СССР был пионером в области исследования космоса. Космические достижения в нашей стране долгое время являлись символом прогресса, предметом законной гордости. А. А. Александров, многие годы проработавший в ракетной отрасли, рассказывает о создателях уникальных космических аппаратов, героях-космонавтах и рядовых тружениках ракетных войск, участвовавших в освоении космоса и создании ракетного щита Родины.
Книга будет интересна всем любителям истории космонавтики и ракетной техники.
v 1.0 — неизвестный
v 1.01 — валидация, скрипты
Наш космический триумф начинался с жидкостных ракетных двигателей ОР-1 и ОР-2 Ф. А. Цандера и пороховых ускорителей В. И. Дудакова на рубеже 20-х — 30-х гг. прошлого века. Сотрудник Ленинградской газодинамической лаборатории (ГДЛ) Дудаков испытал свои пороховые ускорители на бомбардировщике «ТБ-1». В этой же лаборатории в 1931 г. были испытаны два двигателя для жидкостных ракет. Один из них, работая на жидком кислороде и бензине, развил тягу в двадцать килограммов.
С начала 30-х гг. под эгидой Осоавиахима сложился мозговой центр — «Группа изучения реактивного движения» — ГИРД. В 1932 г. его технический совет возглавил выпускник МВТУ С. П. Королев. Он и пригласил для ознакомления с их работами заместителя наркома обороны М. Н. Тухачевского. Познакомившись с двигателями и ракетами, которые строились в ГИРД, маршал Тухачевский сказал: «Работы интересные, и успехи есть. А с местом для испытаний постараемся помочь».
В 1932 г. ГИРД получил площадку на инженерном полигоне в Нахабине, ставшем отныне первым опытным ракетодромом. Здесь 17 августа 1933 г. был осуществлен запуск первой советской жидкостной ракеты Р-09 конструкции М. К. Тихонравова. Ее полет продолжался восемнадцать секунд. Ракета поднялась на высоту всего четыреста метров. Но это была очень важная победа молодых ракетчиков. После нее было запущено еще шесть Р-09. Последняя из ракет достигла высоты в полтора километра.
В апреле 1934 г. в Ленинграде состоялась 1-я Всесоюзная конференция по изучению стратосферы. Основными докладчиками на ней выступили заместитель начальника Реактивного научно-исследовательского института (РНИИ) С. П. Королев и разработчик Р-09 и «ГИРД-Х» М. К. Тихонравов.
В своем докладе М. К. Тихонравов раскрыл то, что уже тогда понималось под словом «ракета». Он обрисовал схему ракеты, разъяснил вопрос о ее реальных возможностях. Михаил Клавдиевич указал, что выгодной ракета будет именно там, где кончаются возможности других аппаратов, то есть на высотах свыше тридцати километров. Коснулся Тихонравов и проблемы неизбежного подъема человека при помощи ракеты.
Более конкретным получился доклад С. П. Королева. В развитие идей К. Э. Циолковского он дал классификацию ракетных аппаратов по виду топлива, на котором работают их двигатели, — твердотопливные, жидкостные и воздушно-реактивные. Сергей Павлович особо остановился на ракетах с жидкостными двигателями. Им он отводил роль «сердца» ракетных аппаратов для полета человека на больших высотах. Свое утверждение Королев подкрепил расчетами весовых характеристик подобного аппарата.
Первое, что учел Сергей Павлович, — это вес экипажа. Он вел речь об одном, двух и даже трех космонавтах. Второе — жизненный запас. В него входили все установки, приборы и приспособления, необходимые для поддержания жизненных условий экипажа при его работе на больших высотах. Третье — герметическая кабина. Ее оптимальный вес он определил в полтонны.
В 1934 г. С. П. Королев выпускает книгу «Ракетный полет в стратосфере», в которой очень доступно популяризировал идеи ракетной техники, делая их понятными красноармейцу, рабочему и школьнику. Он особо подчеркнул, что такая ракета, действующая на жидком топливе, была предложена К. Э. Циолковским еще в 1903 г., и что она не имеет потолка… Полет человека в ракетном аппарате пока невозможен, заключил книгу Сергей Павлович, но запуски в стратосферу беспилотных бескрылых ракет — задача сегодняшнего дня.
Работая в РНИИ, С. П. Королев тесно сблизился с Е. С. Щетинковым, С. А. Пивоваровым, М. П. Дрязговым, Б. В. Раушенбахом и А. В. Палло. Этот активный творческий коллектив разработал целую серию крылатых ракет. Их «сердцем» являлся все тот же жидкостный ракетный двигатель, что и у Р-09. Работы над перспективными схемами ракетопланов не прекращались вплоть до Великой Отечественной войны.
В 1942 г. военная судьба вновь свела вместе Валентина Петровича Глушко и Сергея Павловича Королева. Это произошло в Казани, где с 1937 г. работало конструкторское бюро по созданию ракетных двигателей, которым с момента его организации руководил Глушко. К тому времени конструкторским коллективом уже был сконструирован РД-1 с тягой в триста килограммов. Связка из четырех таких двигателей обеспечивала тягу, достаточную для боевого использования реактивного истребителя-перехватчика.
Сергей Павлович продолжал и далее работать над ракетопланами В. М. Мясищева и С. А. Лавочкина, но в 1944 г. немецкие ракеты Фау-2, решительно изменили направление его основной деятельности. Толчком послужило послание премьер-министра Великобритании У. Черчилля председателю СНК СССР И. В. Сталину от 13 июля 1944 г. Британский премьер писал, что Германия, видимо, располагает новым ракетным оружием, представляющим реальную угрозу для Лондона. Он просил советское руководство допустить английских военных специалистов для обследования артиллерийского испытательного полигона в Дембице, под Варшавой. Сталин дал согласие на проведение такой инспекции. Одновременно он дал жесткие указания нашим разведывательным службам разобраться в «ракетном вопросе». Тотчас в Польшу вылетела группа наших специалистов. В нее входили будущие главные конструкторы ракетной техники — Н. А. Пилюгин, Б. Е. Черток, А. Я. Березняк, В. П. Мишин, А. М. Исаев, М. К. Тихонравов, Л. А. Воскресенский, Ю. А. Победоносцев. Заместителю начальника Генштаба генералу армии Антонову он поручил связаться с Берутом и попросить его о том, чтобы польские партизанские отряды оказали всяческое содействие советскому отряду особого назначения.
Были обнаружены и доставлены в Москву, в НИИ-1: камера сгорания, стенки топливных баков, некоторые детали корпуса ракеты Фау-2. Их складировали в актовом зале института и до особого распоряжения строго засекретили от… сотрудников. Последующее изучение осколков, проведенное под руководством заместителя директора института по науке В. Ф. Болховитинова, немало поразило наших специалистов. Так, исходя из размеров сопла, получалось, что тяга двигателя составляет не менее двадцати тонн! Боевой заряд тоже получался довольно значительным — до четырнадцати тонн. Компонентами топлива у немцев являлись этиловый спирт и жидкий кислород, тогда как наши исследователи продолжали использовать азотную кислоту и керосин.
Окончательный вывод звучал более чем убедительно — полученных данных совершенно недостаточно, чтобы понять, насколько немецкая ракетная техника концептуально ушла вперед по сравнению с отечественной в предвоенные годы. Поэтому не представлялось возможным определить реальное место ракетного оружия в оборонном потенциале страны.
Повторное прочесывание полигонной местности в Дембице вместе с англичанами, располагающими картой всех точек падения ракет и точных мест стартовых позиций, существенно пополнило запасы «осколков». Были найдены даже остатки приборов управления. Единственное, чего продолжало не хватать, так это аппаратуры радиоуправления. Англичан же именно она и интересовала, чтобы научиться создавать радиопомехи и в дальнейшем перенацеливать Фау-2 в никуда.
Именно в это время Королев, работающий в КБ В. П. Глушко над созданием ракетных ускорителей для боевых самолетов, узнает из печати о применении немцами «неотразимого оружия» против Великобритании. Конструктор потрясен. Он делает вывод, что немецкие специалисты превзошли советские начинания, которые так успешно велись в середине 30-х гг. в РНИИ и были прерваны в 1937–1938 гг. Лишь одна значительная разработка по пороховым установкам («катюшам») к началу Великой Отечественной была доведена творческим коллективом до конца. Сергей Павлович срочно подготовил и направил в наркомат обороны конкретные предложения о путях возрождения отечественного ракетного дела.
Весной 1945 г. поражение Германии становится очевидным, и союзники начали готовить секретные друг от друга миссии, чтобы первыми захватить военно-технические секреты Третьего рейха. Члены советской делегации специалистов, превратившись в одночасье в старших офицеров, получили задачу искать новейшую немецкую технику и секретные архивы. Они двигались вперед вместе с передовыми частями обеспечения и поддержки, чтобы сразу же взять под охрану интересующие их объекты.
В первых числах июня наши специалисты оказались в Пенемюнде, крупнейшем научно-исследовательском комплексе Германии, в котором разрабатывалась новейшая ракетная техника, готовился ее обслуживающий персонал. Центром руководили генерал-полковник Вальтер Дорнбергер и крупнейший ракетчик рейха Вернер фон Браун, который вместе с другими своими сотрудниками сдался союзникам и был вывезен в Соединенные Штаты Америки. Само место на острове Узедом еще в конце 1935 г. было выбрано фон Брауном. Здесь, в Силезии, находилось имение его отца, а дед на побережье у Пенемюнде стрелял диких уток.
Поставленная Сталиным задача оказалась намного сложнее, чем предполагалось ранее. Для ускорения работ осенью 1945 г. была сформирована научно-техническая комиссия во главе с генерал-майором Л. М. Гайдуковым. Группа сразу направилась в Тюрингию, в небольшой городок Нордхаузен. В четырех километрах от него, внутри горы Конштайн, находился крупнейший завод «Миттельверк», выпускающий ракеты Фау-2.
Увиденное в подземных штольнях убедило Королева, что силами разрозненных групп специалистов, находящихся в Германии, Польше, Чехословакии и Австрии, выполнить в срок правительственное задание невозможно. По его инициативе Гайдуков обратился в наркомат авиационной промышленности с предложением объединить силы всех групп специалистов, находящихся за рубежом, в едином комплексном научном учреждении.
В феврале 1946 г. Гайдуков и Королев были вызваны в Москву. Их принял секретарь ЦК партии Г. М. Маленков. В присутствии наркома вооружений Д. Ф. Устинова С. П. Королев подробно доложил о ходе изучения немецкого ракетостроения, о необходимости создания научного центра в Нордхаузене для углубленного решения стоящих задач. Он высказал твердые суждения о перспективах развития ракетного дела, о том месте, которое оно должно занять в оборонном потенциале страны.
Убедительный, аргументированный достоверными фактами, доклад произвел на секретаря ЦК партии сильное впечатление. На следующий день, 1 марта, Маленков доложил председателю СНК СССР И. В. Сталину о работе научно-технической комиссии, возглавляемой Гайдуковым, разбирающейся с «ракетным вопросом». Георгий Максимилианович с большой похвалой отозвался о Королеве как о человеке, глубоко вникшем в порученное дело.
Судьба предлагаемого научного учреждения была фактически решена в те же дни. В Германию генерал Гайдуков вернулся начальником НИИ «Нордхаузен», а Королев — его заместителем, главным инженером. Созданный там ранее инженером Б. Е. Чертоком инициативный институт «Рабе», вошел в новообразование Гайдукова в качестве «института систем управления».
Май сорок шестого оказался во многом рубежным месяцем в решении ракетных проблем. В середине месяца вышло сразу два ключевых государственных акта, которые сыграли важнейшую роль как в развитии главной оборонной отрасли, так и в личной судьбе С. П. Королева. Первым из них было узаконено создание нового направления в оборонной промышленности — ракетостроения. Вторым создавался НИИ-88 в качестве головного учреждения по управляемым ракетам на жидком топливе. Он объединил усилия коллективов специального конструкторского бюро и артиллерийского завода № 88 в системе наркомата вооружения. Сергей Павлович был назначен Главным конструктором баллистических ракет. Работы развернулись в небывалых темпах.
Не прерывались работы и в Германии. Для восстановления всей документации, необходимой в производстве ракет, в Зоммерде, вблизи Эрфурта, было образовано совместное советско-немецкое ОКБ во главе с В. П. Мишиным. На базе научно-технического архива, доставленного из Праги, требовалось восстановить комплект чертежей на немецком языке по конструкции Фау-2.
Отработкой технологии производства всего двигательного хозяйства на заводе «Монтанья» под Нордхаузеном занимался творческий коллектив под руководством В. П. Глушко. Были восстановлены немецкие стенды для испытаний двигателей и турбонасосных агрегатов. Проведение огневых испытаний двигателей было налажено А. М. Исаевым в Лейстене.
Восстановлением наземного оборудования занималось подразделение под руководством В. А. Рудницкого. Для умелого производственника это было привычным делом, так как на «Компрессоре» в Москве он занимался пусковыми установками для «катюш». В Германии Рудницкий доводил до полной работоспособности стартовое хозяйство, заправочное и пусковое оборудование.
Приведением в рабочее состояние немецкой телеметрической системы «Мессина» занималась специальная группа К. А. Керимова. Вначале она работала в составе института «Рабе», а затем стала отдельным подразделением института «Нордхаузен».
Особое место в институте занимала группа «Выстрел», возглавляемая Л. А. Воскресенским. Самый многочисленный коллектив из военных и гражданских специалистов занимался предстартовой подготовкой и боевым пуском ракет.
В Германии С. П. Королев работал очень продуктивно. Он проявил себя прекрасным организатором и сумел сплотить вокруг себя талантливейших специалистов, став неформальным лидером большого творческого коллектива. Своим ближайшим сподвижникам Королев постоянно внушал мысль, что их нынешнее занятие — не просто восстановление уже действующей немецкой техники. Практически закладываются начала нового большого направления, которое скоро должно проявить себя не только в «оборонном качестве», но и в космических исследованиях.
Сергей Павлович хорошо понимал, что через некоторое время институту придется покинуть Германию. И тут ему пришла в голову остроумная идея заказать на немецких предприятиях пару специальных поездов, чтобы на любой полигонной территории своей страны иметь возможность продолжать научно-исследовательскую работу и жить в сносных условиях. Немецкая железнодорожная фирма получила заказ от «Нордхаузена» на постройку специального поезда-лаборатории. В договоре была особо оговорена возможность снятия характеристик с любого элемента ракеты, их испытания и проверки.
В августе сорок шестого комплект чертежей в Зоммерде был полностью восстановлен. Королев предложил своему заместителю Мишину вернуться в Москву, выпустить документацию на русском языке и организовать сборку Фау-2 из трофейных немецких узлов и деталей. Для этого в Подлипках, нынешнем знаменитом Королеве, на базе эвакуированного в тыл в сорок первом машиностроительного завода, было организовано крупное научное подразделение, специализирующееся на ракетной технике.
