стороны. Прежде чем с ними расстаться, я рассказал им о телеграмме товарища Свердлова.

— Вот, значит, за что он, мерзавец, тебя арестовать хотел! Где бы нам раздобыть несколько сот штук этого листка? Я раздам их так, что сам господь бог не поймает!

— Запиши, куда тебе их прислать, я пришлю.

Я пошел прямо к Отто, который в тот же день отправил меня на родину. Там я должен был явиться к Гюлаю.

Я ехал на крыше вагона — другого места не было.

Рядом со мной лежали крестьянские парни из Берегсасского округа.

Они уже две недели как были в пути. Две недели — не малый срок, и они почти успели позабыть о войне. Ни словом не вспоминали они того, что было, а все время говорили о том, что будут делать: будут делить землю.

— Не даром страдали, брат!

— Земля… Земля!..

— Поговаривают, будто революция каждому солдату по триста шестьдесят крон принесет.

— И лошадь с плугом…

— Военное пособие тоже получу с волостного писаря, будь покоен… Больше ведь украл, мерзавец, чем выдал! А когда я во время побывки пошел за деньгами, так он натравил на меня жандарма!.. Ну, погоди. Теперь поди-ка посмей натравить на меня жандарма!..

Когда кто-нибудь начинал испытывать голод, то слезал на станции и в фуражке приносил пищу.

Вино нам давали только тайком: Национальный совет запретил нам пить вино. Помимо еды нас оделяли цветами и еловыми ветками. Все мы были разукрашены, как лошади в свадебной процессии.

Дорога, на которую при других условиях ушло бы меньше суток, продолжалась теперь полтора дня. Был уже вечер, когда мы, наконец, доехали. Я страшно устал. Холодный ветер докрасна нахлестал мне лицо и руки. Раньше чем отправиться к Гюлаю, я разыскал мать.

За год нашей разлуки она постарела на десять лет. Волосы ее были совершенно белы, все лицо в морщинах, спина сгорблена, и все тело как будто съежилось.

— Сынок мой милый!

Увидав меня, она так расплакалась, словно ей сообщили о моей смерти.

— Вином пои парня, а не соленой водицей, — сказал ей мой дядя. — Пей, ешь, Петр. Отдохни, наконец. Достаточно намучился.

— Товарищ Немеш — правительственный комиссар округа, — рассказал мне дядя, когда я, соскоблив с себя грязь, сел со всеми за стол. — Я тоже состою членом городского национального совета социал-демократической партии.

— А вы, дядя, разве социал-демократ? — спросил я с удивлением.

— Ну, конечно! Сызмальства сочувствовал народу, так неужто же я покину его теперь, когда дельные люди особенно нужны! Ведь никогда еще несчастная Венгрия не была в такой беде, как сейчас. Чехи, румыны и всякая собака норовит укусить нас, да еще у нас же дома! А народ не понимает великих событий, не понимает, что такое революция. Рабочий не хочет работать, а требует повышения платы; когда же ему в этом отказывают, то он не скупится на угрозы. Мужик грабит, поджигает. Как раз сегодня получено сообщение, что в Добоше мерзавцы разграбили дом арендатора имения, вино выпили, скот угнали; еще хорошо, что его самого не убили! Товарищ Немеш послал в Добош отряд жандармов, но народ до того рассвирепел, что даже при помощи штыков с трудом удалось восстановить порядок. Здесь, в городе, порядок поддерживает национальная гвардия. Тебе тоже придется вступить в нее. Мы подумываем также и о том, чтобы сорганизовать гражданскую гвардию. Товарищ Немеш понимает, что необходимо располагать надежной вооруженной силой, но к сожалению у него связаны руки. Товарищ его… капитан Тельдеши задумал организовать сионистскую гвардию. Еврейские арендаторы за два дня собрали на жалованье, содержание и знамя сто тысяч крон, но нашлись всего двое бывших офицеров, которые согласились стать сионистами, и таким образом ничего из этого не вышло. Чертовски трудные времена, парень!

Рано утром я отправился к Гюлаю, — вернее сказать, это я думал, что 8 часов утра — еще раннее утро, у Гюлая же в этот же час все давно были на ногах. Во дворе стояло несколько крестьянских подвод, а в комнате у Гюлая я застал целое сборище. В совещании участвовало человек десять-двенадцать — железнодорожники, рабочие кирпичного завода, крестьяне. Комната тонула в облаках табачного дыма — по всему видно было, что товарищи уже давно собрались. Рядом с Гюлаем сидел старик Гюбхен, у которого я когда-то работал учеником.

— Ты приехал как нельзя более кстати, — были первые слова Гюлая. — Можешь сегодня же приступить к работе. Тебе придется съездить в Намень, дадим тебе подводу. С тобой поедет дядя Кенереш, который по дороге расскажет все, что тебе необходимо знать. Имей в виду, что тебе придется быть очень и очень осторожным, потому что жандармы Немеша шутить не любят. Вчера в деревне Тарпе они до полусмерти избили Гайдоша. Помнишь Гайдоша?

— Еще бы! Он ведь живет у нас во дворе. В свое время он меня определил в железнодорожные мастерские.

— Ну, да, помню… Он же тебя и вовлек в движение. Ну, словом, его вчера избили до полусмерти в Тарпе. Ему придется много месяцев пролежать, и еще хорошо будет, если он не останется на всю жизнь калекой.

— Надо быть начеку, — сказал Гюлаю старик Гюбхен, — Немеш способен на всякую подлость. Может быть, не следовало бы посылать Петра, пока он не ознакомится основательно с условиями.

— Ну, он не младенец, чтобы ограждать его от малейшего ветерка, он за себя постоять сумеет. К тому же нам в Намень послать больше некого. Ты пойдешь на собрание железнодорожников. Дудаш отправится на кирпичный завод, мне придется пойти в Тарпу, товарищи, — к себе в деревню, кото же в Намень? Должен был поехать Гайдош. Теперь же лучше Петра не сыщешь: он родился в Намени, отец его служил батраком у Сигизмунда Брауна, — парень он с головой, словом… Согласен ты ехать в Намень?

— Согласен. А что там делать?

— Будешь говорить на сходке. Надо разъяснить народу, что ему нечего ждать земли от правительства. Земля здесь, под руками… Чего тут ждать? Надо забирать ее! Читал телеграмму русских товарищей?

— Читал.

— И об этом расскажешь. И все, что знаешь о России. Несколько слов скажешь про волостного писаря. В Намени писарем все еще тот старый жулик, который натравил жандармов на твоего отца. Понял?

— Понял.

— Ну, ладно. Значит, дядя Кенереш, можете пуститься в путь. Не беда, если приедете раньше, чем соберется народ. Будет очень полезно, если Петр немного осмотрится до собрания.

— Ну, пошли!

— Дядя Михаил, вы все еще служите у Сигизмунда Брауна? — спросил я старика, когда подвода тронулась.

— Да, у него, — ответил старик и замолчал, словно сдерживая брань, готовую сорваться с языка. — На его харчах не очень-то разжиреешь. Давно бросил бы Намень, но куда я пойду? В Намени вся земля принадлежит Сигизмунду Брауну, в Тарпе — Мандлю, а дальше — все владения графов Шенборн, которые обращаются с батраками еще похуже Сигизмунда Брауна. Куда же мне пойти?

— А Иосиф тоже работает у Сигизмунда Брауна?

— Иосиф? А ты еще помнишь Иосифа?

— Как не помнить! Ведь мы с ним однолетки. Помню, как вместе разбили окно в амбаре, управляющий еще тогда нам здорово всыпал. Помню также, как Иосиф свалился в ручей. А дома он?

Старик опустил голову.

— У итальянцев остался, — тихо промолвил он. — Убили Иосифа. Язык не выговаривает, не могу сказать, как называется гора, где его убили, — пришла только почтовая карточка от Красного креста: умер, мол, смертью героя. Это Иосиф то! Ты ведь с ним играл, знал его… Большой был тебе приятель. Помнишь, совсем он еще мальчишкой был, а уже умел верхом ездить, очень лошадей любил… Умер смертью героя… И пособия не получили — не полагалось. Волостной писарь сказал, что не полагается. Да, умер смертью героя… Волостного писаря помнишь?

— Помню. Его Окуличани звать?

— Верно, Окуличани. Ну, если знал его, то уже вовек не забудешь. И господина управляющего Стефана Тота не забыл?

— Его тоже помню. Когда пешком ходил, то всегда с хлыстом.

— Верно. Так вот что я тебе скажу, Петр: если господин управляющий Стефан Тот умрет в постели, а не на виселице, то значит нет бога на небесах. Какой здоровяк, а в солдаты, небось, не забрали! И господина станового, судью тоже. Их-то, небось, итальянцы не убили. Да и отощать за войну они тоже не отощали, скорей еще раздобрели, ведь ни в чем у них недостатка не было… Керосин, сахар, табак, деньги, солдатские жены — всего у них было вдоволь, а если кто решался открыть рот, на того они тотчас же натравляли жандармов. Не забудь, Петр! Никогда не забудь. Стефан Тот — вот как звать господина управляющего.

Через час, примерно, когда вдалеке уже показался шпиль наменьской церкви, я впервые подумал о том, что до сих пор мне еще ни разу не приходилось говорить перед народом. В тюрьме и в концентрационном лагере я никогда не скрывал своих взглядов, но публично не выступал. При мысли о том, что теперь мне предстоит выступить, меня даже в жар бросило. Дядя Кенереш, как будто начиная догадываться, отчего у меня так вытянулось лицо, сдвинул брови над тусклыми серыми глазами и недоверчиво покосился на меня.

— А умеешь ты говорить, Петр?

— Умею, — ответил я несколько неуверенно.

— Где научился?

— В тюрьме!

— Вот и ладно, — кивнул дядя Кенереш и разгладил обвислые седые усы. — Вот и ладно, — повторил он и стегнул лошадей.

— Но-но!

Теперь сквозь зелень уже отчетливо проступила колокольня, а затем я узнал и дом Сигизмунда Брауна, крытый красной крышей. А как обветшало распятие у входа в деревню! Но старый, расколотый молнией дуб, — рассказывают, что когда-то, при своем бегстве из страны, под ним отдыхал князь Ракоци, — старый дуб ничуть не изменился с тех пор, как я его видел; он, верно, был так стар и сух, что время не решалось его тронуть. Еще поворот — и мы въехали на большой полуразвалившийся мост, на который всегда вступаешь с опаской, — не провалится ли он под тобой, — и вот, наконец, мы оказались среди домов.

Но что это, что это такое? Что тут произошло?

Дядя Кенереш сразу заметил, что, пока он ездил в город, в деревне что-то случилось. Хотя еще и пяти часов не прошло, как он запряг лошадь, — а вот уже на тебе!

Сходки мы собирать не стали — в сходке нужды большой не было. Утром народ железными вилами убил волостного писаря. К Стефану Тоту тоже ворвались, но он куда-то исчез. Сколько его ни искали, найти его не удалось. Сигизмунд Браун уже неделю тому назад уехал в Будапешт. Поп был седой старик, так что в деревне некого уже было убивать. Мужики с железными вилами охраняли дом Сигизмунда Брауна — было бы глупо поджечь его как раз теперь, когда без огня выкурили старого хозяина. Во дворе общинного правления жарили на вертеле вола — со скотного двора Сигизмунда Брауна, бочку вина тоже выкатили из его подвала. Народ, от мала до велика, сидел вокруг огня: кому не досталось места во дворе, тот ждал за забором. Говорили по преимуществу парни, побывавшие в России, но и у других язык как будто развязался, — всякий точно знал, что народу нужно, но каждый понимал это по-своему.

— Вот товарищ из города, уже научившийся, как делать революцию, — громко отрекомендовал меня дядя Кенереш.

— Что может городской человек в земле понимать? Он только и знает, что когда дождь идет, то грязь будет.

— Не надо нам чужой головы! Что, наша голова на то только и создана, чтобы жандарму было что разбивать?

— Да разве товарищ Петр Ковач для вас обыкновенный городской человек? — обозлился вдруг дядя Кенереш. — У этого парня, не забывайте этого, отец в тюрьме умер. Кто памяти не растряс, тот должен помнить, что отец товарища Петра, Иосиф Ковач, взялся за вилы, защищая свои права. Да и Петр не посрамил своего отца, — тоже уже сидел в окружной тюрьме.

Я послал верхового к Гюлаю, чтобы дать ему знать о случившемся и просить у него совета. Впредь до получения ответа я принял все меры к тому, чтобы в деревне не пошло все вверх дном. Но винного подвала Сигизмунда Брауна мне все же не удалось отстоять, все мои старания были напрасны, да и парни, побывавшие в России, тоже ничего не могли поделать. Когда стемнело, не было прохожего на улице, который бы не шатался и не распевал песни. К вечеру я послал Гюлаю второе донесение. Поздно вечером мы разложили на шоссе, по обе стороны деревни, большие костры. У костров стояли караульные с железными вилами — надежные парни, возвратившиеся незадолго перед тем из России. До полуночи я бодрствовал с ними у костра, а потом отправился на другой конец деревни. К этому времени пьяные крики и песни уже стихли, и народ завалился спать. Мне не терпелось поскорей получить ответ от Гюлая, и я дошел до разбитого молнией дуба, рассчитывая встретить посланного. Но никто не явился.

К утру, когда в кострах надобность миновала, я пошел в общинное правление и прилег, подостлав под себя шинель. Я твердо решил не засыпать, но вскоре сон одолел меня. Когда я проснулся, соломенная крыша соседнего дома пылала ярким пламенем. В комнате находилось трое жандармов. Я вскочил. Один из них, не говоря ни слова, хватил меня прикладом по голове. Я свалился без чувств.

Очнулся я в окружной тюрьме. Дядя Кенереш из рукава своей рубашки сделал мне перевязку. Кровь медленно сочилась сквозь повязку, все у меня болело, я с трудом шевелил языком. Так как старику Кенерешу тоже говорить не хотелось, то я лишь долгое время спустя узнал, что при «наведении жандармами порядка» было около десяти жертв.

Ночь мы провели, лежа на мокрой вонючей соломе. Старик положил мою голову к себе на колени. Меня била лихорадка, я весь дрожал.

Утром меня свезли в больницу.

В больнице я пролежал двенадцать дней. Когда врач нашел, что я поправился, за мной явился сыщик. Но он повел меня не в тюрьму, а в ратушу. Там он меня провел в бывшую канцелярию оберишпана[8], где теперь распоряжался правительственный комиссар Немеш. Сыщик что-то шепнул секретарю правительственного комиссара, тот утвердительно кивнул головой, после чего сыщик удалился. Секретарь предложил мне стул, а сам вошел к Немешу. Несколько минут спустя он вернулся и знаком предложил мне войти. Видя, что я не понимаю, он подошел ко мне и, кивнув на дверь, сказал:

— Господин правительственный комиссар ожидает вас.

Немеш обеими руками пожал мне руку.

— Рад, очень рад, дорогой товарищ Ковач, что вы поправились. Я, право, очень беспокоился за вас. Столько жертв преступного, безумного легкомыслия Гюлая! О самом себе господин полковой врач, понятно, позаботился, во-время удрал в Будапешт, бросив вас здесь на произвол судьбы. Если бы я не принял в вас участия, все бы вы здесь погибли… Он же за вас, конечно, и пальцем бы не пошевельнул. А ведь сейчас каждый толковый человек на счету. Чехи совсем близко, и если мы не соберемся с силами, то скоро они будут в городе.

Немеш говорил без конца, речь его лилась плавно, я же молча слушал его.

— Солдаты не желают драться с врагом, несколько сот чехов занимают целые районы, — жаловался Немеш. — Мужик не хочет браться за оружие, наплевать ему на судьбу родины; рабочие же как раз теперь, в момент величайшего напряжения, требуют увеличения заработной платы и бог знает еще чего, грозят забастовкой, не думая о том, в какую опасность ввергают они молодую революцию своим эгоистичным близоруким легкомыслием…

Пока Немеш плакался передо мною на положение вещей, я разглядывал огромную, роскошно обставленную комнату. С удобством усевшись в коричневом кожаном кресле, я рассматривал портрет короля Карла, очевидно позабытый революцией на стене.

— Вот что, дорогой товарищ Ковач. Вы, я знаю, честный, испытанный социал-демократ, который не меньше моего готов пожертвовать жизнью за народную республику. Да, вы, быть может, еще и не знаете, что уже около двух недель, как мы лишили короля престола? Да, Венгрия — народная республика. Так, вот, дорогой товарищ, дело в том, что солдат нет, а те немногие, что есть, нужны здесь, в городе, для подавления скрытой, тайно организующейся контрреволюции. Ведь контрреволюционеры в любую минуту готовы напасть на нас. Они ждут не дождутся чехов, потому что даже чехов предпочитают республике. Нитрский епископ — из графов Батьяна — тоже присягнул чехам. Не касаясь других доводов, уже из одного того, что венгерская аристократия предпочитает чехов республике, народ должен понять, что мы — его друзья, а чехи — его враги. Ну-с, дорогой товарищ, вы, естественно, вправе спросить, зачем я вам это рассказываю? Потому что вы знаете крестьянина, умеете говорить на его языке, а революция как раз в таких людях теперь и нуждается. Из Будапешта я получил распоряжение организовать партизанские отряды против чехов. Нам нужно несколько сот крестьянских парней, из бывших солдат, несколько рабочих, одного-двух надежных офицеров, — больше нам и не понадобится: чехов мы шапками закидаем! От одного вида нашего побегут… Так вот, дорогой товарищ, если бы вы серьезно взялись за это дело, то могли бы оказать нам большую помощь. Вы, несомненно, сумели бы растолковать рабочим, что революция — это нечто поважнее, чем этот проклятый раздел земли, которого как раз теперь, в момент величайшей опасности, они требуют с таким упорством. Конечно, не спорю, придет время и для раздела земли, но сначала нужно прогнать из страны чехов. Есть деньги, оружие — все, что нужно, чтобы сорганизовать небольшую армию, — только солдат нет. Хотелось бы поручить вам и капитану Тельдеши организацию партизанского отряда. Что вы на это скажете?

Раньше я умел лгать только офицерам да жандармам, но теперь, слушая Немеша, я решил скрыть правду и от него. Конечно, в то время я еще не понимал так ясно, как впоследствии, зачем это нужно, но уже чувствовал, что хотя мы с господином правительственным комиссаром в одной партии, но он мне не товарищ, а враг.

— Итак? — со сладенькой улыбочкой спросил Немеш.

— Что ж, попробую, — ответил я.

— Прекрасно, прекрасно! Рад, что не обманулся в вас, товарищ Ковач! Кому-кому, а уж мне ли, старому участнику рабочего движения, не знать людей! Достаточно мне на кого-нибудь взглянуть, чтобы сказать, что он за человек. А эти бродяги еще осмеливаются с нами бороться! Словом, по рукам! Очень, очень рад, дорогой товарищ Ковач! Увидите, вам не придется раскаиваться в своем решении. Народная республика сумеет отблагодарить своих защитников. Безусловно! Теперь, что касается подробностей, вам об этом придется договориться с жандармским ротмистром Тельдеши. Он душой и телом наш. Отправляйтесь к нему в казарму, я сейчас напишу ему, и вы захватите письмо с собой. Ротмистр Тельдеши пожелает, несомненно, услышать от вас, дорогой товарищ, — сказал Немеш, прервав на минуту писание, — что обещал наменцам Гюлай за убийство Окуличани, своего давнишнего личного врага. Но, понятно, если вы не присутствовали при этих переговорах, то можете ничего не говорить. Ведь против Гюлая и так уже достаточно свидетельских показаний…

Немеш вручил мне запечатанный конверт и на прощание угостил папиросой с золотым мундштуком. Важнее всего для меня было то, что он отпустил меня без конвоя. Выйдя на улицу, я отыскал мастерскую, где работал Гюбхен. Он раза три навещал меня в больнице, но ему не разрешали видеться со мной наедине. Мне повезло: я застал старика в мастерской.

— Уехал ли Гюлай в Будапешт!? Да… в последний момент мне удалось устроить ему побег. Этот мерзавец Немеш вместе с Тельдеши устроили на него настоящую облаву. Поймай они его, растерзали бы на части… Вместо себя Гюлай оставил Секереша, бухгалтера кирпичного завода. Может, помнишь его? Все идет на лад, так ты и передай Гюлаю, если его увидишь. Теперь же тебе нужно немедленно убираться отсюда, потому что, если ты даже и ничего не сделаешь, тебя все равно опять засадят за то, что ты водил за нос правительственного комиссара. Через час отправляется поезд на Будапешт.

Час спустя я уже сидел в вагоне и на следующее утро был на Восточном вокзале.

В Будапеште я прежде всего бросился искать Отто. После тщетных поисков по кафе мне удалось под конец разыскать его квартиру. Он лежал на кровати и читал.

— Я лишь под утро вернулся домой, смертельно усталый, и, хотя уже целую неделю почти не смыкал глаз, мне никак не удалось заснуть… Вот лежу и читаю.

— Что читаешь, не Маркса ли?

— Нет, утопический роман. Такую, знаешь ли, книгу, Где описано, как люди станут жить при социализме.

— А откуда тот, что эту книгу писал, знает, как люди будут тогда жить?

— Знать он, понятно, не знает, но описывает так, как это ему представляется, как бы он этого хотел. Понимаешь?

— Конечно. И мне приходилось такие книги читать, только не понимаю, какой смысл их писать…

— Представь себе, что, сидя в тюрьме, ты в своем воображении рисуешь себе, как идешь куда-нибудь или купаешься, или, быть может, даже мечтаешь о женщине. Так же, видишь ли, поступает и автор этой книги — он мечтает о том, как хорошо будет каждому трудящемуся, когда сбудется настоящая свобода.

— А ты, Отто, того мнения, что социализм будет таков, каким он представляется этому сочинителю?

— Нет, этого я не думаю. Я уверен, что он будет не таким, каким воображает его себе человек, сидящий за письменным столом, среди четырех стен. Дело по-моему обстоит так. Тебе, наверно, тоже приходилось мечтать о какой-нибудь женщине, — женщине, которую ты никогда не встречал, женщине совершенной красоты, поразительного ума, исключительной доброты. И когда человек долго мечтает о такой совершенной женщине, то всей душой привязывается к этому образу. Потом появляется другая женщина, далеко не такая прекрасная и умная, и тем не менее мы любим ее в тысячу раз сильнее; она заставляет нас позабыть ту женщину-мечту, потому что она живой человек — кровь и плоть. Вот так же приблизительно рисуется мне и наше отношение к тому социализму, который наступит в действительности. Не так ли?

— Мне никогда не приходилось задумываться над подобными вещами. Да, кроме того, и к чему это? Пока важнее всего одержать победу, а там видно будет…

— Верно, важнее всего — победить. Но боролись ли бы мы так самоотверженно, если бы перед нами не стояли высшие цели? Конечно, все окружающее плохо, несправедливо, более того — невыносимо, но разве мог бы я взяться за оружие, не будь я уверен, что то, за что мы воюем, будет гораздо лучше?

Отто показался мне в этот день немного чуждым, и из того, что он говорил дальше, я не все понял…

Пока он мне объяснял преимущества социалистического производства, я разглядывал его комнату. Она походила скорее на библиотеку, чем на жилое помещение. Вдоль всех стен до самого потолка тянулись книжные полки, плотно уставленные книгами, на ковре лежала груда книг и газет, на письменном столе высилась настоящая гора из книг. Помимо книг на письменном столе красовалась еще фигура обнаженной женщины без рук. Статуэтка мне не понравилась: она никак не подходила к книгам. Мне так, по крайней мере, казалось.

— Ты бы хорошо сделал, если бы разжег спиртовку, — сказал Отто. — А я тем временем оденусь, мы напьемся чаю, и ты расскажешь мне, как сюда попал. Неделю тому назад товарищ Гюбхен говорил мне, что не приходится особенно надеяться на твое скорое освобождение.

Под шум спиртовки, пока вскипала вода, я со всеми подробностями описал историю своего освобождения. Отто от души смеялся, когда я рассказал, как мне удалось надуть Немеша. Когда я окончил свой рассказ, мы долго молчали.

— Видишь ли, Петр, — начал он наконец, — подобные неорганизованные выступления очень опасны, надо как-то иначе подходить к делу…

Он заговорил о будапештских событиях.

От него я узнал, что врача Гюлая берегсасская прокуратура разыскивает по обвинению в подстрекательстве к убийству. Гюлая нет в Будапеште. Недели две назад он работал в Шалготарьяне, и полиция с ног сбилась, разыскивая его. Это тем не менее не мешает ему теперь преспокойно работать в другом провинциальном городе. Где он сейчас, Отто мне не сказал, и я не стал расспрашивать.

Заговорили обо мне. Мы порешили, что прежде всего я схожу в Уйпешт к Пойтеку. Он, быть может, постарается пристроить меня на какой-нибудь завод. Там теперь будет вестись самая нужная работа, там будет решающий плацдарм борьбы.

Пойтек с семьей жил в то время на улице Эсь, в двухэтажном домике во дворе. Квартира состояла из одной комнаты и кухни.

Самого его не было дома, но я застал его жену с двумя маленькими ребятишками. Она встретила меня очень недоверчиво.

— Вы тоже из русского плена?

— Нет, я в плену не был.

— Так откуда же вы знаете Даниила?

— Мы вместе служили.

— А у вас к нему какое-нибудь дело?

— Нет, я просто в гости пришел. Когда он вернется?

— Сейчас он на заводе, на работе; быть может, через полчаса он придет обедать. Если только у него опять нет какого-нибудь собрания!.. Ох, уж эти мне собрания! — вздохнула она, подбросив каменного угля в плиту, на которой готовила. — Впрочем, Даниил мой политикой не занимается, — добавила она, словно спохватившись.

При этом она заметно покраснела.

— Он политикой не интересуется и на собрания ходит только тогда, когда это уже очень нужно.

— Я знаю, — сказал я. — Разрешите подождать его здесь.

Она пожала плечами.

— Хорошо, присядьте.

На пороге между кухней и комнатой она поставила маленькую табуретку, вытерев ее предварительно фартуком. Я сел, а она продолжала возиться над плитой.

Жена Пойтека была худенькая, маленькая женщина с бледным лицом. Платье на ней было чистое и не плохо сшитое. По всему было видно, что она портниха. На столе стояла швейная машина. Все в комнате блестело чистотой. На столе лежала стопка книг.

— Не ходи в комнату! — крикнула жена Пойтека мальчугану, который собирался было проскользнуть между моих ног в комнату.

— У папы никого вчера вечером не было и ни о чем не разговаривали, — тотчас же затараторил он. — Все дяди, которые у него были, говорили только по-венгерски[9].

Я удивленно поглядел на мальчика, а потом перевел взгляд на его мать. Та с трудом удерживала улыбку.

— Не приставай к дяде и молчи, раз тебя не спрашивают, — сказала она сыну.

— Так папа же велел… — начал было мальчик, но мать строго взглянула на него, и мальчик замолчал.

Так мне и не пришлось узнать, что велел говорить отец.

Вскоре явился Пойтек. Он чрезвычайно обрадовался и горячо обнял меня. Его жена покраснела, смущенно поглядывая то на меня, то на мужа. Наконец, она протянула мне руку.

— Я, видите ли, заподозрила, не из полиции ли вы…

Пойтек расхохотался.

— Да неужто?

— Да, и Леучи тоже, видно, принял его за полицейского. И неудивительно. Ты так нас напугал, приказывая глядеть в оба, что в родном отце станешь подозревать шпика…

— Ну, за стол. Надеюсь, гость тоже не откажется.

— Если только ему придется по вкусу, что мы едим…

— Не из балованных.

За обедом Пойтек начал знакомить меня с положением вещей. Работа, по его словам, идет успешно и работать в массах не трудно. Все недовольны. Национальное правительство только обещает, на деле же ничего не дает. Между товарищами нет единства — даже в самых важных вопросах. Если так будет продолжаться, то далеко не уйдем. Взять хотя бы вопрос, оставаться ли в партии социал-демократов или выйти. Одни говорят, что правильнее было бы остаться, так как если мы выйдем, то окажемся изолированными. Другие же утверждают, что следует выйти, не то нас партийная дисциплина заест. Вопрос этот сложный, в нем не сразу разберешься…

— А каково твое мнение по этому вопросу?

— Я, как и все приехавшие из России, за самостоятельную партию.

— А много товарищей уже приехало?

— Основное ядро еще там. Я совершенно убежден, что, когда они приедут, мы сможем образовать новую партию. Пока же будем выжидать.

Пойтек, не дожевав последнего куска, встал из-за стола.

— Я тороплюсь. Ты, Петр, пойдешь со мною.

— Опять уходишь? С тех пор, как ты вернулся из плена, мы ни одного вечера не были вместе. Только есть и спать домой ходишь!

Пойтек нежно обнял жену, поцеловал детей, но ничего не ответил.

— Сегодня мы займемся агитацией по чужим дворам, — сказал он мне, когда мы вышли на улицу. — Мне придется сагитировать сегодня вечером четыре дома.

Уже смеркалось, когда мы зашли во двор двухэтажного дома, заселенного, повидимому, рабочими. Грязный двор был весь в выбоинах и ямах. Кислый запах прелой капусты ударил нам в нос. Пойтек, став посреди двора, принялся выкрикивать изо всех сил:

— Рабочие! Женщины! Товарищи!

В первом этаже открылись два окна. И во втором этаже стало заметно некоторое движение. Пойтек извлек из кармана маленький колокольчик и стал звонить, время от времени выкрикивая:

— Товарищи!.. Товарищи!..

— Это еще что такое?

Откуда-то вынырнула дородная женщина.

— Торговать по дворам запрещено, — пискнула она тоненьким голоском.

— Я — уполномоченный Национального совета, а мой товарищ — член Совета солдатских депутатов, — заявил Пойтек, указывая на меня.

— А что вам здесь надо? В этом доме живут одни лишь порядочные люди, поняли? Только исправные плательщики, других я здесь не терплю…

— Тем лучше. Ну-ка, поближе сюда, товарищи! Социал-демократическая партия приветствует вас…

— Вы бы лучше… — начала было женщина, но тут со всех сторон на нее посыпались крики: ее, видимо, недолюбливали.

— Чего дворничиха суется?

— Заткните ей глотку!

— Эй, мадам Тимар, проваливайте-ка отсюда подобру-поздорову!..

— Ну, понятно, полицию бы она сразу пустила…

Толстая женщина скрылась так же внезапно, как и появилась.

Пойтек принялся усердно расхваливать действия народного правительства.

Несколько минут все слушали молча, а затем посыпались реплики:

— А что нам дала ваша революция?

— Хуже и дороже стало, чем во время войны!

— Теперь только богатеи и живут, а бедные люди хуже собак прозябают…

— Ну, ладно, если это так, то как же это изменить? Дело ведь за рабочими. Русская революция показала нам, как надо действовать. Почему бы и нам не последовать примеру русских рабочих?.. Верно? А что нам мешает, кроме собственной трусости? Да, пожалуй, еще и незнание? Ведь большая часть рабочих и по сей день не знает, что происходит в России. Да и мы бы, быть может, не знали, если бы не вернулись из русского плена. Рассказать вам, как там обстоит дело? Так вот…

Пойтек добрых полчаса рассказывал про Советскую Россию. Вокруг нас на темном дворе столпилось человек тридцать. Слушали и из окон.

Когда Пойтек кончил, все стали аплодировать… Но как он этого ни добивался, никто не задал ему ни одного вопроса и никто не вступил с ним в спор.

Затем мы обошли еще два дома. Всюду повторялась та же картина. Нигде не удавалось собрать большего числа слушателей. Когда же мы добрались до четвертого дома, пошел снег вперемежку с дождем.

— Пойдем-ка к Лукачу, главному уполномоченному нашего завода, — сказал Пойтек. — Быть может, он для тебя что-нибудь устроит.

Лукача дома не оказалось. Мы порешили, что завтра встретимся с ним на заводе и там потолкуем.

Ночь я провел у Пойтека. Его жена постелила мне на кухне.

По совету Пойтека, я поутру отправился на завод.

Заводские ворота были заперты, и проникнуть во двор можно было лишь через узенькую калитку. Я заглянул в сторожку — там никого не было. Я пошел наугад. На заднем дворе происходило нечто вроде митинга. С балкона первого этажа говорил оратор, толстый смуглый человек, беспрестанно, словно мельница, размахивавший руками.

— …Профсовет… Среди вас, полагаю я, не найдется ни одного, кто хотя бы на секунду усомнился в том, что профсовет будет отстаивать ваши права и добиваться удовлетворения ваших законных требований. Поэтому, товарищи, в ваших же собственных интересах профсовет не станет поддерживать каких- либо необдуманных требований…

Оглушительный рев прервал его речь.

Смуглый человек принялся еще пуще жестикулировать и колотить кулаками по перилам балкона. Только несколько минут спустя удалось ему снова заговорить.

— Товарищи! Необходимы спокойствие и умеренность! Если же мы грубой силой будем вынуждать предпринимателей приносить такие жертвы, которые лишат их интереса к дальнейшей работе, то в ответ на нашу забастовку они еще, чего доброго, закроют заводы…

В воздухе замелькали кулаки. Крики и угрозы слились в один оглушительный вой, в котором потонули слова оратора. Тщетно размахивал он руками — ему не давали говорить.

— Что нам о фабрикантах раздумывать! — закричал Пойтек, взбираясь на ящик. — Они еще нам угрожать будут! Мы социализируем заводы!

Пойтека поддержали. Раздались крики:

— Профсовет фабрикантов защищает!..

Тем, кто были не согласны с Пойтеком, не давали говорить.

— В интересах революции работа всюду должна продолжаться без перебоев, — начал одетый в военную форму рабочий, сменивший Пойтека. — Русский пример доказывает, что нельзя строить социализм на нищете…

Ему также не дали говорить, — слова его потонули в общем реве. Женщине, которая пыталась выступить после него, не дали даже начать. Слушатели орали, потрясали кулаками, и никто хорошенько не знал, против чего и за что ратует.

Немного погодя Пойтек познакомил меня с Лукачом.

Лукач оказался тем рабочим в военной форме, который говорил о необходимости бесперебойной работы.

— Да, да, знаю, — ответил он. — Я уже думал об этом, товарищ Пойтек. Но, знаете ли… Как мне ни хочется оказать содействие товарищу, я в настоящий момент ничего поделать не могу. Вы ведь сами понимаете, что ни одного нового человека мы не можем принять. Где нам может сейчас понадобиться слесарь?

— А в машинном?

— Да там их больше чем нужно.

— И все же работа идет из рук вон плохо.

— Так-то оно так, но если их даже в двадцать раз больше будет, чем теперь, работа все равно не пойдет. Вы же видите, работать никто не хочет, а помимо того, с людьми стало невозможно разговаривать. Все идет к тому, чтобы нам скоро совсем без работы остаться.

— Тогда мы социализируем завод.

— Это не так просто делается, как говорится. Профсовет даже требования рабочих о повышении зарплаты считает чрезмерными.

— Профсовет и забастовку против войны считал безумием. Однако же…

— Бросим этот разговор, товарищ Пойтек. Что толку спорить о прошлом? Что же касается товарища, то я попытаюсь для очистки совести что-нибудь сделать. Расчетная книжка у вас имеется? — обратился он ко мне.

— Вот все, что у меня есть, — сказал я, подавая Лукачу свой увольнительный воинский билет.

— Петр Ковач, Петр Ковач… — Намень, — прочел он вслух. — Намень. Гм… Где это Намень?

— В Берегсасском округе.

— Ну, конечно, я что-то недавно про это читал. Да нет, даже сегодня еще…

Сунув руку в карман, он извлек оттуда экземпляр газеты «Непсава», быстро пробежал его глазами и нашел, наконец, то, что искал.

Он ткнул рукой в одно место газетного листа. Я прочел сообщение о том, что берегсасская прокуратура разыскивает Петра Ковача, девятнадцати лет, уроженца Намени, демобилизованного гонведа, а также нескольких прибывших из России военнопленных, которые убили и ограбили в Намени волостного писаря Окуличани и бежали затем из предварительного заключения, после того как все они на следствии сознались в своем преступлении.

При этом известии пол заходил под ногами.

— Возьмите себя в руки, — прикрикнул на меня Пойтек. — Пойдем, выпьем чаю.

Лукач тоже пошел с нами в заводскую столовую, но разговора обо мне уже не возобновлял. Усевшись за стол, Пойтек еще раз прочитал газетное сообщение и возвратил Лукачу газету.

— Как вы думаете, товарищ Лукач, можно будет все же устроить паренька на завод?

Лукач выпучил на него глаза.

Пойтек повторил вопрос, но ответа не получил.

Лукач встал, протянул нам, не говоря ни слова, руку и вышел из столовой.

— Ну, что, пришел ты, наконец, в себя? — спросил меня Пойтек.

— Этот негодяй Немеш на все способен, — ответил я.

— Я думаю все же, что из-за этого еще не следует терять головы. Тебе надо преобразиться, переменить имя и фамилию. Отто сделает все, что нужно. Он тебе раздобудет документ. А теперь отправляйся домой, вечером обо всем перетолкуем.

Целый день я провел на квартире у Пойтека. Жена Пойтека относилась ко мне теперь с доверием и выплакала мне все свое горе. В том состоянии, в каком я находился, я не в силах был оказать ей моральной поддержки, но все же заставлял себя внимательно слушать ее.

Во время войны Пойтека несколько раз арестовывали, потом забрали на военную службу. Полгода он не давал о себе знать, и теперь, вернувшись, он дома редкий гость.

— Хоть бы был какой-нибудь прок в этой отчаянной борьбе. Что дала нам эта прославленная революция? Сходите-ка на рынок, послушайте, о чем толкуют женщины… Мы не читаем так много, как вы, на собрания не ходим, и все же мы знаем, что теперь хуже, чем было, что жизнь еще тяжелее, чем раньше была.

Вечером мы с Пойтеком отправились в центр и разыскали Отто. Он держался того же мнения, что и Пойтек: ни под каким видом в прокуратуру не являться, потому что в лучшем случае меня опять подвергнут предварительному заключению… Теперь же, в движении, каждый человек на счету.

— Кун уже в Будапеште, — добавил Отто.

Отто направил меня к одному товарищу, и Пойтек пошел вместе со мной. На следующий день я уже был обладателем новых документов. Теперь меня звали Андрей Шипош, родом из города Брашшо, двадцати четырех лет, демобилизованный артиллерист, старший канонир. Для полноты тождества я переоделся в артиллерийский мундир Готтесмана.

Небо тусклое, серое. Медленно ползет по нему бледное солнце. Не угнаться ему за жизнью. То и дело прячется оно за тяжелые свинцовые тучи, закрывает глаза, не хочет ни на что глядеть, недоумевает, что тут происходит с утра до вечера, с вечера до утра. Лик мира меняется теперь за день сильнее, чем прежде за долгие годы. Такое ощущение, будто сидишь в экспрессе и телеграфные столбы, мелькающие в окнах, сливаются в один оплошной забор. Так и в жизни все в то время слилось в одно: черное и красное, большое и малое, голод и сытость.

Неуверенность и страх…

Румыны уже в Трансильвании. Все ближе и ближе надвигаются с востока на Будапешт.

Сербы перешли Саву. Все ближе и ближе надвигаются на Будапешт с севера.

Чехи спускаются с Карпат. Обещают землю. Забирают в солдаты. Идут, идут к югу, надвигаются на Будапешт.

Город заливает волна беженцев.

Михаил Карольи — президент народной республики.

Сигизмунд Кунфи — министр: «Прекрати на шесть недель классовую борьбу!..»

Со стен, надрываясь, кричат тысячи воззваний:

«Венгерская социал-демократическая партия»…

«Республиканская партия»…

«Партия радикалов»…

«Президент Национального совета объявляет»…

«Читайте «Эмбер»[10]: — журнал социал-демократа Франца Гендера».

«Читайте «Бойню»! «Бойня» разоблачает любовные похождения эрцгерцогини»…

«Записки дезертира»…

«Я, графиня Анна Хадик, всегда была социалисткой»…

«Читайте в «Эмбере» статью патера Банга!»

«У нас отнимают Дунай. Сожжем пароходы!»

На карте Венгрии со всех четырех сторон отхвачены точно пастью куски территории. Оторванные части горят факелом. Подпись: «Нет! Нет! Никогда!»

Иозеф Погань — председатель совета солдатских депутатов:

— Контрреволюция! Смерть контрреволюции!

Гарнизон Будапешта демонстрирует на проспекте Андраши.

Знамена, ружья, пулеметы, пушки, оркестры.

Будапештский гарнизон прогоняет военного министра.

Бела Кун…

Коммунистическая партия Венгрии.

«Красная газета»! «Красная газета»! «Центральный орган коммунистической партии Венгрии!»

Французский полковник Викс — представитель Антанты:

— Французы! О, это друзья Карольи!

Цветные французские войска, африканские сапоги идут на Будапешт.

…Плевать французам на Карольи!

Народное революционное правительство закрывает «Красную газету».

Да здравствует демократия!

На всех перекрестках выкликают название «Красной газеты».

На проспекте Ваци забастовка.

Доклад Бела Куна: «Вильсон и Ленин».

…Диктатура пролетариата?..

Пароль социал-демократов: «Коммунисты — контрреволюционеры слева».

«Вся власть рабочим, солдатским и крестьянским депутатам!»

«Вассалы Москвы!»

…Национализация?..

«Контрреволюционеры слева!»

«Купленные на русские деньги!»

«Офицер стрелял в Гибора Самуэли!»

Шесть офицеров одновременно стреляли в Бела Куна.

Бывший военный министр арестован.

Министр финансов, радикальный буржуа, говорит о неслыханном еще в мировой истории подоходном налоге.

Социал-демократ, «товарищ» Гарами, министр торговли, подарил угнетаемым рабочими фабрикантам несколько миллионов.

Крестьяне захватили тысячи гектаров латифундий.

…Крестьянская революция?..

Батальон добровольцев брошен против крестьян.

«Вся власть рабочим, солдатским и крестьянским депутатам!»

«Париж, помоги! Париж! Париж! Помоги!»

Вильсон.

Москва.

Ленин.

Экстренный выпуск: «Сенсация! Безнадежно влюбленный стрелял в знаменитую драматическую актрису Фриду Гомбасеги. Актриса тяжело ранена».

Коммунистическая военная демонстрация.

«Смерть буржуазии!»

«Союз пробуждающихся мадьяр».

Пароль социал-демократической партии Венгрии: «Партийное единство — во что бы то ни стало!»

«Вся власть рабочим, солдатским и крестьянским депутатам!»

Интервью с горничной Фриды Гомбасеги.

Вильсон.

Москва.

Ленин.

«Нет! Нет! Никогда!»

«За работу! Хлеб на исходе!»

…Румыния?..

…Сербия?..

…Чехо-Словакия!..

Вильсон.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Вильсон.

Москва.

Ленин.

В трамвае разговорились двое молодых рабочих. Выясняется, что один из них социал-демократ, другой — коммунист. Тотчас же вспыхивает спор: диктатура или демократия?

Демократия!

Диктатура!

— Диктатура всегда несправедлива. Народ должен всеобщим голосованием решить свою судьбу!

— А почему в таком случае правительство запрещает наши собрания? Почему конфискует наши газеты? Как может народ выбирать, не зная, кого выбирает, не зная нашей программы? Почему вы препятствуете ему ознакомиться с нашей программой? Попробуйте-ка выбрать из двух пачек табаку, когда одну ты можешь взять в руки и обнюхать, а как только потянулся за другой, так тебя сразу же по башке. Где же тут свобода выборов?

— Это другой вопрос, — отлынивает социал-демократ.

— Нет, не другой, а тот же самый, — горячится коммунист.

Сидящие в трамвае рабочие, слушавшие до сих пор безучастно, вмешиваются в спор и поддерживают коммуниста.

Готтесман — социал-демократ — выходит из вагона. На следующей остановке схожу и я. Тут я поджидаю, пока Готтесман меня догонит. Затем мы садимся в следующий трамвай и снова затеваем спор: диктатура или демократия?

«Нет! Нет! Никогда!»

«За работу! Хлеб на исходе!»

Париж.

Вильсон.

Москва.

Ленин.

Я жил в Буде у старухи, которая только и знала обо мне, что я приехал из Трансильвании, откуда бежал, спасаясь от румын. Работы у меня было за глаза довольно. Днем я разносил газеты и листовки по заводам, ночью расклеивал плакаты, а в свободное время ездил в переполненном трамвае и спорил с Готтесманом или с кем-либо другим, кто бывал свободен.

Иногда приходилось ездить в провинцию с листовками. Я побывал в Мишкольце, в Цетлиде и в Солноке.

В Солноке я был арестован. На третий день мне удалось освободиться, — по всей вероятности благодаря тому, что во время допроса я устроил чиновнику огромный скандал за то, что при аресте мне нечаянно дали по уху.

В секретариате партии, помещавшемся по Вышеградской улице, мне редко приходилось бывать. Газеты и листовки я получал на частной квартире. Там же помещалась партшкола, и помимо меня еще девять молодых рабочих учились всему, что нужно знать агитатору.

На этой же квартире жил офицер, недавно возвратившийся из русского плена. По распоряжению партии он записался в «Союз пробуждающихся мадьяр». Он передал мне распоряжение вступить в «Свободную ассоциацию демобилизованных солдат».

Среди демобилизованных было легко работать. Когда они вернулись с фронта, то сразу же наелись до отвала, получили по нескольку крон и могли ехать куда глаза глядят. Раздобыть работу было очень трудно, да большинство из них и не желало работать.

Покинуть Будапешт в то время было делом нелегким, потому что со всех сторон наступали враги-оккупанты. Каждый приходивший в Будапешт поезд был переполнен беженцами.

Неоккупированной страны с каждым днем оставалось все меньше и меньше.

— В окопах нам угрожала смерть, и здесь нам грозит смерть, да еще голодная смерть. Теперь я могу свободно выбирать, что лучше: там помирать или здесь!

— Эх, товарищи, горькая наша доля!

— Мы своей революцией гордимся, а что она нам принесла? Только то, что, мы теперь имеем право кричать: «Да здравствует революционное правительство!» А что нам дало это правительство? Хочет оно нам помочь?

— Хочет-то хочет, да нечем.

— Как нечем? Пусть правительство отдаст нам одну какую- нибудь улицу, где живут богачи. На одной только улице мы найдем достаточно, чтобы и самим разбогатеть и правительство обогатить.

— Ну, братцы, грабеж — это тоже не дело.

— А много ты добьешься своими криками в честь правительства?

— Бояр-румын да чехов надо же выбить из страны!

— Ну, это сделают чешские и румынские солдаты, если обратить штыки в другую сторону. А мы уж как-нибудь сами наведем порядок у себя, в Будапеште.

Мы демонстрировали без оружия на проспекте Андраши. Бесчисленные колонны оборванных безоружных солдат двигались по проспекту.

Шли мы мирно, никого не трогали; никому никакого вреда не причиняли. Маршировали даже без песен, и все же разгуливавшая публика кинулась в подворотни, а в богатых магазинах стали поспешно спускать железные ставни.

У многих из нас на шинелях сохранились еще следы окопной грязи. Некоторые, стремясь поскорей отделаться от воспоминаний об окопах, переоделись в штатское. Странное зрелище представляли собой штатские шляпы и серые грязные шинели. Шли мы далеко не военным шагом, с трудом волоча ноги, обутые в тяжелые солдатские сапоги. Только костыли инвалидов звякали по торцовой мостовой. Где-то раздобыли вылинявшее красное знамя. Со стен кричали огромные плакаты;

«Работайте! Надвигается голод!»

— Работы нам!.. — кричал я, и из растянувшейся змеей колонны эхом отозвалось:

— Работы!.. Работы!..

Люди в испуге шарахнулись в стороны, словно мы несли с собой чуму.

— Работы!.. Работы!..

Улицы опустели на нашем пути. Мост, который соединяет Буду с Пештом, ведет к зданию правительства.

Сильный полицейский наряд преграждал нам дорогу.

— Бей полицию!..

— Ура!.. Голыми руками возьмем их!..

— Назад, товарищи! — кричит старый фельдфебель. — Эти полицейские завтра же будут с нами. Назад, назад, назад!

Процессия останавливается, все топчутся на месте, переглядываются. Представитель демонстрантов направляется к замку, остальные же остаются ждать результатов переговоров.

Полиция нервничает и трусит. Офицеры не показываются. Мы же ждем — не знаю уже почему, но ждем терпеливо.

Военный министр может принять только руководителей демонстрации.

— Хорошо. Остальные подождут.

Человек двадцать идут через мост в замок.

Нас вводят в огромный, пышный зал королевского замка.

Позади я слышу шопот: кто-то рассказывает, что в этом замке жила когда-то королева Елизавета. Не знаю, так ли это на самом деле, но сейчас это для меня не имеет никакого значения.

Одновременно с нами появляется и Бем, военный министр, социал-демократ, приземистый смуглый человек. Он в сером штатском платье и коричневых ботинках. Он не брит, утомлен, нервен.

— Ну-с, я вас слушаю, только пусть говорит кто-нибудь один.

Готтесман изложил цель нашего прихода: довольно с нас всяческих обещаний, мы требуем хотя бы немного денег. Пусть правительство выдаст по 3 600 крон каждому демобилизованному солдату.

Бем, вначале спокойно слушавший Готтесмана, вскоре потерял терпение.

— Довольно, довольно! — прервал он его наконец. — Я вас понимаю, понимаю недовольство демобилизованных. Никто лучше моего не знает нужд солдат. Они — жертва милитаризма. Но поймите же вы, наконец, что народное правительство тоже находится в тяжелом положении, и подобными требованиями, которых мы никак удовлетворить не можем, вы только играете на руку контрреволюции. Во имя революции вы обязаны проявить немного больше выдержки и стойкости.

— Согласны, сказал Готтесман. — Только объясните, дорогой товарищ, почему это мы обязаны продолжать теперь нужду, в то время как буржуазия сохранила все, чем владела, да еще, пожалуй, умножила это? Это разве социализм?

— Вы меня, пожалуйста, не учите, что такое социализм! — Бем даже покраснел от злости. — Думаю, что скорее вы могли бы этому у меня поучиться. Прочтите сперва Маркса и Каутского. А что касается положения демобилизованных солдат… Прошу вас, товарищи, не шуметь и выслушать меня терпеливо — речь идет о ваших же интересах… Что же касается демобилизованных, то правительство все силы приложит к тому, чтобы ликвидировать среди них нужду. Вместе с тем народное правительство со всей строгостью будет поступать с теми, кто попытается использовать чужую нищету и голод для своих тайных целей. Каждый здравомыслящий человек должен понять, что там, где нет ничего, там ничего и требовать нельзя.

— Что правда, то правда, — согласился Готтесман, — где ничего нет, там ничего и не возьмешь. Но, дорогой товарищ, мы хотим брать там, где есть. Предоставьте нам хотя бы одну улицу. Укажите нам такую.

Бем, словно по команде, круто повернулся и вышел, а мы молча и растерянно продолжали стоять на блестящем паркете. Через несколько минут вместо Бема появился бледный элегантный гусарский капитан, который поднял руку, показывая, что хочет говорить.

— Господин военный министр, — сказал он, — очень занят и не может дольше разговаривать с вами. Прошение демобилизованных солдат господин министр представит сегодня же в совет министров.

Вслед за капитаном в комнату вошло еще несколько офицеров. Все они были вооружены.

Что оставалось делать? Мы вышли.

— Подлец! — сердито пустил Готтесман, спускаясь по широкой лестнице. — Мы им еще покажем!

— Что ты думаешь делать?

— Увидишь.

Мы поспешно направились к мосту, но оказалось, что вся наша армия за это время растаяла. Часть ее, как мы впоследствии узнали из газет, разгромила редакцию буржуазного листка, а другая ушла на Вышеградскую улицу. Большинство же незаметно рассеялось по улицам Будапешта.

— Хороши революционеры! — воскликнул Готтесман.

— Ну, да и мы тоже — хороши вожди! — ответил я.

В конце февраля я три дня провел в Мишкольце. Поручение у меня было такого рода, что я никак не мог уехать из города даже тогда, когда до меня дошли сведения о будапештских событиях.

Первое, что я узнал, — это то, что безработные разгромили редакцию газеты «Непсава».

Когда я, наконец, очутился в поезде, мне рассказали, что дело дошло до кровавого побоища. Семь будапештских полицейских, защищая социал-демократов, были убиты. Признаюсь, это известие меня не особенно взволновало.

Я понятия не имел, как развертываются события. Только по приезде в Будапешт я узнал, что национальное правительство арестовало видных коммунистов и они были жестоко избиты в полиции.

Моя хозяйка встретила меня более сухо. Из ее ворчания я понял, что меня искал шпик. Я немедленно отправился в Уйпешт. В первую минуту я не знал, с чего начать. Наконец надумал — решил пойти к Пойтеку.

Жена Пойтека встретила меня с заплаканными глазами.

— Даниил исчез. Две недели, как никто не знает, где он.

— Вероятно, арестован?

— Нет, полиция все еще его разыскивает. Сегодня шпики уже раз двадцать наведывались.

— Ловко.

В мгновенье ока я очутился на улице и вскочил в первый же вагон, шедший в Пешт.

— Эх, ничего нет святого для этих негодяев! Семерых невинных людей ухлопали! Не люди, а звери…

— Всех бы этих мерзавцев уничтожить, чтобы следа от них не осталось.

— Только этого еще недоставало! Нет угля, нет продуктов, кругом враги, безработица ужасающая.

— И так не удается завести у себя порядок, а тут еще эти подлецы навязываются.

— Знаете, в Уйпеште какой-то столяр, приехавший из России, раздел свою жену догола и усадил на горячую плиту. Семимесячного ребенка на снег выбросил…

— Ох, времена, времена какие!..

Сойдя с трамвая у Западного вокзала, я увидел толпу, на что-то глазевшую.

Народ шпалерами стоял на тротуаре.

Расфранченные женщины и мужчины восторженно кричали, хохотали и радовались, как маленькие дети.

По мостовой двигались колонны рабочих с красными знаменами.

Оркестр.

Металлисты с огромными молотами.

Мясники с топорами.

Строители с лопатами.

Снова оркестр.

— Да здравствует социал-демократия!

— Долой московских агентов!

— Вздернуть Бела Куна!

— Да здравствует полиция!

С большим трудом пробрался я между шпалер и увидел дефилирующих демонстрантов.

Рабочие — социал-демократы Будапешта — демонстрировали против коммунистов.

— Да здравствует социал-демократия! Повесить Бела Куна!

Стоявшие рядом со мной дамы и мужчины были охвачены неописуемым восторгом — я в жизни не видывал ничего отвратительнее этого зрелища.

Я почувствовал себя невыносимо скверно. Что все это значит?

— Долой агентов Москвы!

— Товарищ Шипош! Товарищ Шипош!

Из одной группы, где шли деревообделочники, Пойтек махнул мне рукой.

— Иди сюда, примыкай к нам, если уж ты отстал от своей группы.

— А можно к вам?

— Почему же нет? Где же и быть рабочим, как не здесь!

Голова колонны остановилась, мы тоже стали.

Разговорились с окружающими.

— Тяжелое положение… Хоть мы и забрали власть, но лучше от этого нам не стало. Тем, кому раньше хорошо жилось, и теперь хорошо живется.

— Никто не может сказать, что зарплата низка, — возразил Пойтек.

— Что зарплата! Неужто вам, товарищ, живется лучше, чем прежде?

— Этого я, понятно, сказать не могу. Но как же можно жить хорошо в такой обнищалой стране!

— Если хорошенько вдуматься, страна в целом не так уже обнищала. Вы только поглядите, дорогой товарищ, каковы брильянты в ушах у дам, вот там, на тротуаре. Или посмотрите на этого пузатого, в расстегнутом пальто, какую он толстую цепь на жилет выпустил…

— Ограбить-то ведь мы их не можем…

— Зачем грабить, есть и другие способы.

— Долой агентов Москвы! — надрывался толстый господин.

— Пошел ты к чорту! — огрызнулся один из рабочих.

Инцидент, быть может, разрешился бы не в пользу толстого господина, если бы в эту минуту колонна наша не тронулась.

Оркестр заиграл, а мы запели:

Вечером Пойтек повел меня к Гюлаю. Нас собралось одиннадцать человек, и мы оставались у него до полуночи.

— На проспекте Ваци рабочие уже социализировали два завода, — сообщил нам Гюлай.

— Те самые, что сегодня демонстрировали против нас?

— И они в том числе. Демонстрировали они, подчиняясь призраку партийной дисциплины, социализацию же они провели под давлением действительной необходимости.

У меня в этот вечер было неотложное дело: нужно было помочь инженеру-коммунисту, устанавливавшему в одном загородном доме радиоприемник. Правительство систематически искажало сведения, а при помощи этого аппарата наша партия стала получать известия, не черпая их из официальных правительственных источников.

Весна властно стучала в окно.

Минувшей осенью, в первые дни революции, в городе царило весеннее настроение. Теперь же, в мартовские дни, город имел такой вид, словно находился под угрозой бурь, наводнений, пожаров…

Всякая борьба замерла.

Мало оставалось таких, которые продолжали верить в освободительную роль первой революции, и еще меньше тех, кто верил в возможность новой революции.

Демократия?

Диктатура?

— Бросьте! Цветные французские войска в Пеште. Африканцы!.. Чехи, румыны, сербы — тоже неподалеку.

«Нет! Нет! Никогда!»

Недостаток угля.

Недостаток хлеба.

Безработица.

Обесценение денег.

Демократия?

Диктатура?

— Не все ли равно!

На некоторое время все замерло.

И затем:

Были объявлены выборы в Учредительное собрание.

«Слово за социал-демократической партией!»

«Мы окрасим парламент в красное!» — вопили социал-демократические плакаты.

«Осторожно, окрашено!» — ответили мы.

«Каждый рабочий обязан отдать дневной заработок в выборный фонд!» «Ни копейки в выборный фонд!»

Бывший штаб-офицер поместил в буржуазной газете статью, где доказывал, что в Европе существует одна лишь армия, с которой приходится считаться: русская Красная армия.

Вильсон.

Ленин.

Задунайской области угрожает крестьянское восстание.

Распределение земли.

Гражданская милиция.

«Социализация земли и орудий производства!»

«Пробуждающаяся Венгрия».

«Венгерец, проснись! Небывалая опасность угрожает нации!»

Что-то будет? Что-то будет?..

Город погружен во мрак, но до самого утра не замирает уличное движение. Кто может, кто хочет сегодня спать?

«Работайте! Хлеб на исходе!»

Тысячи новых плакатов, один самоувереннее другого. Все вместе они только увеличивают общую неуверенность.

Тысячи тревожных фраз.

Французы собираются оккупировать страну…

Сербы, румыны, чехи…

«Нет! Нет! Никогда!»

Снова тысячи различных воззваний, и вдруг — тишина.

Забастовали типографии.

Миллионы чудовищных слухов.

Французы, сербы, чехи…

Русские.

Правительство подало в отставку.

— Знаешь, Петр, каковы новости? — разбудил меня поутру Пойтек. — Русская Красная армия взяла Тарнополь. Они, значит, уже в Галиции, совсем неподалеку.

— Правда? Или же…

— Официальное сообщение по радио.

— Оттого-то, значит, правительство и подало в отставку?

— Не потому. Полковник Викс передал правительству новую ноту. Вильсон снова отхватил кусок Венгрии. А правительство, понятно, придает значение только тому, что состряпано в Париже… Тем временем русские захватили Тарнополь. Я потому к тебе так рано, что еще сегодня тебе предстоит выехать в Солнок. Ты должен будешь передать чрезвычайно важные инструкции.

— Хорошо.

— Передашь — и тотчас же вернешься назад. Ты здесь будешь нужен.

— Понял.

Нелегко было протиснуться в вагон, но все же мне это удалось. Всю дорогу пришлось ехать стоя: такое плотное кольцо пассажиров окружило меня, что не только что упасть, но и повернуться не было возможности. Поэтому мне никак не удавалось поглядеть на того, кто за моей спиной разглагольствовал о политике.

— Сто тысяч французов высадилось в Фиуме. С артиллерией, танками, воздушным флотом — со всем, что только нужно! И недели не пройдет, как они займут Пешт. Сто тысяч — французов — вы понимаете, что это значит? Уж они-то наведут порядок!

— Русские перевалили через Карпаты, теперь они в Венгрии… Понимаете, что это значит? Сорок тысяч русских большевиков!

— Русские? Ха! Они Москву — и ту потеряли!

— А я говорю: они перешли через Карпаты. Сорок тысяч русских большевиков — никак не меньше! Эти-то уж наведут порядок!

— Сказки! Уберите-ка свою ногу с моей.

— Как, чорт возьми, хотите вы, чтобы я ее снял, когда на ней еще кто-то примостился?

— Неслыханно!

— Погодите, и похуже еще будет… вашему брату!

Вернуться в Будапешт мне предстояло в субботу утром, но я успел приехать в пятницу вечером.

Когда я из вокзала вышел на площадь, было уже совсем темно, но фонари еще не горели. Моросил мелкий дождь.

Газетчиков не было видно: забастовка типографских рабочих, очевидно, еще не кончилась. На улицах было мало движения, — меньше, пожалуй, чем обычно. Пока я стоял, прислонившись к фонарному столбу, и окидывал взглядом площадь, мимо меня, по направлению к главному входу вокзала, прошел небольшой отряд солдат. В ту минуту, когда последний солдат поровнялся со мной, газ в фонарном рожке вспыхнул и осветил его фуражку, а на ней красную повязку. Штыки ярко блестели, но я видел только красную повязку.

— Усталость мою как рукой сняло — я кинулся вслед за солдатами.

— Что случилось, товарищи? Произошло что-нибудь?

Ответа не последовало. По команде начальника они перекинули ружья наперевес и вошли в здание вокзала. В ту же секунду фонари внезапно снова погасли, и пробегавшие по площади трамваи остановились.

— Стой!

Какой-то солдат с револьвером в руке преградил путь автомобилю.

— Стой! Выходи из машины!

— Что?.. Как?..

— Шофер остается за рулем, пассажиры вон из машины! Машина принадлежит пролетарскому государству.

— Как?.. Что он мелет такое?..

— Ступай ты к…! Объяснять мне тебе еще, паршивцу? Вон отсюда, или…

— В чем дело, товарищ? — крикнул я солдату.

— Если ты в самом деле товарищ, нечего тут языком трепать, принимайся-ка за дело.

— А что же произошло?

— Что?.. То, что мы победили! На Вышеградскую улицу, живо! — приказал он шоферу, усаживаясь на место испуганного пассажира, вылезавшего из машины.

— И я с тобой! — крикнул я солдату и, не дожидаясь ответа, вскочил в огромный черный автомобиль.

На Вышеградскую, во весь дух!

Нелегко было протолкаться в помещение секретариата партии. На улице толпится множество народа, и в прихожей давка невообразимая — рабочие и солдаты. С балкона кто-то говорит толпе, а в прихожей выступают сразу несколько человек.

— Да здравствует диктатура пролетариата!

— Долой буржуазию!

— Да здравствует Советская Россия!

— Ура! Ура! Ура!

— Именем пролетарского государства…

Мой спутник где словом, где кулаками прокладывает себе дорогу, и мы, наконец, взбираемся наверх.

— Отто!

Отто держится внешне спокойно. Он пожимает мне руку и тотчас же дает мне поручение:

— Немедленно же отправляйся в Уйпешт, к Пойтеку. Найдешь его в ратуше. Вот пропуск. Живо!

— Как все произошло?

— Ступай, ступай! Реквизируй машину. Револьвер-то у тебя есть? Товарищ Шиман, дайте ему револьвер.

У ворот я натыкаюсь на Готтесмана. Он бросается обнимать меня.

— Победа! — кричит он.

— Ну, хоть ты скажи, как все это произошло?

— Ладно, по пути… Все объясню… Стой! Выходи! Автомобиль реквизирую именем пролетариата. Садись, Петр. В Уйпешт, в ратушу.

Машина сворачивает на проспект Ваци.

— Вот как это произошло… — начинает Готтесман. — Нет, нет, сегодня я не в силах объяснять… Победа! — кричит он пронзительным голосом.

— Стой!

Два солдата с револьверами останавливают нас.

— Именем пролетарского государства…

Я предъявляю им пропуск: кусок чистой бумаги с печатью коммунистической партии.

— Можете ехать.

Дождь перестал. Машина мчится с бешеной скоростью. Готтесман встает и, стоя, кричит:

— Победа!.. Победа!..

Уйпешт. У входа в ратушу вооруженные рабочие.

— Куда?

— К товарищу Пойтеку.

— По какому делу?

Я предъявляю пропуск. Караульный протягивает мне руку.

— Проходите, — говорит он. — Второй этаж, комната пятая.

Комната полна людей. Табачный дым. Шум.

Глазами отыскиваю Пойтека.

— Хорошо, что ты приехал, Петр.

— Пойтек!

Я хочу обнять его, но он меня отстраняет.

— Время не ждет, Петр, нужно торопиться. Отправляйся в казармы. Соцдем… то-бишь, товарищ Фельнер уже там… Итак, живо!

— А что мне там делать?

— Объяснишь солдатам положение.

— Но ведь сам-то я…

— Вот наше воззвание. Прочтешь по дороге. Остальное — твое дело. Ты, Готтесман, отправляйся к пожарным.

В прихожей при свете газового фонаря я пробегаю глазами воззвание.

— Победа! — вопит Готтесман у меня над ухом.

Перед казармой расхаживает часовой. Я предъявляю ему пропуск. Он отдает честь, открывает ворота и пропускает меня во двор.

На казарменном дворе темно, горят лишь несколько факелов.

При их неверном свете я с трудом различаю отдельные фигуры солдат, во множестве переполняющих просторный казарменный двор. Посредине на столе стоит Фельнер и, сильно жестикулируя, держит к солдатам речь. Позади него, на том же столе, застыл солдат на голову выше его и такого могучего сложения, что казенная зеленоватая гимнастерка чуть не лопается у него на груди. Над головой он держит в вытянутой руке факел и всем своим видом напоминает изваяние.

— И то, чего не пожелал нам дать Париж, мы получим от Москвы!

— Да здравствует Москва!.. Ура Москве!..

Из скошенного рта Фельнера речь льется плавно, его звонкий голос разносится по всему двору… Но что он такое говорит!.. Что он говорит?! Слова долетают до меня, но я не могу уловить их смысла. И человек, говорящий это, может мне быть товарищем! Мне кажется, будто я ослышался, я проталкиваюсь к самому столу. Нет, я не ослышался. Так, так, товарищ Фельнер…

Его взгляд падает на меня. Легким кивком он дает мне понять, что узнал меня. Теперь его голос еще громче разносится по двору:

…Сила пролетариата… Единый класс — единая партия… По стопам русских товарищей…

Кровь вновь приливает у меня к голове — я опять счастлив. Солдатская молодежь разражается бурными восторженными криками. Солдатская молодежь все еще в королевской форме, но уже с красными повязками. Они охвачены восторгом, они — победители. Я тоже упоен счастьем, не различаю уже слов Фельнера, слышу только его голос. Все прекрасно. Мне хочется каждого обнять, всем крикнуть: «Победа!» И когда Фельнер оканчивает речь и я вскакиваю на стол на его место, я не нахожу никаких слов, кроме одного:

— Победа!

Солдаты подхватывают меня на руки.

— Победа!.. Победа!.. Ура!.. Да здравствует диктатура пролетариата!..

Когда шум на мгновенье утихает, солдат, стоящий на столе с факелом, зычным голосом кричит в полутьму:

— Товарищи, наша страна мала… Не больше плевка. И все же мы — бойцы за величайшее дело, и мы первые, — продолжает он кричать, размахивая факелом над головой, — первые пошли с русскими товарищами… Да, первые, самые первые!..

Из казарм мы вышли вместе с Фельнером. Мы давно знали друг друга в лицо, но говорить с ним привелось мне теперь впервые. Разговаривал он со мной очень дружелюбно, но я никак не мог отделаться от воспоминаний о том, как он во время ареста коммунистов не только требовал для них сурового наказания, но настаивал на удалении с фабрик всех рабочих, заподозренных в сочувствии коммунизму. А теперь мы шли с ним плечо к плечу, и он называл меня братом.

— Я вне себя от счастья, дорогой брат Ковач, что все произошло именно таким образом. Нет больше коммунистической партии, нет больше социал-демократической партии, братоубийственная война окончена, — есть лишь единая партия, единая социалистическая партия — и она владеет страной. Ужасна была эта борьба брата против брата, и теперь мы сможем, наконец, вкусить мира и отдохнуть.

— По-вашему, теперь будет мир?

— Ну, нас, понятно, ожидает небольшая внешняя война, но это уже дело армии, и русских товарищей. Ведь русские уже в пределах Венгрии…

— Пока что они в Галиции. По моим сведениям они уже перешли Карпаты.

В ратуше царило большое оживление. Беспрерывно приходили люди за распоряжениями, за справками, за пропусками. Ни на минуту не умолкали телефонные переговоры.

— Не хочешь ли соснуть, Петр? В соседней комнате есть диван.

— До сна ли!

И завтра день…

Рассветало, когда курьер принес нам первый приказ Совнаркома.

«Осадное положение».

Так значилось на огромном плакате.

На другом плакате:

«Да здравствует Советская Венгрия — союзница Советской России!»

Прекрасное весеннее утро.

Следы вчерашнего дождя не успели еще просохнуть, и в миллионах маленьких водяных зеркал отражался красный лик встающего солнца.

На заре мы с Пойтеком отправились в автомобиле к вокзалу. У входа стояли солдаты с красными повязками.

— Здравствуйте, товарищ Пойтек.

— Будьте бдительны, товарищи, — сказал Пойтек. — Хотя старый мир и умер, но прежние люди еще живы.

— Видите вы эту винтовку, товарищ Пойтек?

— Вижу.

— Видите? Тогда мне нечего добавить.

С вокзала мы отправились на водопроводную станцию, а оттуда обратно на проспект Ваци.

На завод Ганца мы прибыли до начала работ. Наша машина въехала во двор, битком набитый рабочими. Пойтек встал на сиденье автомобиля. Прошло несколько долгих минут раньше, чем он был в состоянии произнести хотя бы слово.

— Да здравствует диктатура пролетариата! Долой буржуев!.. Ура!.. Ура!..

Рабочие горели таким же воодушевлением, каким в первые дни буржуазной революции охвачены были солдаты при известии об окончании войны.

Переполнявшие заводской двор рабочие опьянели, казалось, от счастья. Тщетно пытались фабричным гудком водворить среди собравшихся тишину и порядок. Первые же слова Пойтека, посвященные великому учителю — русской коммунистической партии, — тотчас же потонули в новом взрыве оглушительных восторженных криков. Война, голод, долгие муки — все, казалось, отошло в невозвратное прошлое. Так радоваться могут лишь дети да преданные своей идее, убежденные в своей правоте борцы. Кто-то затянул старую революционную песню, тотчас же подхваченную всей толпой. И словно эхо, донесся отзвук ее с Дуная — то пели матросы проплывавшего парохода. Ветер с Дуная развевал красный флаг на фабричном шпиле.

— Все принадлежит нам!.. Все на защиту пролетарской революции!..

Только это и мог выкрикнуть Пойтек сквозь шум толпы, а может быть, он большего сказать и не хотел.

Выйдя из автомобиля, он смешался с толпой рабочих. Так же, как и я, он искал выход переполнявшему его восторгу. Не находя других слое, я мог только кричать:

— Победа! Победа!

Когда мы прибыли на завод Маутнера, работа там уже шла полным ходом. Мы стали обходить один корпус за другим, и всюду Пойтек произносил краткую речь. Говорил он несколько по-иному, чем Фельнер. Он говорил не о мире, а о борьбе — о предстоящих тяжелых, грозных боях. Он не обещал, что Москва вернет Венгрии то, что отнял у нее Париж, но звал с оружием в руках расчистить путь революции. Пролетариату, чтобы жить, нужно одолеть своих врагов.

Рабочие настороженно слушали Пойтека, и машины продолжали в это время работать вхолостую. Но здесь, у Маутнера, я не уловил уже того энтузиазма, который только что наблюдал на заводе Ганца. Многие задумчиво покачивали головой. У многих на лицах читалось робкое одобрение, словно они и рады были и боялись убедиться в правоте всего того, о чем говорил Пойтек. И, как бы желая укрепить их веру, машины отстукивали свое энергичное: «так, так».

— Правда ли, что русские уже в Венгрии?

— Нет, они еще в Галиции, — ответил Пойтек.

— Когда же они, наконец, будут здесь?

— Этого, понятно, предсказывать заранее нельзя.

— Да-а. Хорошее дело будет, если они запоздают.

— Почему? Вы что ж думаете, венгерские рабочие не в состоянии сами взяться за оружие, если это окажется нужным?

— За оружие?!

— Что это ты, Кохут!.. Брось!..

— Ладно уж! ответил Кохут, начавший эту беседу. — Сам знаю, в чем долг рабочего. Сам уже двенадцать лет организованный рабочий… Но я вправе сказать, что мы не за тем произвели революцию, чтобы нам тут же всовывали в руки оружие. Карольи принес нам мир…

— Так кто же станет защищать революцию, как не рабочие? Уж не буржуи ли, у которых мы все отняли?

— Ну, понятно, этого я не говорил… Но все же… война?!

В воротах мы встретили Лукача, главного заводского уполномоченного. Он шумно и восторженно приветствовал нас.

— Я только что из ратуши. Вас как раз и разыскивал, хотел разузнать, что мы теперь делать будем. Завод, конечно, социализирован. Теперь, стало быть, необходимо подумать о комиссаре завода… о фабзавкоме… Я еще и сам точно не знаю, как мы все установим… Социализацию во всем городе будет проводить одно лицо. Думаю, что этим займется Готтесман-старший, инженер…

У Лукача заметно вытянулось лицо.

— Готтесман?

— Конечно, — ответил Пойтек. — Он честный коммунист и дельный, знающий инженер.

— Ну, что ж, отлично!

— Он проводил нас до автомобиля и долго глядел нам вслед. Всюду на нашем пути на домах развевались красные флаги.

— Обрадовались… — улыбнулся Пойтек, — было бы любопытно выяснить, кто первыми вывесили флаги. Наверно, немало среди них тех, у кого сегодня нет особых оснований радоваться.

В ратуше заседали оба партийных комитета обеих объединившихся партий — коммунистической и социал-демократической. К полудню выбрали директориум Уйпешта в составе трех лиц. По предложению Пойтека я был выбран секретарем директориума.

— В чем будут состоять мои обязанности?

— Это не так-то легко объяснить. Дел у тебя во всяком случае будет по горло.

— Но все-таки?

— Увидишь.

Советская Венгрия.

Советская Россия.

Будапешт.

Москва.

Радиостанция Чепель.

Радиостанция Москва.

«Венгерская советская республика просит товарища Ленина к аппарату».

«Венгерская советская республика?»

«У аппарата Ленин. Прошу к аппарату товарища Бела Куна».

«…Венгерский пролетариат, взявший вчера ночью в свои руки управление государством и провозгласивший диктатуру пролетариата, приветствует вас, вождя международного пролетариата. Прошу вас передать выражение нашей революционной солидарности. И наш пламенный привет всему победоносному русскому пролетариату. Социал-демократическая партия приняла точку зрения коммунистической партии, обе партии объединились… Венгерская советская республика предлагает Российской советской республике оборонительный и наступательный союз. С оружием в руках будем бороться против всех врагов пролетариата…»

Говорит Москва.

Говорит Чепель.

Советская Россия.

Советская Венгрия.

«У аппарата Ленин. Горячий товарищеский привет венгерскому советскому правительству и в первую очередь товарищу Бела Куну. Ваши пожелания я передал съезду РКП. Безграничная радость…»

Говорит Москва.

Говорит Чепель.

Советская Россия.

Советская Венгрия.

Пойтек вслух прочел газетное сообщение. Крупные слезы текли у него по щекам.

Я сижу в просторной комнате в три окна. Передо мной на старом ободранном письменном столе чернила, перья, бумага и, что всего важнее, печать директориума. В моей комнате с утра до ночи толпится народ.

— Прошу вас, товарищ Ковач, очень прошу вас…

Вдова рабочего заливается слезами. Она с пятью детьми живет в погребе. Муж погиб в Сербии.

«Распоряжение жилищному управлению…»

Бедная женщина от радости не чует под собой ног. Она порывается поцеловать мне руку. Меня разбирает тайный страх: а что если мое распоряжение не будет выполнено?

На следующий день она снова появляется у моего стола.

Она не знает как благодарить меня: ей отвели две комнаты во втором этаже. Подумать только — две комнаты!

Я прилагаю все усилия к тому, чтобы поскорей разрешать дела. Одно за другим мелькают передо мной незнакомые лица, лица рабочих — худые, бледные, болезненные, со следами перенесенных за войну страданий.

— Мне топить нечем…

— Две недели назад мне отвели каморку, но в ней ничего нет — ребенок спит на полу.

— Товарищ, врач говорит, что дочь моя… моя Анна… должна умереть… Ей всего двенадцать лет, а она уже харкает кровью. Верьте мне, товарищ, верьте мне — врач так и сказал: она умрет, если не будете кормить ее яйцами, молоком и мясом. И она умрет, потому что откуда же мне раздобыть ей мяса! Мой муж военнопленный, итальянец-военнопленный. У нас и хлеба-то нет.

— Такое у меня к вам дело, товарищ… Я хотел бы с вами переговорить по одному дельцу… Впрочем, что тут толковать! Сами видите, у меня пальцы из башмаков вылезают.

Не успевает просьба коснуться моего слуха, как рука уже тянется писать распоряжение.

«Директориум предписывает…»

В первый день я еще несколько побаивался, будут ли мои распоряжения приняты во внимание. Но когда, начиная со второго дня, ко мне стали являться вчерашние посетители, чтобы выразить благодарность за мое «великое благодеяние», я уже стал более уверенно водить пером по бумаге. Все принадлежит нам! Мы победили! Уж теперь-то каждый бедняк наверно получит то, о чем он мечтал. Кто ко мне пришел, не уйдет от меня с пустыми руками.

Три дня длилось это счастье. На четвертый, не успел я, придя в директориум, снять пиджак и приготовиться к своей обычной работе, как Пойтек вызвал меня к себе.

Пойтек занимался на третьем этаже. Его рабочая комната выглядела, по сравнению с моей, жалкой конурой. Когда я входил к нему, он нетерпеливо выпроваживал свою жену.

— Ладно, ладно! Обещаю, все обещаю, только не мешай работать.

— Мастер ты на обещания! Но когда ты их выполнишь? Три дня не ночевал дома, — обратилась она ко мне, — и я не знаю, ел ли он что за это время.

— Довольно! — резко прикрикнул на нее Пойтек. — Я занят.

— Да… До смерти заработаешься! Ни о ком и ни о чем не думаешь, последние силы тратишь!..

— Я позвал тебя, — сказал мне Пойтек, — затем, чтобы спросить: ты что, совсем с ума спятил?

Я был так ошеломлен этим вопросом, что словно к полу прирос.

— Ты что, всю страну хочешь раздарить? — продолжал он.

Я обождал, пока жена Пойтека выйдет из комнаты, и только тогда нашел в себе силы ответить:

— Что ж, немало есть таких, которым помочь нужно! Достаточно они натерпелись всяческих невзгод…

— Я сам знаю, — перебил меня Пойтек, — сколько пришлось вынести венгерскому рабочему; но ты выбрал странный способ бороться с этими несчастиями. Ты, видно, собираешься выкачать море шапкой?

— Не понимаю тебя.

— Знаешь ты, что мы социализировали? Изношенный аппарат, почти ни на что не годный. Мы сумеем, понятно, овладеть положением, мы все переделаем, мы пробьемся к социализму, но лишь в том случае, если начнем не с раздаривания направо и налево всякого добра, а с тяжелой, упорной работы. Знаешь ли ты…

— А рабочим мы так ничего и не дадим?

Пойтек пристально взглянул на меня. Я выдержал его взгляд, но затем опустил глаза — только теперь я заметил, до какой степени осунулся он за последние дни, как резко выступали у него на лице скулы, как запали глаза.

— Ты болен, Пойтек? — спросил я.

— Мне кажется, — сказал Пойтек, не удостоив меня ответом, — что мы совершили большую ошибку. Мы не вправе были жертвовать независимостью нашей партии. Теперь мы совершенно в руках у этих… Садись, Петр, и выслушай меня…

В результате нашего разговора моя дальнейшая работа в должности секретаря директориума прекратилась. Я был откомандирован в секретариат партии, к Фельнеру. Там я должен был вести подготовительную работу к предстоящим выборам советов.

Работать под руководством Фельнера представляло мало удовольствия. В директориуме я был занят с утра до ночи — здесь же делать было, собственно говоря, нечего.

— Вам, товарищ, нужно подучиться нашим методам работы, раньше чем браться за какое-нибудь серьезное дело, — обычно говорил мне Фельнер.

— Но как вы хотите, чорт возьми, чтобы я вошел в курс работы, если вы меня отстраняете от всего, что имеет мало-мальски серьезное значение?

— Вы, быть может, полагаете, что я нуждаюсь в ком-нибудь, кто меня станет контролировать? Я был социалистом, когда вы еще под столом ходили.

— Это я знаю, и именно потому я убежден, что многому мог бы у вас поучиться.

— Гм… Ладно. С завтрашнего дня я привлеку вас к своей работе. Теперь же я тороплюсь в Пешт…

— В конце концов следовало бы нам, наконец, начать подготовительные работы к выборам, — начал я разговор на следующий день.

— Не спешите. Все будет сделано в свое время. Сейчас же я тороплюсь в профсовет. Комнату я запираю: у меня здесь важные документы и деньги.

— А чем мне заняться?

— Это уж ваше дело, товарищ…

Что оставалось делать? Я ушел из секретариата и, чтобы использовать как-нибудь мое пребывание в городе, отправился на проспект Ваци, на фабрики.

— Очень хорошо, что вы пришли, — встретил меня Лукач, уполномоченный завода Маутнера. — Я только что собирался сам сходить к вам, товарищ Ковач. Я должен вам принести жалобу.

— А в чем дело, товарищ Лукач?

— Я хотел указать на непорядки в продовольственном деле. Слов для этого не нахожу… ну, да бросим это… Вчера, стало быть, происходило у нас распределение кур…

— Вот как! Кур распределяли? Прекрасно. Я уже, откровенно говоря, позабыл, как курица-то и выглядит!..

— Гм, позабыли? Ну, ладно… Так вот, как я уже сказал, у нас распределяли кур. Конечно, «все принадлежит нам», но… рабочих много, а кур мало. Кур, представьте себе, хватило всего на треть рабочих, остальные же получат только через неделю и через две. Я бы ничего про это не говорил, не узнай я совершенно случайно, что на фабрике Вольфнера умудрились получить столько кур, что на десять человек пришлось по четыре курицы. Выходит, что там рабочий получит свою курицу не в три недели, а в две с половиной. Все, понятно, принадлежит нам, но рабочие спрашивают — и вполне основательно — что же это за диктатура пролетариата? Пролетарий с завода Маутнера имеет, выходит, меньше значения, нежели пролетарий с фабрики Вольфнера?

— Послушайте, товарищ Лукач, ведь это же пустяк!

— Пустяк? Быть может, это и было бы пустяком, если бы к этому не прибавилось еще одно обстоятельство, о котором рассказал товарищ Шрем, присутствовавший при распределении кур на заводе Ганца. Товарищ Шрем, надо вам знать, уже четырнадцать лет организованный рабочий и безусловно надежный революционер, и на него можно положиться, как на каменную гору: на заводе Ганца распределяли одних только откормленных, жирных кур, тогда как у нас раздавали таких тощих созданий, как семь библейских голодных годов… Жена подняла меня насмех, когда я эту птицу принес домой. Ну, уж если ответственные партийцы делают такое различие между заводом и заводом, между рабочим и рабочим… Сам секретарь профсоюза заявил, что такие действия нельзя сносить безропотно.

Добрых полчаса я убеждал Лукача, но сам чувствовал, что все, как горох об стену.

Настроение у меня было довольно мрачное, когда я, покинув завод Маутнера, направился на электротехнический завод.

— Очень хорошо, что вы пришли, товарищ Ковач. Какого вы мнения о списке кандидатов, составленном секретариатом партии?

— О каком списке вы говорите?

— Как о каком? О списке кандидатов к предстоящим выборам советов, который Фельнер вчера лично доставил в районный совет! Ну и список! За исключением Пойтека, в нем нет ни одного коммуниста.

— Ни малейшего представления не имею об этом списке. Выставлять кандидатуры обязанность секретариата.

— Было бы хорошо, если бы вы на него взглянули, товарищ Ковач!

— Конечно, с удовольствием погляжу. Но, повторяю, тут какое-то недоразумение.

— Тут не столько недоразумение, сколько жульничество, — отрезал Гофман, уполномоченный электротехнического завода. — От Фельнера всего можно ожидать. Вчера, знаете ли, он совершенно открыто говорил, что глубоко разочарован, что диктатуру пролетариата он представлял себе совершенно иначе, и даже высказал мнение, что власть сейчас не в руках трудящихся и что теперь единственное истинное представительство интересов рабочего класса сосредоточено в профсоюзах.

— Глупое животное этот Фельнер!

— Нет, он просто жулик. За ним нужен глаз.

— Скажите-ка, товарищ Фельнер, — начал я на следующее утро самым дружественным тоном, — кто, собственно говоря, составляет кандидатские списки к предстоящим выборам?

— Составление кандидатских списков происходит в районных комитетах.

— Но ведь вы доставили в районные советы готовые списки кандидатов?

— Это еще что? Вы шпионите? Я сразу же заподозрил, что вас с этой целью ко мне подослали. Можете быть покойны — долго вам здесь шпионить не удастся!

Он вскочил и вышел, скорее, выбежал из комнаты, сильно хлопнув дверью. Я не могу скрыть, что имел сильное желание дать ему оплеуху, но удержался.

Заперев двери на ключ, я помчался в ратушу.

Приемная у Пойтека была битком набита посетителями — красноармейцы, рабочие и множество женщин. Проникнуть к Пойтеку вне очереди было делом нелегким.

— Покороче, Петр!

У Пойтека был утомленный вид, глаза были красны от бессонных ночей. И все же он говорил и двигался с такой уверенностью и бодростью, словно самое слово «усталость» было ему незнакомо.

— Этого и следовало ожидать, — сказал он, выслушав мой доклад. — Наши «уважаемые товарищи» порой делают вещи и похуже.

— Почему же в таком случае партия ничего против этого не предпринимает?

— Какая партия? Объединенная? Эта партия ничего и не предпримет. Мы должны опираться не на партийный аппарат, а на массы. Аппарат мы, к сожалению, выпустили из рук. Тебе следовало бы, понятно, сидеть не в помещении секретариата, хотя и там нужен зоркий глаз; подготовка к выборам в советы должна происходить не у Фельнера, а на фабриках и заводах. А что до жульничества Фельнера, то…

В эту минуту дверь открылась и на пороге показался председатель директориума — высокий, бритый, седой человек. Всю свою долгую жизнь он провел служащим страхкассы, в цитадели социал-демократических аппаратчиков. Он взглянул на меня с таким удивлением, как если бы чудом было то, что я жив и здесь нахожусь. В ответ на мой поклон он еле кивнул мне.

— Я должен спешно переговорить с вами, товарищ Пойтек, — сказал он.

— Слушаю вас.

— По секретному делу.

— Перед товарищем Ковачем можете безбоязненно говорить — он сотрудник секретариата партии.

— Знаю, знаю, но…

Пойтек сделал мне глазами знак, чтобы я вышел. Через несколько минут он снова позвал меня. Председатель директориума нервно расхаживал взад и вперед по комнате, а Пойтек стоял спиной к столу.

— Товарищ Фельнер принес на тебя жалобу, — обратился он ко мне. — Он утверждает, что ты ненадежен. Я не скрыл, понятно, всего того, что ты мне рассказал о Фельнере. Все эти обстоятельства мы представим на суд комитета партии, — это не входит в функции директориума.

— По-моему, было бы правильней, — сказал председатель, — чтобы впредь до решения комитета товарищ Ковач вернулся к работе в директориуме. У нас столько всякой работы, что будь у нас даже вдвое больше работников, и то бы мы с нею не справились.

— Нет, ни в коем случае, — возразил Пойтек. — До окончания расследования комитета товарищ Ковач останется в секретариате.

Расследование это и по сей день не закончено. Весьма вероятно, что оно и не начиналось. Фельнер вел себя так, словно между нами ничего не произошло, но работы он мне, конечно, никакой не давал. Таким образом, у меня было достаточно времени, чтобы ходить по заводам. Пойтек проявил большую твердость и энергию и добился аннулирования списка Фельнера. Районные советы выставили к выборам свои списки.

В районе, где я жил, предвыборное собрание происходило в длинной, низкой, полутемной зале — раньше здесь была еврейская молельня. Скамьи стояли на прежнем месте, но на них, вместо исступленно бьющих себя в грудь молящихся евреев, восседали громко спорившие рабочие. Особенно шумно вели себя женщины — рабочие и женщины впервые в истории Венгрии осуществляли свое избирательное право. Подъем был настолько велик и спор настолько страстен, что от большинства присутствующих ускользнуло даже, что между «бывшими» социал-демократами и «бывшими» коммунистами ведется ожесточенная борьба. От первых выступал Лукач — понятно, «от имени партии и в интересах диктатуры». Он настаивал на том, чтобы в интересах диктатуры были выбраны старые испытанные деятели рабочего движения.

От нас говорил я — тоже, понятно, от имени партии и в интересах диктатуры, с той только разницей, что я призывал выбирать решительных, смелых, испытанных революционеров-большевиков. Слушатели восторженно принимали нас обоих.

— Двадцать четыре года назад, — начал старый сгорбленный рабочий, — меня с жандармами выслали на родину за то, что я говорил, что рабочий тоже человек. С Бокани я сидел в тюрьме в Ваце. Когда Тисса был у власти, рабочий был на положении собаки, только господа имели право голосовать, мы же и рта разинуть не смели. Но уже Маркс сказал, что и рабочие тоже божьи создания, а Ленин добился для нас прав, — да и Бела Кун тоже… И товарищ Пойтек тоже… Теперь у нас диктатура, и теперь уж господа не смеют рта разинуть. Уже Маркс говорил: «Да здравствует диктатура пролетариата!»

— Браво, браво, дядя Патак…

От нашего района в городской совет было выставлено девять кандидатур: семь бывших социал-демократов и двое бывших коммунистов; в числе последних был и я. При выборах этот список прошел почти единогласно. С утра до позднего вечера продолжалось голосование, и до глубокой ночи затянулся в ратуше подсчет голосов.

Было уже далеко за полночь, когда я, покончив подсчет голосов, возвратился домой. Я был страшно утомлен и, бросившись в кресло, замер в полном изнеможении. У меня не было даже сил скинуть с себя платье, хотя мне далеко не мешало бы выспаться — давно уже мне это не удавалось.

Уже недели две, как я поселился в реквизированной комнате, но чувствовал я себя в ней чужим. Никогда еще не случалось мне жить в такой роскошной комнате. По совести говоря, мне было не особенно приятно, что жилищное управление предоставило мне помещение именно в этом доме: это была вилла банкира, одного из богатейших людей города. Бывший владелец виллы, как передавали, еще в начале марта, незадолго до провозглашения диктатуры, бежал в Вену, жена же его оставалась здесь. Она сама, когда я въехал в виллу, указала мне мою комнату. Это была невысокая, стройная женщина.

— Ну, большевики, оказывается, далеко не так страшны, как их малюют, — сказала она, просматривая мой ордер на комнату. — Моего мужа они, правда, выгнали, но, не желая, видимо, чтобы я скучала, позаботились, — добавила она с улыбкой, — прислать мне гораздо более молодого человека.

Она протянула мне руку. Пальцы у нее были узкие и длинные, но совсем не такие слабые, как можно было бы предполагать. Она по-мужски пожала мне руку.

С того времени мне случалось видеть ее несколько раз, но мы не сказали друг с другом ни слова. Только темно-рыжие волосы ее остались у меня в памяти.

Сидя в кресле, я обдумывал, пойти ли мне завтра сначала на завод Ганца, а потом в Ракошполоту, или же наоборот, как вдруг кто-то постучался ко мне в дверь.

— Войдите.

— Вы меня простите, товарищ Ковач, что я так поздно вас беспокою. Я увидела у вас свет и решилась войти к вам. Я уже давно собиралась это сделать, чтобы поближе свести с вами знакомство, но у меня все не хватало мужества. Женщины, как вы, вероятно, знаете, и вообще-то не очень храбрый народ, — чего же можно ждать от буржуйки!.. Разрешите присесть?

— Пожалуйста.

Она придвинула кресло поближе к моему и уселась.

Я впервые теперь мог ее разглядеть, как следует: она сидела передо мной, нога на ногу, с папироской в углу рта, устремив на меня испытующий взгляд больших серых глаз. От ее платья исходил сильный запах духов.

— Папиросой я могу вас угостить, товарищ Ковач, спички же вам придется самому раздобыть. Моя папироса, как видите, погасла.

— Что, собственно, вас…

— Сперва дайте мне огня. Спасибо. Так. А вы курить не хотите? Ну, как знаете…

— Что, собственно, вас…

— Потерпите немного. Не пугайте меня подобной поспешностью. Дело, видите ли, далеко не такое простое. Я опасаюсь, как бы вы меня не выругали или, что еще хуже, не высмеяли…

— Можете спокойно говорить. Смеяться над вами я уж во всяком случае не буду, ругаться же — я вообще без причин не ругаюсь.

— Тогда я буду говорить. У нас диктатура: вы приказываете — я подчиняюсь. Но, как я уже сказала, не так-то легко объяснить, почему я решилась побеспокоить вас. Знаете — внутреннее побуждение… Категорический императив, как сказал бы Кант… Вы Канта читали, товарищ Ковач?

— Нет, не читал.

— Ну… это, впрочем, и не так важно, — казала она, пуская мне в лицо струю ароматного дыма. — Устаревший философ, неспособный дать ответа на запросы нашей современности. Герой нашего времени — Ленин, творец диктатуры пролетариата. Я, к сожалению, Ленина не знаю, но очень хотела бы познакомиться с его учением. В университете я изучала философию, так что в должной мере обладаю подготовкой, нужной для усвоения идей Ленина. К сожалению, он писал по-русски, я же, помимо венгерского, владею лишь европейскими языками. Я не была достаточно предусмотрительна и не подготовилась к наступлению диктатуры пролетариата… В создавшемся положении у меня не остается ничего другого, как обратиться к вам, — вы единственный большевик, которого я знаю. Очень прошу вас, объясните мне, в чем сущность большевизма? «Красную газету» я, понятно, ежедневно прочитываю, но там пишут только по практическим вопросам, и я не могу представить себе — нет, это совершенно невозможно! — чтобы эта новая религия, религия, несущая человечеству освобождение, вся состояла из таких мелочей, как реквизиция жилищ, запрет алкоголя, революционный правопорядок… Нет, от новой религии я жду, понятно, чего-то совершенно иного. Эти мелочи, конечно, лишь маловажные детали, в лучшем случае — лишь средства, так же, как и террор, и я убеждена, что ваша цель лежит где-то гораздо глубже, гораздо дальше. Только это одно я знаю, все же остальное я жажду услышать от вас, дорогой товарищ. Объясните же мне эти идеи, во имя которых с такой легкостью обрекают людей на смерть. Что же, стало быть, представляет собой большевизм?

— Мне думается, с вами мне говорить об этом нет смысла.

— Предрассудок, товарищ Ковач! Предрассудком было бы думать, что со мной нельзя говорить только потому, что у меня чистые ноги. У меня, я вам уже сказала, есть нужная подготовка. Да и самый социализм — для меня область не новая. Я при случае, когда вы будете свободны, покажу вам свою библиотеку, если только до тех пор ее у меня не реквизируют… Итак?

— Бросим это… Если вы так много читали, чему может вас научить необразованный рабочий?

— Это вы должны знать лучше меня. Речь ведь идет о вашей религии. Вы же не хотите, надеюсь, сказать, будто не знакомы с собственной религией?

— Религией? У меня нет никакой религии.

— Я имею в виду большевизм.

— Большевизм — не религия.

Так что же он такое?

— Что? Старый мир умер. Он был плох, а потому и погиб. Мы строим новый… Вот и все.

Я понимал, что мое объяснений не очень-то удачно, но мне никак не удавалось собрать мыслей: так действовала на меня эта женщина, все ближе во время беседы подвигавшаяся ко мне и глядевшая на меня вызывающим взглядом. Не в силах больше усидеть на месте, я вскочил и принялся расхаживать по комнате.

Немного погодя поднялась и она, провела рукой по платью и, сделав несколько шагов, преградила мне дорогу.

— Знаете ли, товарищ Ковач, я смотрю так… Впрочем, бросим это. Я не стану спорить и готова принять ваше определение. Но все же подобная несложная формула обладает, наряду с некоторыми преимуществами, и явными недостатками — она не охватывает многих жизненных деталей. Я вам приведу пример. «Старый мир умер»… Если применить это положение к взаимоотношению полов, то эта фраза обозначает, очевидно, что старые формы брака отмерли, исчезли, вероятно, даже и старые формы любви и, быть может, даже самая любовь упразднена. Но ваше определение имеет также и заключительную часть: «Мы строим новый мир». Это обозначает, повидимому, то, что взаимоотношения полов должны теперь регулироваться как-то иначе, — таким, по всей вероятности, образом, что каждый получит то, что ему нужно… Как это произойдет — об этом вы не говорите. Свободная любовь?.. Коллективный брак?.. Или, быть может, какое-нибудь еще неизвестное до сих пор в истории разрешение этого вопроса.

— В наше время этот вопрос не имеет большого значения…

— Вы ошибаетесь. Этот вопрос всегда выплывает одним из первых, потому что он глубоко затрагивает каждого, будь он рабочий или капиталист. Я приведу вам пример, — притом такой, какой я имею право привести. Я говорю о себе самой. Мой муж уехал в Вену и не может вернуться, так как он враг диктатуры. Я осталась здесь и не хочу уезжать отсюда, потому что я, вопреки своему классовому положению, социалистка. Стало быть… Но раньше я должна вам сказать, что мне тридцать первый год. Я осталась здесь без мужа. Что же я обязана делать? Соблюдать верность своему мужу в старом, буржуазном смысле этого слова? Или я имею право на любовь другого мужчины, не разрывая уз моего прежнего брака? Или, наконец, следует мне сперва… Двадцать выходов существует, и ни один из них не достаточно хорош. Но что-то я все же должна делать, так как в этом положении… Итак, товарищ Ковач, дайте мне совет в этом конкретном случае…

Когда она преградила мне дорогу, я невольно остановился. Мы стояли теперь друг против друга, лицом к лицу. Она говорила страстно, прерывающимся голосом, и глаза у нее при этом сверкали. При последних словах она с такой силой схватила меня за рукав, что я сквозь платье ощутил ее ногти. Ее влажные красные губы оказались возле самого моего лица.

— Так дайте вы мне совет, товарищ Ковач…

Она вся дрожала, и мне казалось, что еще минута, и она меня укусит. Ее волнение передалось и мне. Не будь я так утомлен, я, может быть, и не устоял бы перед этим искушением. Я вырвал у нее руку и отступил на несколько шагов назад. Мне стало страшно этой женщины. Я никак не мог поверить, что я ей нужен только как мужчина. Она явно играла мной.

Несколько минут мы стояли, не произнося ни слова, тяжело переводя дыхание.

— Итак!

— На этот вопрос я не могу вам ответить, — сказал я возбужденно. — Вообще о таких вещах я не могу говорить… Это не входит в круг моих обязанностей.

Женщина расхохоталась.

— Это не входит в круг его обязанностей! Ха-ха-ха! Это не входит в круг его обязанностей!.. Может быть, мне обратиться в директориум? Или к комиссару по социализации? Ну, в таком случае, одно только объясните вы мне: к кому же мне, собственно, обратиться?.. О каком списке вы говорите?

— Мне очень жаль… Но я вам в этом полезен быть не могу. К тому я так утомлен, что не в силах слова из себя выдавить.

Женщина пренебрежительно оглядела меня с ног до головы и, кинув мне «спокойной ночи!», вышла. Не раздеваясь, повалился я на кровать и через минуту уже спал глубоким сном. Долго мне, однако, проспать не удалось. Еще не занималась заря, как меня разбудил Готтесман.

— Нам звонили из военного комиссариата. В четыре утра у нас пробная мобилизация. Санто хочет произвести смотр рабочим дружинам. Вставай, вставай, — разлегся, как епископ!

Перед открытием заседания городского совета ко мне в коридоре ратуши подошел стройный молодой человек.

— Что это, товарищ Ковач, не хотите узнавать прежних боевых товарищей?

— По правде сказать…

— Ну, ничего, ничего… Я — Шомоди. Или вы, быть может, скорее припомните меня, если я скажу, что я обер-лейтенант Шомоди? Понятно, бывший обер-лейтенант… Помните, из концентрационного лагеря…

— Обер-лейтенант Шомоди? Конечно, конечно, припоминаю. Но как, чорт возьми, вы сюда попали?

— Что за вопрос! — кисло улыбнулся Шомоди. — Где же нам, коммунистам, и быть, как не здесь? А о том, что я не со вчерашнего дня коммунист, это вам, надо думать, известно! Я ведь был им уже тогда, когда состоял адъютантом начальника концлагеря. Не плохо справлялся со своей ролью, а? Не было человека грубее меня. Могло показаться, что злей меня нет врага большевиков. Тем успешнее удавалось мне таким образом втайне помогать товарищам. С полсотни жизней, по крайней мере, спас я, в том числе и вашу, дорогой товарищ Ковач.

— Гм… Вот как? Что ж, большое спасибо.

— Я это не к тому сказал, чтобы вы меня благодарили, — какая тут может быть благодарность между товарищами! Но… скажите, товарищ Ковач, что этот Фельнер — надежный коммунист?

— Само собой разумеется. Левый коммунист! Почему вы, собственно говоря, об этом спрашиваете?

— Дело, видите ли, в том, что во главе рабочих дружин Уйпешта должен быть поставлен испытанный командир, испытанный коммунист, испытанный солдат. Так вот… с Фельнером я уже переговорил и доставил ему рекомендательное письмо, а стало быть…

Я вошел в зал и направился прямо к Фельнеру.

— Скажите, товарищ Фельнер, вы действительно, собираетесь пригласить этого обер-лейтенанта в наши рабочие дружины?

— Да.

— А вы знаете, кто он такой?

— Понятно. Его к нам направил товарищ Бем. Этого вам, надеюсь, достаточно?

— Более чем достаточно. Я знаю Шомоди еще по концентрационному лагерю. Кровопийца, каких мало!

Фельнер недоверчиво взглянул на меня и пожал плечами. В эту минуту оркестр заиграл «Интернационал».

После вступительных речей и выборов президиума Готтесман-старший приступил к докладу о социализации. Этот худой, невзрачный, несколько сутулый человек в больших роговых очках произвел на меня неприятное впечатление: типичный кабинетный ученый. Он говорил с трудом, хриплым голосом, так что никто не ожидал ничего хорошего от его доклада. В большом зале ратуши, на тех же стульях, на которых всего несколько месяцев назад восседали отцы города, разместились мы, рабочие депутаты. На трибуне, позади большого старомодного кресла, стоял Готтесман.

— …Понятно, не то существенно, что мы несколько тысяч или несколько десятков тысяч человек лишим нетрудовых доходов. Если бы мы отнятое у них распределили между миллионами рабочих, это было бы каплей в море. Важно то, что, удалив буржуазию, мы так организуем производство, что…

Готтесман не сразу пробудил в нас интерес, но, чем дальше, тем сильнее овладевал он нашим вниманием. Он ни звуком не обмолвился о том, что мы живем в историческую эпоху, ни словом не упомянул об освободительной роли пролетариата. Капиталистическое производство… Анархия в производстве… Социалистическое производство — ну да, все то, о чем мы уже много читали, но о причастности чего революции мы, собственно говоря, едва не забыли. Мы много толковали об этом вначале. Мы понимали, что только социализм способен поднять жизненный уровень населения. Потом же все заслонили мысли о том, как нам овладеть властью, как сбросить всяких негодяев, — а затем мы очутились в огне, в тяжелой борьбе, — и все наши мысли были сосредоточены только на победе. Теперь же Готтесман возвращал нас к нашим прежним мыслям. Целью диктатуры пролетариата, — сказал он, — является осуществление социализма, и осуществление социализма стоит в порядке дня. «Осуществление социализма?» — спрашиваю я сам себя и в ту же минуту перестаю слышать доклад Готтесмана и стараюсь представить себе, как это будет выглядеть в действительности.

Меня тянет вскочить и крикнуть: «Слушайте! Еще немного усилий — и мы всего достигнем. Осуществление социализма! Понимаете вы это? Сбудется счастье! Мы осуществим социализм, осуществим… Подумайте только. Знаете ли вы, в чем сущность социализма?» Ах, нужно слушать, слушать… Я заставляю себя вслушаться. Но поздно, я многое уже пропустил. Я слышу только цифры, цифры и не понимаю уже, что они обозначают. И постоянно возвращается то же прекрасное слово: социализм.

Доклад окончился. Ни слова, ни хлопка. Несколько минут все сидят молча. Рядом со мной старый Липтак, металлист, облегченно вздыхает.

Приготовление к 1 мая и возраставшие разногласия с Фельнером настолько поглотили мое внимание, что у меня даже времени не оставалось оценить в надлежащей мере сведения, приходившие с фронта. То, что румыны и чехи все сильней теснят Красную армию, я уже знал. Но эти сообщения никогда не подрывали моей веры в то, что рано или поздно, через Галицию или через Румынию, но мы обязательно пробьемся на соединение с русской Красной армией. В Австрии пролетарская революция разразится, понятно, не сегодня-завтра. Победа же австрийского пролетариата даст решительный толчок революции в Германии. Тогда за Рейном и Ламаншем французские и английские солдаты сами поднимут красный флаг. Местными делами я, таким образом, был недоволен, но крупные события — дело рабочего класса, — с этим обстояло, по-моему, благополучно.

«Мы поставили ставку на мировую революцию, и свое здание мы строим не на песке» [11].

Первомайская демонстрация в Уйпеште была назначена на вторую половину дня.

Колонны марширующих рабочих залили широкий проспект Андраши. Зеленая листва бульваров терялась в море красных знамен. Памятники, воздвигнутые в честь прошлого времени, были окутаны красной материей. Статуи королей валялись на земле.

— Был ли когда-нибудь май прекраснее, богаче надеждами!

— Ну, как сказать…

— Тот, кто раз это пережил, никогда этого не забудет! Этих рабочих никому не поработить!

— Кто знает!

— Экое множество!.. Больше ста тысяч!

— Что из того! Миллионы встречали объявление войны с энтузиазмом.

— Война была чуждым делом, а это — наше.

— Как сказать… Если кто не только кричит «ура», но и по-настоящему борется за революцию… Я так понимаю: надо не словами, а оружием бороться… Семнадцать лет я организованный рабочий, я знаю рабочих, но, по совести говоря, не могу поверить, что они возьмутся за оружие для защиты революции. И все это, несмотря на то, что не сегодня-завтра…

— Двести тысяч человек. Больше… — четверть миллиона. Или даже еще больше! Рабочие и солдаты.

— Да здравствует диктатура пролетариата!

— Да здравствует!.. Да здравствует!..

— Да здравствует мировая революция!

— Все принадлежит нам!

— Да здравствует!.. Да здравствует!..

— Так, так… Ну, уж рабочих-то я знаю…

Что бы ни говорил Фельнер, я слышал лишь голоса четверти миллионов людей, тяжелую поступь полумиллиона ног.

— Ми-ро-вая революция!..

— Ми-ро-вая революция!..

— Ура!.. Ура!..

По счастью, я потерял Фельнера из виду, и таким образом мне удалось добрых полчаса беспрепятственно отдаваться общему ликованию. Четверть миллиона участвующих! Четверть миллиона товарищей! Нет силы, которая способна была удержать этот поток.

На обратном пути, у Восточного вокзала, я столкнулся с господином правительственным комиссаром Немешем. Не заговори он со мной сам, я бы его, по всей вероятности, и не узнал. Он был небрит, в солдатской шинели, но с кепкой на голове. На ногах же… Такие сапоги можно видеть только на актерах, которые играют революционеров.

— Вы, товарищ Ковач? Не хотите уже узнавать бедняков?

— Быть не может! Товарищ Немеш? Как это вы сюда попали? В таком наряде?

— Бежал от чехов. Все оказалось напрасно — все наше мужество было ни к чему. Пришлось эвакуировать город. Подумайте только: чешские офицеры восседают в здании Берегсасского комитета!..

— А в замке в Буде сидят красные солдаты.

— Так-то оно так, но… Румыны у самой Тиссы, а чехи всего в нескольких часах от Будапешта. В Сегеде венгерские белые и французы. Здесь люмпенпролетариат выпирает всех старых участников рабочего движения. Что будет, что будет!.. Диктатура люмпенпролетариата!..

— Послушайте…

— Не истолкуйте ложно моих слов, товарищ Ковач: я убежденный коммунист, но именно это и заставляет меня желать, чтобы власть была в руках организованных рабочих, и я требую энергичных мер против люмпенпролетариата. Вы, я знаю, убежденный, честный революционер. Но вы понятия не имеете, что выделывает люмпенпролетариат. Я приведу пример. Вы думаете, конечно, что я был председателем директориума в Береге? Ошибаетесь! Нас, старых, испытанных участников рабочего движения, совершенно вытеснил всякий сброд… Да, всякие ничтожества сидели в правлении, а потому рабочие, естественно, и не захотели взяться за оружие. Нас выгнали. Стыдно сказать, нам пришлось бежать, как ворам. Да, да… Это называется диктатурой пролетариата?

— Я тоже, откровенно говоря, не вполне удовлетворен, но совсем с другой точки зрения. Что вы здесь, в Пеште, делаете?

— Пока еще ничего. Но есть некоторые перспективы. Кунфи кое-что обещал. Вельтнер… Впрочем, там видно будет. А вы где работаете, товарищ Ковач?

— В Уйпеште.

— Ну да, конечно, конечно… Я уже об этом слышал. Привет товарищу Фельнеру. Мне кажется, что я получу работу в Наркомпроде. Продовольствие — это, знаете ли, одна из ответственнейших, но вместе с тем и одна из интереснейших областей… Там нуждаются в надежных людях. Я пока что, конечно, не наркомом буду, ну, а впоследствии — увидим… А что вы скажете об Отто Корвине? Недурную карьеру сделал? А?

— Карьеру?!..

— Ну как же… Начальник политической полиции!.. Такой молодой человек! Уж если это, по-вашему, не карьера…

В Уйпеште демонстрация началась в два часа дня. Впереди выступали дети. Для большинства ребят участие в демонстрации, было, понятно, только развлечением: песни, музыка, знамена. Но когда колонны поровнялись с ратушей, некоторые из ребят такими глазами смотрели на балкон, где разместился директориум, словно они твердо знали, что сумеют довести наше дело до конца. Перед волнующимися рядами детей шел старик-учитель, дядя Юлий, двадцать семь лет под ряд бывший сельским учителем, каждый год в другой деревне, и нигде не удерживавшийся больше года, потому что повсюду выступал защитником батраков.

Я некоторое время шел рядом со стариком. Он жиденьким, детским голоском пел вместе с детьми, но как раз когда запели самую веселую песню, у него брызнули слезы из глаз.

Мы еще стояли перед ратушей, когда до нас дошли первые грозные вести. Никто еще толком не знал, в чем дело, но уже рее понимали: надвигается большая беда.

— Сам Бем, главнокомандующий, полагает…

— Красная армия…

— Румыны…

— Чехи…

Утром в Пеште царило радостное возбуждение. Наша демонстрация днем носила совсем другой оттенок.

Я родился в деревне, рос среди рабочих, еще пропитанных запахом деревни. Но каковы столичные рабочие, я узнал в этот день впервые.

— Да, плохи дела… — шептались в рядах, и тем не менее страха никто не испытывал.

Рабочие были одеты по-праздничному, но лица их были угрюмы и грозны. С силой отбивали они шаг по мостовой, словно дробя тело поверженных врагов. Ни криков, ни песен — лишь оркестр играл боевой марш. Точно накалившийся в огне броневик, ожесточенно преследующий убегающего врага, демонстрация направлялась к Комариному острову.

Около четырех часов дня мы подходим к Комариному острову, соединенному с берегом коротким мостом. Справа от него завод Ганца, весь убранный флагами; слева, в гавани, небольшая флотилия судов, тоже разукрашенных красными флагами. На острове молодая листва сверкает миллиардами брильянтов — следы небольшого прошедшего в полдень дождя. Пылают красные флаги, зеленеют деревья, и газоны пестрят тысячами красок. С моста я оглядываюсь на Пешт: слева проспект Ваци с длинным частоколом фабричных труб, на правом берегу — развалины древнего римского города Аквинкума. С Дуная веет прохладный ветерок. На острове играют одновременно три оркестра, с реки доносится пение. Я останавливаюсь, очарованный этой картиной, и на мгновение забываю, что наши дела плохи, забываю о грозящей опасности… У меня в голове вертится вопрос: могли ли думать, могли ли мечтать римские рабы, строившие города для римлян, что когда-нибудь… Да, сегодня над развалинами города императора Траяна развевается колеблемое дунайским ветром красное знамя.

На зеленой лужайке — сколоченная из простых досок трибуна.

Говорить будет Пойтек. Впервые вижу я его принарядившимся. Его праздничный темно-синий костюм сшит, по всей вероятности, еще до войны и изрядно выгорел на солнце. За годы войны и революции Пойтек, видимо, не пополнел, — костюм сидит на нем мешком.

Он стоит на трибуне, словно борец, готовящийся к схватке.

— …Мы шлем наш горячей братский привет русским товарищам! Мы шлем наш горячий братский привет советской Баварии! Против всех темных сил будем мы защищать власть трудящихся. Мы должны углубить революцию, чтобы каждый солдат Красной армии знал: есть за что бороться!

— Ура!.. Ура!.. Ура!..

Бег в мешках. Лазанье по шесту. Музыка. Танцы.

— Что, оказался я прав или нет?

— В каком смысле, товарищ Фельнер?

— В каком! Все потеряно. Мы разбиты. Красная армия — банда. Грабить — на это они еще мастера, но сражаться они не желают. Короче говоря, румыны уже по эту сторону Тиссы, а чехи — на пушечный выстрел от Будапешта. Всех нас повесят, — нас, ни в чем не повинных людей, наравне с вами…

— Ну, мы еще что-нибудь да сделаем! Оружие еще в руках у рабочих.

— Не валяйте дурака. Что вы мне толкуете о рабочих — мне ли их не знать! Ради тыквы и ячменной похлебки никто не даст вспарывать брюхо.

— Пролетарская революция — это, по-вашему, только тыква и ячменная похлебка?

— На деле, к сожалению, не многим больше. Сохрани мы демократию, довольствуйся мы тем, что приобрели, мы…

Вторично за этот день я увидел в рабочих нечто для меня совершенно новое: всякий знает, что дела идут плохо, и все, тем не менее, чувствуют себя прекрасно. По мере того, как растут вечерние тени, растет и веселье. Веселая музыка вполне под стать общему настроению.

— Плевать нам на чехов! Пока что будем плясать.

— Ура!.. Ура!.. Ура!..

Вдоль берега Буды плывет монитор.

— Ура нашему монитору!..

Я ищу Пойтека, но никто не знает, где он. Останавливаюсь на лужайке, где происходят танцы. Что это? Уж не ошибся ли я? Нет, жена Пойтека, вечно плачущая и вздыхающая танцует с красноармейцем. Поодаль стоят ее дети — маленький Леучи в восторге от того, что его мать веселится. Я проталкиваюсь вперед.

— Не знаете, куда девался Даниил?

— А почему вы не танцуете?

— Я ищу Даниила.

— Он ушел в Пешт.

— Зачем?

— Его вызвал к себе Бела Кун.

Около полуночи мы, восемь коммунистов, собрались у Пойтека.

— Положение очень серьезное, — сказал Пойтек. — Красная армия не в состоянии сопротивляться, и, что хуже всего, социал-демократы собираются положить всему конец, а они — этого отрицать нельзя — в большинстве. Бела Кун с трудом настоял в правительстве на том, чтобы последнее слово о судьбах революции осталось за рабочим классом. На завтра созвано собрание металлистов. Кун и Ландлер будут убеждать рабочих взяться за оружие. А затем, — можете сколько угодно удивляться или негодовать, — главнокомандующий Бем выскажется за то, чтобы сложить оружие.

— Негодяй!

— Побаиваюсь, как бы рабочие не последовали за ним, — заметил старый Липтак.

— И, думаешь, они возвратят фабрики?

— Как знать…

— Рабочие, по-моему, возьмутся за оружие.

— Да, — твердо произнес Пойтек. — Завтра днем мы созовем конференцию всех заводских уполномоченных.

Я вышел на балкон под звездное небо. Улицы были безлюдны. Слышались лишь тяжелые шаги милиционера.

«Висельник приносит грозу» — гласит венгерская пословица.

Румыны на Тиссе и чехи под самым Будапештом воздвигают виселицы для коммунистов.

Ураган… Неистовый ветер когтистыми лапами срывает красные украшения с голов зданий, подкидывает их в вышину и, вдоволь натешившись, швыряет их в уличную пыль, — но, минуту спустя, они уже снова носятся высоко над домами.

Фью-ху-ху-ху-ху…

Леса строящегося дома обрушиваются, похоронив под своими обломками четверых рабочих.

С фронтона народного театра срывается кусок мраморной ноги греческой богини и падает на голову проходящей женщине.

— Помните, в день объявления войны была такая же гроза…

— Нет, это было в день вручения ультиматума Сербии.

— Вы правы — это был день ультиматума. Ветер в тот день с корнем вырывал деревья.

— Румыны в два дня дойдут до Пешта.

— Чехи будут раньше.

— Национальные венгерские войска идут вместе с румынами.

— Дай-то бог!

Стало быть, всего каких-нибудь два дня, и мы…

В рабочий дом мы явились все вместе. Было всего пять часов дня, но так как небо покрывали свинцовые тучи, то низкий, ободранный и грязный зал был погружен в полумрак.

«Большим» зал был только по имени — на деле же он таковым не был. После нашей победы мы здесь собрались впервые.

— На сегодня этого зала хватит, — сказал Пойтек. — Сегодня все равно явятся одни только уполномоченные.

— Да и те не в полном, вероятно, составе, — заявил Фельнер. — Люди не посходили еще с ума, чтобы являться в такую непогоду, — особенно, когда их к этому не принуждают…

Он кисло улыбнулся и повторил: «в такую непогоду», чтобы каждому было понятно: Фельнер имеет в виду отнюдь не свинцовые тучи и резкий ветер.

— Уж если сегодня не соберутся…

— Вы еще очень молоды, товарищ Ковач, и многое видите не в надлежащем свете. Лет двадцать тому назад и я был не лучше вас, но с того времени я кое-чему научился.

К шести часам народ собрался. Пришли не все те, кто должны были явиться, но все же нас набралось достаточно: к тому моменту, когда Фельнер объявляет заседание открытым, в зале находится не меньше ста человек.

Все чувствуют себя усталыми после вчерашнего празднества, после сегодняшней работы, все подавлены этой духотой и главным образом общей растерянностью. Тихо перешептываются, точно поверяя друг другу страшные тайны.

— Бем утверждает…

— Да, но Бела Кун…

— Рабочие дружины…

— Металлисты…

— Румыны…

— Тибор Самуэли…

Говорит Фельнер. Сегодня он тоже утомлен, его голос звучит вяло и хрипло. Но зато он очень революционно настроен. Он часто упоминает Маркса и Ленина. О мировой революции он тоже не забывает.

Несколько робких одобрительных возгласов.

Фельнер ведет к намеченной цели:

— Исторические дни… Ответственность перед историей… Румыны, чехи… Банкротство Красной армии… Мир или смерть… Мир, мир… Цена мира — демократия. Демократия, Демократия… Правительство, опирающееся на профсоюзы… Мир, мир, Революционные традиции рабочего движения в Венгрии. Пацифизм… Мир… Хлеб… Благожелательство Антанты…

Молчание. Здесь свыше ста человек, но в зале такая тишина, словно нет здесь ни единого живого существа. Сто рабочих. Большинство сидит, опустив головы, как бы стыдясь чего-то. Когда они поднимают глаза, в них читается стыд и ужас.

Стыд и ужас…

— Антанта… Антанта…

Когда замирают последние слова Фельнера, меня тоже охватывают угрызения совести: мы не сделали всего, что нужно. Нет, нет!

Стыд! Стыд! Непреодолимый ужас сжимает мне горло — за спиной я впервые слышу слова «белый террор»!

— Слово принадлежит товарищу Пойтеку.

Пойтек бледен. Несколько минут он безмолвно стоит на трибуне. Дважды вытирает он носовым платком сухой лоб и продолжает стоять задумавшись.

Что это с ним? Он не в состоянии говорить? Возможно ли?

Слушатели затаили дыхание. Пойтек на шаг подается вперед. Теперь он у самого края трибуны. Тут мне впервые бросается в глаза, что у Пойтека поседели виски.

— Слово принадлежит товарищу Пойтеку, — повторяет Фельнер.

— Товарищи…

Резко звучит голос Пойтека. Вялые слушатели вздрагивают — словно сквозь них пропустили электрический ток. Все глаза устремлены на Пойтека.

