Поезд летит со скоростью моих мыслей. Я прислоняю лоб к прохладному окну и смотрю на небо — ночное, черное, звездное. Люди в вагоне сопят и похрапывают, как будто никому нет дела до того, что идут последние минуты весны. Будто не они всего несколько месяцев назад радовались пронзительному весеннему запаху, который бывает всегда, едва только растает снег. Запаху скоротечному, смеющемуся вместе со мной, бегущему вперед, к этому дню, когда все запахи смешаются и превратятся в одно сплошное праздничное лето. Мне хочется разбудить родителей, чтобы они встретили лето вместе со мной, но я только вздыхаю и снова вглядываюсь в ночь.

Там, далеко за окнами — море. Его еще не видно, но я чувствую, как становлюсь к нему все ближе. Поезд раскачивает из стороны в сторону, последние минуты весны рассыпаются в дребезжании стаканов в подстаканниках…

Сегодня я засыпаю, но завтра я поздороваюсь с морем.

Я скажу ему: «Здравствуй, море».

И это будет значить многое.

И здравствуй, лето. Здравствуй, морская соль, которая будет держать меня на волнах и уносить прочь.

И здравствуйте, беззаботные морские люди, теплые улицы, чернеющие горы, беспощадные комары, направленные солнечные лучи…

Я засыпаю и проснусь уже летом.

…И вот завтрашний день. И мое лето, пока еще бесконечное. Я стою на берегу, и волны облизывают мои подошвы. Камни впиваются в пятки, а я вдыхаю тягучий, пропитанный водорослями и йодом воздух.

Вдруг рядом со мной незнакомый мальчишка, вглядываясь в горизонт, говорит:

— Здравствуй, море.

И я отвечаю:

— Здравствуй.

Ленка была маленькой. Не то что ее бабушки, с которыми она ехала на море. Бабушек было три, и все они были большие.

Ленка даже боялась думать, какая из бабушек больше. Если она решала, что одна, то вторая начинала казаться еще внушительней, и ее заслоняла третья, и тогда первая надувалась, как павлин, разводила руки в стороны, и Ленке хотелось спрятаться, потому что эта бабушка, конечно же, сразу поглощала мир целиком. Но проходило несколько минут, и Ленка осторожно открывала один глаз, убирала ладонь с другого, и перед нею оказывалось бабушкино лицо. Бабушка заботливо спрашивала, а голос ее гремел километров на пять вокруг:

— Ты, Леночка, испугалась чего? Ты, Леночка, ничего не бойся. Если всего станешь пугаться, то так и заикой останешься, — и бабушка ласково трясла Ленку за плечо.

Но Ленка не боялась стать заикой — она боялась бабушек, особенно когда те собирались вместе. Они смеялись так громко, что потрясывало, а соседи опасливо затихали. Ленка забивалась в уголок вагонного сиденья и царапала коленку — так было спокойней. Время от времени бабушки замечали ее, и тогда одна из них говорила:

— Скушай яблочко!

Ленка мотала головой так отчаянно, что стукалась о стенку, и тогда вступала вторая бабушка:

— Курочки поешь!

И когда Ленка вместо ответа пряталась за коленки, третья бабушка громыхала:

— А харчо у нас нету!

И все три бабушки снова смеялись, и вагон снопа потрясывало, и соседи снова замолкали… А Ленка только думала: почему харчо? Откуда в голове у бабушек харчо? Будет ли оно там всегда или только сегодня?

К слову сказать, Ленка не была такой уж маленькой, она казалась крохой только по сравнению с бабушками. А на деле ей уже исполнилось девять лет, потому-то родители и отпустили ее с бабушками одну. И там, дома, ей казалось, что ничего страшного, что главное — море, что когда будет море, огромное, куда больше бабушек, самих бабушек и видно-то не станет…

Вообще-то родная бабушка среди всех троих была одна — Вера. Ленка ее по-свойски считала самой средней по размерам. Остальные две были бабушкиными подружками, еще со школьных лет. Они вместе учились, потом продолжали дружить и расти, расти, расти… Вроде уже и возраст такой, что рост должен прекращаться, но бабушки были обновляющиеся. И еще они любили море. Это было так странно, что Ленка даже считала, будто любовь к морю у них от каких-то других людей, а все остальное — свое.

А море они любили еще с тех самых школьных лет. Однажды их в школе свозили одним глазком взглянуть на море, и бабушки решили (то есть тогда они были еще не бабушками), что будут ездить на море каждое лето, чего бы это им ни стоило. А стоило это денег, и бабушки экономили на хлебе, гречке, гостинцах Ленке и складывали сэкономленные деньги в ежегодную копилку.

— Сейчас как приедем на море, — мечтательно говорили бабушки. — Как разляжемся…

«Ха-ха, — думала Ленка. — Бабушки — крымская Фудзияма. Эту гору не обойти, не перепрыгнуть, и только соленый прибой…»

— Скушай яблочко! — вдруг громыхнула одна из бабушек.

— Я буду харчо, — еле слышно сказала Ленка, но бабушки расслышали и снова разразились хохотом. Проходивший мимо мальчик с кружкой от неожиданности остановился и оцепенел, как кролик перед врагом.

— Сыночек! — обрадовались бабушки. — Принеси нам водички!

И протянули ему три полулитровых кружки.

— Ага-ага, сейчас, — испуганно сказал мальчик, нырнул дальше в вагон и больше не появлялся.

— Мы снова без воды, как в жаркой пустыне Сахаре, — подосадовала одна из бабушек. — Сбегай, Леночка.

Но Ленка только лишь удивленно посмотрела на бабушек, будто увидела их впервые, и те махнули рукой.

— Горячее вредно, — сказала одна из них. — От горячего толстеют.

— Я тоже по телевизору про это видела, — подтвердила другая.

— Глупые старые тетки, — буркнула третья, но бабушки не обиделись, и даже как-то успокоились.

Они почти неслышно доедали продукты, всего лишь немного поприставали с расспросами к девчонке, которой достался билет на боковые места, а вечером одна из бабушек почти легко вспорхнула на свою верхнюю полку. Ленка за вечер испугалась всего один раз, когда бабушка с верхней полки подмигнула ей, Ленке, а потом сразу же уснула. И Ленка тоже уснула и, казалось, проснулась только тогда, когда бабушки уже выгрузили все свои многочисленные чемоданы в Симферополе.

Какая-то из бабушек потрясла Ленку за плечо и сказала:

— Морем пахнет.

Ленка захлопала глазами, и бабушки засмеялись, раскачиваясь вправо-влево.

— Ничем еще не пахнет, — насупилась Ленка, которая знала, что до моря еще три часа на автобусе, где бабушкам наверняка понадобится шесть мест на троих.

Но что там три часа! Прошли — и вот они горы и морской воздух!

— Скорее на пляж! — заторопилась одна из бабушек и помчалась с автобусной остановки в сторону города, а две другие только успевали подхватывать брошенные первой бабушкой вещи и шагать за ней. Вокруг сновали люди, предлагающие квартиры, но, завидев бабушек, расступались.

Ленка забросила тощий рюкзак за спину (пара шорт, две футболки, купальник, прочей ерунды на полкило), огляделась и пошла следом.

Бабушки неслись вперед так уверенно, что сразу было видно — стаж таких поездок у них столетний, не меньше. Они даже забывали про Ленку — еще бы, она с ними отдыхала впервые.

— На проезд денег не тратим, — вещала одна из бабушек, — все пойдет на морепродукты!

Идти до города было далековато, и Ленка удивлялась, откуда в бабушках появилось столько сил. Они, как к себе домой, ввалились в какой-то дом, хозяева молча показали на комнаты, бабушки кивнули, занесли вещи и рухнули на кровати. Ленка несмело топталась во дворе. На ногу ей наступил котенок, как будто проверял: Ленка — памятник или настоящая девочка? Ленка подняла котенка и подышала ему в ухо. Котенок встряхнул головой и махнул лапой. Ленка несмело улыбнулась.

— Добрались, — донеслось из одной комнаты.

— Доехали, — послышалось из другой.

— Море, — громыхнуло из третьей.

После этого бабушки уснули и проспали ровно два часа пятнадцать минут. После чего быстро собрались, велели Ленке надеть купальник и вереницей двинулись по жарким крымским улицам. Впереди шла самая большая бабушка, следом — бабушка Вера, за нею — та, что поменьше, и самой последней плелась Ленка, понуро склонив голову. Правда, она умудрялась незаметно оглядываться по сторонам — деревья вокруг были новые, незнакомые, а идущие мимо люди почти все полуодетые. Попробуй так походи в ленкином родном городе! А бабушки тем временем маршировали вперед так бодро, как будто они сами проложили тропу, по которой шли. Ленка же, разглядывая все вокруг, что-то шептала себе под нос: то ли пела песню, то ли пересказывала себе все, что видит.

Так же, почти неслышно, она восхищалась морем. Потому что оно было большое. Не просто больше бабушек — необъятно больше бабушек, невозможно больше, а уж насколько изумрудней! Никакая бабушка по изумрудности не сравнится с морем. Хотя, честно говоря, Ленка за море немного опасалась — вдруг оно выйдет из берегов, как только бабушки в него зайдут, и как затопит всё — и Ленку, и деревья, и полуодетых людей… Поэтому она быстренько сполоснулась в прохладной морской воде, вернулась к бабушкам, и, стоя на одной ноге, как цапля, и обхватив себя за замерзшие плечи, следила, что же будет дальше.

А особенного ничего не происходило, просто бабушки останавливали всех идущих мимо продавцов, покупали у них любую еду, и пока одна из бабушек расправлялась с креветками, каждая из которых была в два миллиарда раз меньше бабушки, другая бабушка заходила по плечи в воду, довольно ухала и вылезала на берег.

Бабушки были в своей стихии и, казалось, не совсем замечали Ленку. По дороге домой она плелась сзади, время от времени оглядываясь туда, откуда шипело море. Бабушки шагали друг за другом, как настоящий отряд. А навстречу этому отряду шел мальчишка лет десяти. Хоть лето только начиналось, мальчишка был загорелый, почти насквозь. И, наверное, потому ходил в одних трусах — и загар показать, и загореть еще больше. Он поддёрнул трусы и оценил процессию из бабушек и Ленки. Развернулся и направился следом, после подбежал немного и пошел рядом с Ленкой. Ленка взглянула на мальчишку и тут же отвела взгляд.

— Все твои? — удивленно спросил мальчишка и кивнул на бабушек.

— Может быть, — тихо ответила Ленка.

И тут мальчишка как крикнет:

— Здравствуйте, бабушки!

Бабушки оглянулись и остановились. Ленка скромно отошла в сторону, и мальчик оказался в окружении бабушек.

— Здравствуй, смелый мальчик, — сказали бабушки, нависая над ним.

Ленка переступала с ноги на ногу, так ей было за мальчика страшно! А тот спросил, показывая на Ленку:

— Вы зачем девочку похитили?

Бабушки удивились и принялись внимательней рассматривать мальчишку. А рассматривать было особо нечего — всего лишь трусы да загар.

— По человеку всегда видно, когда его похитили, — сказал мальчик. — Она тихая, молчаливая, а ведут ее такие люди, которым она сопротивляться не может, — мальчик ткнул в Ленку пальцем.

— Я Ленка, — почти прошептала Ленка.

— Отпустите ее, — потребовал мальчишка, — как бы там ее ни звали.

— Мальчик, — осторожно начала одна из бабушек. — Мы не похищали ее. Она сама за нами увязалась.

Ленке стало обидно — ничего она не увязывалась, родители сами предложили поехать…

— Пойдемте отсюда, — сказала другая бабушка.