Сам главный конструктор появился в Подлипках на исходе февраля сорок седьмого, чтобы провести генеральные проверки собранных ракет, а затем убыть в Капустин Яр, ставший Государственным центральным полигоном вооруженных сил страны, для заключительных полевых испытаний изделий.
В середине апреля сорок седьмого в главном кабинете страны состоялось представительное совещание по актуальным вопросам дальнейшего развития ракетного оружия. Принятое на нем решение предусматривало разработку двух-трех надежных конструкций баллистических ракет дальнего действия.
Когда нарком Устинов и Королев вошли в кабинет председателя СНК Сталина, там уже находились Молотов, Берия и Маленков. Тут же через внутреннюю дверь вошел хозяин кабинета. Поздоровавшись с присутствующими, Сталин предложил Маленкову открыть совещание. С докладом на нем выступил С. П. Королев. Председатель СНК то присаживался на традиционном председательском месте у торца стола, то ходил взад-вперед вдоль кабинета, внимательно слушая докладчика. В ходе обсуждения доклада намечались новые направления работы, и сам собой возник вопрос о сроках их выполнения. Главный конструктор заявил, что для их решения потребуется не менее полугода. Это был предельно сжатый срок, и глава правительства тут же предостерег Королева: «Вы, Сергей Павлович, все же как следует подумайте над возможными сроками работ. Не то просчитаетесь, и товарищ Берия не простит вам этой ошибки».
Совещание в Кремле имело для Главного конструктора самые благоприятные последствия. Доклад о работе над ракетой Р-2 и его ответы на вопросы свидетельствовали о глубоком научном владении материалом. После апрельского совещания С. П. Королев сразу стал «узнаваем» во всех высших коридорах партийной и государственной власти. Личное знакомство с «главным ракетчиком» страны стало теперь немалым плюсом в глазах охочих до славы высокопоставленных чиновников. Председатель же Совета главных конструкторов и дальше оставался самим собой, продолжая работать не за страх, а за совесть.
В сентябре специальный поезд Королева прибыл на Волгу. Службы Капустина Яра практически еще не были готовы к проведению ракетных испытаний. Но Главный конструктор не привык пасовать перед трудностями. Все силы специалистов он бросил на завершение строительства основного объекта — стенда для огневых испытаний. Армейские строители круглосуточно трудились на стартовой площадке и в командном бункере. Под монтажно-испытательный корпус был приспособлен временный щитовой барак, и уже через неделю в нем начались горизонтальные испытания первой ракеты. Но когда ее вывезли на огневой стенд, никак не удавалось запустить двигатель. В системе пускового электрооборудования отказывало то одно реле, то другое.
И все же 18 октября в 10 часов 47 минут состоялся первый пуск «нашей… Фау-2». Но еще на активном участке полета было зафиксировано сильное отклонение ракеты влево. С расчетного места падения доклада так и не поступило, а полигонные наблюдатели доложили, что ракета пошла в сторону… Саратова. Это вызвало тревогу у членов Государственной комиссии, которую возглавлял маршал артиллерии Н. Д. Яковлев. Но все закончилось благополучно. До Саратова было свыше четырехсот километров, и ракета не могла преодолеть такое расстояние. Потом выяснилось, что она пролетела всего двести тридцать километров, отклонившись на сто восемьдесят километров влево.
К выявлению причин происшедшего были привлечены ведущие немецкие специалисты в области управления, доктора Магнус и Хоф. После серии экспериментов в вагоне-лаборатории с полным набором всех штатных приборов управления выявили основные причины вредных помех, изменивших траекторию полета. Так что пуск второй ракеты 20 октября привел к положительному результату — отклонение оказалось в пределах допустимого.
Всего было запущено одиннадцать ракет, пять из которых достигли расчетной цели. Но все они — пять сборки «Нордхаузена» и шесть сборки завода № 88 из немецких комплектующих, — оказались ненадежными. Выявился их основной недостаток — недостаточная прочность хвостового оперения. Ракета летела по баллистической траектории, и на нисходящей ветви, при входе с большой скоростью в плотные слои атмосферы, хвостовое оперение порой не выдерживало предельных нагрузок и не могло эффективно работать. В результате она разрушалась.
С учетом всех замечаний во время первых пусков в конце сорок седьмого была доработана конструкция и выпущена документация на ракету Р-1. В основе своей она повторяла Фау-2, но была значительно усовершенствована и изготовлялась из отечественных материалов. Встала проблема — где их взять в нужных количествах, если некоторые сплавы наша промышленность никогда раньше не выпускала? Но научный комплекс важнейшего стратегического направления быстро набирал силу. Только НИИ и КБ, создавших Р-1, набиралось тридцать пять. В производстве ее деталей участвовало восемнадцать ведущих заводов страны.
Многие технологии пришлось разрабатывать и внедрять заново. Особые трудности возникли при создании системы управления. Очень непросто было внедрять ракету в серийное производство из-за ее высокого, по тому времени, технического уровня. Решение возникших проблем сдерживалось послевоенной разрухой. А сроки поджимали. Приходилось торопиться. «Сверху» осуществлялся непрерывный жесткий контроль.
Несмотря на требование правительства сделать точную копию трофейной ракеты, наши специалисты нередко отступали от него и шли своим путем. Ими руководил более разумный мотив: сделать по основным техническим характеристикам не хуже, чем было у немцев.
В сорок восьмом ракета Р-1, воспроизводившая Фау-2, морально устарела. Стало ясно, что по принципу немецкой ракеты нельзя создать боевое изделие с дальностью стрельбы более тысячи километров. В этом заключался главный недостаток немецких ракет. Сказалось то обстоятельство, что у немцев ракетами занимались вооруженцы, а не самолетчики. Они рассматривали ракету как единое целое от начала до конца полета. На самом деле у ракеты имеется два принципиально разных этапа полета — активный и пассивный. На активном этапе работают двигатели — значит, нужны крупногабаритные баки с горючим. На пассивном этапе ракета продолжает полет уже по инерции. Поэтому изделие и должно состоять из двух частей. Прочной надо делать только головную часть, а не всю ракету. Именно тогда и родилась концепция многоступенчатой межконтинентальной ракеты.
Восторжествовала, однако, реалистическая идея о том, что необходимо освоить не только производство, но и эксплуатацию ракет Р-1, принять их на вооружение. Требовалось иметь реальную продукцию для вновь создаваемых производств, осваивать передовые технологии, учить не только рабочих, но и студентов в вузах, солдат в ракетных частях и офицеров в военных академиях умению ее эксплуатировать. Только сделав эти первые обязательные шаги, можно было двигаться дальше.
Ровно через год, осенью сорок восьмого, десант «королевских специалистов» в Капустин Яр повторился. На испытания было доставлено двенадцать ракет Р-1. С пускового стола взлетело ввысь девять, семь из которых достигли расчетной цели. Точность попадания у них была на порядок выше, чем у трофейных. Но и их еще нельзя было отнести к числу надежных.
Надо отдать должное председателю Совета Министров СССР И. В. Сталину, который до последних лет жизни не изменял своему важнейшему принципу — лично проверять ход выполнения принятых государственных решений. Во второй половине сорок девятого, незадолго до испытания первой атомной бомбы на Семипалатинском полигоне, он созвал представительное совещание по ракетно-ядерным проблемам. С учетом высказанных на нем предложений в апреле пятидесятого года выходит постановление Совета Министров СССР о реорганизации НИИ-88. На его базе создается три отдельных КБ. С. П. Королев назначается начальником и Главным конструктором самостоятельного ОКБ № 1.
С начала февраля пятьдесят третьего Королев и его сподвижники продолжали в Капустином Яру испытания новых боевых ракет типа Р-5. Вечером 15 февраля на полигон позвонил министр вооружений Д. Ф. Устинов и сообщил Главному конструктору, что Сталин подписал долгожданное постановление о строительстве межконтинентальных баллистических ракет. Для создания знаменитой «семерки», ракеты Р-7, открывался зеленый свет. В условиях крайнего обострения «холодной войны» решение проблемы носителя приобретало первостепенное значение.
Это хорошо понимал наш «ядерный министр» того времени, «крестный отец» отечественной водородной бомбы В. А. Малышев. После окончания Великой Отечественной ему была поручена вся советская ядерная программа. Он стал первым министром среднего машиностроения, заместителем председателя Совета Министров СССР. Вячеславу Александровичу принадлежит знаменитая фраза: «Атомная бомба — это еще не оружие. Оружием ее делают средства доставки».
Сразу после испытания первой водородной бомбы, по предложению «ядерного министра», ОКБ авиаконструктора С. А. Лавочкина поручается разработка летательного аппарата, обладающего очень высокой скоростью и большой грузоподъемностью. Тут же Малышев отправился в ОКБ Королева и повел речь о всемерном сокращении сроков разработки межконтинентальной баллистической ракеты (МБР). Ее изобретение стало для нашего народа фактически вопросом жизни и смерти. Только осознание неотвратимости возмездия могло похоронить замыслы милитаристов Соединенных Штатов об уничтожении Советского Союза. Главный конструктор ракетной техники думал идентично.
Вскоре один из ведущих конструкторов ОКБ С. С. Крюков представил на суд коллег первые наброски будущей «семерки». Ракета выглядела на эскизном чертеже очень необычно и не вызвала у Королева большого доверия. Но разработчик проявил настойчивость и сумел убедить «главного ракетчика» страны в том, что его детище — единственно возможный вариант решения поставленной перед коллективом задачи. Так в конце пятьдесят третьего было положено начало работам по созданию первой, самой универсальной межконтинентальной ракеты в мире! И тут же встал вопрос о безотлагательном строительстве специального полигона для испытаний нового сверхмощного носителя.
Весной пятьдесят четвертого была создана специальная правительственная комиссия, которой поручалось выбрать подходящее место для постройки полигона. К территории предъявлялись строгие требования. Она должна была располагаться в южной части страны, быть безлюдной и размером не менее Голландии. После долгих поисков такое место было найдено. Затерянный в песках Казахстана, неизвестный до той поры разъезд Тюра Там стал главной космической гаванью мира.
Титаническая стройка полигона № 5 развернулась с начала пятьдесят пятого. В общей сложности в работах участвовало свыше трехсот тысяч военных строителей. В самые напряженные периоды строительства станция Тюра Там принимала до тысячи вагонов строительных грузов в сутки! Руководил гигантской стройкой главный военный строитель страны генерал-майор технической службы Г. М. Шубников. Никому и никогда в мире не удавалось за столь короткое время совершить строительство, вполне соизмеримое по масштабам и сложности с сооружением египетских пирамид. В самом деле, с момента высадки в Тюра Таме первого строительного десанта и до сдачи важнейшего стартового комплекса в эксплуатацию прошло всего восемьсот пятьдесят суток!
В полдень 15 мая пятьдесят седьмого были проведены испытания первой «семерки» Королева. Но лишь четвертое изделие полностью выполнило всю намеченную программу. По дальности, высоте и точности полета ракета не имела себе равных в мире. МБР Р-7 являлась тем долгожданным носителем, который мог доставить атомный заряд в любую точку планеты. Американская доктрина их безнаказанности наконец была преодолена. Однако миф о научно-техническом превосходстве США все еще продолжал ублажать их самомнение. С подачи главного ракетчика рейха фон Брауна, в июле того же года ведущая американская газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала статью, выдавая желаемое за действительное: «Согласно данным, которые считаются в Америке авторитетными, Советский Союз значительно отстает в создании межконтинентальной баллистической ракеты. Кроме того, укрепилось мнение, что в своей работе по созданию такой ракеты русские находятся на ранней ступени испытания двигателей и на самой ранней стадии конструирования самой ракеты».
Это заблуждение дорого стоило американцам. Ровно через полтора месяца ТАСС официально заявило о создании в Советском Союзе первого в мире межконтинентального ракетоносителя! А еще через месяц с небольшим все люди планеты с замиранием сердца слушали знаменитые позывные «бип… бип… бип…» нашего первого искусственного спутника Земли!
Незадолго до нашего триумфа была достигнута договоренность об участии советских ученых в исследовательских работах по программе «Международного геофизического года». В конце сентября делегация Академии наук СССР во главе с А. А. Благонравовым вылетела в Вашингтон для совместного обсуждения программ исследования. В день их прибытия 1 октября газета «Вашингтон пост» писала, что дело престижа Соединенных Штатов — опередить Советский Союз в запуске первого искусственного спутника Земли. Причем выражалась уверенность, что состояние американской ракетной техники, несомненно, выше советской.
Но это было уже не так. Советские ученые легко опровергли заблуждение американских специалистов. Они познакомили их с конструкцией и научным оборудованием одной из советских ракет, предназначенных для метеорологических исследований. Описание и фотография ракеты на следующий день появились во всех ведущих газетах Америки, что свидетельствовало о большом впечатлении, произведенном нашей техникой.
В полдень 4 октября в советском посольстве в Вашингтоне был устроен прием для американских ученых — участников совместных исследований. Журналисты, приглашенные на этот прием, атаковали академика Благонравова, пытаясь узнать у него, когда же Советский Союз намерен запустить первый спутник.
Когда прием уже подходил к концу, к телефону срочно пригласили председателя Национального комитета Соединенных Штатов по проведению «Международного геофизического года» доктора Беркнера. Через несколько минут он торопливо вошел в зал и захлопал в ладоши: «Прошу внимания, господа! Леди и джентльмены! Сейчас над нами, на трехсоткилометровой высоте пролетает первый советский искусственный спутник Земли!»
Что тут началось! Трудно передать эффект, произведенный его словами. В первое мгновение все будто окаменели. Придя в себя, гости ринулись к советским ученым. Они оказались теперь не просто «тремя красными в Америке», а представителями страны, в которой рождено великое чудо — первый искусственный спутник Земли! Многие из гостей тут же заторопились и покинули прием. Доктор Каплан подошел к Благонравову: «Извините, я должен срочно вернуться к себе, в Калифорнию, и организовать прием сигналов вашего спутника», — торопливо проговорил он.
Всю ночь в здании Пентагона и в Белом доме горел свет. Правительство и военное руководство Америки разрабатывали планы создания национальных стратегических ударных сил. Над ними довлел вопрос: «Чем можно ответить русским?»
Американскую прессу охватило необычайное возбуждение. Корреспондент «Нью-Йорк геральд трибун» Меллон на следующий день, разведя руки в стороны, заявил Благонравову: «Невероятно! Материалы о вашем спутнике вытеснили всю информацию с первых полос. Мы сняли портрет чемпиона по бейсболу и заменили его снимком спутника. Такого у нас еще не бывало».
Так пришло настоящее признание. Через неделю после запуска ПЭСИКа М. К. Тихонравова агентство Юнайтед Пресс поставило все точки над «i»: «Любые томительные сомнения, скептицизм или умаление научных достижений России внезапно рассеялись. Дальнейший путь к звездам открыт. Советские ученые заявили, что они могут делать и сделали то, что величайшие гении западного мира все еще не могут сотворить. До этой даты девяносто процентов разговоров об искусственных спутниках Земли приходилось на долю Америки. Как оказалось, сто процентов дела пришлось на долю России. Так может получиться и с пилотируемым космическим кораблем, который проектируется в нашей стране уже без малого девять лет».