Резко звучит его голос, но слова его просты.

Он не говорит о мировой революции и не упоминает Маркса и Ленина.

— Дело в следующем. Мы должны, наконец, прямо поставить вопрос: выпустим ли мы из рук фабрики, выпустим ли из рук страну, выпустим ли из рук власть?

Он умолкает и ждет ответа.

Молчание.

Люди сидят, опустив головы.

Молчание. Пойтек тоже молчит. Он стоит неподвижно. Его добрые глаза лихорадочно блестят.

Молчание. Рабочие думают. Этот простой вопрос поразил всех своей неожиданностью. Ну да — в этом, понятно, все дело. Но кто об этом думал? Кунфи всегда лишь говорил, что диктатуру мы должны осуществлять как-то иначе. Бем… Фельнер… Каждый говорил лишь, что «иначе». Говорили, что Антанта пошлет продовольствие — мясо и жиры, платье и обувь, гм… Но что это «иначе» обозначает: выпустить из рук?! Отказаться от социализма, вернуться вспять?.. Тяжкий, тяжкий вопрос!

У Пойтека вырывается нетерпеливый жест, и снова звучит его голос. Ничего нового он не добавляет. Он попросту повторяет свой вопрос.

Молчание. Все взгляды устремлены на Пойтека. Зал почти погружен в темноту. У меня такое ощущение, что взгляды светятся.

Выпустить из рук?..

— Нет!

Сперва один голос, потом другой, и вот уже говорит вся рабочая масса, пролетариат.

— Нет!

Слова Пойтека явились ответом на многие мучительные вопросы — на те вопросы, которыми прежние вожди рабочих затуманили их сознание и внесли некоторое колебание в рядах армии революции:

«Зачем нужен террор? Чтобы прийти к социализму?»

«Зачем нужна война?»

«Почему Россия, а не просвещенный Запад?»

«Должен ли правящий класс питаться тыквой и ячменной похлебкой?»

Все это нашло свой ответ в вопросе Пойтека.

— Нет! Нет! Нет!

Я поворачиваю выключатель. Все вскакивают со скамей. Все кричат, все потрясают кулаками. Фельнер бледен. В эту минуту он в зале единственный социал-демократ.

Мы единогласно выносим резолюцию: оружием защищать пролетарскую революцию. Оружием, террором, своею кровью!

И вы в самом деле думаете, что рабочие пойдут на фронт? — спрашивает меня Фельнер при выходе из зала.

— Советую вам помолчать, — обрываю я его.

— Это что же — угроза?

— Да.

Я звоню Отто по телефону, но его дома не оказывается — он на собрании металлистов. Час спустя я снова вызываю его и застаю дома.

— Будапештские рабочие берутся за оружие, — говорит он раньше, чем я успеваю слово вымолвить. — Речи Куна и Ландлера…

— Уйпештские рабочие порешили на том же, — прерываю я его.

— Итак, революция одержала победу над социал-демократией!

Отто говорит очень громко, почти кричит и громко при этом смеется. Я чувствую себя вправе сказать ему то, что он неоднократно говорил мне:

— Ты говоришь, словно ребенок.

Отто говорит очень громко, почти кричит, и громко смеется над моими словами.

— За работу, Петр!

На следующий день:

Мобилизация в партии.

Мобилизация в советах.

Мобилизация в профсоюзах.

Мобилизация на каждом заводе, на каждой фабрике.

Все военные припасы реквизированы.

Фабричные трубы извергают клубы черного, тяжелого дыма: на каждом заводе кипит работа на Красную армию.

Трамваи ускорили свой бег. Автомобили бешено носятся по улицам. Все раньше встают и позже отходят ко сну. Кровь быстрее течет в наших жилах.

— К оружию, рабочие! К оружию!

— Железные дороги только для солдат!

На третий день мы провожали отъезжавший на фронт первый Уйпештский рабочий батальон.

Двумя днями позже мы провожали второй батальон.

Затем отбыл третий. С ним отправился и я.

После прощания с первым батальоном я пошел в Пешт. Попал я как нельзя более кстати: Совнарком производил смотр вооруженным рабочим силам.

На проспекте Андраши бесконечными рядами двигались вооруженные рабочие борцы революции. Старая, грязная, поношенная одежда — и новое оружие.

Новые солдаты не умели еще держать шаг, но их руки уже научились крепко сжимать винтовки. Дворцы проспекта сотрясались от их шага.

Накануне своего отъезда я еще принимал участие в заседании Уйпештского совета.

Продукты, квартиры, одежду, мебель, дрова, короче, — все получают вне очереди семьи красных солдат. В первую очередь продовольствие выдается работникам физического труда, во вторую — работникам умственного труда и лишь затем — буржуазии. Деятельность революционного суда усиливается. Половина членов совета отправляется на фронт.

Красноармейцы распевают на улицах:

Со стен кричат огромные плакаты:

«К оружию! К оружию!»

На плакате матрос, сигнализирующий красным платком: «К оружию! К оружию!»

«Вперед, красноармейцы!»

«На защиту жен и детей — вперед!»

«На защиту власти трудящихся — вперед!»

«Вперед! Вперед! Вперед!»

Вокзал.

— Садиться!

Красноармейцы поют:

На прощание Пойтек обнимает меня.

— До свиданья, Петр.

Поезд трогается…

Как нож в краюху мягкого хлеба, врезалась Красная армия в чешские войска.

Как низвергающаяся с высокой горы лавина сметает выстроенные детьми песочные крепости, так наш удар смял чешскую армию.

Победа интернационализма: словацкий крестьянин и русин-рабочий в рядах венгерской Красной армии; венгерский епископ служит мессы о ниспослании победы легионерам Массарика.

Красная армия словно надела семимильные сапоги.

Французский главнокомандующий чешской армией на самолете спасается бегством в Прагу.

Красные войска форсированным маршем идут вослед самолету.

Победа при Лошонце.

Победа при Мишкольце.

Победа при Кашше.

Победа при Бартфе.

Вперед! Вперед! Вперед!

Словацкая советская республика.

Русинская Красная гвардия.

Вперед! Вперед! Вперед!

Красная армия достигла чешской границы.

В чешском городе Брюнне всеобщая забастовка.

Путь на Прагу свободен!

Вперед! Вперед! Вперед!

А затем… О, если бы только…

Мне пришлось проделать весь этот поход: я был ранен в первом же бою.

Наша рота залегла в рощице, на ружейный выстрел от шоссейной дороги. По ту сторону шоссе — чешские легионеры, справа от нас — чепельские рабочие, слева — будапештские металлисты. Мы лежим в сочной, мягкой, немного влажной траве. Готтесман рассказывает нам о положении на фронте.

— Детская игра, ребята. Взгляните-ка сюда, на полевую карту. Вот эта мушиная точка — Лошонц, тот самый Лошонц, что лежит вон там, в получасе ходьбы отсюда. Итак, здесь Лошонц. А теперь поглядите сюда: от Лошонца до Праги не более вытянутой пятерни, да еще левой — ни на волосок больше. Вот всего и дела. Что же это, скажете, трудная задача для уйпештского рабочего?

— Ну, это в зависимости от того, что будут в топку подкидывать…

— А мы в топку — гуляша…

— Ну, тогда и до Америки доскачем.

— Вот это ладно сказано!

По дороге мчится автомобиль. Маленький красный флажок бьется на радиаторе. Чехи открывают по машине пулеметный огонь. Шофер круто сворачивает на зеленеющую лужайку, лежащую между шоссе и нами. Автомобиль соскальзывает в глубокий ров на краю дороги. Из машины выскакивает Ландлер.

Чешские полевые орудия начинают бить по дороге.

— Ну, что слыхать, товарищи? Чует мой нос — гуляш варите…

— Правильно. Не подсядете ли, товарищ Ландлер?

— Нет, не такой уж я злодей — есть то, что вам принадлежит… Какие будете?

— Мы уйпештские.

— Вот и хорошо. Кто командует?

Готтесман выступает вперед.

— А кто политкомиссар?

Выхожу я.

— Ну прекрасно. Но вижу я, ваш гуляш еще не готов. Может, пока приготовят, проделаете небольшую прогулочку?

— А куда приглашаете, товарищ Ландлер?

— Дело вот какое: чехи сильно теснят наших товарищей под Шалготарьяном. Но если мы прогуляемся в Лошонц, им придется убраться восвояси. Чепельцы — там справа, — и две роты будапештцев уже готовы к атаке. В десять минут могли бы и вы приготовиться.

— Это как же — приказ?

— Не совсем. Главнокомандующий, товарищ Бем, не давал приказа к наступлению, но разве хороший красноармеец нуждается в приказе, чтобы бить врага? А говорят, уйпештцы хорошие революционеры.

— Правильно сказано.

— Так значит?..

Восемь парней помогают вытащить машину изо рва. За это время мы подтягиваемся.

— Только гуляша мне не испорть, — наказывает Готтесман ротному кашевару. — И чтобы соку побольше было… А когда будет готов, то доставь нам его в Лошонц.

— Простынет…

— Разогреем на епископской кухне.

— В Лошонце нет епископа.

— Это не важно. Важно, чтобы ты побольше паприки положил — мясо больно жирное.

Автомобиль Ландлера уже скрылся из виду. Чехи прекратили стрельбу. Из того, что машине удалось скрыться невредимой, можно заключить, что лежат они теперь далеко от шоссейной дороги.

— Готовься! — крикнул Готтесман. В руке у него винтовка с привернутым штыком.

Ландлер сообщил нам, что чепельцы подадут нам сигнал в атаку гусарским рожком. Мы выслали патруль для установления с чепельцами связи, но патруль не возвращается, и сигнала не слышно. Люди в нетерпении переглядываются. Один снова уселся. Другой оставляет винтовку. Еще минута — и все опять улягутся, появится гуляш, а тогда уже их никаким сигналом не поднять. Я толкаю в бок Готтесмана, и он в ответ подмигивает мне: «понял, мол». Приставив ладонь к уху, он прислушивается и внезапно откидывает голову, словно уловил сигнал.

— Готовься! — кричит он. — Братцы! Товарищи! За мировую революцию, вперед!

Готтесман выскакивает вперед. Кровь ударяет мне в голову, и руки, сжимающие винтовку, охватывает дрожь нетерпения. Дикий крик срывается с моих губ, и я кидаюсь вслед за Готтесманом.

— Ур-ра!..

— Ур-ра!.. Ур-ра!..

Гулкий топот множества ног. Прерывистое дыхание. Звякание оружия. Дикие ругательства. Мы несемся к шоссе.

От рощицы до дороги — многоцветный ковер. Уже столько времени бежим мы, а до шоссе все еще далеко. Кто мог бы это подумать? И чепельцев нет как нет…

— Ур-ра!.. Ур-ра!..

Одним прыжком Готтесман перескакивает через ров.

— Вперед, братцы! — кричит он, взбираясь на дорогу, и грозит кулаком в сторону чехов.

— Та-та-та-та-та-та…

Товарищи!

— …! Мы слишком рано заорали!

— Стреляют, сволочи!

— Ур-ра!..

Я перескакиваю через ров и взбираюсь на шоссе.

Человек десять опередили меня, остальные несутся вслед за мной.

— Та-та-та-та-та-та…

Я спотыкаюсь и падаю. Когда подымаюсь, рота уже далеко впереди. Некоторые валяются на дороге. Живо! Я делаю один лишь шаг, и режущая боль в левой ноге валит меня с ног, — я падаю в ров по другую сторону дороги.

Угодили, мерзавцы!

В эту минуту раздается сигнал чепельцев. Гусарский рожок.

Гм… Они даже не играют военного марша!..

Ров полон воды. Надо выбираться. Но моя нога… Попали в ногу, но как тяжелеет голова! Ну как-нибудь… Чорт возьми, я позабыл Пойтеку дать свой адрес! Моя квартира… Рыжая женщина… Ну-ну, наконец-то!

Я поднимаю голову над насыпью. Не видно никого. Покинут всеми… Понятно, будь здесь Пойтек…

Вечером меня разыскали санитары.

— Ну?.. — шепчу я, пока меня укладывают на носилки. У меня не хватает сил докончить вопрос. Но это и не нужно — санитары меня и так понимают.

— Лошонц наш, — в один голос, точно сговорившись, отвечают они.

— А подлец кашевар до нельзя пересолил гуляш, — добавляет один из них, товарищ Бодор с завода Вольфнера. — Влюбился, видно, в кого-нибудь, злодей…

— Много убитых?

— Больше, чем нужно… Могло бы нам обойтись дешевле.

— Ну, зато взяли…

Восемь дней я пролежал в госпитале в Лошонце. Ружейная пуля пробила левую ляжку, задела кость, но серьезных повреждений не причинила; никакой опасности мне не угрожало, но от потери крови я испытывал чрезвычайную слабость.

На девятый день санитарный поезд увез меня в Уйпешт, и на следующий день я уже лежал в больнице имени Карольи.

И самому бы мне не придумать лучше того, как распорядился случай. В палате, куда меня положили, стояли две кровати: одна была моя, на другой же лежал не кто иной, как дядя Кечкеш. Старика привезли с румынского фронта с простреленной грудью, и он уже три недели находился в этой палате. Его кровать стояла впереди моей, а потому видеть друг друга мы не могли, чем старик, — он по крайне мере это утверждал, — был очень доволен: у него ни малейшей охоты не было глядеть на коммунистов, — достаточно он уже на них нагляделся!

— Из-за какой-то дурацкой румынской пули вы злитесь на коммунистов?

— Что я — щенок, чтобы злиться на краешек стола, о который ушибся? Если румынская пуля лучшего места себе не нашла, — ну, и пусть ее… Но сам господь бог никогда не простит коммунистам их грехов, — а я — то уж не добрее господа-бога.

— Но в чем наши великие прегрешения, дядя?

— Еще спрашивает! Сам не знаешь? Вы хуже, чем… Слова найти не могу, с кем бы вас сравнить!

— Не знаю, чем…

— Не знаешь?.. От меня первого, что ли, слышишь, что земли не разделили, а при Бела Куне батрак таким же бездомным псом остался, каким при императоре был… А много жен нотаров и ишпанов стали вдовами? Много нотаров ты повесил, ты — важный коммунист?

— Вешать? Дело это нетрудное, но у нас задача поважнее: мы делаем социализм.

— Вот оно что! А много, позволь спросить, ты социализма сделал?

— Ну, не так-то это просто делается, но…

— Так, так… — перебил он меня. — Одного вы не делаете, потому что это слишком просто, другого — оттого, что недостаточно просто. Пока же господа на вас в обиде за то, что вы у них все отняли, бедняки же — за то, что вы им не дали того, что им полагается. Плохо у вас дело кончится, Петр, это говорю тебе я, старый Кечкеш, — мне уже можешь поверить. Потому что все вы, как тот парень из Залы, что с одной задницей сразу на двух лошадях ездить хотел, — ну, под конец в грязь и угодил.

Старик становился все озлобленней… Когда я ему сказал, что политику надо делать умно, он обозвал меня дураком. Когда же я попытался доказать ему, что никак не мы, а только социал-демократы виноваты в том, что советское правительство не ведет достаточно твердой политики, он тоже за словом в карман не полез:

— Если кто на гулящей женится, пусть не сетует, что у нее груди отвислые.

Ухаживала за нами стройная белокурая женщина. До революции она была монахиней — теперь же стала женой фельдшера. Неслышная поступь, тихая речь, прохладные руки. Всегда оказывалась она там, где это нужно было, — и все же старик был ею недоволен.

— «Все принадлежит нам…» А нельзя до трубки дорваться!

— Вам запрещено курить, товарищ, — спокойно отозвалась женщина. — У вас повреждено легкое.

— Нечего учить деда, что ему можно, чего нельзя, — брюзжал старик. — В тюрьме тоже курить не разрешено, а я трубки изо рта не выпускал.

— Тюрьма — это другое дело, — ответила она.

Но от этих слов старика совсем взорвало:

— Другое дело? Ну, если и другое, то во всяком случае получше вашего…

Старика одолел приступ кашля, так что пришлось вызвать врача.

— Они меня со свету сживут, — жаловался старик.

— Если наша революция так бессмысленна, зачем же вы пошли в Красную армию?

— Твоя забота, что ли, почему я то или иное делаю! — закричал он на меня.

Когда я наконец, хотя и с посторонней помощью, мог стать на ноги, мои первые шаги были к постели дяди Кечкеша. Только теперь я увидел, как он постарел, исхудал, побледнел, длинные усы белы, как лунь, темные круги под глазами.

Крупные слезы потекли у него по щекам, когда я поцеловал его.

«Красная армия овладела Кашшой», — прочел я ему в «Красной газете».

— Слава тебе, господи, — облегченно вздохнул этот «отъявленный враг» коммунистов. — Только они, только коммунисты наделят когда-нибудь землею батраков, — пояснил он богу свою точку зрения.

Пойтек часто навещал меня. Вначале, пока я лежал в постели, он был весел; когда же начал передвигаться, то стал замечать, что он становился все угрюмей и угрюмей.

По всему видно было, что дела идут плохо.

— Почему мы, собственно говоря, отозвали наши войска с севера?

— Спроси Бема, — ответил Пойтек. — Он со своими товарищами разлагали понемногу нашу армию; тогда же, когда помочь уже было нечем, нам пришлось притвориться, будто мы верим Антанте, и если мы оттянем на север свои войска, отступят и румыны. Антанта думает, что она нас перехитрила, но дай нам только собраться с силами…

Я показал ему письмо Готтесмана. Он ничего не сказал — лишь одобрительно кивнул головой.

— Знаешь, Немеш показал себя с лучшей стороны, — заговорил он после некоторого молчания. — Его послали в Вену делать закупки. Деньги он прикарманил и напечатал в венских газетах статью против большевиков — так называемые «разоблачения»… Прохвост!

— А много он украл?

— Достаточно. Все-таки мы дешевле отделались, чем если бы он остался у нас на какой-нибудь ответственной должности.

— Скверное дело!

— Ничего. Выше голову! Могу тебе сообщить и приятную новость: русские гонят Колчака.

— Верно это?

— Безусловно. Мы никогда не должны забывать, что главное поле сражения — там. И если мы одержим победу там, то победим и здесь.

Дядя Кечкеш закашлялся и попросил воды. Мы дали ему напиться и присели у его кровати. Его глаза лихорадочно блестели, — мне показалось, что он еще похудел со вчерашнего дня. Кожа да кости.

— Землю надо было раздать, — произнес он шопотом.

— Все в свое время, — ответил Пойтек.

— Теперь, немедленно!.. — попытался старик возвысить голос. — Время не терпит, опоздаем…

— Не опоздаем, товарищ Кечкеш. Все наладим как следует.

И Пойтек, обычно торопившийся уходить, на этот раз очень терпеливо стал объяснять старику положение вещей. Великие надежды, великие разочарования, страны, народы, классы — широкая, большая связная картина; революция неудержимо движется вперед. Русские, немцы, Англия, колониальные рабы, Австрия, социал-демократия, пролетариат…

— А мужик? Мужик опять пес бездомный? — прервал его дядя Кечкеш, с трудом приподнимаясь на кровати.

— Не понимаю, что вы этим хотите сказать, товарищ Кечкеш!

— Ну, еще бы. Вы никогда не понимаете, что мы сказать хотим.

Пойтек смущенно улыбнулся.

Он ничего не ответил — не мог ответить.

Впервые видел я Пойтека таким смущенным, каким он был в тот день у постели умирающего бунтаря-крестьянина.

Из больницы я выписался 24 июня, на третий день после похорон дяди Кечкеша. Хоронили его с красными знаменами, цветами, оркестром музыки и прощальным салютом.

24 июня разразилась «национал-социал-демократическая» контрреволюция.

После подавления контрреволюции я короткое время работал среди крестьян, а затем отправился на румынский фронт.

Я принял участие в наступлении, а затем бежал вместе с разбитой армией. И лишь тогда, когда я стоял на Солнокском мосту, где наш вождь собственным телом пытался остановить бегство, несшее разгром и гибель революции, — лишь тогда я понял, что означает это поражение.

Та-та-та-та-та-та.

В Солноке на высоком берегу пылал дом с тесовой крышей.

Мы бежали сломя голову. Убитые, раненые, пушки, пулеметы, знамена — все было брошено на берегах Тиссы. Хотя еще и в красноармейских мундирах, мы уже не были красноармейцами. Мы бежали, помышляя только о спасении жизни. Позади были охваченные пожаром села, преследовавшие нас по пятам румыны, смерть… Что нас ждало впереди — там, куда мы бежали, — этого никто не знал.

Я еще участвовал в последнем сражении: штыковой атакой мы отбили Солнок у румын. Но стоявшие на севере румынские войска переправились в это время через Тиссу и отрезали нам прямой путь на Будапешт. Нам поэтому приходилось отступать обходным путем и пытаться во что бы то ни стало добраться до Будапешта раньше румын.

Красная армия была разбита на голову. Часть ее попала в плен, другая была уже почти у самого Будапешта, когда наш немногочисленный отряд окончательно оставил Солнок. Пушки румын били по железнодорожной станции.

— Давай руку и выскакивай. Брось винтовку — для нее у нас места нет. Ну, живей, не раздумывай, не то — трогаемся без тебя.

Анталфи протянул мне руку, и я вскочил на грузовик, уже переполненный красноармейцами. В нескольких шагах от нас в лужу грохнулась граната. Автомобиль понесся вперед. В течение получаса мы прихватили еще семерых солдат.

— Ну, теперь уж окончательно все билеты распроданы, — сказал Анталфи.

Его лицо так густо поросло щетиной, что напоминало ежа. Даже и теперь не потерял он присутствия духа, а потому и командовал. Бывший актер скинул с себя куртку и в одном жилете играл в этой величайшей мировой драме. Он жестикулировал, не выпуская из рук ручной гранаты.

— Ходу, ходу…

По дороге пыль стояла столбом. Все шоссе было изрыто ухабами.

Автомобиль трясло словно припадочного. Время от времени мы обгоняли безоружных красноармейцев, которые уныло плелись по дороге в Будапешт.

— Румын ведут венгерские офицеры… Кожу сдерут с тех, кого поймают!

— Пустите, братцы, ради бога, пустите!

— Прихватите! Дома четверо ребятишек осталось…

— Нельзя, брат. Сам видишь, тут негде и клопу уместиться.

За всех нас отвечал Анталфи. Остальные же молчали, словно вместе с винтовками лишились и языка.

— Чтоб вы сдохли, собаки! — кричали нам вслед солдаты.

При въезде в одну деревню вооруженные крестьяне загородили нам дорогу. Большинство было вооружено железными вилами, лишь у двоих-троих были в руках винтовки. Поперек дороги лежала огромная балка.

— Стой!

Машина стала.

— Ну, в чем дело, товарищ? — спросил Анталфи.

— С товарищами теперь покончено, — сказал седоусый мужик, и остальные разразились хохотом.

— Покончено, — спокойно отозвался Анталфи. — И за ними следом идут румыны.

— Это вы виноваты! Это вы их накликали…

— Да ты в своем уме? Мы от них Тиссу защищали. Это господа офицеры ведут их сюда, чтоб их…

— Ас собой что везете?

— Вшей. Это все, что у нас еще осталось.

Анталфи достал откуда-то две ручные гранаты, одну из них сунул мне в руку, а другую передал стоявшему возле меня рослому металлисту. Из карманов появилось несколько револьверов.

— Живо, балку с дороги!

— Сдавайте оружие, иначе не пропустим.

— Нельзя, братцы. Румыны идут по пятам. Оружие может понадобиться.

Четверо красноармейцев соскочили с автомобиля, чтобы оттащить с дороги бревно.

— Эй, берегись! — крикнул приземистый крестьянин, целясь в нашего шофера.

— Григорий Балог! — воскликнул я, узнав в нем парня, с которым мы десять месяцев тому назад вместе изучали «Азбуку коммунизма». — Григорий Балог!

— А, что? — нерешительно отозвался он. — Ты кто ж такой будешь?

— Да мы ж вместе были в унгварской тюрьме…

— Давно ли сами у нас на шее сидели!.. — крикнула одна из крестьянок.

— Двадцать один! Двадцать два! Двадцать три! — принялся громко отсчитывать Анталфи и взмахнул над головой ручной гранатой.

Мужики сразу подались назад, многие даже попрятались во рву, на краю дороги, и оттуда выкрикивали по нашему адресу угрозы.

Вдруг раздался выстрел, и шапка Анталфи слетела наземь.

Три выстрела из револьвера были нашим ответом, и крестьяне снова отступили. Один из красноармейцев поднял шапку.

— Двадцать один! Двадцать два! Двадцать три! — снова заорал Анталфи, размахивая гранатой. — Скорей, скорей! Ну, вскакивай и едем!

Изо рва грянуло несколько выстрелов.

Красноармеец, последним вскочивший в рванувшуюся вперед машину, закричал и наверно бы из нее вылетел, не успей я удержать его за руку.

— Скорей, скорей! — торопил Анталфи шофера.

— Подстрелили, сволочь этакая… Ну, погодите!..

Крестьяне выстрелили еще несколько раз, но пули только прожужжали мимо наших ушей. Мы уже миновали деревню, и наша машина мчалась по пустынному шоссе. По обе стороны дороги стояли огромные, золотистые снопы пшеницы. Раненый лежал у наших ног и крестился при каждом резком толчке. Из рукава своей рубашки Анталфи, как умел, сделал перевязку ему.

Еще до заката солнца мы доехали до города. Те, кто жили в самом Будапеште, один за другим соскакивали с машины. Около Восточного вокзала раненый тоже покинул нас: жена и трое маленьких детей поджидали его. Нас осталось всего четверо, все из провинции. Мы не знали, что делать, к кому обратиться.

— Едем в казармы, — предложил шофер.

— Нет, — сказал Анталфи. — Красным я служил честно. Власть красных кончилась, и я ни минуты не останусь в солдатах. Вот когда будет вторая красная республика…

— Куда-нибудь надо все же деваться с машиной. Я поеду в какие-нибудь казармы.

— Как знаешь, брат, но я здесь сойду.

Мы с Анталфи соскочили.

— Всего хорошего, товарищи!

— Всего хорошего!

Машина тотчас же понеслась дальше.

Анталфи тяжело вздохнул.

— С этой минуты я уже не красноармеец — я снова актер Геза Анталфи, господин Анталфи, чорт возьми! Надо еще избавиться от этого мундира, и тогда тоже можно будет ругать большевиков. Ну, а ты что намерен делать, братец ты мой?

— Не знаю. У меня здесь, в Будапеште, ни души знакомой.

— Тебе тоже прежде всего нужно избавиться от мундира. Пойдем со мной — я вырос здесь, на будапештских улицах, у меня тут много друзей, чтоб их чорт побрал! «Здравствуй, здравствуй, прошу покорнейше, прошу покорнейше». Когда у меня много денег, они готовы мне ноги лизать, а теперь никто, пожалуй, и узнавать не захочет, сволочь этакая! А и узнает, так из дому вышвырнет, если еще хуже чего не сделает… А впрочем, все равно, пойдем со мной! Не бойся, — у Анталфи еще голова на плечах.

Улицы были полны народу.

Я взял Анталфи под руку, так как боялся потерять его в этой давке. Мы остановились перед огромным освещенным окном какой-то редакции, где большая толпа дожидалась последних известий. Имена новых министров громадными буквами были написаны на листе бумаги.

— Все социал-демократы, — сказал я. — Беда, стало быть, не так еще велика.

— Дурак ты… — начал было Анталфи, но не успел договорить.

— Эй, вы, сию же минуту снимите эту гадость!

Молодой капрал-доброволец стоял передо мной и рукой в белой перчатке указывал на советскую звездочку на моей груди:

— Сейчас же снимите!

— Послушайте, господин доброволец, — произнес Анталфи своим басом, — пока вам еще не закатили ногой в брюхо, советую вам…

Мы находились в самой гуще толпы, и теперь сразу все обратили на нас внимание. Те, что стояли поблизости, стали вслушиваться в то, что начал говорить Анталфи, другие же, стоявшие поодаль и не знавшие даже толком, что случилось, принялись кричать:

— Жидам помогали, негодяи!

— Церкви в кино превратили!

— Мы тыкву жрали, а в «Хунгарии»[12] жиды в шампанском купались…

— Чорт бы вас побрал! — заорал Анталфи. — Подлые лакеи! Разве так уж плохо было, разве так ненавистна была вам эта свобода?

Кто-то закатил Анталфи пощечину. Это был господин в белых брюках, с моноклем в глазу. Я кулаком ударил его по лицу. В ту же секунду Анталфи стал громко отсчитывать:

— Двадцать один, двадцать два, двадцать три…

Увидав ручную гранату, толпа сразу же отхлынула. Господин в белых брюках отчаянно размахивал руками и кричал на добровольца, но шум был настолько велик, что я не мог понять, о чем он кричит. Я видел только, как доброволец ударил его, — и затем мы выбрались из толпы, пришедшей в неописуемое возбуждение. Кто-то, по виду рабочий, подхватил Анталфи и меня под руку и потащил нас за собой.

— Скорей, товарищи!

Позади завязалась настоящая свалка.

— Скорее, товарищи, скорее!

Мы молча ускорили шаг. Незнакомец заговорил первый:

— Товарищи, снимите советскую звездочку, нет никакого смысла давать повод для уличных драк.

Я повиновался.

— Вся беда в том, что нам пойти некуда, — сказал Анталфи таким тоном, что трудно было не понять, на что он намекает. — Мы лишь сегодня прибыли с фронта и, очутившись здесь, убедились, что уже «всей комедии конец».

— Вы можете пойти ко мне, товарищи, если только у меня еще не отобрали комнату: я живу в реквизированной квартире. Пойдемте, посмотрим, быть может, я там еще продолжаю жить…

— Пока социал-демократы сидят в правительстве, — сказал я, — не станут же выбрасывать на улицу рабочих!

— Как знать! — ответил незнакомец. — Во всяком случае лучше бы поторопиться.

— А вы сами кто будете, товарищ? — спросил Анталфи, когда мы достигли Елизаветинского бульвара.

— Я — Ласло Кусак, слесарь. Был членом совета рабочих депутатов.

Было уже темно, когда мы дошли до квартиры Кусака. Его, как оказалось, еще не выгнали. Комната была хорошая, большая, в два окна, во втором этаже. Из окон открывался далекий вид — до самых казарм, где я когда-то был королевским солдатом.

Кусак открыл окно и выглянул на улицу…

— В город сейчас вступают первые румынские войска, — тихо произнес он.

Мы долго молчали, стоя у окна. Анталфи вздыхал так тяжко, словно выступал перед многотысячной толпой в какой-нибудь сильной драме.

— Теперь уж ничего не поделаешь, — сказал Кусак. — До поры до времени, конечно…

Он зажег электричество и опустил занавески.

— Вам, товарищи, верно, есть хочется?

— Да, мы голодны.

— Я сварю вам черного кофе и хлеба могу дать.

Он зажег спиртовку и поставил на нее маленькую кастрюльку с водой.

В дверь постучались.

— Не выбросили бы нас отсюда раньше, чем мы успеем поесть, — прошептал Анталфи. Он улегся как был, одетый, на кровать и в таком положении старался снять с себя сапоги.

— Можно! — крикнул Кусак несколько более энергично, чем это вызывалось необходимостью.

Дверь открылась, и в комнату вошел невзрачного вида человек с рыжими усами, по виду рабочий.

— Я боялся, что ваш и след уже простыл, товарищ Кусак.

— А куда же мне было деваться? — спросил Кусак, пожимая плечами. — Присядьте, товарищ Лауфер.

— Куда-нибудь вам деваться надо, это ясно, иначе вас здесь на куски разорвут. Вы ведь знаете, что это за народ, когда его что-нибудь приводит в ярость. Да я никогда и не скрывал от вас своего мнения: вы заслуживаете того, чтобы вас растерзали.

— Вот как! Мы этого заслуживаем? — спросил Кусак тихим голосом, слегка улыбаясь.

— Вполне, вполне. Потому, что вы все — сумасшедшие или еще того хуже. Если бы ваши главари остались здесь, то из всего этого свинства мы, по крайней мере, извлекли, бы для себя хоть маленькое удовольствие: поглядели бы, как их рвут на части, чего они вполне заслужили… Ну, да они, понятно, достаточно умны — знают, что делать! Набили себе полные карманы, забрали по кило золота, по горсти брильянтов — и поминай как звали… В шелку, в бархате будут теперь ходить, и до рабочих им дела не будет. Ну, а нам полагается оставаться в ответе и расплачиваться за их вину, чтобы их чорт побрал… Негодяи этакие…

Кусак был, казалось, всецело поглощен варкой кофе и ни слова не ответил Лауферу.

Анталфи же все время давал мне знаками понять, чтобы я не открывал рта. Его, повидимому, очень интересовало, что ответит Кусак. Но Кусак не спешил с ответом.

— Ну, кофе готов, — сказал он, наконец, точно все время речь шла только об этом. — У меня всего три чашки; пейте, товарищи, а я подожду, пока кто-нибудь из вас окончит.

— Спасибо. Мне уже поперек горла стоит этот проклятый черный кофе с сырым сахаром, ячменная похлебка да тыква. Надоел! Очень вам благодарен!

— Как знаете, товарищ, Лауфер. Сердиться тут не на что: я, право, не имел намерения вас оскорбить. С кофе как-нибудь и без вас справимся. Пожалуйте, товарищи.

Кофе был очень плохой, но мы все же выпили его и продолжали молчать.

Лауфер говорил, не переставая:

— Они нам насулили звезд с неба, а что потом дали? Воды для купанья, билеты в театр и белые деньги. Попробуйте-ка купить себе на них что-нибудь — продуктов или там одежду… Конечно, у них в «Хунгарии» да в замке все было. А дураки рабочие все терпели да терпели…

— Скажите пожалуйста, товарищ Лауфер, чем я обязан чести видеть вас у себя? — спросил Кусак, когда мы покончили с едой.

— Я могу говорить свободно? — спросил Лауфер, кинув на нас взгляд.

— Совершенно свободно.

— Ну-с, фабрику закрыли, это вы, товарищ Кусак, наверно, уже знаете? Вчера утром приходим мы, как обычно, — никто ничего дурного не подозревал, чорт возьми, — принялись за работу, как вдруг входит прежний директор. «Здравствуйте, господин директор». — «Здравствуйте». — Он только улыбается да всех обходит. Ну, а потом — время шло к обеду — вдруг созывает он нас и сообщает, что завтра закрывает фабрику. Даже шутил еще, подлец, что теперь мы вольны объявить стачку, и смеялся. Короче: нас выкинули на улицу. Вчера еще все было наше, а сегодня хоть помирай с голоду, — с кучей белых денег в кармане.

Он вынул толстую пачку кредиток и швырнул ее на стол.

— Неделю тому назад я мог бы на это купить себе хоть вазелина или духов, сегодня же за эти деньги и этого не дадут. Так вот я и надумал: так как я, собственно говоря, тоже жертва большевизма, — вы ведь знаете, товарищ Кусак, что вначале… Когда я подумал, что ведь и я служил вам, товарищи, — а теперь стою здесь, с этими дрянными бумажонками, да… Вы понимаете, товарищ Кусак, я не хочу участвовать в дележе, не хочу чужого добра, но я ожидаю, я имею полное право ожидать, что вы обменяете мне эти большевистские белые деньги на синие бумажки, то есть на полноценные деньги. У вас-то уж наверно найдутся синие деньги, товарищ Кусак, — их у вас, пожалуй, больше, чем нужно! Одним словом, я вас прошу: дайте мне синих денег В обмен на эти белые. Все, что у меня имеется, составляет не больше двух тысяч крон, но для меня это… вы ведь знаете меня, товарищ Кусак, — пять лет работали на одной фабрике — плечом к плечу…

Кусак слушал сперва с недоумением, потом начал улыбаться, — а при последних словах Лауфера громко расхохотался.

— Ну, что же, товарищ Лауфер, если и вы жертва большевизма, то я с величайшим удовольствием поделюсь с вами всеми синими деньгами, какие только у меня найдутся. Даже просто отдам вам — берите, вот тут все. По правде сказать, вы этого заслужили…

Он вынул из бумажника синюю кредитку в десять крон.

— Извольте.

— Та-а-ак… Вы, что же, смеетесь надо мной, товарищ Кусак? Ну, ладно же… Я, откровенно говоря, этого и ждал. Да… Сюда я пришел только, чтобы не перечить жене, потому что женщины… Жена все еще верит в большевиков. Умна она, видно, оказалась! Хорошо, товарищ Кусак, прекрасно… Впоследствии когда-нибудь!.. Если это ваше последнее слово…

Под окном твердым шагом проходили солдаты. Кусак отодвинул занавеску и стал глядеть на улицу, не обращая больше внимания на Лауфера. Я тоже выглянул на улицу — и обомлел…

— Румыны…

Словно издалека донесся до меня дрожащий голос Анталфи:

— Послушайте, товарищ Лауфер, лучше будет, если вы отсюда уйдете. Я не потому это говорю, что хотел бы от вас избавиться — напротив, ваше присутствие нам очень приятно, но, знаете ли, за нами каждую минуту могут явиться сыщики.

— Я не боюсь сыщиков. Мне нечего бояться…

— Тем лучше. Я ведь говорил это не с тем, чтобы напугать вас, я просто считал своей обязанностью вас предупредить. Но если вы не боитесь, тем лучше. Я всегда уважал храбрых людей.

Когда я обернулся, нас было лишь трое в комнате. Белых денег товарища Лауфера тоже не видно было на столе.

— Сегодня мы, пожалуй, сможем еще здесь переночевать, — сказал Кусак, — завтра же придется поискать себе убежище понадежней.

— Следовало бы перебраться через границу, — заявил Анталфи.

Кусак пожал плечами.

— Это не всякий может, — тихо произнес он. — Здесь нужны люди для работы. И если вы — большевики…

— Мы всей душой большевики, — несколько сухо ответил Анталфи. — Теперь же мы первым делом должны освободиться от этих мундиров.

— У меня есть еще костюм… Охотно отдам вам…

— Хватит пока что и одного, — обрадовался Анталфи. Когда я снова буду в штатском, то легко раздобуду костюм и товарищу.

Кусак достал из сундука свой воскресный костюм, — он был немного помят, да и узок Анталфи, — особенно коротки были ему брюки.

— Ну, ничего, — костюм, которым я впоследствии обзаведусь, будут лучше, — утешал себя актер.

В этот вечер мы мало разговаривали. Все трое испытывали чрезвычайную усталость. Кусак быстро устроил нам места для спанья. Анталфи улегся на кровати, Кусак на диване, мне же расстелили на полу пальто и одеяло. Не успели мы потушить свет, как раздался стук в дверь.

— Кто там?

— Скорей! Отопри. Это я, Анна.

Кусак открыл дверь, и в комнату вошла молодая белокурая студентка. Это была красивая девушка, но теперь ее лицо посинело от усталости, и она так дрожала, что жаль было на нее смотреть. Закрыв за собой дверь, она не произнесла ни слова, только испуганным взглядом смотрела то на меня, то на Анталфи. В руках у нее была измятая газета.

— В чем дело, Анна? Садись. Что с тобой?

— Ты разве не знаешь, что произошло?

Кусак молчал, тревожно глядя на нее, Анна взмахнула рукой, в которой держала газету.

— Отто забрали на улице.

— Быть не может!

Девушка подсела к столу и, подперев голову руками, устремила в пространство растерянный взгляд. Она даже не замечала, что свет лампы падает ей прямо в глаза.

— Сегодня днем его арестовали на улице.

— Но ведь еще социал-демократы…

— Ну так что же?.. Видишь, и ты, и я, и Отто — мы все ошибались. Это еще более подлые люди, чем мы думали.

— Кто это Отто? — спросил Анталфи.

— Корвин.

Забрали Отто Корвина. Теперь я тоже понял, насколько положение серьезно. Социал-демократы сидят в правительстве, а на улице происходит ловля коммунистов. Меня, как и студентку, охватила дрожь. Мои зубы стали громко выбивать дробь. Тот, кто увидел бы меня теперь, не поверил бы, что всего два дня тому назад я под градом пуль храбро выполнял свой долг.

Несколько минут в комнате стояла мертвая тишина. Кусак несколько раз провел рукой по лбу, словно отгоняя дурной сон.

— Выйдем на улицу, — хриплым голосом сказал он, наконец, девушке.

— Нельзя. Здесь, в этом квартале, расхаживают румынские патрули. Я едва не попалась им в руки.

— Если мы вам мешаем, товарищи, то мы можем выйти на улицу, — предложил я.

— Да что: вы! Спите себе спокойно, товарищи, это лучше всего — и для вас и для нас.

— Теперь уже всякая связь порвана? — спросил Кусак девушку.

— Пока что — да.

Снова долгое молчание.

— Ложись сюда на диван, Анна. Я могу спать сидя.

— Я не в состоянии спать, — ответила девушка.

— Ты должна спать! Если ты эту ночь проведешь без сна, то совсем выбьешься из сил.

— Ложитесь ко мне, товарищ Кусак, — предложил Анталфи. — В Москве, в ночь после попытки контрреволюционного восстания левых эсеров, мне тоже пришлось спать в одной кровати с Самуэли — в Кремле.

Кусак погасил лампу. И сейчас же, словно только свет был причиной моей дрожи, я успокоился и перестал бояться. Понемногу мной стало овладевать ощущение, будто я снова на фронте. Мне чудилось, что нам предстоит большое наступление и что завтра мы разобьем противника, — завтра…

Я уже засыпал, когда девушка снова заговорила:

— Ты веришь в самоубийство Самуэли?

— Нет, не верю, наверно его эти звери убили.

— Я даже не верю в то, что его убили. Я верю, что он жив. Он нужен партии. Увидишь…

Разговор слышался как будто с той стороны окопов. Возле меня храпели спящие красноармейцы. Вдруг я вскрикнул. Неприятель открыл огонь и начал атаку.

Утром, когда я проснулся, девушки уже не было. Кусак и Анталфи сидели за столом и пили кофе. Я быстро умылся и тоже выпил кофе.

— Я ухожу, товарищи, и больше не вернусь. Вам я тоже не советую долго здесь оставаться. Жаль, обстоятельства таковы, что ничем не могу помочь вам, могу лишь дать немного белых денег, если вам нужно.

— Спасибо, деньги у нас есть. Я тоже сейчас пойду, — обратился ко мне Анталфи, — а ты обожди здесь моего возвращения. Я потороплюсь, насколько возможно, и принесу тебе костюм и вое, что нужно. Итак, решено, — ты будешь меня здесь дожидаться.

— Если что-либо из вещей в комнате может вам пригодиться, берите себе.

Прощаясь, Кусак крепко пожал мне руку:

— Всего доброго, товарищ. До свиданья!

— Жди спокойно. Я приду за тобой, — сказал мне Анталфи.

Я остался один. С улицы доносилась музыка: румынские войска вступали в центр города. Я отошел от окна и опустил занавеску: я не хотел ничего ни видеть, ни слышать. Часов у меня не было. Я не знал, сколько прошло времени, — это утро казалось мне бесконечным. Я ходил взад и вперед по комнате, натыкаясь на кресла, потом зажег электричество и снова принялся ходить. «Совсем как в тюрьме, — подумал я, — пять шагов вперед — пять назад». Полкаравая черного хлеба лежало на столе. Я начал есть — больше от скуки, чем от голода. Пять шагов вперед — пять назад. Я даже не заметил, как съел весь хлеб, тяжелый и похожий на глину.

— Дома господин Кусак?

Толстая маленькая женщина вошла в комнату, даже не постучавшись.

— Он сейчас придет, — сказал я. Я и сам не знал, для чего я солгал.

— Вы тоже здесь живете? — спросила женщина, стоя на пороге и недоверчиво поглядывая то на разбросанное белье, то на меня.

— Нет, я только гость. Я двоюродный брат Кусака, — ответил я.

— Вы не знаете, куда он ушел?

— Не знаю, но он скоро вернется.

— Пришлите его ко мне. Скажите ему, что дворничиха хочет с ним поговорить.

— Непременно скажу.

— Сейчас же, слышите, пошлите его ко мне. Он еще сегодня должен освободить эту комнату. Завтра утром приедут господа Картес, и я должна успеть вычистить всю квартиру. Все выглядит так, будто здесь не люди жили, а свиньи. Не знаю, что сказала бы барыня, если бы увидела, что тут творится.

— Этого я тоже не знаю. Я, одним словом, пошлю к вам своего двоюродного брата, как только он придет.

Я не знал, наступил ли уже полдень. В углу валялись книги кучей в метр вышиной, но мне поздно пришло на ум взяться за чтение. Я поднял брошюру и сейчас же узнал ее. Когда я еще был солдатом в Молодечно, тысячи таких книжечек прошли из России в Венгрию через мои руки. Я открыл брошюру, но вскоре бросил ее обратно в угол — читать я был не в состоянии. Как я ни старался, мне не удалось сосредоточиться.

«Не стану дольше дожидаться Анталфи, — решил вдруг. — Не стану. Он меня обманул, это ясно… Он и не подумает приходить за мной. И глуп же я был, что ему поверил! Я бы только напрасно прождал целый день. Да и чем я, в сущности, рискую! Ну, засадят меня на несколько недель в тюрьму, это мне уже приходилось испытывать, а потом снова выпустят. Напьюсь кофе и уйду».

Я зажег спиртовку, налил воды в маленькую кастрюльку и поставил ее на огонь. Потом я подсел к столу…

— Это что такое — сидишь и спишь?

Передо мной стоял Анталфи, спиртовка еще горела, — я, верно, проспал всего несколько минут.

— Живо, живо переодевайся. Нам нужно уйти отсюда еще до наступления сумерек. Раньше прийти не мог — нелегко было раздобыть костюм, чорт побери этих… Ну скорей, скорей.

Анталфи с таким видом развернул лежавший на столе пакет, с каким актеры по окончании спектакля выходят раскланиваться с публикой. С грациозными жестами, словно танцуя, он извлек из свертка отдельные части моего костюма: клетчатые брюки, темно-синий пиджак, пару лакированных ботинок на кривых каблуках и соломенную шляпу с широкими полями. В пиджак были завернуты сорочка, воротник и галстук.

— Получай.

Пока я снимал солдатский мундир, он еще раз с видимым удовлетворением осмотрел купленные им для меня вещи.

— Здесь все, что надо молодому актеру. Беда лишь, что ты не брит, но до завтра с этим как-нибудь обойдется.

Надевая клетчатые брюки, я испытал легкое замешательство: ни разу в жизни не носил я подобных брюк.

— Ну, теперь ты, надеюсь, доволен, — сказал Анталфи с некоторым упреком в голосе. — И, пожалуй, мог бы уже обратить внимание, что и я принарядился как следует.

Правда, я только теперь заметил, что Анталфи тоже переоделся.

На нем были светло-желтые ботинки и коричневый костюм, из бокового кармана выглядывал платочек. Он был свеже выбрит и в правой руке, затянутой в перчатку, держал соломенную шляпу.

— Ну-н-ну?!

Я быстро натянул брюки. Анталфи сам подал мне воротничок и галстук. Пиджак был очень узок, но мне все же удалось надеть его; с ботинками же дело обстояло хуже: оба они с трудом налезли бы мне на одну ногу.

— Чорт возьми, что за негодяй этот собрат по искусству! — ругался Анталфи. — Подсунул мне, прохвост, дамские ботинки!.. И дам же я ему в ухо, этому нахалу! Ну, делать нечего, натягивай снова свои солдатские сапоги.

Зеркала в комнате не было, но я и без того знал, что представляю собой довольно потешную фигуру. Анталфи же остался мною очень доволен.

— Прекрасно! — воскликнул он. — Надеюсь, что ты обнаружишь в себе талант актера. Вот только эти ботинки… Ну, с этим-то уж как-нибудь справимся. А этому нахалу я, ей-богу, дам в ухо!

Я взял лишь деньги, бумаги же изорвал в мелкие клочки. Все остальное мы оставили в комнате. Дверь мы плотно прикрыли за собой и минуту спустя уже были на улице.

— Ходу…

Я боялся, что каждый встречный будет смотреть на меня, но у людей были, повидимому, другие заботы: никто на меня внимания не обращал. Правда, на улице было немало такого, что возбуждало больший интерес, чем я. Народу было много, очень часто встречались румынские патрули, — каждый патруль состоял из четырех румынских солдат под командой венгерского унтер-офицера. Когда первый румынский патруль поровнялся с нами, сердце у меня сильно забилось: на следующих же я уже перестал обращать внимание.

Близ бульвара мы встретили румынских солдат, которые вели около двухсот безоружных красноармейцев. Взвод находился под командой поручика гусарского полка.

— Чуть было не забыл! — воскликнул Анталфи. — Тебя зовут Эмиль Балинт. Запомни хорошенько: ты — Эмиль Балинт, сверхштатный актер городского театра в Кашше. Твои документы здесь у меня, я их тебе передам, когда на улице будет меньше народу. Превосходные, почти подлинные документы!

— А где ты их достал?

— На это ума достало, будь покоен. Моего ума хватило бы на дюжину епископов. Да, вот еще что, ведь я тебе принес перчатки, но забыл тебе их отдать в комнате. Надень-ка их.

Серые нитяные перчатки лопнули, едва я их натянул.

— Ну, ничего, шагай только живей.

Чем ближе мы подходили к центру, тем больше видно было на улицах народу и тем меньше патрулей. Казалось, будто никто не работает, а все только и делают, что гуляют. За тем, что происходило на улице, все наблюдали так, как если бы события развертывались на экране, — все ждали чего-то интересного, какого-либо сенсационного происшествия. Я сам, пожалуй, этого бы не заметил, но Анталфи обратил на это мое внимание.

Перед редакциями попрежнему толпилось много народу.

— Обожди меня здесь, я на минуту зайду в это кафе. Но никуда не отлучайся, пока я не возвращусь, иначе мы можем разминуться и тогда уже не найдем друг друга.

Я остался один и застыл, словно стоя на часах. Но устоять на одном месте оказалось здесь делом нелегким. Люди теснились, толкались и суетились так, словно им за это платили.

Каждый хотел обязательно сам прочесть опубликованные редакцией последние телеграммы.

Я не дал себе труда раздумывать над этим известием. Я сейчас же сообразил, что это сочинено в каком-нибудь будапештском кафе.

Но публика была в восторге.

Затянутые в корсеты офицеры и женщины с намазанными губами оглушительно хохотали. По мостовой три румынских кавалериста вели четырех закованных в кандалы рабочих. У одного из них изо рта текла кровь, другой прихрамывал на левую ногу, и два товарища вели его под руки.

— Ну, что, «товарищи»? — крикнул им сидевший на террасе кафе молодой прапорщик. — Как же, стало быть? «Все принадлежит нам?»

— Запрещение алкогольных напитков, а? — хриплым голосом поддержал его рослый поручик-гонвед.

Окружающие ответили на это одобрительным ржанием. Я пришел в такую ярость, что наверно не удержался бы от какой-нибудь глупости, не появись в эту минуту Анталфи. Он взял меня под руку.

— Все в порядке, коллега, завтра мы едем.

— Куда? — удивленно спросил я.

— Как куда? Туда, куда нам по договору полагается. Сперва в Шалготарьян, потом дальше, в Словакию, в Кошице, может быть в Прессбург, — там видно будет, куда. Важно то, что уже завтра мы сможем уехать. Я на роли отцов — жаль, что для любовников я уже слишком стар! — ты же, пока что, только сверхштатным актером.

— И мне придется выступать?

— А как же иначе? Но на первых порах, как я уже тебе сказал, только в качестве дублера; а кроме того, если будем давать оперетту, то ты будешь петь.

— Но…

— Знаю, знаю. Директор мой старый приятель, еще с довоенного времени. Одним словом… Ну, живее! Вот там, на углу, живет мой зять. Он трактирщик, этот подлец — убежденный отравитель. Эту ночь мы проведем у него. Твоя единственная задача состоит в том, чтобы молчать. Что бы я ни сказал, ты и ухом не веди.

Трактирчик был уже заперт. Через двор мы прошли на квартиру.

Сестра Анталфи была одна дома.

Анталфи обнял и поцеловал сестру.

— Я завтра собираюсь уезжать, — начал он.

— Боже мой, куда ты едешь? Я думала, что ты…

— Мой секретарь, — прервал ее Анталфи, представляя меня. — Знаешь, я сорганизовал театральную труппу, и завтра мы уезжаем в турне по провинции. Я пришел попрощаться. Счел, так сказать, своим долгом нанести прощальный визит дорогим родственникам. Герман дома?

— Нет, но скоро придет.

— Вот беда! — воскликнул Анталфи таким тоном, что нельзя было понять, в чем, собственно, беда — в том, что хозяина нет дома, или что он скоро придет.

Мадам Шумахер поставила на стол сало с красным перцем, лук, хлеб и, по просьбе Анталфи, бутылку вина. Мы принялись за еду.

— Я думала, что ты… — начала она в третий раз, но Анталфи снова перебил ее. Его мало интересовало, что думала его сестра. С полным ртом он так красноречиво разглагольствовал о своих театральных планах и о предстоящем материальном успехе этого турне, так расхваливал таланты молодых актеров своей труппы, что она, наконец, отказалась от всяких вопросов и примирилась с тем, что Анталфи никогда не узнает, о чем именно она думала. Сложив руки, она наблюдала, как мы насыщаемся, и молча слушала рассказы брата.

— Я все так умело сорганизовал, собрал такую превосходную труппу, что не только эти дрянные провинциальные городишки, но и Будапешт все пальчики бы себе облизал. Это говорю я, Анталфи, и тут сомнений быть не может. Недурное винцо, хотя, повидимому, не без того, чтобы хозяин его освятил водичкой.

Не успели мы допить бутылку, как явился хозяин.

— Ну, что, старый плут, тебя еще не повесили? — спросил он, отступив на шаг от уже раскрывшего свои объятия Анталфи.

— Что ты, что ты, Герман! — с упреком воскликнул тот.

Герман молча обвел взглядом лежавшие на столе остатки еды, потом жену, меня и, наконец, Анталфи, все еще стоявшего перед ним с протянутой рукой.

Герман был широкоплеч, мускулист, с большими руками и ногами, но на целую голову ниже Анталфи. У него были маленькие зеленоватые глаза, с чрезвычайно неприятным выражением, перебегавшие с одного предмета на другой.

— Я пришел, так сказать, попрощаться, — снова начал Анталфи.

— Попрощаться? — обрадовался тот. — Ну, что же, всего хорошего, иди себе с богом. Я тебя обижать не стану. Не хочу себе рук марать. Но предупреждаю тебя: если ты хоть раз еще сунешься сюда, я тебе все кости переломаю, можешь быть уверен.

— Герман, ради бога, ведь он твой зять, — взвизгнула его жена.

— Мой зять? Благодарю за подобных зятьев. Когда он служил жидам, грабил по всей стране и убивал людей, — да, четыре месяца твой дорогой братец только этим и занимался, — да, когда ему было хорошо, он и глядеть на нас не хотел. А теперь, когда плохо стало, он будет сидеть у меня на шее? Спасибо, большое спасибо, но мне такой зять не нужен. Я — добрый христианин и честный венгерец и минуты больше не потерплю у себя в доме этого негодяя. Убирайся отсюда вон, вот и все…

Анталфи продолжал стоять спокойно, скрестив на груди руки и не выказывая ни малейшей охоты уходить.

— Солнце зашло, — сказал он нараспев, точно декламируя, — скоро ночь покроет измученный город. По улицам рыщут румынские патрули. Ты, видно, хочешь, чтобы румынские штыки пронзили мне сердце? Ты готов взять это на свою совесть?

— Я ничего другого не хочу, кроме того, чтобы ты тотчас же отсюда убрался и никогда в жизни не попадался мне на глаза.

Мадам Шумахер громко рыдала.

Анталфи обернулся к ней:

— Не плачь, сестрица, не унижайся перед этим человеком. Ха-ха-ха! Это пресловутое венгерское гостеприимство!.. Это прославленное венгерское благородство — выбросить на улицу несчастного человека, гонимого и преследуемого…

— Чтоб чорт у тебя язык вырвал, старый комедиант! — сказал хозяин, понемногу смягчаясь.

Анталфи не успел доиграть этой сцены, как пришли гости. В одном из них я без особого удовольствия узнал Лауфера, вчерашнего посетителя товарища Кусака. Лауфер тоже, повидимому, узнал нас; он удивленно взглянул на нас, но и виду не подал, что уже с нами встречался. Он приветливо улыбнулся, когда Анталфи назвал себя.

— Честь имею представиться: Анталфи, директор венгерской труппы в Словакии. А это мой секретарь, — добавил он, указывая на меня.

— Мы пришли к вам от имени организационного комитета христианской национальной партии, господин Шумахер, — начал Лауфер. — Мы вполне убеждены в том, что вы, как хороший венгерец, не можете не сочувствовать нашей измученной, угнетенной родине.

— Жена, подай сюда, в столовую, две бутылки красного вина и закуски, а в той комнате постели своим. Мой зять уезжает завтра в занятую неприятелем страну, — объяснил Шумахер своим гостям.

Она постлала нам на полу, но положила при этом столько разных подушек и перин, что хватило бы и на десять постелей. На стол она поставила еще бутылку вина.

— Завтра утром тебе придется уйти, Миклош, — сказала она дрожащим голосом.

— А я, думаешь, остался бы под одной кровлей с таким человеком, угощай он меня хоть марципанами из чистого золота? Ну, братец, какого ты мнения — умею я обращаться с подобными людьми? — спросил Анталфи, когда мы остались одни. — Платьем обзавелся, ужин достал и ночлег раздобыл. И завтра утром мы едем… Мне уже пришлось то же самое видеть в России, — продолжал он, раздеваясь. — Теперь к власти пришли меньшевики, но их хватит всего на несколько дней, а потом власть перейдет в руки офицеров. Те шутить не станут. Те знают, что такое диктатура, чорт бы их побрал! Да, тяжелые дни наступают теперь для пролетариев! Даже подумать страшно, сколько крови будет стоить то, что… Но погоди, чорт побери! И рассчитаемся же мы с ними через несколько месяцев! И трех месяцев не пройдет, братец, как мы снова будем у власти! Ну, а тогда… А пока что спасайся, кто может… Завтра утром мы уедем.

Но утром нас как громом поразило сразу два печальных известия, одно другого хуже.

— Правительство подало в отставку. Эти негодяи, слава богу, уже сидят в подходящем месте, — этими словами разбудил нас хозяин. — Ну, а теперь проваливай подобру-поздорову, — моему терпению тоже есть предел.

Мы не заставили себя долго упрашивать: оделись и ушли.

— Я знал, что так будет, — сказал Анталфи на улице. — Это всегда так: рабочим вобьют в головы, что не надо террора, не нужно диктатуры, а когда они поверят тому, что террора не нужно, тогда начинается террор белых. Я это уже видел в Сибири, — довольно с меня. Я сегодня же уеду.

Театральная труппа должна была собраться в одном кафе.

И тут-то мы узнали, что румыны на несколько дней приостановили движение поездов. Ехать было невозможно, по крайней мере сейчас. Директор труппы, старый приятель Анталфи, понимал, какая это для нас неприятность.

— Ничего, — сказал он, — это отсрочка всего лишь на несколько дней, беда не так уж велика. Будапешт — культурный город, здесь ничего дурного случиться не может, а с первым поездом мы уедем. Да и кто станет обращать на тебя внимание? Ты ведь ничего особенного и не делал. Ты, собственно говоря, вовсе не большевик, а скорее жертва большевиков. Тебя насильно заставили вступить в Красную армию. Что ты мог поделать? Тебе оставалось лишь повиноваться. И ты был прав, спасая себя для отечества. А впрочем, повторяю, через несколько дней мы уедем.

Когда мы шли по бульвару, нам трижды попадались навстречу арестованные рабочие, которых вели жандармы. Румынские кавалеристы гнали перед собой пленных красноармейцев.

— Улица — не особенно надежное место, — заметил Анталфи. — Если зайти в маленькое кафе, то там меньше вероятий встретить знакомых.

— Отпускаете кофе за белые деньги? — спросили мы у официантки, маленькой рыжей горбуньи.

— Считая пять белых крон за синюю, можем дать чашку черного кофе с неочищенным сахаром, — ответила она.

— Вот этого-то нам как раз и хочется, — сказал Анталфи. — Ладно, душенька, принеси две чашки.

Я сидел спиной к дверям и не заметил, как кто-то подошел к нам; поэтому, когда чья-то рука легла мне на плечо, я от испуга едва не выронил чашку.

— Сиди спокойно, брат.

Даниил Пойтек в капральском мундире, с двумя военными крестами на груди, подсел ко мне.

— Я тебя по голосу узнал. Лучше, если будешь говорить потише, хотя на этот раз я рад, что ты говорил громко.

— Еще чашку кофе, душенька, для вновь прибывшего господина, — приказал Анталфи горбатой официантке.

Долго сидели мы в этом кафе, — нам казалось, что здесь мы в безопасности. Пойтек заставил меня подробно рассказать, что произошло со мной с тех пор, как мы расстались. Он не прерывал меня, только слушал и кивал головой.

— Теперь все, что нам нужно, — это ночлег на несколько дней: потом мы уезжаем, — сказал Анталфи, когда я окончил свой рассказ.

— Уже три дня, как я живу в Хивешвельде, под кустом. Прекрасная местность, очень вам рекомендую.

— Мы пойдем с вами.

Не малый конец был от центра города до Хивешвельде. После часа ходьбы меня сильно потянуло сесть в трамвай, но ни Анталфи, ни Пойтек на это не согласились.

— Если на улице я встречу знакомого, он еще ничего и сообразить не успеет, как меня и след простыл. В трамвае же это не так просто.

Когда мы вышли за пределы города, Пойтек тихим, ровным голосом рассказал нам, как все произошло. Профсоюзные вожди на тайных совещаниях выработали планы свержения советского правительства, и социал-демократические члены правительства оказывали им в этом поддержку. Коммунисты знали, что сила не на их стороне, и во что бы то ни стало стремились отсрочить столкновение, чтобы удержаться у власти до тех, по крайней мере, пор, пока направленные против Советской России войска Антанты будут двинуты против нас.

— Все это, стало быть, было сделано намеренно?

— Не многие товарищи знали, в чем дело. Большинство, конечно, не видело всего хода событий и теперь, когда мы побеждены, думают, что… одним словом, не видят и не понимают, что принесла наша революция. По правде сказать, я тоже не совсем понимал, в чем дело, пока не получил возможности переговорить с Самуэли. «Что же вы делаете? — спросил я его. — Как долго будете вы еще терпеть, чтобы эта сволочь играла нами как хочет? Надо во что бы то ни стало рассчитаться с ними!» — «Мы должны удержаться у власти, пока русские не укрепятся», — ответил он. — «При таких условиях мы не сможем долго продержаться», — сказал я. — «Положение неважное, это правда, — подтвердил он. — Чешские социал-демократы воюют против нас, австрийцы — эти негодяи — просят вмешательства Антанты, а наши… о наших лучше и не говорить!» Он, одним словом, уже отдавал себе отчет, что нам предстоит, и показал на карте, откуда с разных сторон двигаются на нас войска, которые были предназначены в поход против Советской России. Короче: в этом и состояла вся наша задача. Это мы во всяком случае выполнили. Быть может, мы могли бы сделать и больше, но…

И Пойтек тяжело вздохнул.

— Ты веришь, что Самуэли покончил жизнь самоубийством? — спросил я его.

Пойтек с таким удивлением взглянул на меня, как будто я его спросил, не течет ли Дунай вспять.

— Что ты! — он засмеялся. — Про Самуэли ты еще услышишь… За него я спокоен — он закаленный боец. Можешь быть уверен: в нужную минуту он появится.

Наконец мы добрались до Хивешвельде.

— Сюда, — и Пойтек указал на тропинку в лесу. — Здесь я живу. Место хорошее, не правда ли?

— Чего лучше, — с кислым видом согласился Анталфи, — только дует немного.

— Надо же было тебе выбрать именно Хивешвельде! — сказал я. — Ты ведь оставался в Будапеште и времени у тебя было достаточно.

— Я оказался таким же дураком, как и все остальные, вот и все. Я хорошо знал цену социал-демократам, я это и другим говорил, а все же как-то не верилось, что они на это способны… Мы, несколько товарищей, остались здесь работать. Думалось, что пока социал-демократы сидят в правительстве, мы свободно можем здесь жить. Ну, мы и оказались в дураках. В первый же день забрали тех товарищей, которые служили нам агентами связи, — тех, которые знали, кто из нас и где скрывается. Теперь мы должны сами разыскивать друг друга, и кто знает, сколько наших сидят уже на улице Зрини! [13]

Три дня мы провели в Хивешвельде; здесь не было никаких отголосков того, что происходило в городе. Только изредка встречали мы людей, тотчас же прятавшихся при виде нас: их, очевидно, пугал солдатский мундир Пойтека. Днем мы гуляли или лежали полуодетые на солнце, ночью же забирались в лесную чащу и спали под кустами. Поочередно мы ходили в город за продуктами и газетами. Продукты никуда не годились, — собака и та бы их есть не стала. Что касается газет, то никогда еще не случалось мне держать в руках такой дряни. Объявления о бежавших с приказом их задержать, сообщения об арестах, омерзительнейшие вымыслы, ежедневные опровержения слухов, будто полиция пытает арестованных коммунистов.

Однажды Анталфи принес нам все же хорошую весть — для нас очень важную, — что железнодорожное движение восстановлено. Дело шло к вечеру, когда он вернулся из города и сообщил нам, что на следующий день наша театральная труппа отправляется в занятый чешскими войсками Шалготарьян.

— Не очень-то бережно обращаешься ты со своим платьем, — сказал он мне. — К счастью, у других актеров вид тоже довольно потрепанный. Видишь, я притащил тебе пару ботинок. Наконец-то ты можешь сбросить с себя эти солдатские сапоги. А завтра утром мы оба получим новые сорочки.

— У меня осталось еще три тысячи синих крон, — сказал Пойтек рано утром, когда мы прощались. — Я поделюсь ими с тобой.

— Отлично, — ответил Анталфи за меня, — у меня и белых-то денег почти не осталось. Кто знает, быть может, все спасение нашей жизни будет зависеть от того, будут ли у нас деньги, или нет.

У конечной станции трамвая мы распрощались с Пойтеком. Крепко пожали друг другу руки, но не в силах были произнести ни слова.

В семь часов утра мы встретились у Восточного вокзала с нашей труппой. Все шло как по маслу. Директор сунул в руку румынскому капралу сто крон, и тот, даже не взглянув на нас, приложил печати к нашим бумагам. У нас имелось разрешение на проезд всей труппы в количестве двадцати трех человек, и двадцать три человека сели в вагон. Пойтек мог бы спокойно поехать с нами. Но он все еще надеялся ка какое- нибудь чудо, на то, что каким-то образом он все же сумеет отыскать тех, с кем ему надо вести работу.

Еще не было восьми часов, когда поезд наш тронулся: к вечеру мы уже были в Шалготарьяне. В пути четыре румынских и два чешских патруля осматривали наш поезд, и каждый из них задержал одного-двух пассажиров. На нас же не обратили никакого внимания. Даже чешский военный комендант в Шалготарьяне, и тот нашел наши бумаги в порядке: не успели еще зажечь уличных фонарей, как мы уже сидели в столовой гостиницы «Паннония».

Я все время опасался того, как бы мой костюм не обратил на себя в поезде всеобщего внимания, а отсутствие у меня багажа не послужило бы мне плохой рекомендацией. Но мои опасения оказались напрасными. Уже на вокзале я убедился в том, что большинство моих товарищей одето не лучше меня и не располагает иным багажом, кроме газетного свертка. Впоследствии, в пути, я узнал, что все они так бедны потому, что большевики все у них отняли. Большевики, оказывается, ограбили всех участников этой труппы. Мало того, что у них все отобрали, но многие из них подвергались ужасным истязаниям, их приговорили к смерти, и только исключительное присутствие духа, чрезвычайная храбрость и необычайная удача спасли их от мученической смерти. Если бы кто прислушался к разговорам, какие велись с самого нашего отъезда из Будапешта и вплоть до прибытия в Шалготарьян, он вынес бы глубокое убеждение, что большевики главного своего врага видели в провинциальных актерах и прежде всего с ними собирались свести счеты.

Один из самых интересных и далеко не самых фантастических рассказов принадлежал самому Анталфи.

— Мне пришлось столкнуться с самим Бела Куном, — начал он. — Это было еще в самые первые дни, в начале апреля. Я получил от него письмо: он приглашал меня к себе. «Ну, ладно, — подумал я, — погляжу-ка я вблизи на его рожу и изложу ему свое мнение!» Вам, конечно, известно, что он жил в гостинице «Хунгария»? Про «Хунгарию» я вам рассказывать не стану — ее вы все, наверно, знаете, — а в то время ее вид отличался от прежнего только тем, что она была битком набита награбленным имуществом и что на каждом шагу приходилось наталкиваться на «ленинского молодца» [14]. Итак, я отправился к Куну. Он сейчас же угостил меня шампанским и сигарой. «Я пришел не за тем, чтобы вести с вами частные разговоры, — заявил я ему. — Полагаю, что вы позвали меня по какому-нибудь серьезному делу». — «Конечно, по серьезному делу, товарищ Анталфи, — сказал он, — я хотел предложить вам должность директора Национального театра». — «Прежде всего, я вам не товарищ, — отрезал я, — и предлагать мне что бы то ни было бесполезно. Я ни под каким видом не соглашусь стать директором Национального театра, пока вы, узурпаторы, будете у власти, потому что, — заметьте это себе хорошенько, — я всю жизнь был добрым христианином и честным венгерцем и останусь им до самой своей смерти, независимо от того, нравится вам это или нет». — «Ну, — заметил, Бела Кун, — что касается христианства, то этому легко помочь: в соседней комнате сидит раввин, — он вас мигом обрежет. А что касается того, что вы венгерец, то меня вполне удовлетворит, если вы в моем присутствии плюнете на украшенный образом богородицы национальный флаг». — «Ну, этого-то вы не дождетесь, — засмеялся я. — На вас я плюну, когда вас поведут на виселицу». Это привело Куна в страшное негодование. «Увидим, — сказал он и открыл дверь в соседнюю комнату. — Пойди- ка сюда, Адольф!» — крикнул он, и в комнату вошел отвратительный рыжий жиденок, весь в веснушках. В каждой руке у него было по огромному револьверу. Минуты две он совещался с Куном. Я, слава богу, не понимал того, что они говорили, потому что не объясняюсь на их жидовском наречии, но я угадал, что речь идет обо мне, потому что Кун все время на меня указывал. Я начал догадываться, какая участь готовится мне, потому что этот гнусный Адольф трижды произнес слово «гайдес». «Я тебя проучу, проклятый христианин!» — сказал он мне, наконец. — «Кто кого проучит, это мы еще увидим», — ответил я и уже собирался дать ему по морде, как внезапно сзади мне на шею накинули петлю и повалили на пол. В мгновение ока десять жидов-террористов набросились на меня… Что тут долго рассказывать — я был схвачен и связан. «В гайдес его!» — орал Кун хриплым от гнева голосом. Меня подняли и потащили в «гайдес». Вы, верно, знаете, что такое «гайдес»? Темная, сырая комната, где ужасно воняло… Нет, лучше и не рассказывать, что я там видел, — еще и сегодня тошнит, когда вспоминаю об этом. Два дня и две ночи пролежал я в этой грязи. Ни есть, ни пить не давали. На третий день открывается дверь, и входит рыжий Адольф с большим блюдом в руках: «Ну, проклятый христианин, — говорит он, — сегодня ты подохнешь. Однако перед смертью ты должен съесть это блюдо». — «Я? Жидовскую пищу? — отвечаю я с величайшим негодованием. — Можешь убить, но оскорблять не имеешь права!» — «Ну, это мы еще увидим», — отвечал он. — «Это ты увидишь, — отзываюсь я, — но не предпочел ли бы ты увидеть мои закопанные сокровища? Но не видать тебе их, как своих ушей, хотя, если бы я дал тебе только четверть того, что закопано, ты смог бы до самой смерти жить, как вельможа, подлец ты этакий!» — «Сударь, вы закопали сокровища?» — спрашивает он с низким поклоном. — «Да, негодяй, — отвечаю я ему. — Пригодилось бы тебе, небось, а?» Тут этот подлец принялся умолять меня и добрый час умолял, чтобы я открыл ему, где спрятаны сокровища. — «Ну, — сказал я ему, наконец, — об этом можно потолковать, Адольф, но только в том случае, если ты принесешь и в моем присутствии съешь кусок сала с красным перцем». — «Только этого не требуйте от меня, милостивый государь! Вы ведь знаете, что религия запрещает нам, евреям, есть сало». — «Как знаешь, Адольф, — ответил я, — пока не съешь сала, я с тобой и разговаривать не стану». — Он плакал, умолял меня, обещал все, что угодно, но я был неумолим, и он, наконец, все же решился съесть сало. Когда же он с плачем и воплем покончил с салом, я приказал ему: «Живей, снимай с меня кандалы и идем. Я покажу тебе, где закопаны мои сокровища, будь хоть раз в жизни счастлив, сукин сын!» — «Поверьте, милостивый государь…» — начал он, снимая с меня кандалы, но я заставил его замолчать. «Если не хочешь лишиться богатств, Адольф, — крикнул я ему, — то в моем присутствии не смей и рта разевать!» — «Слушаюсь, милостивый государь! Как я осмелюсь ослушаться, если вы приказываете? Ни слова не вымолвлю…» И мы пошли. «Я увожу эту сволочь в главный «гайдес», — сказал Адольф у ворот «Хунгарии», и стоявшие там террористы пропустили нас. Стоит ли долго распространяться? — продолжал Анталфи, когда из окна вагона стал уже виден Шалготарьян. — Мы взошли на гору Геллерт, и там я указал ему место, где лежат мои сокровища. Часы на городской церкви пробили полночь, когда Адольф стал копать землю лопатой. Копал, копал, и пот лил с него ручьями, а я в это время спокойно посиживал на траве, куря одну папиросу за другой. Прошло два часа, — яма была приблизительно метра в два глубиной. Тут я заметил что выкурил все свои папиросы. «Ну, пора кончать это дело», — подумал я и нанес левой ногой такой удар Адольфу, что он кубарем полетел в яму, которую сам себе вырыл. Остальное было уже делом нетрудным. Я закопал этого сукина сына и пошел домой спать.

Быть может, не все слушатели поверили в это происшествие, но дальнейшие рассказы об ужасах диктатуры прекратились.

Поезд остановился.

— Шалготарьян! — выкрикнул кондуктор.

Анталфи в первый же вечер нашего пребывания в Шалготарьяне свел знакомство с двумя чешскими офицерами. Офицеры, собственно говоря, не искали общества Анталфи, но так случилось, что некая заинтересовавшая их актриса не говорила ни по-немецки, ни по-чешски. Анталфи предложил свои услуги в качестве переводчика. Офицеры заказали вина, Анталфи служил переводчиком, пил и распевал:

Нет защитника другого, кроме ночи, Дождь мне добела отмоет одеяло, А за голову мою назначены флорины!.. [15]

Когда же они перестали нуждаться в переводчике, Анталфи пересел к другому столику, где я коротал время за стаканом содовой воды, слушая рассказы о всяких ужасах, происходивших при господстве большевиков.

Первую ночь мы провели в гостинице.

— Эти чехи совсем не так глупы, как кажутся на первый взгляд, — заметил Анталфи, раздеваясь. — Они не забрали ни одного из здешних большевиков, и мы пока тоже можем разгуливать на свободе. Эта доброта им ничего не стоит, а пользы приносит много. Горнорабочие работают изо всех сил, лишь бы только господа чехи были ими довольны и не пустили сюда белых венгров… Ты должен жениться, — продолжал он без всякого перехода. — Непременно должен жениться; выбор есть — любая из наших четырех хористок с удовольствием будет в течение нескольких месяцев разыгрывать роль честной женщины…

На другой день я под руководством Анталфи стал разносить афиши. Наш директор, Густав Шаркади, извещая достопочтенную публику, что начинаются гастроли его труппы с участием лучших артистов и будут продолжаться три недели, с патриотическим приветом просил посещать его театр. Мне для начала дали легкое поручение: я должен был разносить афиши не по квартирам, а по магазинам.

Почти во всех магазинах я встречал евреев, которые восторженно отнеслись к приезду венгерской труппы. Всюду спрашивали, кто примадонна, что будем играть и из скольких человек состоит оркестр. Кое-где угощали даже папиросами. Но приветливее всех встретил меня старый парикмахер.

— Ну, слава богу, наконец-то явились! Не беда, что всего-навсего актеры, — главное, что венгры. С божьей помощью придут в свое время и другие. В тот день, когда увижу первого венгерского жандарма, всех буду бесплатно брить!

И в подтверждение того, что он и в самом деле намерен так поступить, он тут же побрил и постриг меня — просто так, по дружбе.

Покончив с магазинами, я, несмотря на то, что это не входило в круг моих обязанностей, отправился за железнодорожное полотно, по направлению к шахтам. Возле полотна, слева от железнодорожной ограды, лежали целые горы каменного угля. По узкоколейке лошадь тащила вагонетки. Вагонетки прибывали одна за другой, каждый раз выгружая свежий уголь, и все же угольная гора не увеличивалась, потому что с другой стороны уголь постоянно отгребали. Что с одной стороны доставляли маленькие вагонетки, то с другой поглощали большие вагоны. Неимоверно длинный товарный поезд стоял на запасном пути. Его охраняли чехословацкие солдаты с примкнутыми к винтовкам штыками.

Стоя возле железнодорожного барьера, я долго смотрел на эту работу. У людей были усталые движения. Многие так держали лопату, точно все силы их были уже исчерпаны, и только лопата волочит их за собой. Работали без всякого интереса к делу, и никто как будто не обращал внимания на то, что делает сосед.

Один из чешских солдат, стоявших на часах, что-то крикнул мне, но я его не понял, так как не понимал по-чешски. Когда он вторично, на этот раз уже сердито, закричал на меня, я, решив, что, очевидно, запрещено стоять у железнодорожного полотна, медленно пошел обратно, по направлению к городу. Но другой чешский солдат остановил меня. В следующую же минуту возле меня очутились оба солдата; один направил на меня винтовку, а другой в это время вырвал у меня из рук афиши. Он тщательно просмотрел их, но по-венгерски он знал, очевидно, не больше, чем я по-чешски; он стал меня о чем-то спрашивать, и так как нетрудно было догадаться, чего он хочет, то я охотно объяснил ему, что делаю. Ничего не поняв, он еще более сердитым голосом стал кричать на меня. Ему на помощь явились еще два солдата — один из них был унтер- офицер. Они пытались сообразить, что это за афиши. Говорили они между собой по-чешски, но слово «большевик» звучало так же, как и у нас. Они отвели меня в городскую комендатуру, где я просидел до пяти часов дня.

Не знаю, сколько времени пришлось бы мне еще там просидеть, если бы мне на выручку не явился Анталфи.

Дежурный офицер познакомился с Анталфи накануне вечером, и так как мой товарищ принес с собой один экземпляр афиши с разрешительной пометкой городской комендатуры, то дело мое было быстро улажено.

— Дураки! Вы уж в каждом, даже честном человеке готовы видеть большевистского агитатора! — гаркнул офицер на солдат конвойной команды. Те принялись оправдываться, что даже не знают, кто я и за что я здесь, и что в их обязанность входит караулить всех доставленных в комендатуру арестованных. Это объяснение только сильнее рассердило подпоручика, который пригрозил им, что посадит их под арест.

— Марш!

На следующий вечер я уже участвовал в первом спектакле: пел вместе с другими хористами и даже произнес несколько слов. После второго действия директор обругал меня ослом за то, что я уронил стакан и тот, само собой разумеется, разбился вдребезги. Но так как Анталфи предложил уплатить за разбитый стакан, то инцидент был исчерпан. Сцена, в сооружении которой я также принимал участие, находилась в большом зале гостиницы «Паннония». Зал был битком набит: были все видные жители города. Спектакль имел большой успех.

Если бы парикмахер, который остриг меня в день моего прибытия, захотел сдержать свое слово, то на четвертый день он должен был бы работать даром с утра до вечера: в город прибыли сорок венгерских жандармов под командой двух офицеров-гонведов.

В то время мы с Анталфи жили уже на частной квартире. Комнату мы сняли у пономаря. Жена нашего хозяина рассказывала нам, что два чешских офицера встречали венгров на вокзале. Жандармов разместили в здании городской школы, а офицеры до утра пьянствовали с чешскими офицерами на квартире у городского коменданта. Все эти подробности были ей известны, потому, что пономарь всю ночь носил офицерам вино из погреба священника.

— Господа офицеры предпочитают сладкое вино, — сообщила она.

— Это делает честь их вкусу, — отозвался Анталфи.

В тот же вечер мы тоже отведали этого сладкого красного вина. Наш хозяин угостил нас в благодарность за билеты, которыми мы снабдили всю семью. Наши рюмочки по величине не уступали доброму пивному стакану, а потому не прошло и получаса, как хозяин принялся изливать перед нами свою душу.

— По правде говоря, — начал он, — в прежнее время я ни за что не пустил бы к себе на квартиру актеров, но теперь мы переживаем такое время, когда венгры не должны оставлять друг друга в беде. И, честное слово, у меня душа радуется, что я могу принять у себя венгров, даже если это только актеры. Выпьем еще по рюмочке, господа! И ныне, — продолжал разглагольствовать господин Надь, — в этом несчастном городе всем истинно верующим венграм надо сплотить свои ряды. Так говорит наш уважаемый священник, и я вполне разделяю его мнение. Положение, изволите видеть, теперь в этом городе таково, словно всевышний для того только и сотворил человека, чтобы один пожирал другого. У всех горнорабочих, что здесь проживают, души не менее черны, чем руки, лицо и одежда. Это сущая правда, и если мои слова не внушают вам доверия, можете спросить нашего уважаемого священника.

— Тому, что вы говорите, господин Надь, мы безусловно верим, — ответил Анталфи.

— Да-с, милостивые государи, я еще в жизни не произнес слова неправды, и уж если что говорю, то можете поверить каждому моему слову, господа актеры… Кто работает на чехов, тот не честный венгерец. Будь эти горнорабочие честными венграми, они швырнули бы наземь свои лопаты и сказали бы: «На собак и на чехов не работаем, убирайтесь вон отсюда, возвращайтесь, откуда вы пришли, сволочи!» Вот что сказали бы горнорабочие, будь они душой настоящие венгры, а вместо этого… Ну, еще по рюмочке, господа актеры. За здоровье нашей родины Венгрии!

— Да пошлет всевышний нашей стране побольше таких сынов, как вы, господин Надь! — произнес Анталфи торжественным тоном.

— Да, по чести говоря, я и сам думаю, что я человек безупречный, во всяком случае, что касается моего патриотизма и моей преданности Венгрии. Но я всегда говорю, и наш достопочтенный священник тоже, что бог все видит, и его рука раздает награды и наказания по заслугам.

Тут он хитро улыбнулся и, прищурив левый глаз, поглядел на Анталфи.

— И чехи-мастера тоже спелись с рабочими! — произнес он вполголоса.

— Ну, что вы! — недоверчиво воскликнул Анталфи. — Экие негодяи эти чехи; что ж они, заодно с горнорабочими?

— Только на словах, господа, только на словах, — сказал Надь. — Правда, храбрости-то у чехов маловато, потому что они и в горнорабочих видят венгров, а эта сволочь уже знает, что ничего хорошего не выйдет, если придираться к венграм, — ну, они и сдерживают себя… А сами меж тем втихомолку… Вы что думаете, господа, зачем чехи призвали сюда венгерских жандармов? Уж не для того ли, чтобы в театре было побольше публики? Ха-ха-ха! Нет, нет, уж наверно не затем… У чехов совсем другая цель, господа, поверьте, уж я вам это верно говорю.

— Ну, ну, — оказал Анталфи, — и слепой увидел бы, насколько вы, господин Надь, сведущи в политике. Нам же, художникам, артистам, не вбивали в голову таких понятий… Но чтобы мы могли себе уяснить, что делается на белом свете, объясните нам, пожалуйста, господин Надь, с какой целью призвали сюда чехи наших венгерских героев?

— На это есть веская причина, ха-ха-ха, — засмеялся наш хозяин, всецело подпавший уже под власть винных паров. — Можете мне поверить, господа, чехи — это такие хитрые рыжие бестии! И двух дней не пройдет — да что два дня! — пожалуй, не позже завтрашнего утра вы уже узнаете, какие хитрецы эти чехи. Вы это узнаете, непременно узнаете, — повторил он, — но только не от меня. В моей душе эта тайна погребена. Теперь же я скажу то же, что и наш достопочтенный священник: да не ведает левая рука, что творит правая. Ха-ха-ха! Ну, еще по рюмочке, господа…

Большего уж никакими силами нельзя было из него вытянуть. Он несколько раз пытался подняться, так как вино все было выпито, но, почувствовав, что ноги его не слушаются, подчинился этому с христианским смирением и, сложив руки и положив голову на стол, принялся распевать:

— Плачьте, христиане! Плачьте о Христе…

Мадам Надь давно уже храпела. Мы положили ее супруга к ней на кровать не раздетым, не разутым, как он был.

— Чорт бы тебя побрал, сукин сын! — пожелал ему Анталфи.

Анталфи сел на кровать и закрыл лицо руками. Красное вино и ему ударило в голову.

— Весь вечер это вертится у меня в голове, — начал Анталфи. — Эта свинья Надь выглядит около своей жены, как чахоточная овца вблизи полной радостного ожидания материнства коровы. Ты не находишь?

— Скажи, — ответил я вопросом, — на что по-твоему намекал этот прохвост? Какую подлость замышляют чехи?

— Вот потому-то я и не ложусь — сам голову над этим ломаю. Чтоб мне никогда больше не увидеть повешенного попа, если я не догадываюсь, в чем тут дело: венгры пришли, чтобы забрать здешних коммунистов. Ясно: чехи хотят в этом деле руки умыть, а уж если нужно, чтобы наших товарищей прикончили, то пусть это произойдет где-нибудь подальше отсюда, в Венгрии. Эта туберкулезная коза что-нибудь, повидимому, об этом пронюхала. Верно, это-то именно и надумали вчера офицеры.

— Да, это возможно.

Несколько минут спустя я уже стоял совершенно одетый.

— Надо как-нибудь предупредить товарищей о грозящей им опасности.

— Но как? — спросил Анталфи, пожимая плечами. — Мы ведь их не знаем, — даже имена их нам не известны, про адреса и говорить нечего.

— Что-то все же предпринять надо…

— Это немыслимо. Сегодня ночью, по крайней мере. Завтра еще пожалуй.

Не слушая возражений Анталфи, я схватил шляпу и выбежал на улицу. Минуту спустя Анталфи нагнал меня.

— Ты с ума сошел! — сказал он сердито.

Я не ответил, и он тоже продолжал молчать. У костела мы свернули к гостинице «Паннония», а оттуда обратно на Главную улицу. Мы шагали так, будто у нас было спешное дело, и оба не знали, куда спешим. Улицы были совершенно безлюдны, и ни в одном окне не видно было света. Дул теплый ветерок, и по мере того, как испарялся мой хмель, ослабевал понемногу и охвативший меня вначале страх.

«Эх, испугались причитаний старой бабы», подумал я со стыдом.

Дойдя до середины Главной улицы, мы повернули обратно, но теперь уже не спешили, а еле-еле плелись домой.

— Наверно, только пыль в глаза пускал, этакая сволочь! Нарочно выдумал. Пророчил то, чего ему самому хотелось…

— Может быть, ты прав, а может быть и нет, — ответил Анталфи. — Одно только ясно — сейчас мы ничем помочь не можем.

— Стой!..

Из переулка на Главную улицу вышел патруль венгерских жандармов. Они шли так тихо, что мы их заметили только тогда, когда они очутились перед нами.

— Стой! — крикнул офицер, командовавший патрулем.

Анталфи, не дожидаясь вопросов офицера, сам приступил к объяснениям.

— Мы — актеры, — начал он смеясь, — и наслаждаемся этой чудесной ночью. Вот мои документы. К сожалению, на них чешские печати. Покажи, сынок, и свои документы.

— Что вы делаете так поздно на улице?

— По правде сказать, сейчас уж ничего не делаем, только головы проветриваем. А до этого правды искали, а при искании правды — обыкновенно головы начинают болеть…

— Правды искали? — переспросил офицер строгим голосом.

— Да-с. И, как полагается честному венгерцу, искали правды в вине, ха-ха-ха! В красном вине, в белом вине, в кислом вине, в сладком вине, в старом вине, в молодом вине — где же правда? Ау, покажись-ка, милая!.. Ну, одним словом, отрицать нечего, голова и закружилась…

Офицер засмеялся и возвратил нам наши документы.

— Лучше будет, если вы пойдете домой, — сказал он, на сей раз дружелюбно. — Кому не под силу, тому пить не следует. Отправляйтесь-ка домой.

— Как прикажете, господин поручик.

— Я только подпоручик.

— Виноват, у меня все, видно, в глазах двоится.

— Ну, будет. Ступайте… Раз-два…

Один из жандармов проводил нас до дому.

— Боже, спаси от всяких невзгод Венгрию, нашу родину, — сказал на прощание Анталфи, дружески пожимая ему руку.

Тот бессмысленно осклабился.

— Мы не ошиблись, — сказал Анталфи, когда мы снова очутились у себя в комнате. — Сволочи!..

Я не стал раздеваться. Я все еще надеялся, что мы сможем что-нибудь сделать. Опустив голову на подушку в цветной наволочке, я изобретал самые фантастические планы, пока не заснул. Наутро я проснулся с отчаянной головной болью.

Наша хозяйка уже вернулась с рынка и успела сварить кислые щи. Они предназначались господину Надь, но и нам досталось по тарелке.

— В городе поговаривают, будто ночью…

— Ха-ха-ха! Это ты мне будешь рассказывать, — прервал жену Надь. — Я уже позавчера вечером знал, что с венгерскими жандармами шутки плохи, ха-ха-ха! Забрали их, этих негодяев… Ну, пусть-ка теперь снова попробуют превращать храмы божьи в конюшни!

Я встал и молча вышел во двор. Там я вынужден был прислониться к дереву, чтобы не упасть.

— Что с вами? Уж не от щей ли?

— Нет, нет, это у него не от щей. В жизни своей не едал он еще таких превосходных щей, — принялся выпутывать меня Анталфи. — Все дело, знаете ли, во вчерашнем вине. Этот парень еще совсем недавно у нас в труппе, а вино господина Надь даже меня, старого хрена, едва не свалило. Ну, сынок, собирайся. Не срами нашей труппы.

— Еще тарелку, жена! — крикнул Надь из кухни, служившей одновременно и столовой. — Я уж такой человек, что малым не довольствуюсь, ха-ха-ха!

Почти все утро на улице было так же безлюдно, как ночью. Солнечный свет еще усиливал это впечатление пустоты. По дороге в театр нам навстречу попадались лишь чешские солдаты.

Пришедшие на репетицию актеры все уже знали, что ночью что-то произошло.

— Коммунисты пытались поджечь рудники, — слава богу, жандармы успели их во-время арестовать.

— В самую последнюю минуту, — добавил один из актеров. — Они уже держали спички в руках.

— Шестьдесят двух удалось захватить, остальные бежали в Россию.

— Нет, забрали не шестьдесят двух, а всего лишь тридцать восемь.

— Мне сказали, что восемьдесят одного. Эти сообщения из достоверных источников. Мой хозяин — судебный пристав, и эти сведения исходят от его жены. Среди террористов оказался и тот, кто распял Стефана Тиссу.

— Стефана Тиссу не распяли, а повесили.

— Ты мне будешь рассказывать! Не станет же врать жена судебного пристава!

— Чорт их считал, — ответил Надь, когда я за обедом спросил его, правда ли это. — Одно только известно: одиннадцать из них расстреляли, остальных же здорово избили… Пока что, — добавил он после некоторого молчания, — самое важное, что одиннадцать главных виновников расстреляно.

— Но откуда же жандармы, явившиеся сюда только вчера, могли узнать, кто виновен, а кто нет?

— Откуда они могли узнать? Не беспокойтесь, они не ошиблись! И наш глубокоуважаемый священник, и главный судья Надески, и… нет. я не в праве продолжать… Одно только могу сказать: венгерский жандарм не ошибается. Венгерские жандармы выше всякой похвалы!

Не впервые мне случилось очутиться в опасном положении. Быть может, опасность здесь была не так уж велика, но я, тем не менее, совершенно потерял голову. Я был так напуган, что в тот день, когда Надь расхваливал венгерских жандармов, я не осмелился даже выйти на улицу.

— Ну, молодой человек, возьми себя в руки, — уговаривал меня Анталфи, когда мы остались вдвоем.

— Я сам не понимаю, что со мной сталось, — право, не понимаю. Прежде… прежде я никогда так не боялся.

— Ну, да, тогда путь революции вел вверх, теперь же он идет вниз. Но поверь мне, я уже видел нечто подобное: он еще пойдет вверх. Только не надо сейчас же делать под себя со страху.

К вечеру и Анталфи овладел страх. На вечернем представлении он перепутал роль, хотя суфлер орал, как пьяный унтер-офицер. По окончании спектакля он заявил директору, что мы здесь дольше оставаться не можем — для нас здесь недостаточно безопасное место, да и всей труппе могут угрожать неприятности, если жандармы догадаются, что у нас дела не в полном порядке. Директор, понятно, испугался еще больше нашего.

— Вот видишь, — воскликнул он с упреком, — в какое положение ты нас поставил! Лучше всего, если вы сегодня же ночью выедете скорым поездом обратно в Будапешт. Я оплачу вам проезд.

— В Будапешт? Нет. Мы поедем в Словакию. Ты все равно собирался туда ехать, пошли нас вперед в качестве своих квартирьеров.

— Чехи не дадут разрешения на поездку.

— Это не твое дело. Я достану разрешение.

— У меня на это и денег нет, — сказал директор с кислым видом. — Подобная поездка будет стоить гораздо дороже — это совершенно очевидно. Послушайся меня, лучше будет, если вы поедете обратно в Будапешт.

— Мы едем в Словакию — и на свой счет.

Этим Анталфи и закончил разговор.

На следующий день, около полудня, мы получили разрешение. Дежурный чешский офицер дал при этом Анталфи хороший совет:

— Вы только скажите коменданту станции Римасомбат, капитану Редель, что с вашей труппой едут красивые артисточки. Захватите с собой несколько фотографических карточек — увидите, что все будет моментально сделано.

Нельзя сказать, чтобы наше путешествие из Шалготарьян до Римасомбата было особенно приятным или удобным. Для восстановления порядка между этими двумя городками ходил бронепоезд. К нему прицепили три товарных вагона, и те, кто располагал билетами, разрешением на поездку и достаточной силой, чтобы отвоевать себе место, могли ехать в одном из этих вагонов. Так как поезд совершал этот пробег раз в сутки туда и раз обратно, получить место в вагоне было делом далеко не легким. Когда я благополучно взобрался, наконец, в средний вагон, чешский солдат так хватил кулаком по лицу стоявшую за мной крестьянку, что та свалилась, обливаясь кровью. У меня не хватило времени выяснить, что именно случилось, — да и в нашем положении, пожалуй, безопаснее было не расспрашивать. Одно лишь во всяком случае было несомненно: когда поезд тронулся, мы оба сидели в вагоне. Большинству путешественников не удалось влезть в вагон, оставшийся, таким образом, наполовину пустым.

— Не нужны ли вам чешские деньги?

— Почем даете? — спросил Анталфи очутившегося возле нас вертлявого чешского железнодорожника.

Тот плохо говорил по-венгерски и притом нараспев, словно на сцене.

— Вы, милостивые государи, верно, знаете, что по официальному курсу за две венгерские кроны дают одну чешскую. Но так как мне удалось заблаговременно раздобыть чешские кроны, то я могу дать десять чешских крон за пятнадцать венгерских.

Анталфи несколько минут молча вычислял.

— Ну, если вам не нужно… — сказал железнодорожник и пошел дальше.

— А ну, покажите-ка ваши чешские кроны, — крикнул ему вслед Анталфи.

Чех вынул из кармана брюк большой сверток бумажных денег.

— Пожалуйста.

Анталфи, взяв бумажку в сто крон, со всех сторон осмотрел ее и даже обнюхал.

— Из чего же видно, что это чешские деньга? — спросил он недоверчиво. — Это ведь старые австрийские деньги, — такие же, как и мои венгерские бумажки!

— Что вы, что вы, совсем не такие, — обиделся чех. — Извольте взглянуть: вот здесь печать, а тут двухвостый лев.

— Вижу, — сказал Анталфи уже менее недоверчиво. — Действительно, у этой скотины два хвоста. Ну, с богом! Дам двенадцать венгерских крон за десять чешских.

— Ну, нет, за дурака вы меня считаете, что ли…

Добрых четверть часа торговались мы, пока пришли к соглашению. За те тысячу пятьсот синих крон, которые вручил мне Пойтек при прощании, железнодорожник дал нам тысячу сто пятьдесят чешских крон.

— Не хотите ли поглядеть, — и чех указал на разрушенную снарядами сторожку, — это историческое место. Здесь чешские легионеры разбили большевиков, имевших численное превосходство. Красные бежали и как бежали!.. Победило моральное превосходство демократии, — да, демократии…

Мы уехали из Шалготарьяна в полдень и уже к вечеру были в Римасомбате.

— Пойдем поищем гостиницу, — предложил Анталфи. — Это совершенно безопасно; глупейший жандарм и тот сообразит, что человек, у которого документы не в порядке, не решится сунуться в гостиницу, где ему придется заполнять анкету. Не знаю, какова покупательная сила чешских крон, — я впервые в Чехии, — но так или иначе отправимся в порядочную гостиницу. Хотя я в Чехии еще не бывал, но про Римасомбат я кое-что слышал. Идем прямо в гостиницу «Хунгария».

«Хунгария» называлась теперь «Сокол» и была далеко не такой великолепной, как я того ожидал, судя по описаниям Анталфи. При этом в ней было довольно дорого: комната с двумя кроватями стоила тринадцать крон в сутки. Мы быстро умылись и отправились в столовую.

В столовой было почти пусто. В одном углу играл цыганский оркестр. За большим столом сидели, попивая шампанское, чешские офицеры в обществе чрезвычайно накрашенных женщин. В другом углу за кружкой пива сидел в одиночестве одетый в черное посетитель и, положив локти на стол, слушал музыку. Остальные столики тщетно дожидались гостей. Со стены против входа на нас глядели портреты Массарика и Вильсона.

— В честь чешской демократии я закажу себе клецки, — заявил Анталфи, просмотрев меню, — и тебе советую то же самое. И чтобы быть лойяльным чехом, буду пить пильзенское пиво.

Мы принялись за еду. Когда настало время расплачиваться, Анталфи вынул двухвостую стокронную бумажку. Официант осмотрел ее со всех сторон, вынул из кармана увеличительное стекло, еще раз внимательно исследовал двухвостого льва, покачал головой и положил бумажку на стол.

— Фальшивая, — сказал он.

— Как может быть она фальшивой, чорт вас возьми? — рассердился Анталфи. — Не видите вы, что у этого льва два хвоста?

— Вы, господа — иностранцы, — ответил официант. — Штемпель фальшивый. Здесь в ходу теперь очень много денег с фальшивым штемпелем, но такой грубой подделки еще ни разу не приходилось видеть. Это венгерская работа — венгры хотят таким способом понизить стоимость чешских денег.

— У меня и впрямь других занятий нет, как понижать стоимость чешских денег! Ну, все равно. Вот другие сто крон. Надеюсь, эти-то уж не фальшивые?

— Эти тоже фальшивые.

Через несколько минут выяснилось, что бородатый железнодорожник подсунул нам только такие деньги, которыми венгры собираются обесценить чешскую валюту.

По кивку официанта посетитель в черном оставил свою кружку и подошел к нашему столу.

— Следуйте за мной, господа, — сказал он после того, как тоже рассмотрел наши кроны через увеличительное стекло.

— А с кем мы имеем честь?.. — спросил Анталфи.

Тот показал ему свой полицейский значок.

Мы на извозчике отправились в полицейское управление. Сыщик уплатил извозчику одной из наших фальшивых стокронных бумажек, а полученную сдачу положил к нашим деньгам, конфискованным в качестве фальшивых. Поступить таким образом он имел, как потом выяснилось, полное основание, потому что деньги, полученные от извозчика, были такие же фальшивые, как и та стокронная бумажка, которой сыщик уплатил ему.

Дежурный полицейский офицер в одном жилете играл в карты с двумя офицерами. Когда сыщик ввел нас в утопавшую в табачном дыму комнату, полицейский офицер на минуту отвел взгляд от карт, но затем совершенно спокойно принялся доигрывать.

Он выиграл, забрал деньги, налил вина в стоявшие на столе три стакана, чокнулся с обоими офицерами, выпил и только тогда обернулся к нам.

— Ну, в чем дело? — спросил он сыщика.

— Фальшивомонетчики, — ответил тот. — У них тысяча с чем-то крон.

— Арестовать, — распорядился полицейский и снова обернулся к своим партнерам: — Ну, вам сдавать…

Арестный дом оказался очень неприятным местом, но тем приятнее показались нам находившиеся там люди. В камере помещалось четыре соломенных матраца, одно ведро и двадцать арестованных — мужчин и женщин вместе.

— Политический или?.. — спросила женщина с крашеными рыжими волосами. Она сидела на высоком подоконнике, болтая ногами в шелковых чулках.

— А если политический, то какого направления? — поинтересовался молодой человек, одетый в спортивный костюм и соломенную шляпу.

— Фальшивомонетчики, — спокойно ответил Анталфи.

— А папирос принесли? — спросила женщина.

— Все отобрали. Как здесь живется?

— Ничего себе, — ответил невзрачный смуглый человек в солдатском мундире и штатской шляпе. — Эта камера — только проходная комната на день, на два. Большевиков увозят обратно в Венгрию, тех, кто работали для венгерских белых, отправляют в Чехию, а профессионалов, все равно каких, — громил или даже убийц — распределяют между Венгрией и Румынией. Если вас поймали с такими фальшивыми деньгами, какие печатал Бела Кун, то вас отправят обратно в Венгрию, а на ваших документах отметят, что вы распяли нитрского епископа. Если же вы получили фальшивые деньги от венгерских белых, вас отошлют в Румынию и вам в документах впишут, что вы формировали добровольческий отряд против Румынии.

— Что вы, что вы, — сухо сказал Анталфи, — мы самые настоящие фальшивомонетчики!

— Какое это имеет значение? — возразил тот. — В Чехии теперь все фальшивомонетчики. Разница только в том, что один все делает оптом, а другой в розницу. Большинство проигрывает. Если вам когда-нибудь попадутся в руки настоящие деньги, то присмотритесь к ним хорошенько: лев на них не оранжевый и не лимонно-желтый, а какого-то промежуточного цвета. На бумажках, выпущенных Бела Куном, лев — лимонно-желтый, на бумажках же, подделанных белыми, — оранжевый, у поляков — цвета соломы, а у румын он вышел красноватым. Слов нет, найти настоящий цвет, — дело совсем не легкое, но все же, поверьте, не так уж трудно, как это кажется вам, иностранцам. Не желаете ли, господа, папироску?

— Будьте так добры… Вы тоже фальшивомонетчик?

— Меня в этом обвиняют. Но можете мне поверить — это вздорное, ни на чем не основанное обвинение: на суде я, несомненно, буду оправдан. Надо вам сказать, что всего два дня тому назад я еще состоял главным контролером государственной кассы по обмену денежных знаков. Скажите мне, господа, какого цвета был ваш лев?

— А чорт его знает! Все, что я знаю, — это, что у него было два хвоста!

— Это не признак. У всех львов в республике два хвоста.

— Прошу всех на минуточку отвернуться, — крикнула нам сидевшая на подоконнике женщина в шелковых чулках, — мне надо сесть на ведро.

Я лежал на голом полу рядом с Анталфи. Политические споры смолкли, и в ночной тишине раздавались лишь громкий храп да заглушенный плач женщины в шелковых чулках.

— Если придется худо, — шепнул мне на ухо Анталфи, — то мы — белые венгры, понял?

— Нет.

— Слушай. Если нас сочтут за белых, то белым нас, надо думать, не выдадут. А это пока что важнее всего. Одним словом, если придется плохо…

— Понимаю.

— Я капитан, а ты подпоручик.

— А по-моему, лучше всего было бы откровенно рассказать, каким образом достались нам эти деньги.

— Это было бы глупо, и мы этого не сделаем. Полицейский, самый что ни на есть тупой, и тот бы этому не поверил, да и мне, по правде говоря, стыдно. Одним словом, ты — венгерский подпоручик, а я — капитан. Увидишь, так будет лучше всего.

— Я таких вещей не люблю.

— Н-да-а, контрреволюция — это тебе не праздник… Потом, когда-нибудь… А теперь попробуем немного поспать. Спокойной ночи.

На следующий день время шло уже к полудню, когда нам в большом котле принесли завтрак. Это был черный кофе, приготовленный из знакомого уже нам кофейного суррогата военного времени, вонючий и горький. Полчаса спустя в том же котле принесли обед, такого же коричневого цвета, как и утренний кофе. Каков он был на вкус, я не знаю, потому что не успели еще мы приступить к еде, как дверь снова открылась.

— Новак, на допрос! Бескид, на допрос! — крикнул унтер-офицер легионер.

Пока Анталфи был на допросе, я ждал в передней. Присесть было некуда. Я ходил взад и вперед. Затем, сильно утомленный бессонной ночью, я прислонился к стене и стал рассматривать висевшие на стене друг против друга портреты императора Франца-Иосифа и Вильсона. Угрюмый, краснорожий чешский жандарм сторожил меня. Ни в какие разговоры со мной он не пускался. Быть может, причина тому коренилась не в отсутствии желания, а в том, что он ни слова не понимал по-венгерски.

Дверь в комнату, где допрашивали Анталфи, не была обита, и до меня таким образом доносился голос моего товарища, но разобрать, о чем шел разговор, я не мог.

Прошло больше часа, когда дверь, наконец, открылась и появился долговязый, худощавый жандармский ротмистр.

— Входите, господин подпоручик, — сказал он, кивнув мне.

— Я?!

— Да, вы, господин подпоручик.

Я оглянулся, отыскивая глазами того, к кому он мог обращаться. Ротмистр подошел ко мне и положил мне руку на плечо.

— Отпираться не имеет никакого смысла, господин подпоручик. Мы все знаем.

Я, пожалуй, все еще не тронулся бы с места, если бы жандармский ротмистр с почти нежной настойчивостью не заставил меня войти в соседнюю комнату, где происходил допрос Анталфи.

Он сказал что-то по-чешски жандармскому капралу, который, стоя навытяжку, отдал честь. Ротмистр закрыл дверь.

В комнате помещался письменный стол белого дерева. На одной из выбеленных стен висел портрет Массарика, на остальных были развешаны карты военных действий на венгро-чешском, венгро-румынском и венгро-югославском фронтах. Будапешт всюду был отмечен белым флажком.

— Присядьте, господин подпоручик. Не угодно ли папиросу?

— Вы ко мне обращаетесь, господин ротмистр?

— Я уже сказал вам, господин подпоручик: я все знаю. Господин майор чистосердечно во всем сознался. Вам тоже ничего другого не остается.

— Я во всем признался, господин подпоручик, — сказал мне теперь Анталфи, до тех пор стоявший ко мне спиной и разглядывавший карту Словакии. — Господин ротмистр окажет любезность прочесть вам мои показания, и вы тоже откровенно во всем сознаетесь, господин подпоручик. В конце концов мы здесь среди своих: мы все трое офицеры императорской и королевской армии. Приступите, пожалуйста, господин ротмистр.

— Это не соответствует правилам, господин майор, — несколько уклончиво ответил ротмистр.

— Нельзя придерживаться только буквы закона, господин ротмистр. Важна лишь сущность дела. И в конце концов мы — среди своих. Мы все трое носим императорский мундир.

Не трудно было догадаться, в чем сознался Анталфи: я знал также, что и мне придется повторить ту же ложь, но я все же испытывал замешательство. Жандармский офицер был слишком уж любезен с нами, и это мне внушало подозрение. Он, наверно, заранее уж решил, куда нас направить. Теперь же он просто играет с нами, и когда ему эта штука надоест, он поступит с нами, как ему заблагорассудится. Я не знал, что говорить, и продолжал молчать.

— Не обижайте отказом, господин подпоручик, закурите.

Не имея намерения обижать ротмистра, я закурил немецкую папиросу с золотым мундштуком.

— Ну, что же? — обратился Анталфи к ротмистру.

— Сию минуту, господин майор, — ответил тот с поклоном. — Итак…

Он взял убористо исписанный лист бумаги и, обернувшись ко мне, стал читать. Я был ко всему готов, но меня все же поразили те глупости, какие ротмистр написал под диктовку Анталфи.

Из всего записанного вытекало, что Анталфи — австрийский аристократ, воевавший против большевиков и попавший в Венгрию. Он явился теперь в Чехию, так как в Венгрии распространились слухи, будто здесь большевистские агитаторы свободно производят свои бесчинства. Майор потому так откровенно все рассказывает, что во время своей беседы с ротмистром он убедился в том, — и личность ротмистра ему в том порукой, — что в Чехо-Словакии нечего опасаться большевиков: судьба чешского народа — в надежных руках.

Когда ротмистр дошел до этого места, он на минуту остановился и протянул Анталфи руку, которую тот крепко пожал. Анталфи еле удержался, чтобы не обнять жандарма.

«Ну, каким же надо быть дураком, чтобы поверить всему этому вздору!..»

Я с упреком взглянул на Анталфи, считая, что он нас погубит подобными глупостями. Он же в ответ кинул мне успокоительный взгляд, говоривший: «Обожди до конца, глупец!»

Когда жандарм кончил читать, Анталфи продиктовал и мое показание, которое хотя было не таким длинным, как его собственное, но не менее странным.

— Чрезвычайно, невыразимо жаль, господа, что я ничего не могу для вас сделать… Но, видите ли, в данных условиях… Вы, господа, верно, знаете, что в чешской армии с большим недоверием относятся к офицерам, носившим раньше мундир его величества, и мое положение тем более затруднительно, что я говорю по-венгерски. Одним словом…

Жандармский офицер крепко пожал нам руки и позвал капрала. Тот вошел, но ротмистр уже снова передумал и отослал его обратно. Когда мы опять остались втроем в комнате, он взял телефонную трубку и начал с кем-то говорить по-чешски. По его голосу было слышно, что он сперва просил, потом стал угрожать. Он кричал, словно командовал целым батальоном. Потом он снова заговорил тише: своим криком он, повидимому, добился цели.

Пока он разговаривал, мы спокойно покуривали.

— Все в порядке, господа, — обратился он к нам, положив трубку. — Пока вы будете здесь находиться, вы, так сказать… Одним словом, вам отведут хорошую комнату и дадут приличный стол… Что касается денег, то…

— Это не важно, — прервал его Анталфи.

— Я знаю… Но все же… Короче говоря, вопрос этот еще не решен. Но можете быть вполне уверены, что все, что только возможно, я для вас сделаю. Вам придется обождать несколько минут, пока уберут вашу комнату, приготовят постели и все такое…

Четыре дня мы прожили в большой выбеленной комнате в два окна, с двумя кроватями, в которой только решетки на окнах да запертая на ключ дверь напоминали о том, что мы в тюрьме. Ежедневно мы гуляли по три часа. Кормили нас вкусно и обильно. Табак мы могли покупать за свой счет. Деньги нам вернули, причем фальшивые чешские кроны нам посчитали за настоящие венгерские, и таким образом мы за них получили пятьсот с чем-то настоящих чешских крон.

На четвертый день чешский ротмистр, который вел наше дело, вызвал к себе Анталфи.

— Завтра мы едем, — сообщил мне Анталфи, когда его привели обратно. — Трусость господина ротмистра еще сильнее его глупости. Хотя он и относится к нам с уважением, как к своим прежним товарищам, но у него все же не хватает храбрости нас отпустить. Он отправляет нас в Кошице. Ну, это еще не беда. Будем надеяться, что в Кошице мы найдем лучших товарищей. Хорошо, что мы едем вглубь страны, а не обратно в Венгрию.

В купе нас было только четверо: Анталфи, я и сопровождавшие нас два унтер-офицера. С дивана, на котором мы сидели, кожаная обивка была содрана, и через дырявую материю проступали поломанные пружины. Окно было закрыто, но рама была без стекла. Сопровождавшие нас унтер-офицеры были славные ребята: один из них, родом из Мармароша[16], говорил только по-русски и по-венгерски, другой, немец из Рейхенберга, говорил лишь на своем родном языке.

Анталфи тотчас же, понятно, завел дружбу с русином. Они говорили по-русски, и ни я, ни немец ни слова не поняли из их разговора. Я смотрел в окно и любовался синевшими вдали вершинами Татр.

За этими горами и была Галиция, за Галицией Украина, а за Украиной…

— Этот товарищ, — сказал мне Анталфи, — русин.

— Да, — подтвердил по-венгерски белокурый, голубоглазый капрал. — Но я говорю также и по-венгерски. В соляных копях в Слатине все говорят по-венгерски.

— Ну, а как вы попали в чешскую армию?

— Меня забрали. Это случилось не по моей вине. Вы бы мне, пожалуй, и не поверили, если бы я вам рассказал, каким образом на меня напялили этот мундир.

— Как можно не верить слову товарища? — с упреком сказал Анталфи. — Расскажи, расскажи, братец, это очень интересно.

Капрал недоверчиво посмотрел на Анталфи и потом взглянул на меня. У него было открытое, честное лицо. Над левым глазом виднелся длинный глубокий рубец. Несколько минут мы пристально разглядывали друг друга.

— Что ж, я, пожалуй, расскажу. Это не тайна, и мне стыдиться нечего. Пусть стыдится тот, кто в этом виноват. С чего же начать?.. Так вот, румыны были уже в Слатине, когда мы узнали, что в Венгрии красное правительство. Румыны — это такие собаки! Вы и сами, верно, знаете, что это за люди. Они все утаивали от нас, все отрицали. Но мы все-таки разведали, сам даже не знаю, как, что в Венгрии наступили для господ плохие времена. Ну вот, раз как-то вечером заходит ко мне наш слесарь, механик Седеркеши. «Добрый вечер, коллега». — «Добрый вечер». Сперва речь шла о румынах, потом поговорили о русских, ну, слово за слово, Седеркеши спрашивает меня, не хочу ли я поехать в Будапешт, к красным. «Еще бы, чорт возьми, не хотеть!» — отвечаю я. — «Ну, если действительно хочешь, то собирайся в дорогу — завтра вечером, в одиннадцать, мы отправляемся. Только и виду никому не подавай, а то румыны нас забьют до смерти, если что-нибудь заподозрят».

Русин употреблял во время своего рассказа чисто венгерские выражения, и все же это звучало как-то странно. Немец из Рейхенберга спокойно храпел.

— Ну, дальше, — стал Анталфи торопить капрала, когда тот на минуту замолчал.

— Так вот, на следующий вечер собралось нас пятьдесят два человека, и мы двинулись в путь. Дорога была тяжелая: приходилось пробираться сперва мимо румынских патрулей, потом мимо чешских — днем спали в лесах, ночью шли. Одним словом, путь выдавался не легкий. Когда мы добрались до Тиссы, румыны уже были тут как тут, а красные вели бой где-то в окрестностях Солнока. Что оставалось делать? Мы повернули обратно. Уже тогда дорога была трудна, обратно же — сплошная пытка. Пока мы шли туда, нас подгоняла надежда, и мы не испытывали усталости; теперь же, на обратном пути, силы наши пришли к концу. Ничего поэтому нет удивительного в том, что чехам удалось нас захватить. Скажу правду: мы очень перепугались. Ну, а потом выяснилось, что чехи все же лучше румын: троих из нас они расстреляли, одного просто так убили, прикладом, а остальных одели в солдатские мундиры. Около трех месяцев я пробыл на немецкой границе и только теперь попал сюда, когда и так уже… все безразлично.

— Ну-ну, — сказал Анталфи, — спектакль еще не окончился.

Внезапно, сам не зная почему, я захохотал. Я смеялся без всякой причины и не в силах был остановиться.

Анталфи поглядел на меня удивленно, солдат же — с явным недоверием. Рассказывая, он отставил винтовку в угол и так близко подсел ко мне, хотя в нашем купе места было достаточно, что касался меня плечом.

Теперь же он сразу отодвинулся и схватил винтовку, словно ему угрожала опасность.

— Вы — офицеры, — сказал он враждебно.

— Чорта с два, офицеры, — ответил Анталфи. — Я уже сказал: мы — товарищи. Будь мы офицеры, нас сопровождали бы офицеры.

— Это раньше бывало. Ну, если вы не офицеры, чем вы можете доказать, что вы наши?

— Чем?

Я сунул ему под глаза руку. Уже больше двух недель я, по совету Анталфи, каждый день смазывал себе руки вазелином, но всякий, у кого хорошее зрение, сейчас же увидел бы, что мои ладони жестки не только от обращения с винтовкой.

Солдат посмотрел на мои руки — правую даже пощупал и, видимо успокоенный, снова отставил винтовку в угол.

— Я уже раз ожегся, — сказал он. — Один румынский солдат, уверявший меня, что он товарищ, залепил мне такую затрещину, что я вовек не забуду. И рука у него была пожестче, чем ваша… Этого мне недостаточно. Покажите-ка бумажку, если вы и впрямь товарищи.

— Такой бумажки мы показать не можем, такой у нас нет… Но мы сейчас сами убедимся, истинный ли ты товарищ, или только так болтаешь. Помолчи и послушай.

Не только русинский капрал, но и я сам с удивлением уставился на Анталфи. Он несколько минут задумчиво смотрел в пространство. Потом тихим голосом заговорил о Москве, о красноармейцах, о Ленине, о субботниках, о Кремле, о рабочих факультетах — о Красной Москве. Он рассказывал вполголоса, а мы молча слушали его. Чем больше оживлялся Анталфи, тем краснее становилось лицо русинского товарища. Он слушал с открытым ртом и от охватившего его волнения часто и прерывисто дышал, словно бежал перед тем по крайней мере целый час в полном вооружении.

— И это правда? — спрашивал он время от времени.

А Анталфи все говорил и говорил, и чем больше он говорил, тем увлекательнее становился его рассказ.

— Товарищ Ленин знает, как вое надо устроить, — с сияющим лицом сказал наш русинский товарищ, когда Анталфи умолк.

Мы все трое близко подсели друг к другу и долго не прерывали молчания.

На другой скамье лежал немец из Рейхенберга и громко храпел.

В Кошице, в полицейском управлении, мы долгое время просидели в общей камере. Так как никаких бумаг у нас не было, то никто о нас и не заботился. Нас ни разу не вызвали на допрос. Мы, пожалуй, пробыли бы там до страшного Суда, не приди в голову какому-то французскому генералу произвести поверку всем арестованным. Эта поверка была назначена на воскресенье, а потому уже в субботу надо было освободить из- под ареста всех тех, на кого должны были упасть взгляды столь высокопоставленной особы, обладавшей чувствительным сердцем. Один поручик-легионер занялся чисткой тюрем и арестных домов.

— А вы как сюда попали? — обратился он к Анталфи.

— Я — венгерский поданный, — заявил тот. — Помещик из окрестностей Будапешта. Мы с племянником, — он указал на меня, — бежали, в Словакию, от большевиков. Когда большевистская опасность миновала, мы хотели вернуться домой и зашли к жупану [17] в городе Прессбурге. И тут — бог видит мое сердце! — не знаю из-за чего, вследствие какого-то недоразумения, нас арестовали, отняли у нас шесть тысяч долларов, наши золотые часы и потом под охраной жандармов привели сюда. С тех пор никто нашим делом не интересуется.

— Гм!.. Выдумано не плохо. Я просмотрю ваши бумаги.

— Будьте так любезны, — благодарным тоном сказал Анталфи.

Это происходило в четверг утром. В пятницу рано утром капрал-легионер сообщил нам, что нас обоих навсегда высылают из республики и чтобы мы сейчас же готовились к отъезду, — нас под конвоем повезут в Австрию.

— Почему не в Венгрию? — рассердился Анталфи.

Капрал-легионер засмеялся.

— Ну, понятно! В следующий раз вас вышлют туда, куда вам будет угодно. В следующий раз…

В десять часов утра мы уже сидели в вагоне. С нами был еще один арестант, которого отправляли в Австрию, — белокурый, высокого роста парень. Сопровождал нас маленький, коренастый сыщик, меньше всего опасавшийся того, что мы удерем, зато очень дрожавший за свою жизнь.

— Дома ждут меня шестеро ребят и больная жена, — рассказывал он в сотый по крайней мере раз за время нашего полуторадневного путешествия. — Шесть малюток останутся сиротами, если я паду жертвой служебного долга. Жена — эта несчастная, больная женщина — все говорит мне: «Вот увидишь, Рихард, с тобой еще случится несчастье, увидишь, тебя еще убьют. Откуда же могут знать все те, с которыми тебе приходится иметь дело, откуда же они могут знать, что ты не хочешь причинить им ничего дурного, что ты на редкость добрый человек, что таким строгим делает тебя служба, а не твое сердце?» Служба, господа, служба! Шестеро детей, больная жена — и такая служба! Да, мы переживаем плохие времена, В мирное время я был учителем, и когда меня в пятнадцатом году отпустили из армии, я продолжал учительствовать; теперь же, когда чехи закрыли нашу школу, я нигде не мог найти себе работы. Не мог же я допустить, чтобы умерли с голода мои шестеро детей. А моя жена! Эта несчастная…

Наше путешествие продолжалось полтора дня, потому что мы ехали не прямым путем, через Прессбург, а окружным — сперва на Брюнн, а оттуда на Знайм, на австрийский пограничный пункт. Чтобы убить скуку, Анталфи трижды повторил свой рассказ о том, как в Прессбурге у нас отняли шесть тысяч долларов и золотые часы. Несчастного шпика вся эта история чуть с ума не свела.