Троица тут же развернулась и двинулась дальше. Мальчик пошел следом. Бабушки возмущенно остановились и встали в шеренгу.

— Что это ты идешь? — громыхнули бабушки.

— А если ей можно увязываться за вами, то почему мне нельзя? — выпалил мальчишка.

— Я Ленка, — почти неслышно повторила Ленка.

Бабушки шумно выдохнули и зашагали прочь. Мальчишка снова засеменил рядом с Ленкой.

— Ты их боишься? — доверчиво спросил он.

— Ничего я не боюсь, — обиженно сказала Ленка.

— А… — непричастно сказал мальчик. — А я-то думал…

— Не боюсь я их, — неуверенно повторила Ленка.

— Пойду посмотрю, где вы поселились, — шепнул мальчик. И вдруг как крикнет: — Ровнее шаг, бабушки!

Бабушки подпрыгнули от неожиданности и зашагали раз в десять быстрее. Да что там, они почти бежали! Ленка робко хихикнула, и мальчишка улыбнулся ей в ответ.

— Ровнее шаг, — повторила она почти про себя, и ей показалось, что бабушки заторопились еще больше. Мальчик понимающе подмигнул.

Ленке захотелось петь от радости, хотя она и не понимала, что же такого произошло. Она казалась себе выше и больше бабушек, не по размерам, нет, по важности…

— Когда рядом море, — сказал мальчишка, — ничего нельзя бояться.

— Я не буду, — пообещала Ленка.

Они молча дошли до Ленкиного дома, мальчик посмотрел, в какой из комнат она живет, и пообещал бабушкам:

— Ждите, я еще приду, — и убежал.

Бабушки недовольно пыхтели, глядя ему вслед, а Ленка только сейчас заметила, что мальчишка был босиком. Она тут же сняла сандалии и поставила пятки на теплый асфальт.

Море было совсем рядом. Оно сообщалось с Ленкой через этот асфальт, через убегающего мальчишку, оно проходило даже сквозь бабушек, и те становились будто бы прозрачными.

Лежа на кровати, Ленка ждала, пока бабушки выспятся в дневной зной, и думала, какое может быть имя у этого мальчишки — ведь она так и не спросила, как его зовут. Имена подбирались какие-то странные, сплетались друг с другом, и проснулась Ленка только тогда, когда мальчишка тряс ее за плечо.

— Твои бабки еще спят, — зашептал он. — Пойдем кричать под окнами.

— Зачем? — сонно удивилась Ленка.

Мальчишка пожал плечами:

— Обычная профилактика.

Профилактику Ленка уважала и потому кивнула растрепанной спросонья головой, тихо выковыряла из-под кровати сандалии, но не стала их надевать и босиком выбралась из комнаты следом за мальчишкой. Тот встал под окном и завопил:

— Mop-p-p-p-p-p-p-e-e-e-e!!!!! — и толкнул локтем Ленку, чтобы та поддерживала.

Ленка набралась смелости и зарычала в одно из бабушкиных окон:

— К-р-р-р-р-р-р-рым-м-м-м-м-м!!!

А потом они крикнули вместе:

— Спасайся, кто может!!! — и побежали прочь, потому что одна из бабушек появилась на пороге, похожая на борца сумо.

Они босиком неслись по улицам. Дорожная пыль была такой мягкой, что Ленка вдруг открыто и беззаботно рассмеялась. И в этот момент мальчишка остановился и внимательно посмотрел на Ленку.

— Теперь я про тебя знаю всё, — почему-то сказал он.

Ленка тоже взглянула на него и сказала:

— А я даже не знаю, как тебя зовут.

— Мы полезем в горы, — решил мальчишка. — Там я скажу тебе.

Ленка хотела что-то возразить, но мальчишка уже тащил ее за руку, и они помчались вдоль побережья, обегая встречных людей, как препятствия. Ленка вскользь успела заметить, как они пронеслись мимо надписи про заповедник и что билет сколько-то там стоит. Кассир только приподнялся из-за стола и погрозил кулаком.

— Нельзя же! — испугалась Ленка.

— Можно! — крикнул мальчишка и побежал по тропинке. — Еще как можно!

Тропинка тянулась по побережью и поднималась вверх, а море оказывалось всё ниже, под каменистыми уступами. Сначала тропинка была красивой и облагороженной, с плетеным ограждением, но дальше она дичала, и превращалась в пространство между камнями. Вверху высилась гора и сновали птицы, живущие в ущельях. У подножия горы большими буквами было написано:

У Ленки ёкнуло в груди, и она только показала на надпись.

— Ну и что? — удивился мальчишка. — И как ты будешь осторожной?

Ленка пожала плечами. Действительно — как? Предостережение показалось ей настолько глупым, что она смело двинулась дальше за мальчишкой. Тот забрался на высокий камень и подал Ленке руку. Они вместе взглянули вниз. Море шумело где-то внизу, и отсюда, с высоты, оно казалось настоящим. Нет, оно и раньше было настоящим, но здесь… Из прозрачно-голубого превратилось в сочно-изумрудное, пенистое, цельное. Если бы Ленке когда-нибудь понадобилось описать это словами, то она бы только вздохнула и не говорила ничего, потому что ее слов для такого большого моря не хватило бы…

Ленка крепко сжала мальчишкину ладонь, которую она, оказалось, и не отпускала.

— Я Дима, — сказал мальчишка. — Обычное имя. Ничего интересного, правда?

Море внизу зашумело, Ленка осмелела и поцеловала Димку в щеку. Тот смутился и добавил:

— Еще тут полынь пахучая…

Димка присел и отломал ветку полыни, которая каким-то образом росла прямо из камня. Он помял полынь в ладони и дал понюхать Ленке. Ленка взяла его ладонь в свои и вдохнула дурманящий запах, от которого почему-то защемило сердце. Так они и стояли, замерев, а море шумело внизу, и оно было всё таким же необъятным и изумрудным.

Домой Ленка вернулась, когда уже стемнело, и бабушки во всеоружии выстроились в ряд.

— Как мы волновались! — начала одна из бабушек.

— Всё обыскали!

— Всех расспрашивали!

— Мы завтра же отправим тебя домой! — сказала та из бабушек, которая была настоящей Ленкиной бабушкой.

Странно, но Ленка даже не робела от бабушкиных причитаний.

— Отстаньте, бабушки, — устало ответила она. — Я пойду спать.

Бабушки, может быть, и рады были бы отстать, но так делать они не привыкли. Хотя Ленкино поведение их смущало — это была вовсе не та боязливая и тихая девчонка, которая ехала с ними в поезде и вздрагивала от каждого их безобидного смешка.

— Мало ли что с тобой могло случиться! — попыталась настоять на своем одна из бабушек.

— Осторожно, — зевая, сказала Ленка. — Обвалы… — свалилась на кровать и тут же уснула.

— Обвалы, — хмыкнула одна из бабушек. — Неужели курс доллара снова обвалится? Надо срочно всё поменять.

Среди бабушек она была единственная экономически подкованная, потому две оставшиеся покрутили пальцами у виска и отправились ужинать. Лучше подкрепиться перед тем, как идти смотреть на ночное море и, любуясь им, болтать не присущую случаю ерунду.

Димка постучал в окно часов в шесть утра. Ленка тут же подскочила, а бабушка даже не шелохнулась, только всхрапнула слегка.

— Эх соня, — зашептал Димка, как только Ленка приоткрыла двери. — Все море проспишь…

— Всё не просплю, — пообещала Ленка. — Чуть-чуть останется.

Димка был в коротких шортах, легкой футболке и бейсболке. Стараясь не разбудить бабушку, Ленка вырядилась так же, наскоро написала бабушкам записку, чтобы те не волновались, ее не искали, ходили себе спокойно на море и… «И больше движений», — дописала Ленка. Когда она вышла, Димка тормошил сонных котят, свалившихся у порога, и те, потягиваясь, лениво переворачивались на спины.

Ленке было радостно смотреть на Димку. Радостно, что он пришел, что он тормошит бедных котят, что он посматривает на нее и улыбается. Она никогда раньше никому так не радовалась.

И Димка, похоже, тоже был рад. Он поднялся и протянул Ленке руку. Потревоженный котенок протяжно зевнул, потянулся и, мельком взглянув на Ленку с Димкой, свернулся калачиком, продолжая посматривать на них одним глазом. Ленка погрозила котенку пальцем и взяла Димку за руку.

Уже через минуту они неслись по пустой улице морского города вниз, к морю. Димка затормозил у рынка, подошел к стойке с пышками и сказал:

— Шесть пышек и два кофе с молоком.

Ленка попыталась что-то возразить насчет кофе (мама не разрешала ей пить кофе, потому что считала Ленку маленькой), но Димка только посмеялся. Потом они сидели на бордюре, смотрели на проходящих мимо людей: кто-то шел на море, кто-то возвращался домой, дули на дымящийся и густо пахнущий напиток и перемазывались в сахарной пудре, которой щедро посыпали пышки. А после этого окунулись в море, и оно будто просканировало их насквозь, таким оно было бодрящим и соленым.

— Сейчас обсохнем, — говорил Димка, стуча зубами и прижавшись плечом к Ленкиному плечу, — и двинем на автобус.

— А дальше? — спросила Ленка.

— А дальше недалеко, — пообещал Димка.

Уехали они действительно недалеко — в соседний поселок. Там был прогревающийся солнцем парк, пахнущий можжевельником, и снова море. Ленка не могла понять, почему море, которое должно быть одинаковым, такое разное, стоит чуть отдалиться…

Домой они вернулись часам к двум, и, когда Димка провожал Ленку, она осмелилась спросить:

— Дим, а ты с кем приехал? И где живешь? Или ты местный?

Димка переменился в лице:

— Ладно, я побегу, вечером буду, — и помчался прочь, изредка оглядываясь на Ленку.

Ленка пожала плечами и пошла к своим бабушкам. Те снова были во всеоружии. Одна из них держала в руках хозяйскую сковородку и опасливо ею помахивала.

— Девочка ты наша, — вкрадчиво начала одна из бабушек.

Вторая сделала шаг вперед, но первая остановила ее, и вторая бабушка так и замерла в грузном полушаге.

— Девочка ты наша, — повторила бабушка. — Скажи, пожалуйста…

— Пожалуйста, — спокойно сказала Ленка и сделала реверанс.

— Я вот думаю, — внезапно сказала третья бабушка, покачивая сковородкой, — что если ее раскормить и принять в нашу шайку?

Бабушки громыхнули, и третья бабушка смеялась так заливисто, что Ленка опасалась, не свалится ли сковородка на бабушкину ногу. Ленка вовремя перехватила сковородку за ручку, потому что бабушка, не обратив на это внимания, полезла утирать выступившие от смеха слезы.

— Раз уж ты схватилась за сковородку, — отсмеявшись, сказала одна из бабушек, — то пожарь нам яичницу с помидорами. Сало слева, рапаны справа, одно, второе, потом помидоры, соль, в конце десяток яиц.

Так Ленка получила свободу за яичницу.

А вечером Димка не пришел. Ленка поплелась на море с бабушками, кисло перебирала обтесанные морем камни, с головой ныряла в воду. И слушала переговоры бабушек с бесконечными продавцами, вкусное это у них или не очень, и можно ли попробовать, и что они не распробовали… Подзывая, бабушки всем кричали: «Сынок!», по инерции даже девушкам. Всё это было скучно и без Димки не имело никакого значения. Даже совсем легкий шторм, хотя шторм-то неплох…

Зря она спросила, конечно. Хотя что такого? Димка вот про нее знает всё…

Он же не какой-нибудь секретный агент.