Две поспешные попытки запустить ракету «Авангард» с крошечным спутником в декабре пятьдесят седьмого и в феврале следующего года закончились неудачей. Лишь в середине марта пятьдесят восьмого американский спутник весом всего полтора килограмма был выведен на околоземную орбиту. Никакой научной аппаратуры он не нес и был запущен для того, чтобы по количеству спутников не слишком отстать от Советского Союза.
Запуски наших спутников Земли являлись победой разума и огромного, непрерывного, более чем двадцатилетнего труда могучего творческого коллектива. Главный конструктор и его неуемные сподвижники были одержимы величественным замыслом — преодолеть притяжение Земли и улететь к звездам. Сергей Павлович Королев свято следовал заветам своего гениального учителя Константина Эдуардовича Циолковского.
Ровно в шесть, довольно рано по тогдашним производственным меркам, в субботу, ведущий инженер-технолог Ковров, вместе с другими работниками, оставил на проходной пропуск. Но тут же он увидел, что у заводских ворот притормозил трофейный «опель» Королева. Сборка «семерки» близилась к концу, отставаний от почасового графика не наблюдалось. Но мало ли какие вопросы могут возникнуть у Главного конструктора? И Ковров, ответственный за сборку ракетных емкостей, решительно повернул обратно. У входа в заводоуправление он подошел к Сергею Павловичу.
Закончив короткий разговор с начальником цеха гальванопокрытий, Королев круто повернулся к инженеру и, не здороваясь, по фамилии, а не по имени и отчеству, как было раньше, строго, громче обычного, вдруг спросил:
— Где емкости, товарищ Ковров?
— Они еще не готовы, Сергей Павлович. По графику производственного отдела будут поданы на сборку завтра утром.
— Идем в цех емкостей, — взмахнул Королев рукой, — чтобы до конца разобраться. Уже середина августа и резерва времени у нас никакого нет. Вы это должны понимать.
Вместе они вошли в сборочный корпус и увидели заготовки емкостей на… большом цеховом пролете. Не в работе. На лбу Коврова выступили капельки холодного пота.
— Вы член партии, товарищ Ковров? — негромко спросил Главный конструктор, повернувшись к инженеру.
— Конечно, Сергей Павлович. Вы это хорошо знаете, потому что давали мне рекомендацию, — подтвердил Ковров.
— Понятно, — снова в задумчивости сказал Королев. — Теперь идите домой. С емкостями будем разбираться завтра.
Снова вместе они вышли из сборочного корпуса. С тяжелым сердцем Ковров действительно уехал домой, потому что ночью под воскресенье он на самом деле ничего не мог предпринять. Королев же направился в заводоуправление. Там, в парткоме предприятия, куда он вызвал директора завода, разразилась буря. Главный конструктор предложил снять с работы начальника цеха емкостей и… ведущего инженера — технолога Коврова.
— Это — безответственные люди! — безапелляционно заявил он секретарю парткома объединения Растатурову. — Разве так поступают настоящие руководители? Они не понимают стоящих перед нашим коллективом важных государственных задач. Ведь запуск первого искусственного спутника Земли — это фактическое начало освоения космоса. Сейчас нельзя терять время. Его осталось очень мало. Они не инженеры, а плохие коменданты!
Из заводоуправления Королев направился на участок сборки собственно спутника, а утром в воскресенье снова появился в цехе емкостей и лично убедился, что сборка важных изделий приближается к завершению. Главный конструктор тут же подошел к ведущему инженеру, улыбнулся:
— Вот теперь, Геннадий Григорьевич, я вижу, что сборка емкостей идет по графику. А ведь вчера я предлагал директору завода уволить начальника сборочного цеха и тебя.
— Ваше право, Сергей Павлович, поступать с любым работником по своему усмотрению. Вы ведь в ответе за весь комплекс изготовления спутника, — только и сказал в ответ Ковров.
Королев все же закончил встречу напоминанием:
— Объединение, членами которого мы являемся, не имеет аналогов, Геннадий Григорьевич. — Оно новое по своему существу, по направлению и результатам деятельности. Об отрасли я уже не говорю: ты все не хуже меня знаешь. Каждый наш конструктор может стать руководителем этого или другого объединения, кандидатом и доктором наук, академиком. Каждый инженер — начальником производства, каждый техник — инженером, каждый рабочий — техником. Рабочих в обычном понимании у нас нет. Каждый из них является уникальным специалистом, работающим на уникальном технике. Это надо помнить всегда.
В конце августа, когда собранный носитель уже готовился к перебазированию на Байконур, по конструкции ПЭСИКа у Королева еще имелись «некоторые вопросы».
На участок сборки спутника в начале утренней смены он пригласил директора завода, начальника производства, главных специалистов, конструкторов. Ближе других к Сергею Павловичу оказался ведущий конструктор корпуса спутника Храмов. Ему и последовал первый вопрос Королева:
— Скажите, Максим Сергеевич, вас лично устраивает качество сварного шва на полуоболочках?
Полуоболочки корпуса ПЭСИКа изготовлялись штамповкой из специального алюминиевого сплава, и требовалось большое искусство технологов и рабочих, чтобы не допустить микроскладок при сварке. Но и самому искусному специалисту предприятия полностью решить эту задачу не удалось. Однако Храмов считал, что сварной шов на полуоболочках отвечает техническим условиям. Так и ответил Главному конструктору:
— Сварной шов на полуоболочках, Сергей Павлович, выполнен в соответствии с техническими условиями.
Королев повернулся к главному технологу Пестову:
— Товарищ главный технолог, вас тоже устраивает качество сварного шва на полуоболочках корпуса?
Главный технолог поддержал Храмова:
— Работу выполнял, Сергей Павлович, один из лучших сварщиков завода. Впредь будем думать, уже думаем, о внедрении автоматической сварки и новых…
Сергей Павлович не позволил главному технологу высказаться до конца, сам продолжил его мысль:
— Согласен. Все сказано здесь правильно. Разве можно вручную варить корпус спутника? Нужна автоматическая сварка, и только она. Шов на наших изделиях должен быть ровным, гладким, прочным и, главное, обеспечить полную герметичность.
Главный конструктор сделал небольшую паузу, обвел присутствующих пристальным взглядом, продолжал:
— Для космического аппарата, работающего в пустоте, необходима полная герметичность, и заботиться о ней нужно с самых первых наших шагов в этом деле. Старые способы совершенно не годятся. Надо связаться со специализированным институтом, привлечь к нашей работе специалистов-вакуумщиков и добиться надежной герметичности во всем. При работе со спутником должна обеспечиваться стерильная чистота. На следующей неделе на сборочном участке все должно блестеть. На окнах появятся белые шторы. Всем работникам будут выданы белые халаты и перчатки. Подставка под спутником будет окрашена в белую краску, а ложемент необходимо обтянуть мягким бархатом… Я очень прошу всех присутствующих сделать эту работу, как надо.
Производственная летучка закончилась. В тот же день носитель, которому суждено было вознести на околоземную орбиту ПЭСИК М. К. Тихонравова, был отправлен на Байконур. Днем 15 сентября Королев направился в Калугу, где и присутствовал на закладке памятника К. Э. Циолковскому. Спустя два дня «профессор Сергеев» выступил с докладом о творческом наследии своего гениального учителя на торжественном заседании, посвященном 100-летию со дня рождения Константина Эдуардовича в Колонном зале Дома союзов. По дороге из Подлипок он заглянул домой, в 6-й Останкинский переулок, прихватил с собой жену, Нину Ивановну, которая давно выражала горячее желание побывать на праздничном концерте в честь основополагающих ракетных свершений мужа.
С торжественного вечера Королевы вернулись поздно. Сергей Павлович быстро снял плащ и прошел в свой кабинет, но тут же вернулся к открытой двери, попросил:
— Нинуся, поставь, пожалуйста, чай. Сейчас к нам должны приехать Келдыш и Глушко.
Нина Ивановна, которая намеревалась полить цветы, с удивлением остановилась посреди зала:
— Вот как, Сережа?.. Но почему ты ничего не сказал мне об этом по дороге?
Сергей Павлович подошел к жене, обнял ее за плечи:
— Понимаешь, Нинок, наш договор о встрече состоялся еще до начала вечера, а потом я только и думал, что о содержании своего доклада. При таком стечении публики «профессор Константин Павлович Сергеев» не часто выступает с научными докладами. Ты уж, пожалуйста, извини меня за забывчивость.
— Значит, и поесть надо что-нибудь приготовить, Сережа? — снова спросила Нина Ивановна.
— Нет, только чай, — повторил Сергей Павлович и пояснил: — Я и Валентин Петрович хорошо пообедали у нас на работе, а Мстислав Всеволодович наверняка проделал то же самое у себя дома перед отъездом на собрание.
— Понятно. Привык ты, Сережа, на полигонах чаи гонять и своих друзей настойчиво к этому приучаешь.
— Тут ты, Нинуся, совершенно права. У всех полигонщиков крепкий чай, конечно, в особом почете. Ни в Капустином Яру, ни на Байконуре без чая никак нельзя.
— А скажи, Сережа, хоть в этом году твое высшее начальство изволит, наконец, предоставить тебе полноценный отпуск? — изменила тему разговора Нина Ивановна.
Сергей Павлович живо отреагировал:
— Насколько я понимаю, Нинок, на сей раз ты согласна отправиться со мной в самый дальний вояж?
— Ты, по-видимому, имеешь в виду Колыму?
— Разумеется. Ты уже научилась с листа читать мои мысли.
— Читать-то я читаю, но никак не могу понять, почему тебе так хочется навестить те места?
— Очень хочется, Нинок, но объяснить тебе это свое желание, по-видимому, убедительно не смогу.
— Да я и не требую объяснений. Но уверена, что никаким вдохновляющим стимулом ни в жизни, ни в работе увиденное тебе не послужит.
— Так-то оно так, но я золотишко там добывал, Нина!.. Понимаешь? И очень хочу посмотреть на те злополучные места сегодня. О том-то времени напоминает мне единственный сувенир — самодельная жестяная кружка из консервной банки, которую, как бы ты ни противилась, я намерен хранить до конца своих дней.
— Хочешь, и храни. А вот путешествие по Колыме меня почему-то не привлекает. Не хочу видеть Магадан даже летом. Давай лучше отправимся к тебе на родину, на Украину, Сережа!
— На Украину мы съездим обязательно. А о своей колымской эпопее я непременно должен что-то написать. Никак не проходит у меня такое желание, и все тут.
— Когда тебе книгами о Колыме заниматься, Сережа? Ты весь в делах.
— Это верно, дел у меня хватает. Воскресенский не вылезает из Байконура, и я скоро туда же отправляюсь. Но запущу спутник, Нинок, и сразу отправимся в отпуск… Обещаю!
— Но когда это произойдет, Сережа?
— Скоро, Нинуся. Очень скоро. Признаюсь, мы так затянули с запуском ПЭСИКа, что верящих в наш скорый триумф становится все меньше. И, к сожалению, не все их доводы можно с ходу отмести. Для нашего коллектива нелепость ситуации заключается в дальнейших оттяжках запуска спутника по несущественным поводам.
— Тебе, Сережа, поводы кажутся несущественными, а кому-то из «первых лиц», возможно, очень даже существенными.
— Но ведь я лично ответствен перед народом и партией за наши приоритеты в освоении космоса, а не те «первые лица», Нина.
— Верно, ты. И если запуск спутника намечен через месяц, то ровно на такой же срок без одного дня ты и должен убыть в отпуск. У тебя есть несколько заместителей. Пусть кто-то из них и поруководит месяц за тебя.
Последние слова жены были столь неожиданны для Сергея Павловича, что он даже чуть отшатнулся назад, а потом медленно повернувшись к ней, негромко спросил:
— В самый ответственный момент ты, Нинок, предлагаешь мне уйти в отпуск и решение главных задач взвалить на своих заместителей?
— Сереженька, ты можешь понять, — продолжала Нина Ивановна, — что тебе надо хотя бы месяц отдохнуть от ракет. Лишний месяц ровным счетом ничего не решит. Пусть коллектив объединения отдохнет от тебя, а мы целый месяц проведем вместе в Житомире. Ты пообщаешься наконец с матерью.
— Нинок, твои предложения невозможно реализовать практически… Как, интересно, ты все это представляешь?
— Очень просто, Сережа. Ты вызываешь Мишина с Байконура. Оставляешь за себя на полигоне Воскресенского и обращаешься в правительство, чтобы тебе предоставили краткосрочный отпуск для отдыха и лечения… Все очень просто.
— Нет, дорогая моя женушка, я так поступить не могу. До запуска ПЭСИКа Хрущев, Устинов, другие «первые лица» и слушать меня не станут о предоставлении отпуска.
— Надо тебе, Сереженька, действовать дипломатичней. Ты должен убедительно им доказать, как это получилось у тебя в сорок шестом со Сталиным, что работа со спутником будет продолжаться, не сбавит оборотов, а сам ты выдохся и остро нуждаешься в отдыхе и лечении…
Приезд Келдыша и Глушко прервал оживленный диалог. Теперь за столом пошел «чисто служебный разговор» специалистов. Его с высокой ноты начал Валентин Петрович. Торжественный тон «главного двигателиста» был созвучен приподнятому настрою, царившему в Колонном зале:
— Сегодня мы задали кое-кому задачку, Сергей Павлович, заговорив открытым текстом о скором запуске первого спутника.
— Задачку задали кое-кому и себе тоже, Валентин Петрович, — бросив взгляд на Глушко, возразил Келдыш.
— Зал, по-моему, воспринял мое заявление, Валентин Петрович, как очень смелый научный экскурс в будущее, потому что немногие, сидящие перед нами, знают о реалиях сегодняшнего дня, — поддержал Королев «главного двигателиста».
В ответ Глушко внес неожиданное предложение:
— Может, пришло время, товарищи разработчики, напечатать фотографию нашего ПЭСИКа в газетах?
Вице-президент Академии наук категорично предостерег собеседников от такой поспешности:
— Тут, товарищи ракетчики, наших полномочий не хватит. Потребуется решение правительства, а Хрущев не пойдет на такой шаг. Посчитает это преждевременной похвальбой.
Королев опять оказался на стороне Глушко:
— Но идея Валентина Петровича хороша, Мстислав Всеволодович, — снова поддержал Глушко Королев. — Я предлагаю фотографию первого спутника в стартовом положении показать руководителям страны.
— Прочитав отчет в газете о вечере в Колонном зале Дома союзов, Никита Сергеевич обязательно позвонит тебе или мне, — сказал Келдыш. — Вопросов «как» да «что» у него всегда набирается немало. Сами по себе, они, конечно, дилетантские, но все же нередко ставят нас в тупик.
Глушко дополнил «главного теоретика космонавтики»:
— Позавчера, Мстислав Всеволодович, я разговаривал с Хрущевым по телефону из Байконура. Между прочим, он почему-то вернулся к нашей майской неудаче с запуском «семерки» и высказал такое предположение: «Двигатели, дескать, не отработали положенное им время». А в конце разговора, с чьей-то подачи, заявил и о ненадежности самой ракеты. Вот вам и дилетант!