— Если наш брат только искоса взглянет на чужое добро, и то уж беда, — сказал он плачущим голосом. — А важные господа все могут себе позволить. Вы, конечно, думаете, что бедные сыщики или жандармы украли эти шесть тысяч долларов? Нет, господа, это не так. Я теперь впервые слышу эту историю, но я мог бы поклясться блаженством своей души, что деньги эти украли офицеры — ни сыщику, ни жандарму гроша медного из них не досталось. Только жупан получил свою часть, — остальное, клянусь, до последнего гроша попало в карманы офицеров.

— Не знаю, — ответил Анталфи, — и это меня не особенно интересует. Главное — это то, что, наконец, хоть и кружным путем, мы все-таки приедем домой.

— Конечно, дома…

— …Всего будет вдоволь, — сказал Анталфи с гордым видом.

Мы разговаривали по-венгерски, а наш третий спутник ни слова не понимал по-венгерски. Он рассказал по-чешски, что с ним произошло. Анталфи с трудом понял его и потом передал нам его историю.

— Обыкновенный случай. Парень был чешским легионером, три года воевал во Франции против немцев. Как инвалид вернулся домой, и здесь ему в голову пришла несчастная мысль добиваться должности судебного пристава, на которую в это время зарился и двоюродный брат жандармского поручика. Поручик каким-то образом разнюхал, что парень этот родился где-то близ Вены, и, несмотря на то, что этот несчастный ни слова не говорит по-немецки, решил, что он австриец, и теперь его под конвоем высылают в Австрию. Когда он сказал, что не понимает по-немецки, его утешили, что это не такой уж трудный язык. Если он только будет прилежно учиться, то через год будет совсем свободно владеть «родным» языком.

В Знайм, на пограничную станцию, мы прибыли рано утром. Станция ничем не отличалась от остальных чешских станций, — если не считать того, что она была обнесена проволочным заграждением. Жандармский вахмистр принял нас от сыщика, потом передал другому жандарму-капралу, который отвел нас на какую-то конюшню — темную, сырую, вонючую деревянную постройку. Там мы улеглись на провонявшую навозом солому и, закурив папиросы, принялись болтать. Особых новостей у нас не было, а потому от скуки мы вскоре заснули. Время уже шло к вечеру, когда капрал нежным ударом ноги в бок растолкал нас.

— Ну, идемте!

Он повел нас опять к вахмистру, который теперь уже не был так скуп на слова, как утром, хотя и отдавал свои распоряжения коротко, по-солдатски.

— Вы обойдете стоящий на вторых путях поезд и заберетесь в угольный вагон. Один лишь кочегар знает, что вы там будете находиться. Смотрите, чтобы никто вас до Вены не видел! А там можете делать, что хотите, это меня не касается. Поняли?

— Поняли.

— Есть хотите?

— В последний раз мы ели вчера вечером.

— Так… А деньги-то у вас есть?

— У меня есть немного.

— Давайте сюда. И садитесь скорей, а я пока куплю вам чего-нибудь поесть.

Анталфи дал ему двадцать чешских крон.

— Ну, ступайте.

Это было наше последнее приключение в Чешской республике.

Вахмистра мы, понятно, больше не видели. Двадцать крон он, верно, сохранил себе на память о нас.

Едва мы забрались в угольный вагон, как раздался свисток. Несколько минут спустя мы уже оставили позади себя пограничные столбы, где с одной стороны — чешские легионеры с пулеметами, а с другой — австрийские жандармы с винтовками стояли на страже мира.

Вокзал был еле-еле освещен, и нам удалось не замеченными выскользнуть из угольного вагона. В виду того, что выходы охранялись слабо, мы без особого труда выбрались на улицу. Электрические часы на фронтоне вокзала показывали без нескольких минут час ночи.

Стояла прекрасная теплая осенняя ночь. После тюрьмы, конюшни и угольного вагона воздух венских улиц показался нам необычайно мягким. Мы шли молча, лишь чех время от времени бормотал про себя ругательства. Широкие улицы были почти безлюдны, трамвайные пути заброшены, дуговые лампы не горели.

— Рановато венцы укладываются, — заметил я.

— Больной город, — шопотом отозвался Анталфи, словно боясь громким словом вспугнуть спящего.

Медленно, взявшись под руки, брели мы по тротуару. Чеха, видимо, сердило, что мы разговариваем по-венгерски. Анталфи выразил предположение, что он сердится не столько на то, что ничего не понимает из нашей беседы, сколько оттого, что, будучи честным патриотом, от глубины души ненавидит все венгерское.

Время шло, мы проголодались, устали и, зайдя в парк, решили, наконец, присесть на скамейку и отдохнуть.

— Хорошо бы малость перекусить…

— С этим придется подождать до утра.

Мы заснули, сидя на скамье. Проснувшись от свежего предутреннего ветерка, мы увидели, что легионер покинул нас, даже не попрощавшись.

— Куда же нам деваться?

— Прежде всего пойдем в баню. Кости у меня уже старые; от этой ночи, проведенной на скамье, я ослаб еще больше, чем от голода, горячая вода подбодрит меня, не говоря уже о том, что и вообще помыться не мешает.

После долгих поисков мы нашли баню, но выяснилось, что старались мы напрасно, так как из-за недостатка угля бани бездействуют. То же самое оказалось и в двух других банях.

— Послушай, Анталфи, баня — баней, а поесть тоже бы не мешало.

Несколько минут спустя мы уже сидели в маленькой кофейной. На одной ее половине стулья еще стояли опрокинутыми на столах, на другой же два покрытых белой бумагой стола ожидали посетителей. При нашем появлении белый, как лунь, мертвенно-бледный, сгорбленный официант оставил метлу, прикрыл лопатой сметенный на середину комнаты сор и подошел к нам, лязгая на ходу маленькими ножницами, извлеченными им из его поношенных солдатских брюк.

— Ваши хлебные карточки?

— Хлебные карточки? Это еще что такое? — удивился Анталфи.

— Вы, вероятно, венгры? — сурово спросил официант. — Ну, понятно, в вас сразу же можно угадать венгров.

— А разве венгры не могут есть иначе, как по хлебной карточке?

Официант улыбнулся. При этом он казался еще старше.

— У нас равенство, — тихо ответил он. — Ни для кого нет исключений. Венгры, как и все остальные, не могут есть без хлебной карточки.

— У нас нет хлебных карточек, но мы хорошо заплатим за хлеб.

— Тут не в деньгах дело, — возмутился официант. — Это вопрос порядка, а без порядка не может быть и социализма. Это каждый обязан понимать. Карточка…

— Мы уже два дня не ели, — прервал его Анталфи.

Официант удивленно вытаращил на нас глаза, как-то странно покачал головой, как будто ее дергали сзади за веревочку, потом неожиданно сунул ножницы в карман и подошел к нам поближе.

— Вы, быть может, товарищи? — шопотом спросил он.

— Да.

Он тотчас же скрылся за узенькой дверью и спустя некоторое время возвратился с большим деревянным подносом, на котором лежало два маленьких ломтика черного хлеба. Поднос он поставил перед нами ка стол.

— Что прикажете, товарищи, кофе или чаю?

— Вы социалист? — довольно недружелюбно спросил его Анталфи.

— Да, я организованный социал-демократ. Итак, чего же вам подать, товарищи?

Я мало что понимал из разговора, и Анталфи вкратце передал мне слова официанта.

— Чорт его знает, — добавил он, — как смотреть на австрийских социал-демократов: как на друзей или как на врагов?

Официант, видимо, неправильно истолковал смысл нашего разговора, потому что опять исчез и через несколько минут появился, держа в руках маленькую книжечку.

— То, что вы, товарищи, проявляете известную осторожность — это очень правильно, — сказал он почти торжественным тоном. — Очень, очень правильно… Вена кишмя-кишит шпиками, провокаторами и всяким сбродом. Но что касается меня, то я легко могу рассеять ваше недоверие: вот мой партийный билет; не далее как вчера я уплатил партийный взнос. Двадцать семь лет состою в организации! Двадцать семь лет!

Анталфи внимательно рассмотрел подписи и печать и, одобрительно кивнув, возвратил официанту билет.

— Прекрасно, товарищ Бергман. Ваши бумаги в полном порядке. Так вообразите себе, товарищ, мы уже два дня ничего не ели! Официанту не приходится объяснять, что значит голодать два дня.

— Понимаю, вполне понимаю. Я подам все, что только можно подавать без карточек. Мы, социалисты, и как партийцы и как частные лица, всегда оказываем полное содействие венгерским эмигрантам.

От этих слов Анталфи взорвало.

— Тогда надо было помогать, чорт вас дери, когда от вашей помощи еще могла быть какая-нибудь польза! На что нам теперь ваша помощь! Да и сейчас он разглагольствует вместо того, чтобы принести поесть!

Добрый старик испуганно отскочил от разъяренного Анталфи. Он, видимо, хотел возразить, но потом передумал и удалился, не проронив ни слова. Вскоре он вернулся с двумя чашками кофе и ветчиной, которую он положил на лежавшие на столе ломтики хлеба, после чего снова взялся за метлу. Но вместо того, чтобы закончить уборку, он снова подошел к нашему столику.

— Вы, товарищи, видно, большевики, большевики же судят о положении Австрии и поверхностно и несправедливо, — сказал он. — Я это не в упрек вам говорю, а чтобы объяснить истинное положение вещей. Мы, австрийские социал-демократы, отнюдь не худшие революционеры, чем русские большевики, но мы много умнее и уже во всяком случае образованнее их. Вы, надеюсь, не сомневаетесь в том, что Отто Бауэр как социалист не ниже вашего Ленина, а Отто Бауэр ясно доказал, что Австрия — это не Россия. Да, товарищи, Австрия — маленькая, слабая, нищая, изголодавшаяся страна, и она окружена огромными могущественными врагами. Мы, австрийцы, отданы на милость Антанте. Стоит Антанте на три дня приостановить посылку поездов с продовольствием — и снова начнется голод, а голодающие рабочие не могут совершать революций. Как вы хотите, чтобы рабочий шел на баррикады, когда он не уверен, не умирает ли дома с голоду его семья! Когда окончится эта нищета и мы соберемся с новыми силами, когда у каждого рабочего или, по крайней мере, у большинства будут если и не обильные, то во всяком случае достаточные запасы, тогда и мы, — своим, австрийским, путем, хотя и обходным, но вернее и без крови и риска, — придем к социализму. Вы увидите, товарищи, что при ближайших же выборах…

— Можно ли получить без хлебной карточки еще две чашки кофе? — прервал его Анталфи. — Об остальном же мы потолкуем как-нибудь на диспуте, — добавил он, заметив, что официант обиделся на нас за наше невнимательное отношение к австрийскому пути к социализму.

— Для кофе не нужно хлебной карточки, — сказал официант. — Что же касается остального, то вы, товарищи, вскоре убедитесь, насколько мы правы.

Когда мы напились, Анталфи достал из жилетного кармана деньги. Официант не очень-то обрадовался чешским деньгам, недоверчиво осмотрел двухвостого льва, но потом решился и на белой бумаге, покрывавшей стол, высчитал, сколько мы ему должны чешских крон и сколько австрийских нам причитается сдачи.

— Мне будет очень обидно, товарищи, — сказал он на прощанье, — если вы так далеко зайдете в. своем коммунистическом пристрастии, что откажетесь от моей помощи. Я могу вам помочь в двояком отношении. Первое — вот! — и он сунул Анталфи в руки два маленьких картонных листика.

— Что это? — спросил Анталфи.

— Хлебные карточки, по ним вы сможете купить себе по сто грамм хлеба.

— Спасибо.

— Второе, что могу для вас сделать, это — указать вам адрес комитета помощи венгерским эмигрантам. Вот вам адрес, сходите туда, там вам посоветуют, как быть. И не только посоветуют — наша партия помогает эмигрантам не одними только советами.

После часового странствования мы по адресу, сообщенному нам официантом, отыскали комитет помощи. Первым делом мы предстали перед проверочной комиссией. Здесь нас подробно расспросили о том, кто мы такие и откуда прибыли. У Анталфи среди членов проверочной комиссии оказалось двое знакомых, и таким образом мы уже через два часа были официально зарегистрированы в качестве венгерских эмигрантов и смогли стать в очередь за хлебом. Среди стоявших в очереди тоже нашлось несколько знакомых, которые задали нам тот же вопрос — когда и каким путем мы прибыли, — но дальше нами не интересовались: на всех лежала печать равнодушия и усталости. В помещении союза деревообделочников, где происходила раздача хлеба, стоял спертый воздух и было довольно холодно. Лишь очень немногие из собравшихся были в пальто, — большинство, так же как и мы, щеголяло в летних костюмах. В одном углу комнаты устроился парикмахер. Вокруг стула, составлявшего все обзаведение парикмахерской, слонялось человек пять-шесть, ожидая очереди.

— Успеем до мировой революции! — утешал себя товарищ в белых летних брюках и поношенной меховой шапке, приобретенной, наверно, у какого-нибудь русского военнопленного.

— До мировой революции? Поискали бы лучше себе работу, товарищ, чем повторять эту глупость.

— Это кто, секретарь комитета Шварц? Что, не узнаете уже меня, товарищ Шварц? Не хотите знаться с бедняками? — обратился к нему Анталфи.

Шварц, низенький коренастый человек с круглой лысой головой, обернулся и маленькими свиными глазами несколько минут в замешательстве смотрел на Анталфи. По всей видимости, он его не узнавал.

— Забыли, видно? А ведь полночи спорили после открытия съезда советов.

— А, вот вы кто! — воскликнул Шварц, хлопнув себя ладонью по лбу. — Ну, конечно, конечно… После открытия съезда советов?.. Ну, теперь-то, надеюсь, спор уже решен? Сознайтесь, кто был прав: Ленин или Шварц?

— По правде говоря, я и теперь думаю, что прав был Ленин, а не вы, товарищ Шварц.

— Так! Ленин прав? — захохотал Шварц. — Словом, сейчас мировая революция? Нет, товарищ! Всякому здравомыслящему человеку теперь ясно и ясно было уже во время нашей прошлой встречи, что Ленин не был и не мог быть прав. Я, повторяю, и тогда уже это отчетливо видел, теперь же я знаю и нечто большее. Теперь я знаю, что не только Ленин не был прав, но даже и я ошибался. Да, нейтралитет — это неправильная, компромиссная точка зрения. Не я был прав, а австрийский канцлер, товарищ Реннер! И прав он был потому, что настоящий социалист не может оставаться нейтральным, видя, как большевики компрометируют революцию и задерживают ее ход. Да, если хотите знать, прав был товарищ Реннер, когда просил вмешательства великих западных демократий, чтобы положить конец бессовестному авантюризму Бела Куна и его товарищей. Теперь уже каждому разумному человеку ясно, что путь к социализму ведет через демократию и что самый наш опасный враг — это большевики.

Шварц говорил громко, обращаясь не к одному только Анталфи, но и ко всем дожидавшимся раздачи хлеба.

Послышалось несколько протестующих голосов, тотчас же заглушенных одобрениями большинства присутствующих. Когда Шварц, наконец, умолк, заговорил я.

— Что ж, товарищ Шварц, дело дошло до того, что измену вы рассматриваете как основной долг социалистов?

— Вам следует еще основательно поучиться, мой молодой друг, чтобы спорить со мной, — ответил Шварц, стараясь улыбкой скрыть внезапно вспыхнувшую в нем злость. — Если хотите, — продолжал он сладеньким голоском, — я составлю вам список книг, которые вам полезно будет прочесть, чтобы разобраться в вопросе: демократия или диктатура. Вы грамотны, надеюсь?

Не помню, что я ему ответил. Одно несомненно: сказал я ему нечто в высшей степени грубое. Круглое лицо Шварца побагровело от злости. Он уже вобрал в себя воздух, чтобы обрушиться на меня, как вдруг послышался чей-то голос:

— Ты прав, Петр. Совершенно прав! Но грубить все же не следует.

Я обернулся. Передо мной стоял Пойтек.

— Пойтек!

Бросившись Пойтеку в объятия, я забыл все: Шварца, Реннера, демократические пути, ведущие к социализму… Я с трудом сдерживал слезы.

— Успокойся, Петр!

В это время Шварц уже взобрался на трибуну, с которой обычно производили раздачу хлеба.

— Товарищи, — начал он, стараясь говорить сдержанно, — я меньше всего претендую на роль судьи в лично меня касающемся деле. Но тут один молодой товарищ, забывшись, нанес мне, представителю комитета помощи, глубокое оскорбление, — иными словами, он в моем лице оскорбил комитет помощи. Повторяю, я меньше всего хотел бы…

— Ладно уж, ладно! Приступайте к раздаче!

— Сколько еще дожидаться куска хлеба?

— Товарищи!..

— Ладно! Раздавайте хлеб!

— Товарищи! — старался Шварц перекричать недовольных. — Я хочу лишь сказать, что от чистого сердца прощаю обидевшего меня товарища.

— Дайте ему два куска хлеба, если прощаете!

— Давайте начинать, наконец!

— Товарищи! Будьте повежливее с товарищем Шварцем! Ведь он все свое время посвящает нам.

— На то и жалованье получает!

— Начинать, начинать! Нечего терять время!

Шварц жестами успокаивал недовольных. Видно было, что он хочет продолжать, но, когда недовольных голосов стало больше, он внезапно раздумал, опустил руки и, пожимая плечами и неодобрительно покачивая головой, сунул под конец руку в огромный стоящий за столом ящик.

— Начнем! — крикнул он и ткнул взятый из ящика кусок хлеба в руки первому стоящему в очереди. — Следующий!

— Уйдем отсюда, — сказал я Пойтеку, — не надо мне такой помощи.

— Как же не надо, Петр? — успокаивал меня Пойтек. — Бери хлеб, раз дают. И я возьму, что мне полагается, а об остальном поговорим потом.

— Я не сержусь на вас, мой молодой друг, — сказал Шварц, когда очередь дошла до меня. — Вот ваш хлеб. Повторяю, я не сержусь на вас, я ни на кого вообще не сержусь. Хороший социалист-марксист, если он к тому же вегетарианец и не признает ни алкоголя, ни курения, никогда ни на кого не сердится, а всегда всем желает добра. Когда-нибудь вы еще будете благодарить меня за то, что я так решительно поправил вас, когда вы говорили глупости. Вы не раскаетесь, что послушались старика Шварца. У старика Шварца вы можете научиться только хорошему. Приходите завтра во-время: завтра мы будем раздавать и деньги.

Пока он говорил, я уже принялся жевать хлеб. Первый кусок стал мне поперек горла, и я с трудом проглотил его. Как я впоследствии узнал, этот противный привкус в хлебе был оттого, что хлеб выпекался с примесью каштановой муки.

— Пойдем, — сказал Пойтек, получив свой паек. — Ты поселишься у меня.

— А Анталфи?

— Для него у меня места, к сожалению, не хватит. Вся моя обстановка состоит из узкой железной кровати, которая и для двоих-то мала; втроем же мы никак на ней не поместимся. Теперь слишком холодно, чтобы спать на полу. Товарищ Варга, не могли бы вы приютить у себя новоприбывшего товарища?

— Что ж, если он не найдет места получше, то может поселиться у меня. Но входить и выходить надо будет так, чтобы хозяева не заметили.

— Об этом не беспокойтесь, — сказал Анталфи.

Я отправился с Пойтеком. Расставаясь с Анталфи, я условился встретиться с ним на следующий день при раздаче хлеба.

Со своей порцией я покончил, еще не выйдя на улицу. Пойтек же свой паек спрятал в карман.

— Расскажи, как это ты выбрался? — спросил я.

— Выбрался, вот и все. Я здесь, и это самое главное.

— Мне дорога выдалась нелегкая.

— Но ты тоже выбрался, Петр. А как — это уже теперь, право, не важно. С тех пор, как мы в последний раз виделись, в Венгрии замучено несколько десятков тысяч рабочих и крестьян. В сравнении с венгерскими офицерами румыны — прямо ангелы. Теперь важнее всего — как и когда мы вернемся назад.

— А когда, думаешь ты, сможем мы вернуться?

— Вероятно, только после вторичной революции, а этого надо будет ждать месяцев пять-шесть, если не больше. До этого срока революция в Венгрии может разыграться только в том случае, если наши победят в Италии или в Чехо-Словакии. Положение изменилось: несколько месяцев тому назад мы оказывали заграничным товарищам вооруженную помощь, теперь же они нам будут помогать.

— А Россия?

— Там положение тоже не из блестящих, но за русских товарищей беспокоиться нечего. Они-то свое дело знают.

— Далеко отсюда живешь?

— Не больше часа ходьбы. Ботинки у тебя, надеюсь, не рваные?

— Не очень.

— Ну, тогда давай шагать.

День был холодный, дул резкий ветер. Я чувствовал себя разбитым, усталым, голодным. Я дрожал от холода. Пойтек засыпал меня вопросами, я же отвечал с пятого на десятое. Ноги казались тяжелыми, как жернова. Я едва не заснул на ходу. Чтобы поддержать во мне бодрость, Пойтек вынул из кармана полученный паек, разломил хлеб и дал мне половину. Немного погодя, видя, что я, несмотря на усталость, быстро справился с хлебом, — он отдал мне и вторую половину. Голова у меня кружилась. Как сквозь туман, видел я, что на улице толпится множество народа. Уличный шум сливался со звоном в ушах. Пойтек взял меня под руку и спокойным, ровным голосом что-то объяснял. Но я не понял ни слова.

Одетый, повалился я на кровать Пойтека и тотчас же заснул мертвым сном. Был уже поздний вечер, когда я проснулся. Не сразу сообразив, где я нахожусь, я осторожно приподнялся и подозрительно осмотрелся кругом. Сквозь узкие окна в комнату пробивался тусклый свет, с трудом позволявший различать кровать, стоявшую в нескольких шагах от моей кровати. Я встал и ощупью стал искать дверь. Я нащупал стену, затем другую.

Голова еще была тяжелая от сна. Я не совсем был уверен, что действительно нахожусь в Вене.

Открылась дверь, и в комнату вошел Пойтек. Он повернул выключатель. Я находился в комнате с двумя окнами и четырьмя кроватями. Первое впечатление у меня было такое, что я попал в больничную палату, и — как впоследствии выяснилось — я не ошибся. Это был барак, в котором во время войны помещался военный психиатрический госпиталь. По окончании войны больные разбежались, и опустевшие бараки были превращены в общежитие. Собственно говоря, этот процесс превращения в общежитие состоял в том, что больные унесли из комнат все, что можно было унести, жильцам же предоставлялось вновь омеблировать комнаты.

— Проснулся? Вот и кстати: ужин как раз готов.

Вторая комната, куда повел меня Пойтек, была такая же, как и та, в которой я спал. Первое, что мне бросилось в глаза, был горшок, поставленный на горящий примус. Из горшка шел запах горячей пищи. Кроме нас в комнате было еще пять человек. Двое лежали, а трое стояли возле примуса. Когда я вошел, бледный, рыжий, чрезвычайно моложавый на вид человек с лицом, усеянным веснушками, протянул мне руку.

— Петр? Как дела? Не узнаешь, что ли?

Конечно, я где-то уже видел это лицо, но никак не мог припомнить — где.

— По правде говоря…

— Не помнишь? Ну, не беда. Главное, чтобы не забывал, чему я тебя учил.

— Меня учили?..

Тут я сразу вспомнил все: рабочие курсы, уроки правописания, первую забастовку.

— Товарищ Секереш!

Секереш обнял меня.

— Скоро два года, как мы расстались.

— Мы виделись, товарищ Секереш, в самом начале и вот опять встречаемся, когда уже всему конец.

— Конец? — переспросил Секереш и засмеялся весело, как ребенок. — Чему это конец, Петр?

Тут только я понял, какую сказал глупость. Краска залила мне щеки. Я замолчал и опустил голову, чтобы не глядеть Секерешу в глаза. Но он взял меня за подбородок и потянул кверху, чтобы заставить поднять голову.

— Так скажешь мне, Петр, чему конец?

— Петр прав, — пришел мне на помощь Пойтек. — Конец, бесспорный конец первой пролетарской диктатуре в Венгрии. То, что происходит теперь, уже входит в историю второй.

— Это верно, — сказал Секереш. — Первой конец — это так.

— Завели шарманку! Первая революция, вторая революция… Совсем, как Вильгельм I, Вильгельм II, 1-е апреля, 2-е апреля… Первая или вторая — не все ли равно? Большевизм — чепуха! Баста! Все же умный человек может извлечь урок из любой революции, как бы бессмысленна она ни была: мы убедились, что тиранией нельзя положить конец тирании. Необходимо взорвать весь свинушник и плюнуть на него.

— Главное — плюнуть, дядя Вильнер, это немного поможет! — засмеялся Секереш.

— Дураки! — продолжал Вильнер, невозмутимо размешивая похлебку. — Вы мне напоминаете жука, попавшего в хрен. Дураки хрен считают самым сладким блюдом. Первая революция, вторая революция! Сумасшедший дом! Нет ли у кого-нибудь папиросы? — докончил он немного тише, но все еще достаточно громко.

— Вот видите, брат Вильнер, — заговорил высокий молодой человек с волосами, спадавшими ему на плечи. Он лежал на кровати и при разговоре размахивал руками до самого потолка. — Вот видите, вы осуждаете ошибки большевиков, а сами тоже не свободны от ошибок, или вы думаете, что в теле, отравленном алкоголем и никотином, может быть душа, достаточно сильная и чистая, чтобы успешно бороться со злом?

— Пошел ты к чортовой матери, дурак… слюнтяй…

— Только основанный на христианском воздержании…

Вильнер со злостью подскочил к говорящему и, демонстративно повернувшись к нему спиной, заорал:

— Говори мне в…, скотина, это я еще готов выносить! Когда же я вижу твое лицо, то сразу становлюсь антисемитом. Право же, я человек без предрассудков, любую б…, любого убийцу готов назвать братом, но чего уже я никак переварить не могу — это, что полоумный сын еврейского служки проповедует христианство.

— Бедный брат мой! — вздохнул длинноволосый и, потянувшись, поднялся с кровати.

— Братом зовешь, сопляк!.. Ну, если ты мне действительно брат, то сходи и принеси немного соли. В двадцатом бараке купили сегодня полкило. Сбегай, попроси у них горсточку.

Длинноволосый вышел.

Я подсел к Секерешу на кровать.

Пойтек дал мне тарелку с вилкой.

— Это и есть эмиграция? — обратился я к Секерешу.

— И это эмиграция, — ответил Секереш. — Для поля нужен навоз — иначе оно родить не будет… Не слушай этих глупцов, — продолжал он, помолчав немного. — Они не плохие парни, только немного свихнулись. К тому или другому еще вернется рассудок.

На стене против меня красовалась надпись:

— Обнадеживают?.. — кивнул я Секерешу на эту надпись.

— Не бойся, с голоду не издохнем! Времени не хватит издохнуть… Только слепой не видит, что мы накануне победы.

Кровать, на которой нам предстояло разместиться, была узка для двоих. Стоило одному пошевельнуться, и другой должен был остерегаться, как бы не упасть. После обеда я основательно выспался, и теперь мне совсем не хотелось спать. Три наши сожителя уже давно храпели взапуски, но мы двое — Пойтек и я — все еще разговаривали.

— Ты первым делом должен научиться по-немецки. Тогда ты сможешь все читать и, может быть, участвовать в австрийском движении. Не так-то уж трудно выучиться языку. Когда я впервые попал в Вену, мне было, примерно, столько же лет, сколько тебе сейчас. Шесть месяцев я работал на фабрике, два месяца пешком бродил по Тиролю и Штирии и так овладел немецким языком, что когда попал на военную службу… впрочем, это ты уже знаешь…

— По книжке учился?

— Какого чорта! Ходил на собрания. В театре был несколько раз, а потом у товарищей-женщин учился. Ты тоже вскоре поймешь, как надо учиться. Здесь, в бараке, несколько польских и югославских товарищей, а в соседнем живут австрийцы. А затем постарайся читать газеты.

— А на что мы, собственно, жить будем?

— Этого я тоже не знаю. Получить работу почти невозможно. Я уже четыре недели здесь. Одну неделю я рубил дрова в лесу, но зарабатывал так мало, что даже досыта не мог наесться, а на голодное брюхо не очень-то много нарубишь. Несколько дней подряд я продавал газеты, но в них были антисоветские статьи, и… словом этого я не мог продолжать. Попробовал также быть носильщиком… У Шварца кой-какое пособие получим, а там видно будет. Скверно, что у тебя пальто нет. Ведь зима на носу.

— А ты как думаешь: зимовать здесь придется?

— Бесспорно. Раньше весны вряд ли можно рассчитывать на новую революцию. Нельзя торопить события. Надо ждать, пока они созреют. Покажут теперь белые, что такое террор… Трудно, очень трудно при нынешних обстоятельствах реорганизовать в Венгрии партию.

— Я даже представить себе не могу, каким образом можно сызнова начинать работу, кому ее вести…

— Спасите!

Пойтек вскочил с кровати и зажег электричество. На соседней кровати сидел с широко раскрытыми глазами Вильнер и кричал изо всех сил:

— Спасите, спасите!

Пока я соскакивал с кровати, Пойтек успел принести стакан воды и почти насильно напоил Вильнера. Секереш и я держали Вильнера за руки, чтобы он не вырвался, а длинноволосый поддерживал его голову. Так продолжалось несколько минут. Вдруг Вильнер так же внезапно, как и начал, перестал кричать и посмотрел на нас удивленно, как будто только сейчас увидел нас. Не сказав ни слова, он улегся и натянул одеяло на голову. Все стихло, только слышно было, как Вильнер, точно наказанный ребенок, горько плачет под одеялом.

— Несчастный!.. Он шесть недель провел на улице Зрини, — шепнул мне на ухо Пойтек. — Его хотели увезти в Шиофок, в генеральную квартиру Хорти. На полном ходу он соскочил с поезда и таким образом спасся.

Утром я вместе с Секерешем вышел во двор. Бараки стояли один возле другого, как солдаты в строю. Их сразу даже сосчитать было трудно. Куда ни посмотришь, всюду бараки — целый город бараков. По краям посыпанных гравием дорожек росли молодые каштаны; их пожелтевшие листья свернулись от ночного мороза. Посередине лагеря, на невысоком холме, стояла церковь. Мы поднялись на холм и уселись на скамейку перед запертыми церковными дверьми.

— Сегодня я еду, — тихо произнес Секереш. — Еду в провинцию. Если я вечером не вернусь, то никого обо мне не расспрашивай. Ни одна собака обо мне не спросит. С Пойтеком я уже сговорился, что ты займешь мою кровать. У меня есть лишняя пара ботинок я лишняя пара брюк. Это я оставлю тебе. У меня только одно пальто, а жаль: ведь в пальто ты как раз больше всего нуждаешься.

— А вы куда едете?

— Я же сказал, что в провинцию. Стало быть, никому не говори, что я уехал. Затем советую тебе поменьше якшаться с нашими сожителями. Пойтек сведет тебя с товарищами, которые не потеряли голову при первом поражении. Здесь, в Вене, немало прекрасных товарищей… Главное же, старайся побольше учиться. Вскоре у партии опять каждый человек будет на счету. Ты ведь знаешь…

К нам подошел Вильнер. Секереш без всякого перехода стал говорить о погоде. Несколько минут спустя Пойтек позвал нас пить чай.

Мы с Пойтеком отправились в город пешком, а Вильнер и длинноволосый последователь Христа поехали трамваем; остальные же продолжали еще валяться в постели. Хотя день был солнечный, было ветрено и холодно. Мы шли быстро, чтобы согреться. По пути мы повстречались со странной процессией. В ней участвовала добрая тысяча человек, если не больше. Шли по десяти человек в ряд, и хотя в строю, но опустив головы и совсем не военным шагом. Одни были в штатском, другие в военном, но у всех был одинаково обтрепанный вид. Шли без знамени, без песен — какая-то процессия теней.

— Демонстрация безработных, — тихо произнес Пойтек.

— Что же это за демонстрация! Без единого звука…

— А что ж им кричать? Они и тогда молчали, когда могли криком чего-нибудь добиться. Они и не понюхали борьбы, а все же потерпели поражение. В Вене свыше полутораста тысяч безработных — да, впрочем, и те, кто работают… Провалиться ей в тартарары, этой демократии…

Помещение комитета помощи являло ту же картину, что и накануне. Парикмахерская, длинная очередь ожидающих, несколько новоприбывших, несколько зевак. Один с воодушевлением рассказывал, что намерен пешком отправиться в Чехию, где условия жизни превосходные. Другой собирался в Южную Америку за счет какой-то биржи труда. Там, в Южной Америке, такое будто бы изобилие всего, что даже паровозы топят пшеницей. Товарищи читали разорванную на куски венгерскую газету. «Белый террор, белый террор»… — слышалось повсюду. Эти два слова все произносили шопотом.

— Какого чорта вы шепчетесь? Уж лучше бы кричали! — со злостью кинул им Анталфи.

— Тише, товарищ! Вена полна венгерскими сыщиками.

— Ну, и что же?

— Третьего дня похитили трех товарищей и в автомобиле увезли за границу. А вчера утром австрийцы арестовали четырех эмигрантов: их обвиняют в организации бандитской шайки. Вероятно, их доставят по этапу на венгерскую границу.

— Внимание, внимание, товарищи!

До того как приступить к раздаче хлеба, товарищ Шварц зачитал письмо вегетарианского общества. Вегетарианское общество предлагало устроить для венгерских эмигрантов лекцию о вреде мясного питания. Докладчиком выступит молодой приват-доцент. Тема лекции: вредные последствия от употребления в пищу мясных продуктов.

К тому времени, как выпал первый снег, я уже успел пройти школу, научившую Пойтека тому, что в Вене для нас нет работы. Сначала я рубил дрова в лесу под Веной, но в отличие от Пойтека не я бросил работу, а меня уволили. Продажу же газет я бросил сам. Занимался я этим всего шесть дней. С утра до вечера простаивал я на углу Грабена и Кертнер Штрассе и кричал во все горло:

— Найе Фрайе Прессе! Арбайтерцайтунг! Бечи мадьяр Уйшаг![18]

Я сильно страдал от холода, но все же зарабатывал достаточно, чтобы почти регулярно питаться и вдобавок еще приносить вечером Пойтеку что-нибудь поесть. В конце концов я сумел бы, вероятно, из доходов от продажи газет приобрести себе какое-нибудь поношенное пальто, если бы русские товарищи не разгромили под Петроградом белые банды Юденича. Эта победа превратила меня, как и многих других товарищей, в безработного. Причина была та, что, узнав о победе русских товарищей, австрийская пресса принялась вопить: «Красный террор, красный террор!», «Ужасы большевиков!», «Десятки тысяч людей, погребенных заживо!», «Дети, обреченные на медленную мучительную смерть!»

— Не стану я распространять подобную гадость!

— Как вам угодно. Будьте уверены, и без вас обойдемся. На улицах меньше углов, чем безработных, желающих продавать газеты. А ваше место — это прямо золотое дно.

С тех пор я неделями только и делал, что ожидал, что завтра будет лучше, чем сегодня. Ежедневно заходил в комитет помощи, меня ежедневно заносили в списки ищущих работы, и товарищ Шварц ежедневно успокаивал меня:

— Завтра, в крайнем случае, послезавтра! Мы, со своей стороны, сделаем все возможное…

Дома я подметал полы, мыл посуду или же читал, лежа на кровати. Когда у нас бывал уголь, я топил. Когда его не было, я уходил в какую-нибудь комнату, где окна были целые и не дуло.

— Если вам холодно, можете сидеть у меня в комнате. У меня топлено.

— Не хотелось бы вас беспокоить, товарищ.

— Не обеспокоите… Я себя беспокоить не дам. Я буду читать, и вы с собой прихватите книжку.

Захватив наугад одну из книжек Пойтека, я вошел к Драге в комнату. Драга сидела за столом за толстой книгой, читала и записывала что-то в тетрадь. Я пододвинул стул к маленькой печке, раскрыл книжку, но читать не стал, а продолжал сидеть, глядя в пространство. Драга время от времени взглядывала в мою сторону, но как будто даже не замечала меня. Читала она очень медленно. Когда мне казалось, что сейчас она должна повернуть страницу, она после того еще долго глядела на ту же страницу. Рядом с огромной книгой она казалась еще тоньше, еще меньше. В лучах позднего осеннего солнца ее волосы отливали золотым блеском.

— Почему вы не читаете?

— Голова не работает. Совсем отупел.

Драга захлопнула книгу.

— Давайте немного побеседуем.

— Вам со мной будет трудно разговаривать. Я, как видите, только коверкаю немецкий язык.

Драга улыбнулась.

Оттого ли, что солнце скрылось за тучи и в комнате стемнело. оттого ли, что в этот день я чувствовал себя утомленным, но мне показалось, что улыбающиеся серые глаза Драги сделались больше, чем все ее узенькое, бледное лицо. Мне хотелось ей это сказать, но моего знания немецкого языка оказалось на это недостаточно.

— Как-нибудь уж поймем друг друга, — ответила Драга.

Она стала меня расспрашивать, и я, как мог, рассказал ей историю нашей революции. Когда мне не удавалось подыскать нужное слово, я умолкал, предоставляя ей догадываться об остальном. Она слушала мою исковерканную речь, как если бы это был серьезный научный доклад, иногда даже отмечая что- то в записной книжке.

— Ну, вот тут вы опять допустили ошибку, — прерывала она время от времени мой рассказ. — А вот в этом вы снова поступили неправильно…

Некоторое время я не отзывался на ее замечания, но под конец меня взорвало.

— Конечно, мы допустили ошибки. Не ошибается только тот, кто не действует. А что вы за это время делали?

Драга перестала улыбаться, и глаза ее опять стали больше лица.

— Верно, верно. Мы еще меньше вашего знали, как нужно было действовать. Теперь я вижу, что мы даже не знали толком, в чем, собственно, дело. А когда поняли, было уже поздно.

— Вот видите. Но тогда вы не имеете никакого права критиковать нас.

Драга засмеялась, встала, подошла ко мне и протянула мне руку.

— Уйти мне? — спросил я.

— Зачем же уходить? Сейчас вскипятим чаю.

Она зажгла примус, поставила на него воду, а потом, достав большую деревянную коробку, в которой были папиросы и гильзы, стала ловко набивать папиросы. Примус шипел, а на дворе пронзительно завывал ветер.

— Сколько вам лет, Петр?

Я сказал:

— В тот год, когда вы родились, я уже умела читать и писать, — тихо сказала она. — «Капитал» Маркса читали? — спросила она, заваривая чай.

В комитете помощи, куда мы ежедневно ходили за хлебом, товарищ Шварц неизменно обещал на завтрашний день работу.

— Главное, товарищи, это не быть слишком разборчивым, — говорил он. — Нужно брать то, что предлагают.

Совет было хороший, но выполнить его было трудно: нигде никакой работы не предлагали.

Однажды вечером Готтесман из Уйпешта с таинственным видом отвел меня в сторону.

— Речь идет о нелегальном деле, — оказал он, приложив указательный палец к губам. — Ты честный коммунист? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

— Конечно, — ответил я несколько обиженным тоном. — Как можно вообще задавать подобный вопрос! Разве это не само собой разумеется?

— Шварца все равно еще нет, так что времени хватит. Давай выйдем на улицу. Надо переговорить по серьезному, чрезвычайно серьезному делу.

На улице мы старательно обходили знакомых, направлявшихся в бюро. Если кто-нибудь все же подходил к нам, Готтесман все так же таинственно подносил палец к губам:

— Нелегальные дела.

Если же и это не помогало, то он становился энергичнее:

— Пожалуйста, оставь нас одних, у нас важное политическое дело.

— Я думаю, — начал он шопотом, — и, надеюсь, это тебе тоже ясно, что руководители партии предали революцию.

— Чем же ее предали? — спросил я в недоумении.

Готтесман поглядел на меня, неодобрительно покачивая головой. Несколько минут он раздумывал, стоит ли продолжать.

— Так вот, — решился он наконец. — Я ведь не говорю, что они сообщили будапештской полиции список честных коммунистов, или что они поставляют оружие белой армии. Но они совершают то, что в глазах большевика является высшим предательством: они ничего не делают для революции. А между тем, — продолжал он, — никогда еще работа не была такой легкой, как сейчас. Положение определилось. Гнет ужасный. Отчаяние безгранично. Достаточно искры — и все вспыхнет. В этом ты со мной, надеюсь, согласен? Ты не сомневаешься, что достаточно толчка, и вновь вспыхнет революция?

— Говори, пожалуйста, яснее.

— Хорошо, я буду говорить совершенно определенно. Я решил, — вернее мы, несколько человек, решили, — взять дело руководства революцией в свои руки. Довольно колебаний! Нужно действовать. Готов ты на это? Готов ты принести жертву революции?

— Конечно.

— Тогда, если хочешь, ты с этой минуты входишь в состав красной армии. Не скрою от тебя, что в Австрии мы из эмигрантов организуем венгерскую красную армию. Достаточно тысячи или даже пятисот убежденных, решительных людей — и мы сможем повсюду перейти в наступление. Деревенская беднота повсюду примкнет к нам, мы без боя дойдем до Гьиер, а там уж мы найдем и рабочих и оружие. Когда будем подходить к Будапешту, у нас уже будет стотысячная армия… Будапешт мы займем без выстрела… Что ты на это скажешь? Смелость города берет! План продуман детально. Нельзя даже сказать, чтобы он был слишком оптимистичен. Каково твое мнение, а?

Я был ошеломлен. Предложение было несколько фантастичным, но было в нем что-то, что меня привлекало. У нас дома отчаяние теперь безгранично, белые творят ужасы, все ждут чего-то…

Я раздумывал. Внезапно Готтесман хлопнул меня по плечу. Я взглянул на него. Его глаза сверкали, и лицо пылало, как если бы мы уже шли маршем по проспекту Андраши. Быть может, он и думал в эту минуту о чем-либо подобном. Он снял фуражку и даже не замечал, что ветер развевает его длинные спутанные черные кудри.

— Ленин в такой обстановке не стал бы колебаться, — сказал он и снова натянул на голову свою поношенную серую фуражку.

Когда мы вернулись в комитет помощи, Готтесман отвел в сторону одного из парикмахеров, Габриэля Кеменя.

— Это Петр Ковач. Можешь внести его в список. Ручаюсь за него во всех отношениях.

Кемень сунул мне в руку свою бритву.

— Подержи-ка минутку, товарищ… — и он достал из кармана листок бумаги и огрызок карандаша.

— Петр Ковач? Есть, записал. Где вы, товарищ, живете? Адрес ваш нам обязательно нужен, — возможно, что первый сбор будет ночью, и тогда мы всем пошлем вызов на дом.

Я дал ему свой адрес.

— Оружие у вас есть?

— Нет. Откуда ему у меня быть?

— Ну, не беда. Мы вам раздобудем. Главное, держать все в строгой тайне. Если считаете кого-нибудь безусловно надежным человеком и захотите привлечь его к этому делу, то скажите об этом мне или товарищу Готтесману. Самовольно вы никого не имеете права посвящать в это дело.

— Вы про меня забыли, что ли?

Его клиенту, с выбритой одной щекой и намыленной другой, надоело, наконец, дожидаться.

— Сию минуту, — сердито отозвался Кемень. — Следовало бы все же понимать, что на первом плане — революция, а уже затем такие пустяки, как бритье. Ну, иду, иду…

Он сунул список в карман и взял у меня обратно бритву.

— Главное, это держать все в строжайшем секрете, — добавил он на прощанье.

— Как же вы представляете себе это дело? — спросил я Готтесмана.

— Все в свое время узнаешь…

С хлебным пайком я быстро справился и, заручившись очередным обещанием товарища Шварца предоставить мне завтра работу, отправился домой.

В воротах я столкнулся с Анталфи.

— Тебя как раз и ищу, — сказал он. — Пойдем, пообедаем в ресторане.

— В ресторане? А деньги у тебя есть?

— Ну, понятно же!

Тут только я заметил, что на Анталфи зимнее пальто с иголочки, новая шляпа и новые ботинки.

— Что это с тобой случилось?

— Будь покоен, я не работаю. Всегда, когда я работаю, я твердо помню, что своей работой лишь укрепляю капитализм. Нет, на это я не согласен, но счастливый случай дал мне в руки оружие, которым я по мере своих скромных сил мигу способствовать разложению существующего строя. Расскажу все по порядку. Пока что, однако, идем обедать.

Мы зашли в ресторан, и Анталфи предоставил мне выбирать все, что мне хотелось. Анталфи и платил за все.

— Сыт? — спросил он, наконец.

— Сыт.

— Больше не можешь?

— Нет.

— В таком случае идем. Надо тебе купить зимнее пальто. Глупо ведь ходить зимой без зимнего пальто.

— Ты это всерьез? У тебя столько денег, что и на зимнее пальто хватит?..

— На все хватит, и, что всего важнее, это честные деньги, — со спокойной совестью могу сказать, что ничем ради них не поступился. Нет! — воскликнул он несколько громче, чем было нужно. — На этом свете никто уж меня эксплоатировать больше не будет.

Мы купили пальто, — прекрасное серое теплое пальто.

— Ну, а теперь пойдем в кафе. Туда явится и мой компаньон.

— Компаньон? Не понимаю…

— Откуда же тебе понять! Я тебе все расскажу по порядку, тогда и поймешь. Ну, садись и выпьем по чашке мокко. Кельнер, два мокко и две сигары «Британика».

Кафе было битком набито народом — все упитанные, хорошо одетые люди. Все разговаривали, смеялись, ели. Там стучали бильярдные шары, здесь звякали ложки. Стоял такой шум, что я с трудом разбирал то, что мне говорил Анталфи.

— Так вот… Началось дело с того, что недели две, примерно, назад я зашел в это кафе. Денег у меня уже не было. Я не ел, не пил, не курил: только сидел там в углу и глядел на играющих в карты. Игроки разговаривали о разных делах: франк падает, лира поднимается, германская марка стоит столько-то, английский фунт… Все это были спекулянты, и каждый хотел выведать у другого, на чем можно было бы заработать.

«Ну, господа, я дам вам хороший совет, — непрошенно вмешался я. — Покупайте доллары. Кто купит доллары, тот быстро и без всякого риска разбогатеет».

«Это вам Вильсон протелеграфировал?» — спросил, смеясь, круглолицый, рыжий, коренастый человек, и все остальные разразились хохотом.

«Поднимай выше, — ответил я спокойно. — Не Вильсон, а сам Карл Маркс».

Игроки перестали обращать на меня внимание. Один из них заговорил о каком-то новом казино. Рассказывал он довольно интересно, но дослушать до конца мне, к сожалению, не удалось, потому что кельнер уже третий раз обращался ко мне с вопросом, что мне угодно, а так как у меня в кармане ломаного гроша не было, пришлось ретироваться. С этого, говорю, и началось. Ну, закури, Петр.

Неделю тому назад я опять пришел сюда погреться и почитать газету, присел к столу и принялся за чтение. «Немного погодя», — сказал я кельнеру, который спросил меня, что я хочу заказать. Я углубился в чтение, но вскоре мне опять помешали: к моему столу подсел рыжий, коренастый человек.

«Разрешите представиться — моя фамилии Вайс».

«Меня зовут Анталфи. Чем могу служить?»

«Вот, пожалуйста».

Господин Вайс сунул мне в руку два доллара. Я подумал вначале, что это какие-нибудь рекламные деньги, но оказалось, что деньги были настоящие — две бумажки по одному доллару.

«Это сумасшедший», пронеслось у меня в голове.

«Один доллар за совет, который вы мне дали, а другой — за справку, которую вы мне дадите», — сказал господин Вайс, прежде чем я успел очнуться от удивления.

«Несомненно, сумасшедший, — думал я. — Хорошо еще, если у него нет при себе оружия. Во всяком случае, буду говорить с ним осторожно…»

«Какую хотите вы от меня справку?»

Господин Вайс вынул две сигары. Одну он предложил мне, а другую закурил сам, откусив предварительно кончик и выплюнув его под стол.

«Первым делом, давайте закурим… А теперь вот что: вы хотите знать, какая мне нужна справка? Вы, видимо, меня уже не помните. Несколько дней тому назад в той комнате для карточной игры вы мне посоветовали покупать доллары. В наше время всякий мастер советовать, подумал я, и, по правде говоря, пропустил ваш совет мимо ушей. Вечером, лежа в постели, я вспомнил про ваш совет, но мне никак не удавалось вспомнить фамилию человека, на которого вы ссылались. Помнилось, что где-то я уже слышал эту фамилию, но где именно, я не знал… Словом, на другой день я отказался от намеченной сделки на английские фунты и заключил крупную сделку на доллары. Что же произошло? Фунт падал, а доллар поднимался, и я оказался в крупном выигрыше. И так как я человек справедливый, то наряду с выигрышем, — вот, взгляните, — занес в свою записную книжку: длинноносому — простите, я не знал вашей фамилии, — длинноносому за совет один доллар. Так вот этот первый доллар — за совет. Что же касается второго доллара, то вы назвали того, кто вам дал совет относительно долларов. Ну-с, Вайс ни от кого не хочет бесплатных услуг, — второй доллар я вам плачу за то, чтобы вы мне сейчас же назвали фамилию и адрес этого господина. Надеюсь…»

«Пожалуйста, пожалуйста. Я и тогда сказал вам, кто мой советчик, и теперь не стану скрывать: то, что при данных условиях доллар должен подниматься, я знаю от доктора Карла Маркса».

Вайс записал это в записную книжку.

«Доктор Карл Маркс? — сказал он, почесывая голову. — Я уже где-то слышал, несомненно, слышал эту фамилию, но, хоть повесьте меня, не могу сказать, где именно. Быть может, вы не откажетесь сообщить мне также и адрес господина Маркса?»

«С удовольствием. Карл Маркс лежит на одном из лондонских кладбищ. Он умер уже тридцать лет тому назад».

Господин Вайс вытаращил на меня глаза. Теперь, несомненно, он уже начинал думать, что имеет дело с сумасшедшим. Наконец, после длительного размышления, он хлопнул себя по лбу.

«Есть! — сказал он, и глаза его заблестели. — Я уже видел нечто подобное в «Варьете». Вы умеете вызывать духов?»

«Чепуха!»

Я оторвал, краешек газеты и написал: «Капитал» Карла Маркса». Передав господину Вайсу бумажку, я посоветовал ему купить и прочесть эту книгу.

«Это действительно книга о движении валютных курсов?» — спросил он недоверчиво.

«Не совсем, но во всяком случае в ней говорится и об этом. Если вы внимательно прочтете эту книжку, то поймете многое из того, что теперь для вас является китайской грамотой».

На другой день я опять зашел в кафе.

«По правде говоря, мне приходится думать, — встретил меня г-н Вайс упреком, — что вы потешаетесь надо мной. Этого я с вашей стороны не заслужил. Да и вам невыгодно потерять дружбу Вайса. Я купил книгу, название которой вы мне сообщили — это даже не книга, а целая библиотека, — полночи я перелистывал ее, но ни слова, буквально ни одного слова не нашел в ней по интересующему меня вопросу! Скажите, чем я заслужил подобного рода издевательство? Разве можно такому человеку, как Вайс, безнаказанно дурить голову?»

«Садитесь, господин Вайс. Дайте сигару. Спасибо. А теперь слушайте внимательно. Я вам все объясню».

Я объяснял ему добрых полтора часа. Рассказал ему все, что еще сохранилось у меня в голове из того, чему меня учили в партийной московской школе. Капитал, деньги, капитализм, кризис… Думаю, что я немного, — а может быть даже и порядочно, — напутал, но это особенного значения не имело. Господин Вайс все равно не понял ни слова.

Он почесывал затылок, грыз ногти, пил один стакан воды за другим и, видя, что я не скоро собираюсь замолчать, остановил меня.

«Довольно, — сказал он, покачивая головой, — я уже вижу, что вы во всем разбираетесь досконально. Очень благодарен вам за доверие, но чтобы вы знали, с кем имеете дело, отвечу вам тоже полной искренностью. Не стану притворяться мудрецом, скажу прямо: ни аза не понял я из того, что вы рассказывали. Но не беда, — важно, что вы разбираетесь в этом, в остальном же мы как-нибудь столкуемся. С Вайсом можно делать дела! Давайте говорить прямо. Вы хотите заработать деньги, и я хочу заработать деньги. Из этого видно, что оба мы умные люди, а умные люди могут легко сговориться. Каково, откровенно говоря, положение? У меня есть деньги, — это главное, что нужно для дела. А вы умеете делать деньги или, по крайней мере, утверждаете, будто умеете. Один раз вы оказались правы: доллар поднялся, как это предсказывали вы и ваш друг Маркс. Так вот, сделаем еще одну попытку. Вы мне скажете, сколько мне покупать, а также, — когда продавать. Повторяю, сделаем еще одну попытку. Если сделка окажется удачной, я уплачу вам, уплачу вам…»

«Десять процентов прибыли», — подсказал я.

«Пять процентов», — ответил господин Вайс.

«Восемь процентов».

«Шесть».

«Восемь»…

Сошлись на семи с половиной процентах. С тех пор мы провели несколько сделок покрупнее, и, как видишь, я живу барином. Способствую гниению капитализма. Смерть классовому врагу! Вот, видишь, — продолжал Анталфи после некоторой паузы, — в этом и заключается наша настоящая задача. Проникнуть в ряды врага и разлагать его изнутри. Так лучше всего можно подготовить революцию.

Когда я вернулся домой, Пойтек при виде моего нового пальто чрезвычайно обрадовался. Но его хорошее настроение сразу же упало, когда я ему рассказал об Анталфи.

— Список жертв все увеличивается, — произнес он задумчиво. — На родине сотнями вешают лучших товарищей, а здесь один становится последователем Христа, другой сыщиком, третий поступает так, как твой приятель Анталфи, четвертый… Ну, все равно, от потери ненадежных мы только крепнем.

— Но Анталфи не такой!..

— Сегодня я был у интернированных товарищей, — продолжал Пойтек, не обратив внимания на мое восклицание. — С Куном и Ландлером мне переговорить не удалось, но я говорил с Ракоши.

— Кстати, чуть было не забыл тебе сказать. Собственно говоря, тебе бы об этом и рассказывать не следовало, но…

Я передал ему со всеми подробностями план Готтесмана относительно красной армии и упомянул о парикмахере, составлявшем списки. Пойтек с раскрытым ртом слушал меня. Сначала он только смеялся, но затем пришел в негодование.

— Хочется думать, что это только глупость, — сказал он. — Но возможно также, что тут скрывается и нечто похуже… Ведь провокаторов здесь столько, что прямо хоть армию создавай. Чорт бы их побрал совсем!.. Готтесман прекрасный парень, хороший товарищ, это несомненно. Дома, в Венгрии, он турнул бы всякого, кто подошел бы к нему с подобным предложением. Но здесь… Да и ты сам, Петр, хорош… Ну, будем надеяться, никаких дурных последствий эта глупость иметь не будет.

Мы еще долго разговаривали. Мы были одни дома, остальные ушли в соседний барак, где читал доклад длинноволосый гностик. Пойтек был очень мрачен. Он получил письмо из дому от жены. Ее с детьми выкинули из квартиры и дважды уже вызывали в полицию.

— Вот что она пишет: «Теперь, когда лавки опять полны всякого добра, нам приходится голодать по-настоящему. Даже во время войны было легче, даже, может быть, в тюрьме лучше. Если бы и пешком пришлось уйти, пешком итти до Вены с двумя ребятами на руках, и то пошла бы, — напиши только, что согласен, и я тотчас же двинусь в путь»… Детишки голодают, Леучи болен, нет ни врача, ни лекарств, и с обувью тоже неладно.

— Выпишешь их?

— Куда же мне их здесь девать?

Он глубоко вздохнул, потом после некоторого молчания снова заговорил о готтесмановском плане организация армии.

— Я понимаю, что ребята приходят в отчаяние… Ужасное ведь положение! И то, что ругают именно партию… Я уже два раза был в Карштайне. Наших так охраняют, что никакого доступа к ним нет. Надо что-то предпринять, это само собой разумеется, но что могут сделать заключенные! А здесь, на воле, столько шпиков, что если начать что-нибудь, то полиция пронюхает раньше, чем мы к делу приступим. А все же… ребята правы, что-то необходимо предпринять…

И на следующий, и на третий день, и в продолжение недели я ежедневно спрашивал Готтесмана, нет ли чего нового.

— Пока ничего. Молчи и жди.

Через неделю, однако, и ему это ожидание надоело.

— Послушай, Петр, — сказал он, — я боюсь, что Кемень струсил. Ничего не делает, только обнадеживает. Следовало бы, пожалуй, нам самим взяться за дело. Как ты думаешь?

Я передал ему мнение Пойтека, не скрыв от него, что теперь уже и я считаю весь план не очень-то серьезным. Он молча выслушал меня, выпятив нижнюю губу, и покачал головой.

— Стыдись! — сказал он хриплым голосом, когда я изложил ему все свои соображения, и затем, не говоря ни слова и не попрощавшись, ушел.

Если бы кто вздумал судить о Драге по ее наружности, тот бы очень ошибся. Внешностью она ничем не отличалась от буржуазных студенток; ее платье, ботинки, шляпа всегда были в порядке и чистоте. Думаю, что ее платье было из очень хорошей материи, а руки у нее были выхолены, как у актрисы.

— Ты из буржуазной семьи, Драга?

— Да, а почему ты спрашиваешь?

— Да вот задаю себе вопрос, как это ты стала коммунисткой.

Драга засмеялась и погладила меня по голове. Вначале это движение меня сердило, но впоследствии я с ним примирился. В обращении Драги со мной было что-то материнское, что, впрочем, не портило наших товарищеских отношений.

— А ты, Петр, почему стал коммунистом?

— По убеждению, — ответил я без колебаний.

— Ну, и я тоже. Но я, конечно, пришла к этому совершенно иным путем, потому что у меня исходная точка была другая. Мы оба — коммунисты, но я так же мало являюсь совершенной коммунисткой, как и ты…

Тут я вскочил, но Драга энергично положила мне руку на плечо. Трудно было поверить, что у нее может быть такая сильная рука.

— Выслушай меня спокойно. Ты с детства находился среди рабочих, потом пришла война, революция… Не твоя вина, если у тебя не было времени и возможности учиться. Что касается меня, то всего только несколько лет, как я стала на этот путь… Ты же знаешь, что раньше мне не было никакого дела до рабочего движения, но я много училась, да и теперь продолжаю учиться. Я прекрасно понимаю, чего мне нехватает, но и ты также должен понять, что тебе еще много нужно учиться. Нам предстоит еще большой, упорный труд. За время своего вынужденного отдыха тебе следует подготавливать себя к предстоящей работе. Я с удовольствием буду читать вместе с тобой, если это облегчит тебе работу. Может быть, попытаемся читать вместе Маркса, хочешь?

Чтение давало мне меньше, чем объяснения Драги, хотя у нас с ней при этом нередко происходили столкновения. Думаю, что правда была чаще на моей стороне, но я не умею так хорошо, как она, выражать свои мысли. Немецкий язык мне давался туго, да, говоря по-венгерски, я бы не сумел ее переспорить.

— Невелика польза от наших с тобой споров, — сказала Драга однажды, захлопывая книгу.

Я встал и провел по ее красивым золотистым волосам, как раньше она гладила меня по голове. Но рука у меня дрогнула, коснувшись ее волос. Драга засмеялась, а я вспыхнул до корней волос.

У Драги сразу же пропало ее веселое настроение, лицо ее стало строгим. Она погладила меня по пылающей щеке.

— Скажи, — сказала она так же просто, как если бы продолжала говорить о заработной плате и прибавочной стоимости, — скажи: эта ласка — выражение дружбы или чего-то большего?

Я не нашелся, что ответить и беспомощно стоял перед нею.

— Не хочешь говорить, Петр?

Я был не в силах ответить. Опустив глаза, я стоял перед Драгой, а потом, не давая себе отчета, что делаю, вдруг обнял ее и прижал к себе с такой силой, что она тихо вскрикнула.

В продолжение трех недель мы ежедневно проводили вместе все послеобеденное время и вечера. Мы читали и спорили. Драга с такой настойчивостью проверяла, много ли я прочел и что из прочитанного сохранилось у меня в памяти, точно она и впрямь задалась целью сделать из меня ученого.

— Ты до тех пор нуждаешься в моем контроле, пока сам не поймешь, что без напряженного труда ты не можешь стать хорошим коммунистом. Только тогда можно будет тебя предоставить себе самому. Во всяком случае, учение дается тебе легче, чем мне, потому что ты на практике изучил, что такое рабочее движение, что такое революция…

Зайдя однажды вечером к Драге в комнату, я застал там всех вверх дном. На столе, на кровати, даже на полу в страшном беспорядке были навалены тетрадки, письма, рукописи. Ящик от стола был вынут и прислонен к стене.

— Что случилось?

— Навожу порядок, — ответила Драга и кинула связку в открытую пасть маленькой железной печки. — Садись, Петр.

Я сел, а она снова принялась за работу. Она целыми пригоршнями бросала разорванные бумаги в печку, другие же перевязывала и укладывала на подоконник. Через полчаса в ее комнате и следа беспорядка не оставалось, и только дымилась печурка. Драга открыла окно, и мы принялись кипятить воду для чая.

— Пока вода вскипит, я прочту тебе письмо, полученное от матери.

— Я же не понимаю по-хорватски.

— Знаю. Я переведу тебе на немецкий. Слушай.

Достав из папки письмо, она принялась читать так быстро, точно оно написано было по-немецки и не приходилось терять времени на его перевод.

— Ну, дальше читать не стоит, остальное уже неинтересно. Главное же, что завтра, по всей вероятности, ко мне пожалует гостья — старшая сестра.

— Ты мне до сих пор не говорила, что у тебя есть сестра.

— Не считала нужным о ней говорить. Елена, думаю, тоже не очень любит хвастать мною, — мы обе стыдимся друг друга. Кстати, она замужем за жандармским майором. В последний раз я видела ее, когда сидела в загребском арестном доме — она явилась с тем, чтобы попрекать меня. Это было, когда меня арестовали за распространение листков среди солдат, мобилизованных против венгерских красных.

— Значит, это ты для госпожи майорши наводишь в комнате порядок?

— Да, дело в том, что госпожа майорша способна на все, буквально все… Я не хочу, чтобы ее сестринская любовь причинила еще кому-нибудь неприятности помимо меня. Я уничтожила все, что — попадись оно в чужие руки — могло бы причинить вред тем или иным товарищам. То, что я здесь сложила, я еще сегодня вечерам отнесу в более надежное место. До сих пор таким «более надежным местом» была моя комната. Проводишь меня в Гицинг?

— Конечно.

На следующий день, проходя по двору, я издали увидел Драгу с сестрой. Она была чрезвычайно похожа на Драгу, но очень мне не понравилась. Лицо у нее было точно фарфоровое и одета она была, как уличная женщина. Вечером я дважды заходил к Драге, но не заставал ее дома.

Утром я отправился навестить Анталфи. Отобедав, мы все послеобеденное время провели вместе, а вечером даже пошли в кино. Когда я вернулся домой, время уже шло к полуночи. Шел я пешком около часа, потому что теперь, когда дела Анталфи пошли в гору, мне как-то неловко было просить у него денег на трамвай, ему же и в голову не пришло спросить, есть ли у меня деньги.

— Где это ты шатался? — пробормотал Пойтек.

— Я был у Анталфи.

— Ну, ладно. Завтра утром переговорим.

Я очень устал и, едва натянув на себя одеяло, тотчас же уснул. Долго мне, однако, спать не пришлось.

— Именем закона!

— Обыск, чорт бы их побрал, — пробормотал Вильнер.

Два сыщика «именем закона» предложили нам предъявить документы. У двоих из наших соквартирантов бумаги оказались в порядке. Когда очередь дошла до меня, я совершенно спокойно протянул сыщику свой вид на жительство, выданный по ходатайству комитета помощи венской полицией, будучи уверен, что тотчас же смогу опять уснуть. Я, однако, ошибся.

— Петр Ковач, — вслух прочел высокий сыщик, стоявший рядом со мной.

— Петр Ковач? — переспросил другой, оставшийся у дверей. — Вы и есть тот Петр Ковач, которому принадлежит это удостоверение?

— Да.

— Одевайтесь. Вы пойдете с нами.

— Куда? — спросил я скорее удивленно, чем испуганно.

— Не спрашивайте, а одевайтесь и следуйте за нами.

Пойтек немедленно поспешил мне на помощь.

— Тут, повидимому, какое-то недоразумение, — вмешался он. — Петр Ковач — политический эмигрант и имеет соответствующее…

— Не ваше дело, — оборвал его сыщик. — Петр Ковач пойдет с нами, а вы ложитесь и не суйтесь не в свои дела.

Пойтек замолчал, но не лег.

Пока я одевался, он стоял рядом со мной, босой, небритый, в рваной грязной рубашке. Он был бледен, и взгляд умных карих глаз печален. В комнате было холодно. Пойтек дрожал, но лег только тогда, когда поджарый сыщик закричал на него:

— Пойдите вы к чорту! Чего вы тут точно в почетном карауле торчите!..

Пока я одевался, сыщики просмотрели удостоверение нашего четвертого сожителя. Оно ничем не отличалось от моего, тем не менее они нашли его в полном порядке: дело, стало быть, было не в документе, а во мне самом. Зачем понадобился я этим мерзавцам?

Прежде чем тронуться в путь, один из сыщиков удостоверился, — очень, впрочем, поверхностно, — не спрятал ли я чего- нибудь в постели; другой же спросил, где мои вещи, и неодобрительно покачал головой, услышав, что никаких вещей у меня нет.

— Пошли.

На извозчике меня доставили в здание Центрального полицейского управления, а там, без предварительного допроса, посадили в одиночную камеру. Камера оказалась сравнительно уютной. Кровать, ожидавшая меня там, была во всяком случае гораздо удобней моей кровати в бараке. Мне сильно хотелось спать, но, несмотря на хорошую кровать и тишину, заснуть не удалось. Я тщетно ломал себе голову, зачем я им мог понадобиться. Уж не из-за готтесмановской ли красной армии? Но ведь все это совершенно несерьезно. Или, быть может, это дело рук сестры Драги? Но что могла про меня сказать госпожа майорша? Или с Анталфи стряслось что-нибудь неладное, а так как я получил от него на пальто…

Уже рассвело, когда усталость, наконец, взяла свое. Я не успел выспаться, как явился тюремный надзиратель, неся миску с похлебкой. Я умылся, оделся и, поев похлебки, улегся, одетый, на кровать и снова заснул.

Вскоре надзиратель разбудил меня.

— На допрос!

Меня повели к полицейскому офицеру. В жизни еще не встречал я таких вежливых полицейских.

— Садитесь, пожалуйста. Курите?

— Нет, спасибо.

— Как вам угодно. Но если вы не хотите взять у меня папиросу только потому, что вы в обиде на меня за свой арест, то вы неправы. Ваш арест — дело не моих рук, освобождать же вас буду я. Но, конечно, — этого я не собираюсь оспаривать, — вы, как и всякий арестованный, вправе направлять ваше негодование именно на меня. Ваша прославленная демократия дает вам на это право.

В левой руке он держал папиросу, в правой же у него был лист бумаги.

«Вероятно, сведения относительно меня», — мелькнуло у меня в голове.

Несколько секунд мы молча разглядывали друг друга.

Полное лицо полицейского носило очень приветливое выражение, и это впечатление еще усиливалось благодаря коротко остриженным, почти совершенно седым волосам.

— Ваша знаменитая демократия… — повторил он, видя, что я как будто не намерен ему отвечать. — Вы, быть может, плохо понимаете по-немецки? — спросил он после некоторой паузы. — Ну-с, я попытаюсь говорить попроще. Вы безработный?

— Да.

— Получаете пособие?

— Нет, не получаю.

— Гм. Значит, вам приходится жить в очень плохих материальных условиях? Бедность не порок, а потому скажите мне откровенно: очень туго приходится?

— Да.

— Не обижайтесь на вопрос: на что же вы, собственно, существуете?

— Я и сам, по правде сказать, не знаю, на что живу.

— Так-с, не хочу быть назойливым. Простите, если задал вам щекотливый вопрос… Итак, поскольку вы живете в чрезвычайно скверных материальных условиях, вам, естественно, хотелось бы получить какую-нибудь работу? Так ведь?

— Конечно.

Полицейский погрузился в глубокую задумчивость. Он сидел спиной к окну, так что свет падал на меня, его же лицо оставалось в тени. Он закурил новую папиросу, затем вынул часы и долго смотрел на них. Мы оба молчали.

— Итак, вы ищете работу? Вы, надеюсь, не очень разборчивы?..

— Нет, я не разборчив.

— Прекрасно. В такое трудное время и нельзя быть особенно разборчивым. Впрочем, работа, которую я собираюсь предложить вам, при настоящих условиях является одной из лучших. Нельзя даже сказать, чтобы это была очень тяжелая работа. Необходимо некоторое знание людей, безусловная честность — и ваша работа окажется полезной и для вас и для общества. К тому же мы будем вам вполне прилично платить…

Он опять выдержал паузу, но теперь я уже не стал дожидаться, пока он снова заговорит.

— Если я вас правильно понял, вы хотите, чтобы я стал полицейским шпионом?

— Полицейским шпионом! Какое некрасивое выражение! Хотя оскорбительный привкус слова «шпион» давно уже отошел в прошлое. Во время войны наиболее героическую работу выполняли именно шпионы. Но, во всяком случае, вы правы: я хочу ходатайствовать перед государственной полицией именно в том направлении, чтобы она приняла вас в число своих сотрудников. Работать у нас и легче и прибыльнее, чем на фабрике, не говоря, уже о том, что работу на фабрике у нас, в Австрии, вы вряд ли получите. С тех пор, как началась эта самая демократия, здесь столько безработных… Словом, вы вряд ли можете надеяться в ближайшие год-два получить работу на фабрике. А нельзя ведь до бесконечности жить дружеской поддержкой, в особенности, когда сами друзья не миллионеры. На то же, чтобы вновь начать существовать за счет большевизма, вы, как умный человек, надеюсь, не станете рассчитывать. Большевизм — это дело прошлого. Венгерские коммунисты раз навсегда скомпрометировали в Европе идею революции. Русская революция тоже близится к концу. Словом, я не преувеличиваю, говоря, что единственная серьезная возможность для вас вернуться в человеческое состояние, — это поступить к нам на службу? Что до подробностей…

— Мне подробности не интересны, я честный человек.

— Знаю. Именно поэтому я и предлагаю вам поступить к нам… Или вы, быть может, полагаете, что наша работа недостаточно честна? Так, что ли? Гм. Ну, ладно. Не будем спорить. Теперь ведь демократия! Демократия дает вам право считать мою профессию нечестной, меня же лишает права требовать удовлетворения за обиду. Впрочем, в данном случае я и не добиваюсь удовлетворения. Я знаю, что прав, — и это для меня высшее удовлетворение.

Он улыбнулся, и я понял, что он играет мною, что вся его приветливость направлена на то, чтобы сделать меня податливее. Меня так и подмывало чем-нибудь запустить в него.

— Вы, друг мой, еще очень молоды и считаете важным многое такое, что люди более зрелые уже не могут, да и не хотят принимать всерьез. Уже целый ряд коммунистов более зрелого возраста предложили нам свои услуги…

— Неправда! Клевета! Ложь!

— Ложь? Ну, как знаете. Я хотел вам только добра, но если вы мои намерения принимаете иначе… Я, знаете ли, принял вас с такой любовью только потому, что при виде вас вспомнил о сыне. Сын мой, примерно одних лет с вами, в русском плену, где-то в Сибири, бедненький! Увидев вас, я подумал… Мой бедный Курт, может быть, также нуждается в помощи. Я поэтому решил пойти вам навстречу, надеясь, что всевышний тогда сделает так, чтобы и у моего сына оказался покровитель. Но вы отталкиваете руку помощи, которую я вам протягиваю. Что же я могу тут поделать! Не силой же заставлять вас принимать от меня помощь…

На минутку я подумал, что был несправедлив к этому человеку и что он действительно считает предложение, сделанное мне, благим делом. Но эти мысли тотчас же исчезли, потому что полицейский продолжал:

— Правда, я был немного несправедлив к своему сыну, сравнивая его с вами. Мой сын никогда не падал, да ни при каких условиях не падает так низко, чтобы быть на содержании у женщины, чтобы жить на деньги своей любовницы, как это делаете вы.

— Как?

— Полиции, друг мой, все известно. Будьте уверены, мы знаем также, что вы злоупотребляете правом убежища и вербуете здесь людей для красной армии. Мы знаем, что вы ходите в кафе на деньги студентки из Югославии, и для нас не является тайной, что на средства этой барышни вы приобрели себе зимнее пальто. Не вскакивайте, мой друг, прошу вас сесть и успокоиться. Я больше не стану касаться этих неприятных тем и не собираюсь журить вас… Но если уж вы отказываетесь от моей помощи, то выслушайте, по крайней мере, совет: никогда и ни при каких обстоятельствах не забывайте о человеческом достоинстве. Что сделано, то сделано, но в будущем постарайтесь лучше оберегать свое человеческое достоинство. Это я вам отечески советую, от чистого сердца. Ну, а что касается остального, то если вы обязательно хотите работать на фабрике — странный вкус! — то, может быть, я сумею вам в этом помочь, хотя вы и вели себя в отношении меня далеко не так, чтобы заслужить мою помощь. Ну, да бог с вами… Вы, значит, хотите работать на фабрике? Ладно. Но работы на фабриках у нас, в Австрии, нет. Ничего не поделаешь. Поэтому помочь вам я могу только тем, что предоставлю вам возможность выехать туда, где легче получить работу, где нужны фабричные рабочие. Куда вы хотите ехать — в Чехо-Словакию или в Югославию?

— Я хочу остаться здесь, в Австрии, в Вене.

— Ну вот — опять капризы! Вы же сами несколько минут назад говорили, что хотите работать на фабрике! Я пытался отговорить вас, но вы на этом настаивали. Стало быть, вам следует ехать туда, где есть нужда в фабричных рабочих. Так как же: в Югославию или в Чехо-Словакию? Или, может быть, обратно в Венгрию?

— Я хочу остаться здесь, в Вене.

— У нас на службе? На службе у полиции?

Лист бумаги, который в течение всего допроса он держал в руке, оказался постановлением о высылке. Видя, что все его уговаривания ни к чему не приводят, он вручил мне постановление и устно подтвердил, что я должен немедленно покинуть пределы Австрии. Тотчас же откуда-то появился сыщик, которому было поручено доставить меня на вокзал и позаботиться о том, чтобы я немедленно выехал.

— Живей, а не то опоздаем.

— Я подам жалобу, я буду протестовать! — воскликнул я.

— Ладно, ладно. А пока что поторопитесь, мой молодой друг, — ответил полицейский офицер.

На вокзал мы поехали трамваем. Когда мы вошли в помещение вокзала, сыщик, взяв меня под руку, отвел в дальний угол.

— Я социал-демократ, — сказал он шопотом, — организованный социал-демократ.

Я не понимал, к чему он клонит, а потому продолжал молчать.

— Вот что, товарищ, — продолжал сыщик. — Вам нет никакого смысла уезжать. Да и куда? Чехи вас без паспорта к себе не пустят. Наши же, раз вы уже будете по ту сторону границы, ни в коем случае не впустят вас обратно. Такая «свободная» поездка чаще всего кончается Венгрией, а что там, — это вы, вероятно, лучше моего знаете. Словом, яснее ясного, что уезжать вам не следует.

Совершенно ошеломленный, я уставился на сыщика.

— Что же вы мне советуете, товарищ?

— Что? Первым делом разорвите распоряжение о высылке и бросьте его вон в ту корзину для бумаг, а затем подпишите эту расписку.

Он сунул мне в руку бумажку, где значилось, что я даю настоящую расписку в получении у полицейского чиновника Венцеля Губера полкаравая хлеба и железнодорожного билета третьего класса до города Знаима.

— Распишитесь, — торопил меня сыщик. — У меня мало времени. Побудьте еще здесь, а потом идите на все четыре стороны, — только на старую квартиру не возвращайтесь и. конечно, прежней фамилией больше не пользуйтесь. В кафе «Габсбург» вы можете сравнительно дешево приобрести себе личные документы на любое имя. Обратитесь к кельнеру Елинеку. Запомните хорошенько: Елинек. Он вас направит, куда следует. Ну, поторапливайтесь — мне некогда.

Я подписал расписку и тепло простился с сыщиком социал-демократом. Из денег, полученных на железнодорожный билет, он дал мне ровно, сколько нужно было, чтобы доехать трамваем в город. Погуляв с четверть часа перед вокзалом — зачем мне нужна была эта прогулка, я до сих пор не знаю, — я поехал в центр и первым делом направился в кафе, где постоянно бывал Анталфи.

Анталфи я со всеми подробностями рассказал все происшествие. Он никак не мог понять, почему полицейский офицер остановил свой выбор именно на мне.

— Ну, да это и не важно, — сказал он под конец. — Главное, Петр Ковач уехал, и тебе теперь нужны новые документы. Подожди, я допью кофе, и мы пойдем в кафе «Габсбург». Ночевать сегодня ты будешь, понятно, у меня.

В кафе «Габсбург» мы подсели к угловому столику. Вокруг нас господа и дамы, одетые в дорогие, яркие платья, кричали так, словно им за это платили. Тут и там двое-трое посетителей, в отличие от прочей публики, тихо перешептывались, наклонив друг к другу головы: видно было, что они здесь не ради развлечения, а по делам. За столиком рядом с нами пузатый господин запивал шампанским завтрак, состоявший из яиц всмятку. Анталфи заказал кушанье и как будто невзначай спросил седого, сгорбленного кельнера, где бы ему разыскать своего земляка и старого друга, господина Елинека.

— Я и есть Елинек, — ответил официант.

— Вот как? Ну, что ж, отлично…

Анталфи подмигнул ему и сунул в руку деньги. Елинек поглядел на деньги, кивнул головой, тоже подмигнул и затем поспешно удалился.

Несколько минут спустя он вернулся вместе с улыбающимся лысым господином в пенсне, в клетчатом костюме и белой жилетке.

— Господин Штейн, — представил Елинек улыбающегося господина.

— К вашим услугам, господа, — сказал господин Штейн. Правой рукой описав в воздухе полукруг, а левой играя толстой часовой цепочкой, болтавшейся у него на животе.

Когда Елинек ушел, Анталфи вкратце рассказал Штейну, что именно нам нужно. Господин Штейн, наморщив лоб, похлопал себя по животу.

— Гм, — сказал он. — Откуда вы взяли, что я занимаюсь подобными делами? Вы политические эмигранты?

— Я занимаюсь валютными делами. Вы, быть может, знаете господина Эугена Вайса?

— Вайса? Еще бы… Ну, ладно. И все же вы, господа, ошибаетесь: Я не продаю документов и вообще не занимаюсь ничем таким, что запрещено законом. Упаси меня бог заниматься подобными делами! Но у меня сейчас совершенно случайно имеется удостоверение о гражданстве, выданное в одной из тех деревень Западной Венгрии, которые отошли теперь к Австрии, и документ на проживание в Вене сроком на шесть месяцев. Это, понятно, чистая случайность, потому что…

— Ну, а сколько вы хотите за эти бумаги?

— Их я могу вам дать просто так, из любезности, но они вам вряд ли могут пригодиться, потому что выданы на имя женщины пятидесяти двух лет.

— Ах, так! А другой бумаги у вас, господин Штейн, случайно не найдется?

— Нет. Потому что, повторяю, я не занимаюсь запрещенными делами. Но, кто знает, быть может, у кого-нибудь из моих знакомых…

— А не познакомите ли вы нас с этим своим знакомым?

— Могу. Хотя тот, кого я имею в виду… хорошо еще, господа, что вы располагаете свободными средствами…

— Куда там… Мы бедные политические эмигранты.

— Но вы же работаете с Эугеном Вайсом? А у Вайса-то я знаю… Ну, так и быть, господа, целую коллекцию — метрическую выпись, удостоверение о гражданстве, вместе с видом на жительство — я посчитаю вам в двадцать долларов.

— Это слишком дорого, — ответил Анталфи.

— Дешевле, к сожалению, не могу.

— Ну, что ж, поищу еще, — быть может, у другого кого и удастся получить дешевле. Вдобавок я еще и не знаю, в порядке ли предлагаемые вами бумаги…

— Вижу, господа, что вы совсем с этим делом не знакомы. Весь мир знает, что лучшие бумаги и по самой дешевой цене доставляет именно Штейн. Что касается дешевизны, то я любому конкуренту дам сто очков вперед, а что касается качества, то я хотел бы знать полицию, имеющую лучшие бумаги, чем я. Вот, господа, взгляните-ка на этот документ…

Когда мы четверть часа спустя выходили на улицу, я уже был Гезой Германом, родом из Западной Венгрии, по профессии торговым служащим. Анталфи уплатил за документы девять долларов.

Ночевал я в гостинице, а весь следующий день шатался по кафе и по улицам, как бездомный пес. На третий день я уговорил Анталфи зайти в комитет помощи, рассчитывая, что он там встретит Пойтека. Но так как Пойтека там не оказалось, я до тех пор приставал к Анталфи, пока он не сел в авто и не поехал в барачный лагерь.

— Уже три дня как твоего друга нет в бараке, — сказал он мне по возвращении. — Никто не знает, куда он девался. Его, надо думать, тоже задержали. А сербскую студентку полиция забрала в ту же ночь, что и тебя… Больше о ней никто ничего не слыхал.

— Надо тотчас же что-нибудь предпринять. Ты ведь такой ловкий… и такой добрый…

— Ну, чего там! Я уж думал об этом. Всю обратную дорогу я только об этом и размышлял. Ничего нельзя предпринять. Если будем слишком настойчиво наводить справки, то им не поможем, а сами можем влипнуть. Ничего, в общем, не остается делать, как только ждать. Пойтек ведь не грудной младенец, за него бояться не приходится.

— А Драга?..

Анталфи только пожал плечами. На другой день он все же вновь отправился в комитет помощи, полагая, что, быть может, Шварц знает что-нибудь о Пойтеке. Вернулся он вне себя от злости.

— Не дам тебе больше ходить к этим жуликам. Подлецы и ханжи!

Как я его ни расспрашивал, он ни за что не соглашался рассказать, что произошло у него в комитете помощи.

— Отвяжись, — сердито огрызнулся он, наконец. — С нынешнего дня ты уже не эмигрант, а мой секретарь. И к этим прохвостам никакого касательства больше не имеешь.

— Я тебя, по правде говоря, не понимаю. Что Шварц мерзавец, это я знаю. Что некоторые стали предателями, это я тоже знаю. Но это еще далеко не значит, что все поголовно негодяи, и раз мы не таковы, то в нас нужда тем больше, чем меньше нас осталось.

— Брось эти глупости. С нынешнего дня ты мой секретарь и даже близко подходить к эмиграции не будешь.

— Нет, — сказал я тихо, но решительно. — Предателем я не стану.

Анталфи так стукнул по столу кулаком, что полированная дубовая планка едва не разлетелась в куски.

— Предателем! Не станешь предателем? А я, что, — предатель, по-твоему? Ошибаешься, мой милый! Я не предатель, но, к сожалению, именно я один, быть может, и не предатель. Впрочем, бросим это! Мы — старые друзья, — продолжал он уже более миролюбиво. — Я не намерен каждое лыко в строку ставить. Не впервые уже говорю я тебе о тех, которые работают, что они все предатели, потому, что если кто работает, тот помогает укреплять капитализм. Настоящий враг буржуазии поступает так, как я, — разлагает капитализм.

— Для того, кто оторвался от рабочего класса…

— Знаю, знаю, — прервал меня Анталфи. — Наизусть все знаю! Слова!.. Рабочий класс… Я еще дрался на фронте с румынами, а в Будапеште рабочие уже мечтали об антантовских поездах с продуктами.

— Это отчасти верно, но рабочие, которые в то время мечтали об антантовских поездах, не знали еще того, что ты знал… Теперь же они уже научены горьким опытом и понимают, что собой представляет помощь Антанты… Теперь гораздо легче переубедить их…

— Ерунда! Тебя не узнать, Петр! Ты очень изменился.

— Ты тоже.

Анталфи в сердцах швырнул сигару на пол и яростно растоптал ее, затем стал большими шагами ходить взад и вперед по комнате. Я продолжал сидеть за столом, опустив голову на руки и глядя в пространство. После длительного молчания Анталфи заговорил первым:

— Слушай, Петр. Я тебя понимаю, но и ты также должен понять меня. Разница между нами не в том, в чем ты предполагаешь: не в том, что я — предатель, а ты — честный революционер, а в том, что я старше, опытнее и образованнее тебя. Дело революции… Где она, эта революция? Она окончилась. Не бойся слов. Если мы не хотим обманывать самих себя, то должны это признать: окончилась революция. Это прискорбный, очень прискорбный факт, но факт. Как ты хочешь, чтобы, зная это, я стал приносить новые жертвы и у других требовать жертв во имя погибшего дела!

— Новая революция…

— Новая революция? Брось! Я уже тебе сказал: я много читал и знаком с историей. Вначале всякая эмиграция рассчитывает, что и нескольких месяцев не пройдет, как она победоносно вернется на родину. Потом месяцы вырастают в годы, а под конец всякая эмиграция неминуемо гибнет…

— Русская эмиграция…

— Там были иные исторические условия. Ты этого не поймешь. Нет, что тут ни говори, совершенно бессмысленно с серьезной миной грозить кулаком по ту сторону границы. Я не хочу быть смешным.

— Есть и другая возможность — вернуться домой и работать.

— Благодарю покорно. Лезть льву в самую пасть, чтобы спасать какие-то пустяки? Издохнуть только затем, чтобы иметь право под виселицей сказать самому себе: «Ну-с, Анталфи, старый дурак, ты, по крайней мере, был последователен!» Нет, на это я не пойду. Что я сумею сделать здесь, на месте, то сделаю, остальное же все ерунда. Новая революция… Кто будет делать эту новую революцию? Рабочие, которые побросали оружие? Или крестьяне, которые морили города голодом? Или господь бог?

Я понял, что Анталфи не прав. Борьба, не всегда будет так проста, как в тот момент, когда мы с оружием в руках стоим против врага, когда в точности знаем, кто друг и кто враг…

— Нечего возразить? Говори, если можешь! Кто способен воскресить революцию?

— Кто способен ее воскресить!? — повторил я. — Коммунистическая партия.

— Коммунистическая партия! Даже и во время победоносной революции у нас не было коммунистической партии. Откуда же ей взяться теперь? С тем же успехом можешь возлагать надежды на лунное затмение или на восход солнца. А где же эта прославленная коммунистическая партия, если позволишь спросить? Где?

— Где? В Венгрии, здесь, в Австрии, потом в Чехо-Словакии, потом в Румынии, — всюду, где побывала Красная армия.

— Ну, Петр, ты, видно, совсем рехнулся. Будет… что, ты меня тоже за сумасшедшего считаешь? Ждешь помощи от рабочих да от чехов и румын, которые с оружием в руках пошли на венгерскую советскую республику!.. Чистейшее безумие!..

— Несомненно, что чешские и румынские рабочие, да и рабочие всего мира, извлекли урок из судеб нашей революции…

— Извлекли урок! Ах, Петр… Я тоже кое-чему научился. Меня уже не проведешь. Рабочий не заслуживает того, чтобы всем для него жертвовали.

На следующее утро я сказал Анталфи, что переезжаю от него.

— Куда?

— Не знаю.

— Ты — погибший человек, — с грустью сказал Анталфи. — Ну, ладно, делай, как знаешь. Но, чтобы я не упрекал себя впоследствии за твою гибель, окажи мне услугу — останься у меня еще на день. Я раздобуду тебе какую-нибудь работу, чтобы ты, по крайней мере, не погиб с голоду.

На следующий день я действительно получил работу: место ночного сторожа при дровяном складе.

На этом месте я пробыл восемь дней. С десяти вечера до шести утра я расхаживал по обширному двору дровяного оклада. Спал я днем в дворницкой. За все восемь дней ничего особенного не случилось. Если ночью слышался подозрительный шорох, то я, ни на минуту не забывая о том, что не епископ и не банкиры ходят воровать дрова, тотчас же уходил в дворницкую, но утром, во время смены, я всегда оказывался на месте, и таким образом все шло как нельзя лучше.

На восьмой день, около полудня, меня разбудил Готтесман.

— От кого ты узнал, что я здесь?

— От Анталфи. Одевайся. Пройдемся немного. Или, если есть деньги, пойдем в кофейную.

— Деньги у меня есть.

— Ну, тогда живее.

— Есть какие-нибудь новости?

— Есть.

— В чем дело?

— На улице расскажу…

Я быстро натянул на себя платье, и несколько минут спустя мы уже сидели в маленьком кафе.

— Заказывай смело, — сказал я Готтесману, сидевшему с таким растерянным видом, что я тотчас же понял, что у него нет денег и что он очень голоден. — Поешь чего-нибудь, — посоветовал я, но он только отмахнулся.

— Не до того мне…

— А что случилось?

— Ты газет не читаешь?

— Нет. Уж неделя, как ничего не читал, да ни с кем и не разговаривал.

— Дело идет о Пойтеке. Он поехал в Венгрию на нелегальную работу, и там его арестовали.

Невозможно передать впечатление, произведенное на меня этими словами. Кафе завертелось у меня в глазах — я сидел, точно отравленный. Готтесман продолжал молчать. Я тотчас же догадался, что он не все еще сказал, но не решался расспрашивать.

— Бедный Пойтек, — заговорил он наконец.

— Умер?

Готтесман утвердительно кивнул головой.

— Его два дня мучили, а потом сбросили с третьего этажа.

Когда мы час спустя вышли на улицу, мы больше не говорили о Пойтеке, и только я время от времени тяжело вздыхал…

— С каких пор у тебя новая фамилия?

— С тех пор, как меня выслали. Ведь меня уже на вокзал повезли.

— Меня тоже. Меня арестовали из-за дела с Красной армией. Этот мерзавец Кемень работал для полиции.

— Вот оно что!..

Уже вечером, когда мы расстались, Готтесман на прощанье передал мне, что «старик» Ландлер просит меня на следующее утро зайти к нему. Он сообщил мне его адрес; раз десять заставил меня повторить его, но записать не позволил.

«Старик» встретил меня очень приветливо.

— Пойтек мне говорил про вас, — начал он. — Лучшей рекомендации не надо. Бедный Пойтек был настоящим большевиком.

Ландлер снял очки, цветным носовым платком протер оба стекла, потом опять надел их и пристально посмотрел на меня.

Только теперь я заметил, насколько он за последние месяцы постарел. Теперь он уже был «стариком» не только по прозвищу, но и на самом деле. Глаза были усталые и окружены сетью морщин, лицо пожелтело и осунулось. Только движения остались прежние, порывистые и быстрые, как у юноши.

— Жена Пойтека с двумя ребятами уже по пути в Вену, — заговорил он опять, расхаживая по комнате. — Мы отправим их в Россию. Там из маленького Леучи сделают человека. Я угадал, мне кажется, вашу мысль: ведь вы хотели узнать о семье Пойтека?

— Верно. Как это вы догадались, товарищ Ландлер?

— Не трудно было угадать. Ну, с этим вопросом мы покончили. Конечно, я вас позвал не для этого…

Он принялся подробно расспрашивать меня о том, как я живу, где работаю, что читаю, с кем встречаюсь. Над моими ответами он задумывался и временами одобрительно кивал головой.

— Я вас вызвал для того, чтобы спросить, стремитесь ли вы к работе?

— К какой работе?

— Ну, понятно, не для организации женского чемпионата борьбы!

— Я очень хочу работать, товарищ Ландлер!

— Пошлем вас, друг мой! На очень серьезную работу пошлем, в очень опасное место. Хотя самая большая опасность у вас уже позади. За последние два месяца я понял, что нет ничего опаснее для молодого революционера, как быть обреченным на бездействие. Я думаю, что весь белый террор не причинил столько вреда, как это проклятое бездействие.

— Мне кажется, что поражение имело все же более гибельные последствия…

— Вы ошибаетесь, друг мой. Те, что остались дома, в Венгрии, чувствуют поражение более непосредственно, переживают его более тяжело. И все же… Вчера у меня был товарищ, испытанный серьезный работник, всего два дня тому назад побывавший в Будапеште. Он привез много очень-очень горьких известий, но вместе с тем привез и иные. Вы, конечно, знаете, что Отто Корвина повесили? Он умер смело, прекрасно, но не об этом я хочу теперь говорить. Он умер утром, а под вечер среди уйпештских рабочих, на проспекте Ваци и на острове Чепель, повсюду из уст в уста передавалось, что Отто не умер, что он спрятан где-то на фабрике в Уйпеште и уже вновь приступил к организационной работе. Крестьяне и батраки совершенно убеждены и готовы поклясться, что Бела Кун поехал в Москву к Ленину за советом и помощью и уже через несколько недель или, быть может, даже через несколько дней… Знаете, друг мой, я не люблю суеверия, даже красного суеверия, — но эти легенды показательны. Они говорят больше, чем груды статистического материала, чем целая библиотека анализов текущего момента. Кто не слеп, тот должен видеть: крестьянство знает, что пока коммунисты не победят, не будет настоящего раздела земли, пролетарий знает, что из теперешнего ужасного положения есть только один выход: путь в коммунистическую партию. Они не обманутся в нас.

При этих словах Ландлер выпрямился и словно помолодел.

Минуту я видел его молодым, сильным, бодрым. Его глаза блестели, голос звенел, как сталь…

Ландлер направил меня к Гюлаю. От того я узнал, когда, как и куда мне ехать. Мы проговорили часа два.

От Гюлая я направился к Гайдошу. Семь лет тому назад он вовлек меня в движение, теперь я от него же получил нужные для поездки документы.

— Годы ученичества ты провел с честью. Там, где тебе теперь придется работать, ты уже будешь считаться мастером, — сказал он мне на прощание. — Смотри, не срамись и впредь.

Трамвайный вагон, в котором я ехал на вокзал, на минуту задержался: дорогу ему преградила демонстрация.

Впереди, с поникшими головами, в мертвой тишине, шло несколько сот австрийских рабочих.

За ними, с огромным красным знаменем — горсточка болгарских студентов.

За болгарами шли, громко распевая, итальянцы.

Шествие, замыкали венгерцы — небольшая кучка галдящих, переругивающихся венгерских эмигрантов.

— … Смерть буржуазии!.. Смерть буржуазии!..

Из этого хора отчетливо выделялся пронзительный голос Готтесмана.

Петр еще раз внимательно осмотрел врученный ему паспорт. У него еще мелькала смутная надежда, что его обманывает зрение.

— Ты это… серьезно? — растерянно обратился он к Гайдошу.

— А почему бы и нет? Как нельзя более серьезно.

— Как же я поеду с испанским паспортом, когда ни звука не знаю по-испански?

— Не беспокойся, — улыбнулся Гайдош, — честные пограничники знают не больше. Едешь ты, к тому же, лишь вечером. До тех пор успеешь заучить свою фамилию, а это уже кое-что. Волосы у тебя темные, смажешь их ореховым маслом — они и совсем почернеют, глаза тоже черные, купишь себе широкополую шляпу — чем не испанец? А говорить будешь по-немецки…

— Да я и по-немецки с грехом пополам…

Вот и прекрасно. Где это видано, чтобы испанцы хорошо говорили по-немецки?

Петр пожал плечами, не стал больше спорить: партия приказывает! — и сунул паспорт, вместе с деньгами на дорогу, в карман.

За два дня путешествия у него раз двадцать проверяли документы, и ни разу испанский паспорт, сфабрикованный в венском «Кафе Габсбург», не возбудил сомнений.

— А верно, будто у вас, в Испании, сигары можно покупать без карточек? — осведомился у него рыжий курносый жандармский вахмистр.

— Угум…

— Счастливая Испания!.. Бой быков!.. Да, да…

Вахмистр сокрушенно вздохнул, и, когда Петр угостил его дрянной австрийской папиросой, начиненной сушеной травой, он рассыпался в благодарностях.

На второй день своего путешествия Петр настолько успокоился, что решился даже снять с головы наиболее испанскую принадлежность своего костюма — широкополую черную шляпу.

Унгвар — Ужгород.

Унгвар был незначительным венгерским городком. Ужгород же — столица Прикарпатской Руси. И все же на улицах русинской столицы такая же грязь и беспорядок, как и во времена венгерского владычества; разница лишь та, что теперь там чаще попадаются на глаза солдаты. Офицеры носят итальянские кепи и говорят по-чешски. На правительственных зданиях вместо венгерской короны чешский лев.

Петр знал адрес Секереша. Тощая извозчичья кляча, запряженная в грязную, расхлябанную пролетку, доставила его по назначению. Секереш был дома и, когда Петр вошел, разутюживал свои брюки.

— Почему ты не встречал меня на вокзале?

— А зачем нужно, чтобы нас видели вместе?

Секереш был в одних кальсонах, но даже и в таком виде поражал своей элегантностью: лакированные ботинки, туго накрахмаленная сорочка, шелковый галстук. Впрочем, с крахмальным воротничком он был, видимо, не в ладах: разговаривая, он то и дело засовывал два пальца за это непривычное украшение и свирепо дергал его.

— Раздевайся, Петр, и принимайся за умывание… Гайдош, вероятно, сообщил тебе, что я — буржуазный журналист. Тебе также должно быть известно, что я давным-давно раскаялся в том, что — отчасти по юношескому недомыслию, отчасти же по принуждению — служил большевикам. Я опубликовал заявление в «Ужгородской газете»; если я тебе его прочту, то дальнейших пояснений не потребуется.

Секереш прочел вслух свое заявление:

— Большевики… Введен в заблуждение… Юношеская доверчивость… Раскаянье… Исправление…

— И они поверили всей этой галиматье? — в изумлении спросил Петр.

— Как видишь. Я состою сотрудником венгерской газеты, поддерживающей чешское правительство, — значит, мне верят. Здесь особые условия. Прочитай я о подобных вещах, в жизни бы не поверил.

— А я? И мне, стало быть, придется сделать такое заявление?

— Отнюдь нет. С тобой дело обстоит куда сложнее.

— Неужто я так и буду разыгрывать из себя испанца?

— Зачем же? Ничего глупей этой испанской истории и не придумать. Удалось, ну и ладно. Но ни продолжать, ни повторять ее нельзя. Правда, в этой дурацкой республике до небес превозносят каждого гражданина страны-победительницы или нейтрального государства со стойкой валютой, но не годится все же будапештскому металлисту выступать в роли негритянского царька… У здешних товарищей слишком много юмора.

Секереш свирепо рванул свой воротничок, достал для Петра чистую рубашку и затем стал натягивать брюки. Пригладив мокрой щеткой рыжеватые волосы, он оглядел себя в зеркале и с довольным видом кивнул себе. Вдруг он круто обернулся к Петру:

— Постой-ка, не надевай чистой рубашки!

— Почему?

— Эх, вообще жаль, что ты умылся… Натягивай опять свою грязную рубаху и первым делом давай сюда паспорт.

Изготовленный в «Кафе Габсбург» испанский паспорт, с такой гордостью врученный Гайдошем Петру и внушавший столько почтения чешским пограничникам, этот превосходный испанский паспорт в полминуты превратился в печурке Секереша в горсточку пепла.

Петр повалился на кровать. Только теперь почувствовал он, до чего устал. Секереш занялся чаем, и вскоре в эмалированной кастрюле закипела вода.

Комната в два окна. На выбеленных стенах портреты Массарика и Вильсона. Стол, два стула, маленькая книжная полка и огромный платяной шкап, который так же подходил этой комнате, как огромные сапожищи — детской ножке. В крохотной железной печурке весело потрескивают мелко наколотые сосновые поленья. На ее черных стенках — багровые лихорадочные пятна огня.

— Чай поспел, — сказал Секереш, — а вот хлеб и сало. Оставайся на кровати, я тебе туда все подам… Когда поешь и малость отдохнешь, — продолжал он после некоторого молчания, — сходишь в полицию прописаться.

— Неужели это так просто? — удивился Петр. — И мне сразу же разрешат проживать здесь?

— Кто? Эти свиньи? Да эта гнусная банда только о том и думает, как бы поскорей вытурить отсюда каждого порядочного человека.

— Как же тогда быть?

— Ешь, Петр. Все понемногу узнаешь… Так вот: сходишь в полицию и скажешь там, что ты венгерский большевик и бежал из какой-нибудь тюрьмы, скажем, из Мишкольца. Тебя задержат. Затем станут наводить о тебе справки. Я позабочусь о том, чтобы справились и у меня. А когда начальник полиции Окуличани узнает, что ты крупная политическая фигура, у него сразу же возникнут планы относительно тебя. Сначала он предложит тебе поступить на службу в полицию, станет упрашивать, улещать, угрожать. Когда же убедится, что ты непреклонен, то удовольствуется тем, что ты вступишь в партию Рожоша. На этом вы и покончите.

— В какую партию? — удивленно спросил Петр.

— В социал-демократическую рабочую партию, работающую под руководством г-на майора Рожоша.

— Ничего не понимаю!

Секереш взглянул на часы и, видимо, убедившись, что времени еще достаточно, с удовлетворением кивнул головой. Продвинув к кровати стул, он положил на него несколько папирос и коробку спичек, налил Петру чаю, а затем принялся молча расхаживать по комнате. Шесть шагов вперед, шесть назад. Улыбается, покачивает головой да дергает за воротничок, чуть не срывая его. Петр утомлен, и ему трудно привести в порядок мысли. Два дня тому назад — в Вене, два дня — в роли испанца в дороге, теперь здесь, в нескольких часах езды от родной деревни… Секереш, первый направивший его на путь большевизма, говорит что-то такое, что даже для шутки слишком неправдоподобно. И говорит с самым серьезным видом… От партии Петр получил приказ во всем следовать указаниям Секереша… Секереш в лакированных ботинках…

— Честное слово, — произнес, наконец, Секереш, — даже начать как-то неловко: ты мне попросту не поверишь. А сказать я все же должен, потому что иначе ты в нашей работе ничего не поймешь. Все это очень давнишние события и как-то совсем выпали из истории. Семь-восемь лет назад никто, может быть, и не понимал их значения, теперь же, после четырнадцатого года, после семнадцатого, после девятнадцатого, кто станет интересоваться этими давнишними делами? Никто, понятно… Но мы — мы не в праве упускать их из виду, а ты, будущий секретарь партии Рожоша, должен их знать назубок, как Коммунистический манифест, честное слово!..

Говоря, Секереш продолжал расхаживать по комнате. Шесть шагов вперед, шесть назад. При этом он двигался и жестикулировал так, словно выступал перед большой толпой. С этой стороны Петр уже знал его. Секереш любил ораторствовать, чему, впрочем, удивляться не приходилось — язык у него был подвешен исправно.

— Честное слово… Итак, начну с того, что майор Рожош родился здесь, в Унгваре, и настоящий русин. Отец его был греко-католический священник и состоял при епископе. Сына своего, твоего будущего начальника, он послал в Будапешт, на юридический факультет. Старик Рожош был добрым венгерским патриотом, сын же его сделался панславистским агитатором. Он отпустил бороду и длинные волосы, — словом, стал самым заправским апостолом. В Будапеште он — один из вождей тамошних словацких, хорватских и русинских студентов. По окончании университета — было это лет девять-десять назад — он в Унгвар не вернулся, а уехал в Париж. Из Парижа он направился в Киев, из Киева — в Санкт-Петербург, оттуда в Москву, — и всюду, где бы он — ни появлялся, он читал доклады и писал, статьи о том, под каким ужасающим гнетом живут в Австро-Венгрии славяне. Надо воздать ему должное: пишет и говорит он хорошо; успех у него повсюду был огромный. Об его докладах печатались целые статьи в крупнейших русских газетах, и журналы пестрели его портретами. Рожош был очень хорош собой, да еще и теперь он красавец-мужчина. Каким-то образом ему удалось втереться в доверие к одной престарелой великой княгине и сделаться личным секретарем графа Бобринского. Надо тебе знать, что граф Бобринский был главным вдохновителем русской ирреденты, направленной против Австро-Венгрии. О лучшем помощнике в этой работе, чем Рожош, он и мечтать не мог: родился в Унгваре, учился в Будапеште, одинаково свободно владеет украинским, венгерским, немецким и французским языками, знает Галицию и Прикарпатскую Русь, как свои пять пальцев… Словом, для графа Бобринского Рожош оказался настоящим кладом. Примерно в конце 1912 или в начале 1913, особенно весной 1913 года — ты, Петр, этого помнить не можешь, ты тогда был еще маленьким — венгерские жандармы сотнями арестовывали русинских крестьян. Их обвиняли в том, что они играют в руку царю всея Руси. Основания? У крестьян нашли православные молитвенники с царским портретом. Молитвенники массами доставлялись через Галицию в Прикарпатскую Русь, а крестьян массами упрятывали в тюрьму в городе Мармарошсигете. Эта история с молитвенниками также нуждается в некоторых пояснениях. Ты, понятно, знаешь, что русины — греко-католики, но вряд ли вам, товарищи, известно, — уже громко ораторствовал Секереш, обращаясь к невидимым слушателям, — вряд ли вам известно, что греко-католическое вероисповедание состряпано габсбургской администрацией. Русины были православными, а центром православия была Москва. Понимаете, товарищи? Греко-католические попы боролись с ирредентой, а жандармы защищали греко-католическую церковь от пагубного влияния православных молитвенников. Греко-католический поп был полезнее любого жандарма. Когда нужны бывали солдаты, когда бывали нужны налоги… Можешь себе представить, Петр, какой любовью пользовались греко-католические попы среди русинских крестьян! Честное слово… Впрочем, не буду отвлекаться. В России поднялся страшный шум вокруг судебного дела, которое велось в Мармарошсигете против «схизматиков». А чтобы раздуть его сильней, граф Бобринский послал Ивана Рожоша в Париж — читать там доклады о преследованиях в Венгрии славян. Тому же, что произошло вслед за тем, ты, Петр, просто не поверишь, честное слово, не поверишь! По правде говоря, если бы мне это рассказали, я бы и сам не поверил… Итак, уехал Рожош из Петербурга, но в Париж не прибыл. По дороге исчез. Искали его русские, искали французы, мобилизовали для розысков его целые полчища сыщиков — все было напрасно: он как в воду канул. Русские газеты весьма прозрачно намекали на то, что не иначе, как австрийские агенты расправились с ним. Газеты оплакивали его в статьях в траурной рамке.

В начале рассказа Секереша Петр клевал носом, но затем сон с него как рукой сняло. Сосредоточиться мешала ему лишь неотвязная мысль, что Секереш издевается над ним, радуясь поводу дать волю своему воображению. На Секереша это иногда находило — большой был шутник.

— Весной четырнадцатого года, — продолжал Секереш, — начался процесс в Мармарошсигете. Вы понимаете, товарищи, что венгерские газеты не отставали от русских: они вопили, травили подсудимых, во что бы то ни стало требовали крови. Но все их старания оказались напрасны: суд не находил никаких, ровнехонько никаких доказательств тому, что русинские крестьяне возлагали какие-нибудь надежды на русского царя. Как-никак, а в, те времена, чтобы засудить кого-нибудь, нужны еще были кой-какие доказательства. Тем временем у графа Бобринского возникла блестящая идея, или, что более вероятно, кто-нибудь ему ее подсказал. Но так или иначе, а граф Бобринский заехал к австрийскому послу в Петербурге и заявил ему, что желает дать показания на суде в Мармарошсигете. Он просил разрешения на въезд и гарантию в том, что после дачи показаний сможет беспрепятственно вернуться в Россию. Посол снесся с Веной по телеграфу, и, когда ответ получен был благоприятный, граф Бобринский выехал в Мармарошсигет. На суде он заявил, что Россия никакого отношения к русинским крестьянам не имеет, и изъявил готовность показать под честным словом, — а если для него, как русского подданного, это было бы признано недостаточным, то и под присягой, — что подсудимые никогда ни в каких сношениях с Российской империей не состояли. Суд постановил допустить его к присяге, но потребовал также, чтобы граф до присяги повторил свои показания в присутствии свидетеля, еще не допрашивавшегося. «С величайшим удовольствием», — любезно согласился граф. Граф Бобринский вообще отличался изысканной любезностью… Ну, а об остальном ты уже догадываешься, конечно?

— Ничуть.

— Ты, значит, никогда не читал романов ужасов… Председатель суда отдал распоряжение судебному приставу: «Пригласите г-на начальника полиции Рожоша». Несколько минут спустя рядом с графом стоял венгерский королевский начальник полиции капитан Иван Рожош. «Господа судьи, — начал он, — вряд ли кому-нибудь так хорошо знакома ирредентская организация царской империи, как мне. Вверенный графу Бобринскому отдел министерства иностранных дел я знаю, как свой карман»…

Секереш умолк и остановился перед Петром.

— Ты это, понятно, сам придумал? — несколько неуверенно проговорил Петр.

— Ну, вот еще! — обиделся Секереш. — Есть у меня время придумывать! Мы живем при сумасшедших условиях — до шуток ли! Все, что я рассказал, сущая правда, от первого до последнего слова. Это так же достоверно, как и то, что бывший начальник полиции Рожош возглавляет в настоящее время местную социал-демократическую организацию и является твоим будущим начальником. И не строй такую дурацкую рожу, Петр, — это только цветочки, будут и ягодки.

Петр уселся на край кровати и, несмотря на совет Секереша, с глупым и растерянным видом смотрел перед собой.

— Как же Рожош стал социал-демократом? — выговорил он наконец.

— После осуждения русинских крестьян он был назначен полицейским советником, во время войны работал в контрразведке, после крушения австро-венгерской монархии служил в Галиции в военном министерстве Украинской народной республики, когда же Галиция была занята поляками, он вернулся в Унгвар. И как раз во-время. Вот именно как нельзя более во-время. В конце апреля 1919 года чехи и румыны оттеснили венгерских красных за Тиссу, и русинская земля стала свободна. Господин майор… Нет, давай лучше все по порядку. С освобождением что-то не клеилось. Когда русинские крестьяне узнали, что чешские «братья» собираются вернуть венгерских магнатов и еврейских фабрикантов, они попросту предали великую идею панславистского братства и — руками и ногами, косами и вилами — стали протестовать против своего освобождения. «Ленин… Бела Кун… раздел земли…» — вот о чем шептались по всем углам. Тщетно освободители пороли их, — не помогали ни плети, ни тюрьма. Легионеры, военная диктатура, генерал Пари, — всего этого оказывалось мало, а недовольство все росло да росло. И тут-то на сцену выступает Иван Рожош. Майор целую ночь беседовал с генералом Пари, а неделю спустя развернул знамя социал-демократии.

Петра все еще брало некоторое сомнение, не морочат ли его. Тем не менее он отважился на вопрос:

— Ну, а что говорят о Рожоше старые социал-демократы?

— Ты лучше спроси, где они, эти старые социал-демократы? Часть их в тюрьмах в Венгрии, другая — в тюрьме в Илаве, одни — на нашей стороне, другие — на стороне Рожоша. На русинской территории было до революции пять социал-демократических организаций, теперь одна из них — на румынской территории… Словом, ты будешь работать при майоре Рожоше, при товарище Рожоше. Майор очаровательный, милейший человек. У нас с ним прекрасные, чтобы не сказать дружеские, отношения. Познакомил нас мой закадычный друг — начальник полиции капитан Окуличани. Об Окуличани — тоже целая история, но об этом — в другой раз. К нему я как раз и тороплюсь. Но ты, вижу, чертовски устал. Отдыхай, а вечером явишься в полицию. Пока я не вернусь, из дому не выходи. Будут стучаться — не шевелись. Дома, кроме тебя, никого нет: хозяин сидит в Илаве, хозяйка торгует мануфактурой, вернется лишь под Вечер.

Говоря это, Секереш поправлял перед зеркалом свой галстук. Затем взялся за шляпу, но тотчас же отшвырнул ее от себя, словно она его ужалила.

— Что? Что такое? — привскочил Петр.

— Идиоты! — в бешенстве заорал Секереш. — Идиоты! — повторил он уже немного тише и протянул Петру клочок бумаги.

— Четвертая за эту неделю, — добавил он жалобным тоном, сокрушенно покачивая головой.

Петр взглянул на бумажку.

Три строчки, отпечатанные на пишущей машинке:

— Не понимаю, что это значит… Чего ты так взбесился?

— Что это значит? — повторил Секереш, к которому вернулся его обычный наставительный тон. — Это, брат, значит, что в городе, помимо нашей, работает еще одна подпольная организация. Это, конечно, очень приятно, но очень неприятно, что меня считают предателем и грозят мне, — наивно, правда, но все же грозят. Самое же неприятное — что мне никак не удается напасть на их след. Ну дальше, впрочем, видно будет. Пока что поддерживай огонь в печке, отдыхай и жди меня.

Вечером Петр явился в полицию, а на пятый день познакомился с Иваном Рожошем.

Вилла Рожош стоит на самом берегу реки Унг. Ее красная черепичная крыша уже издали видна сквозь еще голые ветви фруктовых деревьев. Кругом нее тянется выбеленная чугунная решетка, вздымающая к небу свои длинные острия.

Петр звонит. Изнутри отвечает собачий лай. Внезапно, словно из-под земли, вырастают перед Петром два огромных волкодава и заливаются яростным лаем.

— Тубо, Кун!.. Куш, Самуэли!..

Самуэли и Кун — два волкодава — виляя хвостами, ластятся к вышедшей на звонок девушке, но та, не обращая на них внимания, пристально разглядывает Петра сквозь чугунную ограду.

— Вы брата ищете?

— Я ищу товарища Рожоша.

— Его нет дома.

— Позвольте обождать его?

Девушка еще раз оглядывает Петра с головы до ног. Петр тоже внимательно рассматривает эту стройную, высокую темноглазую девушку. Она стоит перед ним без пальто и без шляпы, с непокрытой головой, в одном легком сером платьице и туфлях. Ее коротко стриженные иссиня-черные волосы блестят на солнце.

— Простудитесь, — говорит Петр, когда взаимное разглядывание затянулось слишком долго.

Девушка слегка краснеет, но не обижается. Улыбнувшись Петру, она отворяет ворота и обеими руками удерживает собак за ошейники.

— Тубо, Кун! Замолчи.

— Вы, конечно, коммунист? — спрашивает она, когда они входят в переднюю, увешанную оленьими рогами.

— Да, я бежал из Венгрии. Меня зовут Петр Ковач.

— А я — Мария Рожош. Снимайте пальто и входите… Что нового в Венгрии?

— Да вот… Как бы сказать…

Через огромные, настежь открытые окна кабинета потоком вливается раннее солнце. Камин, в котором потрескивают дрова, ржаво-красный ковер, красные кожаные кресла, широкий простой письменный стол, высокий, поместительный книжный шкап. На стенах портреты Массарика, Вильсона, Маркса и какого-то украинца с громадными обвислыми усами. Петр не сводит глаза с этого портрета.

— Садитесь, товарищ.

Петр садится, а барышня остается стоять.

— Что вы делали при советской власти? — спрашивает она тоном следователя.

— Работал.

— Понятно, но что именно вы делали?

— Гм…

Секереш предупредил Петра, что чем дружелюбней будут его расспрашивать, тем наглей следует врать. Мария расспрашивала довольно благожелательно, и Петр не преминул бы начать свое вранье, если бы только она стала дожидаться его ответа. Но раньше, чем он успевал рот открыть, Мария задавала следующий вопрос.

— А Самуэли вы знали?

— Случалось видеть его.

— А говорить с ним — не говорили?

— Нет… О чем с ним было разговаривать?

Барышня пожала плечами и презрительно надула губы. Ничего не сказала, но всем своим видом старалась показать, что находит подобный ответ глупым. Петр несколько растерялся. «Красивая девушка», подумал он. Но смущали его не красота ее и не презрительно надутые губы, а неожиданно мелькнувшее ощущение, что эта темноволосая, черноглазая девушка напоминает ему кого-то, очень напоминает, но кого — этого он, хоть убей, никак не мог вспомнить.

Барышня села у письменного стола. Петр молчал и, чтобы не глядеть на девушку, уставился глазами в усатого украинца. Наконец, девушке, видимо, надоело молчание, и она снова принялась за допрос:

— Бела Куна знали?

— Видел однажды.

— Каков он собой?

— Да как бы вам сказать… Ничуть не похож на вашего пса, которого вы окрестили его именем.

Лицо Марии вспыхнуло. Она вскочила так порывисто, что Петру казалось — вот-вот ударит его по лицу. Но нет, Мария уже не сердится, с лица сходит краска, и глаза дружелюбно смотрят на Петра. Она откидывается на спинку кресла и, взяв с письменного стола коробку, протягивает ее Петру:

— Закурите, товарищ.

Петр закурил папироску. Старался принять равнодушный вид, и все же разгрыз мундштук папиросы.

«Ну и остолоп, — мысленно ругал он себя, — выдрать меня за это мало! Выдаю себя с головой и только наживаю себе врагов… Испорчу все, что сделал Секереш. Ох-ох-ох…»

Он искоса взглянул на Марию.

Она стояла за письменным столом, глядела не на Петра, а на стол и двумя белыми, немного длинными передними зубами кусала алую, полную нижнюю губу.

Тишина…

Ни один звук не проникает в комнату через открытые окна. Городок — крохотная столица игрушечного государства — безмолвствует.

Тягостное молчание длилось бы бесконечно, если бы в комнату не вошел Иван Рожош.

— Здравствуйте…

Огромного роста, широкоплечий, очень красивый мужчина. Гладко выбритое смуглое, как у цыгана, лицо, большие черные пламенные глаза, в тщательно приглаженных густых черных волосах кой-где блестят серебряные нити. На нем высокие сапоги, бриджи и тужурка французского офицерского покроя.

— Здравствуйте, товарищ Ковач. Я знал, что вы придете. Простите за опоздание: я был у генерала Пари… Мария, угости товарища коньяком. Позвольте, дорогой товарищ, прямо, по-военному, перейти к делу. Я просил вас зайти, чтобы предложить вам работать у меня в партии. Скажу вам, однако, с полной откровенностью, по-военному… Пожалуйста, выпейте рюмочку!.. Да, скажу вам откровенно, — это моя обязанность, — что работа в социал-демократической рабочей партии — дело весьма и весьма нелегкое. Мы живем при военной диктатуре, и наша партия — единственная, работающая легально. У нас бездна врагов. В первую голову — венгерские магнаты. Они не намерены, конечно, мириться с тем, что русинская земля освободилась от тысячелетнего гнета. Еще рюмочку, товарищ? Не хотите? Ну, в таком случае, папироску… Так вот, стало быть, венгерские магнаты… Но хуже всего то, что и сами рабочие не оказывают нам никакой помощи. Они недоверчивы, да и крестьяне тоже. Русины — вы видите, я говорю напрямик — русинские рабочие и крестьяне очень-очень некультурны, очень отсталы, а потому и недоверчивы… Помимо того, они заражены большевистской пропагандой. Большевистская пропаганда, да- да, большевистская пропаганда…

— Помилуй, где же тут большевики? В Илаве?

При словах сестры Рожош вздрогнул, словно над самым ухом у него выстрелили из револьвера. Лицо его стало пунцовым, как недавно у Марии.

— Если чего не понимаешь, то лучше помалкивай, — резко оборвал он ее.

Мария замолчала. Выпятив нижнюю губу, она молча продолжала стоять у письменного стола.

Рожош некоторое время расхаживал по комнате.

— Будь они в Илаве! Но чорт их знает, откуда они только берутся. Точно из земли вырастают, мешают нам работать, играют на руку реакции… Да, да, вся их работа только на руку Хорти и монархистам! Ты говоришь, Мария, что большевики сидят в Илаве. А на самом деле? Десять месяцев протекло с тех пор, как венгерские красные убрались из русинской земли, а не проходит недели без того, чтобы не приходилось снова возиться с ними. То крестьяне, то… Не далее как сегодня полиция опять задержала четырех большевиков: раскидывали гектографированные листки. Вот тебе «в Илаве»!

Рожош быстро, одну за другой, выпил две рюмки коньяку, В комнате настала тишина. Петр кинул взгляд на Марию — она опять кусала губы.

— Да, сегодня Окуличани опять поймал четверых. Распространяли примитивно гектографированные листки. Ругают республику да нас, социал-демократов. Дурацкая провокация! После венгерского примера все это нисколько не опасно, но все же неприятно, особенно нам, социал-демократам. Ну, да мы им покажем! И не такие виды видывали…

Теперь настала очередь Петру говорить. Он стал рассказывать о своем прошлом, когда и он еще служил большевикам. Ему ли не знать, что такое большевизм! И он твердо знает, что отныне, вступая в социал-демократическую партию, он в каждом большевике будет видеть своего смертельного врага. Пусть только сунутся, пусть только попробуют…

Рожош энергично потряс ему руку.

Мария неподвижно стояла у письменного стола. Нижнюю губу она немного выпятила вперед.

Секереш молча слушал Петра.