«Теперь, наверное, Димка не придет», — подумала Ленка и вздохнула. Воздух так пропитался морем, и нужно было оставаться здесь дальше, без Димки. Раз уж так получилось. У Ленки защипало в носу, и она стала смотреть через плечо на море.

А утром проснулась в шесть и растормошила бабушек:

— Просыпайтесь, сони. Все море проспите.

И тут же в окне появилась Димкина голова. Ленке захотелось подпрыгнуть до потолка — туда, где сидели сытые комары, но она только сурово глянула в Димкину сторону. Он поманил Ленку пальцем и сказал на улице:

— Бабок-то зачем будила?

Из кармана широких и длинных до колен Димкиных шорт выглядывал котенок, пытавшийся выбраться, но Димка ждал Ленкиного ответа и придерживал котенка пальцем.

— Мои бабки, хочу и бужу, — хмуро ответила Ленка.

Тут по всем правилам приличия Димка должен был бы извиниться, но он только сказал:

— Я бы не стал будить.

Бабушки одна за другой вышли из комнат и величественно прошагали мимо Димки.

— Здравствуй, мальчик, — важно сказала одна из бабушек и потрепала Димку по шевелюре. Димка сморщился и присел. Ленка засмеялась, но Димка обиженно спросил:

— Чего ты? — а потом снисходительно добавил: — Собирайся. Поедем дальше.

Когда Ленка с Димкой выходили из калитки, Ленка помахала рукой бабушкам, и те помахали ей в ответ. Димка удивленно посмотрел на это, но промолчал. А потом они ехали на автобусе в другой приморский город. Ехали целых два часа, и Ленка, держа Димку за руку, успела заснуть на его плече, а Димка от этого смущенно и довольно шмыгал. И все глядел на Ленку, хотя обычно в автобусах смотрел в окно. Сквозняк раздувал светлую челку, и Димка осторожно прикоснулся губами ко лбу девчонки. Не то чтобы поцеловал, нет. Просто проверил, вдруг у нее температура, вдруг на нее плохо действует море, вдруг она замерзла от сквозняка… Ленка в ответ крепко сжала Димкину ладонь.

Наверное, именно с этого момента дни растянулись до бесконечности. Они проходили быстро, но никогда не заканчивались. Ленка понемногу бронзовела, Димка научился вежливо здороваться с бабушками, и бабушки, которым вместе не было скучно, благосклонно дарили Димке с Ленкой всё крымское побережье. Конечно, им стоило больше переживать за Ленку, но они об этом забывали, как только окунались в море.

Ленка у Димки больше ничего не спрашивала, и Димка не рассказывал ничего. Раз он так хочет, пусть так будет. Они сидели на прогретом солнцем камне, и тогда Ленка тихо сказала:

— Мы завтра уезжаем.

— Гм, — неясно пробурчал Димка и посмотрел в сторону.

— В десять утра, — сказала Ленка, и Димка снова что-то промычал.

Ленка смотрела на море. Когда оно рядом, бояться ничего нельзя.

Ни бабушек. Ни ос. Ни уколов, ни контрольных, ни расставаний.

А море теперь будет рядом всегда.

— И всё, — сказала Ленка.

— Пш-пш, — прошипел Димка, как сдувающийся воздушный шарик. А потом несмело добавил: — Пойдем купаться?

И Ленка весело откликнулась:

— Пойдем!

Она прощалась с морем и Димкой.

Потому что Димка, конечно, наутро не пришел ее провожать. Ленка долго выглядывала из окна автобуса — не идет ли он, не опоздал ли, вдруг бежит?

Но нет, Ленку провожали горы, Ленке махало волнами море, появляющееся и исчезающее за окнами, с Ленкой рядом были довольные бабушки, которые ей о чем-то, кажется, рассказывали во всех подробностях.

Когда они приехали на вокзал, Ленка почти успокоилась. Асфальт перрона сотрясался, как при землетрясении, от бабушкиных неподъемных сумок с фруктами, сувенирами и всем тем, что они брали с собой на море. Ленка шагала за вереницей бабушек и покрикивала им:

— Ровнее шаг! Ровнее шаг, бабушки! — и бабушки выравнивали шаг.

Но тут одна из них остановилась и показала куда-то пальцем. Бабушки сплотились в букет, и Ленка еле протиснулась, чтобы посмотреть, что там.

А там по перрону шел Димка.

Он не искал Ленку. Димка был тихий, тоненький, испуганный и непохожий сам на себя. Не смотрел вокруг, а глазел под ноги. Димка шел в конце вереницы из трех дедушек.

Дедушки были большие.

Дедушки были огромные.

Димка боялся дедушек. Ему казалось, если он посмотрит по сторонам, то все будут тыкать в него пальцами.

Дедушки хохотали, тащили многокилометровые сумки, и над дедушками гремел салют.

Бабушки приосанились и двинулись навстречу.

Это очень нехорошо, если едешь на море после того, как признался девчонке в любви. Вот я признался и еду. И это очень нехорошо. Я, можно сказать, с признания — и сразу в вагон. То есть я два года собирался признаться, потом прибежал к ее дому, вызвал вниз, и говорю:

— Я тебя люблю.

То есть нет, не так. Сначала я сказал: «Привет». Спускается она (а ее Катей зовут), выходит из подъезда, а я ей с ходу:

— Привет, я тебя люблю.

Честно говоря, я точно не помню, что я там наплел. По-моему, я назвал ее по имени. Вот как я сказал:

— Привет, Катя. Я тебя люблю.

Нет, не так было. Сначала я назвал ее по имени, потом привет и уж потом, что люблю… Но дальше я точно помню, что сказал. А дальше:

— Но сейчас я уезжаю на море. Не грусти, я вернусь, — это я сказал, потому что мне показалось, что Катя загрустила, — и мы будем гулять по дворцам и паркам.

— А… — протянула Катя.

— Я буду тебе звонить, — продолжил я. — И рассказывать, как мне хорошо на море и как плохо без тебя.

— Ну ладно, — пожала плечами Катя.

И тут как раз подъехало такси с родителями, и я в него эффектно загрузился — то есть стукнулся головой о крышу автомобиля, так на Катю засмотрелся. Думаю, ее это должно было впечатлить. Она стояла очень впечатленная. И помахала мне — медленно-медленно, как при повторе в хоккейном матче.

Взаимные чувства — лучшие чувства на земле. Потому в поезде мне всё про нее напоминало, про эту девчонку. Провода, столбы, деревья. Даже мама казалась похожей на Катю, хотя мама на нее не похожа. И даже в папе я находил отблески Катиной красоты.

Я, как и положено, грустил.

Чай пил с грустью, шоколад ел с грустью, печально играл в игрушки на мобильнике и хохотал тоже как-то сдавленно. Мне хотелось, чтобы по лицу моему катились настоящие мужские слезы, но слезы эти сидели в моих глазах и берегли себя для другого подходящего случая.

Но как только мы приехали к нашему морскому городу, то на автобусной станции я сразу увидел Катю. И мои мужские слезы подступили к горлу. Я подбежал к ней и сказал:

— Ты, Катя, совсем ненормальная, если поехала за мной, как за декабристом, но от этого я тебя еще больше зауважал и полюбил.

А Катя спросила:

— Ненормальный, что ли?

Как это было похоже на Катю! Сколько раз за время нашего знакомства она спрашивала, ненормальный я или нет! Иногда мне казалось, что ее в жизни больше ничего не интересует, только знать бы, нормальный я, или все-таки чуточку того, или у меня полностью крыша съехала.

Я сказал:

— Катя! Ради тебя я готов быть каким угодно!

Тогда девчонка скривилась и ответила:

— Вообще-то я не Катя, а Вика.

И тут я выпалил:

— А Катя где?

Зря я это сказал! Потому что если человек решил поменять имя, место проживания, цвет волос, школу или планету, не надо ему напоминать о прошлом. Что она может ответить на вопрос, где Катя? Катя глубоко внутри нее, она не покажется наружу, как ни проси… Вот Вика и смотрела на меня, как на ненормального. Я тогда задал вопрос попроще:

— Ты зачем за мной поперлась-то? Я же сказал, что приеду и будем гулять по дворцам и паркам. Где твое терпение?

— Странный ты какой-то, — ответила Вика. — Пристал чего-то. Я вообще здесь живу, понял? И за тобой никуда не перлась.

Она, похоже, совсем все забыла. Я напомнил:

— Я люблю тебя, Катя! — а потом сразу поправил себя. — Я люблю тебя, Вика!

Мне это говорить было непросто, потому что родители тащили меня за руку. Это, знаете ли, совсем непросто, когда признаешься в любви человеку под присмотром умудренных жизнью взрослых. Я сказал им:

— Подождите.

Они отпустили меня, и я сделал вот что. Достал телефон и позвонил Кате. Я хотел увидеть, как она смотрит на мой номер и, наконец-то, вспоминает все, что было.

— Алло, — раздался в трубке Катин голос, а эта Вика, которая рядом стояла, молчала, как рыба.

— По дворцам и паркам, обещаю, — сказал я в трубку и нажал отбой. И, ткнув пальцем в Вику, заорал на нее: — Ты не Катя!

— Надо же, какая новость! — с деланным удивлением сказала она.

— Зачем притворялась? — возмутился я. — Кто тебя просил?

Вообще, это очень здорово, когда там, куда вы приезжаете, находится девчонка в точности такая же, от которой вы только что уехали. И это очень удобно. Не надо терзаться, грустить, скучать… Хочешь видеть человека — смотри на него!

Вот и я засмотрелся на Вику, как она ругается на меня. Как повторяет, что я ее достал, чтобы я валил, чтобы пятки мои сверкали (вот, она уже хочет видеть, как сверкают мои пятки!), и что еще ни разу, ни разу ей не приходилось видеть и слышать такого дебила, а уж разговаривать с таким, как я, тем более.

Ее слова музыкой лились мне в сердце, я в восторге даже заоглядывался по сторонам, и увидел, что родители куда-то подевались. Они, конечно, нетерпеливые, но могли бы и подождать сына часок-другой.

Я запереживал, перебил Вику, и заорал:

— В какой стороне море?!

Вика удивленно показала рукой в сторону, и я помчался туда, на ходу прокричав:

— Еще увидимся! — и бежал, все оглядываясь на Вику, а она опускала руку медленно-медленно, как при повторе в синхронном плавании.

Тут, конечно, можно сказать, что нашел я родителей только через год, питался дарами моря и туристов, одичал, загорел, научился переплывать море туда и обратно, но на самом деле я натолкнулся на родителей после первого же поворота.

Мама рассматривала таблички с надписями «Сдаются комнаты» и «Жилье».

Я спросил у мамы:

— Как ты думаешь, где лучше — там, где комнаты сами сдаются, или где находится простое человеческое жилье?

А мама ответила:

— Я думаю, далеко это от моря или нет.

Папа задумчиво произнес:

— Не знаю, как там с морем, но от автобусной станции точно недалеко.

Тут мама заупрямилась, мол, она не может загорать и купаться на автобусной станции. Папа возразил на это, что все нормальные люди загорают и купаются, а наша мама, видите ли, не может. Я думал, мама ответит остроумно, но мама только надулась:

— Да, не могу.

Я сказал:

— И я не могу, — не потому, что не мог, а потому что хотелось поддержать маму.

Мы поплелись с нашими сумками дальше, и к нам всё подбегали какие-то люди с предложениями: сдать нам комнату, сдать нам коттедж, сдать нам весь город, донести нам вещи, довезти нам вещи, накормить нас или чтобы мы их накормили. Папа на все это отвечал:

— Мы бедные, — и от нас отставали.