— А вам, Мстислав Всеволодович, конкретно что-нибудь известно по части функционирующих в «верхах» сомнений? — тут же поставил прямой вопрос Главный конструктор.
— Да, Сергей Павлович, известно, — подтвердил Келдыш и пояснил: — На прошлой неделе в Академию наук приезжал Рябиков и вел разговор о целесообразности схемы подвески ракеты в стартовом положении. Он ратовал за первоначальный вариант — установку ее на стартовый стол.
— Как прочно сидят в нас порой устаревшие стереотипы! — не скрывает своего несогласия Королев. — Я считал, Мстислав Всеволодович, что этот вопрос уже решен раз и навсегда. Брауновская схема подвески для космических ракет не пригодна, точнее, не рациональна. Но вот, оказывается, в недрах Государственной комиссии превалирует именно такое консервативное мнение.
«Главный двигателист» уверенно дополнил Королева:
— Старт со стола, Мстислав Всеволодович, для нас уже пройденный этап. К тому же Бармин не успеет усовершенствовать «наземку». Ведь до старта ПЭСИКа остался всего месяц.
— Так Рябикову как заместителю председателя Государственной комиссии и было сказано, — заверил ракетчиков Келдыш. — По первому спутнику ничего изменить уже нельзя. С возражениями Государственной комиссии будем определяться при подготовке к запуску второго спутника. Это будет правильно.
— Не второго, а третьего, — поправил Келдыша Сергей Павлович.
— Как третьего? — не скрыл удивления вице-президент Академии наук. — Разве не второй готовится к запуску?
— В январской докладной записке в наркомат вооружения, — пояснил Королев, — я действительно писал о двух спутниках, о ПЭСИКе и «однотонном». Но имеется в виду и еще один, промежуточный. Какой вес он будет иметь, в записке не оговорено. Нарком Устинов согласился с такой программой и утвердил ее. Он, видимо, с кем-то согласовывал этот вопрос.
— Вот промежуточный спутник, я, Сергей Павлович, упустил, — признался Келдыш. — А он будет, по-моему, даже очень кстати. Многое удастся на нем перепроверить.
— Конечно, кстати, — согласился Королев и добавил: — У Исаева есть проблемы с тормозной двигательной установкой. Чтобы решить их, потребуется некоторое время.
Келдыш и Глушко уехали от Королевых в начале второго 18 сентября. А через неделю, рано утром, Главный конструктор улетел на Байконур, чтобы лично проверить весь ход подготовки к запуску ПЭСИКа — «простейшего спутника — первого в мире».
Радостную весть — сразу лучшему другу. Гагарин уже находился в кабине Мига, подлаживал под себя привязные ремни, когда с соседней стоянки прибежал Дергунов, однокашник по Оренбургскому училищу, и, задрав вверх голову, закричал:
— Юра! Наш спутник на орбите Земли!
Это была ошеломляющая весть. Только в августе газеты сообщили об испытании межконтинентальной баллистической ракеты, и вот она уже в работе. Лишь такой «космический поезд» мог разогнать спутник до невероятной скорости в двадцать восемь тысяч километров в час! Суммарная мощность двигателей обеих ступеней «семерки» превосходила мощность машин десятка крупнейших электростанций страны. Это были заоблачные цифры!
Но у Гагарина не было времени тотчас разделить захватывающую радость друга. Он уже запаздывал с вылетом. Его ждала «зона». Инструктор, капитан Акбулатов, требовал повторить упражнение «воздушные стрельбы по наземным целям», которое традиционно не ладилось у большинства курсантов.
После занятий, вернувшись с аэродрома, курсанты сгрудились в Ленинской комнате у радиоприемника, с интересом слушая все новые сообщения о движении спутника. На другой день в курсантских подразделениях и среди преподавателей обсуждался один, ставший злободневным, вопрос: «Как будут развиваться события в космосе дальше?» По дороге на аэродром определенно высказался по нему «твердый молчун» Валька Злобин:
— Теперь, Юра, лет через пятнадцать, такой же мощной ракетой забросят на орбиту Земли человека!
— Понятно, что забросят, — не то согласился, не то возразил приятелю Дергунов. — Но что это будет за человек?
— Как что за человек? — вступил в дискуссию Гагарин. — Полетит всесторонне подготовленный для работы там специалист. Могут это дело доверить ученому, могут врачу. Ведь надо как следует разузнать условия жизни в стратосфере.
Злобин, не раздумывая, поддержал Гагарина:
— Юра говорит чистую истину. Самолет поднимается всего на двадцать километров, а спутник летает на высоте под три сотни. Так что разница получается солидная. Там и атмосфера совсем другая, очень разреженная. Нужен реактивный двигатель. Он есть.
Рассудительные слова Злобина породили задумчивую паузу, которую опять нарушил Гагарин:
— Но я хочу, чтобы первым космонавтом стал все же военный летчик-истребитель. Мы к небу больше всех привычны.
— Но нас к тому времени, Юра, уже спишут на пенсию, — высказал сожаление Дергунов. — Готовить к такой перспективе надо тех, кто только начинает ходить в школу.
— Так-то оно так, — негромко сказал Злобин. — Но вдруг и из нас кто-нибудь задержится в этой обойме?
Крытый грузовик затормозил возле аэродромного командного пункта. Курсанты тотчас выпрыгнули из кузова и разошлись по своим стоянкам. Машины были уже расчехлены. На некоторых вовсю ревели двигатели — инструкторы готовили Миги к заключительным контрольным полетам. Для Гагарина тот летный день закончился успешно. Капитан Акбулатов похвалил «упорного курсанта» за вертикальные фигуры и всю его летную подготовку оценил высшим балом, на «отлично».
Юрий страстно желал обсудить захватывающую новость о запуске первого спутника с Валюшей, своей невестой, но не смог вырваться в увольнение в конце зачетной недели. После субботних полетов и весь день в воскресенье он просидел в аудитории на моторном цикле. Случилась редкая незадача. Преподаватель-моторист, майор Резников, на зачете по теории двигателя поставил Гагарину «тройку». Для Юрия это было подлинное ЧП вообще за все время его учебы. Строгий педагог сопроводил свои действия внушением: «Современный авиатор не может летать без крепких и глубоких технических знаний».
При пересдаче Резников спрашивал так же строго, как на государственном экзамене, по всем разделам учебной программы. На сей раз знания Гагарина его вполне удовлетворили. Он даже нарушил привычную традицию никому не ставить при пересдаче выше «четверки». А тут майор аккуратно зачеркнул прежнюю «тройку» и вместо нее рядом поставил высшую оценку. Оставалось подтвердить ее на государственных экзаменах.
Они тоже прошли для Гагарина успешно. «Голубой карантин» в ожидании офицерских званий прервался 6 ноября, в канун 40-летия Великой Октябрьской социалистической революции. А у Юры получился даже двойной праздник. Днем начальник училища генерал Макаров вручил ему золотые офицерские погоны, а вечером, в сопровождении друзей, тоже свеженьких лейтенантов Дергунова, Злобина и Репина, он явился в дом своей избранницы, студентки медицинского училища Валентины Горячевой, которая дала-таки согласие стать его женой.
Ох как здорово все получилось! В сам праздник — свадьба. Веселая, молодежно-комсомольская. И словно по заказу — запуск второго спутника Земли с Лайкой на борту. Когда в разгар веселья теща Юрия, Варвара Семеновна, включила радио, то все разом поутихли, услышав вдохновенные левитановские слова о двух советских посланцах, двух звездах мира, уверенно осваивающих околоземное пространство.
Гагарин, улучив подходящий момент, наклонился в сторону «вечного пессимиста» Дергунова, прошептал:
— Слышишь, тезка, собачку запустили в спутнике. А ты месяц назад говорил, что до полета человека придется ждать не меньше пятнадцати лет. По-моему, со сроком ты здорово промахнулся.
— При таких темпах, Юра, — согласился Дергунов, — лет через пять запустят и человека… Раньше не получится. Для человека потребуется другая кабина. Сами системы жизнеобеспечения должны быть более совершенными.
Гагарин промолчал, но про себя ему впервые подумалось: «Вот бы мне стать этим первым человеком!»
При распределении повторилась та же история, что и при окончании индустриального техникума. Тогда Юрий отказался поехать в Томск преподавателем городского профессионально-технического училища. Он решил завершить занятия в Саратовском аэроклубе, потому что страстно хотел летать. Но теперь его не прельстила и должность летчика-инструктора в родном училище или служба в благоустроенном гарнизоне на Украине. Юрий сам выбрал Север, где «всегда и всем трудно».
До середины декабря — отпуск. Молодожены отправились в Гжатск, на родину мужа. Там, у родителей Юрия, как было договорено заранее, повторение свадебных торжеств. И вскоре затем — расставание. Валюша уехала в Оренбург, чтобы продолжить занятия в училище, а Юрий с однокашниками отправился в Печенгу для продолжения летной службы. И полетели письма: Печенга — Оренбург, Оренбург — Печенга.
Долгая заполярная зима ушла на изучение теории и сдачу строгих зачетов по знанию материальной части и особенностей ночных полетов. Молодое пополнение допустили к пробным полетам только с началом весны, в конце марта. Гагарина «вывозил» командир звена старший лейтенант Васильев. Обстоятельно проверив умение Юрия обращаться с Мигом, он допустил его к самостоятельным полетам. Началась другая, напряженная летная жизнь. Но продолжали будоражить голову и захватывающие достижения в освоении космоса.
Наш первый спутник тысячу четыреста раз облетел Землю. Второй сделал почти на тысячу оборотов больше. Спустя полгода — запуск третьего спутника, нашей первой орбитальной научной лаборатории.
Когда до северного гарнизона дошел номер «Правды», почти полностью посвященный описанию третьего спутника, инженер полка майор Смоленцев выступил в клубе части с лекцией о наших достижениях в освоении околоземного пространства. Офицеры пришли на нее с женами и детьми. Интересное сообщение надолго завладело вниманием молодых летчиков. Сам собой напрашивался вывод: авиация пробивает дорогу в космос, но будущее принадлежит ракетам и межпланетным кораблям.
В конце первого северного лета жизнь Гагарина преобразилась. Валюша окончила училище, получила диплом фельдшера-лаборанта и тотчас примчалась к нему в Заполярье. Молодоженам вскоре выделили небольшую комнатку в старом деревянном доме с печным отоплением. Так что пришлось сразу приступать к заготовке дров на зиму. Нередко в этом насущном деле участвовали однокашники по училищу — Дергунов, Репин и Злобин. А тема космоса, между тем, не отступала, так как все чаще подпитывалась необыкновенными свершениями.
Третий спутник все еще отмерял миллионы километров на околоземной орбите, а в январе пятьдесят девятого уникальная многоступенчатая ракета унесла в сторону Луны советский вымпел с изображением величественного герба нашей страны. В газетах это событие назвали подарком специалистов и рабочего класса XXI съезду партии. А Гагарин вручил заявление парторгу полка капитану Рослякову с просьбой принять его кандидатом в члены КПСС. В середине апреля произошла еще одна радость: Валюша принесла ему первенца — дочку Леночку. Забот в семье прибавилось вдвое.
В то время Гагарин стал редактором «Боевого листка» подразделения. В одном из первых номеров Юрий совершенно искренне написал: «Придет время и наши космические корабли доставят на Землю образцы тамошней породы. А затем придет пора волнующих стартов человека к Луне, к Марсу и Венере».
Эту пору настойчиво приближали ученые многих научных учреждений и специалисты королевского ОКБ-1, создавших уникальный носитель, ракету Р-7. Она обеспечивала спутнику скорость, превышающую вторую космическую.
На рассвете 4 октября, ровно во вторую годовщину запуска ПЭСИКа, со стартовой площадки Байконура ушла в космический полет автоматическая станция «Луна-3», весом почти двести восемьдесят килограммов! Она облетела спутник Земли, сфотографировала его невидимую полусферу и передала фотографии на космодром.
«Луна-3» привела Гагарина в смятение. Еще два-три месяца назад, не без участия Дергунова, он думал о наличии какого-то резерва времени для размышлений. Но теперь решение созрело мгновенно.
Внимательно прослушав радиосообщение о запуске третьей автоматической станции в сторону Луны, Гагарин подошел к жене, взял ее за руку и по-особенному, проникновенно сказал:
— Понимаешь, Валюша, мне кажется, что я уклоняюсь от чего-то главного, нужного всем людям…
Юрий не успел высказаться до конца. Проснулась и заплакала Леночка. Валентина подошла к кроватке, повернула дочку на другой бок, но не смогла успокоить. Юрий взял Леночку на руки и начал медленно кружить ее вокруг себя. Дочка вскоре затихла и снова уснула. Но продолжения разговора уже не получилось. На другой день предстояли сложные учебные полеты по перехвату «самолета противника». Надо было хорошо выспаться, чтобы достойно провести непростой воздушный бой. Противником у Гагарина был хваткий воздушный боец старший лейтенант Вдовин, которого многие летчики части считали неуязвимым.
Утром 5 октября Гагарин в числе первых появился в штабе полка и оставил у дежурного рапорт на имя командира. В нем было всего три строчки: «Хочу принять участие в освоении околоземного пространства. Прошу зачислить меня в группу кандидатов в космонавты». Дальше следовала его размашистая подпись.
Подполковник Бабушкин принял лейтенанта Гагарина сразу после окончания полетов. Когда Юрий доложил о прибытии, командир полка вышел из-за стола, сделал круг по кабинету, размышляя про себя, как ему все-таки отреагировать на необычную просьбу молодого способного летчика.
— Как, говорите, лейтенант Гагарин, это называется?.. Космонавтика… Космонавт, — повторил он вслух.
— Да, космонавтика, — подтвердил Гагарин, продолжая стоять перед командиром по стойке «смирно».
Тут только Бабушкин осознал свою оплошность, предложил подчиненному сесть и, остановившись рядом, сказал:
— Пока я не имею никаких распоряжений по интересующему вас вопросу, товарищ лейтенант… Кстати, а откуда у вас информация о зачислении офицеров в группу будущих космонавтов?.. Я что-то об этом нигде не читал.
— Из газет, товарищ подполковник, — четко ответил Гагарин.
— Из каких именно газет? — искренне удивился Бабушкин. — Я ведь тоже читаю многие наши газеты, но еще не встречал ни в одной из них о таком специальном наборе?
— Я прочитал об этом в «Правде». У меня есть вырезка. Вот она, пожалуйста, посмотрите. — Гагарин достал из внутреннего кармана летной куртки аккуратно сложенную вчетверо статью и протянул ее командиру полка.
Подполковник Бабушкин быстро пробежал статью глазами, придирчиво посмотрел на летчика, обратил внимание на фамилию автора: «К. П. Сергеев, член-корреспондент АН СССР».
— Не знаю такого ученого, и Смоленцев ничего не говорил в лекции о его работах в области космонавтики, — продолжал упорствовать Бабушкин, но тут же вслух прочитал абзац из предложенной статьи: «Наиболее интересным и увлекательным разделом в трудах Циолковского, несомненно, являются работы, относящиеся к проблеме межпланетных путешествий».