— Это ты хорошо сделал, — сказал он наконец. — Только берегись этой барышни. Не знаю — почему, но очень мне эта бестия не нравится. Всюду сует свой нос.

— Нашлись и авторы угрожающих записок, — суховато произнес Петр, — ему очень не понравился тон Секереша. — Полиция арестовала сегодня четырех товарищей.

— Знаю. Завтра их отправят в Кошицу, к прокурору. Переговорить мне с ними не удалось, но я убежден, что угрозы исходят не от них. Окуличани показывал мне их листки — серьезная работа!

— А если не они, то кто же?

— Работает еще третья организация.

Несколько секунд Секереш не отрываясь смотрел на шапку Петра, затем, как сумасшедший, кинулся к ней и вытащил из нее бумажку. Лихорадочно стал сверять ее с запиской, которую хранил у себя в бумажнике.

— Точь. в точь то же самое! Ну, теперь все ясно…

— Что ясно? — в совершенном недоумении пробормотал Петр.

— Ты только у Рожоша и был?

— Да, только там.

— Мария Рожош, — сказал Секереш. — Это она грозит. Без сомнения, она.

— Провокация? — спросил Петр, даже заикаясь от удивления.

— Не знаю, может быть… А, может, и из убеждения. Слишком уж глупо для провокации! В семье Рожоша таких вещей быть не может. Нет, так глупо можно действовать только из убеждения. С другой стороны, какие могут быть убеждения в семье Рожоша? Тут сам чорт ногу сломит. Надо смотреть в оба.

Петра даже в дрожь бросило. Рожош — вождь социал-демократии, планы Секереша, вся эта дурацкая крохотная страна, Мария Рожош — нет, это немыслимые, совершенно невероятные условия… Мария Рожош…

— Эта девица училась в Будапеште, там ее застала революция, она увлеклась — чорт ее знает, как это случилось. Эх, только бы бабы не путались. Меня ни один шпик не проведет. Окуличани я разыгрываю, как мальчишку… Но когда имеешь дело с бабами, — чертовски трудное, чертовски скверное дело эта нелегальная работа. Вот, если бы открытая борьба, массы… Если бы я мог стать на балконе ратуши, если бы мы шли на вооруженную борьбу… Но бабы, бабы…

Петр растянулся на кровати. Визит к Рожошу очень его утомил. Секереш ходил взад и вперед по комнате. Открыл окно, подбросил дров в печку и опять принялся мерять комнату шагами. Он, видимо, сильно нервничал, сорвал с себя галстук и воротник, потом скинул и пиджак и все продолжал ходить. Маленькая железная печурка накалилась докрасна.

— Дурацкая жизнь! Разок бы еще, хоть один разок выступить перед массами открыто…

Иосиф Секереш — четвертый сын сельского еврейского учителя. В детстве он мечтал стать врачом и во сне видел себя таким, каким знал дядю-доктора из Свальявы — в кожаной куртке. Имея девять душ детей, отец Иосифа получал в год девятьсот гульденов жалованья. Когда Иосифу исполнилось десять лет, его отдали в школу в Берегсасе. Кормился он у добрых людей по очереди, мать штопала для него поношенную одежду его старших братьев, и таким образом прошел он пять классов гимназии. Он шел первым учеником и в мечтах своих видел себя уже не рядовым врачом, а столичным профессором. Но смерть проведала, видно, что маленький Секереш с таким железным упорством готовился к борьбе с ней, и подстроила ему каверзу. Когда вместе с аттестатом об окончании пяти классов он получил награду — золотую монету в десять крон, пришла телеграмма от матери, вызывавшая его домой — на похороны отца. Пришел конец учению. Он и до этого времени не получал из дому помощи, но теперь уже ему самому приходилось посылать деньги домой, чтобы помогать воспитывать младших братьев. Из троих старших двое уже погибли от чахотки, а третий сидел в это время в казарме «на императорских харчах». Иосифа послали в Будапешт на трехмесячные бухгалтерские курсы. По окончании их он получил работу в Берегсасе на сорок гульденов в месяц. Работал он по десяти часов в сутки, а по ночам учился. Экстерном сдал экзамен на аттестат зрелости и снова уехал в Будапешт. Здесь он полгода пробивался уроками. Времени на учение не хватало, деньги же приходилось отсылать домой. Иосиф жестоко голодал и под конец свалился. Донимали его не легкие, как остальных братьев, а сердце. Пришлось бросить университет и вернуться в Берегсас бухгалтером. Теперь он зарабатывал уже семьдесят гульденов. Из Будапешта он привез с собой несколько социалистических книжек. В Берегсасе он был единственным, повидимому, человеком, регулярно читавшим немецкие социалистические журналы. Фирма, в которой он служил, отправила его на год на лесоразработки в Оссу. Там он выучился по-русински и познакомился с Отто Корвином. Это было на третьем году войны. Вместе с Отто Корвином он прошел циммервальдскую программу. В 1916 году трое младших братьев Иосифа пали на фронте реки Изонцо — один за другим, через равные промежутки времени, в той последовательности, в какой и родились. В забастовку во время брест-литовских мирных переговоров Иосифа Секереша арестовали. Революция вернула ему свободу. Во время диктатуры он работал в секретариате партии.

Он — бледный, рыжеватый, веснущатый парень. Под глазами синие круги. Ему двадцать шесть лет, но на вид нельзя дать больше, двадцати.

— Что с тобой стряслось, Иосиф? — спросил Петр.

— Ничего, просто нервничаю.

— Да… О главном я еще не упомянул, — сказал Петр. — Рожош обрисовал мне положение социал-демократической партии. Многое он, конечно, приукрасил, но даже из его слов видно, что социал-демократической партии вообще, собственно, не существует.

— Уж мы ее сорганизуем! — воскликнул Секереш. — Положись только на нас — уж мы ее сорганизуем!

И он весело расхохотался.

На рассвете Петр сел в поезд, и Мункач только-только просыпался, когда он уже шагал с вокзала по улице Зрини, направляясь на Главную площадь. Номер в гостинице «Звезда» был жарко натоплен. Петр наскоро умылся и вышел поглядеть город.

Снег уже стаял, было сыро. Улицы с грязными тротуарами были почти безлюдны. Петру встретились два-три крестьянина-украинца в тяжелых шубах, несколько евреев в лапсердаках, которые таинственно между собой шушукались, да военный патруль. Лавки были отперты, но казалось, будто люди сговорились ничего в этот день не покупать — народу нигде не было видно. Тем сильнее поразило Петра необычное оживление на площади перед ратушей: кучи галдящих, жестикулирующих евреев в лапсердаках и бархатных, отороченных мехом шапках.

— Что тут случилось? — спросил Петр у одного из евреев.

— Сто двенадцать, — взволнованно прошептал тот.

— Что такое?

— Верно, верно… Последнее событие из Цюриха… Доллар — сто двенадцать, фунт — пятьсот семнадцать…

Петр повернулся, чтобы уйти, но потом передумал, пересек площадь и свернул к железнодорожной насыпи. За полотном чернели поля, местами мелькали грязновато-серые пятна талого снега.

Между полотном и шоссе, меньше чем в получасе ходьбы, на одиноком холме виднелся замок: родовой замок Ракоци.

Жупан принял Петра в десять часов. Он ждал его.

— Мы уже все-все знаем, — заявил он с довольной улыбкой.

Жупан был коренастый, белобрысый, прилично одетый, подвижной человек. На вздернутом носу лепились очки в роговой оправе. Разговаривая с Петром, он большими серовато-зелеными глазами пытливо и несколько недоверчиво ощупывал его лицо и одежду. Петру он обрадовался как старому другу, — именно так он и выразился. И даже откровенно признался, что рад не столько приходу Петра, сколько тому, что тот социал-демократ.

— Пора, давно пора… Наконец-то примемся за работу. Я говорю: «примемся», мы примемся, потому что, да будет вам ведомо, мой молодой друг, я тоже социал-демократ. Да, да, социал-демократ с прежних еще времен. Доброкачественный, довоенный товар, хе-хе-хе! Вы, стало быть, хотите устроить митинг? Хорошо, очень хорошо. В будущее воскресенье? Превосходно! До митинга у нас, значит, еще целых одиннадцать дней?.. Чудесно! Можете быть спокойны, даром времени терять не буду, нет. Заранее могу обещать, что все служащие жупанского управления — пятьдесят два человека — да, все пятьдесят два вступят, как один, в социал-демократическую рабочую партию. Железный фонд, так сказать. Как вы должны быть счастливы, дорогой товарищ! Как не позавидовать нынешнему поколению! Все-то вы получаете готовеньким. Пятьдесят два человека сразу! Господи, подумать только, сколько нам в свое время приходилось работать, чтобы завербовать пятьдесят два человека!.. Прошу вас засвидетельствовать товарищу майору мое глубочайшее уважение. Передайте ему, что я все-все решительно сам подготовлю…

На улицах было людней. Чаще встречались офицеры.

После обеда Петр, как наказал ему Секереш, никуда из номера не выходил. В три часа к нему постучались.

— Войдите.

— Товарищ Ковач?

— Я.

— Меня зовут Миклош Лаката. Вас, товарищ, верно предупреждали…

Наружность вошедшего в точности соответствовала описаниям Секереша, но Петру показалось, что он где-то уже встречал его. И чем дольше вглядывался он в него, тем сильнее становилась эта уверенность. Посетитель тоже не сводил с него изумленного взгляда. Он колебался, но все же первый узнал Петра.

— Товарищ, — взволнованно воскликнул он, — не узнаете?

Тут Петр узнал русина-капрала, который за полгода перед тем сопровождал его и Анталфи из рима-сомбатской тюрьмы в кошицкую.

— Если бы ты тогда не надоумил нас выкинуть наши документы, — сказал он, пожимая Лакате руку, — не быть бы мне сейчас здесь.

— А другой товарищ, носастый, который в Москве бывал, где он теперь?

Петр в ответ пробурчал что-то невнятное. Лаката расспрашивать не стал. Участвуя в движении, он скоро научился тому, что подобные вопросы повторять нельзя.

Петр подробно посвятил его в планы Секереша.

— Об этом не раз уже говорилось, — сказал Лаката. — Я тогда уже высказывал опасения, что народ этого не поймет.

— Чего не поймет?

— Того, что раз социал-демократы были виновниками разрушения венгерской диктатуры, то как же мы теперь говорим: если хотите новой диктатуры, вступайте в социал-демократическую партию? Кому же это понять?

— Это единственная возможность проникнуть в массы и сорганизовать их, — повторил Петр аргумент Секереша.

— Может, оно и так, очень может быть. Но народ никогда не поймет, зачем нужно левое ухо чесать правой рукой. Наш народ понимает лишь простые слова. Бей его, — это он понимает. Грабь его, — тоже понятно. Но вот этого…

Петр стал развивать ему свои соображения, но ему никак не удалось убедить русина в том, что план Секереша — единственно возможный.

— Наш народ любит простые слова, — твердил Лаката.

Петр сообщил ему нужные инструкции, и Лаката обещал передать их куда следует.

— Как ты полагаешь, сумеем мы так все организовать, чтобы не влипнуть? Будут наши молчать?

Лаката ответил жестом не только успокоительным, но и выражавшим удивление, как вообще можно в этом сомневаться.

— Где ты работаешь? — спросил Петр, когда Лаката собрался уходить.

— В Свальяве.

— На лесопилке?

— Нет, по переоборудованию химической фабрики. За работой наблюдают солдаты и офицеры.

В Берегсасе у самого вокзала расположен кирпичный завод Конта. Три заводские трубы безмолвно глядят в ясное, голубое небо, которое на километр дальше к югу простирается уже над венгерской равниной. Завод не работает, и жизнь заметна только в заводской конторетам помещается начальник пограничной охраны. На вокзале строгий контроль. На каждом шагу — солдаты, жандармы. Улица, ведущая к центру города — асфальтированная улица Андраши, гордость Берегсаса — мертвым-мертва.

Пустая улица гнетет. Петр медленно бредет по ней. Быть может, даже не тишина улицы, а воспоминания детства гнетут его. Здесь, в доме начальника станции, он устраивал ванну и за шесть часов работы получил двадцать крейцеров и ломоть хлеба с маслом. Вон там жил Немеш, рядом — вилла начальника станции.

Прежний вид сохранило и здание комитатского управления. Только у ворот вместо венгерского гусара стоит на часах чешский легионер в итальянской форме.

Жупан — высокий, статный, с небольшими усиками и красивыми голубыми глазами. Волосы у него на макушке редкие, в общем же он необычайно моложав и выглядит гимназистом. Движения у него быстрые и тон энергичный. Разговаривая, он то вставляет в глаз монокль, то поигрывает им, держа за черный шелковый шнурок. Он сидит в том же кабинете, где Петр год и три месяца назад вел переговоры с правительственным комиссаром Немешом. Быть может, и кресло, в котором он сидит, то же самое.

Жупан вежлив, но далеко не так любезен, как его мункачский коллега.

— Гм… — говорит он, терпеливо выслушав доводы Петра, изложенные на плохом немецком языке. — Опасная игра…

— Не игра и не опасно.

— Что не игра, это я еще допускаю. А вот что касается опасности… Воздаю должное мудрости генерала Пари, но и я, сударь, не новичок в этих делах. Я знаю, что такое политика — я служил в императорской гвардии и во времена Керенского тоже не сидел сложа руки. Всего полгода, как я из России. Поверьте, мне известно, что такое рабочее движение. Нисколько не сомневаюсь в том, что вы, социал-демократы, — преданные сторонники демократической республики. Но мне уже доводилось работать с меньшевиками, русскими социал-демократами. Тоже были честные, умные, благонамеренные люди, искренно ненавидевшие советскую власть, а какой толк был от всей их честности? «Только демократией можно бороться с большевиками», твердили они, сотнями и тысячами вербуя рабочих. Что же получилось? Рабочие легально, у нас на глазах, чуть ли не с нашей помощью сорганизовались, а когда почувствовали свою силу, то попросту выгнали своих руководителей. Не помогли тем все их благие намерения. Ну, да остальное вы знаете… Нет ничего глупее, нет авантюры хуже, чем социал-демократия — это говорю вам я, жупан Берегсасского округа. Что тут поделаешь, рабочий всегда останется рабочим. Вы тоже рабочий? Извините, в таком случае… Я, впрочем, о них ничего худого и не сказал… Словом, весьма сожалею, но здесь, в непосредственной близости от границы, я митинг разрешить не могу.

— Генерал Пари…

— Не будем спорить, милостивый государь. Я не разрешаю.

— Мы обжалуем ваше решение.

— Пожалуйста, это ваше право. Но если вы истинные республиканцы, то вряд ли будете подавать жалобы. Вы утверждаете, что митинг — лучшее оружие против венгерской ирреденты? А я вам заявляю и готов подтвердить это своим офицерским словом, что против ирреденты эскадрон жандармов — оружие несравненно более действительное, чем всякие митинги. О, жандармы — на них можно положиться! Но на вас… Извините, в мои намерения не входит вас задевать, но… Вот вы, например, меня не знаете. Откуда вам может быть известно, что я искренний республиканец, а не тайный монархист? И я вас не знаю. Вернее, знаю про вас, что всего восемь месяцев назад вы еще были активным большевиком. Теперь сами судите: хорош был бы я слуга республики, если бы поручил вам защиту демократии.

«Не дурак человек, — подумал Петр. — Чтобы ему сдохнуть!»

— В таком случае, господин жупан, — сказал он вставая, — я приношу жалобу на ваше решение. Благоволите подтвердить мне это письменно.

— Не соблаговолю, не надейтесь, — ответил жупан, тоже поднимаясь, и резко добавил: — Когда вы едете?

— Сегодня, понятно.

— Поезд отходит в четыре часа дня. А что вы до тех пор собираетесь делать?

— Что я — арестован?

— Нет, но я не хотел бы до четырех часов дня держать вас под надзором полиции.

— Я хочу навестить мать.

— Хорошо.

Жупан кивнул головой и забыл протянуть руку.

В воротах Петр едва не столкнулся с высоким элегантным господином, направлявшимся в комитатское управление.

— Петр!

Петр сразу даже не узнал Анталфи. Тот крепко обнял его.

— Ты как сюда попал? — почти враз спросили оба.

— Видишь ли…

Не зная, что сказать, Петр лишь пожимал плечами.

Анталфи взглянул на часы.

— Сейчас у меня, к сожалению, нет ни секунды времени. Меня дожидается жупан, опоздать не могу, Теперь десять минут первого, ровно в час встретимся в кафе «Эмке». Идет?

— Хорошо, приду, — несколько неуверенно ответил Петр.

«Как же этот попал сюда?» — спрашивал он себя. Впрочем, долго ломать себе над этим голову не стал: отказ жупана был большим ударом. С поникшей головой побрел он по хорошо знакомой дороге — мостом через Верке, затем налево до униатской церкви, а потом направо.

Он очень радовался предстоящей встрече с матерью, но к его радости примешивался легкий страх. Пятнадцать месяцев, как он не видел старушки, не получал от нее известий и сам ни разу не писал. А какие это были пятнадцать месяцев…

Ворота дядиного дома на запоре. Приходится долго стучать, пока их открывают. Показался солдат. Петр по-немецки спрашивает, здесь ли его дядя. Солдат тупо смотрит на него и ничего не отвечает. Петр повторяет вопрос, тот захлопывает ворота. Петр в недоумении остается стоять на улице.

В соседнем доме живет еврей-кондитер Гартман. Из-за полупритворенных ставней гартмановского дома кто-то машет Петру рукой. Подойдя ближе, он различает в окне тетушку Гартман, которая часто угощала его в детстве пирожным ломом.

Петр тщетно показывает знаками, что хочет войти — окно не открывается. Старуха что-то говорит. Слов не слышно, но, когда она по нескольку раз повторяет какое-нибудь слово, Петр читает его по движениям губ.

— Илава… Илава…

— Мой дядя?

Старуха кивает.

— За что?

— Большевик!

— Дядя? — удивляется Петр.

Утвердительный кивок.

Петр движением головы показывает, что хочет войти в дом.

— Нет, нет, — качает головой старушка.

— А мать? Где мать?

С большим трудом удается ему разобрать ответ:

— У Шолома Бляу.

— У шинкаря?

— Да.

В доме Шолома Бляу на улице Андраши ворота стоят настежь: со двора как раз выезжают два пивных фургона. Мостовая гудит под тяжелыми мохнатыми копытами огромных мекленбургских тяжеловозов. Когда ворота закрываются за вторым фургоном, Петр уже во дворе.

Бочки, пустая винная кадка, большая куча битого кирпича.

— Куда? — спрашивает его хромой старик, по виду извозчик.

Петр говорит, что ищет мать.

Старик безучастно глядит на него. Никакая мысль не оживляет его темных глаз с красными веками.

Петр повторяет вопрос, и старик, кивнув в ответ, уходит в дом. Петр остается один. Время идет. Внезапно Петром овладевает безотчетный детский страх. Он хватает кирпич и прижимает к себе как единственное надежное оружие. Наконец, опомнившись, отбрасывает его прочь.

— Петр!.. Петр!..

Маленькая сморщенная старушка рыдает у него на груди. Петр нежно обнимает ее; целует и взволнованно подыскивает слова.

«На двадцать лет постарела», думает он, и на глаза его навертываются слезы.

Старушка ломает руки, плачет и отворачивает голову, словно не решается взглянуть на сына.

На кухне Петр начинает рассказывать о себе: немного путаясь, говорит он о событиях минувшего года, о том, что делал, как жил, как теперь живет, — говорит, говорит и умолкает лишь тогда, когда замечает, что мать больше не слушает его.

— Забрали его жандармы, забрали… — бормочет старушка.

Петру начинает казаться, что сердце его бьется где-то в самом горле.

— Кого забрали? — спрашивает Петр.

— Господина Бляу, доброго господина Бляу. Пришли за ним ночью и забрали.

Петр растерянно глядит на нее. Появление прислуги, девочки лет двенадцати, выводит его из замешательства.

— Не узнаете? — спрашивает она.

Петр с удивлением смотрит на нее. Голубые глаза, коротенькая белокурая косичка, робкая улыбка на свежих губах. Петр ничего не может припомнить. Девочка что-то лепечет, вспоминает местечко Намень. Петр пожимает плечами и рассеянно глядит на ее покрасневшие от холода босые ноги. Чтобы положить конец ее объяснениям, он притворяется будто припомнил:

— Ну да, ну да… А правда, что господина Бляу забрали жандармы?

— Забрали, — испуганным шопотом отвечает девочка.

— Да за что же? — удивляется Петр.

— Он, говорят, работал на Хорти.

— А дядя мой тоже работал на Хорти?

— Нет, тот с Лениным переписывался. И с Бела Куном.

— Быть не может?!

Девочка ставит перед Петром тарелку супа. Петр машинально отправляет в рот ложку за ложкой.

Покончив с едой, он встает. Мать достает из кармана юбки большой клетчатый платок. Уголок платка завязан узлом. Трясущимися руками она развязывает узел и на прощанье сует в руку Петру бумажную крону.

— Давно арестовали дядю? — спрашивает Петр у девочки, вышедшей проводить его до ворот.

— Давно, осенью еще… Я тогда там служила. На него старший мастер донес, господин Петрушевич. Теперь господин Петрушевич в полиции работает.

— Так, так… А в доме кто живет?

— Легионеры.

«Да, и с этим покончено…» — думает Петр, когда за ним захлопываются ворота.

Он принялся бесцельно бродить по пустым улицам. За ним., шагах в двадцати, неотступно следовал человек с военной выправкой, во всем черном. Стоило Петру остановиться, останавливался и он, когда же Петр двигался дальше, тот тоже продолжал свой путь.

Петр направился на вокзал и стал там слоняться среди солдат. За два часа, оставшиеся до отхода поезда, у него четыре раза проверяли документы.

Когда он уже занес ногу на ступеньку вагона, сзади кто-то крепко ударил его по плечу.

— Обманул, значит, меня, — с горечью сказал Анталфи.

— Ах, поверь…

Петр подыскивал какое-нибудь объяснение.

— Принеси мой чемодан сюда, в третий класс, — приказал Анталфи носильщику и уселся рядом с Петром.

Они были одни в купе.

— Обманул, значит, меня, — снова начал Анталфи. — Ты нисколько не лучше своих товарищей. Даже в мелочах нельзя на вас положиться.

Петр принялся врать напропалую, рассказывал о том, как живет, что делает, какие у него планы. Врал, врал без запинки. Анталфи таращил на него глаза. Вначале он слушал молча, затем, с сияющим лицом, принялся поддакивать.

— Вот, вот… Прекрасно! Да! да!..

— А ты? — спросил Петр.

— Я? Я и теперь, понятно, разъезжаю по делам мировой революции.

— Что же ты делаешь?

— Поставляю оружие, снаряды и амуницию на польскую армию, — шопотом произнес Анталфи.

Петр в изумлении уставился на него. Он даже невольно отодвинулся подальше: ему и в голову не приходило, что Анталфи может так низко пасть.

Анталфи сиял.

— Удивлен? А?.. Даже, верно, осуждаешь меня? Что ж, это на вас похоже. Впрочем, надеюсь, ты больше не придерживаешься того дурацкого взгляда, будто делу мировой революции можно служить одним только способом и не иначе, как плохо? Да, то, что я сейчас делаю, это необычайно, это ново, это гениально! А мировой революции я, поверь, приношу этим больше пользы, чем вся хваленая венгерская коммунистическая партия в полном своем составе. Да, повторяю, я поставляю оружие на польскую армию… Но какое оружие?

Анталфи достал носовой платок и вытер пот со лба. От платка сильно пахло резедой.

— Чортовская жара! Зимой не топили, теперь топят! И вонь какая!.. Ну, не буду отвлекаться. Итак, я поставляю амуницию. Но какую? Я уже сказал: я служу делу мировой революции — служу, как могу, всей силой своего разумения, всеми своими способностями. А это что-нибудь да значит! Меня ни Вильсон, ни Клемансо не проведут — я им не Бела Кун… Итак, польская армия служит целям контрреволюции. Это — факт. Не так ли, господа поляки? Ну, Анталфи позаботится о вас! Дрянное оружие, негодные снаряды, гнилые сапоги, которые носятся не больше двух дней! Ну, стало быть?..

— Я что-то не совсем тебя понимаю.

— Не понимаешь? Или, может, не хочешь понять?

Анталфи пристально взглянул Петру прямо в глаза.

— Послушай, Петр, я тебе доверяю, — начал он торжественно, выговаривая слова чуть не по слогам, и затем продолжал, понизив голос до шопота: — Ни на минуту не забывай, что моя тайна — это тайна мировой революции, а потому…

Он таинственно приложил палец к губам и придвинулся ближе к Петру. Несколько секунд он раздумывал.

— Так вот, — заговорил он, — ты, понятно, знаешь, что нет других таких мошенников, как военные поставщики. Даже оставаясь честными людьми, они могли бы загребать огромные деньги, но подобное решение вопроса этим мерзавцам даже в голову не приходило. Каждый мечтал разбогатеть сразу, в одну неделю стать миллионером! Вначале они довольствовались тем, что поставляли материал более низкого качества, чем было обусловлено. Когда же они убедились, что с помощью некоторой смазки это сходит им с рук, то мало-помалу обнаглели до того, что стали поставлять сапоги на бумажной подошве, орудия, которое не стреляли, а разрывались, динамит, который не взрывался, а исходил слезами, и тому подобное. Где-где, а уж в Австрии действительно можно было воровать, — бог ты мой, как там можно было воровать в доброе старое время! Но эти мерзавцы перешли даже всякую австрийскую меру. Австрийцев — что греха таить — несколько раз изрядно поколотили, а так как у австрийских генералов, при всей их глупости, хватило ума свалить вину на других, то неожиданно было схвачено с десяток поставщиков на армию. Закатили их на десять, на пятнадцать лет каждого — в те времена такие приговоры были не редкость. А сапоги на бумажной подошве, динамит из опилок и консервы из глины были конфискованы. Каким-то чудом, — провалиться мне на месте, если за этим не скрывался какой-нибудь ловкий делец! — каким-то чудом все это конфискованное добро не уничтожили, а, наоборот, тщательно сохранили возле Вены. До самого конца войны ландштурмисты охраняли этот странный склад. Остальное же угадать не трудно. У Анталфи не только нос длинный, но и чутье, слава богу, не плохое. Он пронюхал про склад, осмотрел его, скупил по дешевке и теперь все это барахло поставляет польской армии. Сколько-то там генералов да фельдфебелей набьют себе на этом карманы. А Ленин может спать спокойно. Старик Анталфи позаботится о том, чтобы польская армия не причинила красным большого вреда! Но, дорогой мой, это дело серьезное, я тебе доверяю военную тайну.

— А, думаешь, поляки нападут на Советы?

— Думаю ли?.. Знаю! В Вене на бирже и в «Кафе Габсбург» об этом уже все воробьи чирикают. Грюнбергер, шурин Вайса, держит три против одного за то, что война разразится еще до 1 мая.

— Интересно… А скажи мне, — продолжал Петр после некоторого молчания, все еще цепляясь за какую-то надежду, — знает кто-нибудь о твоей работе?

— Ну, как не знать! Я, думаешь, пущусь на такое дело индивидуальным порядком? И не подумаю. В мои планы посвящены мой компаньон Вейс, Грюнбергер и два отставных австрийских офицера. Знают и два поляка. Бояться того, что поляки проболтаются, нечего: им своя голова дороже. Относительно Вейса я тоже совершенно спокоен. Вот Грюнбергер — этот мне, откровенно говоря, не по душе. Предлагать, при таком крупном деле, грошовые пари в кафе…

У Петра никаких сомнений больше не оставалось.

— Куда ты едешь? — спросил он.

— В Мункач. До Чапа нам по пути. А скажи-ка, дружище, есть в этих краях кто-нибудь из наших? Я потому спрашиваю, что если кому нужны деньги… Да, впрочем, сам ты не нуждаешься?

— Нисколько, — поспешил ответить Петр. — Из наших здесь никого больше нет.

— Знаешь ли, друг мой, тебе здесь тоже, собственно, не место. Брось ты эту дурацкую социал-демократию и поступай-ка ко мне в секретари. Я из тебя большого барина сделаю. Гарантирую тебе полтораста в месяц… долларов, понятно! А потом, когда начнется война, то и вдвое больше. Будешь поддерживать связь между Веной, Унгваром, Берегсасом и Мункачем. Ведь военные грузы будут итти по линии Мункач — Лавочне — Львов. Итак, еще раз: на первое время жалованья полтораста долларов. По рукам?

— Нет, уволь. Не гожусь я для такой работы.

— Пустяки, научишься, — стал убеждать его Анталфи.

Но все его красноречие пропало даром — Петр остался верен социал-демократии.

На станции Чап пришлось им прождать лишний час.

— Пойдем, поглядим на границу, — предложил Анталфи.

— Пойдем.

Венгерская граница отстояла от станции на добрых полтора километра, но не прошли и сотни шагов, как их остановили.

— Куда?

Анталфи вместо ответа предъявил свой паспорт: он разъезжал с французским паспортом.

Чешский фельдфебель вытянулся в струнку и отдал честь.

Солнечный луч золотит правую щеку Марии.

Рожош, широко расставив ноги, стоит у камина. До половины выкуренная сигара поминутно тухнет у него в зубах, и он, зажигая одну спичку за другой, забывает закуривать. Когда спичка, догорев до конца, обжигает ему пальцы, он всю коробку швыряет в камин и продолжает покусывать холодный окурок сигары.

Петр обращается то к Марии, то к Рожошу:

— Необходимо, безусловно необходимо, и притом весьма энергично, выступить против берегсасского жупана.

— Открой окна, Мария. Пора бы, собственно, перестать топить.

— Сам же затопил, — отвечает Мария.

Рожош машет рукой, показывая, что это, мол, значения не имеет.

В комнату вливается мартовский воздух.

— Вопрос этот, — снова начинает Петр, — важен во всех отношениях. Во-первых, с принципиальной точки зрения — дело идет о демократии. Что касается практических соображений…

— Нельзя рисковать: дело может кончиться поражением, — прерывает его Рожош.

— Поражением? — удивленно — вскидывает брови — Петр. — Да разве это вообще возможно? Демократическая республика… Премьер — социал-демократ, товарищ Туссар…

— Погодите, — снова прерывает его Рожош, — рабочее движение вы, может, и знаете, но в высокой политике не разбираетесь. Вы упускаете из виду, что мы в руках у генерала Пари.

— До поры до времени, — отвечает Петр, — пока мы еще слабы. Но когда мы окрепнем…

— Тогда генерал Пари будет у нас в руках, — необычайно резким тоном доканчивает за него Мария.

— Ну, ты еще!.. — сердито кричит на нее Рожош и топает ногой.

— Сейчас замолчу, — говорит Мария, — сию минуту… Я лишь хочу сказать, что Пари дорожит тобой, пока считает твою партию силой. Но стоит ему заметить, что ты слаб, и он прогонит тебя, как негодную прислугу.

«Сейчас он напустится на сестру», — мелькает у Петра, но Рожош продолжает молчать и лишь прокусывает сигару насквозь. Мария высказала вслух мысль, давно уже доводившую Рожоша до головной боли. Если партия не рабочая — на что она генералу Пари? Если же она превратится в подлинно рабочую партию, то останется ли она партией Рожоша? А если он, Рожош, не возьмется по-настоящему за организацию рабочих, не получилось бы, что кто-нибудь другой…

— У меня голова болит, — говорит Рожош, потирая себе висок. — Да если бы и не болела, нельзя так, на лету, решать важные вопросы. Берегсасского жупана я хорошо знаю. Он человек крепкий. Задень его — дело дойдет да крупной драки. А ведь мы, социал-демократы, народ мирный, не так ли?

И он улыбается натянутой улыбкой.

Мария выпячивает нижнюю губу. Петр пожимает плечами.

— Завтра мы вернемся к этому разговору, — говорит Рожош, протягивая руку Петру, — а сейчас мне нужно в губернаторскую канцелярию.

— Иван не рожден быть рабочим вождем, — начинает Мария, оставшись наедине с Петром. — Если бы он даже без всякой тайной мысли делал свое дело, он бы и то делал его плохо. Рабочее движение ему чуждо, он не верит, что рабочие — действительно сила. Он убежден, что все рабочее движение — это его удачная, хотя и не совсем честная выдумка. Если в Прикарпатской Руси будет существовать рабочее движение, оно возникнет не благодаря Ивану, а вопреки ему!

Петр поднимает на Марию удивленный взгляд. Ему, чует он, грозит большая опасность. Он крепко сжимает губы, словно опасаясь, как бы, помимо воли, с них не сорвалось неосторожное слово.

— Так как же, стало быть? — спрашивает Мария.

Петр только пожимает плечами.

— Вы что, языка лишились? — продолжает она. — Или у вас тоже голова разболелась?

— Видите ли, — медленно произнес Петр, взвешивая каждое слово, — мне этот разговор в высокой степени неприятен. Я не в праве говорить с вами так, как разговаривает с вами ваш брат, а, с другой стороны, я вынужден весьма решительно протестовать против того, чтобы вы подобным образом отзывались о вожде нашей партии.

Мария разражается оглушительным хохотом. Содрогаясь от смеха, — как показалось Петру, несколько искусственного, — она с размаху бросается в кожаное кресло.

— Иван… ваш вождь? — произносит она, перестав смеяться.

— Да.

— Словом вы — социал-демократ и верите в социал-демократическую партию в Прикарпатской Руси?

— Конечно.

— Вы или дурак, или лжете!

Петр вскакивает и выходит из комнаты. В передней, прежде чем надеть шапку, он вытаскивает из нее записку и, не глядя, сует себе в карман.

Во дворе его догоняет Мария.

— Простите меня, товарищ, я меньше всего хотела вас обидеть…

Она протягивает ему руку.

Петр мгновение колеблется и затем опускает в руку Марии, найденную в шапке бумажку.

Румянец заливает щеки Марии, и она убегает обратно в дом.

На следующий день Рожош сообщил Петру, что он не подаст жалобы на решение берегсасского жупана.

За три дня до митинга Петр приехал в Мункач. Там ему удалось собрать горсточку членов дореволюционной социал-демократической партии — остальные рассеялись во все стороны.

— Придем, товарищ, а там видно будет.

Митинг был назначен на воскресное утро, но Секереш уже с понедельника находился в Мункаче.

Весть о митинге вызывала в городе огромное возбуждение.

Венгерцы ругали чехов: Массарик — большевик, генерал Пари продался Ленину, а жупан — тот прямо жид! Чехи, — в Мункаче они все, до единого, государственные или городские чиновники, следовательно, все, в силу своей профессии, демократы, — сильно растерялись.

На фабриках было тихо — рабочие настроены были недоверчиво. Петру помог случай: полиция задержала двух работниц с табачной фабрики, — они будто бы говорили, что русские уже в Галиции. Жупан их освободил, но в это время распространился слух, что венгерские белые готовят нападение на чехов и что последние намерены вооружить рабочих. Впервые за девять, за десять месяцев на фабриках велись, даже во время работы, политические разговоры.

На мебельной фабрике кто-то разбрасывал большевистские листовки. Семерых рабочих доставили в полицию, но так как все они давали одинаковые показания, отрицая всякое участие в этом деле, их в тот же вечер выпустили. Никто не знал, кто сунул ему в карман листок. После арестов все будто воды в рот набрали, но освобождение товарищей развязало языки.

— Поглядим, что будет…

В пятницу утром в Мункач прибыли из Унгвара две роты легионеров в стальных шлемах.

— То-то!.. Струсили чехи!..

В пятницу вечером по всему городу происходили облавы…

По улицам все время разъезжали кавалерийские патрули.

В субботу утром венгерская знать пустила слух, что жупан запретил митинг. Рабочие железнодорожных мастерских устроили собрание и отправили к жупану делегацию для протеста. На улице делегация повстречала одиннадцать рабочих с табачной фабрики — те возвращались от жупана.

— Все в порядке, товарищи. О запрещении и речи не было.

— А мы и не знали, что табачная фабрика тоже…

Табачники обиделись.

— Там видно будет, кто из нас настоящие…

В пятницу вечером в зале гостиницы «Звезда» почти пусто. Заняты всего два столика. За одним восседают несколько местных адвокатов, а сзади, в углу, устроились Петр с Секерешем. Петр отказывался было итти, но Секереш считал важным показать, что их — буржуазного журналиста и работника социал-демократической партии — не смущают ни облавы, ни патрули.

Худой, сгорбленный, седой официант зевает, прислонившись к косяку двери. Он обшарпан и грязен, как и самый ресторанный зал. Будь в городе какая-нибудь приличная гостиница и приличный ресторан, никто, кроме клопов, не стал бы жить в «Звезде» и пользоваться плодами ее кулинарного искусства. Но «Звезда» принадлежала графу Шенборну, а в чешском Мункаче прусский граф считался не менее важной персоной, чем в венгерском Мункаче (полмиллиона иохов земли и в демократической республике остаются полмиллионом), поэтому город не давал разрешения на постройку приличной гостиницы и приличного ресторана: кому в «Звезде» не нравится, тот пусть в Мункач не ездит.

Темнота, вонь…

— Ты в этом отношении не объективен, — говорит Петр. — Я не утверждаю, что ей можно поверить все наши тайны, но я отказываюсь понять, почему ее нельзя использовать для работы. Умная, образованная девушка, участвовала в Будапеште в радикальном студенческом движении, в партию не попала не по своей вине…

— И, вдобавок, очень нравится тебе…

— Это сюда не относится. Тебе известно, что еще до нашего с ней знакомства она на свой страх я риск распространяла коммунистические листки. Листки были, правда, не очень серьезные, но нельзя ей отказать в честности намерений. Я знаю много товарищей — выходцев из буржуазной среды, и не могу понять, почему как раз в отношении ее ты так исключительно недоверчив.

— Мне до нее никакого дела нет, — возражает Секереш, — но недоверие к семье Рожоша — это, так сказать, партийный долг. И дело ничуть не меняется от того, что Мария Рожош очень красивая и милая барышня… Пойдем спать, Петр. Официант, получите!

Клевавший носом официант вздрагивает и недовольно оглядывает Секереша: ему, видимо, не нравится, что его вывели из дремоты. Он долго моргает, раздумывая над тем, не ослышался ли он. Неизвестно, как разрешил бы он свои сомнения, если бы ему на это осталось время. Но неожиданно входная дверь с грохотом распахивается, и в залу вступают два цыгана в красных, расшитых серебряным галуном венгерках и со скрипками в руках. Ни на минуту не прекращая игры, они вытягиваются в струнку по обе стороны входа. Официант отвешивает усердные поклоны перед дверью, и вот, наконец, вслед за цыганами появляется их хозяин.

В залу, ведя за собой под уздцы великолепную серую, в яблоках, кобылу вваливается господин в желтых сапогах и в желтой кожаной куртке, с зеленой охотничьей шляпой на затылке.

— Дашь Розе сахару! — приказывает он официанту и, остановившись, обводит взглядом залу.

Он не совсем тверд на ногах — то ли он пьян, то ли его массивный корпус непомерно тяжел для его кривых ног. Не успевает он полоснуть по воздуху собачьей плеткой, которая у него в руке, как столик, занятый адвокатами, мгновенно пустеет. На ходу натягивая на себя пальто, адвокаты поспешно скрываются через заднюю дверь.

Вошедший оглядывается и медленно выходит на середину залы. Теперь на него падает свет от люстры. У него лицо цвета бронзы, маленькие нафабренные усики, темные волосы, черные глаза, мясистые красные губы. Выбившаяся из-под шляпы прядь волос спадает ему на левый глаз.

Кинув беглый взгляд на портрет Массарика, он презрительно сплевывает, затем, засунув левую руку в карман, а правой помахивая плеткой, принимается пристально разглядывать Секереша. Официант ставит блюдечко с сахаром на мраморный столик и осторожно подвигает его к самой лошадиной морде.

— Вон, жиды! — внезапно орет человек в охотничьей шляпе и нетвердой походкой направляется к Секерешу.

За несколько шагов до его столика он останавливается.

— Ты жид? — опрашивает он, тыча плеткой в сторону Секереша.

— А тебе что? — вскакивает Секереш.

Молчание. Лишь две скрипки жалобно пиликают у входа.

— Вон! — рычит, наконец, человек в охотничьей шляпе и плеткой показывает на дверь.

Прежде чем Секереш успевает броситься на вошедшего, в этом уже не оказывается надобности: шагнув вперед, Петр левой рукой хватает за плеть, а правым кулаком ударяет с размаху в смуглое лицо. Покачнувшись, человек в кожаной куртке едва успевает ухватиться за стол и удержаться на ногах. Плеть остается у Петра в руках. Цыгане продолжают пиликать, официант исчезает.

Человек в кожаной куртке, с трудом утвердившись на непокорных ногах, глядит, вытаращив глаза, на Секереша и неодобрительно крутит головой.

— Что же ты сразу не сказал, что ты барин? — говорит он заплетающимся языком. — Эй, официант! Вина сюда! Дюжину! Да пошевеливайся там у меня!..

Он снова оборачивается к Секерешу:

— Позвольте представиться… Я — Дани Чики.

В следующую секунду он уже сидит за их столиком.

— Надо бы, собственно, объяснить вам мое поведение, — начинает он, — но венгерский барин и без слов поймет, что не может же Дани Чики сидеть в одной зале с жидом или с чехом…

Петр порывисто вскакивает, чтобы уйти, но Секереш глазами делает ему знак остаться.

— Да, ничего не поделаешь, — ответил Секереш, — важными господами стали теперь чехи.

— Господами? — говорит Дани Чики — Холопы они! Мерзкие холопы! Барин — это я, барин — это Дани Чики, управляющий поместьями Шенборна. Я плачу, а чехи слушаются. Нужны жандармы — плачу жупану, нужны солдаты — плачу генералу Пари. Пляшет он по моей дудке — получает денежки, а попробуй он ослушаться, так вот что он у меня получит.

И Дани Чики, встав со стула и согнувшись пополам, поворачивается к Секерешу задом.

— Вот что он тогда получит… Ну-с, за ваше здоровье, — добавляет он, поднимая стакан. — Играйте, цыгане!

Оба цыгана и так уже играют у самого столика. Тщедушные, хилые, низкорослые, они в своих красных венгерках походят на обезьян с шарманками.

— Наяривай, цыгане!

Цыгане пиликают, а Дани Чижи распевает:

— Хватит! — обрывает вдруг музыку Дани Чики. — Пошли! Играйте Розе. Официант, дать цыганам вина!

— Разве чехи — господа? — опять обращается он к Секерешу. — Не господа они, а демократы. Кто демократ? Тот, у кого нет силы, у кого смелости нет. То-то и оно. До какой поры будут тут чехи играть в демократию? Покуда мы это терпим! Но недолго это будет продолжаться. Или мадьяры или русские прогонят их обратно, к чортовой матери, но здесь им не остаться… Так-то… Или русские или мадьяры… Выпьемте, братья. А кто это сделает, русские или мадьяры — решит вопрос культуры. У чьей культуры будет преимущество… Вот именно — культурное преимущество, культурное преимущество…

Минуту спустя он уже храпит, уронив голову на стол.

— Глупо сделали, что там остались, — сказал Петр, когда они очутились у себя в номере.

— Пожалуй, — согласился Секереш. — Меня учили тому же, чему и тебя: на подпольной работе нельзя крупные деньги менять, нельзя носить черные очки и мочиться на улице. Но Дани Чики этой программой не предусмотрен, и я доволен, что мне довелось столкнуться с таким явлением. Подумай только: кусок неподдельного средневековья. И где? Меньше чем в трехстах километрах от советской границы! Ну, давай спать, завтра предстоит трудный день.

И завтра, и послезавтра.

— Завтрашнего дня я немного побаиваюсь, — сказал Секереш, улегшись в постель. — Не наделал бы Лаката глупостей…

Петр не ответил: он уже спал.

В субботу после завтрака Секереш тщательно побрился и отправился на прогулку.

Петр еще с часок посидел над книгой, делая вид, будто читает. Он чувствовал себя неспокойно. В три часа он тоже надел пальто и вышел. Останавливаясь у витрин магазинов, он не спеша бродил по Главной улице, купил номер «Унгварской газеты» и пробежал его, пересекая площадь перед ратушей. Рассеянно поглядывая по сторонам, он поплелся к железнодорожной насыпи. Он не знал, как убить время.

Дорога мокрая, к башмакам липнет вязкая грязь. Петр на ходу высоко вскидывает ноги и резкими движениями стряхивает с башмаков налипшие комья, которые взлетают и грузно шлепаются оземь. Справа от дороги тянутся зеленеющие поля, окаймленные вдали виноградниками; слева, где должны быть Карпаты, по полям стелется густой туман. Холма больше не видно, но родовой замок Ракоци еще высится над туманной пеленой. Воздух недвижен, и море тумана не колышется.

Дорога сворачивает к замку.

— «Дешева твоя кровь, бедняк! Зарабатываешь медный грош…» — напевает про себя Петр, думая о Ракоци[20].

Род Ракоци… Франц Ракоци…

Больше десяти лет вел Франц Ракоци борьбу против Габсбургов. Его воинство составляли венгерские дворяне, венгерские, украинские, румынские и русинские крестьяне. Вся эта земля принадлежала некогда Ракоци — теперь принадлежит потомкам тех, кто его предал. А крестьяне… Ничего ни от кого не слышав, ничего про это не читав, Петр все же знал, твердо знал, что стало с этими героическими, босыми и оборванными крестьянскими воинами. Господа и двести лет назад были не лучше, чем сейчас.

Даже песню — и ту украли у них господа. Горькую жалобу оборванной гвардии Ракоци распевают теперь господа, — те, что пьют кровь и бросают в тюрьмы потомков героев Ракоци — красных солдат. Венгерских, украинских, словацких рабочих и крестьян…

Мрачно вздымается к небесам замок Ракоци. Всласть натешились над ним Габсбурги, превратив это «орлиное гнездо» в каторжную тюрьму. Теперь он пустует, и живут в нем одни только призраки. Да, с тех пор, как Мункачем владеют чехи, призраки заселили замок. Верно, «куруци» в бархатных шапках и желтых сапогах со своими дамами, разодетыми в шелка и бархат, отплясывают там «венгерскую круговую»… В тихую погоду, на заре, до самого Мункача слышен плач героев. Это герои Ракоци оплакивают злосчастную Венгрию…

За мостом, под аркой, стоит Лаката.

— Все в порядке.

У лестницы, ведущей вниз, человек саженного роста протягивает Петру огромную ручищу.

— Не узнаешь, что ли?

В полумраке Петр не различает лица великана. Лишь когда тот затягивается папиросой, огонек на мгновенье озаряет широкие красные губы под отвислыми черными усами…

— Нет, не узнаю…

Михаил Тимко! И теперь не вспоминаешь? Я — Мишу. Твой дядя выгнал меня, когда я вместе с тобой стал ходить в Рабочий дом…

— Мишу?!

Пока они спускаются по лестнице, Тимко в немногих словах перебрасывает мост через эти девять лет разлуки. Завод в Свальяве, военная служба, галицийский фронт, плен, Красноярск, красная гвардия…

— Два месяца назад судьба опять привела на родину. Жену с собой из России привез…

На лицо Тимко падает свет от шахтерской лампы, поставленной на краю колодца. Мишу всего на год старше Петра, но выглядит старше на добрых десять.

— Да, брат, не на розах спал…

— Я тоже, — отвечает Петр, чувствуя себя несколько задетым его тоном.

— Знаю, все о тебе знаю. Но видишь ли, Петр, одному пляска легче дается, другому труднее. Мне — труднее.

Петр осматривается кругом. На минуту его внимание привлекает знаменитый колодец. Страшная глубина! Можно сосчитать до ста, пока камень, брошенный вниз, упадет в воду. В детстве Петр не раз бегал к нему, кидал в него камешки, а потом колодец снился ему ночью, и он просыпался с плачем. Теперь колодец не кажется уже таким страшным. Узенькие оконца с железной решеткой завесили шубами, и две шахтерские лампы на борту колодца скудно освещают огромный подвал. Стены в тусклых блесках сырости.

Собралось человек двадцать. Рабочие и крестьяне.

Секереш опирается на край колодца:

— Вам начинать, дядя Федор.

— Так вот…

Старик Бочкай стоит, пригнув голову, словно боится удариться головой о теряющийся во мгле потолок. Левой рукой он придерживает наброшенную на плечи мохнатую шубу, правой подергивает длинные усы. На стене движется его исполинская тень.

К старику поворачиваются два десятка голов. Грубо отесанные крестьянские головы. Лишь по некоторым лицам видно: руки этих людей не землю копают, а обслуживают машину.

— Так вот, товарищи… Скажу только, что впервой собрались мы сегодня со всех углов Прикарпатской Руси, чтобы составить интернациональную — только правильно понимай — третью интернациональную коммунистическую партию. Добрый отец бедноты Ленин, что в Москве сидит, сказал: «Забирай у господ землю!» Только правильно понимай: так он и сказал — не проси, а забирай… Так велел передать нам Ленин, так они и в Москве сделали, пошли им, господи…

Старик Бочкай, запнувшись, минуту растерянно оглядывает слушателей, а затем с внезапно просиявшим лицом оборачивается к Секерешу, словно только сейчас разглядел его.

Секереш говорит по-венгерски, а Тимко переводит его речь на какую-то смесь русского с украинским. Переводит фразу за фразой. Слушатели одобрительно кивают — всем им понятно, всем им по-сердцу.

— Советская Россия… Третий Интернационал… Большевистская аграрная программа… Ленин… Мировая революция…

Но вот Секереш заговорил о ближайших задачах, и тут — конец единодушию. Тимко, продолжая переводить, начинает тут же возражать ему.

— Если мы поведем массы в социал-демократическую партию, — говорит он, — как мм объяснить, что такое III Интернационал, что такое диктатура пролетариата?

— Единственная возможность получить доступ к массам, — отвечает Секереш, — это втянуть их в социал-демократическую партию. Когда мы их сорганизуем, тогда сможем говорить открыто, а до той поры под коммунистическими лозунгами работает только нелегальная партия.

— Если мы сорганизуем социал-демократическую партию, то нас, рано или поздно, из нее выкинут, и тогда мы окончательно будем отрезаны от масс. Ни за что не поверю, чтобы Рожош не знал, кто мы такие!

— Возможно, что и знает. Но надеется использовать нас в своих целях. Вполне допустимо, что он рассчитывает поступить именно так, как ты сказал: выкинуть нас, как только мы справимся со своей работой. Но наша-то задача в том и состоит, чтобы не дать себя выкинуть. Ведь организовывать массы будем мы, в наших руках будут все опорные пункты…

— А если нас даже и не выкинут, многого мы все равно не добьемся.

Большинство присутствующих лишь с трудом понимают, о чем идет спор. Они с удивлением поглядывают на Тимко, в азарте размахивающего руками. Лаката тоже становится на его сторону.

Мало-помалу и у остальных развязываются языки. Одни думают так, другие — этак. Большинство находит, что Тимко во многом прав, но план Секереша все же надежней; чтобы окончательно навести порядок в Прикарпатской Руси, понадобятся не сотни людей, а многие тысячи, а шепотком эти тысячи и до страшного суда не набрать.

Значительное большинство голосует за предложение Секереша.

— Неладно это выйдет, — замечает Лаката после голосования.

— Ты, как и все мы, свое слово сказал, — строго останавливает его Бочкай. — Раз порешили, теперь твое дело помалкивать.

Секретарем партии будет Секереш. Выбирают центральный комитет из семи членов. Большинство голосов получает Петр. По настоянию Секереша избирают и Тимко.

Заседание закрывается. Тушат лампу и в темноте карабкаются вверх, во двор замка.

Вечер тих. Небосвод усеян звездами.

Группами, по-двое, по-трое, ощупью выбираются на шоссе.

— Обошлось бы и без господа-бога, а, дядя Федор? — шутит Секереш.

— Погоди, — тихо отвечает старик, — всему свой черед…

Секереш, Петр и Тимко последними выходят из замка. Они еще долго расхаживают по бастиону. Говорит почти все время Секереш, Тимко изредка лишь вставляет слово-другое.

— Химический завод в Свальяве работает вовсю, — сообщает Тимко, когда они уже шагают по шоссе.

— Ядовитые газы? — спрашивает Секереш.

— Да. Но мало радости принесут они тем войскам, которые их пускать будут…

В лунном свете мункачский замок кажется сказочным.

В три часа утра в Мункач прибывает поезд из Волоца. Светает. Улицы пустынны, город спит. Занавешенные окна — как закрытые глаза. Сонно, поеживаясь от утреннего холода, бредут люди по улице Зрини на Главную площадь. Гул медленных, тяжелых шагов нарушает безмолвие улиц. Порой в окне приоткроется занавеска, выглянет голова и тотчас же скроется. По Главной площади бредут пятьсот-шестьсот человек. Рабочие и крестьяне. Мужчины, женщины, дети. Большинство из Свальявы и Полены. Тимко и Лаката стараются, чтобы свальявские держались все вместе, но не так-то легко навести порядок.

Русины — в лохматых шубах и в лаптях. Венгерцы — в черных куртках и в высоких сапогах. Но иного и по одежде не распознаешь: либо в шубе и в сапогах, либо — в лаптях и в кургузой мадьярской шляпе. Евреи-батраки — в брюках навыпуск и старомодных польских меховых шапках. Фабричные — те одеты по-городски. Женщины кутаются в платки, ребята одеты как попало. Если кто в старом военном обмундировании, того только по говору узнать можно — русин он, венгерец или еврей, да и то не наверняка: иной дровосек так мешает все три языка, сдабривая свою речь русскими и словацкими словечками, что сам господь-бог не разберется в создании рук своих, — сам господь-бог, которого, вкупе с матушкой его и родичами, особенно часто поминают сегодня венгерцы: зачем выдумал такие холодные утра!

Порядка навести не удается никак, но понемногу в головах все же складывается нечто, напоминающее порядок: всех, какие бы шубы они ни носили, на каком бы языке ни объяснялись, всех занимает одна мысль, все пламенеют одним желанием. Кому земля нужна, думает: «Эх, хороша землица в графских угодьях!..» Из кого фабрикант пот выжимает, тот вспоминает красные времена. В этом самом городе, на этой площади, бывали уже собрания — тоже говорилось о земле, о заводах, о фабриках.

— А благодатный денек выдался, ясный…

— Да…

Но вот и Главная площадь… Перед ратушей выстроилась длинная вереница крестьянских телег. Посреди площади разводят костры — погреться да сало пожарить, а больше — для пущей торжественности. Одно за другим распахиваются выходящие на площадь окна, но сейчас же опять захлопываются.

К девяти часам вся площадь опоясана цепью телег — оставлены только два прохода. Играет духовой оркестр из Варпаланка. Одна другую сменяют венгерские, украинские и чешские народные песни. Несколько тактов из «Интернационала», а затем снова заунывная словацкая народная песня. Вся площадь запружена народом. Запоздавшие толпятся за кольцом телег.

В ратуше тоже большое оживление. В кабинете у бургомистра Кириллов, берегсасский жупан, спорит с мункачским жупаном. Начальник полиции, бывший штаб-ротмистр австрийской армии, усердно поддакивает Кириллову. Хозяин поглядывает на обоих спорящих, силится придать лицу благодушное выражение и потчует гостей коньяком.

— Нет, — говорит Кириллов, — в Илаву я бы их не послал. Это безобидные сумасшедшие, а не серьезный враг. Вот эти, внизу, — кивает он в сторону окна, — это другое дело, а те…

В соседней комнате собрался весь главный штаб социал-демократической партии. Иван Рожош привез с собой Марию. Из Берегсаса прибыл рабочий-деревообделочник, по фамилии Тамаш. Из Кошицы явился какой-то редактор, низенький, кругленький блондин, старый, испытанный вождь тамошних социал-демократов. Секереш занялся им. Петр беседует с Тамашем. Мария разглядывает в окно собравшуюся толпу. Она в страшном возбуждении. Глаза лихорадочно блестят. Тамаш перечитывает свои заметки.

— Представьте себе, — обращается вдруг Рожош к Секерешу, — сегодня полиция опять накрыла шайку заговорщиков. Двадцать три человека! Устроили собрание в замке…

Секереш остается стоять с открытым ртом.

— Что-о?!

Петру кажется, что он ослышался. Он густо краснеет.

— Что?

— Почему это вас, товарищи, так изумляет? Наша полиция и в самом деле работает великолепно, а к тому же эти болваны — прямо поверить трудно! — устроили собрание под звуки гобоя. Это, понятно, дикая выдумка Дани Чики: «Пусть, мол, дураки чехи думают, что в замке привидения!» Но на этот раз они влопались. Два венгерских офицера, бывший мункачский бургомистр, аптекарь из Берегсаса, несколько помещиков — все венгерские джентри. Подумать только: затевать ночью тайные сборища в замке! Дани Чики привели в пьяном виде. Ничего, в Илаве протрезвится. Дурацкая романтика!..

— Неимоверно глупо, — спешит согласиться Секереш. — В замке устраивать тайные собрания!..

— Ну, нам это как раз наруку, — довольным тоном продолжает Рожош. — Сегодня я заострю вопрос на венгерской ирреденте. Демократия — против белого террора. Рабочие массы — за демократию. Этот идиот Чики оказал нам услугу. Чехи останутся нами довольны.

— А рабочие? — спрашивает Петр.

— Рабочих мы уже завоевали. Выгляните-ка на улицу. По первому же зову собралась целая армия. С нынешнего дня партия — грозная сила.

— Рабочие пришли потому, что ждут чего-то от нас.

— Они получат больше того, что ждут. Я буду требовать интернирования венгерской знати и энергичного протеста против белого террора в Венгрии. Буду во всю разносить Хорти и вообще венгерскую контрреволюцию.

— Ну, а в отношении здешних дел?

— Демократия — вот лозунг. Увидите, какой будет энтузиазм!

И Рожош с довольным видом потирает руки.

Митинг открывает, стоя на балконе ратуши, делегат от Берегсаса, Тамаш. Позади него стоит Рожош, а несколько в стороне опирается на балюстраду кошицкий делегат. Мария и Петр отошли в дальний угол балкона.

Дверь в залу открыта — там разместились высшие чины магистрата, журналисты и несколько жандармских офицеров.

Народ так запрудил площадь, что кажется, будто всю ее накрыли русинским крестьянским одеялом, сшитым из разноцветных лоскутков.

Слово предоставляется Ивану Рожощу.

Рожош выступает вперед. Снимает шляпу. На нем светлый сюртук и кричащий пунцовый галстук. Высокая балюстрада лишь до половины скрывает его статную, мускулистую фигуру.

Прежде чем начать, он широко раскидывает руки, словно хочет весь народ, всю собравшуюся здесь бедноту заключить в свои объятия. Народу кажется, что перед ним — вождь бедноты.

Еще не произнеся ни слова, Рожош уже захватил слушателей. Глухой нерешительный гул, потом два-три возгласа — и вот уже вся площадь оглушительно вопит и беснуется… Тысячи шапок мелькают в воздухе.

— Рожош!.. Рожош!.. Рожош!..

Рожоша самого захватывают эти непрекращающиеся овации.

Раскрасневшись, он горящим взглядом обводит неистовствующую толпу. Он ищет мысли, слова, которые ответили бы желаниям масс. И если бы овации не длились так долго, он бы это слово, быть может, и сказал. Но по мере того, как крики медленно стихают, Рожош усилием воли подавляет искушение. Нет, он возьмет себя в руки, он не обманет тех, кто послал его сюда.

Еще несколько запоздалых «Да здравствует!» и затем — тишина.

Толпа напряженно ждет.

— Уважаемые товарищи!

Голос Рожоша резко рассекает тишину.

— Чехословацкая демократия… социал-демократия… чехословацкая демократия… провокация венгерской знати… Подрывная работа большевиков…

Не больше десяти минут говорит Рожош, и вот в левом углу площади возникает ропот, слабый сперва, как ропот молодой листвы под легким ветерком.

— Чехословацкая демократия… Гнусный венгерский большевистский террор.

Ропот усиливается, растет, заполняет всю площадь, вторит голосу Рожоша, как контрабас в цыганском оркестре вторит первой скрипке.

— Чехословацкая демократия… Банкротство русской революции…

— С землей как? — кричит вдруг голос с середины площади.

— Большевики землю дают! — подхватывает визгливый женский голос.

— Земли!.. Земли!.. Земли!.. — ревет вся площадь.

Рожош бледнеет. Он втягивает голову в плечи, как солдат, заслышавший шум приближающегося снаряда. Он кусает губы. Затем опять раскрывает объятия.

— Товарищи! — силится он перекричать многоголосый рев толпы. — Товарищи! Братцы! Большевистская провокация…

Дальше говорить ему не удается.

Может быть, услыхали слово, может быть, только почуяли его, но народ дальше слушать не хочет, не хочет больше молчать.

— Земли!.. Земли!.. Земли!..

Кажется, будто кричит один рот, один огромный рот, с которого впервые за этот год сняли замок.

— Ленин!.. Ленин!..

Рожош еще пытается заговорить, но позади него, в комнате ратуши, берегсасский жупан и начальник военной полиции уже действуют.

— Ленин!.. Ленин!..

С двух сторон площади словно из-под земли вырастают длинные цепи жандармов. Штыки, шлемы.

— Ленин!.. Ленин!..

Когда народ замечает жандармов, штыки сверкают уже у самых телег. За жандармами движутся полицейские с резиновыми дубинками. Спереди — ратуша, сзади — гостиница «Звезда» с опущенными железными ставнями, с обеих сторон жандармы.

— О-о-ох!..

Приклады работают. Глухо отдаются удары резиновых дубинок.

— О-о-ох!.. О-о-ох!..

Теперь всего четверо остались на балконе. Впереди — берегсасский жупан, позади Рожош, Мария и Петр.

Жупан застыл, скрестив руки. Лицо его неподвижно, только глаза обшаривают площадь.

Мария прислонилась к стене. Мгновение ей кажется: сейчас потеряет сознание, но она овладевает собой и порывается броситься к жупану. Петр схватывает ее за талию и не пускает. Мария пытается крикнуть, но Петр ладонью зажимает ей рот. Мария вонзает зубы в ладонь, на руке выступает кровь, но Петр не отнимает руки.

— О-о-ох!..

Душераздирающий вопль оглушает Петра. Чего тут возиться с Марией, когда там… Он выпускает ее и быстро уходит в комнату.

Мария бросается за ним.

Иван Рожош, мертвенно-бледный, с закрытыми глазами лежит на диване. Секереш водой освежает ему виски и в чем-то тихо убеждает его.

Мария делает несколько шагов к брату, но потом вдруг круто поворачивается и подходит к Петру.

— Что же теперь будет? — вполголоса говорит она.

— Они начали, мы будем продолжать, — шопотом отвечает Петр.

Комната полна народа. Одни хлопочут около Рожоша, другие, разбившись на кучки, обсуждают события.

— Площадь очищена, — громко объявляет Кириллов, входя с балкона. — Последний митинг в этой стране окончился. Надеюсь, что после опыта вчерашней ночи и нынешнего утра правительство возьмет себе за правило держать всех на подозрении. Отныне все подозрительны, — кто так, кто этак, без различия чинов и состояний.

— Значит, и вы тоже, господин жупан? — говорит Мария Рожош.

— Я тоже, — отвечает Кириллов.

Мункачский жупан, потупив глаза, стоит посреди комнаты и в смущении кусает ногти. Берегсасский жупан, поигрывая моноклем, некоторое время молча, с улыбкой, разглядывает напуганного коллегу, а затем медленно направляется к Петру. Но раньше, чем он успевает раскрыть рот, между ним и Петром вырастает фигура Секереша.

— У меня к вам, господин жупан, почтительная просьба от «Унгварской газеты». Широкой публике будет чрезвычайно интересно узнать ваше мнение о происшедших событиях. «Мнение человека твердой руки», — под таким заголовком хотел бы я, с вашего позволения, опубликовать это интервью…

— Широкая публика… — говорит жупан, стараясь казаться безразличным, — широкая публика… Ну, если это тоже на пользу демократии — не возражаю.

Не успевает он договорить, как дверь отворяется, и начальник военной полиции с порога громко рапортует мункачскому жупану, что при разгоне митинга ранено двадцать девять человек, из которых четырнадцать пришлось отправить в больницу.

Улицы безлюдны. Повсюду патрули легионеров. На перекрестках конные полицейские. На расстоянии двухсот шагов, отделяющих ратушу от гостиницы «Звезда», Петра и Секереша два раза останавливают.

Очутившись у себя в номере, Секереш сразу же утратил все свое самообладание. Он бросился на кровать и зарыл голову в подушки. Петр молча ходил по комнате. Тело Секереша судорожно вздрагивало, словно он плакал. Подойдя к нему, Петр приподнял его, как ребенка, и повернул на спину. Секереш сел на кровати.

— Ужасно! — вздохнул он. — Ужасно…

— Мы, значит, на неправильном пути? Так, что ли, Иосиф?

— Нет, иного пути нет. Все говорит за то, что вскоре поляки нападут на Советы. Через эту маленькую страну в Галицию ведут три стратегические линии, линии неизмеримого значения. Нужно во что бы то ни стало мобилизовать массы.

— Словом, иного пути нет? — резко вскричал Петр.

Секереш с удивлением взглянул на него.

— Чего ты кричишь? Я уже сказал, что другого пути нет.

— А если нет, то не будь старой бабой, делай свое дело и не хнычь.

Секереш поморщился, точно отведал уксуса, и укоризненно покачал головой. Но вдруг улыбнулся виноватой улыбкой, вскочил и обнял Петра.

— Ты прав, дружище. Спасибо тебе, — буду держать себя в руках…

В номер к Петру постучал официант. Рожош просит его спуститься в общую залу.

В коридорах уже горит электричество. Ресторанная зала пуста, занят всего один столик: за ним сидят Рожош с сестрой, берегсасский жупан и несколько офицеров. У Рожоша багровое лицо. Разговаривая с Петром, он ни на минуту не выпускает из рук стакана с вином.

— Я сейчас уезжаю в Берегсас, — говорит он, — но завтра в полдень вернусь. Пожалуйста, приходите к этому времени ко мне. До моего возвращения ничего не предпринимайте: после сегодняшнего случая нужна сугубая осторожность. Я хочу и буду делать все сам.

Петр молча наклоняет голову.

— Было бы желательно, чтобы и господин Секереш поехал с вами, — предлагает берегсасский жупан.

Рожош одобрительно кивает.

— Унгварский поезд уже отошел, а потому я прихвачу товарища Ковача с собой в автомобиле, — заявляет Мария. — Я еду в Унгвар, через полчаса двинемся.

В гору — под гору…

Дорога ведет через холмистую местность.

Автомобиль бесшумно мчится по шоссе, проложенному в стратегических целях. Небо в тучах, кругом темно, только автомобильные фары отбрасывают свет на дорогу.

Пятьдесят километров, шестьдесят, семьдесят… Откинувшись на кожаные подушки, Мария и Петр молчат.

— Петр, — раздается вдруг голос Марии.

Петр удивленно взглядывает на нее: до сих пор Мария называла его товарищем.

— Видите, Петр, я была права. Народ настроен в пользу большевиков. Ему нехватает лишь руководителя. А про то, что вы — большевики, знают только власти, народ об этом и не догадывается.

— А если власти знают, как они это терпят?

— До сих пор терпели потому, что не считали вас опасными. Венгерских белых они больше боятся и намерены использовать вас в борьбе с ирредентой. Но что они предпримут после сегодняшнего случая — не знаю. Берегсасский жупан считает вас главным уполномоченным большевиков. Секерешу он верит. Кстати, я тоже долгое время считала Секереша предателем. Наружность у него такая, что подумать о нем можно все, что угодно.

Петр криво улыбнулся.

— Не сердитесь за откровенность, — говорит Мария, подсаживаясь ближе. — Я за тем и просила вас поехать со мной, чтобы предупредить вас: берегсасский жупан собирается вас арестовать и выдать Венгрии. На ваше место он прочит Секереша. Не знаю, как вам быть.

Петр продолжает молчать.

— Надо итти в массы и прямо сказать им: пусть забирают землю. Кто им помешает? Солдаты, что ли? Да они ждут не дождутся, когда смогут расправиться со своими офицерами. Слышали, кстати, последнюю новость? В Берлине контрреволюция, в город вступили белые полки. Великолепно! Это послужит сигналом к революции. А вы знаете, что такое революция в Германии? Бывали вы когда-нибудь в Германии? Там можно ехать часами, и повсюду дорогу окаймляют фабричные трубы. Вот будет наступление, когда двадцать миллионов германских рабочих вместе с русскими перейдут Рейн! Двадцать миллионов рабочих… А вы? Вы спите!.. Хотя я и знаю, кто вы такие, а все же нередко вынуждена думать, что вы предатели. Трусы!..

— Вы приехали, товарищ Мария. Машину можете отослать, я и пешком дойду.

— Не уходите еще, Петр, — умоляюще говорит Мария, когда машина отъехала. — Зайдемте, побеседуем немного.

— Опять ругать будете?

— Нет, больше не буду.

— Вы, Петр, ошибаетесь, если думаете, что я потому лишь большевичка, что ненавижу брата. Это не так. За что его ненавидеть? Ничтожный человек, без всяких убеждений, значения не имеет никакого. А я родилась революционеркой. Мы живем в эпоху пролетарской революции — теоретически это для меня совершенно очевидно. В наше время революционер не может не быть большевиком… Это вам ясно? В восемнадцатом году в Будапеште меня не приняли в партию потому, что у меня отец был священником, а брат полицейским офицером. Но здесь я буду работать за десятерых… Хотите чаю, Петр?

Пока Мария возится со спиртовкой, Петр молча разглядывает ее. Теперь только замечает он, что черные брови сходятся у нее над переносицей — это придает лицу выражение такой решимости! «Удивительно, — раздумывает он, — до чего это смуглое решительное лицо напоминает мягкие черты голубоглазой Драги…»

— Что будет с вами, Петр, если вас выдадут? Вам надо бежать…

Светало уже, когда Мария проводила Петра до ворот. Придя домой, Петр, одетый, как был, бросился на кровать.

— Ну, если и этот идиот — гений…

Генерал Пари в сердцах швырнул на пол только что полученную из Франции газету.

— Если и этот идиот — гений…

Злоба военного диктатора Прикарпатской Руси была вполне понятна. За четыре года мировой войны французские генералы, один за другим, достигали всемирной славы, «спасали отечество и дело угнетенных народов», и только ему ни разу не представилось случая каким-нибудь простым, но невиданно смелым подвигом вписать свое имя в мировую историю. И вот, не угодно ли… Война окончилась, он торчит здесь, в этой паршивой стране, а тем временем в Малой Азии тот старый идиот вновь спасает Францию!

Генерал нагнулся, поднял газету, но, кинув взгляд на первый лист, опять отшвырнул ее. Несколько минут он в задумчивости простоял у огромного, доходившего до самого пола зеркала. Оттуда смотрел на него стройный, мускулистый, седоватый, очень изящный военный, левую руку опустивший в карман, а правую заложивший между первой и второй пуговицами тужурки, как можно это видеть на портретах Наполеона.

— Мерзавец… — с презрением сказал генерал, сам хорошенько не зная, к кому это относится.

Он чувствовал себя очень несчастным. Да, мировая история забыла о нем, и война, мир, весь свет — все-все складывается иначе, чем он предполагал. Да… Чешский военный оркестр ежедневно исполняет французский национальный гимн, гимн великой революции. На здании управления Прикарпатской Руси развевается французский трехцветный флаг. И все же генерал чувствовал, что солдаты великой революции или императора как-то по-другому стояли на завоеванной или освобожденной ими земле, чем он. Нет, он совсем иначе представлял себе все это. Он не знал, в чем тут ошибка, но что она есть, в этом сомнения не было.

Мировая история…

Он дважды нажал кнопку звонка. Дверь бесшумно отворилась и так же бесшумно опять закрылась. Спиной к закрытой двери, вытянувшись в струнку, стоял адъютант генерала. На груди у него пестрели цветные ленточки знаков отличия. Широкий шрам пересекал его загорелый лоб.

Генерал несколько секунд мрачно глядел в лицо капитану. Его подмывало сказать ему что-нибудь неприятное, но ничего подходящего в голову не приходило, а потому он заставил себя улыбнуться и, подойдя к капитану, протянул, ему руку.

— С добрым утром, капитан. Попрошу вас достать мне из секретной переписки дело Бекеша.

— Слушаю-с, ваше превосходительство.

Генерал с нетерпением вскрыл большой, хоть и не слишком толстый конверт и вынул из него докладную записку Бекеша.

Он пересчитал страницы: целых восемнадцать. Всякая охота читать сразу же отпала.

Это повторялось уже три раза. Три раза он вскрывал, а потом вновь запечатывал, не читая, докладную записку доктора Бекеша.

Доклад унгварской политической полиции всегда портил генералу настроение. Теперь, в четвертый раз принимаясь за чтение, он тоже начал с полицейского доклада.

Генерал всего раз беседовал с доктором Бекешем. Шесть недель тому назад он принял этого украинца, явившегося к нему с рекомендательным письмом от начальника кошицкой военной полиции. Аудиенция затянулась на несколько часов. Генерал долго беседовал с Бекешем, — вернее, Бекеш говорил с генералом.

Весь план разработан у него до мелочей. Весь сорокамиллионный народ… Вне сомнения, Бекеш был бы уже одним из его доверенных, даже, может быть, его правой рукой, если бы не этот дурацкий полицейский доклад. Теперь же дело представлялось несколько щекотливым. Полковник, фельдфебель, парикмахер…

Дойдя в своих размышлениях до этого пункта, генерал невольно взглянул на свою правую руку, которая пожала руку парикмахеру. Взглянул, словно желая убедиться, не пристала ли мыльная пена к этим длинным холеным пальцам.

Он крупными шагами несколько раз прошелся по толстому красному ковру, потом, подойдя к письменному столу, нервно сунул дело Бекеша в конверт. Он собирался уже позвонить, как вдруг дверь отворилась, и вошедший адъютант доложил о приходе майора Рожоша.

С досады генерал Пари забыл предложить своему гостю стул.

Рожош растерянно стоял у огромного письменного стола перед генералом, сидевшим в бархатном кресле.

— Я уже вчера вечером в Берегсасе высказал вам свое мнение, — начал генерал Пари, — и к сказанному мне нечего добавить. Я недоволен, очень недоволен социал-демократической партией. Вы ничем, решительно ничем не лучше большевиков.

— Ваше превосходительство, вы оскорбляете нас, — несколько возвысив голос, сказал Рожош.

— Я констатирую только факты. Верно ли, что вы устроили митинг? Верно ли, что на этом митинге превозносили Ленина? Верно ли, что жандармерия вынуждена была прибегнуть к оружию?

— Верно.

— Чего же больше? Уж не хотите ли вы, чтобы я терпел, да еще деньгами поддерживал разлагающую работу большевистской партии? Что вы на это скажете?

Рожош, стиснув зубы, стоял перед генералом. «Спокойствие, спокойствие», — убеждал он себя и наскоро обдумывал доводы, которые Секереш трижды повторил ему в автомобиле между Берегсасом и Унгваром.

— Так как же, стало быть?

— Ваше превосходительство… — начал Рожош, но генерал прервал его.

— Почему вы не садитесь, майор? — спросил он очень любезно. — Прошу вас — закурите папиросу, или, может быть, угодно сигару?

Рожош выбрал французскую папиросу с серебряным мундштуком и, пока возился со спичками — никак не зажигаются эти дрянные чешские спички! — и медленно раскуривал папиросу, успел кое-как перегруппировать свои доводы.

Если генерал говорит с ним в таком тоне… Он взглянул на генерала, потом на блестевший на стене громадный портрет Массарика, глубоко затянулся папиросой, выпустил дым и лишь тогда заговорил:

— Я вполне понимаю опасения вашего превосходительства и в значительной мере разделяю их сам. Агрессивность рабочего класса и крестьянства действительно принимает ужасающие размеры, и что-то необходимо предпринять. Мы обязаны взять инициативу в свои руки. Но что мы должны делать, ваше превосходительство? Перед нами два пути: русский и немецкий. Русский путь — это жестокое подавление рабочего движения. Результат: пролетарская диктатура, чека, уничтожение дворянства и буржуазии, гибель культуры. Немецкий путь — это легальное демократическое рабочее движение. Рабочие могут организовываться безнаказанно и открыто, а потому тайная организация не имеет для них такой притягательной силы. Они ежедневно слышат и, слыша, проникаются уверенностью в том, что шаг за шагом, медленным путем приближаются к социализму, что нет поэтому никакой надобности в вооруженном восстании и гражданской войне. Результат — республика, против которой вряд ли приходится возражать. А может быть, даже… Ведь вам, ваше превосходительство, известно, что в Берлин вступили надежные войска. Поверьте, самое верное, могучее оружие против большевизма — это, ваше превосходительство, социал-демократия.

Изысканный французский язык Рожоша всякий раз удивлял и обезоруживал генерала.

Но сегодня генерал был особенно не в духе. Сегодня его раздражало даже то, что этот дюжий мужик осмеливается так хорошо говорить по-французски.

— …И, наконец, нельзя ни на минуту забывать, что и против венгерской и против польской ирреденты тоже нет лучшего оружия, чем социал-демократия. Там — белый террор, здесь — свобода, демократия. Именно поэтому в Праге у власти находится социал-демократическое правительство. Именно поэтому премьер-министром товарищ Туссар. Ваше превосходительство, вы должны знать…

— Знаю, — прервал его генерал, — знаю, нужны деньги.

Кровь бросилась Рожошу в лицо. Он встал. Генерал с удивлением взглянул на него.

— Вы еще даже не сказали, господин майор, сколько нужно, а уже собираетесь уходить.

Рожош вновь сел. Он не взглянул на генерала и, не дожидаясь его приглашения, взял новую папиросу.

— С разрешения моего правительства я увеличиваю ежемесячное пособие русинской социал-демократической партии, но вы должны помнить, г-н майор, что большевизм, что всякое действие, хотя бы отдаленно напоминающее большевизм, это — преступление, это — бунт. Вы мне отвечаете за всякое мятежное слово. Я плачу, плачу хорошо, но за хорошие деньги требую хорошей работы. Мы поняли друг друга, господин майор, не так ли?

Отпуская майора, генерал опять позабыл протянуть ему руку.

По уходе Рожоша генерал снова взялся за доклад Бекеша и добрые полчаса знакомился с ним. Прочитав, он запер его в ящик письменного стола и потом дважды нажал кнопку настольного звонка.

— Капитан, принесите мне, пожалуйста, полицейский доклад об Анталфи.

В ожидании он нервно стучал по столу карандашом.

— Сорок миллионов человек, — бормотал он. — В случае мобилизации — это больше четырех миллионов солдат!..

«Погоди у меня только, погоди!.. Уж я тебе покажу!..» — убеждал себя майор Рожош, спускаясь по лестнице.

Но как только он очутился на улице, яркое солнце и весенний ветер сразу отрезвили его.

«Что ты покажешь? Как? У генерала власть, а у тебя?.. Ну, погоди только, погоди…»

— Видите ли, товарищ Ковач, — говорил он четверть часа спустя, — буду с вами совершенно откровенен. В свою очередь жду и от вас полной откровенности. После вчерашнего митинга я намерен был — как бы это выразиться? — освободить вас от ответственной работы. Я нисколько не сомневаюсь в вашей добросовестности, но результаты митинга сильно скомпрометировали вас. Партия была на волосок от гибели. Итак, моей первой мыслью было освободить вас от дальнейшей работы, да и берегсасский жупан настаивал на этом. Но я передумал. Я не хочу проявлять несправедливости ни в отношении вас, ни в отношении партии. Вы честный работник и партии нужны. Все же оставаться на прежнем, слишком видном и ответственном посту вам нельзя. В Свальяве, в горном округе, нужен районный секретарь. Если вы мне обещаете не предпринимать никаких самостоятельных политических шагов и организовывать тамошних рабочих исключительно для экономической борьбы, для борьбы за повышение заработной платы, то…

— Кто будет моим преемником?

— Журналист Секереш… ах, ведь вы старые друзья… Секереш сегодня вступил в партию… Словом, согласны вы стать секретарем в Свальяве?

— Согласен, — ответил Петр, немного подумав.

— Прекрасно, прекрасно. Благодарю вас, товарищ Ковач.

Рожош горячо пожал руку Петру.

— Надеюсь, вы станете успешно работать. Партия должна стать внушительной массовой партией. Должна стать силой, внушительной массовой силой.

— Нелегкое было дело, — говорил Секереш. — Битый час уговаривал Рожоша. Но еще трудней было с берегсасским жупаном. Башковитый, прохвост! Чорт его знает почему, но ты у него на особом подозрении. Пришлось в буквальном смысле слова подкупить его…

— Подкупить?!.

Петр даже рот разинул от изумления.

— Не деньгами, понятно. Я сделаю из него «большого человека». Ему нужна реклама, газетная реклама. Этот дурак хочет всему свету показаться «человеком твердой руки». Он думает, что генерал Пари потерпит рядом с собой другую какую-нибудь величину. Буду его расхваливать, пока Пари не начнет ревновать. Сейчас он для нас опаснее генерала Пари. Он не забудет всего, что видел в России. Он-то знает, что такое большевизм. Что ж, буду расхваливать его, пока он не сдохнет!

Лесистые Карпаты. Маленький городок Свальява.

Долина начала зеленеть. Склоны гор бурые, выше — темная зелень хвойных лесов. Еще выше — блестящий снежный покров горных вершин. Кое-где, словно насмехаясь над недоступностью высот, его пятнает серый дым заводских труб. Три свальявские трубы непрестанно извергают дым.

Завод обнесен высоким дощатым забором, который тянется до самого вокзала: колея оттуда ведет прямо на заводской двор. Колею эту проложили во время мировой войны, в те же годы разрослась и сама станция. Множество запасных путей, ржавеющих, ненужных теперь, восемь рельсовых путей — все это детище войны. Но узкоколейка с паровозом-карликом, тянущим вагоны до селения Полены, выстроена еще до войны. По ней доставляют из лесу на завод исполинские деревья.

На вокзале Петра встречает Тимко. Пока что он поместит Петра у себя, даст ему квартиру и стол. Там будет партийный секретариат.

На улицах Петра оглядывают с головы до пят. Одет по-городски, идет с Тимко, — кто бы это мог быть? Петр удивленно озирается: у городка такой вид, будто война все еще продолжается. Большинство мужчин в рваных военных шинелях, женщины обуты в солдатские сапоги, не говоря уже о тех, кому сапоги заменяет обернутая вокруг ступни холщевая тряпка.

Нищета, грязь.

— А ты другого ждал? — говорил Тимко. — Ведь война была сущий рай в сравнении с нынешними условиями. Деньги не стоят и десятой доли того, что стоили во время войны. А здесь, как крона ни упала, все еще сохранилась заработная плата восемнадцатого года, без всякой надбавки.

— Чем же вы в таком случае существуете?

— Надеждой на лучшее будущее.

Одиноко стоящая глинобитная хата с драночной крышей — одна комната с кухней с глиняным полом — вот и все жилище Тимко. Да и оно досталось ему не прямым путем. Писарь окружного начальника щеголяет в шубе, которую Тимко привез с собой из Москвы. Писарь помалкивает об этом не меньше самой шубы, но дело сделано, квартира есть.

Жена Тимко Ольга — с Урала. Рослая, румяная, белокурая. Весь путь с Урала до Карпат проделала с шестимесячным ребенком. Ребенка кормят теперь молоком из бутылки, и Ольга уже неделю работает на химической фабрике. За ребенком присматривает Наташа.

Наташа тоже попала в Свальяву из России. Ее муж, венгерский военнопленный, доехал с ней из Саратова до Мункача.

— Обожди здесь, — сказал он ей на вокзале, — сейчас приведу извозчика.

Наташа ждала час, ждала два, но мужа и след простыл.

Начальник мункачской полиции отправил покинутую женщину на границу, но так как поляки отказались ее принять, денег же, вырученных от продажи с молотка наташиного скарба, не хватило бы для отправки ее через Германию, то она здесь и осталась. Жена Тимко приютила ее у себя и с большим трудом раздобыла ей место на фабрике. У себя на родине Наташа работала в шляпной мастерской, на фабрике же в Свальяве нужны сильные рабочие руки. Наташа вскоре не выдержала и свалилась. Теперь она целые дни напролет, подобрав под себя ноги и кутаясь в платок, просиживает у печки. Она маленькая и хрупкая. У нее узенькое личико, большие темные, испуганные глаза и иссиня-черные волосы, разделенные посредине пробором и зачесанные назад.

Ольга достает из печки горшок с гречневой кашей. Ребенок, в честь Ленина названный Владимиром, неспокоен — его мучит первый зуб. Не переставая укачивать его, Ольга хлопочет у печки.

— Завари чай, Наташа.

На большой дощатый стол без скатерти ставится большая глиняная миска. Маленькая керосиновая коптилка светит скудно: Ольги, вполголоса баюкающей в углу младенца, не видно.

Забредший на огонек машинист с паровоза-карлика, Гонда, шумно разглагольствует, ругая буржуев. Он опрокинул лавку, на которой, кроме него, сидели Петр и Наташа. Кулак у него, как палица. После каждой фразы он оглушительно стучит им по столу, так что посуда дребезжит и подскакивает.

— Потише, Степа, — успокаивает его Тимко. — Не перевелись еще на свете жандармы.

— Испугался я их! У нас демократия — всяк может пить чай, коли есть на что. И стучать по столу тоже можно, покуда его еще судебный пристав не забрал.

У машиниста Гонды короткие черные щетинистые волосы и голубые глаза, чистые, как у грудного младенца. Он носит солдатские штаны и синюю рабочую блузу. О нем известно, что он читает газеты и даже книги. Бахвалится и шумит он нарочно, чтобы не считали «больно ученым».

— Подогрей-ка еще чайничек, Наташа.

С приходом старика Бочкая разговор переходит на серьезные темы.

— Заработная плата… организация… забастовка…

— Заработная плата… голод, рабочие лесопилки… узкоколейка… химическая фабрика…

— Венгерская крона… чешская крона… протухшая мука… долги… заработная плата… организация…

Бочкай — дровосек из Полены, одинокий старик: жена умерла, все три сына погибли на фронте. Сам Бочкай дважды сидел в тюрьме. В первый раз — еще в венгерские времена: нашли у него русский молитвенник. При чехах — за постоянные разговоры о том, что чешские «братцы» будут еще почище венгерских господ. Он — широкоплечий старик исполинского роста, с огромной головой. Ноги у него, по сравнению с длинным туловищем, непомерно короткие, а потому кажется, что он не ходит, а марширует по-военному. С воскресенья, со дня митинга, голова у него забинтована: менее твердая черепная коробка не выдержала бы удара, оставившего на затылке старика громадную шишку.

— В былые времена разве только барин мог наделать столько долгов, сколько я наделал сейчас, — говорит он, приправляя речь отборной руганью. — Четырнадцать часов в день работаю… Заберешь в заводской лавке муки, бобов немного, керосину да табаку — глянь, при получке не только гроша медного не получишь, а еще долг за неделю вырос. Поначалу еще считал, а потом рукой махнул: пускай господь-бог считает. Все одно: ему платить.

— Неужто вся Полена так живет?

— Ты спроси, одна ли Полена!.. А Свальява, а Домбоштелек, а Осса, а Гидвег, а Волоц? Деньги видишь разве только, когда на улице найдешь.

— Или когда от браконьерства малая толика перепадет. А, дядя Бочкай? — с улыбкой говорит Гонда.

— А что же, тоже работа, — смущенно возражает Бочкай, зардевшись, как молоденькая девушка. — Чем не работа? Очень даже тяжелая работа.

По уходе гостей обе женщины с ребенком отправились на кухню. Мужчины остались спать в комнате. Постелью им служила шуба, а покрываться они должны были другой шубой — шубой сына старика Бочкая, которую он принес для «обмеблировки» партийного секретариата.

Петру не хотелось спать. Долго сидели они на лавке, беседуя вполголоса, — только затушили лампу: керосин дорог, да и достать его нелегко.

— Как, чорт возьми, дошли вы до этакой жизни?

— Так же, как и другие. Сперва румынская оккупация… У-ух, и здорово же пороли!.. Потом — чехи. Те без дальних слов — в тюрьму, в Илаву. Пороть не пороли, а за шесть недель двоих насмерть ухлопали. А сколько народу «братцы» до крови избили — и не перечесть. Много эта маленькая страна перетерпела с четырнадцатого года…

Первый день начался неудачно. Тимко с женой с утра ушли на работу, а тут вдруг Наташа, взявшаяся хозяйничать, почувствовала себя плохо. Стала жаловаться на боль в голове и в сердце. Свернулась в комочек и плакала, как обиженный ребенок.

Проснулся и Владимир Тимко и тоже заплакал. Петр стоял в замешательстве, не зная, что делать. К счастью, на плач прибежала соседка, дородная женщина лет сорока, в юбке из солдатского сукна, домотканной рубахе и цветном платке, повязанном, как у молодух.

— Ну-ну, душенька, — по-венгерски успокаивала она Наташу. — Не плачьте, милая… Ушел, подлец, так нечего по нем и убиваться. Раз не пожалел, бросил — не стоит он того, чтобы этакая красивая женщина о нем плакала. Ну же, душенька, утрите-ка слезы.

Ребенка она взяла на руки, а на Петра прикрикнула:

— Чего, голубчик, стоишь, рот разинув? Помог бы лучше в беде.

— Если б знал, как…

— Если б знал, если б знал!.. Знахарку надо или доктора.

— Лучше доктора, — сказал Петр.

— Ну, тогда сбегай живей. Новый доктор живет в четвертом отсюда доме. Узнаешь по красной крыше. Да и дощечка на доме есть.

На воротах выбеленного приветливого домика с красной крышей действительно есть медная дощечка. На ней по-украински и по-венгерски значится:

Доктор сидит за утренним кофе.

— Иду, как не пойти, — с ласковой улыбкой говорит он на ломаном венгерском языке.

Он наскоро проглатывает кофе и уже готов.

Лицо у него полное, немного одутловатое, гладко выбритое. В светлых волосах мелькает сединка. На нем темно-синий хорошо сшитый костюм, черный шелковый галстук, коричневые ботинки. Набросив широкое пальто, он берет котелок и трость с серебряным набалдашником.

Сквозь толстые стекла очков в широкой роговой оправе на Петра внимательно устремлены большие серые глаза.

Пошли.

Петр быстро шагает но лужам, брызгая грязью на доктора. Тот укоризненно поглядывает на Петра, но молчит.

С Наташей он заговаривает по-русски, утешает ее, как ребенка, поит холодной водой и кладет ей на лоб холодный компресс. Володю берет на руки и успокаивает.

— Придут еще, сынок, хорошие времена, — говорит он, укачивая его, — будешь жить в лучшем мире, чем тот, в каком родился. Можешь этому поверить, раз это говорит тебе дядя Бекеш.

— Что, собственно, с ней? — спрашивает его Петр по-венгерски.

— Мужа бы надо бабенке, — отвечает Бекеш. — Мужа. Дюжего русака или украинца. Но, на худой конец, и венгерец сойдет.

Петр хочет ему заплатить, но доктор от денег отказывается.

— Рецепта не писал, — шутит он.

Тимко с женой, вернувшись домой к обеду, находят печь истопленной. Ольга принимается за дело. Эта женщина быстро и умело справляется со всем: затапливает печь, чистит картошку, кормит младенца, сменяет холодные компрессы на лбу Наташи и при этом успевает еще беседовать с Петром. Говорит она с ним по-венгерски.

— Где это вы нашему языку научились? — спрашивает Петр.

— У «интернационалистов».

— Где?

— На Урале и в Сибири, у венгерских красноармейцев. Я там в полку «интернационалистов» служила, Там и мой Володенька служил, — добавляет она и прижимает к себе своего младенца. — На седьмом месяце была, а все с коня не сходила. Каждая винтовка против Колчака нужна была.

— Верно, — кивает Петр.

— Ну, вот и обед поспел. Ты не голодна, что ль, Наташа? Ешь, ешь, — хороша картошка с перцем. Есть не будешь, никогда не поправишься…

Подходя к деревянному мосту, машина замедляет ход. На том берегу крутой поворот, за которым Свальява уже не видна.

Дорога идет по узкой ложбине между двумя отвесными горами. На этом участке машинисту работы немного, и Гонда закуривает папиросу.

— Гляди, — указывает он рукой вдаль, — вон там стояли венгерские красные. Сверху наступали румыны, и оттуда, слева, тоже.

— Здесь румыны повесили старика Осая, — показывает он немного дальше на высокий, одиноко стоящий дуб.

— Под этим холмом двадцать четыре человека похоронено, двадцать четыре мужика-украинца. Их в четырнадцатом году повесил генерал Гатфи за то, что они будто бы ждали русских.

— Тот наклонившийся набок крест видишь? Братская могила. В пятнадцатом году сожгли здесь баварских солдат, умерших от холеры.

— А вот гляди сюда, на этот круглый холм… Тоже братская могила. Три тысячи украинских солдат лежат здесь. В мае девятнадцатого года они бежали сюда от поляков. Думали — здесь еще венгерские красные, и пришли, словно домой. Румыны подпустили их на выстрел, а потом принялись на близком расстоянии поливать их из пулеметов. Два недели лежали без погребения. Лишь когда ветер до самой Свальявы стал доносить трупный запах, румынский полковник погнал народ хоронить трупы.

Петр молчит. С ужасом смотрит он туда, куда указывает Гонда.

— Гляди-ка…

Холмы, кресты, деревья.

Петр глубоко затягивается папиросой, курит одну за другой.

В Полене они идут к Гонде — дожидаться Тимко, который должен приехать со следующим поездом.

Жена Гонды, полька, маленькая шустрая блондинка, потчует Петра жареными семечками.

— Ничего больше в доме нет, — разводит руками Гонда.

Жена Гонды говорит только по-польски, Петр отвечает ей по-венгерски. Им никак не столковаться друг с другом, и маленькая женщина заразительно хохочет. От нее пахнет миндальным мылом, в волосах у нее голубенькая ленточка, но крошечные ноги обуты в огромные, подбитые гвоздями солдатские башмаки.

Она напевает веселую польскую песенку, притоптывает тяжелыми башмаками.

На стене — иконы.

— Ленин — вот он где, — показывает Гонда на сундук и обнажает в виноватой улыбке два ряда крепких белых зубов.

— Когда-нибудь достанешь оттуда, — улыбаясь, отвечает Петр.

Веселое настроение польки передается и обоим мужчинам. У Петра не сходит с лица улыбка, тяжелое впечатление от дороги почти улеглось. Эта убранная хвойными ветками, убого обставленная комнатка действует на него как-то особенно освежающе.

Тимко приезжает лишь под вечер. Дождавшись еще одного товарища из Свальявы, все вместе направляются к старику Бочкаю. Лучшего места для собрания и не сыскать — глубоко в лесу, туда ни одна собака не забредет.

У Бочкая в хижине собралось, кроме Петра, еще восемь человек: четверо из Свальявы, двое из Полены и два дровосека. У всех чувствуется сильный подъем. Столько раз за последние годы терпели они поражения, столько выстрадали, что окончательно разуверились в своих силах и помощи ждут извне. А нищета дошла до того, что дольше терпеть нельзя. И этого товарища, прибывшего издалека, они принимают как первую подмогу извне. Ну, теперь, теперь уж…

Один из дровосеков, лохматый украинец, крестится.

— Так как же быть, братцы?

— Да вот… Не знаешь, с чего и начать. Ежели выкладывать все наши беды…

— По порядку давай, по порядку!

— В Оссе забастовка готовится…

— Ну, и проиграете ее, — сразу же отрезает Гонда.

— Проиграем, так завод подпалим!

— А дальше чем жить будете? Золу собирать, что ли?

— Надо плату не меньше чем втрое поднять. Да и то не на многое хватит. А долги — похерить.

— Прогонят нас, если только запрашивать будем.

— Прогонят? А ну, пусть попробуют! — кричит Бочкай. — Голыми руками задушу Штейна, директора, этого паршивого пса…

— Ну, ну, — успокаивает его Гонда. — Мы, старик, собрались сюда дело говорить.

Бочкай умолкает и, облокотясь на стол, опускает голову на руки. Космы седых волос спадают ему на лоб.

Петр молчит. Удивленными глазами оглядывает он восьмерых стоящих людей. Недавнее веселье с него как рукой сняло. Они стучат кулаками, скрипят зубами, никак не могут найти выход из этого тупика. Дым из глиняных коротких трубок почти поглотил тусклый свет маленькой керосиновой лампы. Петр с трудом различает лица товарищей.

— Если так, просто требования предъявим — нас на смех подымут, а забастуем — с голоду подохнем. Да, чорт его дери, задача… Кабы в свое время высидел в московской партшколе, наверно бы уже знал теперь, как за дело взяться. Чорт бы побрал мою дурацкую башку!

— Не в башке тут дело, — вставляет слово один из дровосеков. — Будем, братцы, охотой промышлять. В лесу красного зверя столько, что годы дичиной прожить можно.

Другой дровосек, раньше чем начать, стучит кулаком по столу:

— Подожжем лес у них над головой!

— В сгоревшем лесу больше, думаешь, платить будут?

Старик Бочкай подымает голову, набирает больше воздуху в легкие и с размаху опускает на стол увесистый кулак.

— Выскажитесь, наконец, и вы, товарищ Петр.

Петр мучительно силится что-то припомнить. Где он это слышал? От кого? В тюрьме? Или от Пойтека? И как это происходило? Однажды, где-то в Трансильвании, так поступили румынские рабочие лесопильного завода… С трудом распутывает он нити воспоминаний. А тут еще неотвязно вертится мысль, высказанная как-то Марией Рожош, что не следует облегчать нужду, что это только задерживает ход революции. Мария… Но разве можно не облегчить, раз есть к тому возможность? Разве размах революции ослабнет, если люди обретут уверенность, что не всякая борьба кончается поражением? Ну да, конечно… Рассказывал это Пойтек, по дороге на русский фронт… Да, Пойтек…

— Скажите же что-нибудь, товарищ.

— Все это правильно, — задумчиво говорит Петр. — Забастовку мы проиграем, спору нет. И завода поджигать нельзя. Ни в коем случае. Нужно, товарищи, организовать саботаж, массовый саботаж…

Для тех, кто не понимает по-венгерски, сразу трое переводят слова ленинского вестника. Никому, кроме Тимко и Гонди, слово «саботаж» не знакомо, и все же впечатление от него огромно. «Вот оно, — загорается надежда у измученных людей, — вот она, помощь… Этот самый саб…».

— Что?.. Как?..

— Саботаж, массовый саботаж… Бастовать не будем, все на местах останемся, все станут попрежнему выходить на работу, но поезд будет катиться медленнее и медленнее кружиться маховик машины, слабей ударять топор и медленней валиться срубленное дерево.

— Ну, а дальше?

Люди разочарованно переглядываются. От ленинского вестника они ждали более значительного, более веского слова.

— Ну, а дальше?

— Вот и все. Дирекция удовлетворит все ваши требования, если каждое колесо будет медленнее кружиться, чем раньше, и чем дальше — все медленнее и медленнее…

— Да, если бы только колесо это понимало, — говорит старик Бочкай.

— У колеса человек стоит.

— Человек… У человека от нескончаемых мук тоже ум сохнет. Ударить — это он еще может, но этак прикидывать, взвешивать… Нет, это не про нас.

— А ведь надо сделать, — говорит Гонда, взволнованно потирая себе лоб. — И сделаем! — чуть не криком вырывается у него.

— Подохнем, а сделаем! — кричит и Тимко.

— С нашим-то народом? — с сомнением покачивает головой Бочкай.

— С нашим народом!

— А ну, расскажи-ка, братец, еще раз, как ты себе это дело представляешь?

Сквозь табачный дым еле мигает красноватое пламя керосиновой коптилки. У всех лица в поту, голоса хриплые. Время близится к полуночи, когда старик Бочкай, облегченно вздохнув, встает из-за стола.

— Сделаем! — говорит он.

— Пора двигаться, — обращается к Петру Тимко. — До Свальявы добрых два часа ходьбы.

— Раньше чем пускаться в такой путь, — говорит Бочкай, надо вам малость подкрепиться. Хлеба у меня нет, но кусок холодной говядины…

— Дичина? — улыбается Гонда.

— Да, олень… Не захотел, видно, бездельник даром пропадать в графском заповеднике…

Паровоз узкоколейки на повороте к Свальяве сошел с рельс. Беда невелика, но на то, чтобы привести все в порядок, ушло несколько часов. Три длинных товарных состава стояли в это время без движения. Заведующий участком сперва упрашивал, потом стал кричать и угрожать. Люди работали до седьмого пота, но все оказалось напрасным: большая половина дня пошла насмарку.

На лесопильном заводе лопнул приводной ремень, машина стала, а ключ от склада, где хранились новые ремни, как назло оказался у помощника заведующего складом, который с утра уехал в Мункач. Чорт его знает, куда этот болван девал ключ! Почему не передал его кому-нибудь другому, раз знал, что уезжает? Пока окончательно выяснили, что ключа нигде не найти и остается только взломать дверь от склада, стали еще три машины.

Товарный вагон, прибывший из Праги с надписью «Весьма срочно! Осторожно! Огнеопасно!», следовало, по распоряжению директора, подвести к самой химической фабрике и там разгрузить. Но как-то так вышло, что к химической фабрике подвинули вагон кукурузы, а пражский груз передали на поленскую ветку. Когда ошибка обнаружилась, поезд давным-давно уже ушел и вернуть его было невозможно, потому что сошедший с рельс паровоз заграждал путь. Прикомандированный к химической фабрике чешский артиллерийский штабс-капитан перед всем честным народом орал на директора, угрожая ему донесением по начальству. Директор, хотя и тише, но тоже совершенно открыто угрожал штабс-капитану жалобой.

На другой день на узкоколейке обошлось без всяких аварий, но сверх меры перегруженный состав оказался не под силу маленькому паровозику. Четыре вагона пришлось отцепить. Локомотив отодвинул их обратно до разъезда, потеряв на этом полчаса. Первый поезд прибыл в Свальяву с опозданием на полтора часа. Второй опоздал на целых три.

В этот день с ремнями на заводе все обстояло благополучно, но у машиниста внезапно случилось сильное расстройство желудка, и, выбегая по неотложной надобности, он каждый раз останавливал машину. Напрасно ему предлагали уйти домой, он не шел, не желая доверить машину кому-либо постороннему. Вчерашний случай с машиной вынуждал его быть настороже. После обеда уже четыре машины работали с перебоями.

Весь день напрасно прождали лес с лесоразработок. По какому-то недоразумению огромные дубы спустили в долину по ту сторону гор.

На третий день с самого утра к Петру явился бухгалтер фабрики.

— Мне нужно с вами поговорить по весьма важному делу, господин Ковач.

— Пожалуйста.

Бухгалтер покосился на Наташу.

— С глазу на глаз.

— Можете быть совершенно спокойны: эта женщина ни слова по-венгерски не понимает.

— Все-таки…

Петр услал Наташу на кухню.

— Слушаю вас.

— Скажу вам кратко и прямо, — начал бухгалтер. — Дирекция фабрики готова уплатить вам двадцать тысяч чешских крон за то, чтобы вы сегодня же уехали и никогда больше в Свальяве не показывались.

Ответ Петра был тоже краток. Не говоря ни слова, он так ударил бухгалтера по физиономии, что у того пошла носом кровь.

В тот же вечер начальник округа арестовал Петра. Ночью по неизвестной причине загорелся дом помощника директора. К утру пожар потушили, но все, что не стало добычей огня, было вконец испорчено водой.

Утром Петра выпустили. На квартире его уже ждал один из инженеров: дирекция завода просит его явиться для переговоров. Сама дирекция предлагает общее повышение зарплаты.

— Придем.

Петр и восемь рабочих-делегатов уселись за стол.

Напротив них сидели трое представителей заводской администрации и, в качестве беспристрастного наблюдателя, жандармский ротмистр.

От имени всех говорил Тимко.

— Восьмичасовой рабочий день, повышение ставок втрое задним числом за шесть месяцев, всю задолженность скостить.

Директор затрясся от злобы.

— Да вы пьяны, что ли! — закричал он.

Переговоры были прерваны.

Директор в тот же вечер выехал в Унгвар.

На следующий день в Свальяву прибыли Рожош и Секереш.

Рожош созвал совещание — от каждого цеха по десять- двенадцать рабочих. Тимко и Гонда подобрали людей. В пустовавшем депо собралось человек с полсотни.

Рожош советовал умерить требования.

— Если завод остановится, вся округа останется без работы. Нельзя доводить завод до банкротства.

— А с голоду подыхать можно?

— А драть с нас шкуру можно?

— Ты, ты?! И ты туда же?!

Звериная злоба душила людей. Не вмешайся Петр и Гонда, Рожошу наверно бы изрядно намяли бока.

Рожош вторично взял слово. С трудом удалось водворить тишину. Рожош был бледен. Отовсюду глядели на него горящие ненавистью, налитые кровью глаза.

— Я потому лишь посоветовал вам умерить требования, что опасался, хватит ли у вас сил до конца довести борьбу. Теперь я вижу, что ошибся. Отстаивайте, товарищи, вашу правду до конца.

После совещания Рожош, как и всегда после неудачи, заболел. Почувствовал себя так плохо, что не в силах был уехать домой и принужден был остаться на ночь в Свальяве. Ему отвели комнату в здании дирекции. Петр пригласил к нему доктора Бекеша.

Доктор внимательно освидетельствовал больного и немедленно уложил его в постель. Опасности, заявил он, нет никакой, но и шутить этим ни в коем случае не следует. Если больной будет перемогаться, болезнь может принять серьезный оборот.

Бекеш помог Рожошу раздеться и укутал его потеплей. Сам вызвался остаться при нем на ночь, не решаясь доверить кому бы то ни было уход за больным. Он сам каждые четверть часа будет сменять холодный компресс, который положил на пылающую голову Рожоша.

Стемнело. Бекеш, опустив шторы, зажег электрическую лампочку, предварительно обвязав ее носовым платком, чтобы яркий свет не тревожил больного. Большая комната в три окна погружена была в полумрак. Среди простой, несколько потрепанной обстановки этой комнаты для приезжих ярким пятном выделялся огромный, в человеческий рост, портрет Массарика в блестящей золоченой раме.

Бекеш придвинул стул к самой кровати больного.

— Болит? — тихо спросил он.

— Болит.

— Ничего, пройдет. Поганая штука эти нервные головные боли, но они быстро проходят. Надо только как следует отдохнуть. Не улыбайтесь, господин майор, я и сам прекрасно понимаю, что у вас времени для отдыха нет. Все же, как врач, я настоятельно рекомендовал бы вам отдых. Другое дело, как украинский патриот, я должен был бы скорей желать, чтобы вы работали возможно больше. За украинское дело сколько ни работай — все мало. Двадцать четыре часа в сутки должен был бы каждый украинец работать на общее дело…

Больной приподнялся в постели и в недоумении уставился на доктора. Но тот с ласковой настойчивостью опять уложил его, закутал и поправил сбившийся набок компресс.

— Если не хотите пролежать несколько дней, не двигайтесь, не говорите. Не забудьте, что вы больны и что ваше здоровье, ваши силы принадлежат не вам, а всему украинскому народу.

Ответом ему был жалобный стон.

— Да, да, — вздохнул Бекеш. — Много благородных людей жертвует своим здоровьем, много юных жизней гибнет для великого дела. Но эти жертвы не напрасны. Украина станет свободной, могучей, великой. Богатый, сорокамиллионный народ. Тучный чернозем, железо, уголь, нефть… Древняя культура, самая древняя в Восточной Европе… Ради бога, не подымайтесь, это может повлечь чрезвычайно для вас тяжелые последствия. Спрячьте руки под одеяло. Так… Насколько я понял недоконченную вами фразу, вы, господин майор, спрашивали, какое отношение вы имеете к делу Украины. Странный вопрос! Он яснее всякого термометра показывает, что у вас жар. Не говорите, умоляю вас, я не жду ответа на свои вопросы. Но я вас спрашиваю: ведь это вы — руководитель русинской социал-демократической партии, не так ли? Прекрасно. А какому делу может служить русинская социал-демократическая партия, как не делу освобождения Украины? Могут ли украинские крестьяне быть чешскими националистами? Или венгерскими националистами? Что же им остается? Интернационализм? Иными словами — большевизм? Или же — дело украинского народа, дело сорокамиллионного украинского народа. Выбирайте.

Больной глухо застонал.

Приглушенный бас Бекеша походил на отдаленное гудение органа.

Его серые глаза горели, мясистое, сонное лицо оживилось.

— Чешские братья освободили украинцев Прикарпатской Руси. А последствия каковы? Самый крупный помещик — пруссак. Управляющий имением — венгерец. Жупан — чех. Директор фабрики — жид. Стоит ли продолжать? Нет, украинскому крестьянину освобождение ничего не принесло. Он, как и прежде, влачит свое ярмо, и каждый жиреет его потом. По ту сторону Карпат, в Галиции, владычество поляков. Нет злосчастнее злосчастного украинского народа!

Больной тяжело застонал.

— Да, нет злосчастнее его, а все же будущее принадлежит ему. Близкое будущее! Ближайшее! Поляки обрушатся на Советы — это вопрос всего нескольких недель, а может быть и дней. Если победят поляки, они завладеют Украиной. Но двадцать миллионов поляков не могут держать в подчинении сорок миллионов украинцев. Поэтому, в случае победы поляков, неминуема новая война, украинско-польская, и из этой войны поляки выйти победителями не могут. Так. Если же одолеют большевики и Польша утратит свое значение, Антанта вынуждена будет наконец понять, что не маленькая Польша является стражем Европы, что не Польшу следует выдвигать против большевиков, а сорокамиллионный украинский народ.

— Спать хочется, — жалобно проговорил Рожош. — Чувствую, что теперь смог бы заснуть…

— Нельзя еще вам засыпать. Сначала вы должны покушать — вы и так слишком ослабели. Через полчаса получите два яйца всмятку и стакан молока. Тогда и уснете. А чтобы помочь вам как-нибудь скоротать время, я вам сообщу нечто, что вас способно заинтересовать: генерал Пари: — большой друг украинского народа. Да, да… А так как генерал Пари человек дела, то он готов и деньгами поддержать, а в некоторой степени и теперь уже поддерживает украинское народное дело. Если же учесть, что через нашу маленькую страну ведут три железнодорожных линии, связывающие Среднюю Европу с Галицией, если понять, что судьба русско-польской войны решится на полях Галиции, если вникнуть в то, что в нашей стране только ваша партия подходит для мобилизации масс, — то, Иван Рожош, слово за тобой! Украинский народ ждет от тебя решающего слова. В деле освобождения украинского народа наша страна сыграет ту же роль, какую в борьбе за объединение итальянского народа играл Пьемонт, и ты, Иван Рожош, ты…

Бекеш оборвал речь на полуслове.

Больной тяжело застонал.

Бекеш наклонился над кроватью к самому уху Рожоша.

— На деньги, полученные от генерала Пари, — прошептал он, — я закупил оружие. Этим оружием ты можешь в любую минуту располагать. Украинский народ, готовясь к освободительной войне, пришел к тебе, вождь…

Больной дико вскрикнул и одним прыжком оказался на ногах.

— Вон! — закричал он. — Вон! Сию же минуту вон!

— Но, ради бога, майор, ваше здоровье…

— Я здоров. Тотчас же убирайся вон! И если еще попадешься мне на глаза…

От бешенства у него захватило дыхание. Стоя посреди комнаты, босой, в одном белье, он грозил кулаком перепуганному, задом пятившемуся к дверям доктору и наверно задушил бы его, если бы тот не поспешил поскорее убраться.

Рано утром в Свальяву примчалась в автомобиле Мария Рожош, вызванная телеграммой к заболевшему брату. Но как она ни торопилась, а брата уже не застала: он с первым утренним поездом выехал в Унгвар.

Когда Мария пришла к Петру, у него как раз происходило совещание. Петр хотел устроить митинг, но начальник округа разрешения не дал. За исключением старика Бочкая, все участники совещания разделяли мнение Гонды, что митинг придется отложить. Бочкай под конец тоже согласился, но Мария ни за что не хотела примириться с подобным решением.

— Я вам покажу, Петр, как надо бороться!

Под вечер она отправилась к заводским воротам и, взобравшись на кучу досок, стала поджидать рабочих. Она была в темно-сером английского покроя костюме, а голову повязала красным кумачовым платком на манер крестьянских молодух.

— Товарищи рабочие и работницы!

Рабочие, валом валившие из заводских ворот, мигом обступили Марию.

— Товарищи, довольно нищеты! Довольно голода! Кто и дальше будет безропотно мириться с нищетой, тот подлый изменник!

Восторженные крики. Лицо Марии сияет.

— Если дирекция не прекратит своей гнусной игры, подожжем завод!

Молчание. Теперь все прекрасные слова Марии идут впустую. Толпа слушает молча и настороженно. Кое-где слышен даже недоверчивый ропот.

Толпа остается безмолвной и тогда, когда шесть легионеров стаскивают с досок Марию, защищающуюся от них руками и ногами, зубами и ногтями.

Мария визжит, кусается, царапается.

Легионеры связывают ей руки и затыкают рот грязной тряпкой.

Когда Петр прибегает на место импровизированного митинга, Мария уже в управлении начальника округа.

В ту же ночь ее отвозят в Мункач, где жупан тотчас же приказывает ее отпустить. Через неделю проходят и синяки от легионерских кулаков.

Упорная борьба в Свальяве продолжалась.

В Полене в кровь исколотили провокатора. Жандармы арестовали трех дровосеков, но те по дороге сбежали. На другой день вечером до полусмерти избили жандарма: набросили ему сзади на голову мешок, остальное уже было делом нетрудным. Оружие у него, понятно, отобрали.

На следующий день переговоры возобновились, но через полчаса стороны уже не говорили, а неистово орали, угрожая друг другу.

Директор переехал в Мункач.

Петр переселился в поленский лес.

Машины на заводе работали еле-еле. Поезд плелся медленнее пешехода.

На завод приходили женщины:

— Сколько еще ждать наших денег? Неужто и теперь останетесь в дураках?

Ребятишки кидали на улице камнями в главного инженера и распевали хором:

Три недели еще продолжалась война. На двадцать второй день подписали коллективный договор. Восьмичасовой рабочий день, повышение заработной платы вдвое, все долги насмарку.

Теперь на всех лесопильных заводах Лесистых Карпат полным ходом шел массовый саботаж.

Свальява стала лозунгом.

Зашевелились даже батраки огромного поместья графа Шенборна. И у них с уст не сходила Свальява.

Шесть часов вечера. В Пемете[21] на лесопильном заводе рабочий день окончился. У ворот высокие штабели досок — гладко обстроганные, готовые к отправке доски. На верхней доске, широко расставив ноги, стоит незнакомый парень с черными взъерошенными волосами и темными горящими глазами. Скомканная фуражка засунута в карман помятых брюк.

Когда первая партия рабочих показывается в воротах, он широко раскидывает руки и зычным голосом кричит:

— Рабочие! Братья! Я принес вам весть от Бела Куна!

Через пять минут его слушают человек двести рабочих.

А еще через четверть часа жандармы надевают ему наручники. Семерым рабочим, слишком громко протестующим против его ареста, тоже надевают наручники. Основательно избив, их немного спустя отпускают. Черноволосый недосчитывает двух зубов, и его, всего вымазанного в крови, с руками, связанными за спиной, посылают пройтись между двумя конными жандармами в Унгвар. Недурная прогулочка! Сорок километров…

На следующий день начальник полиции Окуличани вызывает к себе Секереша.

— Из Пемете жандармы привели секретаря партийной организации, которого вы туда направили. Зовут его Варга. Он произнес большевистскую агитационную речь.

— Быть не может! Жандармы неверно поняли его… Говорю вам: это совершенно невероятно. Варга — старый, испытанный социал-демократ.

Окуличани пожимает плечами.

— Очень жаль. Придется отправить его этапом на венгерскую границу.

Секереш объясняет, просит, улещает, — все напрасно. Окуличани непоколебим.

Секереш решается на смелый шаг и по телеграфу просит помощи у берегсасского жупана. На третий день Варгу выпускают.

— Балда! — орет на него Секереш, когда они остаются наедине. — Неужто ты никогда не поумнеешь?

— Сам балда, — спокойно отвечает Варга. — Думаешь, чехи не знают, кто мы такие? Знают и терпят нас только потому, что хотят с нашей помощью бороться против польской и венгерской пропаганды. А если враг знает, кто мы, к чему скрывать это от рабочих? Чехи хотят использовать нас, — почему бы и нам не использовать их слабость? Посмотрим, кто раньше сорганизуется: коммунистическая партия или чешская государственная власть!

— Видно, Готтесман, что, назвавшись Варгой, ты сразу стал теоретиком… Ну, да бог с тобой. Что до сути дела, могу тебя успокоить. И без тебя знаю, для чего мы нужны чехам. Все же для твоего сведения могу сообщить, что чехи малость просчитались. Мы прекрасно используем все легальные возможности и вскоре будем хозяевами в этой стране-ошметке. Но пока мы слабее их, нам нужно сорганизоваться, а не орать. Погляди, как прекрасно Петр работает в Свальяве. Расшевелил всю Верховину…

— Положись на меня. Округа Пемете не только зашевелится, а прямо в пляс пустится!

— Вот этого я и опасаюсь…

Разговор кончился тем, что Секереш отправил Готтесмана — Варгу обратно в Пемете. Там его уже ждали. Возвратился он под вечер и до самого утра беседовал с шестью бывшими военнопленными, вернувшимися из России, и несколькими бывшими бойцами венгерской красной армии.

Через три дня в Пемете начался массовый саботаж. Но здесь дело шло не так гладко, как в Свальяве. Слишком много было несчастных случаев. С другой стороны, идея Варги, чтобы отдельные группы рабочих соревновались между собой в умении работать медленнее, прекрасно удалась.

Но не одни рабочие учли события в Свальяве. Учла это и дирекция. Только в Пемете деньги пообещали не Варге, а православному попу. А попу денежки пришлись кстати.

Еще бы не кстати! Ведь у православного попа не было в Пемете ни церкви, ни жалованья. Дело в том, что греко-католические попы быстро сообразили, что на место портрета короля Карла следует повесить портрет Массарика. Они стали вернейшими слугами чешского государства, и чехи преследовали теперь православных с не меньшим пылом, чем в свое время венгерская знать. Вернее — хотели бы преследовать. Желание было, но не хватало сил. Православные попы работали вовсю. Греко-католические попы опирались на жандармов, православные же принялись ругать чехов, а этот голос внушал народу куда больше симпатий, чем голос, судебного пристава. У греко-католического попа — церковь и жалованье, а у православного — верующие. Большую половину веры составляла в сущности ненависть к чехам, но это особого значения не имело: верующие суть верующие.

Итак, казначей лесопильного завода в Пемете господня Клейн отправился к православному попу в Пемете. Поп был красивый, рослый, чернобородый мужчина, заказавший себе в Мункаче точь-в-точь такую же рясу, какую носят московские попы.

Господин Клейн передал попу от имени директора Шлезингера большой нагрудный серебряный крест и без всяких обиняков открыл ему, чего господин директор Шлезингер ждет от православной церкви. Через полчаса ударили по рукам.

Поп взялся за работу.

— Какой ты, собственно, веры, товарищ Варга? — стали вдруг допытываться люди.

— Какой? Лютеранской, понятно, — отвечает Варга, показывая сфабрикованную в Вене метрику.

— Гм… Гм…

Поп свое дело знает: не проходит и нескольких дней, как вся округа взбудоражена: не приведет к добру, если у православных партийным секретарем будет лютеранин. Глухой вначале ропот переходит в открытое возмущение, когда начинают поговаривать, будто Варга даже не настоящий лютеранин, а всего-навсего еврей-выкрест. Директор Шлезингер — душа этой антисемитской пропаганды.

— Будьте начеку, братцы. У этого еврея нехорошее на уме!

Саботаж идет на убыль. К членам дирекции вернулся дар речи.

— Что это такое? Что происходит? Братцы!.. Товарищи…

— Слышь, Варга, — говорит одноглазый Юрко, дровосек саженного роста, потерявший левый глаз в бою на Солнокском мосту. — Надо, слышь, что-то предпринять.

— В чем, собственно, дело?

Одноглазый Юрко говорит напрямик:

— Ведь евреи Христа распяли!..

— А других забот у вас нет?

— Так ведь… Темный народ эти лесные жители.

— Ну, ладно, — говорит Варга и прямо направляется к православному попу.

Ему везет: поп дома. Он стоит во дворе, любовно поглаживая большую породистую йоркширскую свинью.

— Да славится имя Иисуса Христа, Я к вам, ваше святейшество. По важному делу. Вы, верно, от души обрадуетесь: хочу переходить в православие.

Поповская свинья жирная и красивая — всего два дня как прислал ее в подарок директор Шлезингер. Поп, подоткнув до колен подрясник, с помойным ведром в руке, в замешательстве глядит на Варгу.

— Да что это вы вздумали? Взрослый человек, а хотите веру менять!

— Да видите ли, — смиренно говорит Варга, — сам знаю, что все это одна глупость, да что тут поделаешь?.. Ночью, во сне явился мне какой-то пузатый, лысый святой и говорит мне: «Ну, товарищ Варга, если не хочешь прямо в ад угодить, тотчас же переходи в православную веру». Вы же понимаете, ваше преосвященство, мне вовсе не охота попадать в ад!..

— Что сон? Чепуха! — отвечает поп и опускает пустое помойное ведро.