Хорошая фраза, только маму она смущала, и мама каждый раз краснела. Наверное, она не считала себя бедной и согласилась бы на всё сразу. Но людям-то казалось, что мама краснеет, потому что бедная и чтобы нам чего-нибудь подали.

Наконец папа решительно открыл калитку с надписью «Жилье». На нас тут же залаяла собака, к нам потянулись коты и котята, и мы еле протиснулись дальше.

— Зверинец какой-то… — настороженно сказала мама.

Тут появилась старушка, которая вытерла руки о юбку и еще раз предложила то, что и так было написано на табличке.

Папа поинтересовался:

— Телевизор есть?

— Телевизора нет, — замотала головой старушка.

— А интернет? — спросил папа.

— И интернета нет.

— А джакузи? — продолжал допрашивать папа.

— Не водятся, — заверила старушка.

— А что есть? — спросил папа.

Старушка пожала плечами:

— Комната… Три кровати… Душ с горячей водой на улице, кухня…

— Райские условия! — решил папа. — Заселяемся.

Нас с мамой он даже не спросил, хотя мы, в общем-то, и не противились. Мне было вообще все равно, потому что я думал то о Кате, то о Вике, то объединял их в моих мыслях, и они становились одним полноценным человеком.

Но папе было точно не до моих мыслей, он приказал нам с мамой срочно надевать плавки и купальники. Я так торопился, что переодевался дольше всех — ведь известно, что спешка к хорошему не приводит. Да и на море мы попали не сразу, потому что перед морем оказался большой рынок, и мама бегала от лотка к лотку, выкрикивая: «Сувениры!». Она бы оттуда не ушла, если бы мы что-нибудь не купили. Поэтому я выбрал себе футболку с надписью «Мамина дочка», папа купил бейсболку, а мама — бесполезный кусок ткани, которым она пообещала обматываться. Чтобы мы не приставали к ней, она обмоталась этой тканью сразу же, и выглядела как ходячая плащ-палатка.

И только после всего этого папа сказал:

— А вот, сын мой, и море.

До этого я моря никогда не видел, и оно, конечно, сразу напомнило мне то ли Вику, то ли Катю. Красивая штука, это море. Папа сразу понесся вперед, рассекая волны, и улегся на мелководье.

— Иди сюда! — кричал он нам, и мы с мамой не понимали, кому он кричит, мне или маме.

Мы переглянулись, и мама побежала рассекать волны и стала наматывать на мелководье круги, отталкиваясь от дна руками и обплывая папу. Я смотрел на море — туда, подальше, где уже нет бултыхающихся, и думал, какое оно огромное и величественное. А потом огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что люди по сравнению с морем мелкие и низменные. Кроме одного человека, конечно. То есть двоих. А вместе со мной — троих. Но папа и мама мои тоже ничего. Папа в это время как раз крикнул маме: «Ешь водоросль, она бесплатная!» так громко, что на него стал смотреть весь пляж. Но это он от чистоты души, а не как некоторые орут во всю глотку:

— Креветки!!! Покупаем креветки!!! Вкусные свежие креветки!!!

Таких людей, которые так кричат, к морю допускать нельзя. Я посмотрел, кто это так надрывается, и осекся — с ведром, в котором покоились креветки, шагала Вика.

— Креветки!!! — горланила Вика каждому встречному. — Креветки!!!

— Почем?! — крикнул я ей.

Вика сначала направилась ко мне, а потом остановилась и сделала шаг назад.

— Почем креветки?! — продолжал кричать я. — Креветки почем?!

Вика подошла ко мне, присела и тихо спросила:

— Чего орешь?

Я ей снова прокричал:

— Интересуюсь!!! Они, может, у тебя невкусные! Они, может, у тебя недельной давности! Прошлогодние, может, креветки! Может, тебе их родители купили, чтобы ты все съела, а ты от них смылась, и продавать!

На пляже зашушукались:

— Тут креветки прошлогодние продают…

Вика зашептала:

— Чего тебе надо? Всех распугал…

— А что ты на Катю похожа?! — опять крикнул я.

Тут кто-то сказал:

— Надо же, креветками тухлыми торгуют…

И Вика захныкала, прямо как девчонка какая-нибудь. Она положила руку себе на колени и, опустив голову, роняла слезы на песок.

— Ты чего? — испугался я.

— Дурак какой-то… — всхлипывая, пробурчала Вика.

Я не привык, чтобы девчонки ревели. Раньше мне девчонки более стойкие попадались.

— Катя бы не плакала, — сказал я Вике, чтобы хоть как-то ее утешить.

Вика тихо отмахнулась:

— Отстань ты со своей Катей…

Тогда я решился:

— Давай я помогу. Что надо делать?

Вика пробурчала что-то себе в коленки, я ничего не расслышал. И сказал:

— Пойдем. По дороге расскажешь.

Девчонка поднялась, утерла слезы и отдала мне ведро. Тяжелющее такое, я чуть было не передумал идти. Но раз решил — значит, надо. Я помахал маме и папе, и мы двинулись по побережью. Отошли туда, где народ был еще мною непуганый, и я заорал:

— Креветищи!!!

По-моему, все вздрогнули, кто на пляже был, и даже Вика. Я так воодушевился этим, что крикнул еще громче:

— Креветищи!!!!! — и добавил: — Впервые в истории! — И еще сказал: — Эксклюзивные креветки!

— Какие? — тихо переспросила Вика.

— Эксклюзивные!!! — рявкнул я на нее. — Купи, девочка!

Люди взбодрились, но все еще раздумывали. Тогда я подошел к одному коврику и стал нудно повторять:

— Креветищи! Креветищи! Креветищи!

Я не успокоился, пока не купили стаканчик, после чего я подошел к другому коврику и спросил:

— Что вы думаете о йоде?

Я не помню, что мне там ответили, но после ответа я протянул ведро и сказал:

— Креветки!

А потом напугал всех:

— Кто не купит креветки, останется без ужина!

Не знаю, почему это всех так напугало. Но ведро опустело быстро, мы не успели даже как следует пройтись вдоль пляжей. Вика смотрела на меня, как на человека, и мне это было приятно. Она даже сказала:

— Пойдем ко мне в гости, я тебя креветками угощу.

Но я ответил:

— Нет, я еще не купался в море. Я еще не морской. На мне остатки города.

Она ответила:

— Тогда и я с тобой искупнусь.

Мы вернулись к моим маме и папе, Вика стянула шорты и футболку, и мы бросились в море. Тут хочется сказать — бушующее море, но нет, оно было спокойным, и я был спокойным, и мне нравилось смотреть на Вику, которая уплывала все дальше и дальше. Еще немного — и она скроется за горизонтом, эта девчонка, которая так похожа на Катю, как не похожа на Катю никакая другая девчонка на земле.

— Ну что ты возишься там, на мелководье? — крикнула мне Вика и подплыла ближе.

— Я плавать не умею, — признался я. — Это у нас наследственное. Еще мой прапрапрадедушка не умел плавать, и с тех пор повелось…

— Эх ты, — улыбнулась Вика и брызнула на меня водой.

И тут я почувствовал, что на мне всегда будут остатки города. Что они не смоются, сколько бы я ни сидел там, где воды по колено. И я никогда не стану морским, буду только притворяться. И проведу кого угодно, кроме нее. Даже Катю проведу. А Вику — ни за что.

— Я не умею плавать, но ты мне нравишься, — вдруг сказал я, и у меня запылали щеки.

— Конечно, нравлюсь, — ответила Вика. — Я же похожа на Катю.

— Нет, — снова признался я. — Это она на тебя похожа.

Прости, Катя! Что море делает с людьми!

— Как тебя звать-то? — спросила Вика.

— Лев, — сказал я. — Левка.

— Сухопутный лев… — задумалась Вика. — Хочешь, я научу тебя плавать?

Я не стал ничего придумывать, строить витиеватые фразы, ссылаться к опыту поколений, кивать на папу, маму, приплетать к этому креветок, плотность костей в организме, а просто сказал:

— Хочу.

И тут дальше можно рассказывать сколько угодно. Как мы просыпались утром, и Вика тащила меня на дикий пляж. Где заставляла прыгать по камням, как горного барана.

— Выше колени! — кричала Вика. — Носок тяни! А потом заводила меня в воду, сначала туда, где мелко, а потом глубже и глубже. И как я кричал, что не могу, как звал на помощь маму с папой, но мамы с папой поблизости не было, но я все равно пытался до них докричаться. А потом мы с Викой продавали этих ее бесконечных креветок с рапанами, и меня выучил весь пляж. Как только все меня видели, то разбегались — либо ныряли в море, либо прятались за зонтиками, либо притворялись спящими. Но я приходил к ним в море, я находил их за зонтиками, будил — так что расправлялись мы с морскими чудовищами быстро. А потом Вика снова кричала:

— Маши рукой! Не маши рукой! Болтай ногами! Не болтай ногами!

И постепенно, постепенно я научился плавать и смело проходил мимо мамы с папой, которые купались в лягушатнике вместе с трехлетками. И когда впервые заплыл туда, где ногой было не достать до дна, и не испугался, а прямо в воде сгреб Вику в охапку и поцеловал в щеку. А Вика испугалась: думала, что я тону, и запаниковала. А потом по вечерам мы бродили вдоль берега, дышали морем, а то и уходили купаться ночью, вылавливая в воде звезды. И нас преследовали мои мама с папой, думая, что они совсем незаметные.

И еще я мог бы рассказать, как мы уезжали. Как Вика стояла на том самом автовокзале, и я махал ей, и она махала мне в ответ, и скупая мужская слеза наконец-то скатилась по моей щеке. И Вика уже не обзывалась, как в тот, первый раз, а тоже ревела, оставаясь наедине с морем. А я краем, только краем мыслей думал, что уезжаю туда, где меня ждет хоть немного похожая на Вику Катя, и посмотрим еще, как она поведет себя во дворцах и парках… Эта мысль казалась мне предательской, и я махал Вике еще отчаянней — чтобы она ничего не заметила. А потом автобус поехал, и меня невыносимо разрывало изнутри. Наверное, это жег йод, которым я успел пропитаться.

Все это, конечно, можно рассказать, но…

— Хочешь, я научу тебя плавать? — спросила тогда, в первый день, Вика.

И, как вы помните, я не стал ничего придумывать, строить витиеватые фразы, ссылаться к опыту поколений, кивать на папу, маму, приплетать к этому креветок, плотность костей в организме, а просто сказал:

— Хочу.

Тогда Вика взмахнула рукой, и я поплыл. Вика плыла со мной рядом.

Все исчезло.

Остались только она, я и море.

И это было так навсегда, что какая разница, что там было дальше.

А бывают люди еще страннее, чем та девчонка, из-под которой я свои камни выгребала. А страннее девчонки может быть только мальчишка, конечно! Мы с ним лбами столкнулись, когда я собирала свои суперкамни. Он мне говорит:

— Ты зря такие собираешь, другие надо.

А я у него сразу спросила, как его фамилия. Потому что учителя в школах всегда так делают, и это очень помогает с дисциплиной! А он отвечает:

— Ну, Соколов… Просто ты собираешь круглые и разноцветные, а надо плоские и белые… Смотри, вот такие…

И он мне свой камень под нос подсовывает, белый, плоский, обычный! Ну не странный ли этот Соколов?! Мишей его зовут, видите ли. Ну и что! Что же сразу собирать плоские камни, раз тебя Мишей зовут?

Я ему все это и сказала, а он только спрашивает:

— Рисовать умеешь?

Как будто у меня на лбу написано, что я в художественную школу хожу! Надо у деда спросить, написано у меня или нет. Вдруг он сам написал, когда я мирно спала.