Командир полка снова бросил короткий взгляд на подчиненного, и глядя в упор на Юрия, спросил:
— Разве это не фантастика, лейтенант Гагарин?.. Я считаю ваш рапорт попыткой просто уйти из полка.
От былой веселости на лице Гагарина не осталось и следа:
— Товарищ командир! Я не ищу предлогов для ухода из родного полка. Не пугает меня и Заполярье. Я сам выбрал Север, товарищ подполковник. Но у меня есть мечта — обязательно полетать на сверхзвуковых аппаратах. И я прошусь не на легкую, а на более трудную работу. Вчерашний запуск автоматической станции в сторону Луны перевернул мое сознание. В космос скоро полетит наш советский человек. Я хочу им стать…
Подполковник Бабушкин подписал рапорт лейтенанта Гагарина и направил его по команде, в дивизию. Весть об этом быстро стала достоянием летного состава всего гарнизона. Друзья и однополчане Юрия — Злобин, Репин, Киселев, Шонин, Ильин, Васильев, Доронин — всего их было двенадцать, подали по начальству схожие воинские рапорта.
Жизнь летного коллектива приобрела особенный колорит. Никто не знал, что последует дальше. Неизвестность рождала массу слухов. Но… 12 октября в гарнизон прибыла из Москвы специальная комиссия. Претендентов в космонавты подробно расспрашивали о планах на будущее, семейном положении, что читают и чем занимаются в свободное время. Это знакомство сократило число претендентов ровно вдвое, до шести человек. Четверо из них — Гагарин, Ильин, Киселев и Доронин — 22 октября были вызваны для последующих испытаний в Москву.
Еще никогда за свою летную карьеру ни один из претендентов не подвергался подобной «медицинской экзекуции». Сотрудники Центрального научно-исследовательского авиационного госпиталя обмеряли их вкривь и вкось, выстукивали на всем теле азбуку Морзе, вертели на специальных приборах, проверяя вестибулярный аппарат. И… браковали безжалостно окулисты и терапевты, невропатологи и хирурги. Только в воскресенье, 2 ноября, завершилось это первое столичное обследование, и будущие летчики-испытатели отправились по своим гарнизонам.
Для Гагарина оно закончилось благополучно, и Юрий возвращался в Заполярье «со щитом». Он подтвердил характеристику подполковника Бабушкина, который, представляя его к очередному воинскому званию, написал: «Состояние здоровья отличное. Возглавляемый им экипаж является передовым в части. Летную работу любит. Летает смело и уверенно. Стремится к непрерывному совершенствованию военного дела и своей летной специальности».
Утром 6 ноября лейтенант Гагарин прибыл в родной полк и доложил командиру о результатах строгой медицинской комиссии в Москве. Подполковник Бабушкин посоветовал подчиненному, расставаясь, пока не особенно распространяться о происшедшем в Сокольниках. На другой день, в праздник Великого Октября, на общем построении личного состава части был зачитан приказ командующего ВВС о присвоении Юрию и его оренбургским однокашникам очередного воинского звания «старший лейтенант».
Итак, Гагарин сделал пробный шажок вперед, потому что мысли о космосе продолжали будоражить его сознание. Так хотелось ему испытать себя в новом, загадочном для всех и для него деле.
Заместитель министра обороны по специальному вооружению и реактивной технике маршал артиллерии Неделин решил лично познакомиться с новыми назначенцами. Заместители командиров артиллерийских бригад подполковники Корнеев и Логинов вдруг пожелали получить назначения на должности командиров инженерных полков, хотя вскоре после Великой Отечественной оба уже проходили эту должностную ступень.
Высокий, подтянутый, крепкого телосложения, с серыми проницательными глазами, Митрофан Иванович вышел из-за стола, поздоровался с вошедшими за руку, участливо спросил:
— Кому принадлежит инициатива вашего назначения в командование ракетных полков, товарищи офицеры?
Подполковник Корнеев попробовал объясниться с маршалом Неделиным первым:
— Учитывая переход в новый современный род войск специального вооружения и реактивной техники, товарищ маршал, мы оба решили просить командование о назначении нас командирами инженерных полков. Мы хотим самостоятельно поработать в отдельных гарнизонах, применить полученный ранее опыт службы в войсках, к освоению ракетной техники.
Неделин воспринял намерение молодых офицеров с удовлетворением, но все же спросил:
— Вашу просьбу можно только приветствовать, но потом не станете ли жаловаться министру обороны, что в ракетные войска вас перевели с понижением?
— Какие же могут быть жалобы, товарищ маршал, если мы сами попросили о таком назначении? — уверенно поддержал коллегу подполковник Логинов.
— Понятно, — маршал Неделин вернулся за стол и предложил генерал-майору Попову, начальнику управления кадров ракетных войск, зачитать приказ о состоявшихся назначениях.
«Кадровик» быстро выполнил поручение, положив затем озвученные документы перед Главкомом.
— Эти приказы уже подписаны мной, товарищи офицеры, — сказал Неделин. — Поздравляю вас с назначением на новые должности, желаю удачной службы и скорейшего овладения передовой ракетной техникой. Учитесь сами, и настойчиво учите владеть перспективным оружием своих подчиненных, чтобы быстрее стать мастерами ракетного дела. Сегодняшняя международная обстановка никому из нас не дает передышки.
Тут заместитель министра обороны сделал паузу, искоса посмотрел на большую политическую карту мира, занимавшую весь простенок между окнами, выходящими на Арбат. Снова перевел взгляд на командиров полков, напомнил:
— Кстати, командуя инженерным полком, товарищи офицеры, можно получить генеральское звание, поскольку в наших войсках очередные воинские звания присваиваются на ступень выше, нежели в других родах сухопутных войск.
Прием был закончен. Начальник штаба, заместитель маршала Неделина, генерал-лейтенант Никольский проводил свежеиспеченных командиров полков в актовый зал, где их с помощью диапозитивов посвятили в теорию полета баллистических ракет и конструкцию ракет средней дальности Р-5 и Р-12. Не менее интересным оказался кинофильм о подготовке ракеты в монтажно-испытательном корпусе, на стартовой позиции и боевом пуске.
Трехчасовое занятие по основам ракетной техники пролетело как один миг. Подполковники Корнеев и Логинов снова предстали перед Неделиным. Главком поставил перед ними задачи по формированию частей и строительству ракетных комплексов, обратив их внимание на особо строгую секретность и скрытность проводимых работ, тщательную охрану и оборону военных городков и объектов боевого назначения.
С началом комплектования полков личным составом без всякого промедления требовалось приступить к занятиям по боевой и политической подготовке, а с получением комплекта наземного оборудования, учебно-боевых ракет, инструкций и учебников по ракетной технике — организовать их изучение, оборудовав для чего специальные классы и тренажеры. В кратчайшие сроки нужно было построить учебно-боевые позиции для технической и стартовой батарей и практических занятий по подготовке боевых расчетов, с вводом в эксплуатацию боевых комплексов — проводить занятия на стартовых площадках по их освоению, отрабатывая четкость в действиях стартовых дивизионов и полков в целом…
Напутствуемые этими строгими указаниями Главкома ракетных войск Корнеев и Логинов покинули столицу.
Заканчивался июль пятьдесят девятого. О продолжении прерванного отпуска не могло быть и речи. Подполковник Корнеев только на сутки вернулся к месту прежней службы в Белоруссии, чтобы оформить проездные документы. Как он и представлял себе, место дислокации расформированной танковой дивизии — под Ригой. Оно осталось бесхозным. Требовалось как можно быстрее восстановить жизнедеятельность гарнизонного хозяйства, поскольку отныне именно он, командир инженерного полка, оказывался за все в ответе.
Правда, ситуация в действительности оказалась несколько лучше, чем умозрительно до приезда представлялась она Корнееву. Городок надежно охранялся специальным подразделением танковой дивизии. Жилой фонд двух пятиэтажных многоквартирных и четырех двухэтажных особняков был почти полностью еще занят семьями ее офицерского состава. Исправно действовали все службы коммунального хозяйства. Ухоженный штабной корпус, добротные солдатские казармы, просторная солдатская столовая с подсобными помещениями, баня с прачечной — все находилось в удовлетворительном состоянии.
К месту новой службы за неделю до командира уже прибыли начальник штаба полка майор Мезенцев, замполит майор Павлов, начальник секретной части капитан Свирин, командир дивизиона транспортировки и заправки ракет капитан Бухтояров. Они приняли у танкистов пригодную для дальнейшей эксплуатации автомобильную технику, весь складской запас горюче-смазочных материалов, стационарные средства связи и технические боксы.
С середины августа началось быстрое заполнение полкового штатного расписания. Прибыли Алексеев и Рунов, командиры стартовых дивизионов. Оба закончили специальный 4-й курс по ракетной технике Монинской военно-воздушной академии. В течение следующей недели молодые техники-лейтенанты, выпускники Серпуховского радиотехнического училища, заполнили вакансии специалистов-операторов. Тоже совсем молодые инженер-лейтенанты Бажанов, Гращенко и Стуров, выпускники инженерной Военно-воздушной академии имени Жуковского, возглавили стартовые батареи дивизионов.
Получив квартиру в двухэтажном особняке, подполковник Корнеев отправил автомашину в Белоруссию за семьей, а сам от зари до позднего вечера пропадал в расположении части, решая неотложные вопросы своего новообразования. Впрочем, рядом столь же напряженно работали все офицеры штаба и подразделений. Командир поставил себе целью непременно встретиться и поговорить по душам с каждым прибывающим в часть офицером. Владимир Егорович старался выявить среди них будущих лидеров подразделений, на которых потом можно будет опереться в сложном деле сплочения коллектива.
С первой встречи инженер-капитан Алексеев, командир 1-го дивизиона, произвел на Корнеева самое благоприятное впечатление. Прекрасная характеристика, данная ему с места последней службы, полностью подтвердилась.
Разговор с ним Корнеев начал с житейской темы:
— Когда семью хотите доставить к месту нынешней службы, Андрей Степанович?.. Без нее начинать будет трудно.
— Это очень сложный вопрос, товарищ подполковник, — рассудительно ответил Алексеев. — Ничего определенного пока доложить по нему сейчас не могу.
— Но комнату вы ведь получили… Так в чем же дело?
— Жена беременна и пока остановилась у моих родителей. Рожать первенца она будет в Смоленске. Мы так решили.
— Тогда вам придется работать в чрезвычайном режиме, Андрей Степанович, — сделал вывод Корнеев. — Питаться можете вместе с молодыми офицерами. Думаю, что в вашем нынешнем положении это будет как раз оптимальное решение.
— Да, я так и решил до приезда семьи, товарищ подполковник. Иного выхода у меня просто нет.
— Вы давно знакомы с инженер-капитаном Руновым? — переменил тему разговора командир полка.
— Мы учились на одном потоке с Валентином Ефимовичем в Рижском инженерно-авиационном училище ВВС. По окончании оба служили инженерами авиаэскадрилий, но Рунов в истребительной авиации, а я — в дальней. Снова встретились в конце пятьдесят восьмого в монинской Военно-воздушной академии на ракетном факультете.
— Значит, никакого нездорового соперничества между вами не предвидится, Андрей Степанович?
— Нет, конечно, товарищ подполковник. Напротив, я рассчитываю на взаимопомощь. Валентин Ефимович — знающий, порядочный человек, умелый воспитатель. Солдатом он прихватил год с лишним Великой Отечественной.
— Но вам было известно при распределении в Монинской академии, что служить придется в одной части?
— Нет, этого мы не знали. Такое решение было, видимо, принято в управлении кадров ракетных войск.
— Перед назначением в полк, в июле, я встречался с Главкомом ракетных войск маршалом Неделиным. Он поставил передо мной задачу — к ноябрю закончить формирование полка и приступить к плановым учебным занятиям на материальной части. Учебная литература, схемы и стенды для изучения теории полета, устройства ракет и систем их наведения уже поступили в полк или поступят в ближайшее время. До конца сентября будут подготовлены две учебно-боевых стартовых позиции. По одной для каждого из подразделений.
— На данном этапе этого вполне достаточно, товарищ подполковник.
— И я так думаю, товарищ инженер-капитан. Кстати, с чего вы намерены начинать работу с людьми, Андрей Степанович?
— Я намерен с каждым сержантом и солдатом поговорить так же, как вы только что поговорили со мной, Владимир Егорович. Требуется хорошо знать своих подчиненных.
— Действуйте, Андрей Степанович… Одобряю.
Этот августовский разговор с Алексеевым в общих чертах повторился у него и в разговоре с инженер-капитаном Руновым. Командир 2-го стартового дивизиона высказал схожее мнение об Алексееве. Готов соревноваться в работе, но всегда намерен действовать в открытую, начистоту, поскольку у обоих одна и та же альма-матер, и покуситься на ее светлую честь он никогда себе не позволит.
Оригинальное предложение в беседе с командиром внес начальник секретного отдела Свирин. Опытный «особист» посоветовал Корнееву обратиться к командиру танковой дивизии с просьбой оставить в расположении полка хотя бы три-четыре устаревших машины. Их размещение на закрытой территории, просматриваемой с шоссе Рига — Елгава, способствовало созданию легенды прикрытия нового формирования и нового вида оружия. В условиях бурного становления части сохранение секретности происходящего имело первостепенное значение. При строительстве двухсотметровой полосы препятствий для физической подготовки ракетчиков были оборудованы и показательные стоянки для знаменитых танков Т-34.
В буднях ракетного полка каждый день происходили заметные перемены. Офицеры-назначенцы — те, что уже послужили, — прибывали к новому месту службы с семьями. Им требовалось сразу же предоставить терпимое жилье. Танкисты же, попавшие в разряд демобилизованных, занимали прежние квартиры, не торопясь куда-то уезжать. Корнеев посоветовался с замполитом и приказал все прибывающие в полк семьи временно размещать в гарнизонном клубе. Там создавалось импровизированное офицерское общежитие. Павлов, вместе с только что избранным полковым парторгом майором Соколовым, взвалили на себя эту нелегкую «квартирную» ношу.
Август подходил к концу. Приближалось 1 сентября, новый учебный год. Офицерских детей надо было подвозить на занятия в добельскую среднюю школу. Раньше эта забота выпадала на долю дивизионного танкового командования. Для школьников выделялся специальный автобус. Теперь дивизии не существовало. Командир полка поручил уладить этот вопрос начальнику штаба. Майор Мезенцев позвонил в штаб танковой дивизии, спросил коллегу: «Семьи ваших офицеров продолжают жить в нашем гарнизоне. Как собираетесь в сентябре доставлять их детей в школу, в Добеле?» Получил ответ: «Автобус цел, но он бесхозный. Можем в любое время передать в ваш полк по акту». Корнеев приказал командиру транспортного дивизиона капитану Бухтоярову тотчас отправиться в Добеле и без автобуса не возвращаться в гарнизон. Так разрешилась важная жизненная проблема.