Свинья сует рыло в ведро, потом разочарованно отворачивается и недовольно хрюкает.

— Стыдно вам. Кто же обращает внимание на сны? — произносит поп наставительно, словно говорит с амвона.

— Стыдно-то стыдно, ваше преподобие, но что поделаешь: верю в сны! А к тому же, надо сказать, я из убеждения стремлюсь перейти в православную веру.

— Преследуемая вера, — говорит поп, одной рукой почесывая свинье шею, а другой гладя собственную бороду. — Тюрьма, оковы, а то и мученическая смерть ожидает православных…

— Ничего, ваше святейшество. И вшами уже маялся, и коростой, и пуля в животе сидела, и в тюрьме гнил — неужто мученичества испугаюсь?..

Поп выпускает свинью и уже обеими руками поглаживает бороду. Он морщит лоб, и поглаживание переходит в нервное подергивание.

— Ну? — торопит его Варга.

— Приходите через шесть недель, — говорит поп и, не добавив ни слова, уходит в дом.

— Погоди, мать твою… — бормочет Варга и на следующий день опять является к попу, на этот раз уже в сопровождении четырех дюжих мужиков.

— На крестины пришли, ваше святейшество, — начинает Варга.

Поп во все глаза глядит на него.

— Чего вздумали, дети мои? Нужно шестинедельное наставление в вере, двухнедельное размышление.

— Нечего время терять, батюшка, — вмешивается в беседу одноглазый Юрко. — Всегда ненавидел попов, да и вообще набожных людей не переваривал. Однако, бог мне свидетель, жалко было бы мне, батюшка, если бы с вами какая-нибудь беда стряслась. Не видать мне в жизни повешенного буржуя, если не повыдергиваю вам бороденку, коли долго будете кочевряжиться.

— Чего его слушать?

— Дать ему в морду!

— Терпение, ребята, терпение. Не забывайте, что мы имеем дело со святым человеком, со служителем господа. Ну, так как же, батюшка?

Четверть часа спустя Варга получает свидетельство о крещении.

Тридцатого апреля в Пемете был подписан коллективный договор, по образцу соглашения в Свальяве. Первого мая состоялся митинг; второго на заводе, после длительного саботажа, возобновили работу, а третьего Варга получил телеграмму от Секереша:

— Гм… Как проще попасть в Свальяву? — опрашивает Варга у Юрко.

— Лучше и скорей всего — пешком. По железной дороге тебе придется сделать крюк до станции Чапа, и оттуда, через Мункач, лишь поздно вечером ты прибудешь в Свальяву. Пешком же это отнимет у тебя пять-шесть часов, самое большее. Дорога прямая, отличное шоссе, то самое, которое от Будапешта ведет через Ужок на Львов. Старая военная дорога.

По обе стороны шоссе тянутся горы. По левую — они темно-зеленые: там преобладает хвоя. По правую руку, к югу, покрыты светлой зеленью дубов. Через час пути горы здесь сменяются холмами, поросшими виноградом. По другую сторону темная хвоя чередуется с свежей листвой дубов, осин и берез.

Среди разных оттенков зелени можно различить цветущие гроздья дикого каштана.

Стучит дятел, свистит иволга, шепчется листва.

Варгу вдруг потянуло петь:

После двух часов ходьбы Варга замечает высокое здание с красной крышей и башенками. Еще немного — и он стоит перед великолепной усадьбой. В ту же минуту с противоположной стороны к воротам усадьбы подкатывает огромный лиловый автомобиль, и из него выходит Анталфи. Дорожное пальто чуть не до пят, автомобильная фуражка и большие автомобильные очки. Не заговори Анталфи первым, Варта ни за что бы его не узнал.

— Здорово, Готтесман! Ты как сюда попал?

— Вот тебе раз! Анталфи, какой дьявол тебя сюда занес?

— Я снял этот охотничий замок. Построен он, собственно, не для меня, — его много лет назад выстроил один граф, собираясь пригласить к себе на охоту императора Вильгельма. А так как Вильгельм по нынешним временам вряд ли сюда пожалует, я и решил снять его, чтобы даром не пустовал.

— А на кой шут тебе охотничий замок?

— По правде говоря, я сам хорошенько не знаю. На что- нибудь да пригодится. А ты что тут поделываешь?

— Я в Волоце слесарем. Был теперь здесь неподалеку, в третьей отсюда деревне. Звали несгораемый шкап починять.

— Петр Ковач тоже в этих краях?

— Да, — говорит Варга. — Работает в Берегсасе, в каком- то кооперативе.

— В Берегсасе? А я думал — в Унгваре…

— Возможно. Наверно не знаю.

Несколько минут спустя Варга прощается. Отказывается от обеда и даже отклоняет предложение мигом довезти его в автомобиле до Волоца.

— Важным барином стал, — желчно замечает Анталфи.

В Свальяву Варга приходит в четыре часа дня. Петра дома нет — он с самого утра отправился в Полену. Когда Варга приходит в Полену, Петр уже в горах, в лесу. Гонда, приведший последний поезд из Свальявы, приглашает Варгу к себе.

— Товарищ Ковач тоже ко мне придет, — говорит он.

И действительно, через час с лишним Петр является.

— Готтесман?!..

Они обнимаются со слезами на глазах.

— Почему ты не привел товарища Варгу в лес? — спрашивает Петр у Гонды.

— У товарища на лбу не написано, что…

— Ты прав. Знаешь, — обращается Петр к Варге, — зачем тебя вызвали в Свальяву?

— Нет.

Петр кивает Гонде, тот выходит и вскоре возвращается с кипой листков.

На семи языках — чешском, словацком, украинском, русском и польском написано:

— Неужели дело зашло так далеко? — удивленно спрашивает Готтесман.

— Ты что? Газет не читаешь?

— Нам их доставляют только на третий день.

— На, прочти…

На первой странице «Мункачской газеты» жирным шрифтом напечатано:

На протяжении ближайших двух недель на территории Прикарпатской Руси стало выходить семнадцать новых газет: пять ежедневных и двенадцать еженедельных. Газеты венгерские, украинские, чешские, еврейские. Теперь своим печатным органом обзавелась каждая из существующих партий, — даже и те, что существовали пока только в проекте. По языку, направлению, политической платформе эти газеты весьма различались между собой, но в одном все они были единодушны: в вопросах польско-русской войны.

Все партии и газеты сходились на том, что война, шедшая по соседству, за Карпатами, будет последней войной человечества. Все они полагали, что ликвидация большевизма обусловит спокойное восстановление Европы, за которым последует долгожданное всеобщее благоденствие. И ни у одной газеты не мелькало и тени сомнения в том, что священным долгом исстрадавшихся народов Прикарпатской Руси — как перед самими собой, так и перед всем человечеством — является соблюдение строжайшего нейтралитета.

Нейтралитет же — это само собой разумеется, хотя об этом и не говорится — не исключает доставки оружия воюющим сторонам.

До этого времени в Прикарпатской Руси на страже мира стояла, помимо чехов, лишь военная французская миссия. Теперь в продолжение двух недель в город прибыли американская, английская, итальянская и бельгийская военные миссии. Гостиницы были переполнены. В ресторанах рекой лилось шампанское. По улицам в роскошных новеньких автомобилях проносились ослепительно элегантные женщины.

Один за другим проходили с запада длинные, длинные поезда и через Мункач, Свальяву, Верецке и Лавочне уходили на Львов.

В Ужгороде и Мункаче витрины магазинов разукрасились дорогими, изысканными вещами, исчезнувшими с самого начала мировой войны, самые названия которых и перед войной были знакомы лишь очень состоятельным людям.

Все, что угодно, можно было достать в магазинах, и решительно на все находились покупатели.

В полдень на площадях гремели военные оркестры, собирая толпы гуляющих.

В Мункач прибыл русский балет. Сцена была убрана чешскими национальными и русскими царскими флагами.

Лилось шампанское. Текли деньги.

Доллары, фунты, франки, лиры, злотые, леи, кроны.

Таких празднеств еще не видывала страна Лесистых Карпат.

Музыка, пение, танцы, хлопанье пробок.

Длинные, длинные поезда мчались по линии Верецке — Лавочне — Львов.

Едва светало, когда Секереша, спавшего глубоким предутренним сном, разбудил ранний гость.

— Не гневайтесь, — начал Анталфи, — что тревожу вас в такой ранний час. Но мне сегодня же утром необходимо уехать в Мункач, а дело, которое привело меня к вам, не терпит отлагательства.

Секереш, зевая во весь рот, тщетно тер кулаком глаза, надеясь отогнать сон, и, наконец, попросил папиросу.

— От нее окончательно очухаюсь, — пояснил он.

Анталфи кинул свой золотой портсигар на одеяло Секерешу и затем поднес огня.

— По какому делу, товарищ Анталфи?

— Я, действительно, по делу, товарищ Секереш. По весьма серьезному делу.

— Прекрасно, — ответил Секереш. — Люблю серьезные дела!

— Прежде, чем начать, позвольте задать вам один вопрос, дорогой товарищ Секереш. Скажите мне, но только откровенно, для кого вы, собственно говоря, работаете?

— Как «для кого»? Странный вопрос. Я работаю для социал-демократической рабочей партии и для «Ужгородской газеты».

— Я не спрашиваю, где вы работаете — это я и без того знаю. Вы мне скажите, для кого вы работаете! Верьте мне: этот вопрос я задаю не из праздного любопытства.

— Верю, безусловно верю, товарищ Анталфи. Ну… Если говорить откровенно — я работаю для самого себя. Мне хочется пожить.

— Вы, стало быть, не желаете быть со мной откровенны? Пусть так. Но я выступаю с открытым забралом. Я потому задал этот вопрос, что ту партию, тот класс или ту нацию, на которую вы работаете, я готов и могу вооружить. Я по баснословно дешевым ценам поставлю первоклассные винтовки, револьверы, ручные гранаты, разборные пулеметы, патроны, походные кухни, солдатскую обувь, даже мелкие орудия. Ваша партия, затратив ничтожные суммы, может стать вооруженной силой. Я, понятно, сделал бы это и без денег, но, к сожалению, обстоятельства таковы, что… я в этом деле не хозяин. Тем не менее, каким ростовщиком и живодером ни был бы мой компаньон, вам, товарищ Секереш, все мои товары обойдутся до смешного дешево.

Секереш, сперва приподнявшийся на кровати, опять повалился на подушки. Курил папиросу затяжка за затяжкой и молчал.

— Вы не ожидали с моей стороны подобной откровенности, не так ли? — продолжал Анталфи. — Теперь еще два кратких замечания. Первое: завод, представителем которого я состою, изготовляет винтовки с коротко обрезанными стволами, весьма, следовательно, удобные для нелегальных организаций. Вместе с тем это обстоятельство ничуть не уменьшает верности боя. И второе: на каждом заказе посредник получает пять процентов комиссионных. Не перебивайте, пожалуйста: я отлично знаю, что вам, товарищ Секереш, деньги не нужны. Но подумайте немного о ваших товарищах. Что сказали бы, например, те из них, что голодают в венских бараках, если бы однажды почта принесла им неожиданно тысячу-другую долларов? А?.. И чтобы такое чудо совершилось — в вашей власти, товарищ Секереш, исключительно в вашей власти. Наконец последнее: мы принимаем и небольшие заказы. Да, мы выполняем заказы даже на несколько сот винтовок. И вот что, товарищ Секереш, буду с вами до конца откровенен: не думайте, будто мне неизвестно, для кого вы все работаете — вы, и Петр, и Готтесман. Прекрасно известно. Я знаю, что вы мне говорите неправду, и я даже за это на вас не в обиде, я прекрасно понимаю, что все против меня. Но это — одна только видимость. На самом же деле… Именно теперь я смогу доказать, что остался таким же верным солдатом партии, каким был в Советской России и в Советской Венгрии. Да, для этого я к вам, главным образом, и пришел. Я вооружаю партию; когда же партия захватит власть, тогда… Я, в конце концов, не со вчерашнего дня большевик. Что было, то было. Но дальше у нас один путь. Я говорю открыто: я попрежнему считаю себя большевиком, я дам вам оружие, а когда пробьет час… вы и мне дадите винтовочку. Она будет в надежных руках, верьте мне…

Пока Анталфи говорил, Секереш соскочил с кровати и, скинув с себя ночную рубашку, принялся за умывание. В своем возбуждении он даже не заметил, что в тазу не вылитая с вечера, грязная вода.

— Что означает ваше молчание? Вы мне указываете на дверь?

Секереш, продолжая умываться, отрицательно помотал головой.

— А какой марки винтовки? — спросил он немного погодя.

— Французской.

— Где вы живете, товарищ Анталфи?

— В Мункаче, в «Звезде».

— Ладно.

Когда Анталфи ушел, Секереш стал поспешно одеваться.

— Мерзавец, — бормотал он. — Этакий подлый и глупый мерзавец! Что он так опустился, это я еще могу понять, но что так поглупел… Неслыханно!

В полдень он отправился в редакцию.

— Идет война, — сказал ему Хайош, главный редактор. — Следовало бы почаще писать на военные темы.

— Вы совершенно правы, господин редактор. Хорошо было бы, например, пустить большую статью о том, в какой мере угнетение украинцев поляками ослабляет мощь польской армии.

Редактор испуганно вскочил. Его веснущатое лицо побледнело от страха.

— Ради бога, господин Секереш, — заикаясь от волнения, пробормотал он. Вы, видно, хотите, чтобы прикрыли мою газету? И как раз теперь при такой благоприятной конъюнктуре!

— Боже меня сохрани, — сказал Секереш. — Но какие же статьи имели вы в виду, господин редактор?

— Да как сказать… Сейчас любая статья о войне интересна. Чрезвычайно сенсационной была бы, например, статья, вскрывающая тайну победы французского оружия…

— Тайну победы французского оружия? — удивился Секереш. — А в чем, позвольте спросить, заключается эта тайна?

— В французской технике, понятно! В высоких преимуществах французской оружейной промышленности. Мы должны прямо указать, что лучшее в мире оружие — это винтовка Крезо-Шнейдер. Да, господин Секереш, об этом мы должны написать!

— Следует, следует написать, — кивнул головой Секереш. — А скажите, господин редактор, не знаете ли вы, случайно, некоего господина по фамилии Анталфи?

— А почему… вы об этом спрашиваете? — заикаясь, пробормотал редактор.

— По совести говоря, и сам не знаю, — с улыбкой ответил Секереш. — Пришла почему-то в голову эта фамилия.

Машинист взбирается на паровоз. Снимает фуражку, чтобы утереть вспотевший лоб. В фуражке листок:

Кочегар покупает на станции хлеб. Хлеб завернут в большой лист оберточной бумаги. На бумаге надпись на семи языках:

Кондуктор лезет в карман за папиросой. В кармане нащупывает бумажку:

Половина сопровождающей поезд воинской охраны укладывается спать. Когда просыпается, из каждого ствола винтовки выглядывает беленькая бумажка. На бумажке на семи языках надпись:

В железнодорожных мастерских рано утром расклеивают воззвание генерала Пари:

«Предупреждаю население Прикарпатской Руси…»

Вокруг воззвания какие-то неизвестные наклеили маленькие бумажки.

Длинные, длинные поезда следуют один за другим через Мункач, Свальяву и Лавочне — ко Львову. Один-два пассажирских вагона, а за ними длинная, длинная вереница товарных вагонов с воинской охраной.

Из Чапа отправляется поезд. В нескольких километрах от станции между двумя вагонами обрывается сцепка, и весь товарный состав отцепляется. Машинист не замечает случившегося, паровоз с двумя пассажирскими вагонами мчится дальше, а товарные вагоны застревают посреди пути. За ними высылают паровоз, который отводит их обратно на станцию Чап. Там после продолжительного маневрирования их прицепляют к следующему поезду. Паровоз этого поезда не выдерживает такой нагрузки и, немного не доходя до Мункача, застревает. В итоге — опоздание на семь часов.

Между Мункачем и Свальявой паровоз сходит с рельс. Движение приостановлено на полдня…

Между Свальявой и Волоцем взрывается вагон. Движение остановлено на сутки.

Длинными, длинными вереницами стоят на путях длинные, длинные составы — пустые пассажирские вагоны, запломбированные товарные.

На станциях — застрявшие транспорты с военным грузом.

Всюду на путях — застрявшие транспорты с военным грузом.

Составы охраняются солдатами. У солдат в карманах, в фуражках, в кисетах с табаком — бумажки с надписью на семи языках:

Всюду расклеено последнее воззвание генерала Пари:

Всюду маленькие бумажки:

Вагоны, которые попадают в депо на ремонт, там и застревают.

Если же их оттуда выпускают, они оказываются в худшем состоянии, чем были раньше.

Что ни день, то новые крушения, новые взрывы на линии…

Петр как раз был на станции, когда на Верецке прошел первый поезд с румынскими железнодорожниками и под охраной румынских солдат. Петр немедленно дал об этом знать товарищам в Ужгород. К тому времени, когда от Секереша пришел ответ, все железнодорожные линии, ведущие в Галицию, оказались уже в руках у румын.

Петр тотчас же выехал в Полену. Секретарские обязанности взял на себя Тимко.

Рано утром Тимко разбудили мужики. Пришли за советом, — вернее, за разъяснениями, потому что опять, как год назад, народ оставался в неведении.

— Правда ли, что русские братья уже бьют поляков?

— Правда ли, что Ленин своими руками раздает землю?

— Верно ли, что Красную армию ведет деревенский парень?

— Поспеют ли сюда до жатвы?

— Кто господ вешать будет — русские или мы сами?

— Укажут ли нам, кто уже готов для веревки?

У Тимко голова идет кругом. Но вот и заводской гудок. Наконец-то можно итти — нужно итти…

На заводе, на каждом шагу, то один рабочий, то другой отзывают его в сторону.

— Как с винтовками, товарищ?

— Кто людей распределять будет? Как бы опять не вышло, что только в последнюю минуту узнают, кому что делать нужно.

Варга часто обходит деревни. В окрестностях Пемете не трудно было работать. Там крестьяне живут вперемежку с рабочими лесопильного завода, — зимой они в большинстве и сами работают на заводе или в лесу. Все они захвачены великой борьбой за зарплату. В этих местах богатых крестьян знают только понаслышке. Здесь вся хорошая земля принадлежит графу.

На рассвете Варга проглотил кусок сала с паприкой, другой кусок, примерно в ладонь, завернул в газету, сунул в карман, в другой карман запихал ломоть хлеба и отправился в путь по горной тропке.

Варга вырос в городе. Его родина — Уйпешт, проспект Ваци, Комариный остров. Там достаточно ему зайти на любую фабрику, чтобы нюхом узнать, что нужно делать.

С крестьянами Варга сталкивался только на фронте да в военных лазаретах. В войну приходилось ему видеть разрушенные, сожженные, разграбленные деревни. Солдаты, пушки, обозы… Жители этих деревень мало походили на людей, рожденных женщинами. Не удивительно, что разбросанные по лесистым Карпатам маленькие поселки дровосеков Варга, при этакой «подготовке», принял за настоящие деревни. На лесной поляне пять-шесть хат, на ближнем холме, в получасе ходьбы, еще три-четыре хибарки.

Варга входит в первую хату. Темь, духота. Яркий солнечный свет не пробивается сквозь крохотное, наглухо вставленное оконце, покрытое годами накопленной грязью.

Через поросшую паутиной потолочную балку перекинуты две веревки, к концам которых привязана грязная холстина, а в ней — голый ребенок. Ребенок сосет кукурузную кочерыжку. Маленькая курносая девочка, одетая в тряпье, равнодушно качает самодельную колыбель. Она робко глядит на стремительно вошедшего Варгу и пугливо отступает за колыбель. Варга задает ей первый пришедший в голову вопрос. Девочка не отвечает. Варга повторяет вопрос, девочка разражается ревом и забивается в дальний угол хаты. Несколько мгновений Варга стоит в нерешительности, затем вытаскивает из кармана сало, разворачивает и, положив на ладонь, протягивает его девочке. Сало протягивает взгляд девочки, как магнит железо. Девочка старается подавить плач, теперь она только всхлипывает, но, когда Варга, все еще держа сало на вытянутой ладони, приближается к ней, она подымает отчаянный крик.

Варга швыряет сало в колыбель, туда же кладет и хлеб и молча выходит из хаты. Осторожно прикрывает за собой дверь и глубоко и блаженно вбирает в легкие чистый воздух; сейчас он кажется ему слаще парного молока.

У другой хаты его встречает хриплый собачий лай. Грязный, костлявый тощий белый пес злобно скалит на него зубы. На лай выходит из хаты сгорбленный старик-еврей. Борода у него такая же грязновато-белая, как и шерсть у пса. На нем черный с прозеленью лапсердак и облезлая меховая шапка. Прикрикнув по-русски на собаку, он обращается к Варге на ломаном немецком языке. Пес, поджав хвост, прячется за хозяина, затем сзади осторожно просовывает морду между его ног, обутых в белые чулки, и подозрительно разглядывает непрошенного гостя.

— У нас ничего нет, — говорит старик. — Мы платить не можем. Быть может, осенью, если всемогущий поможет. А до тех пор пусть платит налоги граф — у него есть из чего!

Последние слова старик выкрикивает с неожиданной злобой.

Пес сердитым ворчанием подкрепляет слова хозяина.

— Налоги? — в изумлении переспрашивает Варга. — А какое мне дело до налогов?

— Знаю, знаю… Старая песня… Никому никакого дела нет, все желают нам самого лучшего, а кончается всегда тем, что у бедного человека последнюю подушку отнимают… Но погодите!..

И старик, потешно погрозив Варге костлявым морщинистым кулаком, торопливо уходит в хату и старательно притворяет за собой дверь.

Пес, ощерившись, подкрадывается к Варге.

До следующей хаты несколько минут ходьбы. В замешательстве Варга сбился с дороги и заметил это, только ударившись головой о дерево.

Сверху его осыпает дождь сухой хвои. Всего на несколько шагов отклонился от дороги — и уже попал в какое-то жуткое, дикое место. Вокруг тянутся в небо высохшие, мертвые сосны. Варга, как вкопанный, застревает на месте и лишь несколько мгновений спустя начинает понимать, что слишком тесно выросшие деревья убили друг друга.

В этой братской лесной могиле звучит тихая музыка: то ветер перебирает сухие, как кружева, ветки.

Перед ближайшей хатой сидит на корточках сгорбленная старуха. В беззубом рту у нее торчит остывшая глиняная трубка. В ответ на поклон Варги она молча кивает седой облысевшей головой, медленно встает и уходит в хату. Варга — за ней.

Воздух пропитан плесенью, Полутьма. В углу икона с лампадкой. Старуха опускается на колени перед иконой. Варга подходит ближе — и вдруг хватается за голову. Изо всех сил рванул себя за волосы, так что даже слезы проступили на глазах. Но нет, он не спит; то, что перед ним, не сон, а действительность.

Не икона висит перед лампадой. Старуха стоит на коленях перед портретом Ленина. И беззвучно молится.

Варга на цыпочках крадется вон из хаты.

Пускается бежать.

Бежит, бежит, бежит…

Чутьем выбирается на шоссейную дорогу. От усталости у него пересохло в горле. Присаживается на камень отдохнуть. Запихивает в карман фуражку. Ветер треплет черную густую копну его волос.

Слева подъезжают телеги.

На первой сидит возчик, лошади остальных идут по следам первой.

Лицо возчика кажется Варге знакомым.

«Где я его, чорт побери, встречал? — спрашивает себя Варга. — Все эти русинские мужики схожи между собой, как яйца. Никто из них никогда не моется, и каждый собирается всех убить».

Он не произнес этих слов вслух, но даже от одной мысли его охватывает раскаяние. Он краснеет от стыда за себя.

«Ну, и подлец же ты! — начинает он корить себя. — Простите меня, милые, дорогие товарищи… Ей-ей, я это не всерьез подумал…»

— Здорово! — обращается он к возчику.

Лошади идут шагом. Варга идет рядом с первой телегой. Несколько слов о погоде, а затем он сразу же приступает к делу.

— Ну, земляк, а как у вас получилось с раздачей земли?

Возчик во все глаза глядит на него.

— С раздачей земли?.. Чехи земли не раздают.

— А почему же нет? — спрашивает Варга.

— Гм…

Возчик на несколько минут задумывается, а затем говорит:

— Как видно на примере русских, даже и эту задачу буржуазно-демократической революции в состоянии осуществить только пролетарская революция.

Варга от неожиданности даже подпрыгнул. За волосы он уже не хватается — и без того уже ясно, что он спятил с ума.

— С чего это вы вдруг запрыгали, товарищ Варга? — спрашивает возчик.

— Что-о?.. Что вы сказали?

Варге не хватает воздуха.

— Я сказал, что это с вами приключилось, товарищ Варга, что вы вдруг запрыгали на шоссе?

— Да откуда же вы меня знаете, земляк?

— А как мне, чорт побери, вас не знать? Неужто вы меня не узнали? Я же — Лаката. В Полене виделись, у Гонды.

— Ну конечно, конечно… — облегченно вздыхает Варга.

«Не сошел с ума», добавляет он про себя.

— Подсаживайтесь, товарищ Варга. Только не на брезент, а сюда, на козлы, рядом со мной.

— А как это вы превратились в мужика, товарищ Лаката?

— Какой же я мужик? Я на партийной работе. Служу кучером в охотничьем замке у господ Анталфи и Гартмана.

— Это вы называете партийной работой? Ничего не понимаю…

Лаката вместо ответа приподнимает брезент. Под брезентом — сено. А в сене — ручные гранаты.

Господин Гартман нервно ходит взад и вперед по огромному валу. Чучело медведя у входа в изумлении глядит на его кричащий фиолетовый галстук. По стенам оленьи рога. В углу чучело кабанихи, кормящей поросят. От медведя до кабаньей группы тридцать семь шагов. Гартман раз двадцать уже отмерил это расстояние и не меньше ста раз ударял себя по лбу.

— Чорт бы побрал этого идиота Вейса!

Раскрывается тяжелая дубовая дверь и входит Анталфи. На нем зеленый охотничий костюм в обтяжку, за плечом двухстволка.

— Семьдесят второй транспорт прибыл благополучно, — докладывает он.

— Рано или поздно мы влипнем, — вздыхает Гартман. — В первый и последний раз делаю дело с оружием…

— Это вы в первый раз делаете дело с оружием? — удивленно вскидывает брови Анталфи.

— Да, так — впервые. До сих пор я торговал только накладными и квитанциями. То было чистое дело, а это… Тут я словно сплю на пулеметах и причесываюсь ручными гранатами. Вейсу легко распоряжаться из Вены! Сам посидел бы здесь…

— Ну, не даром же вы получаете две тысячи процентов прибыли!.. Впрочем, скажу вам то же, что и всегда: нет ни малейших оснований для беспокойства. Вы прекрасно знаете, что здесь всякий мало-мальски влиятельный человек заинтересован в этом деле — либо как участник, либо как перевозчик, либо как покупатель, либо… словом, все заинтересованы. А что касается пулеметов, то вам хорошо известно, что из этих пулеметов не так-то легко выстрелить. И при этом, не забывайте: две тысячи процентов!

Гартман молчит. Его губы расплываются в довольной улыбке.

— Мои дела идут блестяще, — продолжает Анталфи. — Сегодня я еду с генералом на охоту. Вам нужно будет последить за упаковкой — сегодня опять отправляем пять ящиков украинцам. В нижнем ряду — венские винтовки, сверху — французские. Два ящика идут галицийским большевикам — туда мы кладем исключительно настоящие. Польская жандармерия получит двенадцать венских пулеметов.

— Ну, знаете, Анталфи, это несправедливо, — качает головой Гартман. — Солидный деловой человек обязан быть одинаково честен со всеми покупателями. Все заказчики платят нам хорошие деньги и все они вправе требовать… Я продолжаю настаивать на том, чтобы распределять и хорошее и негодное оружие равномерно между всеми покупателями.

— Это уже политика, Гартман, а политикой у вас ведаю я. Можете не беспокоиться, — у меня на первом месте заботы о деле и об интересах нашей фирмы. Пока мы доставляем большевикам доброкачественный товар, до тех пор мы можем спать спокойно. Но только до тех пор… Политика — это, Гартман, моя стихия. Вы в этом ничего не смыслите, а я… Да вот, возьмите хотя бы сегодня: еду охотиться с генералом!

Экстренные выпуски ужгородских и мункачских газет извещали читателей, что в ночь со вторника на среду железнодорожный виадук между Волоцем и Верецке взорван неизвестными злоумышленниками.

Человеческих жертв не было.

Железнодорожное движение на линии Мункач — Львов было приостановлено.

За две недели до того, как взлетел на воздух виадук между Волоцем и Верецке, Секереш провел несколько дней в Праге. Поехал он туда по поручению Рожоша, чтобы ознакомиться с общей политической обстановкой и, кстати, пользуясь своими связями с журналистами, тиснуть в тамошних газетах две-три статейки. Две-три статейки о работе в Русинско[22] социал-демократии и об ее вожде. У Секереша среди журналистов не было ни души знакомой. Зато он вез с собой деньги и с их помощью без труда добился того, что одна чешская газета назвала Рожоша «русинским Дантоном», а другая — «русинским Вашингтоном».

Секереш имел еще одно поручение, о котором Рожош не знал. Это поручение он тоже выполнил. В одной газете берегсасский жупан был назван «русинским Кромвелем» и «бесстрашным, преданным сыном республики», а другая не постеснялась назвать его «русинским Наполеоном». В одном иллюстрированном еженедельнике был помещен портрет русинского Наполеона в сопровождения коротенькой заметки, заканчивавшейся словами: «Этот человек стоит на страже наших восточных границ. Судьба республики — в надежных руках!»

Было у Секереша еще и третье задание, о котором не подозревали ни Рожош, ни берегсасский жупан: он должен был вести переговоры с руководителями «марксистской левой» [23]. На следующий день после своего приезда в Прагу он встретился с их вождем. Это был умный, хладнокровный, уравновешенный человек, обстоятельно взвешивающий каждое свое слово. Движения у него были тоже спокойные, медлительные, равномерные. Его внешность нельзя было назвать привлекательной: такие чрезмерно полные люди мало годятся в трибуны.

С большим вниманием выслушал он доклад Секереша о положении в Прикарпатской Руси. Время от времени он бурчал себе что-то под нос и кивал головой, но все это с таким видом, что нельзя было понять, одобряет он это или нет. Сам он не обмолвился ни единым словом.

Он попросил Секереша назавтра снова притти к нему. На этот раз он задал ему ряд вопросов и, выслушав ответы Секереша, под конец сам разговорился.

— Трудно высказывать мнение о вещах, которых человек не видел собственными глазами, — сказал он. — Выносишь скорее впечатление о личности докладчика, чем о самом предмете доклада. Вы, товарищ, хороший докладчик. А что касается положения в Русинско… гм… гм… Сдается мне, дорогой товарищ, что вы совсем позабыли о том, что жандармерия и полиция — не пустые детские выдумки, а грозная, весьма грозная реальность. Вы забыли о государственной власти. Вы, дорогие товарищи, вечно одной ногой в тюрьме… Я не говорю, что надо труса праздновать, но осторожность никогда не мешает. Мы — марксистская левая — сделаем для вас все возможное, но только в том случае, если с вами что-нибудь стрясется. При этом вы должны знать, что это «все» — к сожалению, очень-очень немногое. Мы тоже еще слабы, тоже переживаем еще самое начало начал. Наша организация — левое крыло — всего только маленькая частица огромной социал-демократической партии. Чешский народ долгие века томился под гнетом, и чешский рабочий вместе с чешской буржуазией радуется теперь тому, что пала монархия Габсбургов, и на радостях почти забывает о собственных делах.

— Надо ему об этом напомнить, — сказал Секереш.

Толстяк с таким удивлением поглядел на Секереша, словно тот высказал небывалую по оригинальности мысль.

— Гм… Ну, посмотрим, — мягко улыбнулся он. — И вот на что хочу я еще обратить ваше внимание, дорогой товарищ: не забывайте, что столица нашей республики не Вена, а Прага. Вы же, если не ошибаюсь, получаете свои инструкции из Вены…

— Этому помочь легко, — возразил Секереш. — Надо создать чехо-словацкую коммунистическую партию, и тогда…

— О, до этого еще очень далеко, — махнул толстяк пухлой рукой. — Мы не намерены прошибать стену лбом, как делали это венгерские товарищи. Нет, нет…

Товарищ из Рейхенберга[24] прибывший в Прагу для встречи с делегатами от Прикарпатской Руси, повел вечером Секереша на митинг.

Зал средней величины. Собралось человек четыреста-пятьсот. Заводские рабочие, работницы. К немалому удивлению Секереша, все сидят за маленькими накрытыми столиками. На пестрых скатертях тарелки, блюда, бутылки. Пиво, вино, запах кушаний и табачный дым. По стенам портреты Маркса, Энгельса, Лассаля и Массарика. На убранной красными флагами эстраде длинный стол. За столом сидят пять рабочих. Один из них кратким вступительным словом открывает собрание. Он говорит под стук ножей, вилок, стаканов.

Но сразу настает тишина, когда на сцену выходит толстяк-вождь. Он пользуется огромным авторитетом.

Он первоклассный оратор. Умен, интересен. С тонкой иронией критикует правительственную политику. Если порой у него и срывается более крепкое выражение, то он спешит загладить эту обмолвку, тотчас же вслед за тем величая председателя совета министров социал-демократа Туссара товарищем.

Докладчик говорит долго. Интерес слушателей заметно падает. Опять застучали вилки и ножи. Правда, оратора слушают, но в то же время едят и пьют, не проявляя ни одобрения, ни протестов. Главное — поесть и выпить, доклад — дело второстепенное.

— В Венгрии что-нибудь подобное было бы немыслимо, — говорит Секереш рейхенбергскому товарищу.

Когда слов докладчика почти уже не слышно за стуком ножей и вилок, толстяк, слегка возвысив голос, упоминает, как бы мимоходом, о советской России. Стук вилок и ножей мгновенно стихает, руки застывают в неподвижности, все взгляды устремлены на сцену. Напряженное ожидание. Докладчик как ни в чем не бывало продолжает критиковать правительство. В зале гул. Кто-то пьет, громко причмокивая. Оратор цитирует Ленина.

В задних рядах вскакивают с мест, затем поднимаются в середине, и — вот уже весь зал на ногах. Горят лица, блестят глаза. Зал сотрясается от приветственных криков и рукоплесканий.

И тут впервые Секереш начинает чувствовать себя в «Золотой Праге», как дома.

После собрания он пешком направляется домой.

На горе за Моравой в электрическом свете блестит старый Храджин[25]. Берега Моравы соединены мостом. По ту сторону — Старый город, по эту — Новый.

«Удивительно, — думает Секереш. — Совсем как в Будапеште!»

Будапешт… Красный Будапешт!..

Давно это было, почти год…

У Секереша вырывается тяжелый вздох.

На второй день по возвращении в Ужгород Секереш выехал в Свальяву. Петр, оказалось, был в Волоце, и Секереш отправился на телеге вслед за ним.

— Пойдем в лес, — предложил Петр. — Там сможем спокойно поговорить.

— Телега надежнее, — возразил Секереш. — В ней нас наверно никто не подслушает.

Когда телега, вздымая тучи пыли, выехала из деревни, Секереш принялся подробно рассказывать о своих пражских впечатлениях. Говорил он образно, красочно, умно — Петр ясно видел перед собой «Золотую Прагу», слышал тщательно взвешенные слова толстяка-вождя, гулял рука об руку с бойким, товарищем из Рейхенберга, сидел среди столиков, покрытых красными скатертями, и, сделав большой крюк, шел на вокзал, где…

— Встреча была устроена изумительно ловко. Я прихватил с собой подарок: двести штук папирос. Половину, думается мне, прикарманил краснокрестный чиновник, но зато я добрых десять минут мог беспрепятственно беседовать с Куном. И разве это не блестящая идея: Кун, едущий в Россию в качестве возвращающегося на родину русского военнопленного!

Петр даже рот разинул от удивления.

— Дальше, дальше, — торопил он Секереша, который не спеша закуривал папиросу. — Говори скорей, как ты это устроил.

— Подробности тут не имеют значения, — сухо ответил Секереш. — Будем придерживаться существа дела.

Нет, в этом удовольствии он не мог себе отказать. Он всегда так поступал, по крайней мере старался поступать: сначала возбуждал интерес слушателя увлекательным рассказом, удачной характеристикой людей или описанием событий, а затем, когда слушатель загорался нетерпением узнать продолжение, Секереш начинал «придерживаться существа дела».

— Ты прав, — к немалому удивлению Секереша ответил Петр. — Будем придерживаться существа дела. Итак?..

— Существо дела сводится к тому, что исход польско-русской войны решится там, в Галиции. Если нам удастся поднять восстание в тылу у поляков — победа за нами. А поэтому…

Пока доехали до Верецке, успели договориться по всем вопросам. Организацию нелегальной красной армии берут на себя Петр, одноглазый Юрко и бывший чешский легионер Ничай, из Селлеша. Военный специалист прибудет из Вены.

Когда они въезжали в Верецке, навстречу им промчался автомобиль. В автомобиле между двумя французскими офицерами сидел доктор Бекеш.

Возвратившись в Ужгород, Секереш не застал там Ивана Рожоша.

— Он еще утром выехал в Пемете. Там какая-то пражская комиссия — не то от профсоюзов, не то от социал-демократов, наверно не знаю. Иван знакомит ее с окрестностями, — сообщила ему Мария.

— А фамилий делегатов не знаете?

— Нет. Если бы я спросила, Иван наверняка напустил бы на себя таинственность и промолчал бы. Как он и вам уже неоднократно говорил, меня он считает тайной большевичкой.

— И по праву, товарищ Мария? — спросил Секереш.

— Доживете — увидите.

Секереш уселся в кафе, потребовал чернил и бумаги и без малого час писал сообщения для «Ужгородской газеты». Сообщения эти были довольно оригинального свойства.

Вот несколько примеров:

Секереш отнес эти сообщения в редакцию. Он даже сам собирался зайти в типографию — последить, как бы кто не испортил его работу, но пойти туда ему не удалось: ему позвонили с виллы Рожош, чтобы он немедленно явился туда.

— Я напал на след чудовищных злоупотреблений. Кто-то гнусно злоупотребляет именем социал-демократической партии. Вы должны были об этом знать. И вы об этом знали! Я этому просто слов не нахожу! — встретил его Рожош.

— О чем вы говорите? — с невинным видом спросил Секереш, глядя мимо Рожоша на трех незнакомцев, стоявших позади.

Эти трое господ — двое высоких, тучных, и один худой, среднего роста, блондин — стояли там с таким достоинством и важностью, словно явились на похороны.

— О чем вы говорите, товарищ Рожош?

— О чем? «Не доставляйте оружия…» Эта и подобные мерзости распространяются моей партией, функционерами моей партии!

— Невероятно! Возмутительно! — воскликнул Секереш.

— И вы об этом не знали? Секретарь партии не знает, что делается в партии? Как это может быть?

— А как может быть, что сами вы, председатель партии, до сегодняшнего дня об этом не знали? Или вы, быть может, знали, но только молчали об этом? — в свою очередь перешел Секереш в наступление.

Лицо Рожоша налилось кровью.

— Прекрасно, — оказал он после минутной паузы. — Прекрасно. Не знали, значит? Верю, верю. О бесчинствах венгерских коммунистов ничего не знали? О том, что венгерские большевики послали сюда, в Русинско, добрую полсотню людей? Не знали о том, что эта полсотня большевиков с вашей помощью пробралась в социал-демократическую партию?!

— Какой вздор! — презрительно отмахнулся Секереш. — Детские сказки!

— Детские сказки? Вы, товарищи, слышали? — обратился Рожош по-немецки к трем немым свидетелям. — Секереш все отрицает. Решительно ничего не знает! Но если он отрицает, то я вам это сейчас докажу.

Рожош порывисто распахнул дверь в гостиную.

— Войдите пожалуйста! — сердито крикнул он.

— Мы ведь старые знакомые, — произнес тихим голосом, со сладенькой улыбкой, приглашенный из другой комнаты свидетель. — Не так ли? Неужто вы меня забыли? Немеша? Товарища Немеша? Комиссара берегсасского комитета?

— Подлый провокатор! — вырвалось у Секереша. — Мерзавец! Вор!..

Немеш испуганно отпрянул назад. Но тотчас же овладел собой и выдавил на своем гладко выбритом лице презрительную улыбку. Но долго улыбаться ему не пришлось.

Секерешу изменили нервы.

Он прыгнул вперед и с размаху ударил кулаком по улыбающейся физиономии Немеша. Немеш пошатнулся.

— Вон из моего дома! — заорал Рожош. — Большевик!..

Это слово Иван Рожош выкрикнул с неописуемым презрением и ненавистью.

Три немых свидетеля, вытаращив глаза, наблюдали эту сцену.

Когда Секереш очутился на улице, бешенство его не только не улеглось, но скорей даже возросло. Вынужденный постоянно лгать и брататься с противниками, он приучился владеть собой. Теперь он сразу потерял всякое самообладание. Сердце работало, как перегретая паровая машина. Казалось, вот- вот лопнет жила на руке, и голова разлетится в осколки, если он тут же, мгновенно, не нанесет тем сокрушительный, смертельный удар.

— Мерзавцы!..

Он не шел — бежал. Задыхаясь, ворвался к себе в комнату.

На мелкие клочки разорвал все свои бумаги и записки, не заглядывая в них, не раздумывая. Вспыхнула спичка в маленькой железной печурке, заплясало пламя, и комната наполнилась дымом.

Секереш лег на кровать и стал ждать сыщиков. Он был уверен, что ждать ему придется недолго. Сыщики, полиция, прокуратура…

Секереш уже видел себя перед судом, слышал себя произносящим свою защитительную речь. Защитительную? Нет, его речь будет обвинительной. Классовый суд… Да, так начнет он: — Классовый суд…

Внезапно мороз пробежал у него по спине. Он вскочил. Надо сообщить товарищам. Живо… Надо вырвать организацию из рук Рожоша и всех этих мерзавцев. Живо, живо… Ведь Гюлай и военспец должны явиться прямо к нему на квартиру. Они уже наверно в дороге. Нельзя терять ни секунды. Одно только мгновенье колебался он, и затем решение было принято.

Он тяжело вздохнул.

— Пусть думают, что я трус… Все равно. Мерзавцы!..

Когда два сыщика взломали дверь в комнату Секереша, сам он на паровозе товарного поезда уже подъезжал к Пемете. В тот же вечер он на телеге добрался до Свальявы и к ночи был уже в Полене.

Утром Гонда выехал в Ужгород.

Одновременно девять комсомольцев отправились из Свальявы по разным направлениям. Кто пешком, кто на телеге, кто поездом. Они везли инструкции важнейшим организациям.

Гонда не доверял своим силам. Он боялся, — более того, был совершенно уверен, что не удержится на своем посту. Подумать только: сколько Секереш перевидал на своем веку, сколько учился, сколько знает, и теперь ему, Гонде, машинисту из Полены, предстоит сменить его в работе. Смехота! Жалкая замена!..

Его подмывало вернуться назад. Пассажирский поезд, который обычно плетется еле-еле, теперь почему-то бешено мчится. До Ужгорода остается всего каких-нибудь полчаса. Эх, лучше бы вернуться… Но если никто в Ужгород не поедет, то это будет еще меньше, чем если будет там он, Гонда… От него товарищи по крайней мере узнают о положении дел…

Он в страхе уставился детскими голубыми глазами в разбитое окно вагона.

Гонда сошел с поезда. Одет он был в праздничный костюм и в руках нес свой зеленый солдатский сундучок. Ужгород он знал плохо, а потому нанял извозчика. Вылез из пролетки за два дома до места назначения. Извозчику, лошадь которого, по всей видимости, страдала старческой слабостью, дал на чай так много, что тот сначала подозрительно осмотрел деньги — не фальшивые ли, а затем принялся изо всех сил нахлестывать свою клячу — как бы глупый седок не спохватился, что передал ему лишнее.

Когда стемнело, на квартире портного Франса Терека собралось девять товарищей. Гонду здесь ждал весьма неприятный сюрприз. Терек без обиняков приступил к делу: всем товарищам известно, — да об этом уже весь город говорит, — что Секереш присвоил себе крупную сумму денег и бежал с ними в Венгрию.

«Вот новое доказательство того, — писала «Ужгородская газета», — что большевистские агитаторы пробираются по поручению Хорти в Чехо-Словакию, чтобы подорвать и погубить молодую демократию. Ужгородская полиция располагает документальными данными, не оставляющими и тени сомнения в том, что Иосиф Секереш был связан непосредственно с Николаем Хорти».

Гонда в немногих словах рассказал, что произошло с Секерешем.

Товарищи облегченно вздохнули, мрачные лица просветлели.

— Ну, будь они трижды прокляты! Недурно придумали…

— Но как это вы, товарищи, могли поверить, будто Секереш…

— Да ведь он все время якшался с Окуличани!

— Такое ему было дано задание.

— Так-то оно так, а все же…..

Гонда подробно расспрашивает товарищей о положении. Дела — ничего, идут. С тех пор, как с русского фронта стали поступать хорошие вести, настроение у ребят сильно поднялось. Все же недочетов всюду много. Никто не знает, кто состоит членом партии, кто не состоит, не говоря уже о том, что никто еще не получил инструкций, что должен делать он, а что его сосед. Каждый работает на свой страх и риск.

Гонда раздает инструкции. Короткие, точные приказы.

Голос его звучит твердо.

На следующий день он устанавливает связь с окрестными организациями.

На третий — ведет переговоры с солдатскими уполномоченными. Дела идут.

Гонда живет на кухне у столяра. Теперь эта кухня — центр движения, центр всей маленькой страны. Все идет, как по маслу.

Когда ужгородская прокуратура издала приказ об аресте Секереша, в руках у Рожоша имелись уже резолюции свальявской и пеметской партийных организаций: обе они откололись от социал-демократической партии.

В то время как генерал Пари знакомился с докладами Рожоша и начальника полиции Окуличани, Рожош получил уже одиннадцать подобных резолюций.

К тому времени, когда из Праги был получен ответ на телеграмму генерала Пари — военный министр, принимая во внимание настроение чешских рабочих, не соглашался на объявление военного положения, — одновременно с этой телеграммой генерал получил и доклад «Канцелярии пропаганды»: социал-демократическая партия раскололась. На одной стороне оказались все организации, на другой в полном одиночестве остался их вождь.

Прокуратура взяла обратно приказ об аресте Секереша. Редакция «Ужгородской газеты» жирным шрифтом напечатала извещение, что распущенные о господине Иосифе Секереше слухи оказались гнусной выдумкой подлых, бессовестных агентов Хорти. Редакция бесконечно сожалеет, что дала ввести себя в заблуждение, и приносит своему старому и испытанному сотруднику господину Иосифу Секерешу искренние извинения.

Генерал Пари пригласил к себе «господина партийного секретаря Гонду» для дружеского обмена мнениями. Гонда отправился к нему в сопровождении Нитая из Селлеша, одного товарища из Мункача, одного из Берегсаса и — Секереша.

Генерал принял делегацию с большим почетом. Он бесконечно рад, что имеет наконец возможность с глазу на глаз побеседовать с уважаемыми господами и заявить им, что является действительным и искренним другом рабочих. Он связан личной дружбой с целым рядом старых, испытанных вождей французского рабочего движения. Он, конечно, не большевик, но ничего не имеет против того, чтобы рабочие сорганизовались на основе международной солидарности. Он знаком с рабочим движением и знает, что существуют два Интернационала: западный и восточный. По его мнению, западный, так называемый Второй Интернационал, представляет собой значительно большую культурную и экономическую силу, чем так называемый Третий, а потому он — в интересах рабочего класса Прикарпатской Руси — просит уважаемых собеседников, чтобы они возобновили свои международные связи не через Третий, а через Второй Интернационал. Поскольку же это, быть может, сопряжено для них с некоторыми затруднениями, он, генерал Пари, охотно возьмет на себя роль посредника между вождями Второго Интернационала и вождями вновь образованной Независимой социалистической партии Прикарпатской Руси…

После переговоров с генералом Пари Секереш отправился обедать. Пообедав, вернулся домой, переоделся и пошел прогуляться по берегу Унга. Весеннее половодье давно кончилось, вода спала, и с одного берега на другой можно было перейти, перепрыгивая с камня на камень.

Секереш улегся на берегу.

— Еще только половина пятого… Гм…

Со скуки начал бросать в воду камни.

В начале шестого со стороны города показался большой лиловый автомобиль. Недалеко от Секереша машина стала: что-то стряслось с мотором. Пока шофер доискивался причины повреждения, сидевший в автомобиле господин с русой бородой вышел и по-немецки спросил Секереша, как называется река. Секереш представился, и господин тоже назвал себя: доктор Гольд.

Доктор Гольд прибыл накануне в Ужгород по поручению датского Красного креста, а в настоящее время совершал прогулки в автомобиле, знакомясь с окрестностями столицы. Узнав, что Секереш — журналист, он пригласил его составить ему компанию. В обществе интеллигентного джентльмена, хорошо знакомого с местными условиями, прогулка не только поучительнее, но и куда приятнее.

Секереш принял приглашение.

Автомобиль тронулся.

Несколько минут доктор Гольд и Секереш молча сидели друг возле друга.

— Чего ради мы, собственно говоря, разыграли всю эту комедию? — заговорил, наконец, по-венгерски доктор Гольд. — Ни одна живая душа нас не видела.

— Никогда нельзя знать. Здесь столько полицейских — полдюжины на каждого жителя. Но борода у тебя, надо воздать тебе должное, действительно великолепна. Я бы тебя, честное слово, не узнал. Это не значит, конечно, что канцелярия пропаганды не узнает. У чешского льва всегда два хвоста, но у канцелярии пропаганды сотня глаз.

Лиловый автомобиль без малого три часа разъезжал по шоссе.

Секереш и доктор Гольд-Гюлай обсудили партийные дела до мельчайших подробностей.

Гюлай был очень недоволен.

— Много шума, а толку мало — таково было его мнение.

— Не забудь, что мы должны взять установку на краткие сроки. Темп мировой революции…

— Краткий срок — это правильно. Но если дело дойдет до действий, мы обанкротимся.

— Ты ошибаешься.

— Хотелось бы, чтобы ты оказался прав. Теперь нам, конечно, не остается ничего иного, как продолжать то, что вы начали. Изменим мы лишь одно, и на этом я настаиваю: те товарищи, которые работают легально, не должны принимать непосредственного участия ни в работе военной организации, ни в подпольной работе, связанной с Венгрией. Охотно допускаю, что государственная власть у вас неопытная, подкупная, слабая, но все же мы не в праве поступать легкомысленно. С Петром, Монданом и Ничаем я хотел бы побеседовать лично.

— Что же, это можно устроить, — сухо ответил Секереш.

— Этот Гонда прекрасный парень, — продолжал Гольд, не замечая или не желая замечать недовольного тона Секереша. — Вообще здешние товарищи мне очень нравятся.

— Мне также.

Гольд крепко хлопнул Секереша по плечу.

— Какая у нас будет красная армия! Этого зверя Хорти мы одним ударом сбросим в Адриатическое море. Если подумать, что еще несколько недель, и…

Секереш с горящими глазами восторженно кивал головой.

— Еще несколько недель, и…

В тот же вечер Секереш послал Ивану Рожошу письмо.

Письмо это было не написано Секерешем, а получено им самим. За последнюю неделю он получил около двухсот подобных писем. Партийные организации, а также люди, сочувствовавшие партии, — притом не из рабочих или крестьян, — письменно уверяли его в своих симпатиях и в своей преданности.

Такое письмо было получено им и от служащих мункачского жупаната. Под письмом стояло пятьдесят две подписи.

Письмо начиналось с обращения:

Секереш после недолгого размышления взял перочинный ножик, соскоблил с письма свою фамилию и написал вместо нее «Рожош».

Подправив таким образом письмо, он отослал его Ивану Рожошу.

События следовали одно за другим, неумолимо и оглушительно, как удары парового молота, пущенного полным ходом.

В день возвращения Секереша из Праги румынские железнодорожники уже перевозили французское оружие по направлению к Лавочне.

В тот день, когда Секереш ударил Немеша по лицу, Петр переехал в Волоц. Когда генерал Пари пригласил вождей новой партии на «дружеское собеседование», виадук между Волоцем и Верецке уже лежал в обломках.

На другой день после взрыва Петр вечером возвратился в Свальяву. Тимко уже знал о случившемся. Оставшись наедине с Петром, Тимко вопросительно посмотрел на товарища, как будто хотел спросить, кто и как это сделал. На его немой вопрос Петр ответил:

— Ей-богу, не знаю. Работа не наша. Мы собирались это сделать послезавтра.

— Кто же, в таком случае?

— Не знаю. Может быть, украинцы?

Больше они об этом не говорили. Женщины легли спать, а мужчины остались сидеть, обсуждая перспективы войны. Две недели, в крайнем случае семнадцать-восемнадцать дней, никак не больше, — и русские будут здесь. Надо торопиться, надо быть готовыми к их приходу.

Они уже собирались лечь спать, Ольга давно спала, как вдруг дом огласился отчаянным плачем Наташи. Ее вопли, звучавшие как крики о помощи, разносились далеко по сонной улице. Ольга вскочила, мужчины также поспешили на помощь, но Наташу ничем нельзя было успокоить. Когда Петр хотел напоить ее водой, она в кровь исцарапала ему руку.

— Надо сходить за доктором, — сказала Ольга.

Тимко грубо выругался…

— Только этой драной кошки нам и недоставало, чтоб ее…

Ольга вступилась за Наташу. Ее растрепанные белокурые волосы блестели при чахлом свете керосиновой лампы, глаза метали искры. Тимко предпочел умолкнуть.

Когда явился Бекеш, Наташа уже успокоилась. Лежала на спине, тяжело дыша и испуганно обводя комнату большими черными, лихорадочно блестевшими глазами.

Ольга в углу укачивала маленького Володю.

— Гм… гм… Нелепая жизнь. Ну, что там опять такое, голубушка?

Бекеш потрогал покрытый испариной лоб больной. Заботливо отвел назад ее прекрасные черные волосы и положил ей на лоб холодный компресс. Покончив с этим делом, он уселся у Тимко в комнате, словно два часа ночи — самое подходящее время для беседы.

— Чтобы не беспокоить больную, притворите-ка дверь на кухню — авось уснет, — сказал он и закурил сигару, что явно указывало на то, что он не торопится.

Тимко принес из кухни лампу.

— Что вы скажете, господа, о взрыве виадука? — спросил Бекеш. — Верно, работа большевиков?

— Вряд ли, — возразил Петр. — Скорее украинских националистов.

— Возможно, возможно. Но одно бесспорно: либо большевики, либо украинские националисты. Я, как врач, мало разбираюсь в политике, однако понимаю, что только эти две партии… словом, что поражение поляков прежде всего наруку большевикам и украинцам. Повторяю, я не политик, а потому никак не могу взять в толк, почему эти две организации — большевики и галицийские украинцы — до сих пор, несмотря на явную общность интересов, не заключили между собой соглашения?

— Это не так просто. Дело не в столкновении двух наций, русской и польской, а в борьбе пролетариата и крестьянства против капиталистов и крупных помещиков. Будьте покойны: в решительный момент украинские помещики объединятся с польскими панами против украинских и польских рабочих.

Тимко подкрепил слова Петра энергичным кивком головы. Но Бекеш горячо запротестовал:

— Эта точка зрения мне известна, но я не доверяю таким чрезмерно мудреным, режущим, как бритва, аргументациям. Пусть я, как врач, мало смыслю в политике, но вам не удастся меня переубедить в том, что, по крайней мере сегодня, у большевиков и у украинских националистов один общий враг. Завтра — видно будет, но сейчас пока что не до теорий. Всякому ясно, что если враг общий, значит и интересы общие. Имей я хоть сколько-нибудь влияния на политику, на политику украинских националистов, я бы рекомендовал им заключить союз с большевиками против поляков.

— Я так же далек от большевиков, как вы от украинских националистов, господин доктор. Но, будь я большевиком, пусть бы меня черти взяли, если бы я сошелся с украинскими националистами.

— Хорошо, что решаем этот вопрос не мы с вами, — сказал, смеясь, Бекеш. — Пока мы здесь головы ломаем над чужими проблемами, те, кто вершит делами, уже заключили, быть может, союз.

— Может быть, — ответил Петр.

— Вместо чужих дел займемся-ка лучше своими.

Бекеш осторожно притворил дверь на кухню и на цыпочках подошел к наташиной кровати.

Наташа спала.

Доктор распрощался.

Когда Тимко потушил лампу, уже светало.

Петр как лег, так и заснул.

Спал он крепко, без сновидений. Внезапно проснувшись, не сразу даже понял, где он находится. Натянул на голову одеяло.

— Бьют в дверь прикладом, — удивительно спокойно сказал Тимко и подошел к окну. — Легионеры! — вдруг испуганно вскрикнул он. — Весь дом окружили… Легионеры!..

Петр соскочил с кровати и, распахнув окно, высунулся наружу.

Перед домом стояли два грузовика. На обоих, спереди и сзади, по пулемету. Кругом легионеры, человек двадцать, если не больше. Винтовки, каски ударников, ручные гранаты.

Из кухни доносились крики испуганной Наташи. Ольга, с ребенком на руках, очутилась возле Тимко.

Петр отпер двери.

— Нам нужен Петр Ковач.

— По какому делу?

Легионеры не ответили. Обнюхали комнату, как ищейки, и один из них положил руку на плечо Петру.

— Ты Петр Ковач?

О защите нечего было и думать. В один миг Петру скрутили за спину руки, связали ноги ремнем и швырнули его на грузовик.

Тимко неподвижно стоял у раскрытого окна. Ольга кинулась было к автомобилю, но ее грубо оттолкнули кулаками.

Один грузовик отъехал, и тогда на второй бросили отчаянно сопротивлявшуюся Наташу.

Легионеры, словно выполняя хорошо заученный гимнастический номер, с молниеносной быстротой вскочили на грузовик. Загудели моторы, и облако пыли поглотило мчавшиеся автомобили.

Когда разбуженные шумом соседи высыпали на улицу, пыль уже улеглась.

Тимко протер глаза, будто очнувшись от сна. От пережитого волнения и страха руки и ноги у него были точно налиты свинцом. Ольга положила ребенка на кровать и подбежала к мужу. Схватила его за ворот рубахи и сильно встряхнула.

— Помогите!.. — закричала она вдруг.

Тимко с минуту молча глядел на нее, потом оттолкнул от себя и, как был, полуодетый, выскочил из дому.

Он со всех ног пустился бежать к заводу.

Дремавший в воротах сторож испуганно вскочил.

— На завод? Нельзя…

— Пожар! — крикнул Тимко.

— Ты, может, пьян?

Но к Тимко уже подбегали люди. Сторожа, тщетно пытавшегося их урезонить, попросту отпихнули в сторону и помчались к химической фабрике, где работала ночная смена.

Несколько минут спустя пронзительно завыли гудки.

— Пожар… Пожар…

Тимко из конторы позвонил по телефону в Полену. Пришлось прождать минут десять, прежде чем позвали младшего брата Гонды. Тимко не мог устоять на месте от нетерпения.

— У нас пожар! — выкрикнул он в трубку, когда младший Гонда, наконец, отозвался. — Ударьте в набат. Пусть каждый, у кого руки-ноги целы, тотчас же спешит в Свальяву. С топорами и цапинами, а у кого есть оружие — тот с оружием.

— С оружием? На пожар? — удивился Гонда.

— Вот именно — с оружием.

— Так вот каков у вас пожар! Наконец-то!..

Не дольше, чем через час, из Полены в Свальяву отправился первый поезд. Люди облепили даже буфера. Множество топоров и цапин придавали поезду сходство с огромным ощетинившимся ежом.

Били в набат.

В седьмом часу отошел второй поезд. Третий стоял под парами, поджидая дровосеков, живших далеко. Но к девяти часам и он прибыл в Свальяву.

Петра бросили на грузовик полуголым. Одежду и башмаки швырнули туда же. На каждом ухабе голова Петра колотилась о борт автомобиля. Один из легионеров, рыжеватый курносый парень, сунул Петру под голову его одежду, а затем, после некоторого колебания, скинул с себя защитного цвета шинель и прикрыл ею дрожавшего от утреннего холода арестанта.

Грузовики мчались к Мункачу.

Замок сиял в золотом блеске.

Город медленно просыпался.

Грузовики шли переулками, избегая больших улиц. Остановились у заднего подъезда серого каменного дома.

Петра, завернув в шинель легионера, вытащили из автомобиля и, словно вещь, поволокли наверх.

Стол, стул, койка. Выбеленные стены, окна с решеткой. Над дверью портрет Вильсона.

Петра швырнули на койку. В замке дважды щелкнул ключ. Петр остался один. При каждом движении веревка врезалась в руки, ноги ныли от стягивавших их ремней.

Петр с огромным усилием перевернулся и лег на живот. Старался ни о чем не думать и заснуть.

Он не знал, сколько прошло времени, но солнце стояло уже высоко, когда опять щелкнул замок. В камеру вошел бритый блондин в пенснэ, в синем костюме и желтых ботинках.

— Не помешаю, товарищ Ковач? — обратился он к Петру по- немецки.

— Пока не снимут с меня ремней, ни с кем говорить не стану, — ответил Петр.

Незнакомец кивнул головой и крикнул что-то по-чешски в дверь.

Вошел легионер. Отставив к стене винтовку, он развязал веревки и ремни. Петр попытался встать и не мог. Ноги болели еще сильнее, чем тогда, когда были в ремнях. Он лег на спину и неподвижно уставился в потолок, точно в камере никого, кроме него, не было. Человек в пенснэ услал легионера и придвинул стул к самой койке.

— Разрешите назвать себя, товарищ Ковач: я доктор Губер, начальник канцелярии пропаганды. Вы оказали бы мне большое одолжение, товарищ Ковач, если бы ответили на несколько вопросов или, вернее, побеседовали бы со мной по некоторым вопросам. Угодно папиросу?

Петр с большим трудом приподнялся на койке. Губер пристально следил за каждым его движением и, когда тот стонал от боли, сочувственно покачивал головой.

— Закуривайте, товарищ Ковач.

Он протянул ему свой серебряный портсигар.

— Бросьте комедию, я не новичок, — ответил Петр. — Скажите прямо, чего вы хотите.

— Вот это я люблю, — сказал Губер и спрятал портсигар. — Очень мило с вашей стороны, товарищ Ковач. Надеюсь, мы со всем этим быстро покончим. Ответьте мне всего на два вопроса. Кто помог вам взорвать волоцкий виадук? Кому вы поручили исполнение покушения на генерала Пари? Да, простите, забыл — есть еще третий вопрос. Может быть, вы будете любезны и скажете мне, когда именно собирались вы совершить это покушение?

— Вы с ума сошли! — сказал Петр выразительно, хотя и тихо, потому что у него не было сил.

— Ничего удивительного! Нашему брату есть от чего с ума сойти, — мило улыбаясь, ответил Губер. — Поверьте мне, дорогой товарищ Ковач, я настолько завален работой и постоянно имею дело с такими неприятными подозрительными субъектами, что есть от чего с ума спятить. Но, слава богу, нервы у меня стальные, они все выдержат. Перейдем, однако, к делу.

Петр опять улегся на койку и повернулся лицом к стене.

— Товарищ Ковач, не забывайте, что я здесь. Я жду вашего ответа. Покончим сначала с первым вопросом. Какие лица помогли вам взорвать волоцкий виадук?

— Я уже сказал вам: вы с ума сошли. Оставьте меня в покое.

— К величайшему сожалению, товарищ Ковач, этого я никак исполнить не могу. Я чиновник и выполняю свои служебные обязанности. Могу добавить, что на этот раз я получил определенную инструкцию: во что бы то ни стало, любой ценой добыть от вас ответ на указанные вопросы. Поняли, товарищ Ковач? Любой ценой.

Губер ждал несколько минут и, убедившись, что Петр, видимо, отвечать не намерен, встал и снова крикнул часового.

Несколько минут протекло в молчании.

Дверь открылась и закрылась. Петр услыхал, как в комнату вошли двое. Один был, повидимому, солдат. Слышно было, как он стукнул прикладом об пол.

— Садитесь, сударыня, — сказал Губер по-немецки, и солдат повторил его слова по-русски.

Петр не мог пересилить любопытство и перевернулся. В ту же секунду он вскочил на ноги.

Губер стоял спиной к окну. На стуле возле койки сидела Наташа. За стулом, держа ружье у ноги, стоял курносый легионер.

Узнав Петра, Наташа вскрикнула.

— Спокойно, сударыня, — сказал по-немецки Губер, и легионер повторил эти слова по-русски.

— Садитесь, товарищ Ковач, — продолжал по-немецки Губер и вытащил из бокового кармана коричневый кожаный бумажник. — Сейчас приступим, — добавил он, намеренно медленным движением вынимая из бумажника исписанный листок бумаги.

— Ну-с…

Он поднес письмо к самому лицу Наташи. Наташа закрыла глаза руками.

— Легионер, господин Кудличек… — словно в забытьи пробормотала она.

— Это вами написано письмо? Полчаса тому назад?

Легионер перевел вопрос.

— Кудличек… — снова прошептала Наташа и утвердительно кивнула головой.

— Совершенно правильно, — подтвердил Губер. — Итак, вы сообщили унтер-офицеру Кудличеку, другу вашему или жениху, — чорт его знает, кем он вам приходится, — что Петр Ковач готовит покушение на губернатора? Под губернатором подразумевался, конечно, генерал Пари, не так ли?

Когда Губер повторил вопрос, Наташа опять утвердительно кивнула головой.

— Правда ли, что вчера Петр Ковач назвал по фамилии всех своих товарищей, которые взорвали волоцкий виадук? Правда ли, что организатором покушения Петр Ковач назвал самого себя?

Наташа утвердительно кивала головой, а затем, неожиданно вскочив, с воплем повалилась на пол и стала обеими руками рвать на себе волосы.

Губер старался поднять Наташу. Когда же маленькая женщина стала защищаться ногтями и зубами, он что-то крикнул в коридор. По его приказанию два легионера подняли и унесли Наташу. Взмахом руки Губер выслал из камеры курносого легионера.

— Ну, как, товарищ Ковач?

— А хорошо заплатили вы этой несчастной? — спросил Петр.

— Мы вообще хорошо платим, — спокойно ответил Губер. — Так как же, товарищ Ковач?

— Ничего не имею сказать.

— Жаль, товарищ Ковач, очень жаль. Жизнь прекрасна, — мечтательно продолжал Губер, — жизнь прекрасна, а вы еще молоды, товарищ Ковач, очень молоды. Вы, надеюсь, поняли меня? Итак?

Петр не ответил.

Губер взглянул на часы.

— Десять минут одиннадцатого, — сказал он. — Даю вам двенадцать часов на размышление, товарищ Ковач. Вечером в десять часов десять минут я опять приду. Одного не забывайте: мы хорошо платим. И друзьям и врагам. Друзья наши не имеют основания жаловаться, а враги — не имеют возможности. Ну, до свидания, товарищ Ковач.

Петр остался один.

Он почувствовал тошноту. Когда тошнота прошла, им овладел мучительный голод. Он испытывал бесконечную усталость.

Повернувшись лицом к стене, он заснул.

Волоц-мункачский поезд прибыл на станцию Свальяву в начале одиннадцатого. Колеса еще вертелись, а народ уже ломился в вагоны. Начальник станции, убедившись, что телефон не действует, стал сразу шелковым и приказал прицепить к поезду пять пустых товарных вагонов. Но даже это не помогло: у всех вагонов ступеньки, буфера и даже крыши были усеяны рабочими из Свальявы и Полены и лесорубами из графских лесов.

Между Свальявой и Мункачем расположены три лесопилки.

Этот странный поезд простоял у жаждой из них по часу, и хотя уже в Свальяве в вагонах яблоку упасть было негде, на первых двух станциях в поезд умудрились втиснуться еще две тысячи вооруженных топорами лесорубов. На последней станции рабочие живо опорожнили четыре груженных досками вагона и сразу нашли место для рабочих третьей лесопилки.

К двум часам станцию Мункач наводнили шесть тысяч человек.

— Стройся, товарищи! Стройся! По десяти в ряд!

— Не расходись! Стройся! По десяти в ряд!

— Не расходись! Товарищи, не расходись!

— Построились? Марш…

Деревня, завод и лес пришли в город.

Разъяренная толпа, в жажде крови и мести, лавиной двигалась во всю ширину, и офицеры спасались бегством.

Улица опустела — улица была свободна.

С греко-католической церкви судорожно несся набатный звон.

В мункачском комитете партии Секереш и секретарь Мондан обсуждают положение. Сидят они там с самого утра. Завтра в Мункач приезжает доктор Гольд — надо найти место, где бы ему без помехи переговорить с наиболее надежными товарищами. Нужно составить их список. Секереш полагает, что лучше собраться не в Мункаче, а в Свальяве. Туда мог бы притти и военспец, живущий в Полене. И, само собой разумеется, даже самые надежные товарищи не должны знать, с кем они говорят.

Мондан — приземистый, широкоплечий парень, русый и голубоглазый. Семь лет он служил матросом. Только что начинает он рассказывать Секерешу о том, как, перед восстанием в Каттаро, матросы собирались по ночам, как вдруг его внимание привлекает какой-то шум. Вскочив, он бросается к окну, и из груди у него вырывается крик. Секереш, заслышав шум и крики толпы, как был — без пиджака и шляпы — выбегает на улицу.

— В чем дело? Что случилось?

Сразу на четырех языках из четырехсот глоток несется ему ответ. Но только имя Петра улавливает он в этой буре криков. При виде готовой к борьбе толпы кровь приливает ему к голове. Он ни о чем больше не спрашивает и становится во главе толпы.

— К ратуше!

— К ратуше! К ратуше!

Из окон казармы машут платками русинские солдаты.

— Да здравствует диктатура пролетариата!

На балконе ратуши толпу ожидают жупан, начальник полиции и начальник гарнизона — полковник со множеством орденов.

Они отдают честь толпе.

— Я в полном вашем распоряжении, господа, — встречает жупан делегацию рабочих.

Жупан и начальник полиции наружно спокойны. Начальник гарнизона еле владеет собой. Он смертельно бледен. Дрожит от ярости или, может быть, от страха.

— Теперь два часа, — без всякого вступления начинает Тимко. — Если к пяти Петр Ковач, захваченный легионерами, не будет нам возвращен целый и невредимый, ни одному буржую не быть в Мункаче живым!

Ни жупан, ни начальник полиции понятия не имеют о похищении Ковача. Начальник гарнизона тоже ничего не знает о случившемся. Дрожащими губами заявляет он, что готов дать честное слово офицера, что впервые слышит самое имя Петра Ковача.

Жупан готов сделать все от него зависящее.

Начальник гарнизона тотчас же распорядится приготовить в казарменной кухне обед для иногородних.

Начальник полиции просит Мондана содействовать тому, чтобы на мункачских фабриках не нарушался порядок. Он немедленно самолично отправится в казармы легионеров.

У ворот ратуши ему сообщают, что все мункачские фабрики стали.

Начальник легионеров ни о каком Петре Коваче ведать не ведает.

— Даю вам честное слово офицера…

Жупан в отчаянии.

— Неслыханно!..

На площади перед ратушей раскладывают большие костры. На вертелках жарят четырех быков.

Жупан садится в автомобиль.

— В Ужгород!

Когда машина въезжает в Ужгород, жупан в ужасе спрашивает себя, не привез ли шофер его по ошибке обратно в Мункач: на перекрестках горят огромные костры. Вокруг лежат рабочие и крестьяне с топорами, цапинами и обрезами.

Пемете и окрестности пришли в Ужгород.

Ужгородские рабочие забастовали.

— Господин жупан ищут генерала? Его превосходительство час тому назад отбыли в автомобиле в Мункач.

Костры еще горели, но быки исчезли. Мункачане перемешались с пришедшими. На площади пяди свободной не осталось. Многотысячная толпа была угрожающе спокойна.

До пяти оставалось всего полчаса.

Генерал сквозь оконную занавеску разглядывал площадь. Рука его была сжата в кулак.

«Сейчас Прага, Будапешт и Бухарест читают мои телеграммы, и случись здесь что-нибудь… Румыны, правда, далеко, но венгерские войска завтра же будут здесь. Праге это придется, пожалуй, не по вкусу, но что поделаешь!..»

Его ненависть к толпе даже немного смягчилась при мысли, что это восстание даст ему, наконец, возможность вписать на вечные времена свое имя в список славных полководцев великой французской революции. Правую руку он невольно заложил за борт мундира, между второй и третьей пуговицами.

— Ковач как в воду канул, у нас о нем решительно никаких сведений нет, — ответил он на тревожный вопрос жупана, возвратившегося из Ужгорода.

Он взглянул на часы: без четверти пять.

— Пора ехать. Умней всего будет уехать в Берегсас и там выжидать дальнейших событий.

На площади что-то случилось. Генерал не мог гонять, что там происходит. Он видел только, что картина меняется. Сперва только в одном углу площади возникло движение, медленное, неуверенное, но понемногу оно вырастало, распространялось к середине площади, захватывая все новые массы толпящихся, кричащих, суетящихся людей, и внезапно вся площадь заколыхалась, дрогнула и бурно ринулась к Главной улице. Поднятые цапины колыхались, как тростник на ветру.

Подобно грохоту орудий доносился сквозь запертые окна мощный рев толпы.

Петр внезапно проснулся: кто-то тряс его за плечо. Перед ним стоял курносый легионер.

— Обед принес, — громко сказал легионер и шопотом добавил: — Не ешьте. Хлеб можете есть.

— Отравлено?

— Нет, в нем сильное слабительное. Обычная проделка канцелярии пропаганды. Здорово ослабляет человека.

Петр взял хлеб. Только сейчас он заметил, что почти совсем раздет. Его одежда и башмаки валялись возле койки. Отложив в сторону хлеб, он с помощью легионера оделся, затем снова улегся на койке и принялся за хлеб.

Легионер осторожно притворил за собой дверь.

— Знаешь, кого сторожишь? — шопотом спросил он у стоявшего за дверью часового.

— Большевика какого-то.

— Одного из главных здешних большевиков. Русские стоят под Львовом. Всех нас прикончат, если, упаси бог, с этим что дурное приключится.

— Я не отвечаю, — сказал часовой. — Мое дело караулить.

— Ну, как сказать… Как бы русские не взглянули на это дело иначе… Ты ведь их, большевиков, знаешь: сам был в Сибири. Словом, брат Микулик…

— Покуда я здесь стою… — сказал часовой и крепко стукнул прикладом об пол.

— Мы честно дрались в Сибири, а что толку? Офицеры — те чинов нахватали, в жупаны пролезли, киосками табачными обзавелись, а мы, рядовые?.. Опять пушечным мясом служить против большевиков?

— Мать их… — выругался часовой.

Петр, поев хлеба, опять почувствовал усталость. Заснул и спал глубоко, без снов. Проспал бы, наверно, до самого утра, если бы не внезапный шум в коридоре.

Топанье тяжелых солдатских сапог, бряцание оружия, грубые, охрипшие от крика голоса.

Дверь с грохотом распахнулась. Вмиг камера наполнилась вооруженными легионерами.

Петр в страхе вскочил.

Не раз случалось ему глядеть в глаза смерти, но сейчас он мгновенно понял: спасения нет, замучат до смерти. О защите нечего было и думать: что может сделать он один, безоружный, против трех десятков вооруженных?

Легионеры подхватывают его и поднимают на плечи.

Дикие, восторженные крики. Громкий смех.

Петр не понимает, в чем дело. Солдаты хохочут и грубыми, сильными руками ласково похлопывают его по плечу. Языка их Петр не понимает, но звук их голоса… Они что-то дружелюбно говорят ему, один даже заговаривает с ним на ломаном венгерском языке:

— Товарищ! Большевик!..

По коридору — вниз по лестнице — на улицу.

Легионеры выплясывают вокруг Петра, точно шафера на деревенской свадьбе.

Пройдя два-три переулка, выходят на Главную улицу.

— Ленин!.. — кричат легионеры. — Ленин! Ленин!

В толпе сразу же понимают, что означает в устах легионеров это великое имя. И вот уже тысячи восторженных рабочих теснятся около окружающих Петра солдат.

В толпе кто-то узнает Петра:

— Ковач! Товарищ Ковач!..

Рев толпы — словно грохот орудий.

Людской поток неудержимо хлынул по Главной улице к зданию партийного комитета.

Осторожно высвободившись из рук легионеров, Петр замешивается в толпу. Кулаками и локтями прокладывает себе дорогу. Кругом невообразимая давка, восторженные крики, возбужденные, сияющие лица. Заражаясь общим порывом, и Петр начинает кричать во всю силу своих легких.

Из окна партийного комитета говорит Секереш. Его руки раскинуты, словно для объятий, лицо покраснело от возбуждения. В толпе ни звука не улавливают из его речи, но все напряженно слушают и вторят ему восторженными криками.

— Пора ехать, ваше превосходительство, — сказал генералу Пари берегсасский жупан. — Без пяти пять.

Удачно миновав залитые толпой улицы и сделав большой крюк, шофер вывел машину на берегсасское шоссе.

— Прага не очень, пожалуй, обрадуется, если порядок в Мункаче и Ужгороде будет восстановлен с помощью венгерских войск, — сказал генерал, — но на чешские части надежда плоха.

— По совести говоря, венгерские солдаты мне, ваше превосходительство, куда милее чешских, — ответил берегсасский жупан. — Венгерцы сумеют навести порядок. Офицеры Хорти в этом деле толк понимают.

— Не торопитесь, полковник, не торопитесь. Венгерские части мы вправе использовать лишь в том случае, если убедимся в неспособности чешских войск справиться с волнениями. Я дам чешскому командованию двенадцать часов и…

— Этого за глаза хватит, — улыбнулся жупан. — Больше чехам и не понадобится, чтобы доказать, что они не солдаты.

В Берегсасе генерала ожидало донесение: легионеры освободили Петра Ковача. Толпа успокоилась.

— И легионеры, значит, ненадежны! — вырвалось у жупана.

Генерал прикусил губу.

— Предложение товарища Гонды неприемлемо. Если мы сейчас захватим власть, завтра же здесь будут венгерцы, а послезавтра — румыны. Пока у венгерцев с поляками нет непосредственной связи, с нашей стороны было бы глупо способствовать разрешению этого вопроса, до сих пор неразрешимого для Антанты. Если в Берегсасе, Мункаче и пограничной с Венгрией области все будет спокойно, если восстание начнется на севере, ближе к Польше, тогда чехи не допустят прихода венгерцев, и повстанцы смогут организоваться в непосредственной близости к русской Красной армии. Сейчас бои идут под Львовом. И недели не пройдет, как, по всей вероятности, мы услышим грохот пушек. Неделя — не такой уж большой срок, и дел у нас еще по горло.

Гюлай одобрительно кивал на слова военспеца. Гонда поник головой.

Из окна Секереш говорил речь.

В толпе ни звука не улавливали из его речи, но все же вторили его словам восторженными криками.

Под вечер рабочие собирались в обратный путь. По распоряжению жупана начальник станции нарядил специальный поезд из пятидесяти теплушек. В Свальяву поезд прибыл в полночь. Под утро даже поленцы были уже в постели.

До деревни известие об аресте Петра и о событиях в Свальяве дошло лишь на следующий день. Во всех имениях сразу же забастовали все рабочие. К забастовке относились настолько серьезно, что даже скот кормить перестали. В некоторых местностях работу возобновили только на третий, на четвертый день.

Наташи среди возвратившихся не было.

Под Карпатами ее больше не видели и ничего о ней не слыхали. Ее одежду, оставшуюся у Тимко, неделю спустя забрала полиция и отослала в Берегсас.

На следующий день после выступления Мария Рожош приехала в Свальяву. Явилась прямо на дом к Тимко.

Петр испугался. Он любил Марию, ценил ее, но все же… Что эта ночь после митинга в Мункаче приведет к таким последствиям, он никак не ждал… Мария совсем иначе одевалась, чем женщины в Свальяве, иначе говорила, иначе двигалась. Все знали, что она сестра Ивана Рожоша. Что подумают люди, если он в эти решающие дни будет тратить столь ценное время на дела с бабами?.. Он с тревогой глядел людям в глаза, поминутно ожидая упрека.

Свальявцы успели в несколько дней очень полюбить Марию. Им еще не случалось видеть женщину, которая бы так много знала и так же, как и Петр, с утра до ночи работала для народного дела.

С Ольгой Мария подружилась в первый же день.

Петр с последним ночным поездом вернулся из Мункача. Он был в очень дурном настроении: работа центра не удовлетворяла его. Секереш и Гонда живут, как кошка с собакой. Гольда недостаточно еще знаком с местными условиями, а уже всем диктует свою волю. Ну, и результаты получаются соответствующие. Петр очень любит Тимко, вряд ли кто другой в Русинско уважает его так, как он, — ничего, положительно ничего худого о нем сказать нельзя, — и все же он, Петр, этой работы ему не поручил бы. Ни в коем случае. Зато если здесь, в Свальяве, что-нибудь произойдет, его отсутствие будет очень чувствительно. И вот три дня прошло, как он уехал, и нет еще от него никаких известий. Все, что остается, это строить на его счет всякие догадки…

«Если бы меня послали… Если бы я поехал…»

— Увидишь, — сказала Мария, не ложившаяся еще в ожидании его, — увидишь, что все эти лукавые мудрствования кончатся тем, что мы запоздаем. Мы все подготовляемся, все организуемся, но ничего, ровнехонько ничего не предпринимаем. В одно прекрасное утро нас разбудят русские красноармейцы: «С добрым утром, товарищи, как изволили почивать?»

— У нас еще слаба организация, — ответил Петр.

— Если сто вооруженных людей выступят из Верецке под красными знаменами, в Львов прибудут пятьдесят тысяч. Какая тут нужна особая организация? Организовываться будем тогда, когда будем у власти!

Петра разбудил какой-то странный шум. Несколько секунд он прислушивался, лежа неподвижно.

— Пушки! — шепнула Мария, вскакивая.

Дверь отворилась. В дверях стояла Ольга, босая, в одной рубашке, с лампой в руке.

— Стреляют из пушек, — тихо сказала она.

— Русские братья! Русские подходят! — радостно вскрикнула Мария.

— Тише, — сказал Петр. — Еще ничего неизвестно.

Несколько минут спустя Петр и Мария уже бежали к заводу. Окна домов осветились одно за другим. Всех разбудил грохот пушек.

— Русские, должно быть, а может быть…

— Пушки!

— Где стреляют?

— Русские?..

Дул резкий северный ветер. Он нес с собой копоть из-за Карпат — копоть горящих деревень.

— Что случилось?

Волостной судья совещался с Петром. Даже не совещался, а просил инструкций. Петр хотел говорить с Мункачем по телефону, но телефон не действовал. Мария взялась съездить в Мункач. Судья предоставил ей свой собственный шарабан. Петр приказал дать пожарный сигнал. Народ со всех сторон стал сбегаться к заводу. Полену разбудили по телефону.

— Приходите в Свальяву!

Светало.

Около четырех часов к Петру прискакал верховой. Лошадь была вся в мыле. Верховой оказался сыном старосты из Верецке. Он привез сообщение от Лакаты — из-за границы, из Лавочне.

— Что новенького, Федор?

— Революция! В Лавочне наши разоружили жандармерию. Лаката велел передать, что все идет как надо. Посылайте подкрепление, завтра идем на Львов.

Петр несколько минут раздумывал.

Тесной стеной обступили его люди. Все застыли в неподвижности, затаив дыхание.

— Слезай, Федор, — медленно сказал Петр. — Получишь свежую лошадь. Сколько в Верецке винтовок?

— Тогда, когда вы приезжали туда, мы насчитывали шестьдесят семь винтовок и семнадцать револьверов, но патронов на все винтовки не хватит.

— Пятьдесят человек тотчас выступают в Лавочне. Ты поведешь их. Явишься к Лакате. Сегодня же извести меня о положении. Отправляйтесь не медля. Или, может быть, хочешь отдохнуть?

— Отправимся сейчас же.

— Приведите сюда верховую кобылу бывшего директора, — приказал Петр.

Человек двадцать кинулись за лошадью.

Через десять минут Федор уже сидел в седле. Обутыми в лапти ногами ударил под брюхо кобылу «бывшего» директора. Петру отдал честь по-военному.

Во дворе завода собралось свыше тысячи рабочих: украинцы, венгерцы, евреи. Уже подходит первый поезд из Полены, он везет около тысячи человек. Издали слышно их пение, У Петра кружится голова. В течение нескольких секунд перед ним промелькнула вся его жизнь: мастерские — январская большая забастовка — русская граница — улицы Будапешта — Уйпешт — румынский фронт…

Он быстро овладел собой.

— Слушайте, товарищи, — заговорил он глухим голосом. — Революция началась, вернее — она докатилась до нас. Теперь нужно действовать — хладнокровно, умно и смело. Первая наша задача — вооружиться. На железнодорожной станции стоят два поезда с оружием. Аргелян, отбери человек десять. Эти составы должны быть немедленно передвинуты во двор завода. Паровоз возьмете первый попавшийся. Ты, Розенталь, с десятком других ребят займешь станцию, без моего разрешения никому не давай говорить по телефону. Отправляйся! Привести сюда всех директорских лошадей — это твое дело, Олекса. В Пемете и в Мункач пошлем по верховому. Ты, Кондереш, поставишь ко всем заводским воротам охрану, по четыре вооруженных. Ты отвечаешь за то, чтобы никто из чужих не ступил на территорию завода. Членов дирекции считать чужими. Понял? Мандель, ты едешь в Мункач. Разыщешь Мондана, он сведет тебя к товарищу, который ожидает там сообщений.

Несколько минут Петр молчал, раздумывая, все ли в порядке. Кажется, ничего не забыл из того, что было предписано военным специалистом.

Через полчаса два поезда с военными припасами стояли во дворе завода, но толк от добычи был невелик. Один поезд был нагружен снарядами для тяжелой артиллерии, в другом оказались седла, сапоги, сбруя и прочая амуниция. Винтовок не было.

Рабочие, взбешенные неудачей, топтали сапоги из мягкой желтой кожи, словно желая выместить на них свою злобу. Женщины охапками тащили обувь домой.

— У кого есть дома оружие, сейчас же принести сюда, — распорядился Петр. — Остальные возьмут топоры. Вооруженных разбить на взводы, по сорок человек на взвод. Командиров взводов назначу я. Олекса, Клейн, Мухок, выстройте взводы.

Из-под соломенных тюфяков опять появились на свет старые обрезы, со времен Бела Куна поджидавшие там нынешнего дня.

— Ума не приложу, — сказал старый Бочкай. — Ветер дует с севера, с Верецке, а пушки слышны с юга, со стороны Мункача!..

Часов в десять прискакал из Лавочне вестовой, тоже верецкинский парень. Он поговорил с Петром наедине.

— Рожош и несколько украинских господ тоже в Лавочне. Во что бы то ни стало хотят впутаться в дело.

— Немедленно задержать их!

— Но ведь они помогают нам… Говорят за нас, говорят по-украински…

— Арестовать их и, если не заткнут глотки, расстрелять! Понял? Передай Лакате мой приказ: если хоть пикнут, тотчас же расстрелять их.

Парень пожал плечами.

— Передам…

— Из Свальявы пошлю вам двадцать вооруженных.

Петр отобрал двадцать человек — шестнадцать дровосеков и четырех заводских рабочих. Пока он размещал их на двух телегах, прибыл Секереш. Он был бледен, но удивительно спокоен. Отдал честь по-военному, не здороваясь ни с кем за руку. К рабочим обратился с краткой прощальной речью.

— Укажите дорогу русским братьям!

Телеги тронулись.

Секереш, Петр, Бочкай и несколько рабочих из Свальявы и Полены совещались в директорском кабинете.

— С территории севернее Мункача чехи вывели все войска и всю жандармерию. Сегодня ночью под Мункачем происходили артиллерийские маневры. Чехи, видимо, боятся, как бы венгерцы не послали полякам подмогу через Берегсас — Мункач. Более выгодного положения и желать нельзя. Мы организуемся в пограничной с Польшей области, а затем, когда русские дойдут до Верецке, начнем наступать на Венгрию.

— Надо бы послать помощь в Лавочне. Основательную помощь! Ворваться в Галицию…

— Полякам это было бы только на руку. Венгерцы имели бы тогда предлог вторгнуться в Русинско. А так, используя венгерско-чешские и чешско-польские противоречия, мы без помехи вооружимся.

— А если лавочненцев побьют?

— Лавочне — только эпизод. Мы будем разрушать тыл поляков и тем ускорим победу стоящих в Галиции красных войск. Когда же русские дойдут до нас, — а ждать этого не долго, — тогда нашему отряду предстоит огромная историческая задача. Мы начнем наступление на Венгрию и Трансильванию. Таково распоряжение Центрального комитета венгерской компартии и то же советует нам наш военный спец, — заранее предупредил Секереш всякое возражение. — Ты, Петр, останешься здесь, в Свальяве. Волоц и Верецке тоже будут в твоем ведении. Гольд будет в Ужгороде, с ним останется Мария. Я работаю в Берегсасе, Гонда в Мункаче, Мондан перешел в Пемете. Как бы только Готтесман не натворил каких-нибудь глупостей! В военных вопросах тебе помогут Ничай и еще один товарищ.

Петра словно обухом по голове ударили.

— Но это же безумие! Мы упускаем лучший случай!

— Ты видишь только Свальяву. Но Свальява — это еще не вся Средняя Европа!

— Нет, не могу я здесь оставаться, когда…

— Неужели в эту решительную минуту как раз ты, Петр, нарушишь порядок и дисциплину? Тебе важнее то, что ты лично будешь делать, чем интересы дела? Честное слово…

— Останемся здесь, товарищ Ковач, останемся, — сказал старик Бочкай.

Услыхав, что Рожош находится в Лавочне, Секереш пришел в негодование.

— Арестовать его! Убить, как бешеную собаку!

— Я уже послал приказ Лакате.

— Пошли еще раз. Передай, что это необходимо.

Когда Ничай со своим товарищем прибыли в Свальяву, Секереш распрощался.

— Не забудь, Петр, — говорил он ему с телеги, — не забудь, что когда мы отправимся на юг, мы будем впереди всех. Мы первыми войдем в Будапешт. Выше голову, Петр! До свиданья! Не печалься: верь мне, русские не нуждаются в нашей помощи. Русские!.. Ну, до свиданья!

Когда Мондан приехал в Пемете, Варга расшевелил уже всю округу.

Вооруженная охрана, пароли, пропуска.

Отряд в тридцать человек стоял, готовый к походу. Место назначения — Лавочне. Все вооружение составляли длинные жерди.

— Без оружия? — удивился Мондан.

Варга шепнул ему что-то на ухо. Мондан весело рассмеялся. Варга с довольным видом похлопал себя ладонью по лбу:

— Есть еще голова на плечах!

Уходящему отряду он произнес горячее напутственное слово:

— Товарищи! Пролетариат всех стран смотрит на вас. Угнетенные народы Азии, томящиеся в венгерских тюрьмах коммунисты — все ждут, чтобы вы принесли им освобождение!

Отряд построился по четыре в ряд.

Впереди, с большим красным флагом, шагал одноглазый Юрко.

— За мировую революцию — вперед!

Звездная ночь. В небе ни облачка.

На свальяво-волоцкой дороге от обутых в лапти ног пыль поднялась столбом.

— Живей, ребята!

Сколько Мондан ни уговаривал Варгу, — ни лаской, ни угрозой нельзя было удержать его в Пемете. Торжественно распрощавшись с ребятами, он отправился за ними следом. В пять минут успел передать Мондану все дела, и — поминай, как звали.

— За мировую революцию — вперед!

— Тихо, без разговоров. Чтобы ни единого звука!

Только лес говорил. На языке северного ветра.

Отряд так внезапно и бесшумно окружил охотничий замок, что его обитатели и сообразить еще не успели, какая опасность им грозит, как уже оказались пленниками.

Анталфи проснулся от громкого стука в ворота.

— Чорт возьми, я же не хотел засыпать!

Он спал одетый, только сменив ботинки на ночные туфли.

— Кто там? — крикнул он, высунувшись из окна.

Он разглядел какие-то темные фигуры. Это могли быть или чехи или поляки, но могли быть и большевики.

— Кто там? — повторил он по-немецки.

— Именем мировой революции приказываю: откройте ворота! — ответил по-венгерски Варга.

Несколько минут спустя отряд Варги уже взбегал вверх по мраморной лестнице.

Анталфи узнал Варгу.

— Что — революция? — тихо спросил он.

— Живо показывай, где оружие! — заорал Варга.

Анталфи молча указывал дорогу.

Огромный отделанный дубом зал, куда он ввел отряд, весь наполнен был деревянными необстроганными гробами. Ворвавшиеся в зал ребята в страхе отступили назад. Анталфи снял крышку с одного из гробов. Варга заглянул внутрь: кавалерийские карабины.

— Разбирай оружие, ребята!

— Как, товарищ Готтесман, началась революция? — снова спросил Анталфи.

— Мировая!

— А куда вы?

— На врага!

— И я пойду с вами!

— Вот как? Благодарим, хватит и нас одних. В готовом деле помощь не нужна.

Отряд в несколько минут вооружился. Некоторые навесили на себя по два, по три карабина.

— Патроны где?

Анталфи кивнул головой и направился к двери в другом конце коридора.

Послышались крики:

— А почему эти двери не открываешь?

— Все, что там — негодно.

— Открывай!

— Я же вам говорю, что там только плохое, негодное оружие…

— Открывай, тебе говорят!

Анталфи секунду колебался, потом пожал плечами и подчинился. Выбрав ключ в связке, бывшей у него в руках, он отпер дверь.

В слабо освещенной комнате навалены были соломенные тюфяки. Варга и его товарищи вытащили из них разобранные части пулеметов.

— Это ты называешь негодным? Это?! Ну, погоди, мерзавец! Сейчас же собери этот пулемет!

— Его нельзя собрать. Одна часть не подходит к другой.

— Сейчас же соберешь, а не то…

Анталфи прислонился к стене и скрестил руки. Свет от лампы падал на его бледное лицо.

— Ну?.. Раз, два…

— Будьте добры, товарищ Готтесман, объясните товарищам, что эти пулеметы негодны. Совершенно бесполезно пытаться…

— Никаких разговоров! — орал на него Юрко.

— Я вам объяснил, товарищи…

— Сделаешь или нет?

— Я же вам говорю…

— А-а, ты увиливать?!

Варга молча стоял рядом. Он знал, не мог не знать, что за этим последует, но не шевельнулся ни чтобы поддержать Юрко, ни чтобы защитить Анталфи. Он не успел сообразить, что теперь речь идет не только о жизни Анталфи, и если в первый момент он проявит нерешительность, то дальше будет поздно.

— А-а, ты увиливать?!

Юрко, обеими руками ухватив за ствол карабин, занес его над головой Анталфи.

— Буржуйский пес!

Приклад с размаху обрушился на череп Анталфи. Анталфи вскрикнул, кровь залила ему лицо, но он не упал. Шатаясь, шагнул вперед, руками ища опоры. В тот же миг удары градом посыпались на него.

Кровь. Брызги мозга. Кровь.

Труп с разбитым черепом Юрко приказал выбросить через окно во двор.

— Сволочь! — и он плюнул вслед трупу.

Варга молча и неподвижно наблюдал эту сцену.

— Кто сумеет собрать пулемет? — проговорил он наконец неуверенным, хриплым голосом.

Пока Юрко с тремя товарищами возились над пулеметом, остальные взломали винный погреб. Вытащили бочку во двор. Посреди двора разложили костер.

— Жратвы не держали, свиньи этакие! Но винцо у них знаменитое…

— Очень вкусное! Они его, верно, и вместо кофе и вместо жаркого лакали.

— Н-да…

Юрко терпеливо возился над пулеметом. Из трех парней двое всю войну провели около пулеметов, но не помогли ни терпенье, ни опыт: пулемет было невозможно собрать.

— А ведь прав был, собака! — заметил один из них.

— Прав был, упокой господь его душу.

— Упокой господь душу этого мерзавца!

Светало.

Костер во дворе почти потух. Парни, отяжелев от выпитого вина, дремали, вздрагивая от утреннего холодка.

— Вставай, ребята! — крикнул Варга. — Сейчас отправляемся.

Никто не двинулся с места.

Варга скомандовал, на этот раз уже сердито:

— Вставай! Стройся!

— Натощак?

— В Свальяве поедим.

— А до Свальявы?

— Где столько вина — и какого вина! — там и жратва найдется. Надо только поискать как следует. Куда это они ее упрятали…

— Не евши итти? Не спавши?

— Нечего зря время терять, ребята! Пора двигаться.

— Не евши?

— Не спавши?

Варге кровь бросилась в голову.

— Я приказываю! — крикнул он. — Кто ослушается, будет предан суду революционного трибунала!

— Ты это что?.. На нас?..

— Помалкивай лучше, не то и я заговорю!

Дровосеку, который взмахом руки хотел заставить его замолчать, Варга закатил оглушительную пощечину.

— Подлый контрреволюционер! — закричал Варга.

В ту же минуту он пошатнулся. Сзади кто-то ударил его по голове прикладом. Обливаясь кровью, свалился он у ног застывшегося уже Анталфи.

Вспыхнула ожесточенная драка.

Юрко, хотя и его качало от выпитого вина, поднял Варгу на руки и, держа его, как грудного младенца, пошел, ни разу не оглянувшись, по направлению к Свальяве.

Четырнадцать вооруженных парней последовали за ним.

Малочисленный отряд молча поплелся по шоссе.

Тимко был очень горд доверием, оказанным ему партией. Если что омрачало его радость, так это мысль, что ради него обошли Петра.

Но, с другой стороны, товарищ Гольд совершенно прав: Петр ни по-русски, ни по-украински не говорит, без чего в таком деле обойтись нельзя.

Знать бы только, какая там предстоит работа… Дело, может быть, и не такое уж важное. Хотя раз Гольд и Секереш, два таких опытных революционера, полагают, что оно важное и трудное… Конечно, не надо особой мудрости, чтобы понять, что чехи в этой напряженной политической обстановке без серьезной причины не приостановили бы железнодорожное движение. Им, очевидно, важно, чтобы никто не мог попасть в восточную часть Русинско. А если им это важно, то нам, значит, важно туда попасть. Выходит, стало быть… Ну, впрочем, там видно будет…

Поезд был переполнен пассажирами. Большинство ехало в Румынию. Тимко с любопытством разглядывал соседей. Румыны с подрумяненными щеками, евреи с длинными пейсами, русины в грубой холщевой одежде, несколько горожан такого вида, что никак не угадать, откуда они родом. Богатые и бедные — все одинаково ехали в вагоне третьего класса.

— Вот вам и демократия, — разглагольствовал один господин. — По этой линии, изволите ли видеть, ходят только вагоны третьего класса…

Тимко старался отгадать, кто едет по политическим делам, кто контрабандист, кто спекулянт. Но сколько он ни бился, распознать, кто к какой категории относится, ему так и не удалось. А между тем, раздумывал он, это было бы не только интересно, но могло бы и пригодиться ему: среди пассажиров наверняка были товарищи, ехавшие в Трансильванию, а может быть — и в Бессарабию.

В Кирайхазе, на пограничной станции между Чехией и Румынией, поезд окружили чешские и румынские солдаты.

— Паспорта!

Обыскали всех. Отделили подозрительных. Одного еврея избили в кровь.

У Тимко ничего подозрительного не обнаружили… Все бумаги в порядке — в Кирайхазу приехал по поручению Войтека Клейка, кошицкого торговца лошадьми, чтобы принять партию коней, прибывающую из Румынии завтра или послезавтра.

На квартире у машиниста Паттака Тимко переоделся. Паттак в этот день был свободен, вечером же ему предстояло вести воинский поезд в восточную часть Мармароша. Тимко поедет с ним в качестве кочегара.

Поезд отошел в девять часов и в одиннадцать прибыл по назначению. Большая часть пути пролегала по румынской территории. Тимко распрощался с Паттаком.

«Самое трудное впереди, — думал Тимко. — Больше десяти километров пешком. А дурацкая луна как назло светит во всю, чорт бы ее побрал!»

Светло, как днем. По шоссе, обсаженному яблонями, разъезжают конные патрули. Тимко почти весь путь проделал по глубокой канаве на краю дороги. Не раз случалось пробираться по колена в воде.

— Эх, кабы закурить…

Брезжил рассвет, когда он подходил к Слатине. Издали казалось, будто светляки летают по кривым, извилистым улицам. Тимко понял: пришел как раз во время — шахтеры с зажженными фонарями идут к шахте Людовика. Работа начинается в половине третьего.

Дудаш выходил из ворот. При виде Тимко страшно перепугался. Фонарь ходуном заходил у него в руках.

— Никто не видал? Жандармов у нас теперь больше, чем шахтеров.

Тимко быстро переоделся и пошел за Дудашем, несшим зажженный фонарь, хотя на дворе уже светало.

Спуск в шахту похож на крепость. Тьма жандармов. Легионеры установили два пулемета — один направлен на деревню, другой на шоссе. Над головами солдат большая дуговая лампа. Ее свет медленно меркнет в лучах восходящего солнца.

На сколоченном из досок подъемнике, движущемся на тросах, спускаются в шахту шесть шахтеров. Сквозь щели в полу подъемника видна шахта. Под ногами — словно звездное небо. Звезды медленно движутся. Подъемник ритмично вздрагивает.

— В добрый час! Отправляйся!

На мгновение все погружается во мрак. Холодная промозглая темь. И вдруг — ослепительный свет. Сырые соляные стены блестят ярче дуговых ламп.

— В добрый час!

Обнаженные по пояс рабочие кирками с короткими рукоятками крошат пласты соли. Работают, согнувшись в три погибели или стоя на коленях. Голова, шея, спина блестят от пота, как соль стен, уходящих во тьму.

— Сюда никакой жандарм не забредет, — сказал Дудаш своим низким басом..

Он дал знать восьмерым товарищам, чтобы сошлись за «церковью».

Пока собирались, Дудаш принялся рассказывать про «церковь». Как Тимко ни уверял, что до «церкви» ему мало дела, Дудаш не унимался. Всему свой черед, да еще и не все товарищи подошли. А что касается «церкви», то другую такую вряд ли где на свете сыщешь. Поначалу вырезали крест, — еще при дедах было, — затем купол, стены, под конец пол — по мере того как полуголая армия шахтеров тяжким трудом, в поте лица своего все глубже закапывалась в землю.

— В добрый час!

Когда все собрались, сразу же приступили к делу.

Первым заговорил Дудаш, а чтобы времени не терять зря, я все остальные восемь шахтеров пустились наперебой рассказывать Тимко:

— Три дня тому назад около тысячи польских солдат перешли границу. Не хотят больше воевать с большевиками.

— Да не поляки: украинцы!

— И немцы среди них есть.

— Их больше тысячи, пожалуй, будет. Лагерь, куда их согнали, с добрый город. Чехи окружили их колючей проволокой, а так как те ни на какие уговоры не поддаются, то лишили их пищи. Думают: авось с голодухи опять драться захотят.

— Они — товарищи?

— А чорт их разберет! Поляков ругают. Но офицеров своих не укокошили.

— Офицеры ихние у жупана живут. Их человек десять.

— Остальные в Галиции остались.

— Солдаты чертовски голодают. За полбуханки отдают сапоги или штаны..

— И сидят уже некоторые в чем мать родила.

— Здорово поляков ругают!

— А офицеры — те ругают Ленина.

— Здорово ругают!

Больше о поляках говорить не стали — перешли к собственным делам.

Лагерь польских солдат был окружен изгородью из колючей проволоки. С четырех сторон разложены были большие костры.

У костров чешские солдаты-легионеры обсуждали мировые вопросы.

— В Сибири с того же началось. Коли рассудить, за что им, в конце концов, воевать?

— Как «за что»? — возразил неуверенный голос. — За отечество…

— За какое? У украинцев их целых три, если не больше. За которое же им подыхать? И сейчас, верно, себе над этим голову ломают…

— А мы за что боролись? Нам было за что?

— А большевики? За что они дерутся?

— За землю…

— За землю!

Наступило торжественное молчание.

— Нам тоже землю обещали. Да как еще обещали!..

— М-да, обещали…

— Говорят, будто Ленин…

Ленин. — Тишина. — Ленин…

В лагере полуголые солдаты лежат на голой земле. Лунное сияние заливает этот странный лагерь. Грязные лохмотья, небритые, истомленные лица, грязные босые ноги. Солдаты лежат вповалку, чуть ли не друг на друге. Каждый ищет тепла у соседа.

Звездное небо — холодное покрывало.

Не спят, но и говорить нет охоты. Тут и там кто-нибудь ругнется вполголоса. Да и какой толк в ругани? На голодное брюхо и ругань пресна.

Время идет к полуночи, когда Тимко удается, наконец, перебраться через проволочную изгородь. Он — среди интернированных солдат.

«Эх, теперь бы… Чорт побери, зачем не высидел тогда в московской партшколе…»

Вечером следующего дня, часов около десяти, человек триста солдат вырвались из лагеря. Пока собирали за ними погоню, беглецы были уже далеко в горах. Да легионеры особенно и не старались ловить их. На кой шут? Чтобы здесь, на глазах, околели? За отечество? За какое отечество? Пускай догоняет, кому есть охота!

Молоденькому офицерику с тремя французскими орденами на френче, во что бы то ни стало желавшему организовать добровольцев для поимки беглецов, закатили оглушительную пощечину.

Беглецы шли среди гор, по лесным тропинкам, с востока на запад, по направлению к Свальяве.

По лесным тропинкам, босые, в гору, под гору — после трехдневной голодухи.

— Ну, погоди, буржуй…

Некоторые изнемогали, падали. Товарищи несли их до ближайшего жилья и оставляли там на милость дровосеков.

Остальные продолжали итти.

— Ну, погоди, буржуй…

По дороге разграбили мельницу. Горстями ели несмолотое зерно, сырую муку.

По лесным тропинкам, израненными босыми ногами по колючей сухой хвое, в гору, под гору, поедая несмолотую пшеницу. Ну, погоди, буржуй!

— Выдержка, товарищи!

Обойдя Свальяву, Тимко привел солдат к охотничьему замку Анталфи.

Ночью ушли — ночью прибыли.

Тимко опасался, что нелегко будет овладеть крепостью Анталфи, и был крайне поражен, увидев, что все открыто настежь.

Во дворе валялись три трупа: господин в охотничьей куртке, с разбитой головой, и два крестьянских парня. Один из них лежал на животе, зарывшись головой в землю, как будто там искал спасения от ударов приклада.

Внутри замка все было перерыто.

Продовольствия нигде не нашли, ружей тоже. Но пулеметов и ручных гранат было вдоволь.

Дрожа от ночного холода, валясь с ног от усталости, солдаты навесили на себя ручных гранат, сколько нести могли. С их губ срывались страшные угрозы.

Кровь. Смерть. Гибель.

Светало уже, когда гонимый бешенством отряд двинулся к польской границе. Налитые кровью глаза, руки, потрясавшие гранатами. Торопливый, неровный шаг. У солдат от усталости подкашивались ноги, кружились головы, но они шли, как будто их гнали.

— Горе злодеям!..

Ждать всегда тяжело. Томиться в тюрьме в ожидании суда — вдвойне тяжело. Ждать в тюрьме исполнения приговора, когда человеку в сущности и ждать-то нечего, — совсем невыносимо.

«Но хуже всего, — решил про себя Петр, — такое ожидание. Наши дерутся где-то тут, поблизости, а мы здесь сиди да подготавливайся… Омерзительно!»

На следующий день, под вечер, Мария в автомобиле примчалась в Свальяву. Она поругалась с Гольдом.

— Невыносимый человек! То ли сумасшедший, то ли предатель. Ты только послушай: он серьезно допускает, что… В Ужгороде, видишь ли, пустили слух, будто русских под Варшавой… Я даже говорить не хочу. Чушь какая! И Гольд — Гольд считает это возможным!

— А от кого ты это слышала?

— В Ужгороде об этом только и разговоров. Наивный прием! На такую удочку можно подцепить только такого круглого дурака, как Гольд.

Петр двое суток не смыкал глаз. От усталости все тело ныло, глаза налились кровью, кружилась голова. Он даже не в состоянии был как следует оценить привезенное Марией известие, но все же оно запало ему в сознание. С большим трудом уговорил он Марию возвратиться в Ужгород и тотчас же послал верхового в Мункач за точными сведениями. Сам он, не раздеваясь, прилег на кровать. «Спать не буду», — решил он и тут же захрапел.

Пока он бодрствовал, все его мысли были в Галиции. Варшава, Львов, Стрый, Лавочне…

Во сне он был в Будапеште.

Столица Советской Венгрии. Будапешт. Проспект Андраши.

Тысяча девятьсот девятнадцатый год. Май. Солнечное утро.

На домах красные флаги. На стенах воззвания.

Ослепительно ярко светит солнце — стены и кровли домов словно объяты пламенем. Ни ветерка. И все же красные флаги колышутся, как раздуваемые ветром огненные языки.

Как странно: на площади Октогон, где желтый трамвай пересекает проспект Андраши, на площади Октогон вместо рельс — Тисса.

Песчаный берег. Над водой ивы склоняют ветви. Петр, раздевшись догола, лежал на горячем песке. Хорошо бы кинуться в прохладные, ласковые воды Тиссы, медленно текущей к югу.

Но на том берегу — румынские дозоры.

Румыны? Что им тут надо? Румыны?..

Смешно! Или румыны не знают, что все наше?

Люди они или не люди? Как же им не знать…

За румынскими позициями — огромное зарево. Деревня горит там, город или целая страна? Огонь вырастает до облаков — теперь вся Тисса красная. Не вода, а кровь, и не кровь — огонь течет в Тиссе.

Огонь.

Тисса горит!

Петр вскочил. Вестовой. Не из Галиции и не из Мункача. Из Полены сообщают, что у Готтесмана сильный жар. Нужен врач. Доктора Бекеша нигде не доищутся. Чорт бы побрал весь свет!

«Подожду до полудня, — решил Петр, — а там пусть Центральный комитет делает со мной, что хочет: я поеду в Лавочне!»

До полудня ему ждать не пришлось.

В начале двенадцатого часа из Мункача пришел молодой рабочий. Он принес письмо от Секереша.

Петр три раза перечитал это письмо, но понятнее оно от этого не стало.

— Что это значит? Как это понять?

Парень переминался с ноги на ногу и молчал.

— Не можешь говорить, что ли?

— Секереш сказал, что ты уже все знаешь, товарищ Ковач.

— Что «все»?

— Я… я не верю. Не смею, не могу выговорить…

— Побили русских? — хрипло спросил Петр.

Парень опустил глаза. Когда он их опять поднял, они были полны слез. Петру так и не удалось ни слова добиться от него.

Полчаса спустя прибыл новый вестовой. На этот раз сообщение пришло с севера: плохи дела… Вестовым была молодая крестьянка… В руках у нее была кошелка с земляникой: если в пути остановят — она идет в город ягоды продавать.

— Плохо! На что хуже…

Писем она никаких не принесла, но зато без устали молола языком.

— Я ль не говорила! Все как есть предсказывала… Опять все вышло, как год назад. Сердце разрывается при виде этих горемычных… Истерзанные, все в крови, и всего-то их с сотню осталось. Остальные — все полегли в Галиции. Сколько вдов, боже праведный, сколько сирот!.. Позаботится нешто о них ваш Ленин?

Много прошло времени, раньше чем Петру удалось понять что-либо в этом потоке слов. Человек сто повстанцев — здешних и галицийских — бежали через Лавочне и Верецке и теперь разбили лагерь в лесу, под Волоцем. Хотят переговорить с Петром.

Через два бесконечно долгих часа Петр добрался до Волоца. Отряд беглецов отдыхал на лесной поляне.

Люди лежат, как трупы. Нет ни знамен, ни оружия. У многих головы, руки, ноги — в грязных повязках. Сквозь грязные тряпки медленно сочится кровь.

Тишина. Палые листья, тут желтые, там серебристые или ржаво-красные, и среди них — ярко-зеленые.

Тишина. На оклик Петра встают, наконец, двое. В одном из них Петр узнает сына старосты из Верецке.

С поникшей головой слушает Петр его рассказ.

Кажется — вот-вот не выдержит, свалится с ног.

— А Тимко? — тихо спрашивает он.

— И он…

— А Лаката?

— Вчера еще с нами шел. Прострелили руку. Не помню уж, где от нас отстал.

Понемногу поднимаются еще несколько парней. Наперебой принимаются рассказывать Петру, как все происходило.

У Петра все кружится перед глазами… Лес. Польские солдаты. Серые, истомленные лица. Разодранная, окровавленная одежда украинских, еврейских, венгерских мужиков.

Он закусил губу. Ощутив во рту кровь, овладел собой.

— Останетесь здесь впредь до дальнейших распоряжений. Через несколько часов пришлю из Свальявы хлеба, мяса и перевязочный материал. Врача у нас нет — пошлю вам аптекаря. На ночь выставляйте дозорных. Утром буду у вас.

По приказанию Петра командование принимает на себя верецкинский Федор.

Петр тотчас же пускается в путь. В Волоце нанимает подводу.

— Живо, в Свальяву! Гони во весь дух! Не жалей лошадей.

Недалеко от Свальявы телегу останавливают легионеры. Петра, закованного в кандалы, увозят, обойдя Свальяву, в Мункач, а оттуда, спустя час, в автомобиле в Берегсас.

Министр, иностранных дел Польши отправил телеграмму в Париж.

Министр иностранных дел Франции телеграфировал в Прагу и в Варшаву.

Через четыре дня в Ужгород прибыла смешанная комиссия, состоявшая из французских, чешских и польских офицеров. Председателем комиссии состоял французский генерал. Для прибывших освободили всю гостиницу «Корона».

Результатом девятнадцатидневной работы комиссии явилось шесть протоколов.

Три из них мы приводим:

В продолжение десяти месяцев я бдительно наблюдал за событиями в Галиции, зная, что в случае польско-русской войны снабжение польской армии боевыми припасами будет производиться через Прикарпатскую Русь и Галицию. Для того, чтобы отвлечь внимание населения от работы военных властей, я — с ведома военного министра Французской республики — принял меры к созданию на территории Прикарпатской Руси социал-демократической партии и регулярно оказывал последней моральную и материальную помощь. Когда вследствие подпольной работы венгерских большевиков социал-демократическая партия раскололась, я настаивал перед пражским правительством на предании руководителей «левой», т. е. большевиков, военно-полевому суду. Предложение мое было чешским правительством отвергнуто, и, тем самым, ответственность за дальнейший ход событий падает на последнее.

Доктор Бекеш впервые явился ко мне в январе текущего года с рекомендательным письмом начальника военной полиции города Кошице. Я виделся с ним два раза. Он просил меня о поддержке галицийского украинского национального движения. Просьбу свою он изложил в форме письменного меморандума.

Я собрал через политическую полицию информацию о прежней жизни доктора Бекеша и, после ознакомления с информацией, просьбу Бекеша решительно отклонил. Все же я считал нужным — так сказать, с точки зрения гуманности — спасти Бекеша как бывшего офицера от унизительной нищеты. Поэтому, и только поэтому, из американских пожертвований в пользу безработных я уделил Бекешу столько, сколько нужно было для скромного существования. Эта помощь носила, конечно, чисто благотворительный характер и лишена была всякой политической подкладки.

Когда в результате работы большевистских агитаторов, действовавших благодаря слабости чешского правительства почти совершенно открыто, была сорвана перевозка через Прикарпатскую Русь на Львов военного снаряжения, я заключил соглашение с румынским правительством о выполнении этой задачи румынскими железнодорожниками. Помимо того, я сговорился с командованием венгерской пограничной охраны о том, что в случае восстания рабочих на территории Прикарпатской Руси венгерские национальные войска примут участие в подавлении такового. После взрыва волоцкого виадука я организовал перевозку боевых припасов через Румынию.

Когда мне стало известно, что в польской пограничной области возникло сильное крестьянское движение большевистского характера, я, дабы избегнуть заражения войск большевистской агитацией, оттянул пограничную охрану до Мункача. Этим я достиг того, что в решительный момент в моем распоряжении имелась надежная вооруженная сила.

Когда вспыхнуло восстание в Лавочне, я отдал распоряжение отставному майору Ивану Рожошу выехать в Лавочне и доносить мне о положении дел. На основании донесений Рожоша я регулярно информировал военное польское командование в Кракове и Львове о передвижениях, силах, военных и политических планах повстанцев. Благодаря моей информации польским властям удалось подавить восстание и спасти галицийский фронт от грозившей ему с тыла опасности. Бежавшие в Прикарпатскую Русь и скрывавшиеся в окрестностях Волоца остатки повстанческих банд я приказал захватить и передал их польским властям. Насколько мне известно, повстанцы были преданы военно-полевому суду. Больше показать ничего не имею. Надеюсь, что комиссия в своем заключении признает, что ликвидация восстания в Лавочне, а следовательно и спасение польского фронта явились прежде всего и главным образом результатом моих предусмотрительных и энергичных мероприятий.

Несколько месяцев спустя после крушения так называемой венгерской советской республики на территории Прикарпатской Руси вновь началась подпольная работа большевистских агитаторов. Власти — особенно генерал Пари — были так плохо осведомлены, так мало знали отданную на их попечение страну, что решительно ничего не сумели предпринять для предотвращения большевистской опасности. Я, как человек, родившийся в этих краях и с самой ранней юности боровшийся за интересы своего народа, счел своим долгом встать на защиту демократии. Вступив в сношения с генералом Пари и осведомив его о положении вещей, я убедил его в необходимости безотлагательно создать социал-демократическую рабочую партию. За мои услуги информационного характер генерал взял на себя покрытие административных расходов моей партии. В феврале и марте текущего года, в результате легкомысленного и недобросовестного отношения к делу начальника полиции Окуличани, в аппарат моей партии проникли венгерские большевики. Подло злоупотребляя моим доверием и пользуясь аппаратом, деньгами и авторитетом партии, они взбунтовали рабочих против военных перевозок для польской армии. Когда я в целях обеспечения беспрепятственности военных перевозок хотел устранить пробравшихся в партию большевиков, моя партия раскололась. Генерал Пари, вместо того, чтобы последовать моему предложению и предать вызвавших партийный раскол большевиков военно-полевому суду, неправильно информировал пражское правительство и, ссылаясь на якобы полученное от этого правительства распоряжение, не только терпел, но и попустительствовал работе большевиков. Само собой разумеется, что перевозка военных грузов была сорвана, и польская армия вынуждена была обращаться к услугам частных поставщиков, в первую очередь некоего Анталфи, снабжавшего поляков боевыми снаряжениями по крайне высоким ценам. Анталфи состоял в тесной дружбе с генералом Пари, и последний рекомендовал его польским закупочным организациям.

После партийного раскола генерал Пари поставил дальнейшую материальную поддержку моей партии в зависимость от нашего сотрудничества с украинским агентом, доктором Бекешем. Я вынужден был для видимости согласиться на условия Пари — после раскола материальная поддержка стала для моей партии вопросом существования — и встретился с доктором Бекешем, который ознакомил меня с планом восстания галицийских украинцев. Планы доверителей Бекеша сводились к созданию великоукраинского государства под французским протекторатом. О результатах моих переговоров с генералом Пари и доктором Бекешем я сообщил моему другу, берегсасскому жупану Кириллову. Мы сговорились с ним, что я при любых обстоятельствах буду поддерживать связь с доктором Бекешем, в то время как берегсасский жупан вступит в сношения с пражским представителем польского государства и будет информировать его о планах и действиях украинских националистов.

В начале июля доктор Бекеш сообщил мне, что начальным пунктом восстания намечена пограничная станция Лавочне. Через два дня я узнал, что генерал Пари оттянул оттуда пограничную охрану, чтобы дать повстанцам возможность сорганизоваться, а также для того, чтобы посылаемые Анталфи транспорты оружия могли беспрепятственно дойти до Лавочне. Анталфи, кстати, доставлял оружие не только полякам, но и украинцам. Насколько мне известно, он состоял агентом французской оружейной фирмы Крезо-Шнейдер. За день до восстания мы с доктором Бекешем выехали в Лавочне.

Когда в Лавочне и в его окрестностях власть была захвачена вооруженными крестьянами, повстанцы — неожиданно для доктора Бекеша — вместо украинского национального флага подняли красные флаги и объявили себя большевиками. Руководство было вырвано из рук Бекеша и перешло к какому-то рабочему, по фамилии Лаката, который был послан Анталфи в Лавочне с транспортом оружия. Исходя из тех соображений, что против большевиков все мы являемся союзниками, я предложил Бекешу совместно со мной обратиться к генералу Пари с просьбой о немедленной посылке нам в помощь венгерских и румынских войск. Доктор Бекеш — к великому моему удивлению — отклонил мое предложение и, более того, послал генералу Пари ложное донесение о том, что дела идут по намечен ному плану.

Восстание распространялось с неимоверной быстротой, армия восставших крестьян молниеносно росла. Возникало опасение, что восстание может угрожать польскому галицийскому фронту, что, несомненно, и случилось бы, если бы не планомерная работа берегсасского жупана, своевременно осведомившего польское командование о планах и силах повстанцев.

Остальное вы, господа, знаете.

По моему мнению, за восстание политически ответственны генерал Пари и доктор Бекеш, своевременная же ликвидация восстания является заслугой берегсасского жупана и вашего покорного слуги.