А этот Миша Соколов заявляет:

— Я просто сувениры делаю, на камнях рисую. Ну и там, на входе, продают, я им сдаю…

— Еще и деньги за это платят? — вкрадчиво интересуюсь я.

— Ну не семечками же расплачиваются…

Я взяла этого Мишу Соколова за руку и потащила к деду. Говорю:

— Он меня забирает сувениры делать, мы ушли.

А дед:

— Никуда вы не ушли.

Что мне нравится в моем дедушке, так это то, что он всегда отвечает однозначно!

Я тогда говорю:

— Сейчас уйдем.

А дедушка:

— Не уйдете никуда. Я не разрешаю.

А Миша Соколов говорит:

— Да я ее просто так спросил, поинтересоваться, а она идет уже…

Не знаю, что там переключилось в голове у дедушки, и он тогда сказал:

— Ну пусть идет.

Ну и потом несколько дней мы рисовали на камнях. Этот мальчик похуже рисовал, а я получше. Хорошо Миша Соколов только магнитики сзади приклеивал и лаком камни покрывал. И нечего дедушке говорить, что я увлекающаяся! Никакая я не увлекающаяся! И зачем дедушка пытался меня деньгами подкупить, чтобы только я рисованием не занималась, не понимаю, ведь рисовать полезно! Я так ему и говорила:

— Рисовать полезно!

А дедушка отвечал:

— Мороженое тоже полезно! Пойдем есть мороженое.

Но меня так просто не купишь! Уж если я взялась рисовать, то буду рисовать до победы или до отъезда! Пока все плоские камни не закончатся на берегу! А они никогда не закончатся!

И я рисовала: волны, кораблики, бананы, горы, снова волны, потом два кораблика, потом красивые непонятные листочки, и еще три горы, и снова волны, и еще… И с каждым разом получалось всё лучше и лучше! Я даже не помню, где мы это все рисовали, помню, что иногда мне есть хотелось, и тогда Миша Соколов отводил меня перекусить, и мы снова возвращались…

Даже жалко было уезжать! Я только размахнулась! Я бы могла рисовать не просто волны, а волны разной величины, и барашков, которые на волнах, и даже, может, этого Мишку Соколова. А что, пусть бы прицепил магнит к своему холодильнику и любовался.

Дедушка почему-то похихикал, когда мы, уезжая, прошли мимо моей кучи камней. А у меня в жизни, может быть, приоритеты поменялись!

А в поезде дедушка вдруг говорит:

— Как он, этот Миша, смотрел на тебя, когда провожал нас…

— Как это он смотрел? — спрашиваю я.

— Хорошо смотрел, — говорит дедушка. — Хороший мальчик. И ты ему понравилась.

А я:

— Да ладно!

А дедушка говорит:

— Да честно! Он даже в последний день постригся, и оделся нарядно, и волновался…

Я отвечаю:

— Что-то я не заметила ничего такого! Ты, дедушка, бросай придумывать!

Но дедушка придумывать не бросает, а продолжает:

— А еще там, куда мы ездили, было море.

И я задумалась и говорю:

— Ну да. Вроде там было еще и море…

Я люблю смотреть со стороны. Это просто. Мысленно отходишь на шаг назад и смотришь на себя и на других, будто не присутствуешь. Если сделать так, то многое меняется. И я тоже меняюсь…

В первый день нашего приезда на море нас обозвали обидным словом «отдыхающие». Это сказал маленький мальчик, живущий в том доме, где мы сняли комнату. Он стоял вдали от нас, подергал маму за рукав и вдруг произнес:

— Мам, мам, смотри — отдыхающие.

Самое обидное, что это правда. И я снова представила нас со стороны. Сколько таких же — похожих и непохожих друг на друга — приезжает, отдыхает и, собрав сумки, разъезжается по своим городам. Слово «отдыхающие» было общим, как будто мы просто люди, одни из миллиардов. И поэтому получается, что нас не существует… Вот мы стоим — и вот нас нет.

Но это не так.

Мы — настоящие, особенные, единственные.

На море мы приехали втроем — я, мама и папа. Если захотите представить меня, то это очень легко. Помните Малыша из книги «Три повести о Малыше и Карлсоне» со шведскими черно-белыми иллюстрациями? Я — тот самый Малыш. Только девчонка, конечно. Мне пятнадцать, так что тот Малыш немного вытянулся и подрос. В таких же шортах и рубашке. Да, я худощавая и… нет, не длинная. Но тянусь вверх, к солнцу — наверное, поэтому у меня светлые волосы, постриженные ежиком. Они жесткие, и получается, что будто лучи.

Конечно, всё это говорить нескромно.

Но если отойти на шаг назад…

Такой дылде, как я, глупо вести себя по-детски. Но я к себе привыкла, а потому мне можно.

— Давай-ка исследуем двор, — сказала я себе и отправилась на разведку.

Я уже давно заметила, что крымские дворы напичканы котятами. Один сидит на заборе, второй трется о твою ногу, третий висит на дереве… Бывает, что котят так много, просто ступить некуда. Это я, конечно, преувеличиваю, но легко представить, как вместо травы и дорожек во дворе пушистый шевелящийся ковер. И все играют, и все хотят есть, и все лезут к тебе на руки… Нет, лучше этого не представлять! Нормальный двор. Нормальные котята. Три штуки. То есть пять. То есть семь… Скорее, скорее дальше!

В первой комнате — той, которая недалеко от ворот, живут поляки. Я даже почти понимаю, что они говорят. Они сидят за столом, пьют вино и смеются. Теперь я представила себя не в стороне, а, наоборот, вместе с ними. Конечно, вино мне еще нельзя, но если только представить… Вот я сижу за столом, говорю по-польски, пью вино. На стол падает тень от виноградных листьев, я смотрю сквозь них наверх. Где-то поблизости море. Мне ничего не надо делать, рядом со мной друзья, с которыми мы так давно хотели выбраться на море… Дует ветерок, я выдумываю шутку, сейчас я ее скажу, когда договорит вот этот, слева, как его…

Почему-то мне становится смешно, я смеюсь вслух, и поляки все как один поворачиваются ко мне. Я невозмутимо выхожу из-за угла постройки, за которой скрывалась, смотрю на соседей и гордо ухожу. Прямо к лестнице, ведущей на чердак. Чердаки я люблю. Тем более что там, наверху, деревянная дверца с окошком. Если ее открыть, то за ней будет теплый чердак, заполненный пахучей травой. И никак иначе. Надо только заглянуть. Я решилась забраться на лестницу, и посмотрела в окошко.

Темно и ничего не видно. Раз так, то разнотравья там может и не быть. Наверняка на чердаке книги. Они сложены друг на друга, целые кварталы и города книг. Поднимаются вверх к окну, и потому внутри так темно…

Я вздохнула, спустилась на несколько ступенек и приоткрыла дверь.

И чуть не свалилась, когда услышала снизу уже знакомый голос:

— Отдыхающая.

Вот, именно тот момент, когда здорово посмотреть на все со стороны. Мальчукового вида дылда лезет на чужой чердак. Внизу мальчик — хоть маленький, но хозяин дома. Он еще не знает, что на его чердаке кварталы и города книг. Он не знает даже, что на чердаке должны были быть травы, которые пахнут так, что голова кругом.

Я вселяюсь в мальчика, и становится понятно, что он задумался.

И тут он говорит:

— Лезь наверх, а я за тобой.

Приходится возвращаться в себя и переспрашивать:

— Чего?

Мальчик шмыгает и повторяет:

— Ну на чердак, говорю, лезь. Ты непонятливая, что ли, такая? Хотела лезть, так лезь.

Тут я этого маленького мальчика испугалась. И рассердилась — что это он приказывает? Собралась спускаться вниз, но мальчик добавил:

— Там темно, я тебе фонариком посвечу.

Тогда я пожала плечами, открыла дверцу и полезла внутрь. Как говорится, заходи, дорогой Карлсон… Мальчик забрался следом и включил яркий фонарик.

— Смотри, отдыхающая, как у меня тут все устроено, — довольно сказал он, почему-то поглаживая себя по пузу.

Мальчишка стоял в полный рост, а мне приходилось пригибаться — крыша оказалась довольно низкой, да еще и перегороженной всякими досками. Хотя сам чердак был большой, почти бескрайний.

— Мы сейчас второе окно сзади откроем, и будет светло. Тут тень, а с той стороны солнце, — деловито объяснил мальчик.

И правда, солнце тут же ворвалось внутрь чердака и осветило его. Здесь было все — и книги, и травы, и раковины, выложенные на балках… И еще лошади. Игрушечные, деревянные, веревочные. Маленькие лошадки и даже большая лошадь-качалка в углу чердака.

— Коллекционирую лошадей, — сказал мальчик. — Мне их дарят, — и уточнил: — Отдыхающие дарят.

Снова отдыхающие, подумала я. Вот как получается, у людей нет имен. Отдыхают, дарят лошадь, уезжают…

И мальчик продолжил:

— Вот эту деревянную лошадь мне подарил отдыхающий, которого зовут дядь Миша. Он специально на море не пошел, чтобы лошадь выстругать. Целый день делал. Дядь Миша любил спрашивать: «Скучаешь?» и подмигивать, хотя я и не скучал. Я эту лошадь назвал Скучающей. Еще он у нас забыл шарф.

Мальчик посмотрел на меня — я сидела на полу, и пристроился рядом.

— Знаешь, — сказал он доверчиво. — Мне кажется, он этот шарф случайно положил в сумку. В вещи какие-то замотался этот шарф и приехал с ним. А дядь Миша думает — ну что же, назад везти, что ли? Оставлю незаметно, пусть думают, что забыл. Я его носил зимой. А вон ту лошадь, которая рядом со Скучающей, — мальчик показал пальцем на маленькую пластмассовую лошадку, — мне подарила отдыхающая Алеся. Она к мобильнику у нее была привязана. Она мобильник достанет, я лошадь увижу — и хожу за Алесей хвостом. Тоже как привязанный. Ну я ее на чердак и привел, чтобы она поняла, что мне лошадь подарить надо.

Мальчик замолчал.

Я тоже помолчала вместе с ним, а потом спросила:

— Подарила?

— Подарила, — грустно вздохнул мальчик.

Не знаю, почему грустно. Я не стала спрашивать. Может, Алеся ему понравилась. Может, ему стыдно было клянчить лошадь. Может, девчонка выпросила что-то взамен…

Тут мне пришла в голову дурацкая шутка. О том, что мне, конечно же, тоже нужно подарить лошадь, и я спрашиваю у этого мальчишки: «А вот у меня нет лошади, мне нечего подарить». А мальчик говорит: «Ничего, ты сама как лошадь, я потому тебя сюда и привел»… Я встряхнула головой — чего только не придет в голову! И никакая я не лошадь, не похожа даже…

— Как тебя зовут, отдыхающая? — улыбнулся мальчик.

— Я отдыхающая Дина.

— А я Марк.

— Марик, значит…

— Лучше Марк.

— Хорошо, Марк.

И этот Марк помнил всех. По именам, датам приезда, особым приметам и, конечно, подаренным лошадям. Всех лошадей как-то звали, и этот табун заполонял чердак быстрыми темпами. Все-таки как глупо было думать, что мы — одни из миллиарда, никем не замеченные. Мы — особенные. И Марк — особенный. И я спросила его:

— Ты умеешь смотреть со стороны?..

Да, тогда я спросила Марка, умеет ли он смотреть со стороны. Он помотал головой, и я рассказала ему. Он слушал внимательно, а потом спросил:

— Это вроде как кино, правда? Которое ты снимаешь и сразу же смотришь. Вот так…

И произошло что-то странное. Мы с Марком оставались на чердаке, и, сделав шаг назад, смотрели на нас же. Стояли рядом, взявшись за руки — он, маленький, достающий мне разве что до пояса, и я, тощий девчонковый Малыш… Там, на чердаке было видно, как мы сидели рядом и о чем-то разговаривали. О чем — слышно не было. Только видно было чердачную пыль в солнечных лучах, и еще слышно лошадей.