Никто не ожидал, что 4 октября станет праздником в ракетном полку. Для командира, занятого изо дня в день, часто мелкими будничными делами, он тоже получился особенным. С утра — рутинный доклад начальника штаба о прошедшей ночи… Караульная служба — без замечаний. Дневальство в подразделениях — тоже на уровне, кроме ремонтно-технической базы. Там отмечен сон дневального на втором этаже. Плохо организовано дежурство на кухне… Мезенцев не успел закончить доклад, в чем именно проштрафился кухонный наряд. Дверь кабинета распахнулась, быстро вошел капитан Алексеев и повышенным голосом произнес:
— Товарищ подполковник! Сегодня у всех ракетчиков большой праздник. Два года назад на орбиту был запущен первый искусственный спутник Земли. А сегодня, Владимир Егорович, к Луне отправлена уже третья космическая станция. Это же огромное достижение, настоящий подвиг!
Корнеев даже не сразу нашелся, что ответить молодому офицеру. Первым высказался начальник штаба. Мезенцев предложил:
— Пусть сегодня, на общем построении полка, капитан Алексеев сделает сообщение о новом достижении советской космонавтики. Получится очень кстати. А вечером в гарнизонном клубе Андрей Степанович выступит с лекцией на эту тему. Впредь сделаем такие мероприятия традиционными для части.
Корнеев согласился с предложением начальника штаба. Согласился с ним и капитан Алексеев.
Накануне в штаб поступили доклады из всех подразделений о выполнении первого упражнения на полковом стрельбище. Приведенные в докладах итоговые данные очень порадовали Корнеева. Как-никак после завершения формирования весь личный состав части во главе с командиром, без всяких исключений, прошел через это «пробное сито» и хорошо отстрелялся из пистолетов и автоматов, карабинов и ручных пулеметов. Не менее успешно прошли показательные занятия по установке противопехотных и противотанковых мин при обороне боевых стартовых позиций. Был подготовлен специальный приказ, который Корнеев решил зачитать на общем построении части. И вот теперь поступило важное дополнение «завзятого ракетчика» Алексеева. Он, конечно, был прав. Корнеев так и поступил. Получилось очень неплохо.
В самый канун ноябрьского праздника в полку случилось совершенно невероятное и неожиданное ЧП. Танковый полк, дислоцированный в Добеле, передал ракетчикам взвод солдат-водителей второго года службы. Его целиком определили в транспортный дивизион капитана Бухтоярова. Больше месяца бывшие танкисты вели себя тише воды, ниже травы. Командир дивизиона души не чаял в «танковом пополнении». Но видимой прилежности примерных танкистов спустя месяц пришел конец.
Пятеро водителей, по взаимной договоренности, в ночь на 5 ноября, порознь, задолго до отбоя оставили казарму и собрались возле забора технических боксов. Руководил «операцией» младший сержант Кривень. За время пребывания в части он успел пару раз побывать в составе караула разводящим и достаточно изучил полковой порядок несения службы. Кривень остановил караульный наряд у ворот, заменил сменного часового своим человеком, произвел смену поста и отправил разводящего с прежним часовым в караульное помещение. Автопарк оказался в руках новоявленной, самозваной караульной охраны.
Неделю назад в полк поступила партия новых зиловских автомашин, и солдаты решили «проветриться» на них по окрестным хуторам. Кривень вскрыл первый бокс, запустил двигатель. Подельники заняли просторную кабину, двое забрались в кузов и были таковы.
Разводящий вернулся в караульное помещение, доложил о происшедшем начальнику караула. Лейтенант Стуров, командир батареи 1-го дивизиона, поднял караул в ружье и, оставив за себя заместителя, с нарядом солдат бегом бросился к автопарку. Но застать беглецов не удалось. Они оставили полковую технику без охраны, а сами отправились в неизвестном направлении.
Праздник 42-й годовщины Великого Октября оказался омраченным этим невероятным поступком старослужащих. Негодовал Корнеев, ужасно чувствовал себя Бухтояров, переборщивший с доверием к «танкистам». Но поправить что-то было уже невозможно. Требовалось как можно быстрее разыскать «дезертиров» и доставить их в расположение части. Но куда точно они подались, никто толком не знал.
В 22 часа 28 минут 34 секунды по московскому времени 4 октября знаменитая «семерка» произвела свой очередной старт. Огонь, вырвавшийся из сопел двигателей первой ступени, озарил степь, а клубы едкого дыма стремительно уносились вдаль ветром, заслоняя собой горизонт. Ракета, словно нехотя, качнулась, оторвалась от пусковой площадки и, грохоча, понеслась ввысь, стремительно набирая скорость. Через несколько минут ее можно было наблюдать только по огненному хвосту, который она оставляла за собой, по огромной параболе унося ПЭСИК на околоземную орбиту.
Королев, Тихонравов, Бушуев, Решетнев, Ивановский бросились к машинам, чтобы услышать голос первого спутника в монтажно-испытательном корпусе. Сначала еле слышно, а потом все громче и сильнее зазвучали долгожданные «бип…бип…бип…». Услышав их, Тихонравов первым, что было мочи, закричал «Ура!». Королев повернулся к Главному конструктору ПЭСИКа, обхватил его за плечи и по-мужски крепко потряс на виду у всех. Он был счастлив.
Утром 5 октября руководители запуска первого искусственного спутника Земли, кроме Решетнева и Ивановского, оставили Байконур и вылетели в Москву, на свою базу. Вскоре после взлета Сергей Павлович прошел в пилотскую кабину, а когда вернулся в салон, то сообщил коллегам:
— Вот так, дорогие товарищи, в эфире на всех языках звучит только одно: «Россия!.. Спутник!» Мир потрясен нашим ПЭСИКом. Но теперь, когда мы наделали столько шума, мы не имеем права останавливаться. Однако нам до сих пор не ясна структура ионосферы и степень метеоритной опасности. Еще предстоит выяснить вопросы герметизации спутника, обеспечение его теплового режима в космосе, а также энергопитания систем жизнеобеспечения в течение длительного времени, но для нас все сроки сжаты до предела. Придется работать в ускоренном режиме.
Королев на секунду задумался, тут же всем корпусом круто развернулся, спросил Тихонравова:
— Как думаешь, Михаил Клавдиевич, мы можем нашу программу из трех спутников сократить до двух, разумеется, совмещенных второго и третьего запусков?
— Что вы имеете в виду, Сергей Павлович? — не сразу понял замысел Главного конструктора Тихонравов.
А Королев смотрел далеко вперед. Хитро улыбнувшись давнему соратнику, он рассудительно сказал:
— Только то, Михаил Клавдиевич, что уже на втором спутнике через месяц, дополнительно ко всей необходимой аппаратуре, мы соорудим и герметическую кабину для собачек.
— Вы уверены, Сергей Павлович, что конструкторские отделы управятся за месяц с этой работой? — спросил Тихонравов.
— Должны управиться. У нас нет времени на раскачку, Михаил Клавдиевич. Я возлагаю на вас эскизное проектирование, а сам непосредственно займусь цеховыми службами.
Вечером 5 октября Королев вернулся в Москву, а рано утром следующего дня он встретился со своим давним сослуживцем по части космической живности профессором Яздовским. Не успел знатный медик от души поздравить Главного конструктора с успешным запуском ПЭСИКа, как тут же получил встречный вопрос:
— Так вы подготовили, Владимир Иванович, для следующего запуска подходящего космического пассажира?
Яздовский поднял на Королева недоуменные глаза:
— Вы, что же, Сергей Павлович, имеете в виду уже человека?
— Разумеется, Владимир Иванович. Медлить нельзя, иначе нас обойдут американы, — на полном серьезе продолжал лукавить Главный конструктор. — Да, вполне могут обойти.
— Нет, Сергей Павлович, подходящего человека мы отобрать для вас еще не успели. Вот собачку, и не одну, можете запускать хоть завтра, — твердо заявил Яздовский.
— Хорошо, придется уважить медицину, — засмеялся Королев. — Не можете пока предложить человека, готовьте в орбитальный полет собачку.
Все же тогда Владимир Иванович так до конца и не понял, насколько серьезно говорил Главный конструктор о полете человека в космос, а насколько шутил… «Надо торопиться», — сделал про себя вывод «космический профессор».
В конце рабочего дня Главный конструктор направился на участок спутниковой сборки. Когда рабочие и специалисты плотно обступили стенд с макетом своего первого детища, Сергей Павлович обратился к ним с краткой торжественной речью:
— Дорогие товарищи! Я пришел поздравить вас лично с успешным запуском первого искусственного спутника, собранного вашими руками. Сейчас наш замечательный «ПЭСИК» находится на орбите Земли. Но я уже получил новое важное правительственное задание. Чтобы его выполнить, мы не можем работать по-старому. Окончательного проекта не будет, опытная конструкция должна стать и рабочей. Вам придется работать по эскизам, без чертежей. А главным контролером качества должна стать ваша рабочая совесть. Надеюсь, я выразился очень понятно…
Королев энергично вошел в приемную и, поздоровавшись, сразу обратился к секретарю с вопросом:
— Есть какие-нибудь новости, Ирина Александровна?
— Звонил Керимов, Сергей Павлович, — доложила Корецкая. — У него какое-то срочное, неотложное к вам дело. Я сказала, что вы обещали прибыть в восемь.
— Правильно ответили, — Королев посмотрел на часы. — Еще без трех минут восемь. Пусть приезжает.
Только закрылась дверь за Главным конструктором, как тут же появился Керимов. Не раздеваясь, он прошел в кабинет Королева. Они были знакомы более десяти лет, с войны. Вместе работали в институте «Нордхаузен» с немецкой ракетной техникой, но сразу после возвращения в Москву в сорок шестом Керим Алиевич перешел на работу в наркомат вооружения, где ему поручили курирование ракетной отрасли.
Керимов начал разговор с давнишних замечаний:
— Конструкция «семерки», Сергей Павлович, отрабатывается недостаточно надежно. Подвеска ракеты за «талию» спорна. Установка ее на стартовую площадку гарантировала бы изделию и большую прочность конструкции. Ракета есть, она состоялась, и торопиться куда-то нет никаких оснований.
— С чего это ты взял, Керим Алиевич? — Королев медленно приблизился к давнему сослуживцу и, посмотрев ему в глаза, покачал головой из стороны в сторону, не соглашаясь.
— «Пятое чувство» подсказало, — твердо стоял на своем Керимов. — После запуска первого спутника, Сергей Павлович, мы тем более не имеем права рисковать. Зачем перечеркивать десятилетие успешной работы?
— Нет и нет, Керим Алиевич! Подобные замечания ты мог обоснованно делать мне пять месяцев назад, в мае, когда «семерка» развалилась на активном участке полета, до отделения головной части. Но теперь…
— Я и тогда говорил тебе примерно то же самое, — прервал монолог Королева начальник министерского отдела.
— Нет, Керим Алиевич, тогда ты только предполагал, что у нас могут случиться крупные неприятности. Но когда, в середине августа, ракета полетела без отклонений от программы, я сразу отмел все твои опасения. И теперь принять их тоже, понимаешь, не могу… Кстати, это только твое личное мнение, или точно так же думает и заместитель министра Рябиков?
— Нет, только мое, — подтвердил Керимов.
— Только твое, — повторил Королев и продолжил: — Тогда давай поступим, как законченные бюрократы. Ты напишешь докладную записку на имя председателя Государственной комиссии по испытанию космических разработок, а он вынесет эти вопросы на совет главных конструкторов. Мы пригласим на заседание Келдыша и кого-то от командования ракетных войск. Пусть и они выскажут свое мнение, поскольку дело стало общим и для ученых, и для военных… Ты согласен с моим предложением?
Доводы Главного конструктора звучали убедительно. Керимов согласился с ними и тотчас уехал восвояси. Он понял, что у Королева есть твердая уверенность в правильности выбранного пути и переубедить его невозможно.
Работа всецело захватила Сергея Павловича, не отпуская ни на час. До конца октября Главный конструктор практически не покидал Подлипки и сновал из одного подразделения в другое как челнок: ОКБ — сборка — приборный цех и обратно. На сборочном участке Сергей Павлович ежедневно проводил оперативки и придирчиво, по каждой позиции, проверял выполнение суточных заданий, расписанных в почасовых графиках. Тут иногда не обходилось без разговоров на повышенных тонах.
Конструктору по гермокабинам Иванову долго не удавалось решить задачу размещения аппаратуры для передачи телеметрической информации о самочувствии собачки. Когда до старта осталось чуть больше двух недель, Сергей Павлович взорвался, выговорив конструктору все накопившееся начистоту:
— Тебе надо объявить выговор, Алексей. И я это сделаю завтра. В профилактических целях. Будешь помнить его всю жизнь и брать на себя только посильные обязательства.
Суровый разговор произошел во время оперативки утром, а вечером Иванов доложил Главному конструктору, что у него все получилось, как надо. Королев одобрил его действия:
— Ты предлагаешь самый трудный вариант и поступаешь правильно, потому что к цели он приводит нас кратчайшим путем. Продолжай и дальше его совершенствовать.
Начальник участка, конструктор, слесарь не раз слышали тогда его напутствие: «Работать надо быстро и хорошо. Если ты что-то сделал быстро, но плохо, то люди будут считать, что ты все делаешь плохо. А если сделал хорошо, хоть и медленно, то у многих все же отложится в памяти, что ты делаешь хорошо».
Утром 29 октября Королев, вместе с Мишиным и Исаевым, улетел на Байконур. Спустя сутки в главную космическую гавань страны прилетел с помощниками Яздовский. На этот раз Владимир Иванович предложил для орбитального полета Лайку. Он признался Сергею Павловичу, что пожалел Альбину, которая уже дважды взмывала в стратосферу на исследовательских ракетах.
В ответ Королев твердо заявил медику:
— Можешь быть уверен, Владимир Иванович, что Лайку мы непременно вернем на Землю.
— Обещаешь вернуть собачку живой, Сергей Павлович? — не поверил Яздовский.
— Какой разговор, Владимир Иванович, — широко улыбнулся Королев. — Когда она вернется, мы по глазам Лайки увидим, как она отработала свое задание на орбите.
Днем 3 ноября Лайке в последний раз дали попить водички и попробовать космической еды, остро пахнущей колбасой для возбуждения аппетита. Тут же Яздовский искусно запечатал ее в герметический контейнер, и знаменитая «семерка» с привычным грохотом унесла на околоземную орбиту первое живое существо… Лайка уцелела на взлете, перенесла невесомость и благополучно вернулась на Землю. Это была очередная космическая победа советской науки и техники.
В день 40-летия Великого Октября на военном параде в Москве были впервые показаны наши боевые ракеты. Чета Королевых находилась на трибуне перед универсальным магазином. По оживленному лицу мужа Нина Ивановна легко догадалась, что Сергей Павлович ждет от военного парада чего-то особенного. И этот момент вскоре действительно наступил. Объезжая строгие квадраты изготовившихся к торжественному параду войск, министр обороны маршал Малиновский остановился на Манежной площади и звонко произнес необычное дотоле приветствие: «Здравствуйте, товарищи ракетчики!..»