В декабре 1919 года в одной газете города Кошице я поместил статью, касающуюся чешско-польских споров относительно горы Яворины[26]. После появления этой статьи меня вызвал к себе начальник кошицкой канцелярии пропаганды и предложил мне информировать его о галицийском украинском национальном движении. После того как я дал все требуемые от меня информации, — в той мере, в какой это допускал нелегальный характер движения, — я получил рекомендательное письмо от кошицкого корпусного командира к военному диктатору Прикарпатской Руси генералу Пари. В это же время я вошел в контакт с Петрушевичем, президентом бывшей галицийской украинской народной республики, и с его согласия предложил генералу Пари свое сотрудничество. Пари с большим интересом выслушал мой доклад и попросил повторить мое предложение в письменном виде, что я тотчас же и сделал. Два с половиной месяца спустя, в конце марта, генерал Пари вызвал меня к себе и сообщил мне, что всеми средствами готов поддержать создание союзной с Францией Великоукраинской республики. Он принял на себя не только расходы по созданию на территории Прикарпатской Руси украинского комитета, но и снабжение оружием организуемой в Галиции повстанческой армии, под условием, что все расходы по приобретению оружия будут покрыты в будущем Украинским государством. Благодаря посредничеству генерала я познакомился с венским фабрикантом по фамилии Анталфи, который после длительных переговоров заключил формальный контракт с двумя членами украинского львовского комитета и фактически приступил к доставке оружия.

Украинская офицерская комиссия, принимавшая оружие, вскоре известила меня, что Анталфи снабжает оружием не только нас, но и работающий на территории Прикарпатской Руси комитет венгерской ирреденты, и что это происходит при непосредственном участии берегсасского жупана.

Между венгерским и украинским комитетами существует острый антагонизм. Венгерцы хотят отторгнуть от Чехо-Словакии Прикарпатскую Русь. Если бы этот план осуществился, то Венгрия и Польша стали бы соседями, что в значительной мере усилило бы Польшу и тем самым повредило бы украинскому делу. По этим соображениям я счел нужным сообщить генералу Пари об организационной работе венгерцев. На основании моей информация венгерский комитет был во время ночного заседания в мункачском замке арестован канцелярией пропаганды. Благодаря вмешательству берегсасского жупана венгерский комитет был вскоре освобожден, и действия его остались безнаказанными. Единственным результатом этого ареста явилось то, что с этого дня берегсасский жупан велел своим сыщикам следить за каждым моим шагом. Сыщики получали жалованье от главного уполномоченного венгерского комитета ирреденты на территории Русинско — Даниеля Чики. Чики покрывал все расходы политических махинаций жупана Кириллова.

После взрыва волоцкого виадука и раскола социал-демократической партии я, по определенно выраженному желанию генерала Пари, привлек к нашей работе Ивана Рожоша, который сообщил нам много весьма ценных данных относительно венгерско-польского сотрудничества. Когда большевики непосредственно угрожали Варшаве и Львову и казалось, что Польша стоит перед полным крахом, генерал Пари счел момент подходящим для создания демократической Украинской народной республики в качестве буфера между Польшей, которую он в своем страхе уже считал большевистской, и Чехо-Словакией. Когда день восстания в Лавочне был намечен, генерал распорядился, чтобы польское командование оттянуло свои войска до Мункача, Анталфи же доставил в Лавочне большое количество пулеметов.

Власть была нами захвачена без всяких затруднений, но среди повстанцев большинство оказалось большевиками. Большевики были вооружены только легкими кавалерийскими карабинами, и поэтому, несмотря на их численное превосходство, перевес был все же на нашей стороне. По крайней мере я был такого мнения, в таком духе информировал генерала Пари и решительно отклонил предложение Ивана Рожоша, собиравшегося обратиться к венгерцам за помощью против галицийских большевиков.

Когда я затем собирался вырвать власть из рук большевиков, выяснилось, что все наше оружие было совершенно негодно, разобранные пулеметы нельзя было собрать, части не подходили друг к другу, а ручные гранаты были наполнены песком.

Руководство восстанием в Лавочне осталось таким образом в руках большевика Лакаты, к которому на подмогу на третий день явился из Свальявы Тимко с двумя сотнями польских дезертиров, вооруженных ручными гранатами.

Остальное вам, господа, известно. Когда началось польское контрнаступление, я бежал на чешскую территорию, собирался доложить генералу Пари о случившемся, но, не доезжая до Ужгорода, был арестован агентами канцелярии пропаганды.

Заявляю протест против своего ареста и продолжающегося до сих пор заключения. Каждый свой шаг я делал с ведома и согласия чешских властей и генерала Пари, и, следовательно, к тому, чтобы содержать меня под стражей, никаких причин и оснований нет.

Если поглядеть в окно, первое, что представится глазам, это башня кальвинистской церкви. На последней неделе великой войны в церкви случился пожар, прогорела крыша, и колокол рухнул вниз. Так с тех пор и не собрались починить кровлю и повесить колокол.

Секереш часами простаивал неподвижно у решетчатого окна. Читать и писать ему было запрещено.

Его почти четверо суток допрашивали в полиции. Отделался он в общем легко: при допросе никаких повреждений не получил и инвалидом не стал. Теперь он уже неделю сидел в одиночке берегсасской тюрьмы, наспех переделанной из школьного здания.

Секереш вообще плохо переносил тюремное заключение, но так трудно, как теперь, ему еще ни разу не приходилось. Он страдал головокружениями, его постоянно клонило ко сну, но когда он ложился, то спать не мог. Он непрестанно терзался голодом, но когда в обед он вливал в себя картофельную похлебку или вечером черный кофе, его начинала мучить тошнота.

Однажды он поймал себя на том, что сам с собой громко разговаривает. Он перепугался и решил потребовать врача. Но до этого дело не дошло. После недели, проведенной им в одиночке, в камеру к нему втолкнули нового узника. То был Лаката. На радостях Секереш сразу позабыл про все свои беды.

Лаката был в очень незавидном состоянии: при допросе легионеры жестоко избили его. Он оглох на одно ухо, лишился двух зубов и левая рука была на перевязи. Последнее, впрочем, являлось не следствием допроса, а памятью о боях под Лавочне.

Секереш оказался превосходной сиделкой. Он бережно раздел и уложил Лакату, а так как койки были скупо снабжены постельными принадлежностями, он из двух постелей составил одну, а сам улегся на голые доски.

Несмотря на все свое нетерпение, он первые два дня почти ничего не мог выведать от Лакаты. Тот был так плох, что даже не в силах был говорить. На третий день ему полегчало. Утром он больше часа просидел на койке, а днем встал на ноги. Опираясь на руку Секереша, он дополз до окна, чтобы поглядеть на церковную башню.

— Если бы мы во-время получили от вас подмогу, — сказал он в ответ на расспросы Секереша, — все обернулось бы совсем иначе. Пятисот человек было бы за глаза достаточно, чтобы дойти до самого Львова. Мы, конечно, совершили ошибку, понадеявшись на вас вместо того, чтобы рассчитывать только на собственные силы. Ничего не поделаешь… Мы знали, что Бекеш и Рожош…

— Надо их было арестовать! Мы же вам передали наше распоряжение! Честное Слово…

— Передали, передали!.. Что ж из того, что передали! Нам не распоряжения были нужны, а помощь… Я тоже передал вам, что нуждаюсь в помощи. На самом деле, не могу понять, о чем вы там думали… Несколько сот мужиков, кое-как вооруженных, из которых половина слушалась не меня, а Бекеша! Рожош почти открыто работал против нас…

— Если бы ты с самого начала арестовал его, он бы ни открыто, ни тайно не мог против тебя работать. Тебе недоставало решимости!

Лаката сидел на койке, а Секереш ходил взад и вперед по камере. Шесть шагов вперед, шесть назад. Теперь, когда он обрел возможность говорить, спорить — головную боль с него как рукой сняло. Но Лакате этот спор не очень-то был полезен. Ему хотелось кричать, драться, пустить в ход руки и ноги, чтобы все объяснить, но у него не хватало сил даже на то, чтобы встать, и голос его звучал слабо и надломленно.

— Это мне недоставало решимости? Мне? Выходит, это я тянул, саботировал присылку помощи? Это я проворонил решительный момент?!

— Брось ты, наконец, эту дурацкую помощь. Помощь… При чем тут помощь? Всякая помощь была бы ни к чему, если Бекеш с Рожошем могли свободно агитировать. Хватило бы у тебя решимости выступить против Бекеша, арестовать его и повесить, тогда бы ты еще мог чего-нибудь добиться.

— Легко из Мункача, из «Звезды», вешать людей! Ты, видимо, знаком с революцией только понаслышке, по книгам…

Шесть шагов вперед, шесть назад.

В своем возбуждении Секереш прибавил шагу. Теперь от одного конца камеры до другого было только пять шагов. Секереш в бешенстве пнул ногой парашу.

— Чего тут огород городить! Скажи прямо, что мы за все ответственны, во всем виноваты. Мы терпели Рожоша и Бекеша, мы навязывали их повстанцам…

— Мне тебя не переспорить, — сказал Лаката. — Но что правда, то правда. В решительную минуту вы нас бросили на произвол судьбы. Вы болтали, болтали, языки у вас подвешены исправно, а вот когда нужно было перейти от слов к делу… Эх!..

Секереш на этот раз совладал со своими нервами.

— Выслушай меня, Лаката, — сдержанно начал он. — Прежде, чем обвинять, ты должен войти в наше положение. Ты должен знать…

— Знаю, знаю, — перебил его Лаката. — Ты, конечно, сумеешь мне доказать, что я сам помешал посылке нам подмоги. Заранее согласен со всем, что ты скажешь…

— Лаката, давай говорить серьезно…

— Серьезно? Это раньше надо было быть серьезным, когда дело было не в разговорах. Рожош, Окуличани… Ты так долго разыгрывал из себя социал-демократа, что, должно быть, и на самом деле стал им…

— А, чтоб тебя!..

— Понятно! Рожош, Окуличани и чорт его знает, кто еще. С ними ты умел ладить, а…

— Ты!..

Секереш погрозил Лакате кулаком.

— Ты!.. Сейчас же замолчи!..

Он прикусил губу и проглотил слово, готовое сорваться у него с языка. Потом повернулся к Лакате спиной и целый час неподвижно простоял у окна.

Лаката, с трудом поднявшись на ноги, швырнул на койку Секереша его подушку и одеяло.

Два дня в камере не было произнесено ни слова. Заключенные ели из одной тарелки, пили из одного стакана, курили одну папиросу, но ни единым словом не обмолвились между собой и даже избегали встречаться взглядами.

На третий день они получили нового товарища: Петра Ковача.

У Петра голова была забинтована, и под левым глазом темнело фиолетовое пятно — следы полицейских допросов.

Лаката и Секереш одновременно бросились его обнимать. Секереш едва не заплакал от радости.

— Да, все было бы по-другому, — стал рассказывать Лаката, — если бы мы с самого начала не возлагали надежды на вашу помощь. Мы ждали два дня, целых два дня потеряли, а когда, наконец, получили что-то вроде помощи — бедный Тимко! — тогда уже было поздно.

— Сила революционной армии — в наступлении, — сказал Секереш.

— Мы и наступали. Как только прибыл Тимко, тотчас же начали наступать. Эх, Петр, если б ты видел! Каждый человек, каждый солдат наш вел себя героем, каждый порывался на первую линию огня… Как мы шли!..

Его лицо сияло. Петр и Секереш слушали, боясь проронить слово.

— Ничего подобного я еще не видел, и все же… Ты только подумай, Петр: солдаты, босые, оборванные, с одними ручными гранатами шли в атаку на польские пулеметы, словно те не пулями, а горохом стреляли. А как их косили — ужас. И когда они подошли к полякам на такое расстояние, что могли кинуть гранаты, — ни одна не разорвалась. Солдаты с голыми руками бросились на поляков, били их кулаками, кусали — все до единого полегли… Бедный Тимко!..

Несколько минут протекло в молчании.

— Мне кажется, — начал Секереш, — что если бы вы во время и энергично начали наступление…

— Ты не имеешь права критиковать нас, — тихо произнес Лаката.

— Что-о-о? Не имею права?..

— Слышь, ребята, вы с ума сошли, что ли?

Петр мог говорить что угодно, те ничего уже не видели и не слышали.

— Не имеешь! Никакого права! Вы предали нас!

— Это мы вас предали?

— Вы!.. Ты!..

— Не вмешайся во-время Петр, Секереш с кулаками бросился бы на Лакату. Петр грубо оттолкнул Секереша, так что тот отлетел к стене, а Лакату бросил на койку — тоже далеко не так бережно, как это полагалось бы в отношении больного.

— Сумасшедшие!

Лаката повернулся к стене, Секереш тоже повалился на койку и зарыл голову в подушку.

До самого вечера в камере длилось молчание.

— Ложись ко мне, места хватит, — позвал Секереш Петра, когда стемнело.

— А я уже приготовил тебе место у себя, — раздался голос Лакаты.

— Как вам не совестно! Словно два сопляка! — вырвалось у Петра. — Словно два глупых сопливых мальчишки!

Петр улегся на полу.

Хорошо еще, что у него было пальто. Ночи стояли холодные.

Наутро к ним пожаловал новый постоялец — Готтесман.

Вечером за Лакатой явились два жандарма.

— Собирай вещи!

— Это как — на свободу?

Вместо ответа его заковали в кандалы.

Петр и Готтесман молча стояли возле Лакаты. Секереш шумно вздыхал.

— В Венгрию или в Польшу?

Жандармы не ответили.

Первым обнял Лакату Петр, потом Готтесман, последним Секереш.

У всех на глазах были слезы.

Это происходило во вторник вечером.

В среду утром Петр и Готтесман ругали друг друга последними словами. Началось с того, что Готтесман усомнился в украинском происхождении русинских крестьян, и высшей точки спор достиг тогда, когда Готтесман заявил, что если партия не исключит всякого, кто до сих пор занимал мало-мальски ответственное положение и открыто не заклеймит их как предателей, то дело революции погибло.

В четверг вечером за Гроттесманом пришли два жандарма.

— Собирай вещи!

В пятницу утром Петр получил передачу.

Ветчину, колбасу, сыр, фрукты, целый торт и сотню папирос. Под тортом было спрятано письмо.

От Марии Рожош.

В Берегсасе заключенных кормили плохо. Передачи допускались редко и нерегулярно. Таких обильных и изысканных передач, как на этот раз, еще не бывало.

Петр чуть не запрыгал от восторга.

Пока Секереш возился с тортом, он набросился на письмо. Но оно сильно омрачило его радость.

— Гм… Погляди-ка, Иосиф, — сказал он, протягивая Секерешу письмо после того, как трижды прочел его.

— А ты разве другого ждал? — спросил тот, возвращая письмо.

— Понятно, другого.

— Дурак ты! Я всегда был определенного мнения о Мария. Истеричная девка! Дело ясное.

— Мог бы иначе о ней говорить. Видишь, как она о нас заботится. Значит, не так уже «ясно».

— Если кто не желает видеть действительности, тому ничего ясно не будет.

— Просто ты стал желчен и несправедлив.

— А поди ты! Тебе правда глаза колет, вот что!

Петр не ответил. До вечера в камере не разговаривали.

За это время Петр раз десять, по крайней мере, перечитал письмо.

До самого вечера в камере не разговаривали. Все послеобеденное время Секереш простоял у окна. Он напевал:

— Эх, — вырвалось, наконец, у него, — хватит всей этой ерунды! Язычники, отчизна… Честное слово… Слушай, парень, примемся-ка лучше за проработку резолюций Второго конгресса Коминтерна. Завтра, с самого утра, и начнем. По рукам?

— По рукам.

— Кто может быть этот Бескид, чорт его подери? — сказал Петр, когда оба они улеглись.

— А чорт его знает! Может быть, судья какой-нибудь, а не то… Да, впрочем, чего там голову ломать! Довольно у нас и без того всяких задач. Эта ленинская брошюра, которую мы получили, страх как интересна. Жаль, что ты по-русски не понимаешь. И особенно жаль, что я не прочел ее тремя месяцами раньше… Честное слово!

В субботу вечером в камеру ввалились четверо жандармов.

— Собирай вещи!

В канцелярии письмоводитель прочел заключенным два постановления:

— Следователь… Прокурорский надзор…

Петр ничего не понял, но Секереш, прослушав первое постановление, шепнул ему:

— Освободят!

За первым постановлением последовало второе.

Секереш невольно вскрикнул от ужаса.

Второе постановление гласило, что в «удовлетворение ходатайства польского министерства юстиции о выдаче венгерских подданных Иосифа Секереша и Петра Ковача, разыскиваемых польским судом по обвинению в уголовных преступлениях, берегсасский прокурор определяет: выслать их обоих в Польшу и предать в руки польских властей».

На вокзал их сопровождали два сыщика. В двадцати шагах спереди и сзади шагало по жандарму. Вместе с арестованными в вагон сели сначала только оба сыщика, а за несколько минут до отхода поезда вошли и жандармы. Арестованные не были закованы в кандалы.

Когда шли к поезду, сыщики вполголоса переговаривались между собой, называя друг друга по фамилии. Одного из них звали господин Гозелиц, а другого — господин Бескид.

«Мункачская газета» сообщала:

Из участников первого съезда недоставало Секереша, Петра, Тимко и Лакаты. Вместо них было двадцать новых делегатов. Всего на втором съезде коммунистической партии Прикарпатской Руси участвовало тридцать пять делегатов: восемнадцать рабочих и семнадцать землеробов.

Делегаты собрались на лесной поляне. Вокруг, на расстоянии окрика, сторожили испытанные товарищи.

Предупредительным сигналом должен был служить двойной крик перепелки.

Заседание длилось с утра до вечера. Крика перепелки ни разу не раздалось, Мондан оказался хорошим организатором. Канцелярия пропаганды осталась на сей раз без добычи.

Среди пожелтелой листвы мелькали красные и ярко-зеленые листья. Трава была сырая, и если кто присаживался, тотчас же опять вскакивал. Участники съезда целый день простояли на ногах.

Первым взял слово старик Бочкай.

Он очень постарел, могучая спина сгорбилась.

Говорил он тихим голосом, опустив глаза в землю, ни разу не взглянув на своих слушателей.

Начал он с «цитаты из Маркса»:

— «Погляди в зеркало и увидишь свое лицо», сказал наш великий учитель, добрый старый Маркс. Что же мы видим в зеркале? Мы видим братьев, мерзко спорящих и ссорящихся друг с другом. «Это твоя ошибка, это ты виноват, это ты предатель!» — обвиняем мы один другого, как те братья из Дрочня, что пошли друг на друга с топорами, поспорив, кто виноват — Иван или Федор — в том, что градом побило посевы.

Старик говорил на этот раз очень длинно, глухим голосом и казалось, будто он молитву читает. Слезы текли у него по щекам, когда он заговорил о Тимко и других жертвах восстания в Лавочне.

— К братским могилам прибавилась еще одна… В море нашей скорби вылили еще одну бочку.

Пока старик оплакивал мертвых, Гонда нетерпеливо прохаживался взад и вперед. После старика должен был говорить он. Последние месяцы оставили резкий след на его лице. В углах рта запали две глубокие складки, и глаза словно потемнели. Но спина его не сгорбилась, держался он как-то еще прямее, точно всего его вытянули.

Спокойно стоял он, расставив ноги, запрятав руки в карманы, и так пристально всматривался в лица собравшихся, как будто впервые видел их.

— Не плакать собрались мы сюда, товарищи, а обсудить, что нами сделано хорошо и что плохо. Будем одинаково учиться и на хороших и на дурных примерах. А учиться нужно многому, потому что нам предстоит огромная работа. Нечего ныть и проливать слезы. Твердо запомните одно: нас не победили. Сегодня мы гораздо сильнее, чем были полгода назад. И сильнее мы уже по одному тому, что знаем теперь: с врагом шутить нельзя, нужно суметь одолеть его в открытом бою.

Мондан стоял, скрестив на груди руки. Каждую фразу Гонды он сопровождал одобрительным кивком головы. В подготовке съезда он участвовал вместе с Гондой, почти все вопросы до мельчайших подробностей были разобраны ими совместно, — и все-таки даже его удивила речь Гонды. А как поражены были остальные слушатели! Где, когда, у кого выучился он так говорить? Всего несколько месяцев назад он еще работал здесь, в Полене, машинистом на узкоколейке; где успел он набраться всей этой премудрости?

Отовсюду слышались одобрительные возгласы, и лишь когда Гонда принялся критиковать Секереша, среди присутствующих стало заметно некоторое недовольство.

— Будь Секереш здесь, ты бы иначе говорил, — крикнул внезапно Бочкай.

— Да, я говорил бы не так — я сказал бы куда резче, — отрезал Гонда и невозмутимо продолжал свою речь.

— Ну, можно разве так оплевать венгерскую революцию и лавочненские жертвы! — снова, немного погодя, воскликнул Бочкай.

Гонда на минуту умолк. Настала глубокая тишина. Ольга, вдова Тимко, до тех пор неподвижно, словно не живая, стоявшая рядом с Монданом, подошла к Гонде. Ее окруженные черными кругами глаза блестели от слез.

— Венгерская революция, — снова заговорил Гонда, — не нуждается в том, чтобы ее ошибки замалчивали. Несмотря на все свои ошибки, она большая глава в мировой революции. Восстание в Лавочне мы потому так неудачно подготовили, что не решались открыто сознаться в своих ошибках. Было бы трусостью продолжать это замалчивание. Я трусом быть не хочу…

— А кто же трус? Может, я? Или лавочненские мертвецы? — Тут старик непечатно выругался. — Тебя, браток, еще мать в утробе носила, когда я уже…

— Нечего прятаться за мертвецов! — раздался голос Ольги.

Старик ушам своим не верил.

— Чего старик перебивает! — послышались со всех сторон возгласы. — Не умеет держать язык за зубами! Правды боится!

Бочкай схватился за голову. Быть этого не может! Даже крестьянские делегаты — и те против него? Он беспомощно озирался вокруг.

Гонда уверенно и спокойно продолжал свою речь.

Потом слово взял иностранный товарищ с русой бородкой и в зеленых очках. Он говорил по-немецки, а Мондан переводил его слова на украинский и на венгерский языки.

— Второй конгресс Коммунистического интернационала… Условия приема в Коминтерн… Раскол чехо-словацкой социал-демократической партии. Полевение левой… Чехословацкий индустриальный пролетариат… организовываться… учиться… организовываться… учиться… заслуга движения в Русинско… кампания против войны… Мобилизация масс… ошибки… упущения в организационной работе… двойственная позиция… колебания в решительный момент… организовываться… учиться… Ленин… Москва… путь мировой революции…

Иностранный товарищ говорил не простым языком. И как ни старался Мондан упростить его выражения, не все могли уследить за его мыслью. Тем не менее его речь всем пришлась по душе: все поняли из нее, что у партии были не только ошибки и что, несмотря на ошибки, партия все же идет вперед.

— Мировая революция…

Выборы в Центральный комитет прошли гладко.

Секретарем ЦК избрали Гонду.

Бочкай не был избран в Центральный комитет — за него было подано всего три голоса.

Центр тяжести переместился из леса на завод, из деревни в город.

— Мировая революция…

На обратном пути в Полену Гонда взял старика под руку.

— Так как же будет, товарищ? — сказал он ему.

— Да как-нибудь… Пока в графских лесах дичина не перевелась, с голоду не помрем.

— Я не о том, старик. Я о партии.

— И партия как-нибудь проживет.

— А вы? В чем будет ваша работа?

— Это — что партия мне поручит. Можете на меня положиться — жиру не нагуляю. Но вот что, раз уже. у нас о партии речь зашла… Ошибка или не ошибка то, что мы делали, — об этом я больше говорить не стану, но все же это не дело, что такие наши товарищи, как Секереш и Петр Ковач, в тюрьме гниют! Рано или поздно, а выдадут их польским палачам, как бедного Лакату. Тимко, Лаката… Мало разве и без того у нас жертв? Ошибки, ошибки… А это не будет ошибкой, если эти тоже попадут в руки палачей? А?

Гонда несколько секунд помедлил с ответом. Затем, наклонившись к старику, шепнул на ухо несколько слов.

— Да неужто? — радостно воскликнул старик — Правду говоришь?

— Понятно, правду, — спокойно сказал Гонда.

— Сегодня вечером? — ликовал Бочкай.

— Сегодня вечером.

— Слава тебе, господи!..

Когда я перечитываю рукописи своей книги, посвященной событиям 1920 года, мне часто приходит в голову, что это повествование многим может показаться неправдоподобным — именно потому, что я просто, без всяких прикрас рассказываю о том, что видел, — о событиях, разыгравшихся в маленькой украинской стране, зажатой между Польшей, Румынией, Венгрией и Чехо-Словакией.

Эту маленькую страну называли тогда окном в Европу. Развертывавшиеся там события, как в зеркале, отражали смену времен, происходившую в широком мире.

1920 год.

Все было зыблемо и неопределенно.

Тюремный надзиратель, стороживший заключенного, никогда не знал, не станет ли завтра его арестант одним из руководителей страны. Тот, кто воздвигал виселицы — этот международный символ послевоенной демократии, — никогда не мог быть уверен в том, что сам не закачается на ней.

В 1920 году Ленин уже был знаменем. Но то, что было начертано на этом знамени, мы только чувствовали, только догадывались, но нельзя сказать, чтобы мы это знали.

Решающий период классовой борьбы…

Буржуазная демократия — пролетарская демократия…

Взаимоотношения рабочего класса с крестьянством.

Роль партии…

Лишь мельком слышали мы об этом вопросе, но и те, кто были нашими учителями, сами знали только начало.

Когда красные войска вступили в Галицию, трепет прошел по Карпатам.

Каждый понимал, какое значение может иметь исход этой войны, каждый с головой ушел в политику, каждый боролся, но лишь очень немногие отдавали себе ясный отчет в том, по какую сторону баррикады они стоят. Про ближайшего соседа не знали мы, не подослан ли он одной из национальных партий, и не раз сыщик, арестовывавший нас, оказывался человеком нашего стана.

«Освобожденная» Прикарпатская Русь…

Чешские братцы…

А общие чехословацкие условия!.. Когда весною 1921 г. арестовали мункачского жупана за подделку банкнотов, а начальника полиции захватили с поличным при взломе ювелирного магазина, никто не удивился проделкам этих господ, но всех поразило, что жупан-фальшивомонетчик и начальник полиции — взломщик угодили все же в тюрьму. Широкой публике не видна была закулисная сторона этого правосудия; оба чиновника Чехо-Словацкой республики, державшей ориентацию на Францию, состояли на службе у Венгрии, ориентировавшейся на Англию.

1920-й…

Если бы мы знали тогда, как надо организовывать партию…

Если бы знали тогда, как нужно подготавливать вооруженное восстание…

Если бы мы понимали тогда, что такое ленинизм…

Если бы мы были тогда большевиками!..

Весь поезд был погружен во мрак, лишь кое-где слабо мерцали жалкие огарки, прилепленные внутри к вагонным столам. У нас при себе свечей не было. В маленьком темном купе было так тесно, что оба жандарма едва нашли место, где примоститься со своими винтовками и штыками. Один из них споткнулся, сильно ушиб колено и круто выругался. Все же, к нашему удивлению, он нам затрещины не закатил.

Секереш забился в угол у окна. Я поместился в противоположном углу, у двери. Бескид, сидя рядом со мной, вел оживленную беседу с жандармами. Они говорили по-чешски, но вот, спустя несколько минут после того, как поезд тронулся, Бескид вдруг обернулся в мою сторону и, без всякого перехода, рявкнул по-немецки:

— Эй, Ковач, хотите что-нибудь сказать, так не шепчитесь, а говорите, как все люди говорят!

— Я?.. Что?..

— Я вам не отказываю, но не терплю, когда люди шепчутся. Понятно? Ну, ступайте!

— Куда?

— Без разговоров! Марш!

Бескид буквально вытолкал меня из купе, сам шагнул вслед за мной и захлопнул за собой дверь. Подталкивая меня перед собой, он погнал меня в конец коридора и распахнул дверь на площадку.

В лицо мне ударила струя холодного сырого воздуха.

— Скорей, скорей, — крикнул Бескид над самым моим ухом. — На закруглении поезд замедляет ход, там вы должны спрыгнуть. Встретимся в железнодорожной сторожке номер… Ну, спускайтесь на нижнюю ступеньку!..

«Хочет пристрелить при попытке к бегству… — пронеслось у меня в голове. — Нет, нет…»

Я с силой захлопнул дверь.

— Вы с ума спятили! — зарычал Бескид. — Опоздаем, если будете кочевряжиться… Неужели письмо от Марии Рожош не дошло?.. — воскликнул он, видимо обращаясь к самому себе.

Письмо от Марии Рожош…

Стоя уже на последней ступеньке, я обернулся:

— А Секереш?

— В сторожке номер… — крикнул Бескид. — Слышите, тормозят? Осторожно!..

Мои ноги отделились от ступеньки — и я грудью ударился о землю.

— Чорт!..

Поезд умчался, и за поворотом, мелькнув, скрылись два задние красные фонаря.

Я попытался подняться… В левой ноге я ощутил неимоверную тупую боль.

«Сломана, — решил я и несколько минут неподвижно пролежал во рву. — Тысяча чертей!..»

Исчерпав все проклятия и ругательства, я заплакал от бессильной злобы. Но это продолжалось недолго. Ожесточение сменилось бесконечной усталостью. В первый и, вероятно, в последний раз в моей жизни меня охватило полное равнодушие ко всему, что будет дальше. Все казалось неважным, все было безразлично. Пускай находят здесь, пускай пристрелят, забьют насмерть, повесят — все равно.

Небо заволокло тучами. Стояла глубокая темь.

Накрапывал слабый дождик.

Я закусил губу — и встал.

— Ну, стало быть…

Я хромал, но нога не была сломана.

Каждый шаг причинял боль, но я продолжал итти.

И спустя полчаса, не более, я разыскал сторожку номер *.

— Вообразите себе, — встретил меня Бескид. — Секереш не захотел спрыгнуть! Забьют теперь его насмерть жандармы!

— За то, что я сбежал? — в ужасе воскликнул я.

— Чорта с два! Они ему не простят, что он не сбежал! Каждый из них должен был получить по тысяче крон, если сбегут оба арестанта. Теперь, понятно, ничего поделать нельзя. На станции Батью уже дожидается эшелон арестованных, направляемый из Кошицы в Лавочне, который должен был прихватить вас обоих. Если Секереша не забьют по дороге насмерть, его, все равно, повесят в Лавочне. Скот этакий… Бедный, славный Секереш…

Бескид освидетельствовал мою ногу.

— Не сломана и даже вывиха нет, — заявил он. — Но все же здоровая опухоль. День-другой вам надо провести в лежачем положении.

Железнодорожный сторож смастерил мне постель, и Бескид ловко наложил мне на ногу холодный компресс.

— Вы никак врачом раньше были?

— Нет, юристом.

Поезд, с которым Бескиду предстояло отправиться дальше, отходил на рассвете. Целую ночь напролет мы проговорили.

Настоящее имя Бескида — Дезидер Альдор. Два года он изучал право, а затем был взят в солдаты. Семнадцать месяцев простоял на итальянском фронте. При советской республике работал в VII районе будапештского совета, а затем ушел в красную армию. Был ротным командиром. Сражался с чехами, сражался с румынами. При Солноке румыны захватили его в плен. Бежав, он после пятимесячных скитаний прибыл через Югославию в Вену. Он жил в Гринцингском бараке, рубил дрова, позже продавал на улицах газеты. Из Вены партия командировала его в Словакию. Последние полгода он, по приказу партии, состоял сыщиком в городе Кошице. Две недели тому назад Гонде, с помощью Марии Рожош, удалось перевести его и еще двух таких же сыщиков из Кошицы в Берегсас.

— Рано утром еду дальше и послезавтра буду в Вене, — докончил он свою автобиографию.

Он ничего почти не мог рассказать мне о событиях, происшедших со времени моего ареста. Он не был знаком ни с резолюциями II конгресса Коминтерна, ни с какими-либо подробностями, относящимися к расколу в чехо-словацкой социал-демократической партии.

Он смущенно улыбнулся.

— У меня не хватало времени заниматься этими вопросами.

И лишь тогда на его бледном лице проступил румянец и заблестели темно-синие глаза, лишь тогда забыл он свое смущение, что так отстал от времени, когда мы заговорили о венгерской советской республике.

— Второе мая… Кошшо… Наступление против румын… Мост через Солнок…

— Сколько еще будет длиться эта проклятая эмиграция! — с горечью вырвалось у него. — Русских побили, теперь не знаешь уже, чего ждать, на что надеяться…

— Учиться нужно, товарищ. Долго и много учиться, чтобы во второй раз сделать лучше.

— Так-то оно так… Но когда, наконец, настанет этот «второй раз»? Больше года, как живем в эмиграции. Кто мог подумать, что это продлится так долго! И теперь начинается второй год, а не «второй раз»!

Я долго говорил с ним, старался разъяснить ему пути и этапы революции. Бескид напряженно слушал.

— Да, да… — кивнул он. — Но так трудно ждать, когда вспоминаешь, что однажды власть уже была у нас в руках. Что приходится испытывать, когда думаешь, что, может быть, как раз в эту минуту вздергивают на виселицу несчастного Секереша…

Когда забрезжил рассвет, мы дружески распрощались.

Распухшая нога на два дня приковала меня к кровати.

На третий день, на рассвете, я уже сидел в поезде. До Кошицы я проделал путь на паровозе. В Кошице на деньги, присланные мне Гондой через Бескида, я купил новое платье и билет 2-го класса до Братиславы.

Документы, тоже переданные мне Бескидом, были в полной исправности. Между Кошицей и Братиславой у меня четыре раза проверяли документы, но — как я уже сказал — они были первоклассные. У меня даже был багаж: дешевый картонный чемоданчик, который я набил газетами. Каждый мог убедиться, что я серьезный, солидный человек.

В чистеньком купе прекрасного нового вагона восседал на кожаном диване мой единственный спутник — коммивояжер, человек со впалыми щеками и редкими черными волосами, убежденный демократ и убежденный сионист. Он, не умолкая, восхвалял поочередно оба эти спасительные для человечества принципа.

Я был страшно удручен.

Тимко. Лаката. Готтесман. Секереш.

— Демократия и сионизм…

Я считал километры.

Дальше, все дальше от советской границы…

С востока — на запад.

Впереди Вена, «социалистический рай». Я все ближе и ближе к ней, все дальше и дальше от советской границы.

— И что особенно величественно в идее сионизма…

С каждой минутой я дальше от советской границы.

И самым отвратительным было то, что чем дальше на запад, тем больше мир являл такой облик, словно никогда не было войны, никогда не было революции.

У нас в Русинско!.. А здесь все катится по старой колее.

Вопрос, мучивший меня, складывался в моем сознании таким образом: как это мыслимо, что чем ближе к промышленному центру, тем меньше следов революции? Я знаю, что цепь распадается в том месте, где у нее самое слабое звено. Но я знаю также, что знамя пролетарской революции несет промышленный пролетариат… Как это возможно?

Почему Восток, а не Запад?

Неужели большевизм действительно только социализм Востока?

И если пролетариат Запада снова взвалит себе на плечи ярмо капитализма?..

— Проблема демократии тесно переплетается с проблемой сионизма, который перестал быть мечтой и стал серьезным практическим вопросом… — доносился до меня надтреснутый голос моего спутника.

Стоял хмурый осенний вечер, когда впереди замелькали первые огни Братиславы. Красным заревом окрашен был небосвод над столицей Словакии.

Да, это уже не Русинско, это большой промышленный город, кидающий в небо огни многих тысяч электрических ламп.

Запад.

Наш поезд влетает в вокзал и останавливается.

И вот, в ту секунду, когда колеса перестают вертеться, внезапно, точно по сигналу, весь вокзал погружается во мрак, а за ним и весь город, столица Словакии.

Непроглядная темь.

Только из окон вагонов падает на перрон слабый свет, озаряющий штыки выстроенных в шеренгу жандармов.

Испуганные крики. Истерический женский визг. Отчаянная суматоха.

— Что случилось? Боже ты мой!..

— Помогите, помогите!..

— Полицейский!.. Полицейский!..

— Носильщик!..

— Господи, боже мой!..

— Помогите! Помогите!..

У вагонов дикая сутолока. Жандармы, щедро расточая удары прикладами, наводят порядок.

— Паспорта!

Ручными фонариками освещают сперва лица, затем документы.

— Полицейский!.. Полицейский!..

Проходит немало времени, раньше чем мне удается протолкаться к выходу. Улица черна, как деготь.

Что случилось? Что тут могло случиться?

Неожиданно в темноте кто-то набрасывается на меня и заключает в объятия.

— Петр!

— Готтесман?! Ты… жив?!

— Пока что — да. Только маленько скис от долгого ожидания. Четвертый раз за три дня выхожу тебя встречать. Где ты, чорт тебя подери, так долго валандался? По словам Гюлая, ты уже третьего дня, самое позднее, должен был быть здесь…

— Гюлай?!

— Ну да — Гюлай. Вчера вечером уехал в Вену. И — можешь себе представить? — еще участвовал на съезде в Русинско! Говорил там по-немецки. Теперь, небось, уже в Вене, куда и тебя ждут.

Медленно начинаю я приходить в себя от изумления и еще раз крепко обнимаю Готтесмана.

— Так ты, стало быть, жив, дорогой брат?

— Дурацкий вопрос! — с видом превосходства отвечает Готтесман. — Ну, идем. Наконец-то ты здесь! Представь себе, Гюлай хотел и мне побег устроить, но так как я его планов не знал, то опередил его и дал тягу собственными силами, — понятно, без гроша в кармане. Счастье еще было, что… Впрочем, об этом позже. Ну, ходу! Что это с тобой — хромаешь?

— Говори скорей, что тут, в Братиславе, происходит?

— Всеобщая забастовка. Политическая забастовка! Руководство в наших руках. Крепкие здесь, в Братиславе, ребята! И вообще… Но, стой-ка, все по порядку: русские бьют Врангеля — это раз. Чешская «левая» посылает делегацию в Москву — это два. В Италии рабочие захватили заводы — три. В Англии забастовка горнорабочих — четыре. Есть еще многое, но об остальном — дома.

Нас останавливает патруль с примкнутыми к винтовкам штыками и требует наши паспорта. Последние, само собой разумеется, не вызывают никаких подозрений.

— Слушай, — начинает Готтесман, когда жандармы удалились, — я вынужден сделать тебе одно признание.

— Ну?

— Должен тебе признаться, что я сущий скот, — тоном полного убеждения говорит Готтесман. — Вообрази себе: после поражения под Варшавой я в тюрьме и — в еще большей степени — по пути сюда думал, что теперь окончательно уже все потеряно. Ведь вот скот! А ведь на самом деле — только теперь самое настоящее и начинается! Не знаю, по совести говоря, чьи это слова, но будь я трижды проклят, если не прав человек, сказавший: «А все-таки — вертится!» Вертится!.. И хотя бы эти мерзавцы все вверх дном перевернули — все-таки вертится!

Когда Петр Ковач после бегства из берегсасской тюрьмы прибыл в Братиславу, рабочие словацкой столицы бастовали. Днем серый дым заводских труб не застилал бледную лазурь осеннего неба, по ночам яркий свет электричества не разгонял рано сгущавшейся тьмы. Проводилась всеобщая забастовка.

Сущим пустяком была вызвана эта забастовка — сущим пустяком по сравнению с тем, что рабочим Братиславы приходилось сносить раньше. И, тем не менее, этот пустяк…

Но — все по порядку. Сначала следует рассказать об «оперном бале».

«Оперным» этот бал назвать, конечно, было нельзя — в Братиславе никогда оперы не было. Но благотворительный вечер, устроенный гражданами словацкой столицы в пользу инвалидов войны, почему-то назвали «оперным балом». Затея организации этого вечера принадлежала чешскому «министру по делам Словакии» г-ну Мичуре. Министерское чиновничество, армейские офицеры и местные денежные тузы не только поддержали эту затею, но в рвении своем даже превзошли его превосходительство. Чиновники республики, еще совсем недавно — австрийские, императорские или венгерские королевские чиновники и офицеры, два года назад еще щеголявшие в императорских мундирах, с воодушевлением взялись за дело, воскрешавшее «доброе старое время». Банкиры и фабриканты, вынужденные в продолжение двух лет скрывать нажитые богатства, могли наконец безбоязненно показать всему миру, каким прибыльным предприятием является война.

Бывший референт австро-венгерского министерства иностранных дел — главный устроитель празднества — доктор Коллар решил заложить прочный фундамент для своей республиканской карьеры. А уже ему ли было не знать, как это делается!

Декорации пышностью и блеском не уступали сценическому убранству театров бывшей императорской резиденции. Шелк, бархат, тропические растения. Бальные туалеты, выписанные из Парижа. Брюссельские кружева, великолепные фраки, блестящие мундиры. Золото, драгоценные камни сверкали в электрическом свете. Специальный поезд доставил из Праги артистов.

В пользу инвалидов войны…

Доктор Коллар из бывшей королевской ложи обозревал собравшуюся публику. У него явилось желание расцеловать самого себя.

«Пожалуй, можно… пожалуй, стоит еще жить и при республике», — думал бывший императорский и королевский референт.

Сцену разукрасили чехословацкими флагами и флагами союзной Французской республики. Две ложи отвели французским офицерам. Один из них, гусарский полковник, перегнувшись через барьер ложи, беседовал с товарищем министра — социал-демократом.

— Божественно! Восхитительный вечер! — неслось отовсюду.

Первым выступил словацкий актер. Он декламировал патриотические стихи. Его сменила тучная певица из Праги. Она спела песню «О маленьком легионере». О маленьком легионере, который дрался на снежных полях Сибири с оборванными, грязными кровожадными большевиками. О маленьком легионере…

В ложу, где развлекался начальник гарнизона в обществе двух молодых офицеров и трех декольтированных дам, вошел жандармский ротмистр. Он о чем-то шопотом доложил начальнику гарнизона. Тот немедленно встал. Через минуту он уже беседовал в соседнем ложе с министром Мичурой и французским полковником. В зрительном зале стали перешептываться. Начальник гарнизона вызвал из партера заместителя начальника «Канцелярии пропаганды» и вышел с ним в коридор. Мичура с французским полковником остались в ложе.

Оба улыбались, и вид у обоих был безмятежно спокойный. Весь театр должен видеть, что ничего особенного не произошло, что все обстоит как нельзя лучше.

Через минуту вернулся в ложу и начальник гарнизона. Теперь и он улыбался, он тоже был безмятежно спокоен.

Все обстоит как нельзя лучше…

В это время инвалиды дошли до театральной площади. Инвалиды решили также повеселиться на балу. И у них было чем покрасоваться. Хромые, слепые, контуженные, с трясущимися руками и головой, — все те, кого обезобразила и покалечила война, все они пришли показать свои увечья и щегольнуть грязными отрепьями, которыми их наградил мир.

На залитой огнями сцене певица томно пела о маленьком легионере, а на полутемной театральной площади под тоскливо моросящим осенним дождем дежурный полицейский офицер звонким голосом отдавал приказ:

— Разойтись!

Инвалиды не подчинились приказу. И те, что лишились руки, защищая монархию, и те, что стали калеками, борясь с монархией, — солдаты императора и легионеры Массарика слились теперь в одну армию. Костыли, протезы, изуродованные кулаки замелькали в воздухе, грозя щеголеватому офицеру. И громкие проклятия заглушили надменный, самоуверенный оклик:

— Разойтись!

За последние пять лет чехам, словакам и венгерцам не раз приходилось увечить друг друга. Теперь эти живые памятники многочисленных «славных битв» объединились, чтобы плечо к плечу двинуться в атаку на иллюминованный театр, против тех, кто пять лет подряд гнал их друг против друга.

Легионер, два года дравшийся в Сибири с большевиками, хрипло кричал, потрясая костылем:

— Ленин! Ленин!

— Осади!.. Расходись!..

— Ленин! — кричала в ответ армия калек.

Полицейский кордон был прорван, и костыли и протезы застучали по ступенькам театра.

— Ленин! Ленин!

— Пли!

Пулемет в несколько мгновений очистил площадь. Вечер, устроенный в пользу инвалидов войны, многих из них навеки избавил от страданий.

— О-ох!.. О-ох!..

Убитых и раненых быстро убрали, кровь смыл моросивший дождь, и к утру, когда бал окончился, от этой расправы не осталось и следа.

«Республика зорко ограждает безопасность и покой своих граждан».

Местные газеты поместили пространные отчеты о бале, о прекрасной программе, о блестящих туалетах — и о чистой выручке, достигшей двух тысяч ста семидесяти крон.

Обо всем писали газеты, лишь об одном забыли упомянуть, что на собранные две тысячи сто семьдесят крон можно в течение месяца прокормить, в лучшем случае, пятерых инвалидов, и то одним только хлебом. Не упомянули газеты и о том, что в этот достопамятный вечер число голодающих инвалидов уменьшилось на четырнадцать человек.

Заправилы республики позаботились, чтобы на территории республики все газеты молчали. Но на австрийские газеты власть республиканской цензуры не распространялась. Первое сообщение о благотворительном бале появилось в венской «Роте Фане». На следующий день республиканская полиция арестовала редактора братиславской коммунистической газеты и немедленно перебросила его через австрийскую границу.

Это и был тот пустяк, который напомнил рабочим о благах, дарованных им республикой.

Пока совет профессиональных союзов догадался выпустить листовку, дабы призвать рабочих к спокойствию, половина заводов уже бастовала. В листовке социал-демократов говорилось, что поражение большевиков под Варшавой открывает новую главу в истории рабочего движения.

Прочитав эту листовку, работу прекратили й те заводы, которые еще колебались.

Город был погружен в темноту, когда Петр сошел с поезда. Через два часа свет снова вспыхнул: электрическую станцию заняли войска. В Доме рабочего, где заседал стачечный комитет, света попрежнему не было.

— Надо опубликовать призыв к солдатам, — предложил Петр, сразу же по приезде кооптированный в стачечный комитет.

К утру воззвание было отпечатано. Типографии были заняты войсками, печатать разрешалось только воззвания профессионального совета, направленные против забастовки, поэтому призыв Петра пришлось напечатать на маленьком ручном станке. Этот старый станок давно уже стоял заброшенным в Доме рабочего. Никто им не пользовался, но никто его оттуда и не убирал. И вот, как инвалид, который после долгого перерыва вновь хватается за орудие, он снова взялся за работу. Готтесман весело вертел рукоятку.

К двум часам дня было созвано собрание на площади перед министерством. Газеты не вышли, и бастующих оповестили через посыльных. К часу дня отовсюду стал стекаться народ. Площадь окружили жандармским кордоном, а за кордоном поставили легионеров с пулеметами.

— Осади! Расходись!

Со стороны набережной на толпу налетели конные полицейские.

Женщины бросались под ноги лошадей.

— Назад! Осади!

В полицейских полетели камни. На площади перед министерством заговорил первый пулемет. Стреляли пока что в воздух.

— Назад! Назад!

Полиция и профессиональный совет работали на славу. Курьеры, посланные стачечным комитетом в Прагу и в Восточную Словакию, были сняты с поезда. Из Праги специальным поездом прислали легионеров. Профессиональный совет ежечасно выпускал новые воззвания:

«Москва нам больше не будет писать указы».

«Русских рабочих ввергли в нищету. Рабочие Словакии не намерены сами себе рыть могилу».

На электрической станции и на городском трамвае рабочих заменили солдатами. На третий день население осталось без хлеба.

«Надо держаться, — гласил лозунг стачечного комитета, — пока рабочие Праги, Кладко, Брюнна, Райхенберга, Восточной Словакии и Прикарпатской Руси не придут к нам на выручку».

«Вас провели, вас подло надули, — говорил профессиональный совет. — Все вас покинули на произвол судьбы. Против вас вся республика».

«Время мы выбрали чрезвычайно удачно, — докладывал в Прагу министр Мичура. — Наша «Канцелярия пропаганды…» Правительство энергично принялось «наводить порядок». Пролетариат Словакии и Прикарпатской Руси не мог оказать бастующим никакой помощи, а чешский пролетариат не понял, что его помощь нужна. Братиславская забастовка осталась изолированной.

После шестидневной забастовки заводы один за другим становились на работу без всяких условий. К утру седьмого дня город опять принял обычный вид.

В тот же вечер начались аресты.

На шестой день забастовки вечером состоялось заседание стачечного комитета. Из одиннадцати членов комитета налицо оказалось пять. Торговец, доставлявший бумагу на листовки, даже не впустил к себе печатника, явившегося за товаром.

Товарищ, присланный из Праги, — один из лидеров марксистской «левой», — советовал немедленно прекратить забастовку.

По предложению Петра, на следующее утро созвали собрание заводских уполномоченных. Собрание, однако, не состоялось, так как всего два завода прислали своих представителей. К вечеру в большом зале Дома рабочего собралось наконец человек сорок уполномоченных — от восьми заводов.

Три дня назад зал казался тесным. Теперь в огромном зале это малолюдное собрание имело весьма плачевный вид.

— Ничего не поделаешь!

От имени стачечного комитета говорил Петр. Он не требовал продолжения забастовки, но настаивал, чтобы отступление проводилось организованным порядком.

По существу предложения высказались почти все присутствующие. Все в один голос заявили: поздно! Рабочие винят в поражении стачечный комитет. Фабриканты отказываются вести переговоры, а профессиональный совет отклонил просьбу рабочих о посредничестве.

— Обращайтесь к Ленину! — злорадствовал социал-демократический депутат Виттих. Нас ведь вы считаете хулиганами!

Совещание длилось до поздней ночи, но ни к какому решению не пришло.

После собрания Петр не пошел на квартиру, отведенную ему стачечным комитетам, а улегся на столе в секретариате. Готтесман укрыл его своим пальто и сам примостился с ним рядом. Смертельно усталые, они не проронили ни слова. Трое суток они не смыкали глаз и теперь заснули, как убитые.

Окружив Дом рабочего, полиция ворвалась в секретариат. Пришлось пустить в ход кулаки, чтобы как-нибудь разбудить спящих. Готтесман, вытирая окровавленный нос, грустно кивал Петру. Полицейские не допрашивали, не потребовали даже документов, — они просто повели их в здание префектуры.

Камера, куда посадили Петра и Готтесмана, была битком набита арестантами. Большинство были совершенно незнакомые лица: тут находились и политические эмигранты, не имевшие никакого отношения к забастовке, и иностранные рабочие, захваченные полицией «на всякий случай».

Готтесман с трудом раздобыл себе место на полу. Петр пристроился возле него. Через минуту они уже спали.

Утром, часов около шести, их опять разбудили полицейские.

Стояло прекрасное, солнечное осенней утро. Даже скучный двор полицейского управления, куда согнали арестованных, показался уютным в этих ярких солнечных лучах. Зато положение было не из «уютных». Во дворе находилось восемьдесят арестантов. Заспанные небритые лица, грязная, рвана одежда. А вокруг — по крайней мере вдвое больше полицейских, упитанных и прекрасно выспавшихся. Под воротами стояли два пулемета: один был направлен во двор, другой — на улицу. Двор со всех сторон был окружен глухой стеной. Арестанты построились — четверо в ряд. Их окружили полицейские. По бокам — пешие, спереди и сзади — конные.

Ворота открылись. Процессия тронулась.

— Куда нас, чорт возьми, ведут, как ты полагаешь? — спросил Готтесман Петра.

— Уж не в прокуратуру ли? Хотя нет, пожалуй. Нас ведь, собственно говоря, еще не избили по-настоящему…

— Эй, там! Будет языком трепать!

И удар полицейской резиновой дубинки оглушил Петра.

— В Венгрию ведут, подлецы, — шепнул немного погодя Готтесман. — Чтоб их…

Передовые полицейские дошли уже до моста через Дунай. Не сворачивают ни вправо, ни влево. Вот они уже на мосту. Огромный чугунный мост. На том берегу лишь узкая полоска чешской земли, а дальше… дальше — Венгрия.

— Пора! — шепнул Готтесман. — Ты, брат, не спи: улепетывать надо.

Петр не ответил. Его трясло, как в лихорадке. Он понимал: что-то предпринимать надо. Но ничего, решительно ничего не приходило на ум. Вокруг был сплошной полицейский кордон.

Арестанты шагали, понуря головы.

Они дошли до другого конца моста. Здесь четыре дня назад рабочие разогнали небольшой полицейский отряд, который сопровождал эмигрантов, подлежащих выдаче Венгрии. При этом воспоминании Готтесман улыбнулся. Но улыбка исчезла, лишь только он увидел, что там, где четыре дня назад он сам расставлял комсомольцев, теперь стоит отряд легионеров.

Через четверть часа они прибыли к границе. Транспорт поджидали венгерские жандармы с длинными петушиными перьями на шляпах. Чехи по счету передали венгерцам арестованных. Процессия остановилась всего на несколько минут, затем снова двинулась дальше. Венгерская, чешская ли земля — не все ли равно? Только форма на жандармах разная.

Петр задумался над событиями минувшего года.

«Сколько добрых товарищей и сколько подлецов довелось мне встретить за один год! И сколько ошибок, сколько глупостей мы наделали!..»

Мысли унесли Петра далеко. Он не заметил, что Готтесмана нет возле него.

Он оглянулся. И позади его не было.

— Чего, сукин сын, головой крутишь? А? Бежать вздумал!

Петр едва устоял на ногах от жестокого удара в спину прикладом.

Из носа, изо рта хлынула кровь.

Он вернулся на родину.

По команде фельдфебеля арестованные построились в одну шеренгу.

Фельдфебель, коренастый краснокожий мужик, стал перед строем и, покручивая рыжеватые усики, начал:

— Пока сюда не пожаловали господа офицеры, я вас поучу уму-разуму. И ежели кто выкажет себя потом при господах офицерах невежей, тому… н-да, тому не позавидую! Прямо скажу: не хотел бы я быть в его шкуре, хоть я и не из робких… Так вот — без дальних слов, по-солдатски: чтобы с нынешнего дня выбить из башки всю свинскую дурь, какой вы понабрались у проклятых челаков[27]. Не для свиней священная венгерская земля! Который из вас большевик или другая какая сволочь, обязан выступить на два шага вперед и выложить все, как на духу. Исповедаться, мать его, как перед патером! Понятно? А ежели кто хитрить вздумает, в молчанку играть, — ну, того…

Фельдфебель оборвал фразу и, сдавив левой рукой горло, выразительно мотнул головой на оголенные сучья акации.

— Так вот, — повысил он голос, — во имя христианского и национального возрождения нашей родины нужно, чтобы каждый сукин сын отвечал не только за себя, но и за соседа. Так- то… И пусть не надеется, что мы вроде тех челаков, которые только и умеют, что клецки лопать да пятки лизать. Не-ет! Такого мы живо образумим. Без дальних слов, по-солдатски! И намотайте себе это на ус, коли не хотите узнать, где раки зимуют… А и скоты вы! — продолжал он после некоторой паузы. — Право слово, скоты! Что бы кому из вас поинтересоваться: кто же, дескать, нас поучает? Так вот: с вами разговаривает знаменитый на семь комитатов[28] господин фельдфебель Шимак. Поняли?.. А может, вы еще желаете знать, чем господин фельдфебель Шимак знаменит? Извольте, и на это отвечу: тем знаменит, что не переваривает он ни коммунистов, ни жидов, ни челаков, ни олахов[29].Так-то.

Фельдфебель прервал свою речь, подошел к строю и ткнул кулаком в лицо рыжему еврейскому парню, так что у того из носа хлынула кровь.

— Заруби себе на носу, сволочь: я есть тот знаменитый господин фельдфебель Шимак!

— Подлец!

Петр стоял на левом фланге длинной шеренги, у него тоже еще сочилась из носа кровь от удара прикладом. Его мутило, кружилась голова, он едва держался на ногах. Не отдавая себе отчета в последствиях своего поступка, он погрозил фельдфебелю кулаком и крикнул:

— Подлец!

Среди арестантов пронесся шопот.

В один миг фельдфебель очутился перед Петром.

— Ты что сказал? Подлец? Кто тут подлец, говори! Может, я — господин фельдфебель Шимак? А?

Носком своего тяжелого солдатского сапога фельдфебель что было сил ударил Петра в живот. Петр пошатнулся, а после второго удара рухнул на землю.

— Говори, сукин сын, кто подлец?

Он топтал ногами лежавшего ничком Петра.

— Говори, сукин сын, говори!..

Петр потерял сознание.

Очнувшись, Петр не сразу сообразил, что с ним произошло. Он повернулся и увидел над собой склоненное лицо. Оно показалось ему знакомым, но он не мог припомнить, где и когда он его видел. Он слышал обращенные к нему слова, по смысла их не улавливал.

Где-то горнист протрубил зорю.

Петр вновь впал в забытье. Когда он очнулся от долгого и глубокого сна без сновидений, боль утихла. Но пошевелить ни рукой, ни ногой он не мог, они словно одеревенели. Голова стала тяжелой, как камень, мысли едва ворочались.

Прошло немало времени, пока он смог наконец осмыслить все происходящее. Он понимал, что он у венгерских белых. Вспомнил, что его товарища по камере зовут Бескид. Что Бескид этот служил в чешской охранке и помог ему бежать из Берегсаса. Он смутно припоминал, что тогда, в поезде, Бескид сказал что-то про Марию Рожош, но что сказал — этого Петр, хоть убей, вспомнить не мог. Убедившись наконец, что самому не вспомнить, он решился спросить у Бескида:

— Ты что сказал?

— Я спрашивал, где у тебя болит.

— Я не о том… — нетерпеливо оборвал его Петр.

Бескид осторожно приподнял его голову и поднес к губам жестяную кружку. Петр жадно выпил и опять закрыл глаза. Но спать больше не мог.

«Мария Рожош… Все это пустое, — подумал он. — Рожош, Секереш… Вся эта игра — кто кого обманет, кто кого перехитрит… Ничем другим это и не могло кончиться. Ясно, они всегда нас вокруг пальца обведут…»

Понемногу мысли его приняли другое направление. Его товарищей по прежней уйпештской работе — Потьонди и Пакши — венгерский суд приговорил к смертной казни. А группу товарищей, с которыми он работал в Прикарпатской Руси, чешские легионеры перебросили через Тиссу, так же как его — через Дунай. Венгерские пограничники-офицеры замучили их до смерти, затоптали сапожищами и швырнули их изуродованные труппы в Тиссу… «А что будет со мною?.. Эх, так или этак — не все ли равно!»

Стены камеры были из необструганных досок, вместо пола — земля. Окон в камере не было, но в отверстия между досками свободно проникал свет. Камера походила больше на курятник, чем на человеческое жилье.

— Не спишь?

— Нет.

Бескид опустился возле него на колени и зашептал ему на ухо:

— Слушай, я им сказал, что чехи перебросили меня сюда за то, что я в Словакии вел венгерскую пропаганду. Фамилию и место рождения для себя я выдумал. Ты тоже должен выдумать и выучить назубок, чтобы потом как-нибудь не спутать. Теперь я — Иоганн Бадье, родом из Кошице. Пока будут наводить справки, мой и след простыл. Понял?

— Понял.

— Нам надо соблюдать чрезвычайную осторожность. Когда нас перебрасывали, четырех коммунистов тут же на месте ухлопали. Осторожность сейчас — прежде всего.

— Почему ты говоришь «коммунистов», а не «товарищей»? — вдруг прервал его Петр.

— Ладно, пусть будет «товарищей», — пожал плечами Бескид. — Между собой мы, конечно, можем их так называть, но лучше приучить себя называть их коммунистами. В нынешнее время за одну такую обмолвку можно на тот свет угодить. Не время сейчас героев из себя разыгрывать. Живому псу лучше, чем мертвому герою. Понял? Нам обоим нужно первым делом выбраться отсюда и попасть в тихое местечко на спокойную работу. Долго так все равно продолжаться не может. Ведь верно?

У Петра возникли подозрения, он отодвинулся от Бескида. Закрыл глаза и молчал.

«И Бескид туда же, — думал он. — Он так же, как год назад Анталфи, строит свои планы на чешско-венгерских противоречиях. Может, расчет и верен, но хоть чешские легионеры и офицеры Хорти ненавидят друг друга, — нас они ненавидят сильней… Да, внутренние противоречия капитализма… Империализм — последний этап капитализма… Русское наступление… У меня, кажется, жар…»

Немного погодя он опять уснул, но спал неспокойно. Когда проснулся, была глубокая ночь. Он стал ощупью искать Бескида. Но напрасно обшарил всю камеру (три метра в длину, в ширину еще меньше), — Бескид как в воду канул. Убедившись, что остался один, Петр лег на пол. Попытался было заснуть, но, видно, выспался достаточно, да и голод давал себя чувствовать, — глаза не смыкались.

На рассвете в соседней камере заплакал ребенок, а затем мужской и женский голоса затеяли перебранку. Петр встал и тихонько постучал в дощатую стенку. Ответа не последовало, но брань утихла, и только попрежнему кричал, надрываясь, ребенок. Петр постучал еще несколько раз, но никто не отозвался.

«Бежать отсюда нетрудно, — решил Петр, обследовав сбитые наскоро стены и дверь, запертую снаружи на замок. — Знать бы только, где я нахожусь… Бескид, чорт его побери, как-то выбрался отсюда. Почему он ничего мне не сказал?..»

Часы с руки исчезли, но Петр обрадовался, обнаружив, что обыск был поверхностный. Бумаг у него при себе не было, — подложный паспорт, полученный в Кошице, остался вместе с чемоданом в Братиславе. Кошелек отобрали здесь, но в правом жилетном кармане остались чешские банкноты — одна в пятьдесят крон и две по десяти.

«Выломать ночью доску и…»

На рассвете в соседней камере послышался стук отпираемой двери, в камеру что-то швырнули. Дверь захлопнулась. В замке щелкнул ключ.

Через минуту Петр услыхал тихий жалобный стон. Он тихо стукнул в стену. Стон смолк. На несколько секунд водворилась тишина. И вдруг камера огласилась диким, нечеловеческим воем.

— Кто там?! — закричал Петр и что было сил забарабанил кулакам по стене. — Кто ты? Что с тобой?..

Вой внезапно оборвался, и теперь снова слышен был лишь тихий прерывистый стон. В дверь несколько раз стукнули прикладом. Петр припал ухом к дощатой перегородке. Послышался протяжный вздох, затем все стихло.

Петр снова постучал в стену, — ответа не было. Пробовал заговорить, — никто не откликнулся.

Он бросился ничком на землю и, хотя кругом стояла могильная тишина, обеими руками крепко зажал себе уши.

Было уже за полдень, когда дверь в камеру открылась. Петр вздрогнул и обернулся. Вошел солдат с миской в руках.

— Жив? — крикнул он, притворив за собою дверь.

— Жив.

— Есть хочешь?

— Хочу.

И Петр начал медленно приподниматься. На сонном глуповатом лице солдата отразилось удивление.

— Кости-то целы?

— Целы…

— Крепко же ты сколочен! И то сказать: повезло тебе! Фельдфебель Шимак вчера не то чего обожрался, не то наклюкался, только и по сию пору он благим матом в лазарете орет. С соседом твоим, — солдат кивнул на стену, — он успел расправиться. А ты, парень, видно в рубашке родился.

— Где я? — спросил Петр и, не дожидаясь ответа, одним духом выпил полмиски пустой тминной похлебки. — А что, хлеба у вас не полагается?

Солдат вместо ответа только рукой махнул, а на первый вопрос туманно ответил:

— Недалеко от границы.

Тем временем Петр успел разглядеть солдата. Рябое лицо и голубые глаза мало о чем говорили. Зато ноги… Обут солдат был в дырявые сапоги.

— Слушай, — начал Петр, — у меня при себе десять чешских крон. Раздобыл бы ты хлеба, право?

— Можно, — кивнул солдат и, оглянувшись, не подглядывает ли кто, воровато сунул деньги за пазуху.

— Принесу. Сию минуту, — сказал он и направился к двери.

Уже стоя на пороге, он вдруг передумал, притворил опять дверь и сказал шопотом:

— Если есть башка на плечах, брось-ка ты думать о хлебе. Шимак болен, нынче дежурит прапорщик Горкай. А завтра дежурство прапорщика Дингхофер, да и Шимак может к завтраму выздороветь. Счастье твое, если до тебя сегодня черед дойдет. Горкай — человек хороший, не чета всей этой сволочи. Если и закатит затрещину, так не со зла, а только по долгу службы. Служба уж такова! Хороший человек, говорю тебе. И если варит у тебя башка…

Солдат вышел.

Петр нервно зашагал из угла в угол. Он все ждал, не вернется ли солдат. Метался по камере. Три шага туда, три шага обратно.

Солдат не приходил. Вместо него полчаса спустя явился ефрейтор, приземистый белокурый малый.

— Ну, как? Не сдох еще? — почти дружелюбно осведомился он. — Да, Шимак, видно, сдавать стал, не тот уже, что прежде. А какой боевой был!.. Собирайся, пойдешь на допрос. Вещей нет?

— Нет. Чехи все отобрали.

Вишь черти! Всех обдирают, как липку. Дай срок, все назад вернем, да еще с лихвой… Тебя как звать?

— Стефан Балог.

— Балог? А из каких краев?

— Из Кошице.

— А-а, из Кошице!.. Я потому опрашиваю, что и меня звать Балог, вот я и подумал — не родня ли? Нет, мы кечкеметские, из деревни Ижак… Ну ладно, идем.

Ефрейтор пристально поглядел на Петра и вдруг отскочил, как ужаленный. Вся солдатская выправка разом соскочила с него, и он всплеснул руками.

— Петр Ковач?!

Петр обомлел.

— Не признал? — шептал ефрейтор. — Я же Григорий Балог. Вместе в Мункаче сидели… А Гюлая помнишь, что нас учил? А обер-лейтенанта Шомоди?

Петр вспомнил. Как было не вспомнить! Григорий Балог — тот, кто осенью 1918 года в концентрационном лагере выдал всех коммунистов.

Петр стоял, обливаясь холодным потом, как в столбняке. И вдруг, сам не зная почему, громко расхохотался.

— Что же, Григорий, я у тебя в руках. Делай со мной что хочешь. Убивай, сдирай шкуру…

— Убивать? А зачем?

— Затем, что ты белый, а я красный.

— Белый, красный… — Балог передернул плечом. — Земли- то вы нам не дали. Но и эти хороши! Совсем задавили налогами. Вконец народ разорили. Только тем потакают, у кого и так всего много. Меня вот опять в ангельскую шкуру обрядили… Убивать, шкуру драть?.. Не-е, больше я ни с кого шкуры драть не стану. Будет, довольно! А если и ты, друг, мозгами горазд шевелить, так и с тебя Горкай шкуры не сдерет. Идем, что ли!

Белобрысый, уже лысеющий офицер, прапорщик Горкай, производил допрос на веранде дачи. Перед ним на простом дощатом столе стояли чернильница, кружка и пяток пивных бутылок, сбоку лежало несколько стопок бумаги.

— Ну, выкладывай, что натворил? — хриплым, натруженным голосом обратился он к Петру.

Он отхлебнул из кружки, поднялся и подошел к Петру. Со скучающим видом, точно выполнял служебную обязанность, прапорщик отвесил ему пощечину и как ни в чем не бывало, уселся обратно за стол.

— Выкладывай, что натворил? — повторил он.

Узкий мундир едва сходился на его коротеньком тучном туловище. Лицо у него было так помято, точно его, а не Петра только что вывели из камеры.

— Ну, что ты натворил? — в третий раз спросил он.

Петр и на этот раз ничего не ответил, но настойчивое покашливание стоявшего позади навытяжку Григория Балога, напомнило ему о недавнем разговоре. Превозмогая желание оглянуться, он заговорил с решимостью человека, приготовившегося прыгнуть в холодную воду:

— Господин прапорщик изволят, понятно, знать, какие муки терпят венгры от проклятых чехов. Я и подумал: авось, меня здесь иначе примут. В Кошице я полгода просидел только за то, что я венгерец, и пятнадцатого марта…

Прапорщик взмахом руки оборвал Петра.

— В Кошице? — тихо переспросил он.

— Да, там.

— А где она лежит, знаешь?

— Тюрьму знаю.

— На горе Банко бывал?

— Был как-то раз.

— Там осень такая же, как тут, — вздохнул Горкай и поднял глаза на красновато-лиловый виноград, обвивавший террасу.

— В Нижней Хутке бывать не случалось? — продолжал он допрос.

— Нет.

— А где она лежит знаешь?

— Неподалеку от Кошице, — наугад сказал Петр.

— Правильно, — кивнул прапорщик. — Там я перед войной учительствовал. Чехи… Проклятые челаки!

И он погрозил кулаком по направлению к границе. Его рябое, обросшее щетиной лицо налилось кровью. Он осушил две кружки пива одну за другой и только тогда немного успокоился.

Он стал у стола, скрестив на груди коротенькие руки, и, покусывая стриженные усики, глядел туда, где за далью должно было лежать Кошице.

Кошице… Нижняя Хутка… Чехи… Когда красная армия заняла Кошице, он до хрипоты ругал изменников. Красные ушли, пришли чехи. Когда чехи выслали его по этапу в Венгрию, он поступил в национальную армию. Чин, по правде говоря, невысокий, жалованье незавидное, но одно условие он себе, как-никак, выговорил: когда начнется война за восстановление Венгрия в прежних пределах, его пошлют на северный фронт против чехов. С тех пор прошло четырнадцать месяцев, а война ведется только с внутренним врагом. И не пушками и пулеметами, а виселицами, резиновыми дубинками, да ножами для кастрации…

Еще одна кружка пива снова вернула на несколько минут самообладание прапорщику.

— А как тебя, собственно, звать? — спросил он Петра.

— Стефан Балог. Родился в тысяча восемьсот девяносто восьмом году в Берегсасе. Отец был шорником, убит в девятьсот шестнадцатом году, в сентябре, под Добердо.

Прапорщик сокрушенно покачал головой.

— Жаль, жаль, что не бывал ты в Нижней Хутке! — вздохнул он. — А документы у парня есть? — обратился он к ефрейтору, который за время допроса не шелохнулся и не проронил ни звука.

— Дозвольте доложить: ничего у бедняги нет. Все у него челаки забрали.

— Деньги есть? — спросил Горкай Петра.

— Есть десять крон.

— Куда ехать хочешь?

— Я бы в Пешт поехал, — там наверняка какая-нибудь работенка набежит.

— Протокола не надо, — распорядился Горкай. — Пусть улепетывает…

— Давай сюда деньги, — оказал Григорий Балог, когда они отошли от веранды. — Я тебе даровой билет раздобуду. А когда ваши опять власть возьмут, не забудь, кто тебе жизнь спас!

Ночью Петр выходил с Западного вокзала в Будапеште. Он пересек Берлинскую площадь и направился было к бульвару Маргариты. Но вдруг передумал, повернул назад и левой стороной бульвара Терезии зашагал к проспекту Андраши.

С Октогонской площади Петр свернул влево и пошел по проспекту Андраши к городскому парку.

«Это тот самый путь, которым в январе девятьсот девятнадцатого года мы с демобилизованными солдатами шли к крепости. Или это было в феврале? Чорт возьми, как быстро все забывается! Демонстрация рабочих полков была третьего мая. Теперь октябрь… С тех пор прошло, значит, почти полтора года. Румыны вступили четвертого или пятого августа… Н-да…»

Он медленно шел, опустив голову. Проходя мимо полицейских постов, ускорял шаг. Пусть видят, что он торопится. Торопится домой. Стало быть, все в порядке. Он имеет квартиру, прописан по всем правилам. Просто-напросто, он сегодня немного запоздал. Самый наивный человек должен понимать, что с молодыми людьми это нередко случается.

У Миленарного памятника опять свернул влево. Перешел мост Фердинанда. Дошел до перекрестка, где улицу пересекает уйпештский трамвай. Трамваи уже не ходили. Или еще не ходили? Петр остановился и, прислонясь к трамвайному столбу, стал высчитывать, сколько отсюда остановок до городской думы Уйпешта. Один раз он насчитал одиннадцать, другой раз — девять, третий — двенадцать.

«С какой ужасной быстротой летит время!» Это был единственный верный вывод из всех его вычислений.

Усталый и озабоченный, направился он обратно к городу.

Время летит быстро, но этой ночи, казалось, конца не будет. Петр успел уже раза три мысленно перебрать всю свою жизнь. А ночь все не кончалась. Он успел уже поставить диагноз, что Советскую Венгрию погубили три промаха: роспуск компартии, отзыв с севера победоносной венгерской Красной армии и самый главный промах тот, что не дали земли крестьянам. Своими руками погубили Советскую Венгрию.

А утро все еще не наступало.

«В Русинско… социал-демократы… Полиция… Легкомыслие на грани беспринципности…»

Усталость и гнет воспоминаний все ниже и ниже склоняли голову Петра.

Если до утра еще долго, он, пожалуй, заснет на ногах.

И, повернувшись лицом к востоку, где над высокими крышами городских зданий уже брезжило зарево восходящего солнца, он подумал:

«Там находится Россия».

Ему стало как будто легче.

Было осеннее мягкое, чудесное утро. Но часам к десяти стало пасмурно, и затоптанные тротуары омылись мелким, тихим, унылым дождем. К этому времени Петр успел уже разменять чудом сохранившуюся чешскую полусотенную и сидел в маленькой кофейной. Что можно было купить на венгерские пенге — он не знал. Прейскуранта в кофейной не оказалось. Он был голоден, как волк, но из осторожности заказал самые скромные блюда. При расплате его ждал приятный сюрприз.

«Очевидно, жизнь здесь дешевле, чем в Чехии», — подумал. он и быстро сообразил, что при известной бережливости денег хватит дня на два.

Под моросящим дождем Петр медленно шел к городу.

Одежда его скоро промокла и стала тяжелой, как свинец. Он едва волочил ноги. Волей-неволей пришлось отказаться от маневра ускорять шаг, проходя мимо постов. Встречая офицеров в бетленовских «кучмах»[30], он замедлял шаг, разглядывая их. Так нелепо было видеть этих средневековых рыцарей на улицах современного европейского города! Представление о кровавых зверствах господ офицеров, о которых он столько наслышался, никак не вязалось с этими потешными фигурами. Какие-то клоуны…

Около полудня он шел по улице Юллеи. Навстречу маршировала рота солдат. Остановясь, Петр наблюдал шествие. Деревенские парни.

Они пели:

Военные каски. Манлихерские ружья. Крепкий стук солдатских сапог по мостовой. Солдаты контрреволюции. Крестьянские парни.

Снова мелькнула мысль «Не дали земли…»

Национальная армия.

Венгерская «национальная» армия. Во время диктатуры она отсиживалась в Сегедине под крылышком французов. Воевать с Красной армией было предоставлено румынским, чешским, французским солдатам. Правнуки недалеко ушли от прадедов.

В 1849 году венгерские господа вели солдат русского царя Николая против венгерской революционной армии, чтобы сломить венгерскую буржуазную революцию.

В 1919 году их правнуки направляли штыки румынских королевских солдат и армии чешских социал-демократов на «провинившийся» Будапешт, против венгерской революционной Красной армии, чтобы сломить венгерскую пролетарскую революцию. И только тогда, когда под ударом румынских, чешских, французских войск извне и под давлением социал-демократов изнутри революция была подавлена, главнокомандующий Хорти заявил:

— Провинившийся Будапешт должен понести наказание.

«Каждого, кто окажет сопротивление, расстреливать на месте», — гласили приказы главнокомандующего.

…расстреливать на месте!

…расстреливать на месте!

…расстреливать на месте!

На белом коне в форме австрийского адмирала въехал в Будапешт Николай Хорти — главнокомандующий венгерской национальной армией. За его плечами — Задунай. Когда революция была подавлена, и румынские войска грабили Будапешт, он свирепствовал в Задунае, расстреливая бежавших от румын рабочих и крестьян. А раньше, когда пала монархия, он без единого пушечного выстрела сдал сербам находившийся под его командой военный флот Венгрии.

Николай Хорти — национальный герой…

Петр дрожал от ужаса и отвращения.

Он закусил в каком-то трактирчике и пошел опять, сам не зная — куда. Неотступно сверлила мысль: «А что же будет дальше?»

Ни одного надежного адреса он не знал. В Венгрии все его товарищи либо сидят в тюрьмах, либо живут нелегально. С теми из них, которые остались на свободе, он знал — лучше совсем не встречаться. Обед стоил дорого. Но будь у него и вдоволь денег, — не имея документов, в этом городе, ставшем для него совершенно чужим, даже на одну ночь невозможно было бы найти ночлег. Неужели и сегодня предстоит бессонная ночь?..

На проспекте Тёкели купил номер «Непсава»[31]. Дошел до проспекта Стефании, сел на скамейку и стал читать.

Час прогулки уже прошел. Барские кареты разъехались. От прохладного ветра желтые листья деревьев дождем осыпались на землю.

Петр бегло просмотрел первую страницу. Прочел несколько строк. Перевернул. Пробежал вторую страницу. Чужие имена. Чуждые интересы. Чуждый тон. Свернул газету, сунул ее в карман.

«Надо что-то предпринимать. Так я, пожалуй, засну».

Он встал.

«А что, если подойти к какому-нибудь рабочему?.. — мелькнула мысль. И тут же одернул себя: — Чепуха! Если он наш, — примет меня за провокатора. Если чужой, — я сразу же влипну».

Он уже едва брел. Проспект Тёкели показался ему на этот раз бесконечным. Спина болела. Недавние побои фельдфебеля Шимака давали себя чувствовать.

«Нет больше сил…»

Дом, перед которым он остановился, показался ему знакомым. Так оно и есть — Дом металлистов!

«Что случится, если я вздремну немного? На худой конец — выгонят. Вот и все».

— Куда, товарищ?

— На лекцию, — машинально ответил Петр.

Оказалось, он попал в точку.

— К молодежи?

— Да, да.

— Второй этаж, комната семь.

Через пять минут, сидя на стуле, Петр спал. Он спал, облокотившись на спинку стоявшего впереди стула, опустив голову на руки. Он спал так крепко, что даже громкие разговоры вновь подходивших слушателей не могли его разбудить. Шумная молодежь не обращала на спящего никакого внимания, Только молодая лекторша тихо заметила:

— Я еще не сказала ни слова, а вот товарищ уже спит.

Когда Петр проснулся (под его рукой двинули стул), лекция уже подходила к концу. Лекторша — худощавая блондинка с голубыми глазами, видимо студентка — замолкла, когда Петр, проснувшись, испуганно вскочил с места. В первый момент он не сразу сообразил, где находится, затем снова тяжело опустился на место. Девушка невозмутимо продолжала свою лекцию.

Петр с трудом воспринимал смысл слов. Но мало-помалу ему стало ясно, что белокурая девушка объясняет по Каутскому экономическое учение Маркса. Он стал внимательно вслушиваться. Даже глаза себе протер.

«Нет, я не грежу, — убеждал он себя. — Это не сон. Но я готов отдать голову на отсечение, если эта девица не изучала Ленина и свои сведения не почерпнула из большевистских брошюр. Куда я попал?»

На стене — портрет Лассаля. Под портретом плакат:

В небольшом зале находилось человек двадцать слушателей. Молодые рабочие, работницы, несколько студентов. Они поглядывали на Петра. Он интересовал их меньше, чем докладчица.

«Какого чорта они уставились на меня? Чего я им дался?..»

Лекция кончилась.

Маленькая комната мигом опустела.

Когда Петр вышел на улицу, молодежь уже разошлась. Только у подъезда лекторша еще разговаривала с двумя юношами. Один из них вскоре распрощался. Другой вместе с девушкой пошел к остановке трамвая. Петр вошел в один вагон с ними, не отдавая себе ясного отчета, зачем он это делает. Он сел рядом с девушкой, справа. Девушка локтем незаметно подтолкнула своего соседа слева, черноволосого неуклюжего парня, по виду — студента. Близорукими глазами указала на Петра.

— Вы куда? — спросила она Петра.

Петр движением руки показал вперед. Куда идет трамвай — он не знал. Билет он взял до конечной станции.

Трамвай прошел через мост на сторону Буды. Черноволосый студент на второй остановке вышел. Девушка осталась. На следующей остановке она тоже вышла. Петр последовал за ней. Девушка нервно повернулась и, прищурив близорукие глаза, испытующе посмотрела прямо в лицо Петра, освещенное фонарем трамвайной остановки.

— Простите… — пробормотал Петр.

— Что вам от меня угодно?

Она так крепко прижала к груди портфель, словно боялась, что Петр захочет его отнять.

— Что вам от меня угодно?

— Может быть, мы отойдем немного подальше.

Девушка кивнула головой и быстро пошла к ближайшему переулку. Петр с трудом поспевал за ней. На углу переулка девушка остановилась.

— Я вас слушаю.

Петр огляделся. На улице было людно, но на них никто не обращал внимания. И, наклонясь к самому уху девушки, он тихо сказал:

— Я коммунист. Чехами был переброшен в Венгрию без документов, без денег. На границе избили до полусмерти. Не спал две ночи…

После первых же слов девушка резко отшатнулась, словно ее ударили, и на шаг отступила от Петра. Потом совсем вплотную придвинулась к нему. И, пока Петр говорил, она нервно покусывала тонкую нижнюю губу.

— Зачем вы мне это говорите? Что вам от меня нужно? — шопотом, но энергично, почти тоном приказа, спросила она.

— Я две ночи не спал, — повторил Петр тихо.

Несколько секунд девушка стояла неподвижно, пристально глядя в лицо Петра прищуренными глазами. Потом, не говоря ни слова, пошла обратно — в сторону, откуда они только что приехали на трамвае, к мосту через Дунай. Петру показалось — она кивнула ему, словно приглашая следовать за собой.

Все равно, иного выхода не было, и он пошел за девушкой. Шла она быстро; Петру пришлось почти бежать, догоняя ее. Пройдя минут пять, девушка остановилась под фонарем, поджидая Петра, который отстал от нее шагов на десять.

— Ждите меня здесь, — приказала она шопотом. — Можете гулять от этого фонаря вон до того. Видите?.. Туда и обратно. Дальше — ни шагу. Иначе мы разойдемся. Поняли? Постараюсь быстро вернуться.

Тридцать девять шагов вперед — тридцать девять шагов назад. «Словно в огромной тюремной камере», — подумал Петр. Сонливость от волнения прошла, голова стала свежей, но ноги — словно и сейчас на них жернова вместо ботинок.

Проносились трамваи, автомобили. Пешеходы, как ни спешили, все же успевали то справа, то слева толкнуть Петра в бок. Ничего! Лишь бы один, один единственный раз хорошенько выспаться!..

«Однако, где же это я нахожусь?»

Он прочел название улицы:

«ПРОСПЕКТ НИКОЛАЯ ХОРТИ»

«Проспект Николая Хорти? Гм… Чорт возьми, что это за место?»

Это гнусное имя напомнило ему, что вопрос не только в том, чтобы хорошенько выспаться.

«Лишь бы девушка не подвела… Обещала поторопиться, а вот прошел уже час, а может быть — два, как она ушла. Если она надует…»

Он чуть не вскрикнул от испуга, заметив, что глаза постового полицейского устремлены на него, и инстинктивно ускорил шаг, но сейчас же одумался.

«Если я разовью такие темпы, мне придется еще чаще проходить мимо него», — невольно усмехнулся Петр.

Полицейский что-то объяснял старушке. Но Петру казалось, что исподтишка он наблюдает за ним.

Тридцать девять шагов вперед. Тридцать девять шагов назад. Огромная тюремная камера.

Он быстро сошел с тротуара и, приложив руку к фуражке, обратился к постовому:

— Будьте добры, скажите, который час?

Полицейский вместо ответа показал рукой на электрические часы, находившиеся в нескольких шагах от них.

— Что прикажете? — повернулся он к пожилому офицеру, обратившемуся к нему за справкой. О Петре он, очевидно, уже забыл.

— Четверть одиннадцатого, громко сказал Петр. — Чорт возьми!.. Ну, спасибо.

Тридцать девять шагов вперед. Тридцать девять шагов назад.

«Ну и дурак же я! Что, если девушка видела, как я разговаривал с полицейским?.. Что она может подумать?.. Брр!.. Если она долго не придет…»

Девушка вернулась не одна. Ее сопровождал все тот же черноволосый студент. Не говоря ни слова, они подхватили Петра под руки и повлекли в темный переулок.

— Кто вы такой? — спросил юноша, когда они оказались глухом месте.

— Я уже сказал.

— Какие-нибудь документы у вас есть?

— Нет.

— В Пеште кого-нибудь знаете?

— Никого.

— Что вы здесь намерены делать?

— Прежде всего хочу выспаться.

— Вы утверждаете, что вы коммунист?

— Да, утверждаю.

— А почему вы не обращаетесь к коммунистам?

— Если бы я знал, где их искать!

— Этого я тоже не знаю. Но в газетах пишут, что они в Вене.

— Это далековато.

— Да, пожалуй. Но… кого из коммунистических вождей вы знаете?

— Почти всех.

— Ландлера?

— Знаю.

— А он вас знает?

— Знает. Чудные вопросы вы задаете!

— Я впервые говорю с живым коммунистом. Да, а как ваша фамилия? Настоящая, конечно.

После минутного раздумья Петр назвал свою фамилию. Настоящую.

— Ландлер знает вас под этой фамилией?

— Да.

— Где вы последний раз работали?

— В Братиславе. Перед этим сидел в Берегсасской тюрьме. Еще раньше был секретарем организации в Сольве.

— Братислава… Берегсас… Сольва… — повторил несколько раз юноша. Он хотел хорошенько запомнить.

Петр чувствовал себя отвратительно. Во время допроса не раз готов был ответить дерзостью. Не хватает еще только, чтобы они оставили его на улице!

«Спать! Спать!..»

Тесно прижавшись друг к другу, прошла мимо них молодая пара. Мужчина что-то сказал. Девушка громко засмеялась. Петр невольно выругался.

— Тише, тише! — остановила его спутница.

Молча шли они по скупо освещенной уличке. Остановились на углу какого-то потонувшего во мгле переулка.

Девушка распрощалась в темноте. Петр и его спутник повернули обратно, к проспекту Николая Хорти. Не доходя до проспекта, они свернули вправо, в узкий кривой переулок.

— Ну, что же будет дальше? — спросил Петр.

— На эту ночь, а может быть, и на следующую, я думаю, мне удастся вас устроить. Но это все, что я могу сделать. Мы — социал-демократическая молодежь. Нам не разрешается… а если бы и разрешалось, — мы не могли бы помогать коммунистам. Но на сегодня я вас устрою.

Они прошли полутемным двором большого старого дома. По черной лестнице поднялись на пятый этаж. На звонок дверь открыла приземистая, толстая старуха.

— Добрый вечер, тетушка Сабо! Кровать у вас найдется?

— Милости просим, господин Гофман. На ночь желаете или на день? Прошу вас, заходите.

В кухне стоял тяжелый, кислый запах. Электричество было проведено, но на столе коптела керосиновая лампочка.

— Тише, голубчики, тише! — зашикала на них тетушка Сабо. — Не шумите, пожалуйста. Двое моих квартирантов уже почивают… Постель вам нужна на ночь? Рада, рада услужить. Пожалуйте! Господин Новик — пекарь — очень порядочный и чистоплотный господин. Он как раз уходит в семь часов вечера, а возвращается только к шести утра. Одним словом — от семи до семи. Постель у меня чистая, широкая, любому господину могу рекомендовать по совести. Всего четверо ночует в комнате. Девиц приводить не полагается. Я, знаете ли, разврата не терплю. Словом…

— Отлично, тетушка Сабо. Вам не надо объяснять мне, у кого в Буде самые хорошие постели. Нам нужна кровать на сегодня и еще на одну-две ночи.

— На сегодня, на завтра, на послезавтра… — тетушка Сабо считала по пальцам. — Одним словом, на три ночи? Согласна. Что касается цены, то…

— Получите задаток, — и Гофман сунул старухе деньги. — Остальное завтра. Документы получите послезавтра. С пропиской можно повременить денька два. Мой приятель только что приехал из Кечкемет, а багаж задержался в дороге. Документы все в багаже. Да ведь вы, тетушка Сабо, сами знаете, что те, кого привожу к вам…

— Знаю, голубчик мой, знаю! Да и вам, господин Гофман, известно, как я всегда рада услужить вам.

— Спасибо, тетушка Сабо, спасибо!

Он протянул руку тетушке Сабо, распрощался с Петром.

— Завтра, в семь вечера. На том же месте, где сегодня.

Тетушка Сабо прикрутила коптящую лампу.

— Тише, голубчики, тише… А как прикажете вас величать? — обратилась она к Петру.

— Меня зовут Стефан Балог, — ответил Петр.

— Ну, дорогой господин Балог, снимайте ботинки, и я провожу вас в спальню. Двое уже храпят, вы будете третьим. Четвертый всегда запаздывает. Верно, за девицами бегает. Но, впрочем, он очень хороший господин. Увидите сами, господин Балог.

Из спальни, куда Петр вошел босиком, держа ботинки в руке, пахнуло чем-то кислым. В комнате находились две железные кровати, на полу лежало два тюфяка. При свете ночника, стоявшего на подоконнике, можно было разглядеть, что обе кровати заняты. Впрочем, тетушка Сабо не дала времени на размышления. Указывая на тюфяк, лежащий между двумя кроватями, она прошептала:

— Вот ваша постель, господин Балог.

Петр поставил ботинки под одну из кроватей и собрался было раздеться, но вдруг раздумал. Не стоит времени и труда. Как был, в одежде, свалился на тюфяк и натянул на голову перину в цветном чехле.

«Вот откуда несет кислым», — мелькнула мысль.

Он тотчас же заснул. Казалось, он только успел закрыть глаза, как чьи-то безжалостные руки вывели его из чудесного забытья.

Сквозь отверстия занавесок в комнату пробивался слабый свет, еще бессильный побороть мерцание ночника. Какой-то новый тошнотворный запах поглотил прокисший аромат комнаты.

Над Петром склонился лысый, неопределенного возраста человек со щетинистыми усами. Он был совершенно голый и держал подмышкой одежду, заботливо завернутую в рубашку.

— Уже утро, пора вставать, господин сосед, — сказал голый человек, когда от сильной встряски Петр открыл заспанные глаза.

— Новик, — представился незнакомец, протягивая Петру руку. — Итак, если разрешите… По утрам я бываю чертовски усталым.

Петр едва поднялся.

Новик положил свернутую одежду под подушку, натянул цветистую перину на голову, и не успел Петр даже потянуться как следует, он уже храпел.

Петр вышел в кухню и под водопроводным краном вымылся до пояса. Он чувствовал себя разбитым, не выспавшимся. Тело вздрагивало от холодной воды. Полотняной тряпкой, заменявшей полотенце, он вытерся досуха. Теперь тело приятно горело. Усталость прошла.

Тетушка Сабо предложила щетки для одежды и ботинок. Он занялся туалетом. Вместе с ним в кухне одевался пожилой лысый человек. Наскоро натянув на себя потертый черный костюм, незнакомец попросил у тетушки Сабо завтрак.

— А вам, господин Балог, прикажете?

— Будьте добры!

Тетушка Сабо налила чай в большие глиняные чашки и, намазав маргарином два куска хлеба, положила их на непокрытый кухонный стол.

— Вы, верно, с господином Гофманом старые приятели? — спросила тетушка Сабо.

Петр смутно припомнил, что вчера этим именем тетушка Сабо называла черноволосого юношу. Но что было сказано ей относительно их знакомства — он положительно не помнил.

— Гм… — промычал он вместо ответа.

— Я так и думала, — обрадовалась старуха, ласково кивая головой. — Господин Гофман на редкость порядочный и хороший человек. С господами, которых он приводит, у меня никогда не бывает никаких неприятностей ни насчет платы, ни насчет прописки. Его друзьям бояться нечего. А то ведь есть такие, которые скрываются от полиции…

— Хороша погода сегодня, — перевел разговор на другую тему пожилой человек в черном.

— Что вы, что вы, всю ночь дождь лил. Моросит и посейчас.

— Ничего, пройдет, — успокаивающе сказал он. — Моя фамилия Нитраи, — представился он Петру и добавил: — А если уж господь так щедр на воду, хе-хе-хе, то и тетушка Сабо, я думаю, не пожалеет для меня еще чашечки чая. Хе-хе-хе…

Избавившись от своей пятидневной щетины в первой попавшейся парикмахерской, Петр отправился в город.

В тусклом свете пасмурного утра ему показалось, что за то время, пока он скитался по Австрии и Чехии, улицы Буды, да и весь город сделался как будто меньше. Изменилась окраска трамваев, внешний вид толпы. Люди были одеты не хуже, чем в Братиславе или в Вене, но в городе белого террора эта с виду беспечная праздная толпа казалась Петру странной. Правда, озабоченных лиц попадалось немало, но напрасно искал на них Петр выражения ужаса или страха смерти.

Уже смеркалось, когда Петр подходил к проспекту Тёкели. В маленькой кофейной оставил он последние деньги, и еще не было семи, как он уже стоял перед Домом металлистов.

Стемнело рано. Газовые фонари были зажжены задолго до семи. Моросил дождь. Расхаживая взад и вперед перед Домом металлистов, Петр отдавался своим тяжелым думам. В партийной работе человек никогда не остается одиноким, — у него есть товарищи. Но если он механически выпал из движения… как быть? Что за смысл в жизни без товарищей, без работы?.. Каким чуждым стал ему этот город! Как он сумеет включиться в его жизнь?..

Петр глубоко вздохнул. Усилием воли он заставил себя думать о постороннем.

В окне часовой мастерской часы показывали десять минут восьмого.

В вестибюле Дома металлистов его остановил молодой человек.

Петру показалось, что он где-то уже видел этого низкорослого рыжеватого юношу. Но где именно — он не мог вспомнить.

— Мы встретились вчера вечером во время доклада. Я сидел рядом с вами, — ответил незнакомец на вопросительный взгляд Петра. — Вам незачем подниматься в седьмую комнату. Выйдем лучше на улицу, там поговорим… Товарищи собрали для вас сто. семьдесят крон, — продолжал он, когда они оказались на улице. — Больше собрать не могли. У нас у самих ничего нет. Пока что ступайте домой. Послезавтра вечером приходите в союз кожевников на Нижней Лесной. Буду ждать вас. Комната одиннадцать. В случае, если хозяйка потребует денег, дайте ей двадцать крон. Если спросит документы — дайте тридцать… Одежды и белья, верно, у вас тоже нет?

— Что имею, все на мне.

— Так. Ну, посмотрим! Не забудьте: послезавтра вечером, союз кожевников, комната одиннадцать. До того времени ни с кем, решительно ни с кем не знакомьтесь и не разговаривайте. Читайте, гуляйте, делайте, что хотите, только не знакомьтесь. До свиданья!

В начале десятого, натянув на голову цветистую перину, Петр заснул и спал крепко, пока Новик не разбудил его.

Утром — холодная вода, чай, бутерброд с маргарином, расспросы тетушки Сабо.

На улице он купил несколько газет и, расположившись на скамейке на набережной Дуная, стал читать. Усталость прошла, голова была свежей, но все же он плохо разбирался в прочитанном. Речи политиков, статьи журналистов. Много слов на разные темы. Но того, что его интересовало, он, конечно, не мог найти. Об этом не писалось. Даже между строк нельзя было прочитать, что здесь готовится последний, решительный бой с контрреволюцией. Объявления… Как и прежде, имеющий деньги может купить все, что только пожелает. О карточках на хлеб, на обувь, молоко, одежду — нет и помину. Характерно, что газеты пестрят объявлениями не только на предложения, но и на спрос труда. Закрывают и открывают магазины. Люди родятся, умирают, работают, становятся безработными, вновь получают работу, женятся, ходят в театры, читают, учатся, занимаются благотворительностью, дерутся, мирятся, заболевают, выздоравливают, голодают, воруют, обжираются, — словом, проделывают то же самое, что и в тех странах, где он провел последний год. «Не вполне понятно, что здесь творится, — подумал Петр, — но ясно одно: и в Венгрии люди тоже живут. Впрочем…»

Он вспомнил статью, прочитанную недавно в одной выходящей в Вене партийной газете. В ней говорилось об условиях жизни в Венгрии. Перед его глазами ярко встал жирный, шрифт строк:

«ТОТ, КТО ПРИНИМАЕТ БАНКНОТЫ ХОРТИ, — ЗАСЛУЖИВАЕТ И ДУБИНУ ХОРТИ»

«…Зачем же рабочему отказываться от банкнот Хорти, когда на них можно купить все, что угодно? И что скажет рабочий, который бьется, как рыба об лед, чтобы раздобыть этих банкнот на пропитание себя и своей семьи, когда мы потребуем не принимать даже те немногие, которые ему дают?..»

Петр просматривал уже четвертую газету. Шумные, страстные дискуссии вокруг пустячных, мелких вопросов. Потеха! Однако, если эти вопросы вызывают такие горячие споры, стало быть, в них что-то кроется. Новые группировки, партии. Какой-то граф с историческим именем, крупнейший помещик, — член партии мелких крестьян. Один из директоров Пештского банка — также. Всюду на первом плане партия мелких крестьян. Графы, банкиры, ну, разумеется, и орава кулаков. Все новые, незнакомые имена. Сколько неизвестных ему людей выдвинула контрреволюция!

Петр читал. Обдумывал прочитанное. И снова углублялся в газету.

Оказывается, в стране белого террора тоже идет жизнь. Это факт. Но она была не такой, как представлял ее себе Петр и как представляет ее большинство товарищей за границей. Возможно, год тому назад она и была, такой. Но как с тех пор все изменилось!

В полдень он поднялся на гору св. Геллерта. Оттуда открывался вид до самого Уйпешта. По Дунаю ходили пароходы. Вверх по течению — к Вене, вниз — к Черному морю.

«Борьба между эксплоататорами и эксплоатируемыми идет — это бесспорно. Если она ведется не так, как я привык это представлять, значит ведется иначе. Да. А если борьба ведется иначе…»

До сих пор для Петра солдатами коммунистической партии в Венгрии были только товарищи, которых он знал, и те, которых он хотя и не знал, но которые выросли в тех же боях, что и он сам. Впервые пришлось ему задуматься, что борьба на новом этапе вырастила новых бойцов, которых не удивишь тем, что и в стране белого террора идет жизнь. Людей, которые знают, как можно и как нужно работать теперь, в новых условиях.

«Надо учиться, если не хочешь отстать, — сказал себе Петр. — Время еще не ушло. Мне двадцать два года. А будь и все семьдесят два, разве и тогда я стал бы топтаться на месте? Разве не начал бы учиться жить и работать по-новому?..»

Долго смотрел он в сторону Уйпешта. На Вацском проспекте дымились заводские трубы.

В доме кожевников комната одиннадцать оказалась запертой. Ее не открывали ни в восемь, ни в девять часов. До половины десятого взад и вперед расхаживал Петр по тротуару. Потом пошел домой. У него не было ни денег, ни документов, а тетушка Сабо уже раза два заговаривала о прописке, — и, несмотря на это, он все-таки не унывал. Может быть, просто из-за каких-нибудь непредвиденных обстоятельств не состоялась назначенная встреча, но Петр, сам не зная почему, был уверен, что товарищи не оставят его. Был уверен, что он в кругу друзей, — друзей, еще ему неизвестных, но уже близких. Близких не менее тех, с которыми его связывают долгие годы. Среди товарищей, которые в Будапеште сейчас так же дома, как он, Петр, был дома, скажем, в Прикарпатской Руси. Эти товарищи включат его в работу, Петр был уверен в этом. Когда и каким образом — им лучше знать. Но что включат — в этом не было сомнения.

Перед домом, где жила тетушка Сабо, его ждал черноволосый Гофман.

— Идемте со мной, — сказал он. — Товарищ, с которым вы должны были встретиться на Лесной, сегодня арестован. Я не мог притти к кожевникам и решил подождать вас здесь.

Он взял Петра под руку и, медленно шагая к проспекту Николая Хорти, тихо сказал:

— Из Вены получены ваши бумаги. Старик шлет вам горячий привет. Он послал для вас пятьсот крон… Тише, товарищ, мы на улице!

Будь на месте Гофмана Пойтек, Готтесман или Секереш, Петр за такое сообщение обнял бы их и расцеловал. Но этот черноволосый говорил таким спокойным, почти ледяным тоном, что обнять его было немыслимо. Правда, он крепче прижал к себе руку Петра, и голос его зазвучал мягче, но обнять его все- таки было невозможно, — не такой это был человек.

Петр сдержал свой порыв и сказал тоже спокойно и тихо:

— Теперь я дома.

Говорил Томпа. Это была настоящая фамилия черноволосого студента. Свои слова он сопровождал плавными движениями правой руки. Левую он держал в кармане. У Петра создалось впечатление: о чем бы ни говорил Томпа, — казалось, что он поучает.

— Весь вопрос в том, за что человек попался. За что именно! — подчеркнул Томпа. — Мы постоянно твердим, что романтике не место в наше время. А между тем сами подчас впадаем в романтику. Понимаете, товарищ, — обратился он к Петру, — вскочил парень на полном ходу в переполненный трамвай, бросил пачку листовок и выскочил… Споткнулся. Упал. Не мог сразу подняться, — ему помог полицейский. Пока возились, подоспел трамвайный кондуктор с пачкой листовок, точно таких, какие вы сейчас видели: «Поджигайте страну со всех концов…» По нынешним законам за это полагается не меньше пяти-шести лет. А кому это нужно? Если случайно такая затея и сходит удачно с рук, толку от нее все равно никакого. А чаще кончается, как вот с этим товарищем. Э-эх!..

— Позавчера ночью в Кебане[32] на стене одного из заводов нам удалось написать масляными красками воззвание: «Советская власть в России… Белый террор в Венгрии…» Ну, словом, вы представляете, что мы там написали? Маленький Мартон — вы его скоро увидите — подмешал что-то в краски. Они держались так крепко, что полицейские едва соскоблили надпись. В Кабане только об этом и говорили. Вот это успех!

— Да, — кисло усмехнулся Томпа. — Это успех, но дельного в этом тоже ничего нет. День-два посудачат о нашем «трюке» — вот и все. Реальных результатов — никаких. Внематочная беременность.

Они сидели в комнате Веры. На письменном столе лампа под зеленым абажуром. Открытый книжный шкаф. Складная кровать, три стула. Маленькая железная печурка. Сегодня первый раз ее затопили.

Белокурая Вера Соби, как и Андрей Томпа, учится в университете. Оба они готовятся быть преподавателями средней школы. Высокого, русого, сероглазого парня Вера и Андрей называют Лаци. С его тонкими чертами не вяжутся толстые негритянские губы и узловатые, рабочие руки.

— Вину сваливать не на кого, — сердито говорит Лаци. — Отлично знаем, что из нашей работы толку выходит мало, а все лезем…

Андрей стоит неподвижно, повернувшись лицом к лампе. Вера сочувственно кивает головой.

«Поджигайте страну со всех концов»! — передразнил Андрей, когда Лаци замолк. — Великолепно! Но для чего «поджигать»? Кто должен «поджигать»? Ведь когда во время войны мы говорили солдатам: «Бросайте оружие», или потом, взяв пример с русских, учили их обратить оружие на подлинного настоящего врага, — наши слова имели смысл. А это что?.. У нас за плечами, казалось бы, большой опыт, а работаем мы никуда не годно. Выходит, мы ничему не научились. Надо же учитывать, что положение сейчас совсем иное, а мы применяем устарелые приемы.

Он горько улыбнулся.

— Не совсем так, — возразил Лаци, в раздумьи проводя рукой по высокому рахитичному лбу. — Не совсем так, — повторил он еще раз. — Только я, к сожалению, не умею достаточно точно выразить свою мысль. Теперь, как и тогда, мы имеем дело с процессом разложения… ну, как бы это лучше сказать?.. власть, фактически, теперь, как и тогда, переходит от одной группы буржуазии к другой. Иными словами…

— Совершенно верно! Крупный капитал, или, точнее, финансовый капитал опять находится у власти. Да простит меня товарищ Ковач, — обратился Томпа к Петру, — у вас там, в Вене, этого еще не осознали, именно поэтому-то ваша тактика неправильна. Вас вводит в заблуждение то, что банкиры и графы вступают в партию мелких собственников. Из этого вы делаете заключение, что мелкие собственники хозяева положения. Ничего подобного! — и он сделал рукой резкий жест. — Крупный капитал блестяще ведет наступление. Возьмите любую речь министра финансов. Одни считают этого господина гением, другие — сумасшедшим. На самом деле он ни то, ни другое. Он просто-напросто ловкий агент банкиров. Своей налоговой и валютной политикой он быстрым темпом ведет к тому, чтобы банки, скрутив в бараний рог крестьянина, могли диктовать условия деревне. Государственная власть консолидирована, финансовый капитал снова взял бразды правления в свои руки и накинул ярмо на шею народа. Тот, кто не осознал этого, не может вести правильную политику.

— Постой-ка, постой! Если Андрей начинает что-либо доказывать, всегда хватит через край. Ты как будто совсем забыл: еще недавно, всего три месяца назад, когда русские стояли под Львовом, и знаменитая национальная армия, и полиция, и… я думаю, — Вера улыбнулась, — за исключением социал-демократов, вся страна заколебалась. Вы знаете, Петр, что поднялось? В тюрьмах надзиратели требовали от арестантов удостоверений о том, что с ними обращались хорошо. Мелкая буржуазия… Я не профессор… — Вера подмигнула Андрею, — я не профессор, но я уверена: еще три месяца назад такой «трюк» с листовками, который нынче погубил бедного Лантоша, мог бы… я чуть не сказала: «привести в движение», — это уж конечно, гипербола, — но будет верно, если я скажу: мог бы взволновать город. В то время все, — не правда ли, товарищ Томпа? — положительно все были уверены, что реакция — явление временное, короткий переходный этап, и никто не сомневался, что со дня на день снова все будет наше…

— Мы все ошибались, — прервал ее Андрей. — Но это еще не значит, что…

— Постой! — вскочила Вера. — Я еще не кончила. Слово еще за мной… Тогда шла дискуссия о том, кто придет раньше — русские или армии наших эмигрантов. Мы представляли себе только эти две возможности. Это было три месяца тому назад. Под Варшавой поражение потерпела не только русская армия, но и трудящиеся всего мира. В том числе и мы, товарищ Томпа. После поражения ситуация изменилась, не правда ли? Нужно было перегруппироваться, ориентироваться в новом положении, выработать новую тактику.

— Ты придираешься, Вера, — медленно начал Томпа, — придираешься к тому, что я критикую, или, как ты выражаешься, «ругаю» наших товарищей. Дело не в этом! Своей критикой я преследую вовсе не оценку тех или иных товарищей. Я хочу установить, что нужны новые методы.

— Это мы уже раз установили.

— Верно! Но так как из нашей теоретической установки мы до сих пор не сделали никаких практических выводов…

Андрей помолчал секунду.

— Это верно, — заговорил вместо него Петр. — За последние три месяца все сильно изменилось. И все же…

И Петр рассказал про свою встречу с Григорием Балогом.

— Одна ласточка весны не вернет, — перефразировал Андрей пословицу.

Сначала Петр с большим вниманием прислушивался к страстному, порой резкому спору. Но когда дискуссия слишком затянулась, и товарищи стали вдаваться в подробности, мало ему понятные, он отдался своим мыслям.

Заметив, что спор утомил Петра, Вера перевела разговор на другую тему.

— Месяца два назад мы трое, под флагом социал-демократических студентов, сговорившись, отправились в Совет профсоюзов и предложили прочесть научно-популярные лекции по дарвинизму, астрономии, истории, геологии и еще целый ряд тем, имеющих примерно такое же «непосредственное» отношение к классовой борьбе, как и эти. Мы вошли в такое доверие, что три недели тому назад нам разрешили даже преподнести слушателям экономику Маркса — по Каутскому, разумеется. Мы имеем свои группы уже в целых шести союзах.

— Точнее сказать: группочки, — прервал ее Андрей.

— Теперь вопрос только в том, кто кого использует: профсоюз ли нас или мы профсоюз?

Петр стал рассказывать о положении в Прикарпатской Руси.

— Очень поучительно, — констатировал Андрей. — Короче говоря, вы стремились не больше, не меньше, как к тому, чтобы коммунистическая партия стала правящей партией в… капиталистическом государстве! Вернее, вы хотели добиться, чтобы компартия была легализована и имела те же права, как и правящая партия?.. Будьте уверены, у нас таких ошибок не может случиться!

— Сдается мне, что наш профессор слишком в себе уверен.

— Да, я уверен.

— Эх, как бы знать, что поделывают сейчас наши товарищи в России! — перевел Лаци разговор на любимую вечную тему.

— После взятия Крыма победа окончательно и бесповоротно закрепляется за ними.

— Ну, кое-какие дела, я думаю, у них еще найдутся, — усмехнулся Андрей.

— Знаете, ребята, — привычным жестом поглаживая лоб, предложил Лаци, — всякий раз, как мы заводим разговор о перестройке работы, мне сдается, не лучше было бы нам обратиться прямо к Ленину? Честное слово! Он сразу все узлы распутал бы. Серьезно, ребята, не мешало бы написать Ленину.

— Весь вечер мы осуждали детскую романтику, а в заключение ты преподносишь нам самый что ни на есть наиромантичный план.

— Даже и пошутить нельзя, — улыбнулся Лаци. — Я скажу другое. Это уже серьезно. Рано или поздно — вот увидите! — Коминтерн вмешается в наши дела. Не будут они, сложа руки, смотреть, как мы тут льем воду… чуть не сказал — кровь… в бездонную бочку.

— Это уж ты действительно через край хватил, — засмеялась Вера. — Товарищу Ковачу может показаться, что он попал в бочку с кислой капустой.

— Товарищ Ковач пришел к нам не для того, чтобы развлекаться.

— Но и не для того, чтобы скиснуть.

Андрей только рукой махнул: бросьте, мол!

— Эти товарищи обладают исключительной способностью видеть все в черном свете, — сказала, обращаясь к Петру, Вера. — Они прилагают все усилия, чтобы и другим весь мир показался мрачным. Уверяю, товарищ Петр, у вас нет никаких оснований киснуть. Из ста человек, попадающих в Венгрию вашим способом, девяносто девять если не гибнуть физически, — гибнут для работы.

— Зато сотый из них, — сказал Петр серьезно, — сотый обязан работать за сто.

— Вот это правильно! За это угощу вас чашкой чаю.

Было уже далеко за полночь, когда Лаци и Петр собирались уходить.

— Послушай, Лаци, — сказала Вера на прощанье, — не хочешь ли дорогой поиграть на скрипке?

— Гм… Ну что ж, можно.

— Только под сурдинку, — с ударением прибавил Андрей.

Достали из-под кровати футляр. Лаци взял его под мышку.

— Будьте покойны. Пошли!..

— Имей в виду, — сказал Лаци Петру, когда они спускались по лестнице, — что «профессор» и «монашенка»… ты, верно, заметил, что Вера похожа на монашенку?.. словом, Вера и Андрей — муж и жена. Неизвестно, кто будет больше злиться, когда это дело выплывет наружу — отец Веры или мать Андрея. Надо сказать, они оба почтенные граждане. Отец Веры к тому же богат. Он аккуратно помогает ей. Большая часть денег идет на эту музыку, — и он ударил по футляру.

— На музыку? — удивился Петр. — Разве скрипка стоит так дорого?

— Да, порядком… Но, по моему мнению, дело не стоит ни денег, ни риска.

Петр понял.

— Зачем же ты берешься за него?

— На одной критике далеко не уедешь. Вот и приходится перебиваться старыми средствами, пока не придумаем новых.

В одном из темных переулков Лаци открыл футляр. Раз… Два… И они уже шли дальше, оставив за собой приклеенную к стене листовку.

— Послушай, иди за мной шагах в двадцати. Так будет лучше.

По пути они расклеили около сорока листовок. Дома Петр хотел прочесть листовку, но футляр был уже пуст.

— О чем там говорилось?

— Мы сообщаем о крымской победе русских товарищей и о том, что из этого следует.

Рано утром Лаци, идя на работу, разбудил Петра, который спал с ним на одной кровати.

— Если мать спросит, — а спросит она наверняка, — не забудь, что ты кожевник Павел Тимар и только что прибыл из Югославии.

Петр пробурчал что-то и снова заснул. Когда проснулся, было уже больше десяти. В носке он нашел смятую бумажку. Торопливо разглядел ее — и расхохотался.

Тетушка Кемень угостила его жиденьким кофе и бутербродом с маргарином.

— А как живется в Югославии? — спросила она, предварительно осведомившись о фамилии и профессии своего гостя.

— Тяжело! Безработица как будто спадает, но заработки плохи, жизнь все дорожает.

— Весь мир, как один город! — вздохнула тетушка Кемень.

Высокого роста, с проседью, она стояла, немного сгорбившись, возле начисто вымытого кухонного стола. В руке у ней была длинная метелка для обметания пыли, которую она держала, как турист палку. Голова, слишком маленькая для такого большого тела, склонилась набок. Солнечные лучи, проникавшие через окна, освещали ее бледное птичье лицо с маленькими ввалившимися глазами, окаймленными темными кругами подглазниц. Лоб ее, как и у сына, носил следы рахита.

«Неужели и это передается по наследству?» — подумал Петр.

— Заработки и у нас плохи. Но все-таки хоть на тряпки и не хватает, покушать есть на что. Сказывают, нынче урожай был хороший. Стало быть, цены скоро упадут. Вот кабы только не зима… Опять ведь топить придется, а уголь — ой, ой!.. А вы что же, господин Тимар, там же, где и Лаци, работать будете?

— По всей вероятности, да.

— Ну, что же, в добрый час! Место неплохое. Правда, могло быть и лучше, но здесь хоть работу человека ценят. Покойник муж всегда мне говаривал: «Не гонись за жалованьем, не в жалованьи дело, — ценили бы человека». Почтальоном был мой муж. Я даже маленькую пенсию после него получаю. Вон там в комнате его портрет. Не хотите ли взглянуть?

Пожелтевшие от времени тюлевые занавески украшали окна. Добрую часть комнаты занимал стол, покрытый потертой, старенькой плюшевой скатертью. Четыре стула, две деревянных кровати. На стене портрет Лаци — пожилого, коренастого, широколицего, толстогубого гонведского пехотинца. Над портретом выцветшее золото надписи: «Славно и сладко умереть за отчизну».

Еще ниже — пометка чернилами карандашом: «Пиаве, 3 августа 1918 года».

Тетушка Кемень глубоко вздохнула.

— Один сын убит в Карпатах, другой погиб в Сербии, третий где-то в Сибири и посейчас горе мыкает. Вот уже целых три года нет от него весточки. Хоть бы этого сохранил господь!

После обеда Петр немного погулял. Растерянность первых дней прошла, но этот, и без того чуждый, город стал для него еще более страшным. Попасться, когда вновь открылась возможность работать, было бы совсем нелепо.

Смеркалось, когда он вернулся домой. Свет еще не был зажжен. Он подошел к окну.

Маленький квадратный дворик, замкнутый со всех сторон четырехэтажным зданием, напомнил колодец. Дом был, очевидно, очень стар и давно не ремонтировался. Даже в сумерках можно было рассмотреть обнаженные места под обвалившейся штукатуркой. В наступающей темноте крошечные оконца, казалось, совсем слилось в одно. И когда в том или другом окне появлялся свет, перед глазами вставала всегда одна и та же картина. Ветхая мебель в квартирах была когда-то неодинакова, но многолетняя нищета наложила какой-то однообразный, унылый отпечаток, свойственный всем рабочим жилищам.

На дворе заиграла шарманка. Шарманщика не было видно, но старый австрийский военный марш был хорошо слышен. Тетушка Кемень открыла окно и бросила невидимому музыканту кусок хлеба, завернутый в бумагу.

В обеденный перерыв Лаци не приходил домой, он обедал в столовке, недалеко от завода. Вечером он привел гостя. Это был широкоплечий смуглолицый рабочий. Его движения были решительны. Он крепко пожал Петру руку. Его открытые карие глаза испытующе остановились на лице Петра.

— Мы как будто с вами, коллега Тимар, старые знакомые?

Петр никак не мог припомнить этого широкого скуластого лица, этого яркого рта с коротко подстриженными усами.

— Мать вышла за хлебом, — сказал Лаци.

— Ну, тогда я вам могу напомнить, коллега Тимар, где мы с вами встречались. В девятнадцатом году, в августе, в тот самый день, когда румыны вошли в Пешт, вы со своими товарищами ночевали у меня на улице Юллеи. Столкнулись мы с вами на бульваре. Помните? Вы попали тогда в переплет из-за советской звезды…

— Мир тесен! — вздохнул Петр, пожимая руку гостя.

— Не мир тесен, а наш фронт короток, — поправил его гость. — Кстати, чтобы не было недоразумений, мое имя теперь не Владислав Гусак, а Иоганн Киш.

В поисках работы Павел Тимар (наш Петр) зашел на обувную фабрику. Рабочие были нужны, и его сейчас же оставили на испытание. Получив на руки заготовки, колодки, шило и еще какие-то инструменты, названий которых он точно не знал, Тимар смутился. Предложение Лаци поступить на ту фабрику, где он сам работал, Петр принял за шутку. И только после долгих уговоров он нехотя согласился. «Ну, так и быть! Пока не выправлю подходящих документов металлиста, чорт с ним, буду кожевником!»

— Хороший сапожник из тебя вряд ли выйдет, — сказал Лаци, — но если сядешь рядом со мной, то как-нибудь справишься. Производство настолько механизировано, что достаточно изучить какую-нибудь одну деталь. Для квалифицированного рабочего это — сущий пустяк. Можешь смело попробовать.

Хоть и не больно смело, но все же Павел Тимар рискнул попробовать. И теперь — на вот тебе! Надсмотрщик всучил ему все эти штуки, а ты изволь заготовлять пробную пару!

За столом сидело четверо. Справа от Тимара — пожилой бородатый мужчина с утомленным лицом, слева — долговязый парень, приблизительно одних лет с Павлом, напротив — рабочий неопределенного возраста, с черной повязкой на левом глазу.

— Это вы, товарищ, служили в солдатах вместе с нашим другом Кемень? — спросил Тимара бородатый.

— Да, я, — ответил Тимар.

— Я так и думал.

И не успел Тимар опомниться, как не начатая работа очутилась у его соседа, а перед ним красовались, натянутые на колодки, заготовки.

— Над этим вы можете немного повозиться, — шепнул ему сосед.

Его товарищи сделали вид, будто ничего не видели и не слышали.

В комнате находилось около тридцати рабочих столов. И за каждым сидели, сгорбившись, четыре человека. Из соседнего помещения слышался монотонный шум машины. Надсмотрщик, прихрамывая, переходил от стола к столу. Тимар исподтишка наблюдал за ним. Он заметил, что тот придирается к каждой мелочи, дает указания, исправляет, бракует, но, переходя к следующему рабочему, уже не интересуется выполнением распоряжений. Подошел он и к Тимару, бросил беглый взгляд на заготовку пробной пары и направился дальше. Тимару показалось, как будто он одобрительно кивнул головой.

— Старик сегодня в отличном настроении, — шепнул рабочий с повязкой. — Верно, здорово выпил вчера… Кабы цена на вино немного упала, наша жизнь, пожалуй, стала бы совсем сносной, — прибавил он после короткой паузы.

— Кабы упала цена на вино, да на хлеб, да на мясо, да квартирная плата была бы снижена и повышены наши ставки, да кабы во рту выросли грибы… — заворчал бородатый.

— Взять хотя бы, к примеру, вино. В концентрационном лагере, когда фельдфебелю Бизику было что выпить, нас — кроме разве клопов, вшей, блох да крыс — ничто и никто не беспокоил. Зато уж, если Бизик бывал трезв… гм, будь в тот вечер достаточно вина, быть может, оба глаза у меня были бы целы.

— Вы попали сюда из Югославии, товарищ? — обратился к Тимару долговязый парень.

— Да, оттуда.

— А там работали по этой же профессии?

— Д-да…

— Я так и думал, — сказал долговязый, мотнув головой. И кинув быстрый взгляд на надсмотрщика, стоящего к ним спиной, он быстрым движением обменялся с Тимаром колодками.

Кривой смущенно отвернулся, старик неодобрительно покачал головой.

— Не следует торопиться. Если товарищ будет так быстро делать заготовки, он этим только подорвет расценки. Надо быть себе на уме, — наставительно заметил он.

— В чем дело? — спросил надсмотрщик, уловивший последние слова старика.

— Ничего, ничего! Вот товарищ Шульц никак не может простить мне моих слов. Я как-то высказался: коли, мол, жалованья не хватает на еду и на питье, так я, мол, стою за питье. Кому — поп, кому — попадья.

Не сказав ни слова, надсмотрщик прошел дальше.

Обедать Тимар отправился в один из ближайших трактиров. Повел его туда старый Шульц. Лаци обедал вместе с ними за одним столом. Он заказал только суп; второе блюдо он принес с собой завернутым в газетную бумагу. Таким образом обедало большинство рабочих обувной фабрики.

— Пробная пара сойдет с рук, — сказал старый Шульц, — но как быть дальше? Мало по малу у нас на фабрике металлистов окажется больше, чем кожевников.

— Надо наладить так, чтобы мы втроем, вместе с Телькеш, попали за один стол. Будем работать коллективно. Тимара заставим пока гвозди забивать.

— Коллективно… гм… Ну что ж, попробовать можно. Но я все-таки того мнения, что металлистов лучше устраивать на сталелитейных заводах.