Они переходили с места на место, и до нас доносился цокот копыт. Тихие такие перестукивания, еле заметные.

— Ух, — выдохнул Марк уже там, на чердаке. — Даже не знал, что так можно. Вот это да…

— Я тоже не знала, что так можно, — тихо сказала я.

Мы, не сговариваясь, полезли вниз. Как будто больше нельзя было находиться здесь, на чердаке. Марк только торопливо закрыл заднее окно.

А внизу он спросил:

— Ты хорошо ныряешь?

Я кивнула. Люблю воду. Когда мы приезжаем домой, в мир без моря, я хожу в бассейн. И сегодня уже успела окунуться в море — еще в Феодосии, до нашего приезда сюда. Вокзал там находится прямо на берегу, и я пританцовывала, как маленькая девчонка, говоря родителям:

— Искупнемся, и потом уж поедем, давайте?

Родители и сами были не против…

Марк продолжил:

— Поехали наловим рапанов! Я дам тебе велик и маску. Подальше поедем. Ты ведь длинная, поглубже сможешь нырять. Вместе мы много наберем. Это такие ракушки, знаешь? В которых море шумит, — тут Марк задрал голову вверх и добавил, будто прочитал из учебника: — А внутри съедобный моллюск.

— Марк! — возмутилась я. — Они же красивые! Может, пусть живут?

И тут мне просто пришлось отойти на шаг и с удовольствием наблюдать, как маленький мальчишка отчитывает великовозрастную девицу. Он мне все рассказал про рапанов. О том, какое это, оказывается, бедствие. И как нужно их собирать и съедать, чтобы морю было лучше. Что у этой красивой ракушки нет врагов в природе (вот здорово-то), и потому ее становится все больше и больше. И что рапаны едят мидий, которые очищают воду. И если не выловить и не слопать ведро-другое рапанов, то все, беда, конец морю, конец всему, мир прекратит свое существование, птицы не будут петь, стрекозы жужжать…

Мне показалось, что Марк сам интересовался этим вопросом, потому что ему жалко было украшать свой чердак ракушками. И он говорил, говорил, а я кивала и слушала со стороны… И Марк, который тоже слушал вместе со мной со стороны, даже покачал головой — подумал, наверное, что перестарался…

Поэтому мы схватили велосипеды, взяли маски и поехали вдаль от центральных пляжей окунаться с головой в море. Я только свистнула родителям — те уже собрались идти на пляж. Те кивнули и махнули рукой.

Сложно передать словами, что значит быть рядом с морем в первый день. Всё кажется чересчур настоящим, а я становлюсь новой, и всего этого должно хватить на год. Я всегда удивлялась, как получается, что в этом мире у нас появляются новые знакомые. Вот и здесь — никого не знала, приехала отдыхать как заправская отдыхающая, и вот уже мы мчимся с полузнакомым мальчишкой на велосипедах, причем все велосипеды его… Родители всегда говорят, что судьба непредсказуема — нельзя угадать, кто в ней появится и где ты окажешься в будущем. И это правда.

И это здорово.

Я тощая и удивительно живая. Сейчас я особенно чувствую, какая я живая. И даже не знаю, почему мне снова вспомнилась эта тощесть…

Марк (настала пора на него жаловаться) ловил не только рапанов, но и мидий. Которые так здорово очищают крымскую воду. Я спросила, почему он ловит их тоже, и Марк объяснил, что рапаны вредные, а мидии вкусные…

Помощницей-то я оказалась так себе. Я сначала удивлялась пейзажам, потому что мы приехали на дикое море, где почти не было людей. Вела себя, как малявка — царапала ногтем камни, пробовала воду на вкус — соленая ли, любовалась морем, и тем, как Марк ныряет за рапанами. Я так засмотрелась, что он даже крикнул:

— Ну Динка, чего ты там стоишь, у меня уже трусы, полные мидий, тащи пакет какой-нибудь!

Вот так вот. Как его, значит, так Мариком нельзя, а как я, так уже Динка, и мне про трусы можно сообщать. Ну конечно, мужчина, что с него возьмешь… Я пробралась по камням, забрала у Марка мидии, и, надев маску, осторожно зашла в воду сама. Вокруг были скользкие камни, и я отплыла от берега, улегшись на воду плашмя и перебирая по дну руками. Там, внизу, кипела жизнь — и до моего приезда сюда, и продолжает кипеть, и будет кипеть, когда я уеду… Ну пусть не кипеть, а так, бултыхаться… И тут не нужно даже отступать на шаг назад — нечего наблюдать за собой, когда вокруг такое! И море, и свобода! И замечательный крымский мальчишка, набивающий трусы мидиями…

Мы возвращались уже под вечер. Не стали даже садиться на велосипеды, а просто катили их и разговаривали. Марк рассказывал мне о лошадях, о том, что он осенью идет в первый класс, а я ему про свою школу, друзей… Как нормальные люди, мы болтали обо всякой ерунде, которая вроде бы и никакого значения не имеет. Но еще, сделав шаг назад, летели следом вместе, наблюдая за собой — болтающими велосипедистами.

По пути мы встретили моих родителей. Они, наверное, следили из-за укрытия, когда же мы появимся, чтобы эффектно выйти из-за угла, как будто они тут просто прогуливаются…

Папа, как увидел нас, сразу сказал:

— Пойдемте ужинать, мы еще не ели.

А мама ему:

— Да, совсем не ели, не считая того сегодняшнего обеда…

А папа:

— Ты еще обед будешь считать.

И мама:

— Обеды считать — дело благородное.

Папа в ответ:

— Благородное дело — старушек через дорогу переводить.

Мама тогда:

— Старушки сами кого хочешь через дорогу переведут, им только попадись.

Вот такие у меня родители. Они могут спорить по любому поводу, главное зацепиться за что-то. Я люблю за ними наблюдать. Спор — это настоящее соревнование — кто кого. Иногда выигрывает папа, иногда мама, порой ничья. А бывает, что решается какой-то серьезный вопрос, и тогда мне приходится их совместное счастье прекращать. Вот как сейчас. Я дождалась, пока мама договорит, и быстро вставила свое:

— Мы тоже еще не ели.

Мы — это я так говорю, чтобы сразу стало понятно — Марка мы берем с собой. Родители у меня замечательные, и против не будут. Вот мама и сказала:

— Тогда пойдемте.

Даже папа согласился:

— Пойдемте.

Я увидела, как замялся Марк. И что ему с нами хочется, и вроде как некрасиво… Тогда я ему шепнула на ухо:

— Будешь сопротивляться, стану называть Мариком.

Марк грозно глянул на меня, а потом улыбнулся и сказал:

— А я тебе тогда котенка в сумку подброшу, когда будешь уезжать.

Но с нами пошел.

Мы вернулись к морю, зашли в какое-то приморское кафе и устроились прямо у берега. Получалось, что вроде бы и в здании сидишь, и море — вот оно, почти дотягивается до твоей руки…

Хорошо на море. Но и в кафе неплохо… Честно говоря, я болею разными кафе. Папа говорит, что мне что угодно можно скормить, если только меня в кафе отвести. Я даже не возражаю — да, да, да. Хоть рыбий жир, хоть лакричные конфеты. И папа мог и не спрашивать, вкусный ли плов, потому что в кафе вкус блюд для меня умножается на сто (что, конечно же, немного обижает маму, она у меня прекрасно готовит). Мы лопали плов, и Марк довольно на меня поглядывал — наверное, тоже любил кафе. Говорить было необязательно, потому что папа с мамой в своем споре ушли далеко за пределы этой вселенной и спорили на таком уровне:

— Когда ничего, это уже нечто.

— Нечто ничем не бывает, нечто бывает только чем-то.

— Да-да. Что-то где-то почему-то отчего-то.

— Отчего-то с почему-то несочетаемы, как и с тем, другим.

— С чем другим?

— С тем другим, о котором мы вначале говорили.

Марк встал на скамейке на колени, тихо подлез ко мне и спросил на ухо:

— Как ты думаешь, Динка, а лошади на чердаке сейчас ходят?

— Конечно ходят.

— И топот слышно?

— Слышно. Когда ты придешь, то увидишь, что все они стоят не на своих местах.

— Хорошо, — довольно сказал Марк и, как йог, уселся на пятки.

Да, было хорошо.

Утром Марка в комнату впустил мой папа, я еще спала. Марк уселся на одеяле и подергал меня за ногу. Папа с мамой к этому времени уже проснулись, умылись, и, переглянувшись, ушли заваривать чай.

Я открыла глаза и села, потягиваясь и зевая.

Марк посопел немного. А потом сказал:

— Я всю ночь думал. Ну про то, как отойти на шаг назад. Можно ведь не на шаг. Правда, можно?

— Еще как, — зевнула я. — Пробовал?

— Пробовал, — признался Марк. — Планета у нас красивая. Если из космоса смотреть, то цвета такие, которых на земле и не увидишь.

А я, далекомысленная, на самом-то деле никогда дальше, чем на шаг, и не отходила. Тоже мне, умелец отходить назад… Мальчишка вон за день додумался. Сейчас я только ответила:

— Еще бы.

Марк улыбнулся, спрыгнул с моей кровати и сказал:

— Я на море с вами пойду. Можно?

— Можно, можно, — разрешил появившийся в дверях папа.

Марк кивнул и побежал дожидаться, пока мы попьем чаю.

Это был особый чай — на улице, под навесом, с примесью крымского воздуха. Я отщипывала кусок за куском от пирожного «Муравейник», которое тут, в Крыму, продавалось не в виде муравейника, а в виде красивой башни, и вчера вечером я торжественно несла эту башню на вытянутой руке по ночному рынку.

А на пляже я влюбилась. Как-то невзначай. Я не собиралась, честно. Мне даже не хотелось никаких влюбленностей — было достаточно того, что есть. Это когда спрашивают: хочешь воды? Соглашаешься. А тебе: может, лучше молока? Конечно, лучше молока. А какао в нагретое молоко? О, ну какой же Малыш откажется от кружки горячего шоколада! Корицей с ванилью посыпать? Я не против, давайте, давайте… А может, еще и тертым шоколадом сверху?..

Тертый шоколад — уже перебор. Слишком хорошо.

Море, Крым, родители, Марк, лето… Ладно, валяйте этот ваш тертый шоколад, злодеи!

Собственно, я его увидела спиной. У меня там никакого третьего глаза, не подумайте. Но, может быть, шестое чувство есть — не на спине, а вообще… Я слышала обрывки разговоров, и что-то меня в них настораживало. Хотелось повернуться, но я сдерживала себя. Только почему-то в груди сперло и, казалось, если я обернусь, то тут же вспыхну, как свечка.

Родители купались, мы с Марком сидели на коврике, и Марк мне вычерчивал на крупном песке схему, как переоборудовать его чердак в многоступенчатый дом встречи для тех, кто отошел на какое-то количество шагов назад и отправился в таком состоянии на прогулку. Марк считал, что так можно всех сдружить.

И еще он думал, что нужно сделать, чтобы на чердак попадали безо всяких сложностей — но только когда сам Марк будет на чердаке, чтобы никого не пропустить. Еще лучше, если приходящие будут сразу приносить лошадей в подарок. Марк с этими его обсуждениями получался слегка коррумпированным. Я сказала ему это, и он улыбнулся — довольный слон, да и только. У Марка два передних зуба были разными: один только-только вылезал, а другой — такой вполне себе зуб-подросток. И вот поэтому Марк улыбался ну просто замечательно. И я это успевала отмечать. Но, стыд мне и позор, интереснее мне было, кто там находится сзади!