Королев не слышал больше ничего. Поздравительные слова министра покрыло тысячеголосое «Ура!». Лицо Главного конструктора засветилось лучезарной улыбкой. Но еще сильнее торжествовал он через час, когда на Красной площади появились самые мощные в мире стратегические ракеты. Сергей Павлович широко улыбался окружающим его незнакомым людям, не подозревавшим, что они рукоплескали великому детищу всей его жизни, делам его большого и слаженного коллектива.
Парад закончился. Королевы уже покидали трибуну, когда к Сергею Павловичу подошел с поздравлениями его однокашник по «Бауманке» авиаконструктор Лавочкин. Старые друзья тепло поздравили друг друга с праздником, и тут Семен Яковлевич многозначительно сказал:
— Раньше изюминкой военного парада неизменно становился пролет боевых самолетов. Теперь вниманием присутствующих завладели твои, Сергей Павлович, ракеты. Искренне поздравляю. Надеюсь, что ты скоро удивишь нас и еще кое-чем… Вдруг забросишь на орбиту Земли человека?
— Ты же понимаешь, Семен Яковлевич, что ракеты продолжают ваше самолетное дело, только в других координатах. У них, видишь, другие параметры движения, — произнес в ответ Королев.
В последний день пятьдесят седьмого, ознаменовавшего начало космической эры, Сергею Павловичу была вручена в Кремле Ленинская премия. Главный конструктор в ответном слове сказал:
— Сейчас осуществляется дерзновенная мечта человечества о вылете в космическое пространство. Эта мечта много столетий занимала лучшие умы человечества… Два первых в мире спутника, две светлые звезды Мира, совершают стремительный полет вокруг нашей планеты. Мы будем решать дальнейшие задачи по исследованию пространства окружающей нас Вселенной, по достижению ближайших к нам планет, например Луны, по вылету в космос человека…
Главный конструктор был поистине неуемен. Он предложил сделать упор на углубленное исследование околоземного пространства. Вот почему из программы третьего спутника был исключен биологический объект. Его всецело заменили научные приборы. Сергей Павлович тщательно шлифовал их предметный перечень с учетом получения конкретного результата. Дважды он безжалостно откладывал очередной старт, хотя и самого его терзали какие-то сомнения в правильности неочевидных действий.
В мае пятьдесят восьмого на орбиту Земли была выведена подлинная космическая лаборатория. Третий спутник конусной формы имел высоту более трех с половиной метров и нес в себе почти тонну научной аппаратуры. Это были приборы для исследования микрометеоритов, давления атмосферы, космических лучей, излучения Солнца, электростатического и магнитного полей Земли. Спутник впервые имел на борту ионные ловушки для определения концентрации заряженных частиц на больших высотах. Помимо электрохимических источников тока на борту лаборатории были установлены первые солнечные кремниевые батареи. Они обеспечивали работу бортового передатчика в течение шестнадцати с половиной тысяч часов.
Успешный запуск третьего спутника побудил Королева изменить план дальнейшей работы. Он смело ставит в повестку дня полет к Луне. Его не смущает предостережение Циолковского о том, что такая задача трудна даже для теории. Но учитель предостерегал американца Годдарда в начале тридцатых, поскольку за проектом «фантазера» не имелось ни реальной космической ракеты, ни достойной системы управления ею, способной обеспечить достижение Селены. В конце пятидесятых Сергей Павлович уже опробовал эти важнейшие составляющие в металле. Появилась возможность идти дальше.
Вначале предложение Королева было обсуждено на научно-техническом совете ОКБ. Затем, с учетом высказанных на нем предложений и замечаний, Главный конструктор созвал у себя более представительное совещание с участием известных советских астрономов — Барабашова, Масевич, Михайлова и Шаронова. Его цель Королев определил достаточно ясно:
— Мы хотим попасть на Луну, товарищи. Облетев постоянный спутник Земли, надо сфотографировать его обратную сторону.
— Но разве это возможно сегодня, Сергей Павлович? — изумился Михайлов. — Мало иметь нужную технику. Нужно еще достигнуть точности выше астрономической!
— Вы об этом не беспокойтесь, Алексей Александрович. Мы берем это на себя, — заверил астронома Главный конструктор. — Вы должны нам помочь. Я имею в виду ваши рекомендации. Какие аппараты конкретно надо применить для фотографирования Луны? Какую задать экспозицию?
Но во всех делах Главного конструктора поджимали сроки. Как он и определил заранее, на подготовку первого «лунника» потребовалось полгода. Королев планировал запустить «Луну-1» в день своего рождения, 13 января, но поторопил своих помощников и запустил почти на две недели раньше, 2 января. В мире запуск первого лунника посчитали эпохальным достижением, а Королев торопился закрепить его еще большей победой.
Отправив в космос «Луну-1», Сергей Павлович вернулся в Москву и 9 января в Академии наук принял участие в совещании у Келдыша по актуальнейшему вопросу: представители какой профессии первыми полетят на космическом корабле? Для Главного конструктора это был злободневный вопрос завтрашнего дня. Он стоял перед ним каждодневно, хотя никакие конкретные сроки полета человека в космос правительством еще и не назначались.
Королев выступил в числе последних. Он сказал:
— Складывается впечатление, что отдельные ручейки суждений уже сами по себе сливаются в правильный вывод. Вопрос, который товарищ Келдыш задал представителям авиации: «Готовятся ли к полетам в космос летчики?» — не случаен. Наиболее подходящим контингентом располагает авиация, хотя смелые и стойкие люди имеются повсюду. Чтобы в короткий срок стать полноценным космонавтом, качеств, которые вырабатывают в человеке земные специальности, еще недостаточно. Безусловно, важны физические данные и общая подготовка. Но все же определяющим при выборе будущего космонавта должно стать умение человека управлять сложной космической техникой в полете.
Главный конструктор сделал небольшую паузу и продолжал:
— Значит, ему необходима летная практика и ясное представление о всех особенностях полета, привычка работать в сложных, быстротечных, а порой и аварийных условиях. Кто ко всему этому лучше подготовлен? Двух мнений быть не может — летчик современной реактивной авиации, и прежде всего летчик-истребитель. Это и есть универсальный специалист. Он и пилот, и штурман, и связист, и бортинженер. А будучи кадровым военным, он обладает необходимыми морально-волевыми качествами. Его отличает собранность, дисциплинированность, непреклонное стремление к достижению поставленной цели.
Заканчивая выступление, Сергей Павлович напрямую обратился к профессору Яздовскому:
— Так что, Владимир Иванович, нам пора приступать к конкретному делу, быстрее разработать методики отбора и подготовки космонавтов. Резервного времени у нас уже нет.
Через восемь с небольшим месяцев после запуска «Луны-1», в сентябре, с Байконура взлетела ввысь «Луна-2». Цель ее запуска — попадание на поверхность спутника Земли в районе моря Ясности. Спускаемый аппарат доставил на Луну вымпел с Государственным гербом СССР. А через три недели, во вторую годовщину со дня запуска ПЭСИКа, 4 октября, на космическую траекторию облета Селены отправилась автоматическая станция «Луна-3». Она прошла на расстоянии около пяти тысяч километров от земного спутника и, сориентированная на его центр, в течение сорока минут производила фотографирование невидимой поверхности Луны. Все это время Сергей Павлович, находясь на командном пункте, ходил от экрана к экрану, то и дело прикладывая руку ко лбу. Он очень волновался и не скрывал своего состояния. Но съемка удалась на славу. Выдающееся научно-техническое достижение стало дерзновенной явью.
Поздно вечером Королев позвонил домой, в Москву, и в подробностях рассказал Нине Ивановне о всех перипетиях запуска «Луны-3». В заключение он сообщил жене, что по техническим причинам вынужден задержаться на космодроме еще на пару суток. Требовалось поговорить со смежниками о перспективе.
Жизнь в заполярной Печенге давалась ее обитателям нелегко. Но не потому, что лютые морозы, непроглядная ночная тьма и глубокий снег, казалось, делали все, чтобы затруднить службу тех, кого забросила сюда военная судьба. Все-таки чувствовалась реальная оторванность от остальной страны, вся жизнь ограничивалась только закрытым гарнизоном.
Для Гагарина после возвращения из Москвы наступили нелегкие дни ожиданий. Хотя он постоянно уговаривал себя не особенно отчаиваться по поводу даже отрицательного результата, все же неопределенность подавляла. Спасала служба. Утром, как и прежде, он уходил на аэродром, много летал над сопками и морем, нес дежурство по части, редактировал «Боевой листок». В свободное время Юрий часто ходил на лыжах или вместе с Валюшей отправлялся на гарнизонный каток, если дочку на часок удавалось пристроить у соседей.
— Какая-то необычная была у тебя на этот раз командировка, — почти каждый день после возвращения Юрия говорила мужу Валентина, когда ловила на себе его задумчивые взгляды.
Раньше он ничего существенного из своих повседневных дел не скрывал от нее, но тут были особые условия. «Помалкивать», — рекомендовал ему при отъезде из Москвы опекун кандидатов, очень уважительный полковник Карпов. То же самое он услышал при возвращении и от командира полка.
Когда Валюша настаивала, Юрий улыбался ей:
— Каким квалифицированным психологом ты у меня стала…
Примерно через неделю после возвращения Гагарина в полк к нему на квартиру зашел летчик из соседней части, старший лейтенант Шонин. Юрий знал его по совместным полетам. Он тоже писал рапорт о зачислении кандидатом в космонавты, проходил медицинскую комиссию в гарнизоне, но не был включен в состав первой четверки летчиков для поездки в Москву.
Валентина отвлеклась с Леночкой, и Юрий, растапливая печку, кое-что смог рассказать коллеге:
— Конечно, Георгий, комиссия в Москве более строгая, чем была у нас в гарнизоне. Но ты ведь прошел здесь все испытания без замечаний. Пройдешь и там. Конечно, крутят и вертят в московском госпитале безжалостно и отчисляют с улыбкой. Но не переживай, Георгий, ты обязательно пройдешь и ту комиссию. Жди вызова. Он придет.
В начале последней декады ноября в гарнизоне прошла конференция по обмену опытом полетов в зимних условиях. Молодые летчики особенно прислушивались к рекомендациям асов. Из гагаринского полка наиболее интересными получились сообщения старших лейтенантов Васильева и Вдовина. Подполковник Бабушкин предложил выступить и Юрию. Гагарин основательно подготовился к конференции. Он всесторонне разобрал особенности полета зимой по элементам: видимость, осмотрительность, направление ветра, посадка, торможение на обледенелой ВВП. От смежников вслед за Гагариным выступил старший лейтенант Шонин. Георгий построил свое сообщение на сравнении условий летной работы в Заполярье и на Балтике, где ему довелось летать сразу после окончания Ейского авиационного училища летчиков.
После конференции Шонин навестил Гагариных и сам сообщил Юрию, что он через сутки уезжает в Москву, так как на него поступила в часть долгожданная бумага. Георгий уехал, а Гагарин засел за изучение… астрономии. Особенно заинтересовала его теория множественности обитаемых миров.
В отсутствие Юрия Валюша просмотрела книги, принесенные им из гарнизонной библиотеки, а вечером учинила мужу подлинный допрос — что это за интерес у него такой к астрономии вдруг проявился? Опять пришлось кандидату в космонавты выкручиваться: «Понимаешь, Валюша, ребятам, оказывается, понравилась моя прошлогодняя лекция о космосе, и они попросили меня рассказать о возможных полетах человека на другие планеты. А тут без астрономии не обойтись». Требовалось как-то отвлечь жену от повышенного космического интереса. Повод вскоре нашелся более чем достойный.
С начала декабря в полку находились представители авиационного командования Северного флота. Тщательной проверке подверглись как организация учебных полетов, так и техника пилотирования летного состава. Строгий экзаменатор майор Свиридов оказался рядом с Гагариным в кабине Мига. Всесторонне проверив летную выучку проверяемого, представитель штаба поставил Юрию «пятерку» по технике пилотирования.
Вернувшись домой, Юрий весь вечер рассказывал жене, как он заработал ее у строгого Свиридова. Команды инспектор отдавал четко и самые неожиданные. То сделайте «горку», то переходите на «скольжение», то атакуйте противника сверху, то с «задней полусферы». А «бочку» Свиридов заставил Юрия выполнить в комбинации трижды. При подведении итогов инспекторской проверки летная подготовка старшего лейтенанта Гагарина была отмечена с лучшей стороны.
Середину декабря Гагарины посвятили подготовке к новому, шестидесятому, году. Несколько раз они вместе побывали в гарнизонном универмаге и закупили скромные подарки для посылки в два адреса — в Гжатск и Оренбург.
Заканчивался год, а вызова из Москвы все не поступало. Откуда было знать Гагарину, сколько таких же претендентов в космонавты, как он, проходит за две недели через строгие руки сотрудников профессора Яздовского? Ситуацию частично прояснило возвращение старшего лейтенанта Шонина. Вроде, как сам понимал Георгий, он тоже вернулся в Печенгу «со щитом», но полковник Карпов и ему не сказал ни о какой перспективе. Не услышал он и привычное напутствие Евгения Анатольевича, что «для вас, товарищ Шонин, стратосфера не предел». Не шла между ними речь, разумеется, и о следующем вызове.
Гагарин увидел Георгия издалека, выходящим из штаба части. Юрий обхватил товарища за крепкие плечи, принялся тормошить: «Выкладывай, Георгий, московские новости». Они как-то и успокоили Гагарина. Шонин твердо заявил, что и его группа отнюдь не последняя, которая проходит проверку в столице. В летных частях продолжается отбор претендентов. Так что в их положении остается одно — ждать…
Новый год у Гагариных смазала болезнь дочки. Пришлось остаться дома, нарушив артельный закон Заполярья. И все же в полночь в их скромную обитель пришли верные друзья — бывшие соседи Вдовины, Злобин, Репин и Шонин. Вот тогда добрым словом проводили старый год, а в наступающем пожелали друг другу счастья и успехов в службе. А оно, счастье, пришло уже через две недели. Распоряжение начальника штаба Северного флота от 14 января гласило: «Командировать старшего лейтенанта Гагарина Юрия Алексеевича в Москву…» Адрес — войсковая часть… О сроках командировки ничего не говорилось.
И началось. Медики, психологи, баллистики и авиаторы терпеливо, по крупицам вырабатывали формулу «человек в космосе». Помимо состояния здоровья, врачи выискивали в кандидатах скрытую недостаточность или пониженную устойчивость организма к факторам, характерным для космического полета, оценивали полученные реакции при действии этих факторов. Обследования велись при помощи биохимических, физиологических, электрофизиологических и психологических методов, а также специальных функциональных проб. Кандидатов выдерживали в барокамере при различных степенях разреженности воздуха, крутили на центрифуге, похожей на карусель. Врачи изучали, какая у них память, сообразительность, насколько легко переключается внимание, какова способность к быстрым и точным действиям.