— Оно верно, имей мы соответствующие документы, — вздохнул Лаци. — Но их-то у нас и нет. Впрочем, может быть…

— Об этом поговорим в более подходящем месте, — перебил его Шульц, вытирая мокрую от супа седоватую бороду.

— На нас здесь никто не обращает внимания. А кабы и обращали, так из нашего разговора все равно ничего не поняли бы.

— Осторожность никогда не мешает. Я сам виноват, что начал разговор. Ну, и баста! Кончаем! Чорт меня побери, если это пиво наполовину не разбавлено водой!

В углу, в двух шагах от стола, часы заиграли марш Радецкого.

— Н-да, — промолвил старик, хитро подмигнув Тимару. — Все в порядке! — молодцевато надвинул на лоб старомодный выцветший котелок.

— Я буду вас звать Тимаром, чтобы быстрее привыкнуть к этой фамилии, а вы не забудьте — меня зовут Киш. Иоганн Киш. По профессии — безработный парикмахер. Н-да… а теперь — к делу.

С Андьялфельда дул сильный холодный ветер. В оледенелых деревьях городской рощи ветер выл еще сильнее. Аллеи были почти безлюдны.

Киш уже больше часа наставлял Тимара, а возникали все новые и новые вопросы.

— Пойдемте ко мне домой, уж больно холодно, — прервал разговор Иоганн Киш. — Я живу тут неподалеку, на Стефанской улице. Адрес известен всего четырем товарищам, вы будете пятым. Только в исключительно важных случаях вспоминайте его. Записывать его тем более нельзя.

Киш жил у продавца сластей с площади Гараи. Вход через кухню. В кухне этой и ютились хозяева, старые супруги.

Стол покрыт ветхой плюшевой скатертью, и на нем фарфоровая ваза с пыльными искусственными цветами. Складная походная кровать, платяной шкаф, четыре стула. Вот и вся обстановка этой комнаты. На стене в золоченой раме портрет короля Карла.

— Наши хозяева, — Тимар кивнул в сторону кухни, — убеждены в том, что если бы этот идиот вернулся, сразу воцарилось бы «доброе» старое время. Дядя Вайс время от времени благословляет портрет.

Киш вынул из-под кровати граммофон и поставил пластинку с какой-то опереточной арией.

— К этому я обычно прибегаю только в том случае, когда стучу на машинке. Но не вредно лишний раз давать знать дяде Вайсу, что я принадлежу к веселым беднякам.

И Киш снова принялся за свои объяснения.

Он расхаживал взад и вперед, заложив руки в карманы пиджака. И эти длинные, согнутые в локтях руки напоминали ручки вазы.

Говорил он медленно, подчеркивая слова, которым он придавал особое значение. Но и тогда, когда он рассказывал о своих неудачах и затруднениях, у него был такой решительный тон, что с трудом верилось, чтобы этому человеку могло что-либо не удаваться. Он смотрел в глаза собеседника с детским любопытством. И если разговор бывал ему по душе, он смеялся, широко открывая рот и обнажая два ряда блестящих белых зубов.

Пока Петр рассказывал о своих злоключениях в Прикарпатской Руси, Киш нечасто сверкал своими зубами. Чаще он покачивал головой да покусывал губы.

— Да-да… Знаете ли, я не охотник рассказывать, но на этот раз сделаю исключение. Мир мал, всюду одни и те же песни, и все-таки мы плохо его знаем. Я никогда не бывал в Южной Америке, но ручаюсь головой, что и там разбойник проливает крокодиловы слезы по жертвам, ограбленным другим разбойником. В этом отношении нет никакой разницы между чехами и венгерцами, сербами и обитателями Огненной Земли. Одним словом… Вы знаете, что я был еще в Пеште, когда туда вошли румыны. Зрелище было не из веселых. Не стало веселее и тогда, когда Задунай заняли венгерские националисты. Их офицеры, пожалуй, еще хуже румын. Вернее, в Задунае они чувствовали себя хозяевами больше, чем румыны в Пеште. Грабили, пытали, вешали без зазрения совести. Принято думать, что, описывая белый террор, мы сгущаем краски. Но того, что проделывали венгерские офицеры на «освобожденной» венгерской земле, преувеличить немыслимо. Эти ужасы даже представить себе трудно.

Киш несколько минут молча расхаживал взад и вперед по комнате. Он то вынимал руки из карманов, то снова закладывал их обратно и сокрушенно покачивал головой.

— …Я скрывался в Задунае у младшей сестры и во-время успел удрать в Хорватию — в Югославию. Сестру мою убили белые. Обвинили ее в том, что она будто бы скрывала Самуэли. Убили и ее мужа. Он был солдат-инвалид. Бедняк потерял ногу на румынском фронте, защищая короля. О подробностях говорить не стану. Венгерские белые офицеры… Словом я во-время попал к сербам. И направился я в Печ. Город хотя и принадлежит Венгрии, но до нынешнего дня оккупирован сербами. Население попалось на удочку демократической комедии и теперь умоляет сербов не эвакуировать город. Рабочие отдают себя под защиту сербской демократии из страха перед венгерским белым террором. Они правы, не правда ли? Ну, ладно! Словом, я прибыл в Печ и сразу же получил работу. Но не успел я еще приступить к работе, как заболел брюшным тифом. Провалялся в больнице восемь недель. Выйдя из больницы, я совсем не узнал города. Он был наводнен беженцами из Венгрии. И сербы принимали их действительно прекрасно. Венгерцам давали места в городской управе. Работы для них находилось сколько угодно. Говорить и писать можно было совершенно свободно. Сербы даже требовали агитации против венгерского белого террора.

Беженцы, конечно, были в восхищении от молодой сербской демократии. Социал-демократы сразу же заговорили о «сербском пути к социализму», противопоставляя этот путь «русскому пути». Многие коммунисты тогда на эту удочку попались. В том числе и я. После выздоровления мне пришлось взять работу не по своей специальности — в политическом отделе городской думы. Мои обязанности, помимо устройства беженцев, заключались главным образом в работе среди шахтеров. Я должен был агитировать против венгерского белого террора. И если я и не пел хвалебных гимнов сербской демократии, как это делали многие, то я ей все же служил. И сербы, которые были заинтересованы в Пече и шахтах, не остались предо мной в долгу. Жил я хорошо и мог бы отрастить себе брюшко, кабы не Видор Мукич.

Видор Мукич… Вряд ли вы, товарищ Тимар, или кто-либо из ваших сверстников слыхали об этом человеке. Он был из старой гвардии того периода, когда Бокани [33] первый раз сидел в тюрьме. Я был еще молодым парнем, когда познакомился с Мукичем. Две ночи напролет просвещал он меня. Говорил так интересно, что его можно было заслушаться. Он был сын кузнеца из Словении [34].В молодости объездил чуть ли не всю Европу. На всех языках говорил понемногу. Не было в Европе революционной организации, от которой он чему-нибудь не научился. Он имел дело с полицией всех европейских стран. Когда я с ним познакомился, этот невысокий худой рыжеватый человек был членом организации пештских металлистов и называл себя то анархистом, то синдикалистом, то просто антимилитаристом. Мне сдается, что, в сущности, он был просто-напросто сербским — вернее, югославским — националистом, — это ясно проскальзывало во всех его, даже самых революционных, выступлениях. В двенадцатом году его выслали этапом в Словению (мне отлично запомнился этот случай: он уехал тогда в моих парадных штанах), и с тех пор я ничего не слыхал о нем. Значительно позже я узнал от него самого, что в четырнадцатом году, когда началась война, он перешел в Сербию и всю войну прослужил в сербской армии. Дважды или трижды был ранен. Д-да… Ну-с, так вот однажды в воскресенье утром, в марте девятьсот двадцатого года ввалился ко мне этот самый Видор Мукич. Я еще лежал в постели (у меня была тогда отлично меблированная комната с прекрасной кроватью). Мукич был в ужасном состоянии. Исхудалый, грязный, оборванный, изъеденный вшами, в чесотке. Мы не узнали друг друга. И только после долгих разговоров выяснилось, что мы уже давно знакомы.

— Откуда? — спросил я его.

— Бежал из Венгрии. Белые террористы…

— Понятно, понятно! А откуда узнал мой адрес?

— В городской управе.

— Отлично.

Когда он сбросил свое тряпье, чтобы помыться, я увидел его спину. Она была полосатая, как у зебры. Я уже несколько месяцев занимался делами венгерских беженцев. Мне были знакомы эти полосы — следы избиения палками. Грудь тоже изранена — ожоги от сигар.

— Где ты побывал?

— В Венгрии. Потом расскажу.

В то время ходили слухи, что Антанта требует эвакуации Печ. Молодая сербская демократия ответила на это усилением пропаганды против венгерского белого террора. Надо было заставить горняков города Печ и окрестностей протестовать против эвакуации, протестовать против передачи Печ бандитам Хорти. В день приезда Мукича у нас и был назначен такой митинг протеста. Я взял Мукича на митинг. После моего выступления он сбросил с себя рубашку и обнажил спину.

Крики возмущения. Тысячи поднятых кулаков.

— Долой венгерских бандитов!

С разных сторон раздались слабые крики: «Ура Сербии!»

После ужина мы с Мукичем отправились домой. Он должен был ночевать у меня. Когда мы вошли в комнату, Мукич стал перед большим висячим зеркалом, — комната у меня была настолько роскошная, что даже в зеркалах недостатка не было, — словом, он стал перед зеркалом и плюнул в стекло. Стоял и плевал. Этак раз десять.

— В чем дело, брат? Что с тобой?

Ничего не отвечая, Мукич продолжал плевать.

— Что такое? В чем дело? В чем провинилось это зеркало?

— Что же, ты хочешь, чтобы я на тебя плевал? — ответил наконец мой старый друг.

Я привык к тому, что беженцы не особенно покладистые и уравновешенные ребята, и научился ни при каких условиях не терять хладнокровия.

— Ты, брат, значит, на меня плевать собираешься? А за что? — спросил я его совершенно спокойно.

Прищурив голубые с воспаленными веками глаза, он оглядел меня с ног до головы и провел рукой по жалким остаткам седеющих рыжеватых волос. Движение это и наморщенный лоб говорили о том, что он напряженно раздумывал. Не трудно было догадаться: он размышлял, стоит ли вообще отвечать мне или нет? Решил, что стоит.

— Ну, если тебе уж очень хочется знать, — сказал он значительно, — так знай: бежал я не из Венгрии, а из одной сербской тюрьмы. Сербы избили меня до полусмерти.

Остальное узнать от него было легко.

После войны он попал в Словению, в «освобожденную» Словению. В югославской армии он служил штабс-фельдфебелем, имел ордена: два сербских и один французский. Все было бы прекрасно, если бы словенские рабочие не начали забастовку, требуя повышения заработной платы, именно в том городке, где стоял со своей частью Мукич. Владелец завода, богатый австрийский еврей, затребовал себе на помощь войска, и молодая сербская демократия исполнила его просьбу.

В чем провинился Мукич — из его слов понять было трудно. Он больше ругался, чем рассказывал. Одно было ясно: старому фельдфебелю никак не могло нравиться, что «исконный враг» — австриец — получает помощь сербских войск против освобожденных югославских рабочих. Мукич вспомнил, что и он был когда-то синдикалистом, анархистом, антимилитаристом, что целых четыре года воевал он за освобождение Югославии от австрийского ига. Повторяю, я так и не добился, в чем было дело. Знаю только, что Мукич вместе с девятью товарищами был арестован и шесть месяцев просидел в какой-то конюшне. Семеро погибли от пыток во время допросов; оставшихся в живых, в том числе и Мукича, перевезли в Белград, где они должны были перед военно-полевым судом отвечать за «измену отечеству». По дороге Мукич удрал, соскочив на ходу с поезда, и после четырехнедельного скитания добрался до Печ.

На следующий день Мукич должен был снова демонстрировать на митинге свою спину. Но вместо этого, при моей помощи, он сбежал в Австрию. Через две недели и я был в Вене, навсегда порвав с молодой сербской демократией.

Вскоре мне удалось связаться с партией. В Вене я разыскивал Мукича, но тщетно. Потом я слышал, что бедняк умер после непродолжительной болезни — в тот самый день, когда его приняли в больницу. Н-да… вот история Видора Мукича, которую можно было бы озаглавить «Демократия против белого террора». Поучительно, не правда ли?

С тех пор, — вот уже шесть месяцев, как я работаю в Пеште, — мне не приходилось иметь дел с демократией — ни с сербской, ни с венгерской, ни с теми, кто о ней говорит. Героев венгерской демократии я избегаю, как холеры. На то у меня свои причины.

Павел Тимар в сапожном мастерстве успевал быстрее, чем в партийной работе. Никогда не мог бы он подумать, что с ним произойдет нечто подобное. Гвозди в ботинки он мог уже вбивать с закрытыми глазами, и его одежда была пропитана запахом кожи так же, как когда-то запахом окиси железа. Но с партийной работой все еще не клеилось. Когда гусара, привыкшего при наступлениях и отступлениях к стокилометровым походам, снимут с лошади и он попадает в окопы, где недели тянутся без крупных событий и выиграть или проиграть можно лишь сотню-другую метров — гусар этот из кожи лезет вон. «Никогда не думал, что война может быть такой скучной», — жалуется, вылавливая с себя вшей, этот самый гусар после шестинедельного сидения в окопах.

Именно для этой-то скучной войны и нужны крепкие нервы!

Однажды вечером после работы Лаци и Тимар направились, по приглашению Шульца, в один из ближайших трактиров. Где бы ни бывали они вместе с Шульцем, Тимар всегда опасался, как бы старик не привлек к себе внимания: его высокий порыжевший котелок никак не вязался с синей рубашкой без галстука. Старик ни за что не хотел расстаться со своим головным убором.

— Вместе со мной старится, — посмотрим, кто дольше выдержит.

Половой, облаченный в старый, неизвестно откуда взятый фрак и цветную спортивную рубашку, поставил на стол четыре бокала пива. Четвертый бокал был предназначен кривому Бооди.

— Брынзу с гарниром! — заказал старый Шульц, пощипывая привычным жестом седоватую, коротко подстриженную бородку.

Искусно смешивая брынзу с гарниром и подливая в эту смесь немного пива, Шульц обратился к Бооди:

— Вот уже три месяца, товарищ Бооди, как ты освободился из Гаймашкер, а помимо фабрики я встречаюсь с тобой впервые. Чем же ты, собственно говоря, занят в свободное время?

С кислым выражением лица, уставившись глазами в одну точку, сидел Бооди на кончике некрашенного стула.

— Чем занят? — переспросил он, пожимая плечами. — Чем? Да ничем, собственно.

Глотнув пива, вновь повторил:

— Чем я занят? Слушаю плач жены.

— Гм…

Шульц на мгновенье приостановил операцию с брынзой.

— Почему же плачет твоя жена?

— Было бы странно, если бы она не плакала, — ответил Бооди, постукивая бокалом по столу. — Как ей не плакать, когда я вернулся с войны калекой? Сын мой (у меня семилетний сын) — он родился в тот день, когда умер Бебель. В честь Бебеля мы и назвали мальчика Августом. Так вот, мой Август… Все бедствия войны он выдержал, как железный, а мира, этого проклятого мира, чорт бы его побрал, он не выдержал. Кашляет — и как кашляет! Весной мы, наверно, прочтем в «Непсава»: «Унесла его пролетарская болезнь». Ну, как тут не плакать жене?

Старик Шульц продолжал свои махинации: ловкими движениями намазывал он на хлеб брынзу и раскладывал перед каждым бокалом по бутерброду.

— Ешьте!

Но сам он не ел. Покончив с работой, он повернул свое морщинистое лицо к Бооди и, добродушно покачивая головой, спросил:

— Сколько лет ты знаешь меня, товарищ Бооди?

— Двенадцать… нет, скоро уже тринадцать лет, — ответил Бооди после короткого раздумья.

— Тринадцать лет, — повторил Шульц. — Много времени. Мне помнится, как будто это тебя записывал я в союз кожевников, и на «Непсава» ты тоже впервые у меня подписался?

Бооди молча кивнул головой.

— Да, — продолжал старик. — Тринадцать лет назад… Словом, мы хорошо друг друга знаем, товарищ Бооди?

— К чему ты клонишь, товарищ Шульц?

— Погоди, узнаешь, скажу все по порядку. Ты говоришь — жена плачет? Нет слов, ты говоришь чистую правду: плачет. Но что же, ты думаешь, делает моя? Два сына погибли под Доберо. Третий вернулся из Сибири калекой, без руки. Он умер под пыткой на улице Зрини. Дочка моя… я вырастил троих сыновей и одну дочь… дочку мою наградил сифилисом румынский офицер. И ты что же думаешь, жена моя смеется? Ты что же думаешь, что у меня только и дела, что слушать ее плач? Другого долга, по-твоему, у меня нет?

Старик говорил тихо. За соседним столом сильно шумели. Когда старику казалось, что галдеж заглушает его слова, он повторял их и раз, и два, голос его попрежнему звучал тихо.

— Давайте есть, товарищи, — сказал он в заключение.

Бооди не притронулся к пище. Не шелохнувшись, он бессмысленно уставился на залитую вином скатерть. Когда уже никто не думал, что он заговорит, сказал:

— Я состою в профсоюзе. Плачу аккуратно взносы. Выписываю «Непсава».

Старый Шульц даже рукой отмахнулся.

— Вот оно что вспомнил! — раздраженно сказал он и сейчас же замолк. Потом уже без всяких следов раздражения продолжал: — Баками, товарищ Бооди, сегодня уже не об избирательном праве декламирует в Таттерсале, а сидит в Вааце со смертным приговором над головой. «Непсава» тоже уже не то, что было раньше. Там пишут: «Пусть виновные будут наказаны». А кто, спрашивается, эти виновные, товарищ Бооди? Ты, который был фабричным уполномоченным? Я — бывший член рабочего совета? Мой сын, который с одной рукой пошел на фронт защищать пролетарское отечество? Вот для кого, товарищ Бооди, «Непсава» требует наказания! А я тебе скажу, что мы уже достаточно наказаны за то, что во-время не взялись за ум, во-время не додумались, как нам надо было действовать. Может быть, мы и до сих пор еще точно не знаем, что делать? Учат нас прикладами, виселицами, кастрационными ножами. Рано или поздно выучимся! Но одно уже можно точно сказать, товарищ Бооди: плакать и смотреть, как плачут другие, — этого мало. Да, брат, маловато!

Бооди, как бы защищаясь от нападения, вытянул обе руки с растопыренными пальцами.

— Нет, я больше действовать не могу! — проговорил он хриплым голосом.

— Не хочешь.

— Не могу! — повторил Бооди. — Не могу я снова бросить жену одну. Нет. И второй глаз я тоже не могу отдать. Нет! Нет, не могу! Нет!

Он внезапно поднялся, подозвал полового;

— Получите!

Прощаясь, Шульц долго тряс его руку.

— Ну, товарищ Бооди, уж коли ты сам больше драться не можешь, то все же ты не должен гневаться на тех, кто может.

Бооди смущенно улыбнулся.

— За что же мне на них гневаться, товарищ Шульц?

— Трус! — проворчал Лаци, когда они остались втроем. — Из трусости изменяет нашему делу, мерзавец!

— Ну, ну, тише, — примиряюще сказал старик. — Если ты думаешь создать партию из одних только героев… Бооди — хороший парень, я его знаю. Увидите, из него еще выйдет хороший борец. В свое время… А ну-ка, ребята, доедайте остаток брынзы, — перевел он разговор на другую тему, — мне есть что-то не хочется, а оставлять жалко.

Андрей Томпа встал в половине седьмого и принимал холодный душ. После основательного обтирания он десять минут занимался гимнастикой. Кто видел его одетым, никогда не мог бы подумать, что у этого худощавого парня такие сильные, натренированные мускулы. Жил он у матери, вдовы, зарабатывавшей на жизнь уроками французского и английского языков.

Госпожа Томпа была вдовой городского инженера. Отношения между матерью и сыном за последние годы стали если не совсем враждебными, то во всяком случае очень официальными. Они встречались утром за завтраком, обменивались несколькими вежливыми фразами и до следующего утра больше не видали друг друга.

После завтрака Андрей уходил в университет. Он занимал место в одной из аудиторий, — не столько ради лекций, сколько для того, чтобы повертеться на глазах. Говоря языком студентов: посещал «мордопоказательный курс». Во время лекций он читал утренние газеты и синим карандашом отмечал места, заслуживающие внимания.

В одиннадцать часов он давал урок немецкого языка одному из своих коллег. С двенадцати до часу (на деньги, полученные за уроки) сам брал уроки русского языка у бывшего военнопленного. После обеда, от четырех до шести, занимался с тремя гимназистами, сыновьями богатого купца из Леопольдштадта.

Труд этот оплачивался не блестяще, но Андрей не пил, не курил, одевался весьма скромно, ему так или иначе хватало на жизнь.

По этому строгому расписанию он жил уже почти год — с тех пор, как вернулся из румынского плена, куда попал в первые же дни войны. В университет его приняли без затруднений. Кто бы мог заподозрить, что этот юноша с громкой фамилией и метрическим свидетельством, выданным церковью, мог быть красногвардейцем? В университете познакомился он с Верой, которая первые полгода после свержения диктатуры пробыла в Вене и возвратилась оттуда с кое-какими связями с комсомольскими организациями.

После шести вечера Андрей бывал свободен.

Свободное время он проводил с большой осторожностью.

Если куда-либо шел, — делал большие обходы. В более серьезных случаях менял направление два-три раза. Свидания назначал всегда в самых отдаленных частях города. Однако за последние дни на долю его «свободного» времени приходилось столько дел, что от этих предосторожностей поневоле пришлось отказаться.

Четыре раза в неделю он читал вечерние лекции. Одну — у кожевников, другую — у металлистов и две — просто на улице. Он брал под руки двух товарищей, и под видом прогулки они вели занятия.

«Диктатура или демократия… Империализм как последний этап капитализма… Детская болезнь левизны в коммунизме…»

По одну руку с ним шел Петр, по другую — Мартон.

Мартон — невысокий блондин с озабоченным, так не вяжущимся с его детским лицом, выражением больших голубых глаз. Его можно было встретить всюду, где только появлялись Андрей и его товарищи. Тимар видел его даже вместе с Иоганном Кош. Он носил огромные ботинки. В один такой ботинок легко могли поместиться обе его крохотные ножки без опасности нажить мозоли.

«…детская болезнь…»

— Вам, товарищ Тимар, все это, наверно, уже давно известно, и все-таки вам тоже не вредно несколько раз прогуляться со мною, чтобы поучиться, как нужно учить других.

— Пока вы говорили, мне все время казалось, что Ленин написал эту книгу, имея в виду наши ошибки.

— Вот в том-то и дело, — засмеялся Андрей. — Ленин критикует скандинавцев за левый уклон так, что даже южноафриканцы могут вынести из этого урок относительно своего правого уклона.

В этот вечер после долгого перерыва на бульварах вновь зажигались электрические фонари.

Вместо того чтобы итти домой ужинать, Андрей зашел к Вере.

— Надо было бы кое-что почитать, да нет охоты. Я получил две новых книги из Вены.

— Ты устал?

— Чорт его знает! Кажется, как будто и не устал, просто нет настроения. Уже третий день не могу как следует выспаться. Чорт побери! — вторично выругался Андрей, насилуя самого себя. Его язык с трудом произносил ругательства.

— Температуру мерил?

— Оставь!

Вера насильно заставила его поставить термометр.

— Вот видишь: тридцать восемь и семь. У тебя жар. Ты должен сейчас же лечь.

Андрей рассердился.

— Чорт подери! Именно теперь, когда у меня такая уйма дел! Завтра вечером — важное свидание.

— Как-нибудь обойдемся.

Вера проводила Андрея домой. К восьми утра она снова пришла к нему. Дверь открыла госпожа Томпа. Она страшно удивилась, услышав, что девушка в такую рань спрашивает ее сына.

— Андрей спит. Он болен.

— Знаю. Вечером я провожала его.

— Что вам угодно, барышня?

— Что мне угодно? Я хочу зайти к нему.

Госпожа Томпа недоумевающе посмотрела на девушку. «С виду как будто порядочная. Ничего не понимаю!» — подумала она.

— Сейчас спрошу Андрея, — сказала она вслух. — Как передать вашу фамилию, барышня?

— К чему такие церемонии? — и прежде чем госпожа Томпа успела что-либо сообразить, Вера стояла уже у дверей Андрея.

— Тут? — опросила она и, не ожидая ответа, постучала.

Госпожа Томпа ушла из дому, не заглянув к больному сыну. Она была в большом смущении. Она не знала, что и подумать, не знала, что предпринять, что сказать, если снова придется повстречаться с этой девушкой.

Вера командовала.

Послала за врачом и в аптеку, заказала обед из ресторана, писала письма, — Андрею оставалось лишь подписываться под ними. Вечером на звонок госпожи Томпа она открыла дверь.

— Ничего серьезного, — сказал она. — Легкий грипп.

— Да? Спасибо, — заикаясь, пролепетала госпожа Томпа.

Они стояли рядом в передней, освещенной слабой лампочкой.

Госпожа Томпа сняла шляпу и, стоя перед зеркалом, поправляла серебристые волосы.

— Разрешите спросить, барышня, чем мой сын заслужил с вашей стороны такую самоотверженную помощь? Вы коллеги?

— Я его жена, — тихо сказала Вера.

Госпожа Томпа отскочила.

Широко раскрытыми глазами уставилась она на эту светловолосую девушку, в которой — ничего не поделаешь! — даже ее материнские глаз не могли найти ничего предосудительного. Вера спокойно выдержала ее испытующий взгляд.

— Жар у него сейчас довольно сильный — тридцать восемь и девять, — сказала она. — Я останусь на ночь. Может быть, мадам, вы будете так добры дать мне что-нибудь для постели… Я лягу на пол.

— Д-да, конечно… Барышня, а… как разрешите вас звать?

— Меня зовут Верой.

Андрей пролежал в постели четыре дня.

Вечером, в половине восьмого, Тимар по просьбе Веры зашел в маленькую кондитерскую на углу Стефанского проспекта и проспекта Арены. Там Андрей условился с кем-то встретиться. Но он заболел, и Тимар должен был заменить его. С кем же, однако, предстоит ему встретиться?.. Там будет видно. Вера вкратце объяснила ему суть дела.

Около половины восьмого к столу Тимара подсел худощавый высокий молодой человек в очках.

— Моя фамилия Деме, — представился он.

— Вы, браток, теперь лишний, — приглаживая свои коротко подстриженные щеточкой усы, обратился Деме к Мартану, вошедшему вместе с ним в кафе.

— Я всегда лишний, когда дело доходит до кондитерской, — сказал Мартон, улыбкой смягчая горечь слов. И вышел.

Тимар расплатился. Они пошли по Стефанскому проспекту, по направлению к проспекту Стефании. Здесь Стефанский проспект застроен лишь с одной стороны, — на другой начинается городская роща.

— Может, мы перейдем на другую сторону? — предложил Тимар, указывая на обнаженные силуэты деревьев, которые в слабом свете безнадежно борющихся с туманом уличных фонарей принимали фантастические формы.

— Как раз наоборот, брат мой, — отверг его предложение Деме. — Я предпочитаю ходить там, где больше народа: это менее заметно и, значит, более безопасно. Важнейшие приказы я раздаю всегда на самых людных местах проспекта Андраши или Ракоци. Однако, взгляните! Эти деревья… Бр-р-р!.. Они, словно какой-то страшный враг, протягивают ко мне свои руки. Вот те сжаты в кулак, эти растопырили пальцы. Семь, девять пальцев, бр-р-р!.. На некоторых кольца. Да, кольца… Не заметили?

— Не понимаю, — сказал Тимар, — о каких кольцах вы говорите?

— Не понимаете? Ну ладно, бросим это. У каждого своя фантазия. Впрочем, это неважно. Сейчас речь идет не об этом. Что же касается дел — я к вашим услугам.

Тимар без долгих разговоров заявил, что он желает познакомиться с организацией, которую Деме представляет. Если все в порядке, организация будет вовлечена в работу.

— Как вы изволили сказать?

Тимар повторил.

— Ха-ха-ха, братец, не торопись! Здесь, видно, какое-то маленькое… да какое там маленькое — громадное недоразумение! Насколько я понимаю, целью переговоров является включение ваших мелких организаций в партию? Так, что ли?

— В какую партию? — удивился в свою очередь Тимар.

— Партия в нашей стране одна — Венгерская коммунистическая партия.

Тимар промолчал. Он не знал, что сказать, не понимал, с кем он имеет дело — с сумасшедшим или с провокатором. Но ведь Вера говорила, что дело серьезное. И Мартон вряд ли приведет с собой провокатора. Это невозможно. «Ну, ладно, посмотрим», — подумал он.

Сначала Тимар хотел бросить своего спутника и скрыться в рощу без всяких объяснений, но теперь он раздумал.

— Видите ли, — продолжал Деме, — я вас лично не знаю, но я знаю тех, кто вас послал сюда. Особо хорошего мнения у меня на их счет нет, но и ничего дурного сказать о них не могу. В общем это честные ребята, и если они вас послали, это говорит за то, что и вы должны быть в общем честным парнем. Поэтому я и хочу взять вас на наше совещание, которое начнется через полчаса. И лучше, если до тех пор мы не будем заводить никаких переговоров. То, что вы там увидите и услышите, я уверен, сразу рассеет все ваши сомнения. Согласны?

Они проехали на трамвае несколько остановок, затем прошли пешком — в обратном направлении. Эту игру они повторили несколько раз, пока наконец не оказались перед той же самой кондитерской, откуда недавно вышли. Было уже около десяти.

— Я живу в этом доме, — объяснил Деме. — Квартира, в которой я занимаю комнату, принадлежит моей бабушке. Бабушка моя как по происхождению, так и по материальному положению и мировоззрению — наш классовый враг. Но она настолько несознательна, что, хоть и догадывается, кто я такой, все-таки меня терпит. Я в свое время не буду с ней так церемониться.

Оба окна в комнате Деме были занавешены. Толстый ковер заглушал шум шагов. В комнате стояли низкий широкий, покрытый ковром диван, большой письменный стол, книжный шкаф и десяток тяжелых резных стульев. Стулья были расставлены вокруг письменного стола, на котором среди книг, журналов и газет возвышалась массивная лампа, покрытая красным шелковым платком вместо абажура. Лампа освещала лишь небольшой круг около стола, большая часть комнаты тонула во мраке.

За четверть часа собрались еще около десятка «братьев». Входя, никто не здоровался.

— Этот буржуазный предрассудок мы бросили, — объяснил Тимару Деме.

Последним, к немалому удивлению Тимара, вошел Мартон, который, по знаку Деме, закрыл за собой дверь на ключ.

Деме уселся в кресло за письменным столом, гости разместились на стульях, Мартон и горбатый блондин в очках устроились на диване.

«Двое из них студенты, — определил про себя Тимар, — а может быть, служащие. Остальные — рабочие».

— Кроме членов комитета здесь присутствует еще один брат, — громко заявил Деме. — Он представитель некоторых организаций, именующих себя коммунистическими, но в партию еще до сих пор не влившихся. В повестке дня: пункт первый — отчет секретариата о взаимоотношениях партии и Коминтерна. Пункт второй — доклад военных организаций. Наконец — текущие дела. Имеются другие предложения? Таковых нет? Предложение секретариата принято единогласно. Брат Евгений, — обратился он к Мартону, — ты будешь вести протокол.

Доклад о взаимоотношениях партии и Интернационала делал сам Деме. Говорил он гладко, красивым звучным голосом, но слишком быстро. Правой рукой он опирался на стол, левой покручивал усики.

Собрание слушало его с большим вниманием. «Как будто по команде», — подумал Тимар. Все кивали головами в такт речи оратора. Один только Мартон, усевшись по-турецки, без устали барабанил пальцами по подошве своих огромных ботинок и украдкой бросал взгляды на Тимара. Тимар сидел неподвижно, внимательно наблюдая за ораторствующим Деме и его покорными слушателями.

Деме яростно нападал на Третий интернационал за пренебрежительное отношение к Венгерской коммунистической партии. Но в то же время он как будто его и защищал.

— Брат Александр, — заявил он, повышая голос, — был не прав, называя Ленина оппортунистом. Секретариат, на основании тщательного расследования, установил, что Ленин не оппортунист, он просто плохо информирован. Случается, — продолжал он уже несколько тише, — случается, что и я ошибаюсь. Почему же не мог ошибиться Ленин? Прошу не ставить так вопроса: или он — или мы. Наш долг — его информировать. Ведь нельзя же отрицать его больших заслуг. Мы должны дать ему возможность исправить ошибки. Да, да! Наш долг спасти его для революции. Конечно, если это нам не удастся…

И сделал такое движение, будто он ломает палку и бросает ее на пол.

Слушатели одобрительно кивали головами.

Тимар слушал в полнейшем недоумении. Он совершенно отказывался понимать, куда он попал, о какой Венгерской компартии идет речь, от имени кого выступает этот самоуверенный оратор.

Между тем Деме продолжал свою речь:

— Итак, вот каково положение. Я беру на себя смелость итти дальше. Секретариат решил повременить брать под подозрение всю венгерскую эмиграцию и связанные с ней мелкие организации тут, в стране. Я надеюсь, никто из братьев не будет считать меня оппортунистом, если я внесу предложение — пока что не возбуждать вопроса об исключении из партии ни Куна, ни Ландлера. Надо дать им возможность защищаться. Я должен сказать вам, что это не только мое мнение, но и мнение брата Леготаи. Я полагаю, что для вас этого достаточно. В ответ на наше отношение из Вены нам послан вот этот брат, фамилии называть не буду, — тут Деме показал на Тимара, и все присутствующие, как по команде, повернули головы в его сторону. — Он явился сюда, чтобы оправдать себя и своих товарищей и получить указания насчет дальнейшей линии поведения, — вдохновенно врал Деме. — Наш меморандум, который мы собираемся послать Ленину, я предлагаю задержать до тех пор, пока мы не выясним, каким способом и в какой мере эмиграция и связанные с ней мелкие организации в Венгрии желают и в какой мере сумеют исправить свои ошибки и упущения. Вношу предложение: для выяснения этого вопроса избрать специальную комиссию… Доклад окончен, — заявил он, садясь. — Начинаются прения. На выступление дается три минуты.

Началась дискуссия. Сначала спокойно, потом все с нарастающей страстностью. Деме пришлось потратить немало энергии, чтобы поддерживать порядок. В чем была суть этой страстной дискуссии, что являлось причиной этого скрежета зубовного и битья себя в грудь кулаками — Тимар, как он ни старался, никак понять не мог. Блондин в очках нападал на Бела Куна, жонглируя словом «предатель». Он толковал о каком-то вооруженном восстании, которое якобы было уже подготовлено «до последней пуговицы», но этот «трус» сорвал его. В конце концов он предложил исключить из партии Куна и Ландлера.

Другой оратор, по внешности студент, критиковал Леготаи.

— Леготаи, — говорил он, — в области теории, конечно, не слабее Ленина. По мировоззрению он, пожалуй, даже выше его, но в практических вопросах он слаб. Стоит вспомнить историю с восстанием, когда он не мог предотвратить предательства Куна и Ландлера. Называйте меня пристрастным, но все же я должен сказать, что в практических вопросах один Деме стоит сотни Леготаи.

— Не будем касаться личностей, — перебил его Деме.

Теперь заговорили сразу двое. Деме с трудом удалось восстановить порядок. Когда наконец страсти улеглись, совещание единогласно привяло предложение Деме: для расследования спорных вопросов избрать комиссию из девяти членов.

— Я буду краток, — начал свою речь блондин в очках: он был докладчиком по военным делам. — Пусть говорят вместо меня цифры.

Прежде чем начать речь, он подтянул свой серый пиджак солдатским ремнем. Его движения были решительны, но говорил он нараспев.

— Людского материала у нас достаточно. Со снаряжением дело обстоит хуже. В Кебане три тысячи двести, в Чепеле — четыре тысячи пятьсот сорок, в Кишпеште — три тысячи пятьсот двадцать, в Эржебетфальве — две тысячи сто пятьдесят, а в самой столице — около четырнадцати тысяч человек ждут приказа о выступлении. Но я не согласен отдать приказ о выступлении до тех пор, пока в моем распоряжении нет ни тяжелой артиллерии, ни соответствующего количества аэропланов. У меня нет ни одного танка! Скажу прямо, по-военному: ответственность за создавшееся положение падает на Ландлера и прежде всего на Бела Куна. Ленин тоже не без вины в этом деле. И чем только эти господа заполняют свое время, вместо того чтобы заботиться о снаряжении моей армии! На что они тратят деньги пролетариата?

Тут Деме остановил оратора:

— Расследование этих вопросов лежит на компетенции только что избранной комиссии.

— Я настаиваю на максимальной гласности. Пусть перед нами предстанет Бела Кун, и пусть он ответит…

— Комиссия…

Большинство поддержало Деме.

— Половина одиннадцатого, — заявил Деме. — Но у нас есть еще одно срочное дело. Слово предоставляется брату Новику.

Это был невысокий юноша с веснущатым лицом. Ему едва можно было дать шестнадцать лет.

— Я попал в прескверное положение, — жаловался он, чуть не плача. — По приказу Леготаи, из нашей типографии я унес домой два с половиной кило букв. Буквы валяются у меня в открытом чемодане. Леготаи обещал замок, но разве можно рассчитывать на его обещание? — он даже махнул рукой. — Если эти буквы не нужны, я их просто выброшу, но из-за такой глупости, из-за свинства Леготаи я не желаю попасть в тюрьму.

— Я могу взять эти буквы к себе, — заявил Мартон.

Его предложение было принято, и совещание закончилось.

— По одному! — распорядился Деме.

Разошлись не прощаясь.

— Вот видите, — обратился Деме к Тимару, когда они остались вдвоем. — Меня никто не может обвинить в пристрастии или в том, что я веду личную политику. Дело — прежде всего! Ленин — вождь международной революции? Допустим. Кун — вождь венгерской революции? Тяжелый случай! Хорошее надо иметь пищеварение… Но, видите ли, пока что я с этим мирюсь и буду защищать Куна, ибо вместе с ним легче вести работу, чем без него. А потом… потом история скажет свое слово, — закончил он торжественно и стал прощаться: — Завтра вечером в восемь часов, в кондитерской. Комиссия собирается к девяти.

Мартон подождал Тимара у ворот. Они молча пошли по Стефанскому проспекту.

— Слушай, — заговорил Тимар, когда они уже были далеко от дома Деме, — собственно говоря, кого дурачат эти сумасшедшие — друг друга или нас?

— Кто как, — ответил тихо Мартон. — Деме и на самом деле сумасшедший. Сошел он с ума оттого, что ему не удалось попасть в вожди мировой революции. Его «ограбили» также и по части руководства венгерской революцией. «Ограбили» — это его собственное выражение. Куна он ненавидит. На этом он и помешался. Сумасшедший ли тот военный, в очках, или что-нибудь еще похуже — я не знаю. Его слова свидетельствуют о том, что он — сумасшедший, но его поступки говорят о его полной нормальности. Он занят исключительно тем, что время от времени занимает крупные суммы у Деме, который в свою очередь шантажирует свою бабушку.

— А цифры, которые он представил…

— Номера телефонов, — усмехнулся Мартон. — У него нет ни одной души… Меня направил сюда Андрей, которому Деме не дает покоя. То он предлагает всеобщую забастовку, то вооруженное восстание. Инициатором всех этих грандиозных планов является тот самый Леготаи, имя которого упоминалось сегодня.

— Ну, а что это за мальчики? Ведь там было около десятка молодых рабочих?

— Да. Эти верят искренно. Они попадаются на удочку каждого сумасшедшего, каждого мерзавца. Они рвутся участвовать в революционной работе и не знают дороги. Ты не можешь себе представить, что творится сейчас в нашем городе! Мне известна одна «партия» в Кебане. «Партия» насчитывает семь членов, больше принимать они не хотят. Эти семеро выработали «наивернейший» план, как проложить дорогу к Советской России через Румынию. Двое из них работают в большом продовольственном магазине и систематически крадут сыр, колбасу и сардинки для «снабжения партии». Для снабжения будущей Красной армии уже накоплено около десяти кило провианта.

— Скажи, Мартон, где ты работаешь?

— Нигде. Я безработный, — ответил Мартон почти шопотом. — У меня нет приличных документов. Под моей настоящей фамилией меня разыскивают.

— Гм… Но почему же товарищи не достанут тебе какое-нибудь удостоверение?

Мартон промолчал. Но когда Тимар настойчиво повторил вопрос, он ответил:

— Все не удосужатся. Давно уже собираются сделать это, но что-нибудь всегда мешает. Приедет ли товарищ важнее меня или же менее ловкий, которому без документа никак не пробиться… А я ведь как-то существую. Когда-нибудь наверняка дойдет очередь и до меня.

— А на что же ты живешь?

— Сам не пойму.

— Но все же?

— Прости, я занят, спешу, — ответил Мартон и, не прибавив ни слова, оставил Тимара одного.

— Из этого, брат… из этаких дел ровно ничего не выйдет, — говорил Тимар Андрею, измотанному трехдневной болезнью.

— Сам понимаю. Я несколько недель не сплю как следует, все думаю, как нам найти выход.

Выслушав рассказ Тимара о его встрече с Деме, Киш сказал:

— Ты должен радоваться, что попал к сумасшедшим, а не к провокаторам. Ведь и это могло бы случиться. Однажды меня спутали с человеком, у которого тоже было в распоряжении тридцать тысяч вооруженных людей. Я был счастлив, когда оказалось, что все дело было лишь в том, что начальнику этих тридцати тысяч вооруженных не хватало денег заплатить за квартиру… К сожалению, наше положение таково, что на одного товарища приходится полтора провокатора. Удивительно ли это? Нет. В подпольной работе у нас не было никакого опыта. А бороться сейчас против белого террора без опыта подполья… Голос авантюристов и маньяков сегодня еще звучит громче нашего, но… Завтра ты мне нужен будешь по серьезному делу. Завтра — воскресенье. Приходи ко мне утром, часам к десяти.

— Отлично. Приду. Но на мой вопрос ты так-таки не ответил.

— Ты как будто спрашивал, каким образом мы можем очистить рабочее движение от этой оравы сумасшедших? Очень простым: мы должны создать настоящую партию.

В «Зеленом охотнике» — большом ресторане городской рощи совершенно пусто. Двор занесен снегом и ничто там не напоминает ни штаб-квартиры воинственных стачечников, ни места веселых рабочих вечеринок. Там не течет больше кровь, пролитая штыками жандармов или поссорившихся из-за своих любовниц солдат. Из-под легкого снежного покрова чернеет земля. «Зеленый охотник» погружен в сон, он словно вымер. В натопленной, даже слишком натопленной распивочной лишь один столик занят одиноким гостем, смуглолицым господином в котелке.

Когда около одиннадцати появились Киш и Тимар, владелец, толстяк Вельдьеши, сам выбежал навстречу, держа в руках «Непсава».

— Что господа прикажут?

Он сам подал им чай с ромом и снова занялся одиноким гостем. Тимар и Киш пили молча чай. Вельдьеши почти кричал, разговаривая со своим клиентом.

— Господин Вайс, я заявил уже в комитете социал-демократической партии, что ко мне спокойно может явиться каждый приличный рабочий, каждый порядочный человек, у которого все дела в порядке. «Зеленый охотник» — это вам не кафе «Клуб!»[35] Сюда не сунут носа безответственные элементы, стрельбой распугивающие мирных граждан. Всем известно, что мой сын Франц служит в отряде Пронаи, и партийный комитет совершит преступление против интересов рабочих, если не учтет это выгодное положение. «Зеленый охотник» не используют больше под штаб-квартиру стачечников. В Венгрии стачек больше не будет! Партийный комитет знает это не хуже меня. Но если товарищи захотят просто спокойненько выпить и поговорить, то более надежного места, чем «Зеленый охотник», им не сыскать.

Тимар и Киш уже давно выпили чай и ежеминутно поглядывали на часы.

— Не придут, — сказал Тимар, когда стрелки остановились на половине первого.

— Они должны были быть к одиннадцати. Ясно, что не придут.

— Получите!

— Боюсь, что случилось что-то неладное, — сказал Тимар, идя к трамваю.

Когда трамвай тронулся по направлению к Стефанскому проспекту, Тимар вдруг вскрикнул, и если бы Киш не удержал его, он выскочил бы из вагона. По проспекту Термины, направляясь к «Зеленому охотнику», шел Бескид. Рядом с ним — незнакомый молодой человек.

— Без глупостей! — проворчал Киш сердито. — Один такой промах может привести к неисчислимым бедам. Впрочем, откуда ты знаешь Леготаи?

— Леготаи? — удивился Тимар.

— А разве не из-за него ты хотел соскочить с трамвая?

— Нет. Леготаи я не знаю. Никогда его не видел. Это прошел один мой старый знакомый.

«Наше счастье, что мы во-время удрали из «Зеленого охотника». Пока мы там сидели и дожидались товарищей из провинции, четыре сыщика встретили их на Восточном вокзале. Один из товарищей, — кто мог бы подумать! — после первой же пощечины признался, что его ждут в «Зеленом охотнике», и что ждет его Иоганн Киш. Двое других держатся стойко, но это не меняет дела. Словом, я должен сматываться. Надеюсь, что через недельку удастся вернуться под другой фамилией, с другими документами. Наши дела я успел устроить. За тобой, когда это понадобится, пошлю Мартона. До свиданья!»

На квартире Веры собралось человек пять. Андрей еще не вполне оправился после болезни. Лицо его пожелтело, глаза лихорадочно блестели. Лаци и Тимара привел сюда Мартон. По неизвестным причинам он отрастил такие усы, что казалось, словно он выпачкался чем-то. Вера только что срезала волосы и, не привыкнув к новой прическе, ежеминутно хваталась за затылок.

— Речь идет о том, — начал Андрей, — что мы должны под свою ответственность выпустить листовку. С тех пор как Киш уехал, мы совсем отрезаны. Ничего ни о ком не знаем, и о нас никто не заботится. Сами должны как-то выкручиваться.

Андрей сжал кулаками виски, как бы желая раздавить голову. Когда у него болела голова или тревожили неприятные мысли, этот жест заменял ему лечение.

— Итак, говоришь, под свою ответственность? — переспросил Лаци.

— Главное не в этом, ребята, — заметила Вера. — Мы должны поставить новые вопросы. Заработная плата, рабочее время, жилищная политика, налоги — вот вопросы, которые мы должны поставить.

— Не совсем так. Если до сих пор мы занимались исключительно большой политикой и каждой своей листовкой вновь объявляли мировую революцию, вовсе не следует впадать в другую крайность. Допустим, речь идет о снижении безработицы. Мы не должны замалчивать, что одна из главных причин — это перевод заводов из Словакии в Венгрию, потому что у нас рабочая сила дешевле. Социал-демократы правы, приписывая уменьшение безработицы себе: снижение зарплаты — это действительно их заслуга. Одним словом…

Андрей говорил обычно так, как будто читал лекцию. В начале речи вставал; кончив говорить и сделав широкий жест, садился. Но сейчас он не ушел сесть, Тимар перебил его.

— Постой-ка, постой-ка! Я теперь каждый второй или третий день пью пиво. Это говорит не только за то, что я становлюсь пьяницей, но и за то, что я прилично зарабатываю. Иными словами…

— Иными словами, мы должны признать, что некоторые отрасли промышленности — как, например, обувная промышленность — защищаются высокими пошлинами. Это опять-таки идет за счет других слоев рабочего класса.

— Да, да, — кивал головой Лаци. — Это так. Но, я боюсь, мы сами себя обманываем: мы упускаем из виду, что огромное большинство рабочих в этом не разбираются. Они заинтересованы лишь в получении работы.

Андрей хорошо продумал свою мысль, и возражения его не смутили. Он как будто даже обрадовался этим возражениям. Отвечал спокойно, неторопливо.

— Мы должны признать, что настоящая конъюнктура — временное явление. Если не сказать — минутное. Вскоре наступит кризис, куда более жестокий, безработица, равной которой еще не было.

— Постой-ка! — снова перебил его Тимар и тоже поднялся.

После него говорил Лаци.

Мартон также подал несколько реплик.

Порядок дискуссии нарушился.

Агитация, направляющая массы к конечной цели, открыла новые возможности. Гости Веры не сразу осознали это, но они почувствовали важность новых задач и страстно спорили о самых мельчайших деталях предстоящей работы.

Бледное лицо Андрея порозовело.

Вера молча прислушивалась к спору. Когда она наклоняла голову, прядь волос нависала на глаза. Потом, словно ей надоело слушать пререкания, подсела к письменному столу, спиной к спорящим. Те не унимались. Трое — все с большим жаром. Андрей — с неизменным хладнокровием.

— А ты ничего не скажешь? — обратился Андрей к Вере.

В соседней комнате часы били двенадцать.

— Хорошо, что еще не забыли о моем существовании, — пошутила Вера.

Она встала, улыбаясь посмотрела в блестевшие от возбуждения глаза товарищей, потом, сделав серьезное лицо, быть может, даже слишком серьезное, опустила глаза.

«Совсем монашенка», — подумал Мартон.

— Пока вы тут спорили, я составила листовку. Проект, разумеется.

Если Вера рассчитывала на эффект, она ошиблась. Один лишь Мартон соскочил с места. Остальные, видимо, нашли это вполне естественным.

— Ладно, — сказал Андрей. — Читай. Но только тихо. Твои хозяева скоро вернутся. — И с принужденной улыбкой добавил: — Ты, верно, у них научилась играть комедию.

— Я очень рада, что мои хозяева — актеры: по крайней мере до полуночи мы одни в квартире. Итак, слушайте!

Вера читала нервно. Лицо ее раскраснелось. Когда она кончила, слово взял Андрей. Он раскритиковал проект Веры в пух и прах. Тимар проект одобрил, дополнив его несколькими практическими поправками. Видно было, что он работает на производстве. Лаци и Мартон поддержали Веру. Андрей защищал свою точку зрения, но шаг за шагом принужден был сдавать позиции. Приняли только несколько его поправок.

Было уже три часа утра, когда Тимар наконец ушел.

Утром Тимар и Лаци, совсем разбитые, садились за свой рабочий стол. Тимар то и дело протирал глаза, стараясь отогнать дремоту.

Шульц неодобрительно качал головой:

— Выпивали, что ли?

— Допустим, — согласился Тимар.

— Бооди тоже был с вами?

— Что вы, что вы!

— Чорт возьми, куда же он запропастился?

Из производственного процесса Тимар усвоил только несколько мелких деталей. Он не знал ни одного приема, кроме того, которым сам пользовался. Теперь, когда Бооди — впервые за все время пребывания Тимара на фабрике — не явился, сразу же возникло затруднение. Работу Бооди распределили между Шульцем и Лаци. Тимару, самому слабому из всех, пришлось задержать свою работу. Он стал нервничать.

— Побольше хладнокровия! — подбадривал его Шульц. — Когда что-нибудь неладно, вот тут-то и нужна выдержка. Когда все в порядке, нервничай себе на здоровье!..

После обеда ребята разгулялись и пришли в отличное настроение. Зато на старика напала хандра.

— Что за чорт! Что могло случиться с Бооди? За девками как будто не бегает. Вряд ли и заболел. Нашего брата болезнь не так-то легко сваливает с ног… Разве с ребенком что случилось?

Когда рабочий день кончился, Лаци и Тимар стрелой помчались к Вере. Пока Шульц по привычке начищал рукавом свой котелок и протирал ботинки тряпкой, которую неизменно носил в кармане, они были уже далеко.

— Господин Шульц! Дорогой господин Шульц! Я вас жду. Помогите нам!

— Что такое? Что случилось?

В первую минуту Шульц не узнал жену Бооди. Маленькая белокурая женщина, дрожа от волнения, стояла перед ним. Серые глаза ее были окаймлены темными кругами, губы посинели, из-под платка беспорядочно выбились пряди волос?

— В чем дело? Что случилось?

— Мой Иосиф… Сегодня ночью его забрали!

— Полиция?

— Офицеры. Из отряда.

— Гм…

Она судорожно сжала руку Шульца, тело ее содрогалось от плача. Шульц отвел дрожащую руку женщины.

— Идем. Не надо привлекать к себе внимания.

— Ночью забрали. Прямо из постели. Все перерыли! Били на наших глазах! Как только рассвело, я побежала в полицию, оттуда — в юридическую консультацию, потом снова в полицию… Ребенок мой, мой Густи — один дома. Лежит больной. Меня никто не хочет выслушать. Бог мой! Что с нами будет? Что с нами будет?

Лишь только стемнело, Мартон принес машину на квартиру Веры. Машина эта оказалась весьма занятной штукой. Раньше на ней печатали литографским способом. Теперь Мартон так ее приспособил, что на ней можно было работать шрифтом. Свинцовые буквы набора хранились в спичечных коробках, уложенных в двух сигарных ящиках.

— У нас, — хвастался Мартон, — все — как в государственной типографии.

— Прекрасно! Великолепно! — потирая руки, похваливал Андрей, впервые изменяя своему обычному хладнокровию.

Вера еще раз просмотрела наскоро текст. Мартон приступил к работе. Оказалось, что государственная типография оборудована все-таки лучше. В типографии Мартона некоторых букв недоставало. Но Мартон не унывал. Не хватало мелких букв — он брал большие буквы. Их оказывалось недостаточно — заменял одну букву другой, перевернув ее вверх ногами. Ничего, и так будет понятно!

— Читателям даже особое удовольствие доставит разглядывать, какой именно буквы не хватает, — утешался Мартон.

— От такого удовольствия я предпочел бы отказаться, — охлаждал энтузиазм товарища Андрей.

Около полуночи машина выбросила наконец первый отпечатанный экземпляр листовки.

— Великолепно! — радовался Мартон.

— Великолепно! Чудно! — торжествовал Мартон.

— Тише! Тише! — одернул его Андрей. — Как будто хозяева вернулись.

Отпечатав около тысячи экземпляров, Мартон прекратил работу и уложил машину.

— Пожалуй, по ночам неладно гулять с этаким пакетищем, — сказал он. — Могут принять за вора. Утром забегу за ним и стащу на Восточный вокзал. Там в камере хранения, я думаю, его никто искать не будет.

— Оставь здесь и листовки, — приказал Андрей. — Распределение организую я сам. Дворнику дайте на чай побольше, это отобьет у него охоту интересоваться, зачем вы так часто сюда ходите.

Ребята устали, но никому не хотелось спать. Пешком перешли на пештскую сторону. Дошли до моста Елизаветы и оттуда, через пустынную набережную, до Цепного моста. Слева, на расстоянии нескольких метров от них, угрюмо молчал скованный льдами Дунай. Из окон гостиниц «Хунгария» и «Риц» падал яркий свет, освещая небольшое пространство ледяного поля. На другом берегу неясно вырисовывались контуры высоко взнесенного королевского дворца, с редкими огнями в окнах. Со стороны Цепного моста, моста Маргариты, с Уйпешта дул ветерок, казавшийся удивительно теплым.

Мартон вздохнул полной грудью.

— Весенний ветер, — сказал он. — Предчувствую весну.

— Вот в том-то и беда твоя, — заметил Лаци, — что ты ровно в полночь предчувствуешь рассвет.

— Чудесный город — этот Будапешт! — предупредил начинающийся спор Тимар.

— Будет чудесным! — вдохновенно сказал Мартон. Его настроение сегодня ничем нельзя было испортить.

Утром, перед началом работы вся фабрика знала, что Бооди забрали отрядчики.

— Британийцы…[36]

— Пронаи…

— Остенбург…

— Хейаш…

Кто именно его забрал — никто толком не знал. Но одно было ясно — какой-то из отрядов. Пришли за ним ночью четверо офицеров, не разрешили даже одеться. Так и увели, как был, в одном белье, накинув лишь рваное зимнее пальтишко.

Жена его бросилась в ноги офицерам.

Один из них ударил ее сапогом.

На фабрике работа не ладилась. Все были заняты Бооди. Что бы такое он мог натворить? Чорт возьми, наверное, он был большевиком… Агентом Бела Куна… Переписывался с венскими эмигрантами… Но что бы там ни было, надо ему помочь. Старый товарищ по работе. Оставил один глаз в гаймашкеровском лагере… Но как помочь? Отряды не церемонятся. Бюро консультации социал-демократов? Надо торопиться…

К обеденному перерыву было решено пойти в бюро юридической консультации при социал-демократической партии. Вопрос, кому пойти, формально не ставился, но все единогласно решили: пусть идет старик Шульц. Двадцать восемь лет состоит он членом партии. Работал за одним столом с Бооди. Пусть с ним также пойдет Барабаш, — тот должен быть в почете у социал-демократов: он собирает подписку на «Непсава».

Шульц, по своему обыкновению, чистя рукавом свой котелок, вполголоса разговаривал с Барабашем, рассеивая его сомнения насчет того, не следовало ли бы поговорить сначала с дирекцией фабрики. Надвинув котелок, Шульц сердито торопил колеблющегося Барабаша:

— Если хотим попасть туда еще в этом году…

И без того длинное лицо Барабаша вытянулось еще больше. Опустив голову, покачивая ею из стороны в сторону, как будто она была у него на резиновой шее, подергивая плечами, он мялся, не зная, как ему быть. Наконец решился:

— Пойдем!

Твердым военным шагом, как бы подбадривая себя, он отправился в путь.

В канцелярии юридической консультации дежуривший там толстый, приземистый, начинающий лысеть рыжеватый «товарищ» выслушал внимательно дело. Сначала от Шульца, потом — почти в тех же словах — от Барабаша. Слушал он весьма внимательно. Снял и раза два носовым платком заботливо протер очки в роговой оправе. Казалось, он хотел бы читать в душах своих собеседников, покачивая головой в знак удивления и осуждения, и, с неожиданной для его комплекции живостью, воскликнул: «Эх! Эх!.. Неужели?..» Когда те умолкли, он, облокотившись на стол, подпер рукой голову и даже закрыл глаза, чтобы лучше сконцентрировать свои мысли.

— Да-а… — начал он после минутного раздумья. — Да-а… Есть два предположения. Это совершенно ясно: либо в руках отряда имеются доказательства, что арестованный Бооди действительно является коммунистом, либо таких доказательств нет. В последнем случае снова две возможности: доказательств против Бооди нет либо потому, что он действительно не коммунист, либо он коммунист, но свою коммунистическую деятельность ловко скрывает. Ради упрощения дела, — и ради вас, товарищи, — предположим лучший случай. Предположим, поскольку нет доказательств, что Бооди действительно не был коммунистом. Иными словами, мы возвращаемся к исходному пункту: либо против него имеются доказательства, либо их нет…

Адвокат во время своей речи смотрел поочередно то на Шульца, то на Барабаша. Кончив говорить, снова опустил голову на руки.

— Да, — немного помолчав, начал он вновь. — Да, товарищи, сомнений нет. Существуют только эти две возможности… Давайте разберемся. Взвесим все последствия и обсудим, что можно предпринять. Допустим, что отряд располагает доказательствами, и Бооди действительно коммунист. Не будем обольщаться: если дело обстоит так, арестованный находится в тяжелом положении. Говоря попросту: ему грозит смертельная опасность. Отряды… — тут адвокат огляделся, не оказалось бы случайно в комнате кого-либо чужого, и, убедившись, что никто из посторонних не слушает, закончил почти топотом: — Отряды… Ведь вы, товарищи, отлично знаете, что такое отряды! В этом случае, — он глубоко вздохнул, — в этом случае нет никакого смысла нам вмешиваться. Бооди мы не поможем, себя же скомпрометируем и лишимся возможности действовать в дальнейшем, тогда, когда мы сможем помочь действительно невинно пострадавшим рабочим. Во втором случае… Будем надеяться, что мы имеем дело с этим предположением. В первом случае наше вмешательство было бы бесцельным, во втором — прямо-таки вредным! Это могло бы произвести впечатление, что, хотя доказательств и нет, все же Бооди коммунист. Ибо, если он невинен, ему нечего бояться. Он не бросился бы сюда за помощью. Наше вмешательство как раз послужило бы доказательством виновности Бооди. Но этого-то господа от нас не дождутся! Мы не дадим им доказательств против попавших в беду рабочих. Нет! Этого они от нас не дождутся!

— Значит, вы ничего не хотите предпринять? — спросил взволнованно Шульц.

— Как вы можете так говорить! Мы, конечно, сделаем все, от нас зависящее. Но, разумеется, ничего такого, что могло бы принести вред арестованному, и, тем более, ничего такого, что могло бы скомпрометировать партию…

— Выписывай «Непсава»! — сказал взбешенно Шульц, когда они спускались с лестницы.

— Ты мне это говоришь? — удивился Барабаш. — Так я выписываю ее уже восемь лет.

— Та-ак? Ну, тогда…

И старик Шульц — что с ним редко случалось — грубо выругался.

Мартон рано утром направился к Вере за машиной. Комната была уже прибрана. Пахло свежим хлебом. Вера завтракала. Она предложила Мартону чашку чая. Мартон, принужденно сидя на кончике стула против Веры, застыл в такой глубокой задумчивости, что забыл о чашке, которую держал в руке.

— О чем ты думаешь? — спросила Вера.

Мартон вздрогнул. Лицо его залила краска.

— Что?.. О чем я думаю?..

У него был необычайно беспомощный вид.

Вера громко расхохоталась.

— Я думал о том, как чудесно жить, — сказал Мартон тихо. — Ты даже не представляешь, Вера, как чудесно!

Вера вдруг стала серьезной.

— Пей чай, Мартон, и ешь хлеб с маргарином. Больше ничем угостить не могу.

В этот же вечер Мартон попался.

Из листовок, оставленных на квартире Веры, около трехсот взял с собою Лаци. Штук пятьдесят он роздал на фабрике, около ста передал товарищу из Кишпешт. Остальные «посадил на велосипед». За час до окончания работы он, ссылаясь на зубную боль, ушел с фабрики. На улице его уже поджидал Мартон со старым дамским велосипедом. У Лаци велосипед был отличный, новый, взятый для него напрокат Андреем.

Они быстро покатили по Вацскому проспекту к Уйпешту. Возле уйпештской таможни свернули и более медленным темпом направились обратно, в сторону Западного вокзала. Проезжая мимо фабрик и заводов, они бросали в толпу выходивших из ворот рабочих пачки листовок.

Лаци уже кончил свое дело. Мартон разбрасывал последние экземпляры. Как вдруг шина заднего колеса с треском лопнула. Мартону не повезло. Катастрофа случилась неподалеку от полицейского поста. Постовой видел, как Мартон разбрасывал последние листовки. И все же Мартон мог бы удрать. Стемнело. Он легко мог бы смешаться с толпой рабочих, стоило только бросить велосипед. Но сделать этого он не хотел, и его поймали вместе с велосипедом.

Лаци был уже далеко, когда заметал, что Мартон отстал. Он тотчас же повернул обратно и подъехал в тот момент, когда полицейский — с помощью какого-то офицера — связывал за спиной руки отбивающегося всеми силами Мартова. Его глаза, полные слез бешенства и боли, на мгновение встретились с глазами Лаци.

Лаци помчался прямо на квартиру Мартона, а через час был уже у Веры вместе с жалким скарбом товарища. Картонный чемодан, в нем две рубашки, пара кальсон, три носовых платка, обрывки красного флага и толстая тетрадь.

На первой странице тетради — надпись красными чернилами: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

На второй странице были наклеены фотографии Тибора Самуэли и Отто Корвина. Подпись черными чернилами: «Пролетариат отомстит за вас!»

На третьей странице — стихи: «В тюрьме, на бульваре Маргариты…» Страниц семь было заполнено цитатами из «Коммунистического манифеста» и из «Государство и революция».

Одну страницу занял разговор Ленина с Бела Куном по прямому проводу. Внизу — опять красными чернилами:

«21. III.-1919».

На следующей странице фотография — портрет Веры.

Тут Лаци на минутку было задержался, но Вера нервно перевернула страницу. За фотографией Веры две страницы чистых. Остальная часть тетради была заполнена копиями писем, отправленных неизвестными авторами по неизвестным адресам.

— Откуда ты раздобыл это?.. Каким образом вещи Мартона попали к тебе? — спросила Вера.

— Я давно знаю мать Мертона. Она вдова. У ней семеро детей. Работает уборщицей в начальной школе на улице Вешелени. Муж ее, кажется, был портным. Имел крохотную починочную мастерскую. Он погиб в семнадцатом году под Добердо. Повторяю, я давно знаю мать Мартона. Когда я сообщил ей, что с Мартоном случилась беда, она сразу поняла, в чем дело. И не скажи я ей, она сама попросила бы меня забрать эти вещи. Славная женщина!

Долго еще Лаци рассказывал о братьях и сестрах Мартона, об его матери, которая, узнав о случившемся, окаменела от горя. Даже плакать не могла.

Вера и Тимар молча слушали его.

Вечером Шульц, в поисках Георгия Сабо, зашел в профсоюз кожевников. Сабо находился в комнате секретаря союза. Через закрытую дверь был слышен его хриплый голос, более громкий, чем обычно. Он вышел багрово-красный. Со злобой захлопнул за собой дверь.

— Старик Шульц! Брат ты мой родной! Как раз о тебе думал. Честное слово! Как раз ты мне нужен.

Сабо — человек лет сорока, высокий, сутуловатый, с впалой грудью. У него болезненный цвет лица; можно подумать, что он страдает болезнью желудка или печени. На самом же деле это железный человек и о болезнях знает только понаслышке. Охрип он от скверного табака, от которого пожелтели пальцы его рук, то и дело скручивающих самодельные папиросы.

— Пойдем, брат! Ты, верно, знал… ну, как же тебе не знать Иосифа Бооди? Полиция утверждает, что он покончил самоубийством. Факт тот, что его нашли на льду, на Дунае, под мостом Елизаветы, вблизи будайского берега. С завязанными на спине руками, с выколотыми глазами… Самоубийство! Сначала он выколол себе глаза? Потом прострелил лоб? После чего, связав руки на спине, бросился с моста?.. И этот мерзавец… В чем дело, товарищ Шульц? Что с тобой? Выпей-ка стаканчик воды…

Когда, после лекции у кожевников, Андрей — часов около одиннадцати вечера — пришел на квартиру Веры, те трое еще просматривали заметки Мартона. Не говоря ни слова, вновь и вновь перелистывали они эту странную тетрадь. Лаци вкратце рассказал Андрею о случившемся. Андрей слушал его, не сказав ни слова, только кусал губы да пальцами барабанил по столу.

— У кого квитанция от нашей машинки? — спросил он, как только Лаци умолк.

— Это все, что ты можешь сказать? — почти враждебно вырвалось у Веры.

— То, что я хочу сказать, я лучше напишу. Это принесет пользы больше, чем слезы.

— Ты не человек! — возмутилась Вера.

Чтобы предупредить ссору, вмешался Тимар. Его симпатии были на стороне Веры, но он понимал, что Андрей прав.

— В самом деле, Вера! Андрей прав. Мы должны действовать, а не плакать.

— У кого квитанция? — повторил вопрос Андрей.

— Как будто осталась у Мартона, — ответил смущенно Лаци.

— Жаль! Вера, садись к машинке. Вложи столько экземпляров, сколько машинка возьмет. Я обещал Шульцу к утру доставить на фабрику сто листовок. По поводу Бооди. Эти мерзавцы убили беднягу! Я не знал его, но Шульц говорит, что это был честный рабочий, хоть он и не был коммунистом. О подробностях расскажу потом.

— Ну, а Мартон? О нем ты ничего не скажешь? — не унималась Вера, дрожа от волнения.

— О Бооди более срочно. Пожалуй, и более важно, — спокойно ответил Андрей. — Быть может, нам удастся поднять рабочих. Бооди работал на фабрике. А наш бедный Мартон не работал. В этом все дело, Вера!

Вера села за машинку. Слова Андрея если не успокоили, то все же убедили ее.

— Завтра утром найдем адвоката для Мартона, — кончив диктовать, снова заговорил Андрей. — Он почти ребенок. Если не поднимать большой шумихи, может быть, удастся выручить его с улицы Зрини без особых затруднений.

— Из этого ребенка когда-нибудь выйдет стойкий борец, — сказал Тимар.

На следующее утро рабочие, выйдя на работу, всюду нашли разбросанные листовки, — в раздевалке, в уборной, у рабочих столов.

Подписи не было.

Листовка не призывала к каким-либо активным действиям, но никогда еще на фабрике не говорилось так много о коммунистической партии, как сегодня. И никогда рабочие так дружно, почти единодушно, не выражали готовности что-то предпринять. Непременно что-то предпринять! Но что именно?

У рабочих столов шли оживленные беседы. В пылу возбуждения порой даже забывали понижать голос.

Уборные были переполнены. Там разговоры велись совсем громко.

Во время обеденного перерыва образовались группы. Обсуждали, спорили.

В трактире Барабаш встретился с Сабо. Тот якобы искал работу. Подсев к столику Барабаша, он все время переговаривался с рабочими, сидевшими за соседними столами.

Электрические часы показывали четыре, когда работа на фабрике остановилась. Это произошло не по команде. Рабочие сложили инструменты не одновременно. Сначала прекратили работу два стола. Потом еще два. Затем целый цех. За ним — другой. И так — вся фабрика.

Часы пробили четыре, когда находившийся в коридоре контролер, удивленный внезапно наступившей тишиной, побежал в цех. Он уже было вобрал полной грудью воздуха, чтобы сочно выругаться, как взгляд его упал на лицо ближайшего рабочего — одного, другого, третьего… Ругательство замерло на его губах, голова пошла кругом. На мгновение его охватил столбняк. В следующую секунду он пулей вылетел из помещения. Захлопнув за собой дверь, он облегченно вздохнул и побежал в контору.

Барабаш глубоко вздохнул ему вслед. «Ах, кабы мне быть на его месте!» — мелькнула завистливая мысль.

Он последним положил инструмент, не отнимая от него рук, готовый в любой момент взяться за работу. Кабы не страх, он показал бы, как бастовать без разрешения профсоюза! Он показал бы, что такое дисциплина социал-демократов! Но страх, этот проклятый страх!.. У него зуб на зуб не попадал.

— Не забудьте о жертвах белого террора! — выкрикнул чей-то звонкий голос.

Ответом был сплошной гул. Слов нельзя было разобрать.

— Да здравствуют русские товарищи!

Снова тот же гул.

Забастовка-демонстрация длилась десять минут.

Когда помощник директора, в сопровождении трех служащих из конторы, вошел в цех, все было уже кончено. Рабочие, как ни в чем не бывало, продолжали работать.

По окончании работ в уборной во время умывания и переодевания языки развязались. Одни считали десятиминутную забастовку недостаточной. Другие — слишком смелой выходкой.

— Без ведома и разрешения профсоюза, — ныл Барабаш. — Это просто провокация отрядчиков. Я ничуть не удивился бы…

Он весь дрожал от волнения.

Перед фабричными воротами остановился мощный автомобиль.

В нем сидели офицеры.

Семь офицеров.

Восьмой — шофер.

Как только первые рабочие показались в воротах, семь офицерских голов, как по команде, повернулись в их сторону.

Четыре бритых лица, два усатых, одно бородатое. Голубые, серые, черные глаза. Блестящие, белые и желтые от никотина зубы. И все же эти семь лиц были одинаковы. Семь офицерских физиономий.

Бетленская папаха. Журавлиные перья. Револьверы. Кинжалы. Нагайки.

Семь лиц растянуты в злорадной усмешке.

Револьверы, кинжалы, нагайки злорадно усмехаются. Белый террор торжествует.

Передние ряды отступают.

Сзади надвигаются новые группы.

Сотня, две сотни, четыре…

Топот восьмисот ног.

Офицеры смеются.

Им грозят серьезные лица четырехсот рабочих.

Восемьсот рук сжимаются в кулаки.

Тут офицеры — там рабочие.

— Мерзавцы!

— Подождите!

— Как смеете?!

Смех замирает.

Автомобиль тронулся. Уже исчез из виду.

Напряженность прошла. Рабочие группами обсуждают положение. Одни считают, что было сделано слишком мало, другие — слишком много.

— Счастье, что они во время удрали. Что было бы, если бы наши не сдержались… Даже подумать страшно! — сказал Барабаш.

Мартон умер.

Полиция сообщила, что арестованный Мартон Энгель умер от «застарелой болезни почек».

Эта заметка впервые была напечатана в одной из вечерних газет. Тимар прочитал ее на улице, по дороге к Шульцу. С побелевшими губами, дрожащий, вошел он в квартиру старого товарища. Пятеро рабочих с обувной фабрики, которых он там застал, уже читали заметку. Но только один из них знал лично Мартона. Белый террор за эти полтора года вырвал столько товарищей, что еще одна смерть уже не могла произвести впечатления. Разговор скоро перешел на другие темы. Один Тимар сидел задумавшись, вспоминая Мартона.

В квартире Шульца, состоящей из одной комнаты и кухни, происходило бурное совещание.

— Само собою разумеется, я не боюсь, но не нужно провоцировать опасность. Я хочу знать, с кем я имею дело, — горячился Шульц.

— Партия требует, чтобы каждая ячейка состояла из рабочих разных профессий, — настаивал Лаци. — Больше точек зрения.

— Но им труднее будет спеться друг с другом. В их среду легко проникнуть чуждым элементам.

Лаци не уступал.

Тимар поддерживал Шульца и чуть не поссорился с Лаци. Но зато он считал, что на совещание нужно пригласить и кое- кого из других ячеек, чтобы охватить как можно больше организаций.

— Тут ты не прав, — возражал старик. — Это умно придумано, что ячейки связаны непосредственно с Веной, а не с местными организациями. Здесь легко влипнуть, легко заставить нас развязать язык. Что касается Вены — руки улицы Зрини еще слишком коротки для этого. Нет, нет! Надо быть осторожными.

— Если мы задумали что-либо предпринять, соседняя ячейка узнает об этом только через две недели.

Тимар оставался при своем мнении.

— Простите, товарищи, — извинился Шульц, — ничем угостить вас не могу. Последние деньги отдал жене, пусть посидит вечерок в кино.

— Ничего, товарищ Шульц! Мы к вам не за угощением пришли, а для работы.

— Ну, ладно! К делу, братцы!

Ячейка — первая ячейка рабочих одной и той же фабрики была создана. Обсуждали ближайшие задачи. Секретарем ячейки был избран Тимар. Лаци должен был поехать в Вену для связи с центром. Прежде эта связь поддерживалась через товарища Киш, но вот уже три недели как он бесследно исчез.

— Расходитесь, товарищи, по одному. И будьте осторожны. В соседней квартире живет сотрудник «Непсавы». Тише, товарищи!

Лаци не вышел на работу, и Тимар был вынужден шаг за шагом расширять свои профессиональные познания. Шульц обучал его.

— Это отлично, — приговаривал он. — Изучить хорошо ремесло — очень важно даже с политической точки зрения. У нас на фабрике ценят только того, кто и в работе умеет постоять за себя.

Вечером Вера в присутствии Тимара всерьез поссорилась с Андреем.

В знак протеста против убийства Бооди мы провели забастовку-демонстрацию. Но ведь Бооди не был даже коммунистом. А бедный Мартон как будто никогда и не существовал. А между тем он был самым лучшим, самым преданным товарищем. Свинство!

Глаза Веры наполнились слезами. От боли или от бессильной злобы — нельзя было понять.

— Свинство!

— Что тебе объяснять, если ты не можешь или не хочешь понять самых простых вещей! Бооди знали все на фабрике, Мартена — одни мы. Ни с каким производством он не был связан. Это лишний раз доказывает значение предприятия, крупного предприятия. Мы почтим память Мартона прежде всего тем, что используем урок этого случая для нашего движения.

Против обыкновения Андрей говорил, расхаживая по комнате, заложив за спину руки.

— Из смерти Мартона, повторяю, мы должны вынести урок…

Вера обеими руками заткнула уши.

— Перестань! Не могу!

— Чего не можешь?

Андрей остановился перед девушкой.

— Чего не можешь?

— Тебя не выношу!

Андрей отскочил. Он старался улыбнуться, но насильственную улыбку сменила печаль.

Через несколько секунд он уже овладел собой.

— Ты слишком нервна, Вера, — сказал он тихо. — Это понятно. Будь добра, садись к машинке, начнем работать. Работа успокоит тебя. Давай руку!

Лаци вернулся через пять дней в скверном настроении. Он привез невеселую новость.

— У эмигрантов склока. Товарищи заедают друг друга. Идет здоровенная грызня.

— Расскажи толком, в чем дело? — нетерпеливо спросил Тимар.

— Честное слово, сам не понимаю! Никак не удалось разузнать. Ты, быть может, добьешься большего. Тебе ведь тоже придется поехать в Вену, этого требует Старик.

— Зачем?

— Не знаю.

Относительно Киша Лаци узнал, что тот был в Вене, но уже две недели как выехал оттуда. Он давным-давно должен быть в Пеште. Вместо него, на время, надо установить контакт с кожевником Сабо.

— До этого мы и сами могли бы додуматься, — сказал недовольно Шульц.

На вокзале Тимар увидел Бескида. Ему показалось, что Бескид сел в тот же поезд, что и он. В поезде Тимар искал его, но безуспешно. В Вене, на вокзале, Бескид вновь промелькнул перед ним, но сейчас же затерялся в толпе.

Венская явка, которую Петр получил перед отъездом от Кемень, оказалась хорошей. Указанный товарищ был дома и ждал Петра.

— Здесь, в Вене, вам опять придется носит фамилию Ковач, — сказал Петру Коша. — Ваша нынешняя фамилия не должна быть известна. Это все, что мне поручено вам передать. Обо всем остальном переговорите с Иоганном и со Стариком. А теперь я провожу вас до ночлега. По дороге поужинаем. А завтра утром я зайду за вами.

В маленьком ресторанчике за ужином Петр осторожно задал несколько вопросов о партийных делах. Коша либо не понимал, либо не хотел понимать. И хотя язык его был так же подвижен, как его руки и как весь он, этот маленький худощавый человечек, — о партийных делах все же он не проронил ни слова.

— Когда вы в последний раз были в Вене? — спросил он Петра.

— Год с лишним назад.

— Ну, с тех пор много воды утекло! Я живу здесь всего три месяца. Два месяца работал в Румынии, потом отсидел там год в тюрьме. Словом, Вены девятнадцатого года я не знал. Но товарищи рассказывают о тех временах чудеса. Сейчас и здесь демократия не в большом почете. Сейчас, как говорит ваш Старик, не дашь венскому полицейскому по морде безнаказанно. А надо вам сказать, — если верить Старику, — случись кому- либо осенью девятнадцатого года на улицах Вены угостить полицейского пощечиной, последний, правда, слегка смущенно, но безусловно вежливо, спрашивал: «Разве вы, господин, не знаете что по законам республики воспрещается грубое обращение с государственными служащими?» Старик, конечно, рассказывает этот анекдот куда лучше меня. Но нынче венский полицейский далеко не так дружелюбен, — что и мне известно.

— Пожалуй, и в девятнадцатом году дело обстояло далеко не так, как об этом говорят, — заметил Петр.

— А что делает Старик?

— Вместо лозунга — «врастаем в социализм» сейчас в Австрии в ходу лозунг «врастаем в монархию». Этот лозунг, пожалуй, реальнее прежнего.

— Любопытно, — буркнул Петр. — Но, признаться, меня куда больше интересует знать, что творится в венгерской компартии. У нас ходят слухи, что существуют внутренние разногласия…

— Об этом вам расскажет Старик, — оборвал его Коша. — О российских делах знаете?

— Мало, очень мало! И то, что знаю, не совсем понимаю. Вернее, если говорить по правде, совершенно не понимаю. Наши товарищи очень нервничают…

— Нервничают! Да они просто сумасшедшие! А дело ясное. Что там до сих пор происходило — было, в сущности, военным коммунизмом. Это и понятно. Гражданская война окончена, военный коммунизм больше не нужен. Это тоже понятно. После этого, конечно, можно и нужно было ожидать, что и Коминтерн свою тактику изменит. Я, конечно, далек от мысли оправдывать Леви[39], — это, знаете ли, тот самый немец, который резко напал на русских товарищей за их «вмешательство» в немецкие дела. Его исключили из партии. Я считаю это вполне правильным. Но, знаете ли, нельзя не задумываться над фактом, что целый ряд немецких коммунистов, настоящих и бывших, нападает на русских, принужден нападать на то, что в сущности является делом не русских, а их европейских посланцев. А тот, кто берет пример с русских и формы движения рабочего класса России, едва еще оторвавшегося от крестьянства, думает пересадить без изменения на европейскую почву, перенести методы русского рабочего движения в Европу, которая, несмотря на все свое загнивание, все же остается насквозь культурной, — тот, дорогой мой, и есть авантюрист. Это — Бела Кун и иже с ним. Н-да… Знаете ли, мы долго молчали, но — довольно! Мы должны сказать… Мы наконец должны крикнуть: Европа вам не Туркестан! Нет! Европа — это Европа!

Коша закурил папиросу и с минуту помолчал. Его испитое, бледное лицо ожило.

— Одним словом… — начал он снова. Взгляд его упал на Петра, и он сразу смолк.

Петр сидел молча, закусив губы, и только порывистое дыхание выдавало его волнение.

— Получите! — крикнул Коша.

— Почему не кончаете, товарищ, раз уже начали?

— Нам надо спешить. Шмидты, у которых вы будете ночевать, могут лечь спать.

— Я хотел бы…

Петр так и не договорил, что он, собственно, хотел. Но когда Коша расплатился, все-таки спросил его;

— Вы, значит, товарищ, считаете исключение Леви правильным? Вот это отлично! Но тогда мне непонятно: если вы против Леви, то как же можете пропагандировать его идеи?

— Что вы, что вы! Ничего подобного. Я говорил об общем положении, не делал никакого определенного вывода. Я только ввел вас в курс тех вопросов, вокруг которых теперь начинается дискуссия. Вот и все. Большего я уже по одному тому не мог бы сказать, что сам не совсем в курсе дел.

— Так, так… — задумчиво протянул Пётр.

В трамвае по дороге в Гринцинг оба молчали.

Ночевать Петр должен был у Шмидтов, которые жили в тихом переулке в одноэтажном домике. Они занимали комнату с кухней.

Шмидт был безработный. Жена его подрабатывала шитьем. Швейная машина стояла в кухне на подоконнике.

Как только Коша ушел, жена Шмидта, маленькая полная блондинка с голубыми глазами, проводила Петра в комнату, где он должен был спать.

— Вот, товарищ, ваша постель, а на той кровати спит другой товарищ. Он возвращается поздно ночью.

— Что, товарищ, очень устали? Или желаете немного поговорить? — сказал Шмидт, входя в комнату со свернутой картой в руках.

Шмидт всего год как вернулся из Италии, где он провел почти четыре года в военном плену.

— Люди едут в Италию, чтобы лечиться от туберкулеза, а я свой туберкулез вывез как раз оттуда, — говорил он обычно, смущенно улыбаясь.

Эта смущенная, как бы извиняющаяся улыбка навсегда залегла вокруг его губ с тех пор, как на него свалились две беды: болезнь и безработица. Дети, — одному было три года, другому полтора, — когда их отец ушел защищать отечество, оба ребенка умерли почти одновременно. В ноябре девятьсот семнадцатого года.

— Нельзя сказать, что они умерли от голода, но плохое питание и, как результат этого, общая слабость в значительной мере способствовали болезни, — оказал врач, констатировавший смерть.

Жена почти с первого дня войны работала на бельевой фабрике. Фабрика обслуживала армию и потому была на военном положении. Во время брестских переговоров фабрика стала. Комендант — бывший капитан из обозных — пошел в стачечную штаб-квартиру и угрожал бастующим: если они сейчас же не выйдут на работу, все рабочие-мужчины будут немедленно мобилизованы и отправлены на итальянский фронт. Капитана хватил кто-то по голове не то утюгом, не то ступкой. Ему не пришлось больше угрожать. Не говоря никому ни слова, жена Шмидта явилась в военный комиссариат и приняла на себя убийство капитана. С января по ноябрь отсидела она в военной тюрьме, в одиночке. До суда дело не дошло. Революция освободила ее. С тех пор она живет потихоньку, без устали работает. Конечно, на починке белья далеко не уедешь. Комнату пришлось сдать, — комнату сняла компартия для приезжающих товарищей. Бедная женщина надеялась, что эти деньги помогут ей улучшить питание возвратившегося мужа. Но человек предполагает… Приезжие товарищи нуждаются в помощи. Одни больны, у других едва зажили страшные раны. Плата за комнату пошла на чай, на кофе и прочие продукты. Хорошо еще, если хватало…

Карие глаза Шмидта обведены синими кругами. Его мощная фигура сгорбилась. На его жене страдания и нищета не оставили никаких внешних следов. Живя впроголодь, она как-то ухитрялась сохранить полноту, и голубые глаза ее не выдавали бессонных ночей, которые она проводила в слезах по детям. Выйдя из тюрьмы, она раз навсегда перестала интересоваться политикой. Зато Шмидт, под влиянием приезжих товарищей, скоро вышел из социал-демократической партии и стал коммунистом.

— Ну, как же, товарищ? Устали? Или хотите потолковать?

— Давайте потолкуем, — согласился Петр.

— Если я вам не очень надоем…

Шмидт на покрытом клеенкой столе развернул принесенную им карту.

— Тут ряд вещей, в которых я никак не могу разобраться.

Перед Петром лежала карта Советской России.

— Эти зеленые пятна, — начал Шмидт, указывая на места, обозначенные на карте зеленым, — это территории, на которых советская власть дает концессии иностранным капиталистам. Что такое концессия — я теперь уже понимаю. Но…

Жена Шмидта принесла чай, и карту пришлось убрать со стола.

— Сахара у нас нет, — сказала фрау Шмидт с той же смущенной улыбкой, что и у ее мужа. — Мы пьем чай с сахарином.

— Товарищ, — продолжал Шмидт, прихлебывая чай, — товарищ, который сейчас живет у нас, серьезный человек и много знает. Он на любой вопрос может ответить, ни минуты не колеблясь. Но, к сожалению, он так плохо говорит по-немецки, что ума-разума от него не наберешься.

— Европейская революция запаздывает, — сказал Петр. — Это скверно! Русским товарищам одним придется начать стройку. Не легкое это будет дело, но они справятся. Критиковать проще всего, а суметь сделать, что они сделали…

— Не считаете же вы меня, товарищ, за одного из тех… Нет, нет, нет!

Теперь Шмидт не улыбнулся. Лицо его было серьезно.

— Нет, нет! — повторял он, качая головой. — Я не претендую на открытие Европы.

После чая Петр прилег и долго не мог заснуть. Заснув, спал так крепко, что даже не слышал прихода своего сожителя. Тот разделся, не зажигая света.

Утром, когда Петр проснулся, его сосед еще спал, зарывшись с головой под одеяло, и громко храпел. Его одежда была беспорядочно разбросана кругом.

В кухне стояла тишина. Через затянутые тюлевыми занавесками окна доносились отдаленные звонки трамвая. Мимо прошел грузовик, домик задрожал.

Петр встал и, не одеваясь, подошел к окну. С любопытством выглянул он на тихую Гринцингскую улицу. Его мысли лихорадочно прыгали. Эмиграция… Вена… Венгрия… Партия… «Кто кого?..» Концессии… Теперь, когда он снова оказался в Вене, в его мозгу всплыл целый ряд уже наполовину забытых лиц. «Подумать только, чего-чего не произошло за этот год с лишним! А мы только тем и занимаемся, что ругаем весь мир, себя самих, а больше всего — тех, с кем мы работаем. Все только жалуемся, что дела идут черепашьим шагом. И только тогда, когда возвращаемся на старые места, начинаем понимать, как много произошло за это время перемен!.. Когда я был первый раз в Вене, Юденич стоял под Петроградом. Сибирь находилась в руках Колчака…»

Вдруг Петра схватили сзади две сильных руки, да так мощно и так стремительно, что Петр и подумать даже не успел о самозащите. От неожиданности он подался вперед, но в следующую же секунду, опершись правой рукой о стену, чтобы не упасть, левой с силой ударил кулаком в живот нападающего.

— Дорогой, дорогой братишка! — успел только вскрикнуть тот и, от неожиданности удара, высвободил Петра.

Петр обернулся.

Перед ним, в одних кальсонах, без рубашки, босиком, небритый, смеясь и плача, стоял Готтесман.

Он плакал, как малый ребенок.

Готтесман казался сумасшедшим. Одеваясь, он без умолку болтал, но Петр не мог добиться от него ни единого толкового слова. Было ясно одно: его — Петра — Готтесман уже считал погибшим.

— Правда, Гюлай говорил, будто ты жив, но я ни минуты не сомневался, что он врет. Будь это правда, он должен был бы знать, где ты находишься. А между тем на этот вопрос он никак не мог ответить. Значит, ясно — врал.

— Теперь ты видишь — он говорил правду, — смеялся Петр.

— Защищай, защищай его! Уж этого-то я от тебя никак не ожидал.

— Хоть ты и сумасшедший, — пошутил Петр, — а ботинки надеть надо.

Хозяева уже вышли из дома, но у Готтесмана был ключ от входной двери. Они вышли.

Весеннее солнце еще не успело высушить следы ночного дождя. Деревья гринцингской аллеи, казалось, на глазах одевались свежей бледнозеленой сочной листвой. Разговаривая, поднимались они на Кельберг, и шум большого города издали доносился до них. Добравшись почти до вершины, они облюбовали молочную, с террасы которой открывался вид на город.

— Снова дымят фабричные трубы.

— Говорят, что сейчас в Вене не больше двухсот тысяч безработных, — сказал Готтесман. — Но табак, так же как и хлеб, все еще продается по карточкам. И хлеб попрежнему выпекается чорт знает с чем. И это, пожалуй, все, что осталось от старой демократии.

— Я думаю, — сказал Готтесман задумчиво, — я думаю, лучше всего начать сначала, с того момента, когда мы с тобой оказались на венгерско-чешской границе. Д-да… Когда мне стало ясно, что чехи не шутят и что мы вот-вот окажемся в руках венгерцев, а те, сам понимаешь, еще менее склонны к шуткам, — я украдкой толкнул тебя в бок. Может, припомнишь? Я хотел дать тебе понять, что пора восвояси. Ты тогда как будто ничего не заметил. Ты не обратил внимания и на мой второй, уже более основательный толчок. Что же оставалось мне делать? Положение не располагало ни к долгим разговорам, ни к глубокомысленным размышлениям. И не в первый раз, надо сознаться, боюсь — и не в последний, я решил действовать наобум. Я сам еще не отдавал себе отчета в своих намерениях. Ясно было одно: надо бежать. Но как? Я сам еще не знал. Ну, как бы это все тебе точнее изобразить, чтобы и тебе впредь была наука?.. Словом, прибыли мы на границу. Остановились. Сволочь-конвойные стали нас пересчитывать перед сдачей. «Есть!» — решил я. Счет ведет всего один человек, от чехов. Но ведь количество арестантов должно было бы интересовать и другую сторону? Вести счет полагалось бы еще одному человеку. Я стоял перед фельдфебелем на расстоянии одного шага. И прежде чем я сам успел сообразить, что делаю, я оказался уже позади него. И вслед за ним пересчитывал арестантов. Контролировал, правильно ли ведется счет. Я считал по пальцам, губы мои двигались беззвучно. Я не смел, я не мог бы вымолвить ни одного слова. Венгерцы должны были полагать, что я считаю для чехов, чехи — что я контролирую их для венгерцев. Вернее, каждый из них был доволен, что противник представлен таким жалким оборванцем, каким был я. Надо сознаться — трюк был сумасшедший, и если бы от этого зависела даже судьба мировой революции, все равно — проделать его вторично я бы не мог. Такое дело может сойти с рук один только раз… Когда чешский фельдфебель, закончив подсчет, выкрикнул последнюю цифру, — какую точно — не помню, — я одобрительно кивнул головой.

Но это было не все. Самое трудное предстояло впереди. Сдав арестантов венгерцам, чехи направились в одну сторону, венгерцы — в другую. На границе остался только караул: два солдата — чешский и венгерский. Остался и я, который уже никак не мог бы быть причислен ни к венгерскому, ни к чешскому караулу, но тем не менее хотел жить. Вот смотри, как я стоял, — и, широко расставив ноги и засунув руки в карман, Готтесман наглядно изобразил товарищу, как он стоял тогда. — Вот так стоял я. И вдруг меня вновь осенила идея. В кармане брюк я наскреб табаку и преспокойно стал свертывать цыгарку. Я предложил ее стоящему возле меня чешскому солдату. Тот только головой мотнул: нельзя, мол, стою на часах и курить не имею права. Я тоже махнул рукой: дескать смело можешь затянуться! И, как человек, сделавший свое дело, пошел обратно к Братиславе. Я следовал за жандармским отрядом шагах в пятидесяти. Я понимал: приди в голову только, одному из этих проклятых жандармов оглянуться — и я пропал. Никто из них не оглянулся. Мне удалось залечь в канаву возле шоссе. После полудня я был уже дома, на своей братиславской квартире.

Но мои мытарства еще далеко не кончились.

В те дни чешские жандармы вели настоящую охоту на венгерских эмигрантов. Десятками ловили они товарищей, пытавшихся бежать в Вену или в Прагу. А судьба тех, кто попадался, тебе известна.

Я рассчитал, что если ехать не в сторону Праги или Вены, а как раз в обратном направлении от Австрии, — пожалуй, мне удастся удрать от братиславских жандармов. С социал-демократической газетой в руке, — это как раз был тот номер, в котором мерзавец социал-демократ Роонаи, — помнишь, тот самый, что был в Венгрии наркомюстом… Ну, словом, я уселся в поезд, направлявшийся в Прикарпатскую Русь. И пока жандармы осматривали поезд, читал передовицу этой самой сволочи под заглавием «Закат Москвы» — о братиславской забастовке. На другой день я был уже в Ужгороде. С вокзала направился прямо на квартиру Гонды. Он был дома.

— Ты что — с ума сошел?! — ахнул тот.

— Ну, дискуссировать об этом не будем.

Гонда побесновался-побесновался, потом принялся хохотать. Смеялся и злился, но все же на следующий день достал кое-какие документы, с которыми я мог уехать в Слатину.

В Слатине я был впервые. Ни один чорт меня там не знал. Гонда дал мне отличную явку и рекомендации. Товарищи устроили меня на работу на соляных копях.

Ты, Петр, на соляных копях бывал, кажется? Но ты там не работал. Я попал в Людвигскую шахту. Там и посейчас работают теми же примитивными способами, как во времена Адама. Ты становишься на колени прямо на соль. Под тобой, над тобой, вокруг тебя — всюду соль. Стоишь так на коленях и каким-то топороподобным инструментом вбиваешь клин в соляную глыбу и бьешь ее со всех четырех сторон, и так глубоко вгоняешь клин, что наконец соляная глыба обваливается. Не знаю, достаточно ли ясно объясняю. Одно наверняка поймешь: человек, непривычный к этой работе, после первых же пяти минут начинает проклинать бога, а после десяти снимает даже рубашку. Я обливался потом, как будто меня водой окатили. За два с половиной месяца, — два с половиной месяца проработал я в этих шахтах, — я исхудал так, что превратился в скелет, обтянутый кожей. Но в общем я чувствовал себя неплохо. Жил я у плотника Дудаша. Я знаю, ты знаком с ним, — он часто вспоминал тебя. Жил я как вполне порядочный человек. Изучал чешский язык у одной девицы, дочери владельца табачной лавчонки. Признаться, девица скорее усвоила венгерскую речь, чем я чешский язык. Не знаю, к чему бы все это привело, не случись декабрьской забастовки.

Декабрьская забастовка, как ты знаешь, началась с того, что чешские социал-демократы с помощью жандармских штыков захватили пражский Народный дом. Забастовала Прага, потом Брюнн и Райхенберг. Мало-помалу забастовка охватила всю страну.

Ну, брат, тут я кое-чему научился. Тебе ведь известно, что после того, как нас поймали, после Лавочне, в Прикарпатской Руси партия была разгромлена. Кого убили, кого засадили, кого сослали, кто сам отошел от движения… Гонда за три месяца вновь восстановил партию. Он не декламировал так много, как мы. Не ходил к жупану. Не писал хитроумных статей. Вообще не мудрил много, но партию он восстановил. Да. В Слатине тоже шло, как по маслу.

На третий день забастовки по моей инициативе было устроено небольшое собрание на берегу Тиссы. Ты знаешь, в том месте Тисса так узка, что ее переплюнуть можно, если вздумается.

А на противоположной стороне — Румыния. Когда наш духовой оркестр заиграл «Интернационал», на том берегу, в Сигеткамаре, народу собралось не меньше, чем на этом. Я говорил кратко, — докладчиком был я. И для того, чтобы показать тем, на другом берегу, что мы не только языком болтаем…

На площади, где происходило наше собрание, находилась табачная лавчонка отца моей «возлюбленной». Два парня мигом выставили дверь, и сигары, папиросы, почтовые марки в два счета были розданы народу. Уже в процессе работы мне пришло в голову, что следовало бы лучше разделить имущество какого-нибудь богача. Недолго думая, мы решили исправить ошибку и ворвались в один из больших мучных складов. Склад был быстро опустошен. У зрителей на противоположном берегу слюнки текли от зависти. Румынским солдатам с трудом удалось разогнать их прикладами.

В тот же день вечером в Слатину прибыли два броневых автомобиля и рота легионеров. Под предводительством отца моей «возлюбленной» обшарили все дома. Меня искали, сволочи! Пришлось бежать. По дороге, ведущей из Слатины к железолитейному заводу в Бочко, я скрылся в доме одного дровосека. Дровосек, седой старик-румын, не знавший ни слова по-венгерски, целый день стоял на коленях в углу и, если я правильно понял, молился богу, прося о помощи бастующим. Но, впрочем, быть может, он молился о чем-нибудь совсем другом. Жена его говорили по-венгерски. Ее-то дня через два я и послал к Дудашу. Дудаш пришел ко мне. От него я узнал, что Рожош и его сестра — твоя бывшая любовь, чтоб ей сдохнуть! — находятся в Слатине. Рожош также устроил собрание — и на том же самом месте, что и мы, на берегу Тиссы. Только на этот раз на том берегу солдатам пришлось сгонять народ послушать оратора. Говорил, конечно, Рожош. Он пел по-старому. Сначала ругал Ленина, потом Хорти, потом снова большевиков, которые все, мол, до единого являются агентами Хорти. «Яснее ясного, — говорил он, — что забастовка организована агентами Хорти». Кто-то из толпы крикнул — не думает ли он, что и чешские рабочие в Праге состоят на службе у Хорти? Товарища, подавшего реплику, легионеры арестовали, а так как наши начали орать — кто «ура» Ленину, кто республику ругал, — собрание было разогнано. На том берегу также пришлось разгонять публику прикладами.

Дудаш пришел, собственно говоря, не ко мне. Он отправился в Бочко, чтобы подготовить заводских рабочих к приему Рожоша. Этот мерзавец не удовлетворился Слатиной, он собирался устроить собрание и в Бочко. Собирался…

Тут Готтесман сделал небольшую паузу.

— А Мария Рожош тоже агитировала против бастующих? — спросил Петр.

Готтесман утвердительно покачал головой.

— Чуть было не забыл! Приехал с ними и жених барышни — жандармский ротмистр. Да, да! Рыжий, веснущатый жандармский ротмистр. Н-нда, Петр, так-то… Ну, да ладно. Поехали дальше!.. Так вот, этот самый Рожош собирался говорить и в Бочко, но по дороге с ним случилось несчастье. Между Слатиной и Бочко в его машину стреляли. Было уже темно, — в декабре быстро темнеет, — никто не видел, кто стрелял. Нельзя даже было определить, откуда был произведен выстрел. Преступника ищут до сих пор — безрезультатно.

— Рожоша убили?

— К сожалению, не удалось, — промолвил Готтесман грустно. — Только ранили в левую руку. Я…

— Кто стрелял?

… Еще в ту же ночь, — продолжал Готтесман, не обращая внимания на вопрос Петра, — еще в ту же ночь я, закинув ноги на шею, отправился пешком через горы обратно в Ужгород.

Путешествие в Карпатах зимой, в чортовом снегу, без дорог, пешком, избегая населенных мест, — честное слово, небольшое удовольствие! Я то плакал, то ругался. В дороге пробыл трое суток. Две ночи провел под крышей. Раз ночевал у русинского дровосека, другой раз — в пустом охотничьем домике. Попал я туда, признаюсь, выломав дверь, так как мерзавцы держали ее назаперти. У дровосека есть нечего было, детей — семь человек. Зато в охотничьем доме так нажрался салом, — хлеба, конечно, искал тщетно, — что испортил себе желудок на неделю. Когда на следующий день утром пустился снова в путь, чуть- чуть не попал в лапы дикого кабана. Целый день пришлось проторчать на дереве. Был сильный буран. Сам не пойму, как не замерз. В полдень неподалеку от меня по шоссе прошел жандармский патруль: вели рабочих, закованных в кандалы.

Когда стемнело, — как я уже сказал, в Карпатах зимой темнеет рано, — я спустился с дерева и отправился по направлению к западу. На другой день я был в Ужгороде.

Я сильно промерз. И на этот раз я пошел прямо к Гонде и чуть было не влип. Гонда был арестован жандармами в день моего приезда. Он до сих пор сидит в Берегсасе.

Не знаю, помнишь ли маленького Наймана?.. Да, да, того заику, который работал на картонной фабрике. У него я прожил, точно уже не помню, четыре или пять дней. Маленький Найман — смелый парень и хороший товарищ. Он вызвался сходить по моему делу в Мункач к Мондяку. Но сходил, конечно, напрасно. Мондяк был арестован.

Эти дни меня тоже кой-чему научили. Помнишь, как мы гордились тем, что перехитрили жандармов и кой-кого из наших товарищей устроили на службу в полиции? Провели мы тогда не полицию, а самих себя. Говоря попросту — мы были идиотами! После Лавочне некоторых из тех, кого мы устроили, вычистили. Полиция отлично знала, кого нужно вычистить. А те, кто остался… Представь себе, как должен был благодарить нас тот рабочий, к которому явились два таких «товарища», отвесили ему несколько пощечин, а потом с усмешкой сказали: — Ну, как, дорогой «товарищ», пойдем в каталажку!

Бочкай был арестован двумя такими «товарищами». Старика гнали пешком от Полены до Мункача с завязанными на спине руками между двух конвоиров. Эти мерзавцы… Найман знал одного из них, — был такой Штефанчик из Мункач. Всю дорогу издевались они над ним, называя его «товарищем». А когда тот плюнул одному из них в глаза, его избили. Да так, что он выплюнул четыре зуба… Эх, только один раз еще…

— Прикажете? — спросила кельнерша, подошедшая к столику на громкий возглас Готтесмана.

— Найман с трудом собрал нужные для путешествия деньги, и я благополучно прибыл в Кошице, — продолжал уже спокойно Готтесман. — Из Кошице меня послали в Прагу, оттуда в Брюнн. Тут-то я и попался. Выдали меня черные очки. В Брюнне я отсидел восемь недель. Через одного кельнера-растратчика, с которым мы вместе сидели в течение четырех недель, мне удалось связаться с брюннскими товарищами. Те выхлопотали, чтобы меня выслали не в Венгрию, а сюда… Вот и вся моя история. Я здесь уже больше двух недель. А работы все еще нет. Чорт их знает! Все «завтраками» кормят. Да… Ну, а теперь очередь за тобой, Петр.

— Послушай-ка… Я, гм… Как это неприятно! — замялся Петр, хлопнув себя по лбу. — Сейчас только вспомнил, что я должен ждать дома Кошу, чтобы вместе с ним пойти к Иоганну.

— Велика важность — Коша! А к Иоганну я сам могу тебя проводить. Пойдем пешком. Дорогой расскажешь о себе. Мы спокойно можем пойти пешком. Не опоздаем. Иоганн ежедневно сидит в своей конторе до четырех.

Иоганна в конторе не оказалось. Квартира на Отта-Кринге, где Иоганн принимал приезжавших и уезжавших на работу, была заперта, окна занавешены.

— Ничего не понимаю! Сейчас еще только половина третьего. Пойдем-ка к Старику, — предложил Готтесман.

Старика тоже не нашли.

Перед конторой, в которой работал обычно Ландлер, собралась толпа эмигрантов. Они громко и взволнованно спорили.

— Передаст! Непременно передаст! Все это заранее уговорено.

— Дурак он, что ли, чтобы передать? Он сам хочет быть королем.

Неважно, что хочет он! Важно, что хочет Антанта!

— Малая Антанта…

— Хорти…

— Социал-демократы…

— Армия…

Эмигранты уже не были так оборваны, как в девятнадцатом году. Все были с портфелями. Это производило впечатление униформы. Каждый держал в руках смятую пачку газет. С покрасневшими лицами, энергично жестикулируя, они старались перекричать друг друга.

— Что-то случилось! — с сияющим лицом вскрикнул Готтесман. — Ура! Случилось что-то важное.

Эти слова, напечатанные огромными буквами, бросились в глаза Готтесману с первой страницы газеты, вырванной им из рук одного из стоявших рядом товарищей.

— Рота-а-а… стой!.. Вольно!.. Я думаю, товарищи, на сегодня хватит, — сказал уже более мирным тоном командир, одетый в серый костюм и широкополую коричневую шляпу, с палкой в руке и с портфелем под мышкой.

Ряды расстроились. Безоружные, одетые в штатское солдаты закурили, но из рядов не вышли.

— А теперь, товарищ Гемери, — обратился к командиру один из солдат в юбке, — где мы расположимся на ночь?

— На ночь, товарищи, мы разойдемся по домам, — ответил командир и, по примеру своих солдат, также закурил. — Не думаю, чтобы мы понадобились этой ночью, но если и понадобимся — место сбора известно. В случае тревоги идите прямо туда. Там получите оружие. Кто имеет револьвер, пусть принесет с собой. Мы выдаем только винтовки. Итак: ро-о-та… ра-зой-дись!

В этот момент на поле появилась другая рота, как две капли воды похожая на первую. Командовал этой ротой Коша, тоже вооруженный портфелем и палкой.

— Ковач! — окликнул он Петра, разговаривавшего с Гемери. — Подождите меня, я скоро освобожусь.

— Я считаю, — говорил Гемери, — будь даже у нас попытка к путчу, социал-демократы — если не в лице партии официально, так руками социал-демократических рабочих — безусловно возьмутся за оружие. Но как бы ни верили мы в готовность социал-демократических рабочих драться, все же мы должны быть готовы к тому, что по крайней мере в первый момент можем остаться одни.

— Ра-зой-дись! — скомандовал Коша и через несколько секунд уже стоял возле Петра.

До конечной остановки трамвая надо было итти минут десять, а оттуда до центра города еще почти час езды.

Коша и Петр сели на прицеп. Там можно было курить. В вагоне скоро завязалась оживленная дискуссия между возвращавшимися с военной учебы товарищами и несколькими австрийскими трамвайными кондукторами, направлявшимися с конечной станции в город.

— Это не путч, — громко объяснял красноносый старый кондуктор. — Это не путч, а просто театр. И даже кино. Хорошо спелись, мерзавцы! Прекрасно понимают друг друга. Карл из игрушечной винтовки прицелится в Хорти, тот передаст ему власть, и они вместе пойдут в Вену. За это время наши господа все подготовят, разутюжат фраки и решат между собой, кто из них первым будет лизать руки императора.

— Ну, а социал-демократы? — спросил Коша. — Вена — это ведь красный социал-демократический город?

Красноносый с сожалением взглянул на Коша.

— Вы, молодой человек, очевидно, иностранец. Вам неизвестно, что в социал-демократической партии сейчас идет спор о том, кому держать Карлу свечу — Реннеру или Бауэру.

— Оно, может, и так, — согласился Коша, — но социал-демократические рабочие… В Вене триста пятьдесят тысяч рабочих.

— Да им… Они им потом напоют, что это, мол, и есть единственно правильная, единственно возможная социал-демократическая политика…

— Что вы! Что вы! — перебил его молодой широколицый кондуктор. — Не бойтесь за красную Вену! Если понадобится — в два дня создадим такую армию…

— Ну, вот именно, в том-то и дело, что не понадобится, — усмехнулся старик. — До сих пор не понадобилось. Не понадобится и теперь. Я наших знаю.

Старику сразу ответили четверо или пятеро. Кое-кто даже повысил голос. Потом вдруг все сразу замолкли. Трамвай обгонял демонстрацию.

С красными флагами. По четыре человека в ряд. В боевом порядке двигалось шествие — около полутысячи рабочих.

— Коммунисты!

— Австрийские коммунисты!

Из окон трамвая несколько человек шапками приветствовали демонстрантов.

— Кабы таких было побольше, у нас все шло бы иначе, — заговорил снова красноносый старик.

— Вы, товарищ, коммунист? — обратился к нему Петр.

— Какой я коммунист! — даже обиделся старик.

— Если бы вы подождали меня утром, как мы с вами сговорились, сейчас вы были бы уже в Венгрии, — сказал Коша, сходя с трамвая.

И они снова пошли под руку.

— По приказу Ландлера мы разыскивали вас всюду. И нигде не нашли. Что же оставалось делать? Вместо вас поехал другой. Сейчас с вами хочет говорить Секереш.

— Секереш?!

— Ты прав, Петр! Честное слово — прав! Нас даже топором не прошибешь.

— А как насчет здоровья?

— Н-д-а… В Львовской тюрьме я сильно кашлял. В Москве поправился. А теперь, гм… здоровьем похвалиться не могу, но и жаловаться нельзя: болеть — не болею. Давай-ка расплачиваться. Я провожу тебя пешком в Гринцинг. Дорогой потолкуем по душе.

Улицы были полны народу… Организованной демонстрации не было, но по тротуарам толпами разгуливали десятки тысяч рабочих. Никто их не звал. Пришли они по своей инициативе, чтобы город не забыл об их существовании.

Калильные фонари и сотни самых затейливых электрических реклам заливали улицы почти дневным светом. По мостовым мчались автомобили, легко обгоняя переполненные трамваи.

— Не думаю, чтобы из всего этого что-либо вышло. Много шума из ничего! Объясни ты мне, пожалуйста, на кой чорт венгерской буржуазии король? Король, да еще из Габсбургов, — ведь это тысяча внешних политических осложнений: Чехия, Югославия, Румыния… Дома от него толку тоже ничуть не больше, чем от этого тупоголового моряка. Австрийской буржуазии император тем более не нужен. Он не мог бы угодить ей больше социал-демократов. А та кучка венгерских графов, которые до сих пор еще не открыли истины, что и владельцы тысячи десятин могут быть «мелкими хозяевами»… Увидишь наш Карл скоро вернется к своей Зите. Но мне сдается, мы собирались поговорить с тобой совсем о другом.

— Готтесмана видел? Говорил с ним? Прикарпатская Русь, Лавочне… Н-да, наделали мы дел. Я не понимал… после Лавочне… никак не мог понять, почему нас так легко победили? А теперь не могу понять, как это чехи так долго терпели наши фокусы. Я знаю, Петр, самая строгая самокритика не может загладить совершенных ошибок. Но все же, вскрой мы беспощадно те глупости, которые нами были совершены, не бойся признаться, что нашу «хитрость» мы часто доводили до беспринципности, — все же мы принесли бы большую пользу. Я теперь этой самокритикой и занимаюсь. Во всяком случае это куда честнее, чем проделывать то, что сейчас проделывают многие венгерские товарищи. Не желая сознаваться, что революцию погубили наши же собственные ошибки, они создают всякие теории. Честное слово, мне самому известно не меньше десятка таких «теорий»! И чего только они ни наплели! И что венгерская революция была, дескать, с самого начала «обречена», и что это была «авантюра». Если еще не знаешь, ставлю тебя в известность: существует даже «этическая» точка зрения. И если ты смеешь думать иначе, ты — подлый мерзавец, авантюрист. И дамы, которые вчера еще интересовались исключительно косметикой, сегодня пропагандируют этику — в этом именно духе. Честное слово!.. Впрочем, я сам — как старая баба: болтаю, и все не то, что следует. Короче говоря, ты спрыгнул с поезда, а я нет, Бескиду ты поверил, а я нет… Между прочим сегодня утром я встретил Бескида у Иоганна. От него я узнал, что ты в Вене.

— Бескид у Иоганна?!

— Если не ошибаюсь, он уже уехал домой. Фу ты, чорт! Опять отвлекаемся от нашей темы. Честное слово…

…Ну, короче говоря, я остался. И в Чапе жандармы передали меня легионерам, препровождавшим около восьмидесяти украинских беженцев обратно в Галицию. Тут только я понял, какую глупость совершил. Ни один чорт не интересовался тобой, и обо мне тоже не спрашивали бы. Хоть головой бейся об стену, да поздно! Заковали меня вместе с крестьянским парнем из Лавочне.

… Поляки уже поджидали нас. Четверых прихлопнули тут же, на месте. Никто из нас не избежал побоев при передаче. Когда эта «работа» была проделана, один из офицеров вдруг затребовал тебя. Тебя, само собой разумеется, искали напрасно. Зато мне опять здорово влетело. Меня изолировали и в кандалах перевезли в Львов.

В Львове в военной тюрьме я сидел в одиночке. Адвоката у меня не было. Но и без адвоката я скоро понял, что из меня хотят сделать главную фигуру крупного политического процесса.

Мне дали очную ставку с людьми, которых я никогда в жизни не видел, и все они опознали меня. Один за другим, смело и честно глядя мне в глаза, они утверждали, что в июне я был в Львове. У одного из них жил на квартире, у другого столовался, у третьего менял деньги, и так далее. Какая-то старая проститутка призналась, что я однажды ночевал у нее, и следователь занес в протокол, что эта дама имела привычку называть меня «своим дорогим пупсиком». Одним словом, процесс был подготовлен основательно. Эти очные ставки показали мне, что цель процесса — скомпрометировать украинское движение в Галиции. Доказать, что украинских националистов финансирует Москва.

Неплохо придумано, а? Честное слово, поляки отличные режиссеры! В процессе борьбы они натравили на нас украинских националистов. Теперь, после победы, хотят их бить тем, что они якобы были нашими союзниками. Для этой именно комедии я и был нужен.

Эта комедия «очных ставок» продолжалась около трех недель. Потом на несколько дней меня оставили в покое. Прескверное было состояние! Кашлял. Пошаливало сердце. Меня волновали русинские дела. Ты знаешь, как трудно переношу я тюрьму. Камера не отапливалась. Я голодал. Словом, весело было!

Однажды утром меня опять повели на допрос. Стоя перед следователем, я ждал очередного свидетеля, который, честно глядя мне в глаза, скажет, что я застрелил римского папу… ржавым полотенцем. Но свидетель не явился. Следователь — высокий, костлявый, отлично выбритый седой офицер — рылся в бумагах. Потом неожиданно встал и окрикнул меня:

— Иосиф Секереш, хотите поехать в Советскую Россию?

Я думал — он шутит. Промолчал. Следователь бросил бумаги на стол и, играя моноклем, еще раз повторил вопрос. «Хоть бы ты сдох!» — подумал я и откровенно высказал ему свое мнение и о Польше и о Советской России.

Следователь выслушал мою речь, глазом не моргнув. Уставился на меня с таким безразличием, как будто говорилось о погоде.

— Если я вас правильно понял, вы хотите поехать в Москву? — тихо спросил он, когда в припадке кашля я вынужден был замолчать. — Ладно. Подпишите это заявление. Стойте! Я переведу вам его на немецкий.

В заявлении, которое он мне подсунул, было сказано, что я согласен выехать в Советскую Россию навсегда.

Подписывая эту бумажку, я был убежден, что со мной разыгрывают скверную шутку.

— Ну-с, — сказал следователь, высушив пресс-папье мою подпись, — это улажено. Вы поедете к своим товарищам. Счастливого пути! А что касается того, — продолжал он после небольшой паузы, — что вы тут наговорили насчет Польской республики, — за это вы могли бы получить несколько лет, считайся только Польская республика с вашим мнением и с мнением подобных вам господ. Но будьте покойны, мы всерьез все не принимаем! Я вас накажу лишь за то, что в моем присутствии вы осмелились говорить без разрешения. За это получите два дня карцера — и дело с концом.

Два дня и две ночи провел я в темном карцере. Честное слово… Обычно каждый час в карцере кажется за день, а мне минута казалась годом. Ждет ли меня Москва — или это очередная подлость мерзавцев? Москва — или тюрьма польских господ? Издевался надо мной этот подлец — или… Если издевался, то почему же… В голову лезли тысячи предположений, и каждое из них казалось вероятным и даже единственно возможным. А если не издевательство?.. Я и на это нашел тысячу ответов. За эти два дня если я не сошел с ума, то ты прав, Петр, честное слово, ты прав! Нас даже топором не прошибешь.

Когда срок наказания кончился, меня заковали в кандалы и отправили в Варшаву, откуда вместе с другими двадцатью товарищами повезли на русскую границу: Минск — Москва.

До сих пор Секереш говорит с необычайной для него сухостью. Быть может, это объяснялось тем, что запруженные мостовые, по которым приходилось почти кулаками пробивать себе дорогу, никак не подходили для ораторской трибуны. Но сейчас они шли по тихим улицам. Быть может, по этой, быть может, по другой причине…

Секереш остановился.

— Россия! — сказал он громко. — Петр! Советская Россия.

Они стояли перед освещенным окном ювелирного магазина.

Петр ясно мог рассмотреть худое бледное лицо Секереша, с темными кругами подглазниц. Глаза его блестели.

— Россия!.. — повторил еще раз Секереш уже более тихо. — Пойдем, Петр. Чего доброго, подумают, что мы собираемся ограбить магазин.

В самом деле, за их спиной стоял уже полицейский.

— …Российская равнина, Петр, так велика, что… ну, как бы тебе выразить?.. ветру не хватит сил облететь от одной границы до другой, — говорил Секереш с прежней сухостью, словно объясняя математическую задачу. — Ветер устанет… какое там устанет!.. честное слово, заснет, состарится, сдохнет, прежде чем обвеет эту равнину от одной границы до другой. Там есть все: железо, медь, уголь, нефть, хлопок, хлеб и — люди! И самое главное, там есть такая коммунистическая партия, какой еще никогда и никто не видывал…

… Да, прежде чем рассказывать дальше, я должен спросить тебя, как ты думаешь, почему выслали меня поляки в Россию? В Москве я это узнал. Французы запротестовали против инсценировки процесса, в котором одним из главных героев должен был фигурировать я. Они имели основание бояться. Ведь как бы хорошо ни был инсценирован процесс, все же случайно могло выясниться, что благородная Французская республика финансировала одновременно оба дерущихся лагеря — польских и украинских националистов. Такова, Петр, жизнь! Чехи выдали меня полякам, покрывая предавших нас украинцев. Поляки выдали меня Советам, щадя интересы французов. Взамен они получили целый вагон мусора. Вернее — это был не мусор, а святые. Не понимаешь? Святых получили. Святого Иоганна, Петра, Николая и чорт знает кого! Кости их. Советы отправили целый транспорт костей католических святых, их чудотворных одежд и прочих реликвий. Я не шучу, честное слово! Взамен за этот мусор поляки выдали нас. Живых коммунистов за мертвых святых. И обе стороны остались довольны.

Итак — Москва. Там я узнал, что такое партия. Честное слово! Я не хочу вдаваться в длинные объяснения. Дело очень простое. Партия постановит: это нужно провести — и проведет. Это нужно уничтожить — и уничтожит. Ах, Петр, если бы у нас тогда была партия! Честное слово, мы не погибли бы! И если у нас будет партия, такая партия, как у русских, — ругай меня как хочешь, если хоть какой-нибудь бог в состоянии будет преградить дорогу второй победоносной Советской Венгрии!

Секереш провожал Петра. Петр провожал Секереша. Прогулка часа на два. Потом опять Секереш провожал Петра. Петр — Секереша. Так их застал рассвет.

Из газеты, купленной у первого разносчика, они узнали, что Карл Габсбургский оставил Венгрию.

— Слишком уж быстро удрал, — сказал Секереш. — Не хочу быть пророком, но думается, так или этак, будем мы еще иметь счастье встретиться с этим карликом.

Нет лучшего момента, когда поезд отходит, и граница с таможенными чиновниками, пограничной охраной и сыщиками остается позади. Петру удалось миновать границу без осложнений. С фальшивым паспортом в кармане он уютно расположился на кожаном диване купэ второго класса и еще раз перебрал в памяти все пережитое в Вене и вновь обдумал предстоящие ему задачи.

«Новая глава в жизни партии, — раздумывал Петр. — Партия борется за то, чтобы стать действительно партией; звучит странно, но тем не менее это так. Одно ясно: первым условием исправления ошибок является их осознание и признание. Но беда в том, что каждый склонен признать лишь ошибки, совершенные другими. Все мы люди… гм… люди… Ну и дурак же я. Не в этом беда. Беда, и беда серьезная, в том, что в партии образуются группы, фракции. Как бы ни старались уверить меня, что это так надо, — быть может, я и не прав, — но все больше и больше убеждаюсь я в том, что все это очень скверно».

Петру взгрустнулось. Но только на одно мгновение.

— Что плохо, то надо изжить. И мы изживем, — твердо сказал он сам себе. — И… Нет, не боюсь я за судьбу венгерской партии.

Кроме Петра в купэ находился еще один человек. Это был рыжий, с большой лысиной господин. Широкий в плечах, с огромными руками. Выражение его лица, беспомощное и трусливое, не гармонировало с его мощным телом. Во рту он держал сигару и грыз ее, как ребенок конфетку. В разговоре выяснилось, что он лесничий, впервые был в Вене, а Пешта никогда в жизни не видел. Едет из Словакии в Венгрию.