Я попыталась, как и прежде, отойти в сторону, но так можно наблюдать разве что за собой. А увидеть того, кого не знаешь… Марк все говорил, а я кивала, а потом уложила голову на плечо, чтобы невзначай так повернуться… Мол, что за муха меня кусает за спину? Для достоверности я даже провела по плечу рукой. Правда, ничего я так и не увидела — боялась смотреть долго. А потом, чтобы мои махинации остались незамеченными, почесала соленый нос, глянула в другую сторону…

В общем, я, видимо, прилично извертелась. Потому что Марк спросил:

— Ты, Динка, слушаешь вообще?

Я резко повернулась к Марку:

— А?! Да, конечно, слушаю!

Марк скис, поднялся, отряхнул с ног песок.

— Я искупаюсь, — кисло сказал он и, не дожидаясь моего ответа, побежал к морю.

Меня, взрослого в принципе человека, почему-то царапнула обида. Мог бы и позвать… И с одной стороны была обида, а с другой, с другой… С другой стороны… В общем, я повернулась к той, другой стороне, и стала смотреть ему в спину. Спина как спина. Но симпатичная. Я заметила, как он склонил голову на бок, незаметно так повернулся, как будто у него на спине муха… Смахнул невидимую муху рукой… Мне было бы смешно, если бы меня так не обжигало изнутри.

Глупо до невозможности.

Неконтролируемо до одурения.

Влюбленность — штука такая: вот голова была, а теперь ее нету. Был человек умным и разносторонним, а теперь — единонаправленный дурак. Нечасто — самокритичный.

А этот парень теперь сидел один: наверное, его родители (вроде бы он разговаривал с родителями) тоже ушли купаться.

Но не успел убежать Марк, как вернулись мои папа с мамой. Теперь их я слушала спиной. И, не скрываясь, буравила взглядом спину незнакомца. Папа и мама, как всегда, спорили.

— Никакая не холодная, — сказал, усаживаясь на коврик, папа. Стряхнул руки, и я поежилась от холодных капель.

— Х-х-х-холод-д-д-ная, — спорила мама.

— Ну какая там холодная? — возмущался папа. — У нас из-под крана и то холоднее.

— Х-х-холод-д-дная, но мор-р-рская… — тряслась от холода мама. — М-мор-р-рская — это хор-р-рошо…

— Кто ж спорит, — примирительно сказал папа.

— Вот-вот…

Ну все, спор закончен. Редкость, но бывает. Сейчас папе станет скучно и он переключится на меня.

— А ты чего отвернулась? — спросил меня папа.

— Море смотрю, — не отрываясь, сказала я.

— Море немного не там, — протестовал папа.

— Какая разница, — сказала я таким тоном, чтобы стало ясно — не мешайте, очень занята, решаются вопросы мировой важности.

Мне даже некогда смотреть на себя со стороны. Я и так знаю, что глупо выгляжу. Иногда можно так выглядеть. Родные, любимые люди! Дайте посмотреть в спину незнакомому парню, больше ни о чем вас не прошу! Я досмотрю, он уйдет, несколько дней я промучаюсь и снова стану более-менее нормальным человеком…

— А Марк где? — не унимался папа.

— Купается, — ответила я.

И тут в разговор вступила мама.

— Понимаешь, что произошло, — сказала она папе. — Дина нашла себе объект для разглядывания под стать возрасту, и мы ей мешаем. Ей мешал и Марк, хоть она к нему очень хорошо относится. Марк тоже к ней хорошо относится, а потому обиделся и ушел в соленое море. Сейчас он прибежит, оденется и пойдет домой. А Динка будет терзаться, но продолжать наблюдать за своим объектом. Хотя сейчас она сидит и скрипит зубами на то, что у нее такая проницательная мама, которая в этом случае лучше бы помолчала.

Я хотела злиться, но на последних словах улыбнулась. Папа возмутился:

— Придумываешь всё подряд. Какая тут проницательность? Никакой проницательностью тут и не пахнет.

Тут к нам вернулся Марк, спешно напялил одежду поверх мокрых плавок и пробубнил:

— Я домой, мне пора…

Папа сказал вслед уходящему Марку, что это чистой воды совпадение. Недовольный Марк ничего не понял и убежал. А я чувствовала себя редкой гадиной и продолжала смотреть в спину. А потом наковыряла в песке камешек и в эту спину бросила.

Он испуганно повернулся.

А мне, когда я уже бросала, хотелось зарыться в песок. То ли от стыда, то ли от страха, но точно — от скачков давления. Так что теперь я вполне понимаю страусов. Им нелегко. Вот представьте, бросил страус камень в другого незнакомого страуса — уже само по себе страшно. А дальше… Вдруг тот, в кого бросили, и не страус, а страусоподобный зверь? Или просто на страуса не похож. Или страус, но ужасный на вид. Прятаться, только прятаться! Но то ли голова у меня не так устроена, то ли песок неподходящий… И я просто бросила камушек. А он повернулся.

Это оказался вполне подходящий страус. То есть человек… Не хуже спины… Даже лучше…

Я сказала ему:

— Там… муха сидела, я сгоняла.

Да, он был классный, но совершенный наивняк! Может, это только вид у него был такой… Но ведь ребенок ребенком! Как будто это я — Карлсон, а он — Малыш. Всё из-за бровей. Они у него были жалостливо приподняты над переносицей. Такая особенность.

Славная до невозможности.

А потом он улыбнулся.

Нельзя допускать, чтобы люди мне улыбались! Потому что от улыбок я совсем таю. И он улыбался добродушно и по-свойски. Как будто мы тысячу лет знакомы.

— И как муха? — улыбнувшись, спросил он.

— Улетела, улетела! — успокоил его папа, а я грозно посмотрела в папину сторону. — Уж если человек берется сгонять насекомых, то будь добр терпи.

— Да я ничего, я терпеливый, — сказал наш новый знакомый.

И, раз мы все оказались такими терпеливыми, пришлось представляться. Его звали Максимом. Темноволосый, коротко постриженный, с жалостливыми бровями Максим. По-моему, хороший набор. Максим с моим папой пожали друг другу руки, и Максим кивнул мне — пойдем, мол, прогуляемся. И мы побрели вдоль берега. Я зашла по щиколотки в воду и разогнала резвящихся на своей глубине карапузов.

Потом смотрела в воду и улыбалась. Искоса поглядывала на Максима, он тоже улыбался. Только как-то хитро. Посмотрит на меня, улыбнется и отвернется, чтобы куда-то в другую сторону улыбаться. Ну и я тоже так стала делать. Получалось глупо, но весело.

Так, наверное, в нашем веселом молчании можно было бы море обойти вокруг по береговой линии. Если бы Максим не сказал, так же улыбаясь и качая головой:

— Ну ты вообще…

— Чего? — насторожилась я.

— Да так, — смутился Максим. — Вообще уже, говорю.

— Говори уже! — занервничала я.

Максим весело сказал:

— Чего-чего… Так смотрела, чуть спину всю не продырявила. До сих пор чешется… — и, сморщившись, почесал спину.

Я возмутилась:

— Это я чуть не продырявила?!

— Ну не я же, — ответил Максим и поднял глаза к небу, ну просто ангел во плоти.

Ну да, смотрела я на него… Неужели об этом надо так в открытую говорить? Как-то это нехорошо.

— Ну ты вообще, — надулась я.

— Сама вообще, — сказал радостный Максим. — Я это первый сказал.

Я случайно хихикнула. Потом мотнула ногой, брызнув водой на Максима. Он зашел в воду и стал на меня брызгаться. Я подбежала к нему и повалила в воду. И мы бултыхались, как маленькие, выкрикивая:

— А у тебя вид жалостливый! — это я, конечно же, крикнула.

— Не жалостливый, а добрый! А ты на мальчика похожа!

— Не на мальчика, а на Малыша!

— На малыша, говоришь? Тогда я буду звать тебя…

— Максим издевательски произнес. — Малышка!

Меня перекосило:

— Фу! Малышкой! Не надо!

Максим заливисто засмеялся, протянул мне руку и потащил на берег. Мы были родными людьми. Уселись на берегу, и я вдруг сказала:

— Ты мне понравился, вот я тебе в спину и смотрела.

И мне стало жарко оттого, что я так просто и, наверное, слишком быстро говорю об этом. И испугалась: что сейчас скажет Максим?

А он ответил:

— Ты мне тоже понравилась, но я же тебе в спину не смотрел.

— Еще бы ты смотрел мне в спину! — сказала я. — Если я к тебе не спиной сидела.

Максим промолчал, только кивнул. Потом взял меня за руку. Улыбнулся и сморщил нос. Показушник.

Шумело море, мы сидели вместе, и только тогда я сделала шаг назад, чтобы посмотреть на нас со стороны. Рядом со мной, там, в стороне, стоял кто-то маленький. Марк. Он отворачивался, не смотрел на нас с Максимом и разглядывал лошадку.

У Марка не было такой лошадки там, на чердаке.

Такая лошадка жила у меня дома. Плоская, пластмассовая, с крючком, чтобы продевать в него нитку. Можно сказать, что это вовсе не одинокая лошадка — она была частью новогодней гирлянды. Неудобной, громоздкой — мы редко ее использовали. Но каждый Новый год я доставала коробку с этой гирляндой и рассматривала пластмассовые фигурки.

Марк грустно посмотрел на меня, протянул руку. Я протянула свою, и Марк положил на мою ладонь новогоднюю лошадку.

— Отдыхающая… — сказал он вполголоса.

Мы с Максимом молча шагали по улице. Я держала в руке пластмассовую лошадь. У Максима вид был еще жалостливее, чем раньше. Он был славным до невозможности. Но сейчас я не могла радоваться в полную силу. Сейчас нельзя.

Я не знала, что будет, когда мы придем домой.

Что сказать Марку? Что ему вообще можно сказать? Не расстраивайся, малявка, ты еще малявка, а я уже взрослый человек, надо же понимать, что не буду с тобой целые дни возиться… Я представила, как Максим остается в стороне, а я увожу Марка и долго с ним шепчусь. А до Максима будут доноситься обрывки разговора. Что-то вроде:

— Ну ты же не маленький уже, ты понимаешь…

Или:

— Марк, не отворачивайся, посмотри на меня. Что ты раскис?

Глупо, как-то все глупо.

Я даже рассердилась — пусть Марк расстраивается себе! Что я, с другим человеком и поговорить не могу? И вообще, было бы проще, если бы мы нашли жилье где-то в другом месте. У меня даже промелькнула мысль, что можно попросить у мамы с папой переехать куда-то. У нас впереди целая неделя. Столько времени мучиться?

Я толкнула калитку с надписью «Жилье». Утром надписи уже не оказалось — табличку убрали сразу после нашего приезда. Значит, кто-то уехал. Я даже не знала, кто, но стало почему-то грустно.

Посмотрела направо — поляки все еще сидели под навесом, разговаривали и пили крымское вино. Я кивнула и пошла дальше. Никого не было видно, а в открытой кухне за длинным столом сидел на лавочке Марк и лопал арбуз. Я оценила — арбуз был не меньше десяти килограммов.

Я посмотрела на Марка и шепнула:

— Эй… — и собиралась позвать его, поговорить наедине.

Марк взглянул на нас, откусил от арбузной дольки и сказал, жуя:

— Шадитесь есть арбуз.

При этом Марк поднимал голову вверх, чтобы не заляпаться арбузным соком. Я осторожно села на лавочку.

Марк благосклонно убрал вниз ноги, освобождая нам место. Максим сел рядом. Марк стал объяснять:

— Вообще-то для арбузов еще рано. Они привозные. Мама говорит, что их колют всякими штуками, чтобы они зрели быстрее. Но мне нравится — вкусно же. Потому весь этот арбуз достался мне. Если не боитесь — давайте есть. А то я один все равно столько не съем.

— Можно было купить арбуз поменьше, — осторожно сказал Максим.

Марк взглянул на него так, как будто спрашивал, случайно не того ли Максим, крыша не поехала? И возмущенно ответил:

— Маленькие арбузы мне не нравятся. Идеальный арбуз должен быть ростом с меня. Но и этот тоже ничего.

Максим нарезал арбуз, мы ели его и смотрели в сад. Точнее, на забор, за которым находился сад.

Забор был примечателен банками и котятами. Стеклянные банки были надеты на отдельные заборины и сушились, а котята просто влезли на свободные заборины и сидели там, пытаясь удержаться. Иногда они смотрели на нас, как мы лопаем арбуз, и мяукали. А арбуз оказался и правда замечательным. Такого вкусного я и не пробовала никогда.

В перерыве между кусками я спросила:

— Марк, а ты не сердишься?

Марк кивнул на Максима:

— На него, что ли? У него вид слишком жалостливый, чтобы на него сердиться.

Мы вдруг все рассмеялись, и нас так разобрало, что Марк даже под стол скатился и хихикал оттуда. А потом выбрался, посмотрел на нас снизу, из-под клеенки, и сказал:

— Меня папа тут с чердака гонит. Говорит, собери своих лошадей, мы там людей поселим.

Я чуть арбузом не подавилась. И спросила:

— Каких людей?

Марк пожал плечами:

— Каких-каких… Отдыхающих. Таких, как вот он, — и показал на Максима.

Максим насторожился. Выглядел он так, как будто и правда виноват, что Марка выселяют с чердака. Марк забрался на скамейку и стал ковыряться в шлепанце. Потом добавил почти что весело:

— Вообще-то папа сказал, что ненадолго. Просто так получилось, что у нас уже жилье забронировали, а тут еще приехали люди, и мы случайно сдали забронированное… Ну и папа развел руками и говорит — собирай своих лошадей, а я на чердак раскладушки принесу. Уедут отдыхающие — поставишь всё на место.

— А ты что? — спросила я.

— А что я… — скис Марк, и было понятно, что он тогда попросту расплакался. — Папа тогда сказал — если хочешь, купи свой десятикилограммовый арбуз, ну и вот. — Марк кивнул на арбуз.

А потом полез в карманы и продолжил:

— И вот, — и стал доставать жвачки, шипучие конфеты… Большие были карманы у Марка! Марк добавил: — У меня еще шоколадки в комнате есть.

Тут Марк встал из-за стола и посмотрел на нас.

— Ладно, — грустно сказал он. — Пойду собираться. Завтра эти отдыхающие въезжают.

— Подожди-подожди! — крикнула я. — Мы что-нибудь придумаем!

А молчавший до этого времени Максим спросил:

— Что хоть за чердак? Какие лошади?

Я смотрела на Марка и понимала его сомнения. Что это был секрет. И что какой-то жалостливый парень, в которого влюбилась отдыхающая Марка, просит этот секрет просто так вот раскрыть. Но с другой стороны, лучше уж доверить тайну незнакомому человеку, чем собирать в целлофановые пакеты лошадей, которые умеют перебегать с места на место, которые стучат копытами и, наверное, берут с ладоней ранетки. И самое страшное заключается не в том, чтобы раскрыть секрет, а в том, если человеку твой секрет не понравится. Если он посмотрит, и скажет — ну лошади. Ну ракушки. И что?

Марк грустно вздохнул:

— Пойдемте, отдыхающие…

Максим оценил. Даже присвистнул и уважительно посмотрел на Марка. Но произнес мечтательно:

— Сюда бы еще комп…

Я хотела погрозить кулаком, но тут Марк печально вздохнул и сказал:

— Ага…

Ну мальчишки!

Было понятно: лошадей убирать нельзя. Они осмелели, и теперь не нужно даже отходить на шаг назад. Лошади смотрели на нас, махали гривами, беспокойно ходили взад-вперед по балкам, скакали по полу. Не знаю, видел ли это Максим, или перед ним были только игрушки… Оказалось, видел. Он отшатнулся и испуганно шепнул:

— Шевелятся…

Марк засмеялся:

— Сам ты шевелишься!

Максим обиделся:

— То, что я шевелюсь, — это нормально.

Я, чтобы успокоить его, прижалась к Максимовой руке. И Максим весомо сказал:

— Ты, Марк, с чердака ничего не убирай.

Вот это разговор! Сейчас мой замечательный Максим найдет решение! И он добавил:

— А Динка что-то придумает.

Вот это спасибо. Вот это решение проблемы. Я бы сама и не догадалась, что, оказывается, все так вот просто. И вот стоим мы на чердаке, молчим, Марк с Максимом смотрят на меня, лошади притихли. Я забеспокоилась, подошла к заднему окну, выглянула в сад. Потом спросила:

— А если не убирать ничего? Пусть так и будут тут, среди лошадей…

Марк замотал головой:

— Папа сказал, что так нехорошо, людям не понравится, надо убрать.

Такой чердак разве что дуракам не понравится. И я придумала:

— А нас с родителями сюда пустишь? Нам понравится. А те, кто завтра приедет, пусть в нашу комнату заселяются.

У Марка загорелись глаза, а потом он снова нахмурился:

— Нет, не получится. Там две семьи. Им надо было две комнаты. Вот папа и говорит, что чердак хоть и низкий, но большой, все разместятся.

— Ничего страшного, — успокоила его я. И ласково добавила: — А Максим что-нибудь придумает.

— Да? — спросил Максим.

Мы с Марком засмеялись и закивали.

Максим замялся:

— Цу… просто… у меня два младших брата и родители…

Мы с Марком продолжали кивать. Максим еще выше приподнял брови, и мне захотелось его пожалеть. Но он сказал:

— И я с ними сегодня поговорю.

Марк будто этого и ждал. Он тут же рванул с чердака, крикнув с лестницы:

— Пойду поговорю с папой!

И мы остались одни. Конечно, были еще и лошади, но они разгуливали туда-сюда, им было не до нас. Максим взял меня за руку, я заволновалась. Мы сцепили пальцы. А потом он обнял меня и сказал:

— Ну и проблем с тобой.

— М-угу, — промычала я Максиму в рубашку.

Максим провел ладонью по моей жесткой ежиковой голове, и я посмотрела на него. Стало тяжело дышать, и слышно было, как стучат наши сердца — они перекликались с топотом копыт игрушечных лошадей.

Потом нам показалось, что по лестнице лезет Марк, и мы, испуганно отстранившись друг от друга, выглянули на улицу. Внизу никого не было. Мы вернулись на чердак, а я отступила на шаг назад, чтобы полюбоваться на нас с Максимом со стороны. И увидела, как красивый и доверчивый парень Максим наконец-то решился поцеловать длинную мальчишкоподобную девчонку. Когда другие целуются, мне почему-то всегда становится неловко.

И я отвернулась, чтобы им не мешать.

Вечером мы с родителями собирали вещи. Оказалось, что за день вещей значительно прибавилось. Еда, какие-то сувениры… Чье это вообще? Неужели наше?

Мама сказала:

— Не успели приехать, как уже собираемся.

Папа быстро прокрутил в голове, за что в маминой фразе можно зацепиться. И нашел:

— Ну да, мы же успели приехать.

— Куда успели? — спросила мама.

Начинается!

— Куда надо — туда и успели, — сказала я, попытавшись остановить этот спор. Хотя зачем останавливать? Это даже весело.

Но папа, конечно, спросил:

— А куда нам было надо?

— На море, — ответила мама.

— На чердак, — напомнила я.

Тут папа возмутился, что мы его запутываем и что хватит нам собираться, лучше пойти снова к морю и где-нибудь посидеть. А на то, чтобы собраться, у нас будет еще вся ночь.

— Да, да, где-нибудь посидеть! — обрадовалась я.

— Кафешница, — обозвал меня папа.

Я надулась:

— Ты сам предложил.

Мама стала толкать нас в спины:

— Выметайтесь уже, спорщики.

Папа, выходя из комнаты, возмутился:

— А что мы?

Я поддержала папу:

— Мы и не спорили совсем.

— Я в курсе, — сказала мама, и мы пошли на запах — туда, где пахло ночным морем.

Утром мы с Марком прибежали к Максиму — как и договорились накануне. Здесь, в приморском городе, все было близко. Максим с мамой, папой и двумя братьями-близнецами стояли у калитки с вещами. Проходящие мимо люди смотрели на них сочувственно — наверное, думали, что семья уезжает. Конечно, если взглянуть на Максима, сразу было видно, что семье очень грустно прощаться с морем. Невыспавшийся Максим выглядел еще жалостливей обычного. Волосы были растрепаны, и мне так хотелось погладить его по голове, чтобы он не грустил.

Максимовы братья в одинаковых клетчатых рубашках и разных шортах (синих и зеленых) мутузили друг дружку надувными кругами. Им было лет по пять, и оба рыжие. И я вдруг почувствовала, как Марк испугался за своих лошадей. Наверняка он сейчас думает — не лучше ли было бы собрать их тихонько, а потом, когда уедут приезжие, расставить все по местам? Конечно, просто сказать — убрать лошадей. Помимо них на чердаке стояли столик с термосом, небольшой якорь, пахучие крымские травы, книги… В общем, чего там только не было. Эти двое как двинут своими надувными кругами, и — прощай, чердак…

Родители у Максима оказались нормального продвинутого вида. Деловые такие. Спортивные. Их папа сразу двинулся вперед и сказал:

— Куда идти? Ведите.

А мой папа кивнул:

— Веду.

Рыжие братья надели на себя плавательные круги и «поплыли» следом. Очень быстро они остались позади нас, и Максим крикнул им:

— Шевелитесь, козявки.

Ласково он с ними. Максим повернулся ко мне и, будто извиняясь, сказал:

— Это я по-доброму.

— Да я поняла, — успокоила его я.

Папы ушли вперед и что-то бубнили. Было видно, что мой папа пытается не спорить, а вести, как он говорит, бесконфликтный диалог. Мамы шли молча, но в каком-то молчаливом согласии. Я думала, как здорово все разрешилось. А Марку, похоже, было неловко. На его месте мне бы тоже стало неловко, наверное…

Главное, чтобы мамы нашли общий язык. Моей маме, честно говоря, с другими представителями ее пола тяжело. Ей со мной легко. С папой легко. Но в нее когда-то проник легкий шовинизм (может быть, благодаря папе). Она говорила, что другие женщины не думают, и говорить ей с ними не о чем.

И тут Максимова мама спросила у моей, достаточно осторожно:

— А чем вы по жизни занимаетесь?

И моя мама с вызовом ответила:

— Детской литературой.

Моя мама пишет для детей, и знает, что другие считают это ерундовым занятием, не таким важным. И из детских писателей знают в лучшем случае Драгунского. Максимова мама сначала никак не отреагировала, а потом спросила, тоже так, очень осторожно:

— А как вам ДиКамилло?

У мамы загорелись глаза.

— ДиКамилло — это вещь, да. Но «Кролик», конечно, лучший.

— Да-да, — согласилась мама Максима. — «Кролик» лучший. Но ведь остальное тоже на уровне! Хотя про свинку я не решилась почитать…

— О, свинка и меня пугает!

— А вы читали Ракитину?