— Представьте, сударь, в Венгрии у меня нет ни одного знакомого. Последние двенадцать лет я почти безвылазно просидел в лесу. Даже на фронте не побывал из-за этого леса! А теперь — как это вам нравится? — выгнали меня, и вот извольте-ка подыскивать новую работу! Кабы я знал людей так, как знаю деревья…

Петр не был в восторге от этого знакомства. Он предпочел бы остаться один — со своими мыслями. Но если у этого несчастного чешется язык… Петр вынужден был задать несколько общих вопросов по лесоводству. А высланный из Чехо-Словакии лесничий без умолку болтал.

— Леса… ах, сударь! Лесам можно довериться. Каждое дерево — это характер. Кто знает лес, тот точно может высчитать: если сегодня дерево такой-то величины и толщины, через год оно будет такой-то и такой-то. Его листья, его плоды вытекают из его природы. Они всегда таковы, какими их ждешь. Дерево никогда не обманывает. Повторяю: дерево — это характер. Я не могу представить липу, которая, решив, что липам не везет, прикинулась бы дубом. Не то — люди. Сегодня он — мадьяр, завтра — словак. Сегодня — красный, завтра — белый, послезавтра — полосатый. Подумать только, что я вынужден буду жить среди людей!

Незнакомец интересовался жилищными условиями в Пеште, ценами на комнаты в гостиницах, личными делами Петра. Словом, в темах недостатка не было. Кстати, и путешествие длилось не особенно долго.

Сойдя с поезда, они вместе пошли к выходу. У самых дверей вокзала им повстречались два господина в котелках с толстыми тростями. Рыжий лесничий дружески приветствовал их и кивнул головой на Петра.

Рука одного из незнакомцев легла на плечо Петра.

— Именем закона…

В ближайшем полицейском участке Петра заковали в кандалы и так накинули на него пальто, чтобы не были видны цепи. Уселись в автомобиль. И никто из публики ничего не заметил.

— В главное полицейское управление!

— Господин Ковач совершенно не виноват, что вы, господа, вчера напрасно его ждали, — сказал «лесничий», обращаясь к сидящим слева от Петра сыщикам. — Он был готов к отъезду, но Старик… — вам известно ведь, что это прозвище товарища Ландлера?.. — Старик задержал его на один день. На это у него были, конечно, свои соображения, — не так ли, господин Ковач?

Петр не ответил. Бледный от бешенства, смотрел он в лицо своего спутника. У того выражение беспомощности исчезло бесследно. Он ехидно улыбался.

— Присаживайтесь, господин Ковач! Вот сюда, против меня. Так. Отлично.

Полицейский офицер жестом руки отпустил сыщиков и, опираясь локтем на письменный стол, долго рассматривал Петра.

— По фотографиям и по описанию я представлял вас старше. Я ожидал встретить пожилого человека. Опыт показывает, что переживания, особенно тяжелые переживания, быстро старят. Впрочем, исключения подтверждают правило. У вас, очевидно, организм очень сильный.

У офицера было узкое лицо и ласковые карие глаза. Только слишком широкий подбородок нарушал мягкий облик. Голос его был приятного тембра. Это был молодой человек, вряд ли ему было свыше тридцати лет.

— Ну, господин Ковач, — начал он вновь после небольшой паузы, — давайте приступим к делу. Покончим прежде всего с формальностями. Если разрешите, заполним анкету. Ваша фамилия?

И так как Петр молчал, офицер сам отвечал на свои собственные вопросы.

— Петр Ковач.

— Год и место рождения?

— Тысяча восемьсот девяносто восьмой год. Деревня Вашарошнамень.

И когда личные данные были таким оригинальным образом установлены, он с улыбкой обратился к Петру:

— Если вы думаете, господин Ковач, что я все знаю, вы ошибаетесь. Я знаю многое, но не все. Нет никакого смысла играть в прятки. Я вам откровенно скажу, что знаю и что хочу узнать от вас. Давайте не тратить напрасно времени. Не правда ли, ваш Старик — я имею в виду товарища Ландлера — учит, что отрицать вы должны лишь то, чего мы не можем доказать? Не правда ли, он обучает вас этой мудрости? Вы представить себе не можете, господин Ковач, насколько ваш Старик прав! Зачем же, на самом деле, трудиться напрасно? Ведь не станете ж вы, например, отрицать, что вы — слесарь, Петр Ковач? А если и вздумали бы отрицать, мы просто показали бы оттиски ваших пальцев, — дактилоскопия безошибочна. Вашего участия в забастовке девятьсот восемнадцатого года отрицать тоже невозможно. Так же отлично известны нам и ваши деяния во время советской власти, а равно и ваши художества в Прикарпатской Руси. Мы знаем также, что вы находитесь в Венгрии с октября девятьсот двадцатого года. Нам известно, где вы жили, где работали и с кем были связаны. Но мы не знаем последнего адреса ваших будапештских товарищей, не знаем, куда вы должны были направиться с вокзала. Представьте себе, этот, легкомысленный сыщик, который проводил вас от Вены до Пешта, — я имею в виду господина лесничего, — вместо того чтобы проводить вас до места вашего жительства или хотя бы просто проследить за вами, преждевременно арестовал вас. Этим он создал излишнюю работу мне, а вам — излишние неприятности. Такие мелкие ошибки, я думаю, могут случаться у полиции любой страны… Между прочим, меня интересует ваше мнение: какая полиция лучше — австрийская, чешская или венгерская?

Петр сидел неподвижно, наклонившись вперед, втянув голову в плечи. Он так ушел в свои мысли, что добрую половину этой сладкой офицерской речи пропустил мимо ушей. Он понимал, что попал в «долгий ящик», что ему предстоят тяжелые дни, быть может — тяжелые годы. А быть может… кто знает! Старик жаловался, что арестованные часто не выдерживают пыток, и полиции в большинстве случаев удается выпытать от них многое из того, что должно было бы быть сохранено в строжайшей тайне. Страх вновь пережить ужасы пыток и мучений может заставить и его развязать язык. Эта мысль так напугала Петра, что он, судорожно сжав губы, не отвечал даже на те вопросы, которые ничего общего не имели с партийной конспирацией.

«Только бы оказаться достаточно сильным!» — внушал он самому себе.

Офицер, поняв, что льстивые речи напрасны, умолк. Встал и несколько минут молча расхаживал взад и вперед. Потом, подойдя к арестованному, положил руку на его плечо.

— Мне жаль вас, Петр Ковач!

Арестант одним движением плеча сбросил руку офицера.

Тот громко засмеялся. Смеялся он неподдельно весело. И от этого смеха по спине Петра пробежала дрожь.

«Только бы найти достаточно сил!»

Офицер нажал кнопку электрического звонка и жестом отдал какое-то приказание появившемуся бульдогообразному сыщику. Тот удалился и через несколько минут вернулся — с Верой. Петр обернулся и вскочил. Офицер вновь громко засмеялся.

Вера была смертельно бледна.

Она стояла, сгорбившись, беспомощно опустив руки. Рядом с широкоплечим сыщиком она казалась побитым ребенком. Глаза ее лихорадочно блестели, как будто она несколько дней не спала.

— Ну что же, товарищи, не здороваетесь? — спросил офицер, снова усевшись за письменный стол. — Пожалуйста, не стесняйтесь!

Молчание.

— Ну?

Молчание.

— Ну как же, барышня? Что теперь скажете? Я на вашем месте почел бы своим долгом предупредить товарища Ковача о том, какие у нас есть великолепные средства против замкнутых ртов. Ну, как?

— Капитан, — неожиданно твердым голосом оказала Вера, — вы, очевидно, не знаете коммунистов. Я признаю, что венгерская полиция применяет пытки зверской жестокости, и все- таки у вас нет средств, с помощью которых вы могли бы заставить коммунистов предать свое дело. У вас нет таких средств!

— Гм… Очень мило!

Офицер закусил губы.

— Очень мило! — повторил он. — Я также в свою очередь должен сказать, что вы, барышня, не знаете венгерскую королевскую полицию.

Офицер подмигнул сыщику, и тот одним рывком сорвал с Веры юбку.

— Мерзавец!

Петр бросился на бульдогообразного, не заметив двух других сыщиков, вошедших через потайную дверь и стоявших за его спиной.

Офицер сделал знак этим двум.

На девятый день допроса, сидя перед полицейским офицером, Петр вдруг почувствовал приступ тошноты, и после этого целых два дня его мучила рвота. Желудок был совершенно пуст, рвало его только какой-то зеленоватой слизью, но тошнота не прекращалась. Тело горело в жару.

На одиннадцатый день, когда Петр, сгорбившись, сидел перед тем же капитаном, тот озабоченно покачивал головой:

— Плохи ваши дела, товарищ Ковач! А вас как будто по-прежнему кормят сырыми фруктами? Какое преступление! Сейчас же закажу вам чашку черного кофе и рюмку коньяку.

«Я не буду пить. Нет!» — решил Петр.

За одиннадцать дней допроса ни на минуту не оставлял его страх, что инстинктивное желание жить окажется сильнее коммунистического сознания. Когда жгли сигарой грудь, когда в насильно открытый рот вливали содержимое плевательницы, ему казалось, что вот-вот он не выдержит. И от ужаса перед этой возможной слабостью он до крови кусал себе губы.

Бульдогообразный сыщик, который во время допроса скрежетал крепкими, желтыми от никотина зубами, как готовящийся к нападению волк, теперь стоял подле Петра и предлагал ему черный кофе.

— Влейте туда коньяку, — распорядился капитан.

«Не буду пить. Нет!» — решил еще раз Петр.

И все же, когда стакан коснулся его окровавленного рта, он выпил. И кофе с коньяком показалось ему таким вкусным, вкуснее всего, что он когда-либо в жизни ел или пил. На лбу у него выступил пот. Он весь дрожал.

«Только бы хватило сил!»

— Ну, господин Ковач, теперь вы будете так любезны, не правда ли, и дадите несколько кратких объяснений?

Петр откинул назад голову, уставился в потолок и молчал.

— Такой подлец не заслуживает никакого снисхождения, — сказал бульдогообразный.

Петр потерял сознание.

Очнувшись, долго не мог понять, где, собственно, он находится. Не соображал, что с ним происходит, — стоит он, сидит или лежит. Голова его приходилась как раз под висячей на потолке лампой с матовым стеклом. На истерзанной спине он ощущал жгучую резь веревки. Он болтался как будто на весу. Тело ныло, руки были к чему-то привязаны у него над головой.

Запах вина, табачный дым.

С момента, когда он проснулся, и до той минуты, когда он понял, где находится и чего ему не хватает, казалось, прошло невероятно много времени. Он висел подвешенный за кисти рук к кронштейну. На уровне его ступней приходился стол. За столом играли в карты. Трое.

Запах вина, табачный дым.

«Ах, только бы хватило сил!.. Нет, я дольше не выдержу! Если сказать… что-нибудь совсем неважное… Силы нужно беречь для суда. Силы… суд… казнь, крикну «ура» Ленину… второй Венгерской советской республике… Ленин… Москва… Бела Кун…»

— А-ай! А-ай!..

Бульдогообразный положил карты.

— Извините, — обратился он к своим партнерам и сильной рукой снял Петра с кронштейна.

Петр свалился на холодный пол.

Бульдогообразный снова уселся за стол и продолжал прерванную вскриком Петра игру. Он выиграл, собрал деньги, выпил стакан вина с минеральной водой и наклонился над Петром.

— Больно, господин Ковач?

Словно окаменев, сидел Петр в плетеном кресле, положив освобожденные от пут руки на стол.

— Ну, господин Ковач, попробовали? Так-то лучше. Я не словоохотлив, но если уж что говорю — можете мне верить. Советую развязать язык, иначе со мной шутки плохи! Поняли? Со мной!.. Я сам не хотел бы…

Голова Петра откинулась назад. Он закрыл глаза. Тело дрожало.

— Ну, как?

Бульдогообразный налил полстакана вина, добавил минеральной воды и поднес его к губам Петра.

— Не скажешь, что я скверный человек! Хе-хе! Ну, пей!

Сильной рукой откинул голову Петра и вылил в рот содержимое стакана. Петр закрыл глаза, испуганно отдернул голову и выплюнул смешанное с кровавой слюной вино в лицо бульдогообразного.

— Погоди, сукин сын!

Бульдогообразный со всей силой толкнул Петра в бок ногой. Ребра хрустнули.

— С-сукин сын!

Бульдогообразный скрежетал зубами.

Утром Петра перевезли в тюремную больницу.

Ботинки пришлось срезать с опухших ног, рубашку осторожно снять, разрывая на куски, чтоб не сорвать подсыхающие раны.

Петр ничего не чувствовал. Без сознания лежал он на железной койке.

Когда вошел Пойтек, Петр сразу понял, что все в порядке. Пойтек улыбался. Улыбнулся и Петр.

Пойтек показал на свой рот, вернее, на то место, где должен был бы быть рот. Рта на его лице не было. Его физиономия была скорее похожа на пятиконечную звезду, чем на человеческое лицо. И эта «звезда» улыбалась Петру одними глазами.

Петр тоже улыбался.

«Он здесь, верно, нелегально, потому так и преобразился», — подумал Петр и хотел заговорить, но не мог. У него тоже не было рта. Он искал рот руками, но безуспешно. Рот его исчез.

Пойтек громко смеялся. Громко смеялся и Петр.

Смех сотрясал все его тело, в голове стоял красный туман. Сквозь этот туман он издали различал Пойтека — «советскую звезду». Смеялся. Громко смеялся.

Сестра милосердия впрыснула Петру сильную дозу морфия, но его сумасшедший хохот еще долго наводил ужас на больных палаты.

Из раны смеющегося рта сочилась кровь.

Прошло девять дней, прежде чем Петр настолько пришел в себя, что признал в лежащем на соседней кровати бородатом человеке с опухшим лицом Андрея.

— Ты понимаешь, что я говорю? — шопотом спросил Андрей.

Петр кивнул головой.

— Ты знал некоего Бескида?

Петр снова утвердительно кивнул.

— Он нас выдал. Бескид — он же Леготаи.

Петр напрасно пытался вспомнить, где это он слышал фамилию Леготаи.

На другой день Андрея увезли из больницы. Петр провел там еще двадцать два дня.

Слабые лучи солнца, пробиваясь сквозь цветные стекла окон, золотом горят на ярко начищенных штыках.

Обвиняемый и — часовой. Обвиняемый и — часовой.

Андрей бледен. Под глазами темные круги. Голова опущена. Он сидит задумавшись. Глаза устремлены куда-то вдаль, поверх голов судей.

Лицо Веры лихорадочно горит. Ее прищуренные глаза тревожно ищут кого-то. Сто раз пробежав по публике, ее взгляд неизменно задерживается на скамье адвокатов. Защитники перебирают бумаги, вновь и вновь перегруппировывая дела.

Лаци сидит, скрестив на груди руки, с опущенной головой. Он сильно похудел. Веки глаз смыкаются, он как будто спит. Временами вдруг вздрагивает и удивленно осматривается.

Петр Ковач уже оправился после допроса. Взгляд его ясен и тверд, и только бледность лица выдает длительную болезнь. Внешне он совершенно спокоен. Он, как и Вера, рассматривает публику. Сыщики, несколько адвокатов, мать Лаци…

В первую минуту он подумал, что ошибается. Случайное сходство. Игра натянутых нервов.

Взгляд узколицего рыжеватого веснущатого человека скрестился с его взглядом.

Невероятное сходство.

Веснущатый отворачивается. Поправляет галстук и нервно дергает воротничок.

«Это он, — решает Петр. — Наверное он. Не может быть…»

Секереш, разумеется, понял, отчего бледное лицо Петра вдруг залилось краской. И на его безмолвный вопрос он ответил богине Справедливости с завязанными глазами, возвышавшейся за спиной председателя суда. Он повернулся к статуе и кивнул ей головой, точно хотел сказать:

— Да, да! Это я. Ты не ошибся. Я тут, с тобой. Я вижу и слышу тебя. Да, да. Партия бодрствует, она все видит и слышит. Партия тут, с тобой. Да, да!

Глядя на слепую богиню, Секереш кивал головой.

Глубоко вздохнув, Петр взглянул на прокурора. Тот восседал с достоинством, которому могла бы позавидовать любая богиня. Петр невольно улыбнулся и опустил голову. Партия существует, работает. С этого момента процесс потерял для него свое страшное значение. Эти господа не могут решить его судьбы. Как бы они ни решали, их приговор может иметь лишь временное значение. Партия живет, партия работает. Истинное значение этого процесса — использовать его для агитации. «Гм… Мы должны агитировать, агитировать здесь, окруженные часовыми, перед этой публикой, с глазу на глаз с классовым врагом…»

После оглашения обвинительного акта слово получил Андрей.

Он говорил спокойно, сопровождая речь широкими жестами, стоя перед судом, как учитель перед учениками.

— Я попытаюсь объяснить вам сущность нашего движения… Борьба классов… Международный империализм… Советская Россия — настоящая родина трудящихся всего мира…

Председатель, восседающий в своем высоком кресле, пропускает слова Андрея мимо ушей. Он устал, ему скучно. После многочисленных коммунистических процессов этот процесс уже не является сенсацией, и даже самый строгий приговор — виселица — не может уже служить лестницей к карьере, как бывало в 1919 году. Да, этот процесс — только лишняя работа. Да.

Председатель почти спит. Но слова «Советская Россия» ударяют ему по нервам, и он стучит по столу карандашом.

— Рассказывайте о том, что касается лично вас. Не повторяйте банальных, плохо заученных общих фраз. Вы тут не в кабаке.

— Я как раз говорю именно о том, что я делал и почему я должен был работать так, а не иначе, — с невозмутимым хладнокровием парирует Андрей нервный выпад судьи. — Не мешайте, пожалуйста!

— Это нахальство! — возмущается судья. — Я лишаю вас слова. Садитесь! Приговариваю вас к однодневному карцеру. Садитесь!

Андрей прикидывается удивленным.

— Как это понимать? Не собираетесь же вы судить по делу, сущность которого вам незнакома? — иронически спрашивает он.

Председатель суда, красный от бешенства, кричит:

— Садитесь! Сейчас же садитесь!

— Послушайте… — не отступает Андрей.

Но по знаку председателя двое часовых силой заставляют его сесть. Обвиняемые громко протестуют. Публика нервничает. Адвокаты один за другим просят слова. Председатель грозит очистить зал, обещает обвиняемым штраф, карцер.

Проходит четверть часа, пока наконец порядок более или менее восстанавливается.

Слово получает Вера.

Она стоит перед судом, как готовящийся к борьбе боксер. Левую, сжатую в кулак руку она держит перед собой, как бы защищаясь, правой размахивает. Когда ее отросшие волосы падают на лоб, она их сердито отбрасывает назад.

— Победа русского пролетариата… Пролетарская диктатура и то, чего ни на минуту не должны забывать…

— Говорите о том, что вы наделали.

— Хорошо! Значит, я буду говорить о том, какие задачи поставила победа русского пролетариата перед венгерским рабочим классом и крестьянской беднотой. Диктатура пролетариата, братское сотрудничество рабочих и бедняков-крестьян, революционный захват земли и разрешение национального вопроса…

Секереш, прибывший в Будапешт за неделю до суда, не остался в зале до конца заседания. Когда председатель лишил Веру слова, — а сделать это было далеко не так просто: Вера продолжала говорить и после того, как ее силой усадили, и только угрозой удалось заставить ее замолчать, приказав вывести из зала; это в свою очередь вызвало громкие протесты со стороны других обвиняемых, — Секереш подождал, пока тишина была вновь восстановлена, и, прикрывая ладонью зевок, лениво встал и медленно, не своей походкой вышел в коридор.

В коридоре он встретил знакомого.

— Добрый день, господин Шонколь! — приветствовал его Секереш.

— Здравствуйте, доктор Геллер! — ответил тот.

Они вместе оставили здание суда и направились по улице Марко к проспекту кайзера Вильгельма.

— Необыкновенное сегодня движение, — заметил Шонколь.

— Да, я… странно, о это так: когда они в штатском, их куда легче узнать, чем когда они в форме.

Геллер и Шонколь вошли в кафе Зейман выпить по стакану кофе. Кафе было почти пусто. Через открытые окна можно было наблюдать разгуливающих взад и вперед — тот особый сорт людей, которых в штатском легче узнать, чем в форме.

Геллер и Шонколь присели у одного из столиков возле окна.

— Надеюсь, вы ежедневно молитесь о здравии чешских пограничников? — усмехнулся Геллер. — Если бы они вас не поймали и не посадили на шесть недель, честное слово, вы были бы сейчас там, на скамье подсудимых.

— Вернее всего. Иоганна Киша они разыскивают до сих пор.

— Кто же такой этот Леготаи, чорт возьми?

— Разве вам не достаточно того, что он полицейский шпион?

— Нет. Мы должны предостеречь от него товарищей в Вене.

— Я уже дал соответствующую сводку с его приметами.

— Если мы ничего больше о нем не знаем… Что касается демонстрации, я думаю, лучше отложить ее на день объявления приговора. Ребята держатся великолепно. Честное слово… Я хотел бы присутствовать при допросе Петра, но он слишком уж неосторожно смотрел на меня. Было бы более чем глупо влипнуть именно там.

— Да, я туда больше не пойду. Партия была бы вправе упрекнуть нас, если бы мы своим «геройством» поставили работу под угрозу. И без этого у нас горя достаточно. Что касается демонстрации, то раз мы пропустили сегодняшний день, речь может теперь итти только о дне объявления приговора. Они получат лет по восемь-десятъ. Дешевле вряд ли отделаются.

На бумаге, конечно, нет. А в действительности… если Москва сумеет произвести обмен наших товарищей, а все данные за то, что это удастся, — то не позднее как через годик мы получим от Петра известие оттуда.

— Во время нашего последнего с ним свидания я рассказывал ему о Москве. Теперь, когда мы с ним встретимся, о Москве он будет мне рассказывать. Честное слово…

— Пока что речь идет о демонстрации. Словом, в день объявления приговора. А сегодня когда? В семь?

— В восемь. На обычном месте.

— Ладно! А теперь идем.

— Идем! Я пойду вперед! Получите!

Секереш расплатился и направился к выходу. В левой руке он держал элегантную соломенную шляпу, в правой — перчатки и трость. Он дошел уже до двери, до открытой двери. Только три метра искусственного сада отделяли его от проходящей публики, как вдруг он чуть не вскочил от неожиданности. В нескольких шагах от него прошел товарищ, которого партия тщетно разыскивала уже в течение нескольких месяцев. Он прошел мимо кафе, не заметив Секереша.

«Как мне с ним заговорить, чорт возьми, чтобы от радости он не выдал себя?»

Не успел он еще этого подумать, как Шонколь оказался возле него.

— Вернемся обратно, доктор. На минуточку… Я кое-что забыл. Пойдем-ка туда, подальше.

— Я встретил одного знакомого, — сказал Геллер, — мне необходимо догнать его.

— Это того, в зеленом костюме и в панаме?

— Да. Вы его знаете?

— Знаю. Ну, идемте! Не заставляйте просить себя.

Никогда еще Геллер не видел Шонколя таким возбужденным.

— Частное слово, ничего не понимаю, — пробурчал он, но все же повиновался.

Они уселись в глубине кафе.

— В чем дело?

Шонколь — Иоганн Киш — не торопится начинать разговор. Видно было, что он мобилизует все силы, чтобы сохранить внешнее спокойствие.

— В чем дело? — торопился Геллер. — Я спешу.

— Так вот, — заговорил наконец Шонколь. — Теперь вы не нуждаетесь в описании. Вы видели Леготаи собственными глазами.

— Леготаи? Вы имеете в виду того, в зеленом костюме? Вы ошибаетесь. Это не Леготаи, а Бескид.

— Быть может, вам он известен под этой фамилией, но факт, что наши ребята попались только благодаря ему. И этот идет сейчас насладиться результатом своей работы.

Лицо Шонколя сделалось багрово-красным, руки сжались в кулаки.

— Если бы только удалось…

Что должно было удасться — он так и не сказал. Долго сидел неподвижно, барабаня пальцами по столу.

Геллер тоже молчал.

— Мы заслужили хорошую взбучку за то, что сегодня утром пошли туда. Честное слово, это — безответственное «геройство». Многому мы еще должны поучиться, Шонколь, очень многому!

Коридор был наводнен адвокатами, их помощниками и канцеляристками, с непременными портфелями под мышкой. Большинство находилось здесь по делу, и все же коридор напоминал корсо, переполненное праздно болтающей публикой.

На одном из подоконников стояла плетеная корзина с бутербродами — с ветчиной и салом. Бутерброды продавала бедно одетая старушка. Перед ней остановился молодой помощник адвоката. Старуха сгорбилась еще ниже. Молодой человек вынул из кармана брюк мелочь, пересчитал, покраснел, что-то пробормотал, повернулся и быстро исчез в толпе.

У другого окна, прислонившись к косяку, стояла женщина громадного роста с голубыми глазами, седеющими волосами и лбом, носящим следы рахита. Глаза женщины были устремлены на двор, замкнутый в четырех стенах здания суда. Матовые стекла окон первых двух этажей блестели под солнечными лучами, а в крохотных оконцах третьего этажа виднелись одни лишь железные решетки. Взгляд женщины впивался в эти окна. Глубоко вздохнув, она повернулась спиной к окну. Глаза наполнились слезами. Она в отчаянии заломила руки в старых нитяных перчатках.

Маленькая худощавая женщина, просто, но изысканно одетая, купила бутерброд с ветчиной. Потом она подошла к окну, возле которого стояла женщина в слезах. Снимая перчатки, она неосторожно толкнула ту — другую.

— Простите!

— Пожалуйста!

Женщины посмотрели друг на друга, и каждая из них прочла на лице другой следы бессонных ночей, следы горячих слез. Они невольно потянулись одна к другой — и сейчас же снова отодвинулись. На каждую из них пахнуло каким-то чуждым запахом. Высокая женщина отпрянула, почуяв тонкий странный аромат духов, другая отступила перед вульгарным запахом не то кухни, не то помойки. Но, отступив, они снова посмотрели одна на другую.

— Вы, может быть, тоже…

Почти одновременно заговорили. Ни одна из них не ждала ответа. Они понимали друг друга без слов. Молча ходили они взад и вперед по каменным плитам длинного коридора.

— Мой — Лаци! Вы его знаете?

— Нет, не приходилось встречаться. Мой — Андрей… Вы знаете его?

— Какое несчастье! — вздохнула мать Лаци.

— Какой позор! — сказала мать Андрея.

— Позор? — удивилась мать Лаци. — Они ведут себя очень смело. Доведись тем мерзавцам, которые их выдали, попасться в мои руки…

Лицо ее пылало от возбуждения.

Мать Андрея смерила ее недоумевающим холодным взглядом. На нее снова пахнуло запахом кухни.

— Вините лучше Ленина, Куна, которые опутали наших несчастных детей. Я день и ночь молю бога, чтобы он их наказал.

Мать Лаци никогда потом не могла себе объяснить, как это случилось.

Кровь бросилась ей в голову, и она с силой ударила кулаком по лицу мать Андрея. И прежде чем публика успела сбежаться, оскорбленная госпожа Томпа уже исчезла, спасаясь от скандала.

— Весь зал на ногах.

— Именем его величества короля… Пятнадцать лет каторжных работ… Пятнадцать лет каторжных работ… Пятнадцать, лет… Пятнадцать лет… Двенадцать лет… Восемь лет… Восемь лет…

В зале зажигают электричество.

Штыки часовых сверкают.

Андрей стоит, немного нагнувшись вперед. На лице у него застыло выражение удивления, как будто он хочет спросить: как могут люди дойти до такого идиотства?

Но когда наконец убеждается, что он не ослышался, им овладевают слабость и непреодолимая сонливость.

Вера сжимает руки. Губы ее плотно стиснуты. Она скрипит зубами от злости.

Лаци смертельно устал. Он задумчиво смотрит перед собой, поглаживает лоб.

Председатель читает, читает, читает…

Петр не слушает председателя. Втянув голову в плечи, закрыв глаза, приложил левую руку в виде рупора к уху, он напрягает все силы, чтобы лучше слышать, лучше разобрать процеживающийся с улицы шум. Ему кажется, как будто…

Лицо Петра вдруг заливается краской, глаза блестят от счастья.

Шум на улице усиливается.

— Ленин!..

Председатель резко вскидывает голову, но не прерывает чтения. Теперь уже всем в зале понятно: на улице демонстрация.

— Ленин! Ленин!!

— Да здравствует мировая революция! — кричит Петр.

Все подсудимые поддерживают его. В зале гул стоит от криков.

Когда председатель, спустя много времени, с трудом восстанавливает порядок, осужденные — сверх своих пятнадцати лет каторги — получают еще по два-три дня карцера.

Утренние газеты сообщили, что несколько молодых хулиганов устроили перед зданием суда демонстрацию, полицией было арестовано сорок шесть демонстрантов.

После объявления приговора осужденных не вернули больше в Сборную тюрьму. Они провели ночь в здании суда.

Петр и Андрей попали в одну камеру. Камера была на двоих. В первый раз за последние полгода они могли свободно поговорить друг с другом. Петра, после того как его выписали из тюремной больницы, вплоть до суда держали в строгой изоляции от товарищей. Он сидел с двумя уголовниками-карманщиками. Они усердно старались посвятить его в свое искусство. И когда Петр не выказал ни малейшего интереса к их искусству, были разобижены. За это время Петру пришлось беседовать только со следователем да с адвокатом. Следователь заботился об обосновании предстоящего приговора куда больше, чем адвокат об обосновании защиты.

За последний день суда Андрей невероятно устал, едва раскрывал глаза. При объявлении приговора напряг все силы, чтобы не заснуть стоя. Но как только дверь камеры за ним захлопнулась, волнение, которое он с таким трудом сдерживал, вылилось у него в длинную речь, сопровождаемую вместо обычных спокойных учительских жестов необычно смелыми и быстрыми движениями рук. Речь, в которой он разоблачал классовый характер суда белых, разоблачал белых господ, которые в 1849 году привели против своего народа русских казаков, а в 1919 году — румынских солдат, которые именем короля…

Петр понял, что происходит с Андреем. Помочь он ничем не мог. По крайней мере не надо мешать ему. Он повалился на нары и уставился в потолок, хотя ничего любопытного там не было. В противоположность Андрею, он чувствовал себя морально разбитым. Но голова работала ясно.

Первый день суда принес ему большое облегчение. Секереш в Пеште. Демонстрация — свидетельство того, что движение растет. Вот когда хорошо было бы работать! Но, конечно… Адвокат говорил, будто снова готовится обмен заключенными с Россией. Петр тогда пропустил мимо ушей слова адвоката. Как он жалеет теперь, что не порасспросил его подробнее! Не скоро представится ему возможность разузнать это.

«Ну, будь, что будет!» — прервал Петр длинную цепь своих мыслей, усаживаясь на нарах по-турецки.

Андрей, расхаживавший взад и вперед по камере, остановился перед Петром.

— О чем ты задумался, Петр?

— Да ни о чем.

— Как так ни о чем?

— Да так, просто…

— А что ты скажешь насчет побега?

— Это был бы выход, — ответил Петр. — Только дело это не из легких.

— Неужели нельзя что-нибудь выдумать?

— Посмотрим…

Камера освещалась окном у потолка. Слабый свет проникал с улицы. Петр не мог рассмотреть лица Андрея, до него долетала только его глубокие жалобные вздохи.

— Ничего, Андрей, переживем! Русские товарищи помногу лет отсиживали.

— Ты раз уже бежал, Петр?

— Да, но это было давно. В Чехии в то переходное время положение было неустановившимся. Секереш бывало шутил, что тогда даже смерть была лишь переходным состоянием. Тогда все было проще обделать. Теперь, видно, придется нам запастись терпением.

— А наше движение, Петр? Что будет с нашим движением? — жалобно простонал Андрей.

— Движение? Движение будет расти. Будут, разумеется, и срывы. Но мало помалу все выровняется, войдет в свою колею. Мы нераздельно связаны с движением, — без него мы не мыслим себя. Но движение может обойтись без любого из нас. Кто бы это ни был. Придет время, положение изменится, мы снова включимся в работу. Мало кого мы застанем из старых товарищей. Но если бы даже мы и никого из них не застали, мы все же будем чувствовать себя дома, если только когда-нибудь… А пока что, Андрей, — терпение!

Андрей вновь глубоко вздохнул и пожал руку Петра.

— Ты, брат, прав. Спасибо! Собственно говоря, ты не сказал ничего нового. Ничего такого, что само собой не разумелось бы. Беда в том, что в трудные минуты человек прежде всего перестает понимать самые простые вещи. Спасибо, брат!

Андрей заговорил о Вере, и снова он стал похож на учителя, который говорит перед своими учениками.

Петра подмывало спросить Андрея, облегчил ли его разговор. Ему самому сильно взгрустнулось. Чтобы отделаться от навязчивых мыслей, он хотел было перевести разговор на Секереша. У него чуть не сорвалось с языка, что на суде он видел Секереша. Но, подумав, решил промолчать.

Когда утром за Петром пришли караульные, он не мог предполагать, что его переводят отсюда, и что пройдут многие годы, прежде чем он снова встретится с Андреем. Он ушел, не попрощавшись.

После обеда перевели и Андрея в Сборную. Там он попал в одну камеру с Лаци.

После того, как были сняты чорт его знает в который раз оттиски пальцев, Петра повели вниз к воротам, выходящим на улицу Конституции.

От подъезда суда до тюремного автомобиля восемь-десять шагов. На одно мгновение Петр очутился на улице. На улице…

Его арестовали весной. Когда он выписался из тюремной больницы, стояло лето. А теперь листья деревьев уже пожелтели.

Восемь-десять шагов. С кандалами на руках. Среди вооруженных часовых. И все-таки Петру эта дорога показалась чудесной. Даже голова закружилась от воздуха улицы, по которой вчера демонстрировали его товарищи.

Автомобиль тронулся.

Один часовой сел рядом с шофером. Другой — с Петром в автомобиль. Третий — на скамью у наружной двери. Когда дверь закрылась, извне нельзя было рассмотреть, кто сидит в машине. Из автомобиля также ничего не было видно.

— Куда? — спросил Петр часового.

Часовой, худощавый пожилой человек, втянув птичью голову в плечи, сделал вид, что не слыхал вопроса.

— Куда? — повторил Петр.

Но ответа не последовало. На плоском лбу часового блестели капли пота.

Автомобиль мчался.

— Куда же, чорт возьми?

Слышны были звонки трамваев, гудки автомобилей — тысячеголосый шум города. И все это не давало ответа на вопрос, который в данную минуту больше всего интересовал Петра.

— Чорт побери, только бы узнать…

Протяжный гудок.

«Обеденный перерыв на каком-то заводе», — определил Петр.

Новый гудок. Третий, четвертый, десятый…

Один тонкий, пронзительный, другой сердитый, рычащий.

Сначала гудки резко отличались один от другого. Вскоре они слились в один оглушительный, но понятный гул, который подавлял и поглощал такой оглушительный и ничего не говорящий шум города.

Язык заводов Петру был понятен. Он побледнел, покраснел. Он уже знал, где они едут, куда едут: через Вацский проспект к Уйпешту. Он был под защитой заводских гудков.

Уйпешт…

Уйпешт. Город, где Петр работал во время пролетарской революции, город, в котором он не был уже больше двух лет, куда все время стремился, даже во сне он часто видел себя там с вооруженными рабочими отрядами, и куда теперь везли его, закованного в кандалах.

— Надо набраться сил, — прошептал Петр, сразу же поняв, что его ожидает. Хотят посмеяться над ним, унизить его, помучить и обломать именно там, где он был видным солдатом пролетарской власти. Буржуазия хочет насытиться своей победой.

— Надо набраться сил.

Автомобиль остановился перед зданием уйпештской полиции. Петра уже ждали. У входа стояло восемь полицейских. Тюремная стража передала его полиции в одной из комнат первого этажа.

— Ведите себя прилично, — распрощался с Петром часовой, сидевший с ним в автомобиле.

Молодой полицейский офицер предложил заполнить анкету. Сфотографировали. Сняли оттиски пальцев. И после предварительного телефонного разговора был дан приказ двум полицейским проводить Петра к начальнику полиции на второй этаж.

«Та самая комната, — пронеслась в мозгу Петра, — в которой заседал революционный трибунал после подавления, контрреволюционного мятежа на заводе Маутнера…»

Начальник полиции сидел за письменным столом. Рядом с ним — справа, слева — сидело человек десять — двенадцать каких-то господ. Взгляд Петра пробежал по их лицам. Он не мог хорошенько рассмотреть каждого в отдельности, они слились для него в один образ. Господа эти — худые ли, толстые ли, темноволосые и светловолосые, изысканно или неряшливо одетые, молодые и старые — все слились в один образ, и это был образ врага, который посылает на виселицу, сажает к тюрьмы.

«Надо быть сильным», — внушал себе Петр, бесстрастно глядя поверх их голов.

— Хе-хе-хе! Неужели это тот самый герой? Н-да! Я ожидал лучшего.

— Он немножко изменился с тех пор, как от нас уехал, — сказал другой господин, насмешливо улыбаясь.

— «Все теперь принадлежит нам» — не так ли, товарищ?

— Мы за мировую революцию, если не ошибаюсь? Ха-ха-ха!..

— Только подумать, сколько хороших венгерских патриотов погубили эти мерзавцы! Всякая охота шутить пропадает.

— Будьте покойны! У него тоже скоро пропадет всякая охота не только к шуткам, но и к жизни, — сказал начальник полиции.

В комнате, насквозь пропитанной дымом сигар, на минуту наступила тишина.

Петр подумал, что хорошо было бы сказать несколько кратких, ясных и недвусмысленных слов о своей преданности пролетарской революции, но сразу же отбросил эту мысль.

Распинаться перед этой бандой? Нет! Он сжал губы и промолчал.

— Не хотите ли опять социализировать женщин, а?

Петр поднял голову. Женщина с лорнетом, которую он до этого даже не заметил, смотрела на него с презрением, опустив углы губ. Рыжие волосы, голос, весь ее облик пробудили в нем какое-то туманное воспоминание. Он не мог вспомнить, откуда он ее знает, и, верно, напрасно блуждал бы в своей памяти, если бы женщина сама не указала ему направление.

— Ну, когда же вы опять собираетесь ворваться в мою квартиру?

«Ах, это та шлюха, у которой я жил! — вспомнил Петр. — Теперь я понимаю, почему она так сердита».

Он улыбнулся и вместо ответа повернулся к женщине спиной.

— Неслыханная грубость! — возмутилась женщина.

— Господин начальник, может быть… — заикнулся один из господ.

— Я с вами согласен, господин бюргермейстер. Выведите арестованного! — распорядился начальник полиции.

Петра посадили в подвал. Подвал был неглубок, и маленькое, с железной решеткой, окно под потолком приходилось на одном уровне с мостовой двора.

Взобравшись на нары, Петр мог видеть часть двора.

Уже стемнело, когда наконец принесли обед: тарелку супа и ломоть черного хлеба.

— Пора укладываться спать, — посоветовал полицейский, ожидавший, пока Петр покончит с едой.

Голос часового прозвучал необычайно дружески.

— Хорошо бы папироску выкурить перед сном, — расхрабрился Петр, не сомневаясь, что просит впустую.

— Опасно, — ответил полицейский. — Если поймают, и вам беда, а мне тем паче.

В камере было темно, Петр еле различал лицо часового, но в его ответе он уловил оттенок извинения. Все это мало напоминало уйпештских полицейских.

— А как же они могут поймать? — прицепился Петр.

— Запах дыма…

— А я поклянусь, что моя нога дымила.

— Хе-хе… Нечего сказать, и язычок у вас! И у тебя, и у твоих товарищей. Я вас знаю! Но если из-за тебя мне попадет…

Полицейский достал две папиросы. Даже дал прикурить…

— Кабы человек мог знать, что его ждет, — вздохнул он, уходя. — Но нынче наш брат-бедняк никогда не может быть уверен, что с ним случится завтра.

«Что это значит — наш брат-бедняк? Может, что-нибудь еще произошло? Я сижу скоро шесть месяцев. Когда меня арестовали, в Германии как раз только что было подавлено мартовокое восстание. Но кто знает, за эти шесть месяцев… Или, может, в Италии… Гм… Так, здорово живешь, ни один полицейский не угощает папиросами, значит, что же… русские…»

Он прикурил от первой папиросы вторую, и когда та была докурена, Петр уже был почти уверен, что случилось что-то важное, пролетариат одержал где-то большую победу. «Не вредно было бы, конечно, знать — где именно? Когда? И как? Невыносимо сознавать, что мы победили, и не знать — где и когда. А ведь победа приведет к тому, что у нас…»

Когда совсем смерклось, он почувствовал, что не выдержит больше этой томительной неизвестности. Он попробовал было громко звать часового. Ответа не последовало. Тогда кулаком он стал колотить в дверь. Отбил руки до боли, но ответа так и не добился.

Усталый и отчаявшийся, он остановился под окном и долго смотрел на маленький кусочек хлеба, видневшийся из-за решотки.

Небо медленно покрывалось облаками.

Около полуночи начался дождь, редкий грустный осенний дождь.

Утром Петр все ждал, что его поведут на допрос. Но так и не дождался. Полицейский, принесший ему завтрак, оказался таким же дружелюбным, как и вчерашний. Желая испытать, до каких границ это дружелюбие дойдет, Петр снова попросил папиросу. Полицейский не возмутился наглостью арестованного, но вежливо отклонил его просьбу. Он-де некурящий, и папирос не имеет.

— Если нет целой, удовлетворюсь и окурком, хоть щепоткой табака.

— Если бы имел, — поверьте, я дал бы.

Встретив за двадцать четыре часа второго дружественного полицейского, Петр окончательно убедился, что вчера он правильно рассудил: либо что-то важное произошло, либо происходит.

Целый час он пытался установить связь с обитателями соседних камер. Выстукивал во все стены, но безрезультатно. Измученный, он бросился на нары. Дверь скрипнула.

«Начинается!» — подумал Петр.

Он ошибся. Привели в камеру новых арестантов.

Два довольно обтрепанных парня поклонились с изысканной вежливостью. Один из них, маленький, был в клетчатых штанах и пиджаке. Другой, длинный, — в безукоризненной шубе, светлой летней шляпе и желтых полуботинках.

— Шебек, — представился маленький в клетчатых штанах и вежливо поклонился.

— Пелек, — мрачно сказал длинный.

— Ковач, — ответил Петр.

— Политический?

— Да.

— Удача в несчастьи, — сказал маленький Шебек, — что мы встретили здесь настоящего джентльмена. Мы ведь тоже почти политические.

— Представьте себе! Мы погуляли на свободе всего-навсего двадцать четыре часа. Влипли, как на грех, в эти суматошные дни… Скажите, много вам припаяли?

— Что нового там, в городе?

— Скоро выяснится. Не сегодня — завтра наверняка выяснится.

— Все равно один чорт! — выругался другой.

Лицо его так заросло, что видны были только одни глаза.

— Ей-богу, один чорт! Не все ли равно, кто победит? Меня это так же мало интересует, как то, кому принадлежит вот тот большой дом на углу. Ведь я наверное знаю, что он не мой, и квартиру в нем я никогда не получу. Один чорт!

— Но говорите же, ради бога, что случилось?

— Разве мы не сказали? Не сегодня — завтра выяснится.

— Что выяснится? Что случилось?

Шебек только пожал плечами. Потеряв терпение, Петр схватил улыбающегося человека за плечи и с силой тряхнул его.

— Говори же, не то задушу! Что случилось?

— Но, но, но! Может, вы в сыщики собираетесь поступить?

Человек легко высвободился из рук Петра, и его веснущатое лицо расплылось улыбкой.

— Никогда не думал, что вы такой сердитый, господин Ковач! Объяснили бы лучше членораздельно, что вы, собственно говоря, хотите знать?

— Ну, не хитри! — прикрикнул на него Пелек. — А что вам известно? — обратился он к Петру.

— О чем вы говорите? — почти взмолился Петр.

— Значит, вы ничего не знаете? Ну, ладно! Видите ли, король Карл, муж Зиты, полетел в Венгрию и теперь двинется со своими войсками на Пешт против Хорти.

— Что вы говорите!

— Да, да! Зита с ним. Женщина в штанах. И весь отряд Остенбурга, а также шопронский гарнизон. Пештские солдаты драться не желают, так Хорти мобилизовал студентов против короля…

— Ну, а дальше? — торопил Петр, задыхаясь.

— Скоро выяснится. Идут слухи, что Чехо-Словакия, Югославия и Румыния мобилизуют войска. И мы в такой-то момент должны отсиживать! Какое свинство! Незаменимый момент для работы…

— А рабочие?

Пелек ответил лишь пожатием плеч.

Он начал рассказывал Петру о политических событиях, а ловкий Шебек тем временем влез на подоконник и принялся изучать железную решетку.

— Честное слово, она сделана из масла, — пробурчал он. — Надо только подождать, пока стемнеет.

Петр засыпал их тысячей вопросов, но больше он так и не мог от них ничего добиться. О королевском путче они ничего не могли сказать. Но они долго обсуждали, как глупо сесть в тюрьму из-за какого-то пустого кошелька.

— Бросьте вы эти идиотские расспросы! Какое мне дело до того, кто будет королем в этой идиотской стране, где человека арестовывают и сажают из-за пустого, совершенно пустого кошелька!

— Ну, не скули! — утешал его Пелек. — Слезами горю не поможешь. Расследуй-ка лучше, что творится там, на дворе.

Лишь начало смеркаться, окно вдруг задрожало от пушечного выстрела. Они прильнули к стене под окном, жадно впиваясь глазами в маленький клочок неба, как будто там была написана судьба страны.

Когда стемнело, снова послышались пушечные выстрелы.

— Обстреливают город, — сказал Шебек, без всякой надобности понижая голос до шопота.

Пелек дрожал.

— Какая ерунда! — ответил он также шопотом.

Петр влез на подоконник.

Шебек прав, железная решетка — пустяк.

Двор был безлюден.

Только в одном углу прислоненная к стене винтовка показывала, что недавно здесь кто-то стоял на посту.

Перемахнуть через забор? Да это детская забава!

На улице — ни души. Казалось, пролетело мгновенье.

Но когда Петр оглянулся, маленький Шебек уже сидел верхом на заборе.

Понял: дело выиграно.

До сих пор он был совершенно спокоен, теперь сердце его бешено стучало, на лбу выступил холодный пот.

«Что, если в последний момент…»

Через несколько минут он стоял перед городской ратушей.

Окна ратуши были освещены.

Петру казалось, будто издали, со стороны Буды раздавались выстрелы.

Улица была пустынна.

Легкий костюм Петра никак не соответствовал холодной осенней погоде. Он поднял воротник и большими шагами направился к Дунаю.

Магазины были закрыты, окна квартир занавешены. На перекрестке толпа смотрела в небо. В мерцающих звездах людям чудились огни аэропланов. Дальше улица была пустынной.

Со стороны Пешта шел трамвай. Люди висели на подножках.

«Если бы не калильные лампы… Быстрее, быстрее…»

Около завода Ганц, свернув за угол, Петр пошел к Пешту через Вацский проспект. Он замедлил шаги. По обеим сторонам — длинный ряд заводских и фабричных труб, огромных темных зданий. Далеко-далеко горит огнями Пешт.

«Это уже свобода. То есть — работа. Борьба! — поправил себя Петр. — Самый важный момент. Может быть…»

Мозг его работал лихорадочно.

«Забастовка… Оружие… Восстание…»

Петр не мог владеть собой. Он побежал. Добежав до Западного вокзала, он вдруг вспомнил, что не знает, куда итти.

Ноги еле двигались. Он задыхался.

Вокзальные часы показывали половину восьмого.

Минута колебания — и он пошел быстро, как человек, вполне уверенный в своем деле. А между тем он еще не решил, какую из двух возможностей выбрать: ни одна ему не улыбалась. В конце концов он остановился на профессиональном союзе кожевников. До металлистов итти далеко. Оставаться на улице при данных условиях было бы рискованно. На бульварах еще туда-сюда, там много прохожих и сравнительно мало полицейских и отрядчиков. В переулках картина совсем иная. Маленькие улицы опаснее, они кишат лакеями Хорхи. Патрули — в три человека — напомнили Петру дни падения диктатуры.

Нижняя Лесная оказалась неожиданно людной. Улица освещалась фонарями, зажженными через один. Только в редких домах горел огонь. Даже в полумраке Петр скоро разобрал, что он ошибся: на Нижней Лесной тоже не пахнет мирной жизнью. Недалеко от угла группа человек в двадцать заняла почти всю мостовую. Из их громкого и раздраженного спора Петр понял, что они идут именно оттуда, куда Петр собрался было итти, — от кожевников. Из осторожности Петр скрылся в ближайшей подворотне.

— Ну, хорошо, — доносился до него чей-то голос. — Я не возражал бы, говори он, ну, скажем, о разведении гусей, об уничтожении клопов. Первое очень приятное занятие, последнее — полезное. Но говорить об астрономии, о звездных небесах, — этого я даже и от него не ожидал!

— Коллега Кенде, вы, как всегда пристрастны, когда дело касается профессионального совета и социал-демократической партии. И, как всегда, вы неправы. Вы, очевидно, понятия не имеете, какое значение имеет астрономия для сельского хозяйства, а тем более для пароходства. Астрономия…

— О пароходстве, коллега, лучше помолчите, — перебил его Кенде, — не то, чего доброго, можно подумать, что вы печетесь о Хорти.

— Упаси меня бог! И в голову не приходило.

— Верю, верю! Но, знаете ли, найдутся люди, которые придадут вашим словам именно такой смысл. И как это вам взбрело на ум заниматься такой пошлятиной, когда можно было это время занять лекцией более своевременной! Пушки грохочут не в звездных небесах, а под самой Будой.

— Какое же нам-то дело до этих пушек, коллега Кейде? Не все ли нам равно, кто победит? — с иронией спросил его собеседник.

Петр не мог рассмотреть его лица, он стоял в тени.

— Нет, не все равно! — разгорячился Кенде. — Можно быть равнодушным к тому, кто сидит на твоей шее, но если из-за того, кому на ней сидеть, поднимается драка, я не буду, как дурак, сложа руки, терпеть их возню, а сам возьмусь за них!

— А тот, кто от этого удерживает, — мерзавец! — поддержал Кенде чей-то хриплый голос.

— Не считаете же вы, коллега Кенде, — невозмутимо, с прежней насмешливостью продолжал поборник астрономии, — не считаете же вы, что время и обстоятельства подходящи для провозглашения диктатуры пролетариата?

— С каких пор вы стали таким радикалом? Все, что не диктатура, вас не интересует? А раскрыть тюрьмы — это разве пустяк? Или раздобыть оружие? Устроить публичное собрание, чтобы рабочий воочию убедился, как вас много? Открыто поспорить о политическом и экономическом положении, поговорить о Советской России — это для вас тоже пустяк? И без диктатуры найдется много кое-чего, из-за чего стоит драться. Даже став на вашу точку зрения, надо признать, что все эти «мелочи» — путь к диктатуре. А кстати, я не знал, что единственное, на чем вы миритесь, это диктатура.

— Ни единым словом не дал я вам, коллега, права обвинять меня в этом. Я утверждал как раз обратное. Ни время, ни обстоятельства…

— Полиция! Отрядчики!

В одно мгновение кучка рассеялась. Посередине улички стояло всего человек пять.

— Где же они? — шопотом спросил Кенде, втянув голову в плечи, словно он желал стать менее заметным для приближающегося врага.

— Никто не идет. Ха-ха-ха! Я хотел только покончить этот идиотский спор, — пробасил тот же хриплый голос.

Петру он показался знакомым. Он вышел из ворот и направился прямо к этим людям.

— Тише, тише! — зашикал на Петра Кенде, коренастый, широкоплечий и, как теперь Петр разглядел, светловолосый веснущатый парень, старше его года на три. — Тише, тише! Куда вы прете?

Удача бегства хмелем ударила Петру в голову, а только что слышанный спор окончательно его одурманил. Ему показалось совершенно естественным, что в городе, задыхающемся от террора, товарищи именно так и встретят его на улице громкими приветствиями.

— Я удрал из Уйпештской тюрьмы, — сказал он так просто, словно сообщал, что идет с сверхурочной работы.

— Что он пьян, что ли, или…

Свет электрического карманного фонарика на одно мгновение скользнул по лицу Петра.

— Бог ты мой! — охнул тот же хриплый голос. — Не может быть!

— В чем дело, камерад Сабо? Надеюсь…

— Не шути, Кенде, — строго прервал его Сабо. — Снимай- ка пальто и отдай товарищу.

— Что за безумие! — обратился Сабо к Петру. — Ну, пошли!

Поняв, что Сабо не шутит, Кенде безропотно стащил с себя пальто и отдал Сабо. Пальто было и широко и коротко для Петра, но так или иначе оно прикрывало его грязный летний костюм.

— До свидания, коллеги! Оставайся и ты, Кенде! А теперь — живо! — и Сабо взял Петра под-руку.

— Где вы потеряли здравый смысл? — спросил Сабо, когда они уже шли бульваром. — Подождите, не следят ли за нами… Нет, Кенде, видно, удалось задержать ребят. Как смели вы появиться здесь, где шпиков больше, чем товарищей! И особенно сегодня. Сплошное сумасшествие! И прямо еще сообщаете… Чорт знает что!

— Я видел — они не удрали…

— Беда в том, что зачастую у них нет никаких оснований бояться полиции. Если человек не пускается в бегство, это не всегда означает, что он смел.

— Гм… Об этом я не подумал.

— Видно, счастья у вас больше, чем здравого смысла.

— Должно быть, что так.

— Знаете, грубость не в моем характере, но на вас я сорвал злобу на самого себя. Я сам сегодня пошел в союз вопреки запрету. И товарищи будут правы, хорошенько меня выругав. В Будапеште сегодня так работать нельзя. Этих четырех «коллег» я хорошо знаю. Они сочувствуют нам. Но все же… В наше время человек может ручаться только за самого себя, и то лишь… Но почему вы молчите? Если не поднимать крика, здесь на нас никто не обратит внимания. Скажите мне, как вам удалось…

— Удалось, — ответил тихо Петр. — У меня было больше счастья, чем здравого смысла.

В старинной большой комнате, освещенной керосиновой лампой, стоял туман от густого табачного дыма. Вокруг длинного, покрытого потертой плюшевой скатертью стола сидело человек десять. Пар от стирки белья ворвался из кухни вслед за вошедшим Петром. Но вскоре он растворился в едком запахе табака, смешанном с крепким запахом кофе.

— Петр?!

Секереш был вне себя от радости. Лихорадочный блеск глаз на секунду затуманился. Он чуть было не заплакал. Но это была минутная слабость.

— Как ты сюда попал, Ковач? — почти строго спросил он.

— Сбежал, брат.

— Прямо сюда? Я спрашиваю, как ты сюда попал?

Петр не понял вопроса. Тон Секереша смутил его. Он беспомощно оглянулся на Сабо. Тот еще не мог отдышаться после крутого подъема по лестнице.

— Товарища Ковача сюда привел я. Я встретился с ним на улице.

— На улице? — с ударением спросил Секереш. Было ясно, что он сомневался.

— На Нижней Лесной, — смущенно пробормотал Сабо.

— Вот как! Значит, ты все-таки пошел на Лесную?

— Кабы не пошел, товарищ Ковач уже сидел бы на улице Зрини.

— Что же, ты предвидел это, что ли?

— Ну, ладно уж! Жаль, что в тебе следователь хороший пропадает. Ну, в чем дело? Ну, я пошел туда. Ну, я признаю, что допустил ошибку. Ведь теперь дело не в этом. Товарищ Ковач сбежал из Уйпештской полиции всего несколько часов тому назад. И вот он здесь. Я привел его сюда.

— Ну, знаешь ли, парень… — старик Шульц качал головой и так хлопнул Петра по плечу, словно испытывал свою силу. — Ну, слушай…

Остальных товарищей Петр видел впервые. Все фабричные рабочие. Тот, высокий, — верно, каменщик. А вон тот, что опустил свою огромную лапищу на плечо Секереша, плечистый, рыжий, — тот пахнет окисью железа.

— Подожди. У нас срочное дело. С Сабо мы поговорим позже. Но что нам делать с этим товарищем? Оставить его здесь мы не можем.

— Разве я вам мешаю обсуждать ваши дела? — обидчиво спросил Петр рыжего металлиста. — Мне сдается, я заслужил доверие.

— Несомненно, — невозмутимо согласился тот. — Несомненно также и то, что на это заседание вас никто не приглашал, и вы сейчас здесь совершенно лишний.

Жестокость слов великана смягчалась милой, почти детской улыбкой. Улыбка озаряла его широкое, скуластое лицо. Петр хотел ответить грубостью, но эта улыбка обезоружила его. «Ведь по существу он прав», — подумал Петр.

— Ну, что же мне теперь делать, товарищ? Где-нибудь должен я приткнуться?

— Будьте покойны! На улице не оставим.

Секереш взял Петра под руку и, открыв замаскированную обоями дверь, втолкнул его в какую-то темную каморку.

— Лампу я не могу тебе сейчас дать. Разденешься впотьмах. В углу — диван. Выспись хорошенько, утром поговорим.

Петр, как был, в одежде, бросился на диван. Он чувствовал неимоверное утомление, но заснуть не мог. Чередой мелькали самые противоречивые мысли. Таким же непостоянным было и его настроение: то вдруг ему неудержимо хотелось смеяться, то им овладевало необъяснимое бешенство. Через закрытую дверь до него доносились пронзительный голос Секереша и ровный, спокойный — Шульца. Хриплый бас Сабо. Сабо что-то раздраженно объяснял. Говорили все разом. Но низкий бас покрывал всех.

Дверь открылась. Вошел Шульц.

— Выпей чашку кофе, паренек. Ты не обижайся на нас за прием. Ведь сознайся, — действительно непростительная глупость, что Сабо притащил тебя сюда. Мы все рады, что ты свободен, но привести тебя именно сюда… Ну, будем надеяться, что все обойдется.

Крепкий, горячий, ароматный кофе подействовал на Петра, как теплая освежающая ванна.

Пока Петр пил, Шульц неустанно говорил. Но у Петра сегодня уже ничего больше не умещалось в голове. Когда Шульц принес ему вторую чашку, он должен был напрячь все силы, чтобы хоть что-нибудь понять из тревожной речи старого товарища.

— Ведь ты же знаешь, — говорил Шульц, — как мы с Андреем бились над тем, чтобы сорганизоваться по заводам. Но чтобы всю партию составить исключительно из этих заводских трупп, и только… Нельзя же выплеснуть из ванны ребенка вместе с водой… А я боюсь, мы именно так и поступаем. Очень боюсь…

«Теперь я и вовсе не засну», — подумал Петр. И тотчас же заснул.

Утром к Петру зашел рыжий металлист. Принес ему воды для умывания и завтрак. Время было раннее. Петр охотно поспал бы еще с часок. Но вошедший стоял в пальто. Петр вскочил на ноги.

Каморка была без окон… Через полуоткрытую дверь скупо проникал свет.

— Что нового, товарищ?

— Меня зовут Александр Тереш, — ответил тот. — Я бы не разбудил вас, но мне надо уходить. Кроме меня в квартире никого нет. Выходить вам в ту комнату нельзя. Днем занавесы на окнах не спущены. Здесь тоже ничего не трогайте.

Петр молча выслушивает инструкции, кивает головой. Рот у него полон.

— Ну, а дальше? — спрашивает он, покончив с завтраком.

— Если устали, спите. Я ухожу на работу.

Тереш ушел, ни словом не намекнув, в чем именно заключается его работа.

Лежа на диване, Петр обозревал полутемную камеру. Стул, шкаф, закрытый на замок, диван, на котором он сам лежит, — вот и вся меблировка.

Из соседней комнаты — через полуоткрытую дверь — ему виден лишь край простого соснового стола. Стол, как тысячи таких же сосновых столов, и все же…

Петр ярко представил вчерашнюю картину. Длинный, покрытый плюшевой скатертью стол. Кофейные чашки. Одна опрокинута, и кофе оставил след на красном бархате. Две жестяных пепельницы, полные окурков. Окурки, пепел на блюдцах.

Вокруг стола девять, быть может, десять человек. (Так порой считаешь число ударов, когда часы уже пробили.) «Да, десять, — решил он. — Вокруг стола сидело именно десять человек». С того края стола, который Петру сейчас виден, сидели, тесно прижавшись друг к другу, Секереш и Шульц. Перед Секерешем лежали книги, тетради, исписанный лист бумаги и географическая карта. Небритое лицо Секереша пополнело. За спиной Шульца — Тереш. От него, если подойти близко, пахнет окисью железа — заводом. Остальные… Петр ясно представил их себе. Один, высокий, верно — каменщик. Другой, лысый, горбатый, — кожевник. Третий в очках, — либо портной, либо служащий магазина. А, впрочем, быть может, и мелкий чиновник.

«Лысый бесспорно кожевник», — мысленно повторил он с такой уверенностью, будто ему это известно из официального документа.

Петр пробует отвести свои мысли. Он пытается припомнить споры в комнате Веры. Но странно, вчерашние образы, так мимолетно промелькнувшие перед ним, затуманили и оттеснили издавна близкие ему лица. Милая фигурка Мартона кажется ему незначительной рядом с мощным торсом Тереша.

«Чепуха! — думает Петр. — При чем же тут рост?»

Он вскакивает. Снова ложится.

— Чепуха! Чепуха! — повторяет он. — Чепуха!

Он бранит себя. Но это не помогает. Мартон. Вера. Андрей. И тотчас же встает в памяти типографская машина без шрифта. Тереш с его запахом и вся вчерашняя компания, столь сурово его встретившая, напоминают ему о фабричных трубах.

Э-эх-ма!..

Он проводит рукой по глазам, словно отгоняя какое-то видение.

— Э-эх!..

Закрывает глаза. «Не думать ни о чем».

— Ни о чем, ни о чем, ни о чем… — повторяет он.

Машинально произносит слова, а мысли уже заняты королевским путчем. Тереш ни словом не обмолвился о результатах вчерашнего боя. Выгнан ли король из страны теми самыми людьми, которые еще несколько дней назад выносили Петру приговор «именем его величества», или победил король и вошел уже в Будапешт?

Петр задерживает дыхание, прислушивается. Напрасно. Ни пушечных выстрелов, ни трескотни пулеметов. Ничего! На дворе играет шарманка. Все тихо…

Разбудил его Секереш.

Петр протер глаза и сразу вспомнил вчерашнюю картину. Лицо Секереша на самом деле пополнело.

— Ты растолстел, Иошка.

— Не удивительно, — ответил Секереш. — У меня ведь столько дел! Его величеству опять-таки дали коленкой под зад. С этим королем нам не везет. Его дела не лучше наших. Разница лишь в том, что он со своими богослужениями потерял один день, а мы в перебранке потеряли два. Ему вряд ли удастся поправить упущенное, а для нас даже упущение — лишь урок. Так, как мы работаем, работать дальше нельзя. Впрочем, тебя сейчас больше всего должна интересовать твоя собственная судьба.

— Ты ошибаешься. Меня интересует прежде всего судьба партии. Положение партии…

— Партии? Это слишком громко сказано. Да. Слишком громко.

Лицо Секереша растянулось в насильственной улыбке. Выражение довольства исчезло.

— Положение партии таково, что партии у нас пока нет. Нет и не будет, не может быть, пока мы в этом сами себе не сознаемся. Честное слово! Дело обстоит именно так. Не понимаешь? А факты свидетельствуют довольно определенно. К сожалению, даже слишком определенно. Под Пештом идет бой. И если я хочу связаться с уйпештской или кишпештской организацией, поехать в Уйпешт я не могу. А если бы даже и мог поехать, я все равно не знал бы, к кому мне обратиться. И вот должен я писать в Вену и гадать, попадет мое письмо в Уйпешт или не попадет? А если и попадет, — случится это не раньше чем через две-три недели. И, пожалуй, будет лучше, если не попадет. Ведь пока до уйпешских товарищей дойдут мои сообщения, они настолько утратят свой смысл, что там им может показаться, не занимаюсь ли я древне-историческими исследованиями? И товарищи будут почем зря крыть мою дурацкую интеллигентскую башку. Нашел, дескать, время чем заниматься! Честное слово. Ты подумай-ка, Петр! Под Будой — перестрелка. Две тысячи бандитов — с одной стороны, и немногим больше студентиков — с другой. И эти опереточные войска решают судьбу страны? Я знаю, вопрос сейчас уже или еще не стоит так: или они — или мы. Вопрос идет о том, кто из них? Но все же нам следовало бы вмешаться в это дело. Социал-демократы — те просто струсили, а мы все готовимся. Единственный жест, сделанный нами в этой суматохе, это манифест за подписью короля Карла. Товарищ Гюлай именем короля освободил офицеров национальной армии от присяги, данной ими Хорти. Великолепно, не правда ли? Честное слово… Обидно. А ведь как отлично можно было бы здесь работать, Петр! Честное слово… Ваш процесс сыграл большую роль. Хотя надо признаться: когда узнали о ваших пытках, то столько же народу порвало свои связи с движением, сколько, наоборот, решилось включиться в него. Ваша работа перед арестом — твоя, Шульца, Андрея, — ваш план организовать работу по фабрикам были прекрасны. Мы проводим его в жизнь. И впервые после поражения революции мы сейчас действительно стоим на твердой почве: работой охвачено несколько крупных предприятий. На предприятиях работа идет вовсю… Если мы сами не испортим дела. Я далеко не наивный человек, но даже самый трезвый расчет говорит за то… Ну, да ладно, не будем вдаваться в планы. Я и то боюсь, что завтра появится еще какая-нибудь новая теория, по которой уже не только уважение перед революционными традициями венгерского пролетариата, но и вера в его будущее будет объявлена неэтичной.

— Ну, кто же говорит такие идиотские вещи? Никто.

— Что же, ты полагаешь, из пальца, что ли, я это высосал? Находятся сопляки, которые только тем и заняты, что позорят память диктатуры. И — чтобы ты знал — идет это из наших же собственных рядов. Каждого, кто смеет защищать традиции нашей революции, клеймят авантюристом. Начинают с прошлого, кончают будущим. Я полагаю, тебе теперь все ясно.

— Ты сознательно сгущаешь краски, Иошка. Критиковать ошибки революции — это не грех. По-моему, это даже наш долг.

Секереш внимательно посмотрел на Петра.

— Тяжелые дни ожидают тебя, брат, — сказал он тихо.

Бесконечно долго тянулось время. Наконец появился Тереш, сунул ему кусок колбасы с хлебом, несколько газет и тотчас же скрылся, притворив за собой дверь.

Петр при свете свечи прочел отчеты о будапештском сражении. Ядро королевских войск составлял отряд Остенбурга, столь прогремевшего по всей стране в первые месяцы белого террора. При столкновении с вооруженным противником отряд этот оказался настолько же трусливым, насколько бесстрашным показал он себя в борьбе с безоружными и закованными в кандалы рабочими. А между тем и противники его были не бог весть какие вояки: вооруженные на скорую руку студенты университета, офицеры «конкурирующих» отрядов. Остенбуржцы рассчитывали, очевидно, больше на обаяние личности короля, чем на силу своего оружия. И когда оказалось, что появление короля не произвело ожидаемого чуда, они дали тягу. Победители долго не смели верить в свою победу. У них духу не хватило преследовать беглецов. Дело ограничилось тем, что они издали обстреляли королевский поезд.

В соседней комнате послышались голоса. Два мужских, один женский. Говорили так громко, что Петр мог разобрать отдельные слова: расценка, сдельная работа, зарплата, зарплата, зарплата…

В комнату вошел Тереш. Вынул какие-то бумаги из шкафа и вышел, оставив за собой дверь открытой. На одно мгновение Петр мог видеть круглоголового мужчину лет сорока, с черными усами. Он сидел у стола, согнувшись над листом бумаги. Помусолив карандаш, он что-то написал в углу листа. Высокая, молодая, сильная женщина через его голову рассматривала документ. Она положила руку на плечо товарища. И эта широкая, с короткими пальцами рука была твердой, как железо, над которым она работала.

Когда к ужину явился Секереш, Петр неожиданно сказал:

— Слушай, Иошка, нельзя ли устроить так, чтобы мне здесь остаться? Нужда в людях здесь, верно, больше, чем в Вене.

— Особенно в тех, кого разыскивает полиция и кого она великолепно знает в лицо. Чтобы всех нас поставить под угрозу? Так, что ля?

— Значит, я должен уехать?

— Что с тобой приключилось, Петр? Утром тебе и в голову не приходило…

Петр молчал. Да что бы он и мог сказать? Секереш высмеял бы его, заикнись он только о том, что Тереш пахнет фабрикой, тогда как от Мартона пахло нищетой.

Секереш принес вечернюю газету.

— Вот, почитай-ка, — и он ударил пальцем по столбцу с длинным списком убитых под Будой.

«Дезидерий Альдор, студент-юрист», — прочел Петр указанную Секерешем фамилию.

— Знаешь, кто это?

— Как будто я где-то слыхал эту фамилию, но где именно — что-то не припомню.

— Ты, верно, знал его под фамилией Леготаи или Бескид. Да, да! Товарищ Бескид умер героической смертью, сражаясь за отечество под флагом его величества короля.

Секереш смеялся, но от этого смеха лицо его не повеселело, наоборот — затуманилось.

Когда на прощанье Секереш пожал ему руку, глаза Петра Ковача, коммуниста, видавшего виды, наполнились слезами. Он грустил вовсе не то том, что должен был расстаться с Секерешем. Он уже давно привык к необходимости время от времени расставаться с товарищами, чтобы потом на каком-нибудь другом фронте мировой революции вновь с ними встретиться. Это в порядке вещей. Но после разговора с Секерешем, — беседа была короткой, они провели вместе не больше двух часов, — то, что вчера он только предчувствовал, перешло в уверенность. В движении предстоят большие перемены, отчасти они уже произошли. В чем именно эти перемены заключаются — он точно не знал. Когда, вернувшись из Чехо-Словакии, он увидел на Вацском проспекте дымящие фабричные трубы, ему сразу стало понятно, в чем дело. Но сейчас он только чувствовал, что Тереша трудно вообразить себе на дамском велосипеде распространяющим листовки, так же как Мартона трудно было бы использовать для какой-нибудь забастовки из-за зарплаты.

То, что Петр услышал от Секереша о партийных делах, он еще не вполне переварил, но он инстинктивно понимал, что все эти факты означают новую стадию движения, новый этап, новую фазу. Новый шаг, логически и органически связанный с предыдущим. Выпрямление линии. Результат критики ошибок и искривлений. Он уже видел и людей, которые на этом новом этапе чувствуют себя, как дома. Да, все это очень хорошо. Все это должно успокоить и воодушевить. Но вот то, что сам он сейчас не мог участвовать в этой работе, пропитанной запахом фабрики, потому что слишком много работал раньше, — это несправедливо. «Несправедливо! Но с чьей стороны? Корни движения — на фабриках и заводах. Это правильно. Оно так и должно быть. И можно ли, спрашивается, дать мне работу на заводе, но так, чтобы не поставить товарищей под угрозу? Нет, нельзя. Можно ли использовать меня вне завода? Разве что в темной комнате — да. Но все же ужасно, что именно в такой момент я должен эмигрировать…»

Сердце Петра так ныло, словно в него нож воткнули. Почти с ненавистью думал он о Вене, куда он должен был теперь бежать. С боязнью думал он теперь о той обстановке, в которой ему придется там жить, чужими казались товарищи, с которыми ему предстоит работать. И с чувством горечи и зависти отрывался он от тех, кто может работать здесь.

Он не заметил, сколько прошло времени после его прощания с Секерешем до той минуты, когда в дверь постучал Тереш. Он не заметил даже, что свеча догорела и погасла.

— Что же это вы в темноте сидите, товарищ?

Петр что-то пробормотал в ответ. Тереш зажег новую свечу и бросил на диван старенький чемодан.

— Здесь вы найдете все, что вам нужно: костюм, белье, ботинки. А вот вам паспорт и деньги. Из квартиры выйдете без вещей. А вот по этой бумажке, — смотрите, не потеряйте ее, — на вокзале в камере хранения получите ваш чемодан. В нем кроме старого белья ничего не будет. И то для видимости. Нельзя же ехать без вещей. По совести говоря, я был бы счастлив, если бы вы уже испарились отсюда. Мы переживаем тяжелые дни. У Кенде, — того, что одолжил вам пальто, — у Кенде сегодня был обыск. Ничего не нашли, но его все же забрали на улицу Зрини. Вот вам ваш паспорт.

Петр взял паспорт и положил его в карман, не взглянув даже в документ. Тереш удивленно посмотрел на него, но промолчал.

— Поезд отправляется завтра утром, в десять тридцать… С Западного вокзала, — сказал он после минутной паузы. — Вот вам деньги, товарищ.

— Спасибо, — ответил Петр. — Когда же я должен ехать?

Тереш снова удивленно посмотрел на него.

— Утром, в десять тридцать, с Западного, — говорил он. — Завтра в это время вы будете уже в Вене, товарищ Ковач. Там наконец отдохнете как следует.

— Я предпочел бы работать, — нервно сказал Петр, прислонившись спиной к стенке и в упор глядя на Тереша.

Тот сидел на диване и играл со стоявшей на стуле свечой.

— В Вене работы хватит, — сказал он тихо.

— Знаю. Но меня больше тянет к венгерскому движению, — упрямо, почти враждебно ответил Петр.

Тереш с удивлением посмотрел на своего гостя.

— К венгерскому движению? — с удивлением переспросил он. — Ладно. Вам охота работать в венгерском движении? — повторил он. — Отлично! Ваше желание напомнило мне одного дорогого товарища, от которого я многому научился. Он был убит на берегу Тиссы в день падения диктатуры. Фамилия его была Немченко. Рабочий из Харькова. Он попал в плен в Венгрию еще в четырнадцатом году. Мы с ним служили в Красной армии в одной роте. Рота состояла из крестьян, и наши ребята высмеивали его за плохое венгерское произношение. Он не обращал на эти насмешки никакого внимания. Пусть их смеются, лишь бы слушали! И мы, сами того не замечая, прошли с ним целую школу. Так вот, товарищ Ковач, минуту терпения! Это относится к вам. Этот самый Немченко не раз горячо нам доказывал, что, сражаясь на берегу Тиссы с румынами, он, собственно говоря, защищает Харьков от стоящих на Волге русских белогвардейцев. Тогда нам это казалось смешным. Но я думаю, товарищ Ковач, что вы вполне согласны с товарищем Немченко, защищавшим свой родной город у Тиссы?

Тереш говорил просто, но убедительно.

— Скажите, товарищ Тереш, — сказал наконец Петр, — знали вы товарища Пойтека? Даниила Пойтека.

— Фамилию слыхал, но лично встречаться не приходилось.

— Жаль.

— Жаль, — согласился с ним Тереш.

Утром скорым поездом Петр покинул Будапешт и к вечеру уже был в столице Австрии.

Переполох, вызванный королевским путчем и мобилизацией соседних государств, значительно облегчил переправу через границу. Звучит парадоксом, но особо строгий контроль помогал делу тех, кто хотел проскользнуть. Бесчисленные отряды охотились за самыми разнообразными «путешественниками». В эту работу было невозможно ввести ту систему, которая была установлена двухгодичным режимом консолидированного белого террора.

Петр ехал с фиумским паспортом. В те дни это было еще редкостью. Дипломатическая война Италии и Югославии за Фиуме — этот единственный морской порт «исторической» великой Венгрии — была в самом разгаре. При данной ситуации лучшего паспорта Петр даже желать себе не мог. Он прекрасно мог говорить по-венгерски, и все же считался иностранцем, гражданином «иностранной державы», не имевшей никакого касательства к королевскому путчу.

Петр ехал во втором классе. Кроме него на щегольском кожаном диване только что отделанного купе сидели пожилой господин и немолодая дама в трауре.

Пожилой господин был, видимо, словоохотлив.

— Вы, сударыня, если я не ошибаюсь, в трауре? — обратился он к своей спутнице.

Та утвердительно кивнула головой.

— Ребенок или муж?

— Мой сын.

— Ужасно! — сочувственно вздохнул толстый господин и высморкался в огромный сверкающий белизной платок. — Катастрофа или болезнь?

— За отечество, — ответила женщина в черном, прикладывая к глазам носовой платочек.

— Ужасный удар! — сочувствовал господин. — А с чьей стороны, разрешите спросить? В королевских или в национальных частях?

— В войсках законного короля, — ответила дама неожиданно строгим голосом.

— Правильно! Весьма правильно! — поощрял господин. — Выдать короля врагу?! Передать пленного короля на английский монитор?! Я бы рассмеялся в глаза тому, кто еще несколько дней назад посмел бы утверждать о возможности подобного поступка со стороны венгерской нации, всегда славившейся верностью королю. А теперь… стыдиться должны мы, стыдиться! — обращаясь уже прямо к Петру, говорил он. — Короля, законного короля…

На одной из маленьких станций два жандарма провели трех оборванных крестьян. Они прошли мимо поезда. Один крестьянин с трудом волочил ногу.

— Монархисты, наверное, монархисты, — сказал господин в очках. — Теперь по всей стране хватают верных королю людей.

Глядя на этих несчастных, с трудом вышагивающих впереди упитанных жандармов, Петр не мог устоять против искушения подурачить своего соседа.

— Тот хромой, — сказал он вполголоса, — не кто иной как сам граф Андраши.

Толстый господин посмотрел на Петра с удивлением. Он было раскрыл рот, но не произнес ни слова.

Петр понял, что он совершил непростительную глупость. Как только поезд тронулся, он пошел в вагон-ресторан и до самой границы в купэ не возвращался.

С проверкой документов на границе у Петра все сошло благополучно. Но зато господин в очках был арестован.

У него оказался чемодан с двойным дном. Он вез в Австрию контрабандную валюту.

Австрия! Свободная земля свободной австрийской республики! Поезд подходит к красной Вене.

— Не угодно ли австрийских денег? Меняю венгерские пенге на австрийские кроны…

Так приветствовал Петра первый австрийский кондуктор. И пока они доехали до Вены, подобного рода предложений Петр получил не меньше десятка. В поезде уже никто не говорил о королевском путче и его последствиях, на языке у всех была валюта, кривая валютного курса.

— Австрийская крона падает.

— Доллар, фунт, франк, лей, динар, злотый! Доллар, доллар, доллар, доллар!..

— Доллар, доллар, доллар… — выстукивали колеса поезда.

Тяжелый, густой ноябрьский туман непроницаемой стеной преградил дорогу тысячам многоцветных огней вечернего города, — огни электрических фонарей венских улиц не в силах преодолеть этой сырой свинцовой преграды. Одни лишь пронзительный прожектор сумел прорезать себе путь. В этот тревожный, нервно бороздящий тьму сноп света на миг то тут, то там попадали бегущие облака, чтобы тотчас же вновь утонуть во мраке.

Туман опускается. Воздух пронизан сыростью. Горящие глаза дуговых фонарей и автомобилей мерцают, словно через матовые стекла.

Вена. Восточный вокзал.

Автомобиль за автомобилем. Машины новых конструкций — американские, французские, итальянские.

Зимние пальто из светлого сукна с необычно большими меховыми воротниками.

«Как принарядилась Вена!» — замечает Петр.

Северный ветер.

Те, кто вынужден ходить без пальто, — а таких много, — жмутся к стенам зданий.

Ветер борется с туманом.

«Еще полгода тому назад в Вене не было столько оборванцев», — думает Петр.

Он покупает вечернюю газету.

На первой странице кричащие заголовки:

Ветер крепчает. Как будто хлещут в лицо ледяной тряпкой. Огни электрических реклам врезаются в разрывы тумана.

Петр пешком проходит через Мариагильфе.

Стоило ему ступить на камни этого города, как сильное волнение овладело им. Что творится в Вене? В каком положении австрийское движение, венгерская эмиграция? Один магнит отпустил его — и тотчас же притянул другой.

Вена! Вена!

Перед витриной роскошного магазина он просматривает газету.

Петр мнет газету, сует ее в карман и, пренебрегая туманом, ветром, автомобилями, трамваями, почти бегом спешит в редакцию коммунистического журнала «Пролетарий».

— Ковач! Ужели это вы? Ковач, друг милый! Вот отлично-то! Вот великолепно! Как раз кстати. Бесконечно рад вас видеть.

Петр и раньше не раз встречал худощавого, тонколицего, сероглазого молодого человека с оттопыренными ушами, который сейчас так радушно принимает его в редакции «Пролетария». Но фамилии его он не знает. А после того как тот обнял его, называя «дорогим Петром», неловко спросить: «А вас как звать?»

— Усаживайся, дорогой Петр, и рассказывай, кому или чему обязаны мы столь неожиданным и тем более великим счастьем.

— Я только что приехал, — ответил ошеломленный Петр и, вынув из кармана газету, положил ее перед белокурым юношей. — Объясните, что это значит?

Белокурый сразу же наткнулся на сообщение, так взволновавшее Петра. Он читал, нервно покусывая нижнюю губу, поглаживая щегольской пробор.

— Да, это так, дорогой мой, — сказал он, пробежав статью. — Дело обстоит именно так. Крысы покинули корабль. Таков уже закон природы! — тут он улыбнулся. — Ты должен ведь знать, что с тонущего корабля крысы бросаются в воду. Но в данном случае произошло маленькое недоразумение. Подводная лодка опускалась, а крысы, испугавшись, что лодка тонет, попрыгали в воду. Ха-ха-ха! В воду… Ну, и чорт с ними! Поднимется лодка на поверхность, крыс будет на ней меньше. Невелика потеря, не правда ли?

— Брось шутки, товарищ! Давай говорить серьезно, — не особенно дружелюбно оборвал его Петр. — Что творится в партии? С кем я могу говорить?

— Пока что ты разговариваешь со мной, — обиделся белокурый. — В партии, как я тебе уже сказал, кризис. Повальное бегство. Многие крупные шишки — из бывших левых социал-демократов — вышли из партии. Ни один настоящий коммунист оплакивать их не станет. Я вообще не понимаю, как можно было думать, что такой толстопузый, как Ландлер, может быть хорошим коммунистом!

— Вот оно что!

Петр уже не слушал светловолосого. А тот продолжал разглагольствовать. Петр рассматривал карту на стене — карту Советской России. Гадал, что могли бы обозначать на ней эти большие светло-зеленые пятна. Над картой клочьями свисала рвань грязно-желтых обоев.

— С кем из партийных руководителей могу я поговорить? — настойчиво повторил Петр.

— Иначе как с вождями ты и знаться ни с кем не желаешь? Ну что ж, ладно! Можешь поговорить с Гайдошем.

— Где и когда?

— Завтра, в десять утра. Здесь, в редакции.

— Спасибо.

Только на улице Петр вспомнил, что не знает ни одного адреса и ему негде приютиться. Возвращаться в редакцию не хотелось. Он решил пойти в ресторан «имени бюргермейстера города Корка», полгода назад усердно посещавшийся эмигрантами. Официально ресторан носил другое название. Это же прозвище венгерские эмигранты дали ему не столько из уважения к знаменитому ирландскому националисту, погибшему, как известно, от истощения после шестидесятидневной голодовки, сколько потому, что судьба этого героя как нельзя лучше характеризовала качество кухни ресторана.

В циничной шутке не таилось злого умысла. Никому и в голову не приходило обижать погибшего на посту ирландца. Просто-напросто каждому хотелось так или иначе заставить хотя бы немного улучшить свое питание. Эта наивная попытка, к сожалению, окончилась ничем. «Бюргермейстер Корка» принадлежал к числу многочисленных ресторанов, организованных на средства благотворительности. На хлебах этих ресторанов жирели организаторы-подрядчики и многие им подобные, — но — увы! — заботливо оберегались от ожирения именно те, о которых пеклась эта благотворительность. «Коркский бюргермейстер» вполне оправдывал свое прозвище.

— Алло! Ковач! Это ты, брат, или твой дух? Ведь ты как будто сидишь в Сборной тюрьме, Петр?

В «Коркском бюргермейстере», как Петр и рассчитывал, он встретил знакомых. Троих сразу. Правда, по фамилии он знал только одного — часового мастера Шимона. Другой — высокий парень с яйцеобразной головой и профессорским видом — был известен Петру, поскольку он видал, как тот крутился вокруг да около Арваи. Где доводилось встречаться ему с белокурой девушкой — он не мог припомнить, но весь ее облик показался ему удивительно знакомым. Все трое сидели за одним столиком. Освободилось еще одно место. Петр подсел к ним.

— Итак, как же тебя считать — живым человеком или привидением?

— Считай хоть привидением, дай только мне хорошенько пообедать.

— Вот теперь я тебя окончательно узнаю! Дело не в том. что ты любишь поесть, и поесть вкусно, — это свойство общечеловеческое, явление, так сказать, надклассовое, да… Узнаю я тебя по детской наивности, по бесконечному оптимизму, с которым ты надеешься в «Коркском бюргермейстере» хорошо пообедать.

«Коркский бюргермейстер» помещался в большой, с тремя окнами, комнате. Стояло двадцать маленьких столиков. Вокруг каждого — четыре стула. Обслуживали посетителей четыре кельнерши, не без риска лавирующие в узких проходах. Тусклый свет двух газовых рожков слабо боролся с мраком.

Пока Петр расправлялся с супом, молодой человек в очках — товарищи называли его Гомоннай — без умолку трещал, широко жестикулируя слишком длинными руками.

— Куруц или лабанц?[40] — обратился он к Петру, прерывая свою лекцию о принципах кулинарного искусства «Коркского бюргермейстера».

— Я не понимаю вашего вопроса, — и тут же догадался, что Гомоннай, очевидно, хочет выяснить его позицию в партийных распрях. — Здесь не место говорить об этом, — неожиданно заключил он.

Гомоннай не преминул отметить непоследовательность Петра.

— Вопроса не понимаешь, а знаешь, что о таких вещах здесь говорить не следует? Логично, не правда ли?.. Что скажете вы, Ленке? — насмешливо улыбаясь, спросил он блондинку. И, обращаясь к Петру, добавил: — Мы не играем в тайную дипломатию. У нас нет оснований секретничать.

Гомоннай протер носовым платком очки. Испытующе посмотрел на Петра. А Петр вдруг понял, почему соседка показалась ему такой знакомой. Она была похожа на Веру. Овал лица был, правда, несколько круглее, но глаза, рот, волосы… Петр спросил, не родня ли они случайно.

— Родня? Нет. Но мы с ней еще ближе. Мы — товарищи, — ответила девушка, улыбаясь.

— Но это не объясняет сходства.

— А почему бы и нет? — вмешался Гомоннай. — Неужели прерогативу предопределять наше мировоззрение ты все еще приписываешь исключительно внешнему миру? И не допускаешь, что наше, мое мировоззрение в свою очередь влияет на внешний мир и даже на мое собственное тело? Ты весь еще в старых предрассудках. Да, да, мой внутренний мир влияет на мою внешность, соответственно ее оформляет. И таким образом во внешности двух близких по духу людей рано или поздно появляется сходство.

— Портфель, например, очки… — пошутила девушка.

— Шутками от таких вопросов не отделаешься, милая Ленке, — преувеличенно серьезно сказал Гомоннай. — А что касается по существу дела, то вторично в партии начата серьезная чистка. Чистка идеологическая и чистка моральная, если можно так выразиться. Обывательским языком положение можно охарактеризовать как свержение фельдфебельского сапога с престола.

— Ладно, ладно! Поговорим об этом в более подходящем месте.

— Что с тобой, Ковач? Не знаю я, что ли, о чем можно говорить, о чем нельзя. О том, что мы выбросили из революционного движения Бела Куна, — об этом говорить можно совершенно открыто. Мы, венгерские коммунисты, сейчас вторично играем роль мирового исторического значения. Первый раз — случай с нашей диктатурой. Тогда мы показали, как не должны поступать коммунисты. Теперь мы даем пример, как должно чистить партию. Впредь в партии будут господствовать разум и мораль! — с пафосом закончил Гомоннай свою тираду.

— Тише, вы! Чуть поднос из рук не выбили, — призвала его к порядку кельнерша.

Вокруг тесно расставленных столиков все места заняты. В эти вечерние часы обедающие здесь люди не священнодействуют, вкушая пищу. Почти с бешенством проглатывают они обед, не забывая, несмотря на торопливость, о крошках хлеба, которые заботливо сметают в ладонь и осторожно подносят ко рту. Скорей! Скорей! Скорей. Пока один сидит, другой уже стоит у него за спиной, ожидая своей очереди. Петра и его товарищей тоже торопят. Но безуспешно: кельнерша, обслуживающая столик, куда-то пропала.

— Разум и мораль! — вдохновенно восклицает Гомоннай.

— Короче говоря, «Пролетарий», партиздательство, партийный аппарат — все это в руках узкого круга близких тебе товарищей?

— Партийный аппарат, пресса — лишь внешние атрибуты, дорогой Ковач. У нас в руках самая сущность — идеологическая тотальность и моральная чистота партии.

— Ты шутишь?

— И не думаю.

— Тогда ты мелешь вздор!

— Да неужели ты, Ковач, не можешь подняться на ту моральную высоту…

На этот раз Гомоннаю на самом деле удалось выбить поднос из рук кельнерши. Суп из восьми тарелок угодил на сидевших за соседним столиком.

— К чортовой матери!

— Мое единственное платье…

— Чтоб его…

— Еще счастье, что суп пролит на товарищей, — невозмутимо утешал Гомоннай.

Но товарищам подобное «счастье» не улыбалось. И не догадайся Гомоннай вовремя напомнить, что устраивать публичные скандалы коммунистам не полагается, — не избежать бы ему увесистых пощечин.

Пострадавших удалось кое-как успокоить. А когда Петр оплатил причиненные убытки, можно было даже беспрепятственно выбраться отсюда.

Разогнав туман, ветер испытывал свою силу на прохожих. Мокрый, как после дождя, блеск тротуаров хранил последние следы тумана.

— У тебя найдется?.. — спросил Петра Гомоннай.

— Найдется.

— Тогда пойдем в «Глухую».

— Пойдем.

Через несколько минут все четверо сидели в кафе «Бетховен».

Петр не раз и прежде бывал в этом кафе, но сейчас все здесь показалось ему чуждым. «Бетховену», очевидно, повезло. Раньше здесь пробавлялись бутербродами, пили чай, кофе. Сейчас — фазаны, икра, токайское, шампанское… А публика! Вечерние туалеты, спортивные костюмы — все блистало роскошью. И, несмотря на то, что обстановка ничем не напоминала канцелярию советника уйпештской полиции, оглядевшись, Петр пережил вновь совершенно то же ощущение. Он не отметил ни одной индивидуальной физиономии. На лицах, фигурах, в шуме кафе — на всем лежала одна и та же ненавистная печать — печать классового врага.

— На кой чорт мы сюда пришли?

— Место омерзительное, — согласился Гомоннай. — Но раз мы сюда уже попали, выпьем, что ли, по чашке кофе. А чтобы не зря деньги тратить, давай потолкуем спокойненько. Тебе наша информация будет полезна. Вот и оправдаем время, проведенное здесь. В конце концов должны же мы знать классового врага. Оглянись-ка! Кругом спекулянты-валютчики. Утром покупают, вечером продают. Весь их «гешефт» — обычно это два разговора по телефону. Вот, казалось бы, и все… А погляди-ка, как они живут! От жира бесятся. А послушал бы ты их разговоры! Миллионеры, нажившиеся на войне, представляли отвратительное явление. Но эти — еще хуже. Старые богачи все же, по-своему, были носителями известной культуры…

— Ах, оставим эту «культуру»! — перебил его Шимон. — Оставим!

— Почему оставим? Что правда, то правда. Нельзя же закрывать глаза! Да, да, старая буржуазия имела и имеет свою культуру. Не осознав этого, мы никогда не придем к тотальности.

— К чему? — переспросил Петр, нервы которого были так взбудоражены этой враждебной ему обстановкой, что он не мог сосредоточиться на разговоре.

— К тотальности! — почти торжественно произнес Гомоннай. — К тотальности! Теорию тотальности, дорогой Ковач, подарил международному рабочему движению Арваи, тот самый Арваи, который развил учение Ленина в пространстве, как во времени развил учение Маркса сам Ленин. Арваи наряду с Лениным идет во главе Интернационала. Я говорю «наряду с Лениным» — потому, что хотя как мыслитель Арваи выше и оригинальнее Ленина, но в практической работе он ниже его. Таким образом одно уравновешивается другим, и они оба приблизительно равноценные величины. Вот этот-то самый Арваи и открыл теорию тотальности.

— Так, так… Но что же это, однако, за «теория тотальности»?

— Терпение! Все по порядку. Маркс, как известно, только в области экономики сумел доказать банкротство капитализма. В других областях, особенно в области философии он сделал только первые шаги. Ну, Ленин — тот вообще не разбирается в философии. Таким образом Арваи завершил то, что начали Маркс и Ленин. Своей теорией тотальности он доказал, что не только экономическое развитие, но и путь спекулятивных наук и развитие этических воззрений народов ведет к банкротству капитализма — к победе социализма. У кого после Маркса и Ленина остались хоть какие-либо сомнения, тот, усвоив теорию тотальности, сдаст свои позиции окончательно. Да, да, Ковач. Это тебе не сапог Бела Куна, который и от брызг московской грязи для меня не станет более привлекательным.

— Я в фракционной борьбе с Гюлаем, — вмешался в разговор Шимон, — но то, что сейчас наговорил Гомоннай… Факты свидетельствуют, что путанные теории Арваи…

— Тем хуже для фактов! — кричит Гомоннай. — Тем хуже для фактов! — повторяет он с победоносным видом и так энергично, что маленький Шимон сразу смолкает и только недовольным покачиванием головы выражает свое несогласие с Гомоннаем.

Но последнего это ничуть не смущает.

— Если какой-либо факт, мой милый Шимон, противоречит теории Арваи, этот факт для меня не существует. Арваи говорит: мировоззрение Гайдоша — это мировоззрение кельнера публичного дома. И пусть после этого весь мир доказывает, что Гайдош — металлист, — для меня этого факта не существует! Для меня Гайдош раз и навсегда останется кельнером публичного дома. Или возьмем другой пример: Арваи утверждает, что в Венгрии нет и не может быть коммунистического движения, пока не будет устранен Бела Кун и его присные. И пусть завтра в Будапеште вспыхнет всеобщая забастовка, пусть послезавтра грянет вооруженное восстание, и тогда буду я неизменно утверждать: в Венгрии коммунистического движения нет!

С плохоньким, вывезенным из Пешта чемоданом в руке Петр около десяти часов вечера одиноко стоит перед кафе «Бетховен». Минута раздумья — и он садится в трамвай, идущий в Гринцинг.

Петр решил отправиться к Шмидтам. Почему-то он был уверен, что там ничего не изменилось и все обстоит так, как было полгода назад, когда — в дни королевского путча — он провел у них трое суток.

Он ошибся. За эти полгода жизнь тронула и Шмидтов. Вот уже четыре недели как Шмидт работает на машиностроительном заводе в Оттакринге, и за ним восьминедельный стаж возвращения в лоно социал-демократии. На события в России, когда-то так волновавшие его, он смотрит пессимистически. Он разочарован. Он считает, что Ленин идет ложным путем. Прогнать русских капиталистов, чтобы насадить в стране чужих? Что это такое? Неужели путь к социализму таков? Ведь ясно, у концессионеров рабочие будут снабжены куда лучше, чем на советских предприятиях. У рабочего — хозяина страны — слюнки потекут от зависти.

Разве это не контрреволюционная пропаганда? Да… Коммунистическая партия своими собственными руками готовит контрреволюцию, и дни Советов сочтены. На вопрос: кто кого? — история дает не тот ответ, которого ждал Ленин. Ленин… Никогда он, Шмидт, не мог бы думать, что путь Ленина будет таков. Ну, а если дело обстоит так, если опыт большевиков потерпел банкротство и после четырехлетней борьбы русских рабочих постигнет участь венгерского правительства — чего в Австрии или Германии случиться не может, так как там достижения революции защищаются, и правильно защищаются, социал-демократами, — если это так, стократ надо поддерживать тогда тех, кто нас всегда предостерегал от большевистской авантюры, кто нам указывал прямой демократический путь. Всеми силами надо поддерживать социал-демократов.

Шмидт вступил в партию, клялся Отто Бауэром, и, удивительная случайность, четыре недели спустя он получил работу, и работу очень неплохую.

Жена Шмидта простосердечно выслушивала политические разглагольствования мужа и вечерами добросовестно просиживала с ним над картой Советской России.

Узнав о совершившемся «обращении», она перестала с ним разговаривать. После семидневной блокады — удача не покидала Шмидта — он слег в постель, четыре дня пролежал он в сильном жару. Женщина ухаживала за мужем, ни одним словом не касаясь больной темы.

Шмидт блаженствовал.

На пятый день, как ни прижимал он подмышкой термометр, ртуть не поднималась. Ему взгрустнулось.

— Пора вставать! Разлежишься — хуже ослабеешь.

Шмидт отчаянно вздохнул.

— Только бы ты на меня не сердилась…

— Я не сержусь, — проронила женщина.

И фрау Шмидт, которая по выходе из тюрьмы решительно отстранилась от какого бы то ни было участия в движении, теперь сама явилась в партийный комитет и просила включить ее в работу.

Гринцингская организация невелика. Очень невелика. Несколько десятков членов. Преимущественно — эмигранты. Маленькая светловолосая полная женщина с изумительной энергией и большим практическим чутьем взялась за дело. Четыре недели спустя организация насчитывала уже одиннадцать новых членов, а когда двумя неделями позже была проведена кампания агитации по домам, прибавилось еще человек двадцать.

Несколько мужчин — рабочих городского трамвая, большинство женщин.

Приступили к учебе. Теперь уже жена Шмидта таскала домой книги, журналы. Читала. Училась. Бросила шитье, до минимума свела хозяйство. Целиком ушла в партийную работу.

Шмидт, за годы болезни и безработицы свыкшийся с мыслью, что он человек неполноценный, теперь поднял голову. Еще бы, он — кормилец семьи!

Вернувшись с первой получкой домой, он вооружился карандашом и бумагой. Он точно распределил деньги, учитывая все статьи расхода, обычно фигурирующие в бюджете солидного рабочего. В плане предусматривалось даже посещение кино.

С неделю все шло, как по маслу. Не состоялось только посещение кино, — фрау Шмидт все вечера была занята.

На второй неделе стало ясно, что финансовый план Шмидта ничуть не реальнее финансового плана Отто Бауэра. И хотя в плане Шмидта не было таких фантастических статей, как у Бауэра, вроде чрезвычайного налогового обложения буржуазии, все же его план провалился.

Осложнения начались в среду второй недели, когда Шмидт получил на ужин не предусмотренные планом телячьи ножки, а просто лишь кусок хлеба с маргарином. Он промолчал, объяснив «неувязку» занятостью жены. Но когда и на следующий день его ужин ограничился куском хлеба с маргарином, бедняк не выдержал.

— Согласно нашему плану… — начал он.

— Денег не хватило.

— То есть как это не хватило?

— Не знаю, где ты витаешь, если до сих пор еще не в курсе венских событий. Сегодня обед стоит вдвое дороже, чем неделю назад. Крона падает с каждым часом.

Да, это так. Что крона падает — Шмидт знает. Он понимает: катастрофическое падение курса кроны нарушает равновесие государственного бюджета и угрожает революции. Он знал, со слов Отто Бауэра, что падение курса кроны можно остановить только беспощадным налоговым обложением буржуазии. Но он не знал, он даже представить себе не мог, что Цюрих может вдруг вмешаться в дело его собственного питания. На заводе он уже слышал, что падение валюты отражается на достижениях революции, но он думал, что план Отто Бауэра… план Отто Бауэра…

Планируя бюджет на будущую неделю, он учел падение кроны. Этот план вышел куда скромнее первого, но зато он был реальнее. Реальнее, но все же недостаточно реальным. Теперь крона уже не падала, она просто таяла в руках. В ресторанах, в кафе лилось шампанское. В ночных кабарэ господа во фраках танцевали с голыми дамами. Проституткам в шелковом белье платили золотом. Зато заработная плата, полученная рабочим после обеда в субботу, в понедельник утром уже ничего не стоила. На что сегодня еще можно было купить фунт печенки, через три дня не хватало даже на фунт картофеля.

— Бумаги жалко! — усмехнулась фрау Шмидт, когда ее муж снова взялся за карандаш.

— Жалко, — покорно согласился тот. — Что же будет дальше? Что будет?..

— Я спешу. Мне надо итти. Мы проводим агитацию по домам.

Несколько дней спустя Шмидты, даже во время безработицы редко прибегавшие к услугам ломбарда, вынуждены были заложить свое белье — все, до последней штуки.

Последняя вещь очутилась в ломбарде именно в тот день, когда Петр пришел навестить супругов Шмидт.

Петр разбудил их в одиннадцать часов. Шмидты радушно встретили неожиданного гостя. За чаем с сахарином проговорили до поздней ночи. Петр поведал им о своих мытарствах в полиции, о суде, о своем бегстве.

Постель Петру кое-как смастерили из зимних пальто.

Утром Петр отправился в редакцию «Пролетария». Беседа с Гайдошем продолжалась часа три.

Гайдош сильно изменился. Прошло девять лет с того дня, когда он привел Петра в мастерскую и остановился перед огромным паровозом с поломанным задним колесом. Тяготы этих лет почти не отразились на лице Гайдоша. Но тем ярче бросился в глаза Петру горестный след последних шести месяцев.

Гайдош словно помолодел, — таково было первое впечатление.

Но внимательно присмотревшись, Петр увидел, что тот похудел, вокруг рта легли глубокие борозды, подбородок заострился.

Глаза остались прежние. И теперь Гайдош смотрел на Петра так же, как девять лет назад, когда на просьбу дяди устроить в мастерскую мальчика — сына человека, умершего в тюрьме, — он ответил: — Постараюсь! — и мозолистой рукой погладил ребенка по голове.

— Видишь ли, парень, — сказал он, — покуда мы не базируемся на производственном пролетариате, наша работа — игра. С крестьянской беднотой и батраками мы тоже должны действовать в открытую. Арваи говорит: не наши ошибки погубили пролетарскую революцию в Венгрии, — она была обречена с первого же момента своего существования. А это, парень, пахнет тем, что теперь, значит, нет и надобности единодушно провозглашать, что наша программа — революционный захват земли, что на вопрос о строительстве Венгерской коммунистической партии нет надобности давать определенного ответа. В вопросах касательно партии, как бы ты ни возражал против жесткой установки Секереша, он все же был прав. Мы этого не хотели, но уж так вышло. Конечно, это не случайно. Если уж организовалась фракция и началась борьба против нашей линии, мы не были б коммунистами, если б бежали от борьбы. Нет, мы этого не сделали. Напротив: когда в нас начали бросать камни, мы ответили целым градом камней — в интересах партии.

Прежде чем отпустить Петра, Гайдош предложил ему работу в партийном аппарате.

— Тебе известно, что Гюлай и его товарищи отказались работать? Поэтому у нас нынче большие затруднения. Грамотных среди нас мало.

— Прежде чем принять твое предложение, я хотел бы поговорить с Гюлаем.

— Как хочешь, — ответил Гайдош раздраженно.

В два часа дня, как и было вчера условлено, Петр встретился с Шимоном около кафе «Бетховен». Они вместе пошли к Гюлаю. Дорогой ни словом не обмолвились о фракционной борьбе. Шимон вспоминал о румынском фронте, где когда-то они вместе работали. Правда, работали всего несколько дней, но Петру помнилось, что работал Шимон хорошо.

— Чорт меня подери, сын мой, если я не был уверен, что ты удерешь! — встретил Гюлай Петра. — Боюсь только, как бы ты, познакомившись ближе с нашими делами, не сбежал от нас обратно в тюрьму. Ты уже видался с кем-нибудь?

— С Гайдошем.

Лицо Гюлая потемнело. Он пятерней нервно откинул назад шевелюру. Петр заметил, что Гюлай полысел со лба, и волосы его посеребрила проседь. Глаза его, равно и в радости и в горе блиставшие улыбкой, теперь смотрели почти враждебно куда-то через голову Петра. Но этот враждебный взгляд не относился к Петру. Гюлай перевел взгляд на Петра, и глаза его вновь улыбались.

— Давно мы друг друга знаем, Петр?

— Лет семь.

— Эти семь лет для нас прошли в борьбе, не так ли?

— Да, в борьбе.

— Я вспомнил о прошлом не из хвастовства. Это все ерунда! Мы исполнили свой долг — и только. Ты знаешь, что прошлое связывает меня с Гайдошем. Мы с ним тринадцать лет проработали бок о бок. Из наших рук вышел не один хороший товарищ. Если память мне не изменяет, и тебя направил ко мне Гайдош.

— Да, когда как-то на работе я засорил глаз…

— Ну, вот видишь! А теперь, Петр, я должен сознаться — я ошибся в Гайдоше. Он плохой товарищ. Он готов скорее стать соглашателем, свернуть с большевистской линии, только лишь бы не драться. Не перебивай меня, Петр! Не мешай! Сначала выслушай, потом можешь возражать. О чем идет речь? Мировая революция отодвинута. Не истолкуй меня ложно, — вопрос о мировой революции не снят с порядка дня, и не может быть снят. Но мы ошиблись во времени. Мы должны взять установку на процесс более длительный, чем мы предполагали. Но поскольку известно, что завтра нам не итти в атаку, — спрашивается, каковы же теперь наши обязанности? Пропагандировать революционный захват земли? Какой там чорт! Или, может быть, связать все партийные организации друг с другом? Боже упаси! Это чистейший авантюризм. Венгерский пролетариат не имел такого опыта в подполье, какой имели русские. Не имел и не мог иметь. Царизма у нас не было. Разрешить различным группам, до сей поры изолированным друг от друга, войти в непосредственную связь между собой, — значит дать полиции возможность в случае провала одной группы накрыть сразу всю партию. Не знай я, что инициатор этой затеи Секереш, я утверждал бы, что это полицейская провокация. И как это твои товарищи не могут или не хотят понять (Гюлай даже зубами заскрежетал), что гениальный план Арваи обеспечивает нашим ячейкам все преимущества крупной организации? В то же время он страхует их от неизбежных опасностей, связанных с крупной организацией. Наш принцип таков: в каждой группе то или иное предприятие может быть представлено только одним рабочим. Все, что в этой области натворили Андрей и Вера, сделано против наших инструкций. В нашей системе каждая отдельная организация может использовать опыт рабочих нескольких фабрик, но в случае провала одной группы организация в целом гарантирована от провала. А Секереш выдумал организовывать рабочих по предприятиям, связав между собой все заводские ячейки! Кто проповедует такие вещи…

Гюлай не докончил. Он махнул рукой и замолк.

Все послеобеденное время Петр провел у Гюлая. Схватка была горячая. В вопросах организации партии Петр расходился с Гюлаем.

Петр ссылался на собственный опыт. Гюлай выставлял свои аргументы. Ссылался на опыт некоторых товарищей, которых Петр не знал и условия работы которых были ему неизвестны.

Гюлай спорил блестяще. Из этой дискуссии каждый извлек немало полезного, но переубедить противника ни одному из них не удалось.

— Ты взял работу Гайдоша?

— Пока еще нет. Но думаю, что возьму.

— А я этого не думаю. Ты слишком честен для этого, Петр! Опортунистом ты никогда не был. Я уверен, на днях ты снова придешь ко мне и скажешь: Гюлай, ты совершенно прав! Давай работать вместе.

В «Коркском бюргермейстере» Петр не встретил ни одного знакомого. Пообедал наскоро. У выхода столкнулся лицом к лицу с Ленке.

— В «Коркский»?

— Нет, я в «Грязнуху».

— А это еще что такое?

— Неужели не знаете? Это кофейня, которую облюбовала наша рабочая молодежь. Здесь недалеко.

«Грязнуха», как и «Коркский», вполне оправдывала свое прозвище.

Спустившись по лестнице в шесть ступенек, входишь в полутемное помещение. Сквозь верхние стекла единственного грязного окна с трудом можно различить мелькающие ноги прохожих.

Шесть столиков без скатертей. На стенах, давно не беленых, пожелтевшие плакаты, повествующие о днях падения империи.

— Ну, и местечко выбрали!

— Здесь нет валютчиков.

Петр оглянулся.

— И на самом деле, их здесь нет.

— Чашку чаю без всякого, — заказала Ленке.

— Мне — тоже.

— Так и вы одним чаем ужинаете?

Вместо ответа Петр заказал бутерброд с маргарином.

— С тех пор как я в Вене, — сказала Ленке, — у меня два желания. Первое: изучить основы марксизма. Второе: хоть один разок хорошенько, досыта поесть. И поесть что-нибудь вкусное, скажем — настоящий шницель по-венски.

— Вы давно в Вене?

— Скоро три месяца. С тех пор как арестовали моего брата. Вы, верно, знали его — Эмерих Вайда.

— Эмерих Вайда?.. Нет, не знаю.

— Не знаете? Вот это странно! — удивилась Ленке. — Калоча — маленький городок. А он там тоже во время диктатуры работал.

— Но я никогда в жизни в Калоче не бывал.

— Не бывали в Калоче? Ничего не понимаю!

— Что же в этом удивительного?

— Мне говорили, что при диктатуре вы были в Калоче политическим комиссаром школы плавания.

— Ке-ем?

Безудержная веселость охватила Петра. Он захохотал, громко, от всего сердца, словно никакой фракционной борьбы не существовало. Зато Ленке очень смутилась. Лицо ее вспыхнуло заревом. И как ни упрашивал Петр, она ни за что не хотела повторить так развеселившие его слова.

Но любопытство победило смущение. И Ленке снова разразилась вопросом:

— Значит неверно, что до революции вы были инструктором плавания?

— Что правда, то правда, — с серьезным видом отвечал Петр. — Но кто это, скажите мне, вас так хорошо информировал?

— Гомоннай.

— Да, да, это правда, — машинально согласился Петр и, чтобы скрыть внезапную перемену своего настроения, стал расспрашивать Ленке о ее личной жизни, о ее отце.

Отец Ленке был железнодорожным машинистом. После падения диктатуры старика повесил отряд Остенбурга. Еще до войны Ленке окончила коммерческое училище И до революции работала в кооперативе. При красных училась в рабочем университете. После разгрома революции долго была безработной. Жила у дяди. Чтобы избавиться от неприятной родственницы, дядя устроил ее на работу к одному крупному торговцу-суконщику. В это время из концентрационного лагеря вышел ее брат, бывший во время диктатуры комиссаром по просвещению. Через два месяца брат — за распространение листовок — снова был арестован. Но Ленке не арестовали. Так и не могли докопаться, что листовки размножала именно она. Но с работы ее все же сняли. По постановлению партии, она была отправлена в Вену — учиться. В Вену она поехала не в добрый час: разгоралась фракционная борьба.

Время шло быстро. Было около десяти, когда в «Грязнуху» вошел Гомоннай.

— Есть?

— Есть, — ответил Петр.

— Дайте мне только чаю напиться, я покажу вам нечто совершенно удивительное, о существовании чего вы даже не подозреваете. Я покажу вам разум господина капрала Гайдоша.

— Не понимаю, — сказала Ленке.

— Терпение!

Пока Гомоннай от дверей добрался до их столика, Петр успел шепнуть девушке, что она и слова не должна сегодня вымолвить по поводу «школы плавания» и его «инструкторства». В знак согласия Ленке кивнула головой. Но не нужно было быть знатоком людей, чтобы понять, как нестерпимо хочется девушке поболтать именно на эту тему. Чтобы отвлечь ее внимание, Петр попросил газету. Подали вечерний выпуск, из которого он узнал, что крона продолжает падать.

— Ну, если вас интересует…

Гомоннай вытащил из кармана тетрадь.

— «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — начал он. — Это, разрешите вам доложить, — он сделал жест, каким цирковые акробаты благодарят публику за аплодисменты, — это разрешите доложить, цитата из Маркса и Энгельса! «Пролетариат потерять может только свои цепи, а выиграть — весь мир!» Это тоже оттуда. А вот еще цитата: «Социализм — это советская власть плюс электрификация». Это уже из Ленина. Стоит ли продолжать дальше, милостивый государь и милостивая государыня? Старший унтер-офицер венгерской партии запишет в тетрадь с полсотню таких премудростей и живет этим. Доведись ему по тому или иному вопросу выбирать себе позицию, он покопается в тетради — и вот его ортодоксально-марксистская точка зрения готова! Теперь, когда мы стащили у него эту тетрадь, заменявшую ему собственные мысли, нашему другу придется худо. Выяснится, что этот «великий вождь» на самом деле великий осел.

— Разрешите…

Петр перелистал тетрадь, в которой неуклюжими огромными буквами были записаны мысли Маркса, Энгельса и Ленина. Петр вспомнил тетрадь Мартона — и он ясно представил рабочего, который по вечерам заскорузлой, непривычкой рукой заполнял эти листки. Он закрыл тетрадь. Взглянул на Гомонная. Злобная ярость кипела в нем. Он едва сдерживался, чтобы не съездить кулаком по самодовольно улыбающейся физиономии Гомонная.

— Слушайте! — сказал он дрожащим от сдержанного гнева голосом. — Слушайте вы, господин Гомоннай! Более циничного негодяя я в жизни своей еще не встречал. И вы смели назвать себя коммунистом? Мерзавец! Вон отсюда!

— Что?! В чем дело? Что ты говоришь?!

— Вон отсюда, пока целы!

— Но, Петр… — Ленке положила руку на плечо Петра.

Гомоннай встал. Лицо его посерело. Губы дрожали. Он дошел до лестницы и обернулся. Несколько секунд он молча смотрел на Петра. Медленно застегивал пуговицы пальто. Медленно натягивал перчатки.

— Вот каковы дела… — процедил он, держась за ручку двери. — Вот каковы дела… Теперь по крайней мере я знаю, откуда у вас деньга, чтобы посещать кафе «Бетховен». — И вышел.

У Петра хватило сил не броситься за ним вслед.

— Где вы живете? — почти спокойным тоном спросил он Ленке.

Ленке дрожала, глаза ее были полны слез.

— В Гринцинге, — прошептала она, когда Петр повторил свой вопрос. — В бараке номер сорок три.

— В бараке? Отлично. Я тоже живу там поблизости. Я провожу вас.

— Чудно! Пойдем пешком.

— Вы не устанете?

— Я всегда хожу пешком. Ходьбы не больше часа.

Они вышли из кафе.

Пока они сидели в «Грязнухе», прошел редкий дождь. Он лишь омыл мостовые. Тучи рассеялись. Дул легкий, почти весенний ветерок.

Ленке и Петр долго шли молча. Каждый был погружен в свои думы. Они находились уже далеко от центра города, где-то возле Гюртеля, когда Ленке заговорила:

— Знаете, Петр, в эмиграции жить трудно.

— Знаю. Вы не устали?

— Немного.

Петр взял девушку под руку.

Так молча дошли до Гринцинга.

Они уже подходили к баракам.

— Два года тому назад, — сказал Петр, — я эмигрировал тогда впервые, — я тоже жил здесь. С тех пор мне не доводилось бывать в сорок третьем.

— Зайдемте! Вспомните старину.

Петр почему-то надеялся, что Ленке живет в той комнате, где жила Драга. Но он ошибся, Ленке жила в северном флигеле барака.

На другой день в послеобеденное время на улице Петр случайно встретился с Гюлаем. Часа два бродили они под проливным дождем. Увлекшись спором, они не заметили, как промокли насквозь. Петр упомянул о Гомоннае.

— Гомоннай… Гомоннай… Постой-ка! Это уж не та ли каланча с яйцеобразным черепом? Философ, если не ошибаюсь?

— Вот-вот!

— Я его знаю. Но отвечать за него не могу. К партии он никак не причастен. Он эмигрант. Но что заставило его эмигрировать — известно ему одному. Если только он и сам-то это знает. Повторяю, к партии он никак не причастен. Энтузиастом же нашей фракции он сделался, видимо, по той простой причине, что в прошлом у него была какая-то связь с Арваи в те времена, когда тот еще был чемпионом по теннису или чем-то в этом роде. Если из-за каждого мелкого жулика ты будешь так расстраиваться, так действительно садись-ка лучше обратно в тюрьму.

Вечер Петр провел у Ленке. Он вернулся домой очень поздно. Дома его ждал гость — Готтесман.

— Что ты удрал — это в порядке вещей. Но вот как ты мог так долго выдержать на хлебах Хорти?

— Меня, брат, и не спрашивали.

— Не может быть!

— А ты чем занимаешься?

— За неимением лучшего служу поваром.

— Поваром? Разве ты умеешь готовить?

— Готовить — нет. Но посуду мыть умею. Работа — как работа. И, как видишь…

Готтесман указал на стол, где на салфетке лежали два обрезка салями, кость от окорока и прочие прелести.

…как видишь…

А что ты скажешь насчет фракционной борьбы? — спросил Петр, уплетая яства.

— Ешь, брат, ешь! — угощал Готтесман.

— А что ты скажешь насчет Цюриха? — минутой позже спросил он в свою очередь. — Запомни, Петр! Обругай меня социал-демократом, если через месяц на улицах Вены не прольется кровь. Я уже присмотрел большой кухонный нож. Орудие подходящее. Хочешь, один могу одолжить и тебе?

Франц Гайду явился в одиннадцать, на час раньше открытия собрания, одним из первых.

Не спеша спустился он по узкой лестнице в зал. Зал был пуст. Лишь одна электрическая лампочка слабым светом освещала три биллиардных стола, длинный ряд колченогих стульев вокруг эстрады, выдвинутой на середину зала. На эстраде — стол, покрытый зеленым сукном, два стула.

Гайду взглянул на часы и мысленно выругался. Он направился к выходу. Поднимаясь по лестнице, столкнулся с Годоши.

— Здравствуй!

— Здравствуй!

И разошлись. Гайду и в голову не пришло сказать Годоши, что в зале еще никого нет.

Наверху, в кафе, обычные воскресные посетители. Сюда собирались посидеть, просмотреть газеты, реже — позавтракать.

Гайду уселся за столиком. Заказал чай с двойной порцией рома. Минуту спустя Годоши занял соседний столик и также заказал чай с двойной порцией рома. В ожидании чая они рассматривали друг друга. Не враждебно, нет. Насмешливо скорее. Как будто каждый из них думал: «Ну, брат, и залез же ты по самую шею в…»

Почти десять лет работали они вместе на чепельском заводе.

«Целое озеро можно было бы собрать из того пива, что мы с ним вместе выпили, пока удалось загнать нашу публику в профсоюзы», — думает Гайду.

Но в долгие годы совместной работы лилось не одно только пиво.

В апреле девятьсот пятнадцатого года вместе присутствовали они на тайном собрании, которое — за спиной социал-демократической партии — обсуждало возможности забастовки и постановило подготовить политическую стачку.

Тысяча девятьсот шестнадцатый год. Тысяча девятьсот семнадцатый. Тысяча девятьсот восемнадцатый.

Гайду был одним из руководителей забастовки, объявленной в дни мирных переговоров в Бресте. Его арестовали. Вскоре освободили. Недели через три забрали в армию и отправили на итальянский фронт.

Годоши месяц спустя грозил военно-полевой суд. И вплоть до катастрофы сидел он в тюрьме на бульваре Маргариты.

Образовалась коммунистическая партия. Годоши выгнали с завода. Гайду был арестован.

Тысяча девятьсот девятнадцатый год. Двадцать первое марта.

Гайду уехал на румынский фронт. Годоши — двумя неделями позже — против чехов. При отступлении встретились в Пеште. Бежали вместе. Перешли австрийскую границу. Месяца через полтора Гайду снова был на работе.

Румыния. Трансильвания. Забастовка. Сигуранца. Допрос Пытки огнем и водой.

Пятнадцать лет каторги. Бегство. Словакия. Вена. Годоши был среди тех, которые вернулись домой, чтобы помочь бежать Отто Корвину. Двух товарищей поймали и замучили насмерть. Годоши удалось бежать в Югославию. Шесть месяцев проработал он в Печ. И вот он в Вене.

Вошел Шимон. Подсел к Годоши. Тот допивал третью чашку чая с ромом. Лицо его раскраснелось. Он сидел неподвижно и прямо, как солдат на параде.

— Позже, — говорит Шимон подошедшему кельнеру.

Позже — это значит: «Я сыт. Сейчас ни есть, ни пить не хочу. Немного погодя подойдите принять заказ».

— Ты без работы? — спрашивает Шимона Годоши.

Шимон утвердительно кивает головой.

— Чай с ромом, — заказывает Годоши.

— Без рома.

— Почему без рома? У меня хватит, — говорит Годоши, похлопывая по карману брюк.

— Я антиалкоголист, — смеется Шимон.

Годоши презрительно машет рукой.

К Гайду подсел Шютэ. Герой восстания в Каттаро. К ним присоединяется Кеше, только что вернувшийся из России. Все три года гражданской войны пробыл он на восточном фронте. Ни Шютэ, ни Кеше не раскланиваются с Годоши.

— Нынче у нас этот… кельнер запляшет, — говорит Годоши Шимону нарочито громко, так, чтобы за соседнем столиком было слышно.

Но тем — не до них. В руках у Кеше московская «Правда». Он объясняет что-то. Шютэ хохочет. Гайду одобрительно кивает головой. Голубые глаза его блестят от восторга.