В конце первой недели обследования медико-биологические процедуры прервались, и врачи уступили место психологам и будущим руководителям Центра подготовки космонавтов — Каманину, Карпову, Бабийчуку, Никерясову. Беседовали индивидуально, коллективно, группа с группой. Их установки звучали жестко — не запугивая предстоящими тяготами, легкой жизни никто не обещал.
Только поздно вечером, когда члены придирчивой комиссии покидали госпиталь, кандидаты в космонавты собирались в большой комнате, общались, делились впечатлениями и мечтательно говорили о планах на будущее, о котором толком никто и ничего не знал. Нередко разряжал обстановку Герман Титов. Его влюбленность в литературу поражала. Титов, как бы для себя, в наступившей тишине вдохновенно, наизусть читал стихи Пушкина, Лермонтова, Байрона, Есенина и Блока. Читал по-девичьи, очень лирично.
Процедуры, одна сложнее другой, продолжались и в феврале. Результаты своих выводов врачи хранили в строжайшем секрете. Но через полмесяца начались отчисления. Группы кандидатов начали редеть, летчики возвращались в свои части. Вечером 6 февраля полковник Карпов объяснил по группам принцип отбора кандидатов в космонавты. В полете они вынуждены будут находиться в условиях длительной гиподинамии и невесомости, а экипажи космических кораблей подвергнутся испытанию в замкнутом пространстве на психологическую совместимость. Чтобы выработать методы борьбы с опасными явлениями, необходимо выявить их негативное воздействие на человеческий организм, его психику.
Евгений Анатольевич дал понять, что предстоят новые нелегкие испытания. Реакция последовала незамедлительно. Из госпиталя стали уезжать летчики, не пожелавшие впредь подвергать себя «непонятным экспериментам». Комиссия никого не удерживала. Принцип добровольности неукоснительно соблюдался. У тех, кто твердо решил остаться, родилась идея выпускать стенную сатирическую газету «Шприц». Редактором ее первого номера стал Гагарин. В своем полку он слыл неплохим редактором «Боевого листка», а тут сразу обозвали номер газетой.
Только через месяц, 19 февраля, свободным от экспериментов кандидатам было разрешено увольнение в город. Карпов посоветовал своим подопечным обязательно посетить кинотеатр или сходить на хоккейный матч. Юрий же тотчас уехал в Гжатск. Родителям он сказал, что находится в Москве в командировке. В субботу и воскресенье командование ему разрешило побыть на родине. Дома все без изменений. Ему приходится много летать. Валюша активно участвует в работе женсовета. Леночка выздоровела и снова ходит в детские ясли.
Поездка в Гжатск оказалась для Юрия очень кстати. Общение с матерью и отцом вдохнуло в него новые силы. Анна Тимофеевна и Алексей Иванович сразу заметили в сыне сильное переутомление, и оба дня, вплоть до его отъезда, заботливо хлопотали возле своего Юраши. Узнав, что командировка сына перевалила уже на второй месяц, мать пристально вгляделась в его глаза и тут же посетовала, что он так долго задержался с приездом в родительский дом. Последовало откровение со стороны сына:
— Мама, я прохожу в Москве медицинскую комиссию и скоро, возможно, перейду на другую работу, поближе к дому.
— Что же, и летать тогда перестанешь? — всплеснула руками Анна Тимофеевна.
Юрий не сразу понял тревогу матери:
— Нет, мама, летать придется еще больше, но только техника тогда будет у меня другая, более современная, опытная.
— Как другая техника?.. Но ведь это будет еще опасней?
— Та техника будет особенная. Совсем другие скорости и высоты… — тут сын спохватился, оборвал свои пояснения, но все же пообещал: — Впрочем, это еще неопределенно. Подробнее я расскажу тебе, мама, в следующий раз.
Когда Гагарин вечером в воскресенье вернулся в Москву, полковник Карпов пригласил его на «индивидуальную беседу». Первый вопрос опекуна кандидатов был вроде бы естествен:
— Что удалось сделать за субботу и воскресенье, Юрий Алексеевич? Что новое увидели в Москве?
— Навестил родителей в Гжатске, товарищ полковник, — четко доложил Гагарин. — Я ведь ничего не писал им о поездке в Москву.
— Родители остались довольны?
— Очень… После окончания училища и отъезда для службы на Север я не виделся с ними почти два года.
— Но у вас в минувшем году был очередной отпуск? Что же в пятьдесят девятом не удалось побыть дома?
— Не удалось, товарищ полковник. Валюша подарила мне первую дочку, Леночку, и с поездкой на родину было коллективно решено повременить… Провели отпуск на Севере.
— Чем сейчас занимаются ваши родители в Гжатске, Юрий Алексеевич? — полковник Карпов был само внимание.
— Мать, Анна Тимофеевна, домохозяйка. Отец, Алексей Иванович, мастер на все руки по плотницкому делу. Сейчас во главе колхозной бригады клуб в Клушино, моей родной деревне, строит. Собирается на пенсию. Но без дела, конечно, не останется.
— Наверняка знаете, чем сестра и братья занимаются? — тут Юрий понял, что, готовясь к встрече, полковник Карпов основательно проштудировал его личное дело. Теперь, видимо, захотел услышать о происшедших в жизни родственников переменах.
— А как же? Знаю, — с вызовом заявил Гагарин. — Сестра, Зоя, трудится медсестрой в городской поликлинике. Старший брат, Валентин, — шофер местного автохозяйства. Младший брат Борис после службы в армии работает на радиозаводе слесарем-ремонтником. Этот в отца пошел. Все умеет делать по дому, и на работе им очень довольны.
— У вас пока одна дочка? — снова спросил Евгений Анатольевич. — А какие семейные планы есть вообще?
— Пока одна, товарищ полковник, но мы решили с Валюшей не останавливаться на этом, — улыбнулся Юрий и добавил: — В семье родителей четверо детей, у жены тоже есть сестра и брат.
На этой приятной ноте и закончилась беседа Гагарина с полковником. В комнату вошел следующий кандидат в космонавты — старший лейтенант Леонов. С Алексеем у Юрия сразу нашелся общий интерес — «Боевой листок». Вместе они выпустили первый хлесткий номер «Шприца», который прочитали от корки до корки абсолютно все «твердые кандидаты» — те, что решили испытать себя до конца. Гагарин обождал Алексея в коридоре и, хотя тот был очень возбужден от состоявшегося разговора с полковником Карповым, ему удалось уговорить художника-самоучку на выпуск второго номера сатирической газеты.
После встречи с Леоновым опекун кандидатов долго беседовал с Нелюбовым. Для Евгения Анатольевича Григорий больше других претендентов представлял бесконечную загадку. Его темперамент, быстрота ума, умение держать слово подкупали любого человека, которому доводилось соприкасаться с этой незаурядной личностью. Классный летчик, одаренный спортсмен, он и в компании избранных выделялся начитанностью, общим кругозором, природным обаянием, мгновенной реакцией на смену конкретной обстановки. Эти исключительные качества помогали ему в короткое время находить подходы к совершенно разным людям.
Нелюбов обладал завораживающей способностью, иногда даже вопреки воле «крепкого собеседника», вводить его в круг своих собственных забот и превращать оппонента в помощника и союзника. Почти никто из кандидатов в космонавты не умел так хорошо убеждать в своей правоте врачей и руководителей госпиталя, как Григорий. Только психологи не одобряли его амбициозного эгоцентризма, постоянного желания всегда и во всем оставаться центром всеобщего внимания. Тут Нелюбов нередко переступал границу допустимого лидерства.
После 23 февраля процедуры носили уже демонстративный характер. Все указывало на то, что испытания приближаются к своему логическому завершению. В госпитале осталось двадцать летчиков, самых стойких, самых упорных. Они трудились с огромной отдачей, самозабвенно преодолевая труднейшие барьеры. Ведь от них требовалось не дерзкое лихачество, а зрелое мастерство и настоящее мужество. Каждый из кандидатов был одержим страстным желанием стать первопроходцем космоса, совершить то, что нужно стране. И Гагарин пока не был среди космических претендентов первым. Он на этом этапе оставался еще равным среди равных…
По приказу командира полка Бухтояров лично возглавил поиски «дезертиров». Подключилась и добельская военная комендатура. Вечером 7 ноября танкистов обнаружила полковая поисковая группа в двадцати километрах от гарнизона. У ЗИЛа закончился бензин. Беглецы отдыхали на сеновале хуторского сарая в полном неведении, что им делать дальше. Командир дивизиона заправил из своего бака угнанный автомобиль и на нем доставил «танкистов» в часть. Подполковник Корнеев без всяких расследований тотчас определил их на гарнизонную гауптвахту.
На следующий день, сразу после обеда, в полк приехал из Шауляя командир дивизии полковник Колосов. Он строго выговорил Корнееву за упущения в несении караульной службы:
— В следующий раз, товарищ подполковник, группа таких же проходимцев совершит диверсию в ракетном хранилище. Угнать изделие они, конечно, не смогут, а вот вывести из строя систему наведения или бортовую систему электропитания им вполне по силам. Тогда командование ракетных войск не погладит по головке ни вас, ни меня. Сейчас каждое боевое изделие на счету. Ситуация в стране остается очень сложной. Поэтому я требую решительно усилить охрану всех войсковых объектов!
— Необходимо до конца расследовать этот безобразный случай и строго наказать не только самих участников побега, но и их непосредственных командиров. Каждый из них должен ответить по всей строгости за упущения по службе.
— Пока всех дезертиров я определил на гарнизонную гауптвахту, товарищ полковник. Пусть отдохнут от службы.
— Правильно сделали. Но надо еще разобраться и с командирами расчета, батареи, дивизиона. Разве в подразделении не видели, что казарму покинуло сразу несколько человек личного состава? Что же, выходит, в дивизионе капитана Бухтоярова не проводится вечерняя поверка?
Полковник Колосов допоздна оставался в полку Корнеева, лично проверил несение караульной службы в автопарке и возле ракетного хранилища, а также дневальство в дивизионе Бухтоярова. Сколь-нибудь серьезных нарушений не обнаружил и уехал в хорошем расположении духа. Меры все-таки для наведения порядка принимались.
Проступок старослужащих насторожил подполковника Корнеева. Полк только что получил комплект наземного оборудования и одну боевую ракету Р-5М. Для размещения изделий было подготовлено три хранилища. В одном из них поместили само изделие, в другом — специальные автомобили и автономные электростанции. В третьем хранилище была развернута техническая позиция для горизонтального испытания ракеты. Штабом был разработан плотный график теоретических занятий и практических тренировок с установщиком, стартовым столом, приборами наведения ракеты, вспомогательным оборудованием и заправочными агрегатами. Корнеев лично следил за соблюдением графика занятий.
Предыдущие теоретические занятия по схемам и на стендах не производили на молодых солдат особого впечатления. На этом этапе подготовки основная нагрузка выпала на инженерный состав дивизии, полка и командиров дивизионов. Лекции по истории создания управляемых ракет, объему проверок и испытаний для всех стартовых расчетов читали «академики» — главный инженер дивизии подполковник Гурнов, инженер-майор Андреев и лейтенант Стуров. Трудные лекции о назначении и боевых свойствах стратегических ракет средней дальности выпали на долю инженер-капитана Алексеева. Раздел технических возможностей ракет взял на себя инженер-капитан Рунов. О наземном оборудовании, компонентах ракетных топлив докладывал инженер-капитан Бухтояров.
Теперь же, когда теоретические занятия почти всецело заменили практические упражнения на настоящей боевой технике, жизнь подразделений обрела «второе дыхание». Сама боевая ракета произвела на личный состав стартовых расчетов, видевших до того ее только на чертежах, неизгладимое впечатление.
Одноступенчатая ракета общей массой почти в тридцать тонн и длиной двадцать с половиной метров выглядела очень внушительно. Каждый лектор особо подчеркивал, что овладение таким оружием с дальностью стрельбы более тысячи двухсот километров — лишь первый шаг к настоящей профессии ракетчика. Космические спутники и аппараты для исследования Луны запускались со специального полигона двухступенчатой межконтинентальной ракетой, способной доставить мощный ядерный заряд в любую точку планеты. Это был уже другой масштаб измерения боевых ракетных возможностей.
В середине декабря командир полка, его заместители и командиры подразделений выехали на рекогносцировку элементов боевых стартовых позиций дивизионов. Проектом их строительства в лесу, вблизи поселка Жагари, в тридцати километрах от гарнизона постоянной дислокации части, предусматривалось расположение стартовых площадок для обоих дивизионов в шести километрах друг от друга. Стартовые площадки на боевых стартовых позициях 1-го дивизиона располагались ромбом, а 2-го дивизиона — в линию. Директивный угол стрельбы в обоих случаях назначался в сорок пять градусов.
В пути, вроде бы между прочим, подполковник Корнеев сообщил руководящему составу части о создании принципиально нового вида войск — ракетных войск стратегического назначения. Постановлением ЦК партии и правительства ставилась задача сделать эти войска с первых дней их существования войсками постоянной боевой готовности, а несение боевого дежурства в них — выполнением боевой задачи в мирное время.
Планомерная учеба личного состава полка по освоению одноступенчатой ракеты Р-5М еще продолжалась, когда наступил новый этап в совершенствовании ракетной техники, а значит, и знаний по ней. С начала шестидесятого года командир 2-го дивизиона Рунов вместе с командирами двух стартовых батарей убыл на трехмесячные курсы Рижского высшего артиллерийского инженерного училища для освоения принципиально нового изделия — ракеты Р-12. Одноступенчатый носитель со стартовой массой в сорок две тонны и дальностью стрельбы свыше двух тысяч километров имел высоту почти двадцать три метра и мог доставить в расчетную точку ядерный заряд мощностью в одну мегатонну.
И конструктивно, и в эксплуатационном плане новая ракета была более совершенной по сравнению с предшественницей, ракетой Р-5М. При том же объеме технического обслуживания и норм боепитания почти в полтора раза сокращался перечень регламентных работ при длительном хранении, упрощалась заправка компонентами ракетного топлива и жидким окислителем… Но другой становилась и культура ее обслуживания.
Полковник Колосов позвонил в штаб части поздно вечером в среду, 25 февраля. В его голосе чувствовалась нескрываемая тревога. Это сразу насторожило Корнеева.
— Понимаешь, Владимир Егорович, к нам едет высокое начальство. Надо как следует приготовиться к приему. Назначен к показу твой полк. Ничего другого дивизия пока предложить не может.
— Но мы находимся в полном разоре, товарищ полковник, — возразил Корнеев. — Показывать начальству особенно нечего. Только строимся. Ни одна боевая стартовая позиция, как вы видели сами, и наполовину не готова. Повременить бы с этим показом.
— Вот с ходом строительства БСП и знакомится секретарь ЦК партии товарищ Брежнев. Значит, покажем то, что уже есть.
Делегация действительно была представительной. Леонида Ильича, главного партийного куратора оборонной отрасли, сопровождали Главком ракетных войск Неделин и заместитель министра обороны генерал армии Комаровский. «Высокая комиссия» осмотрела оба строящихся комплекса в Жагари и у Межейкяя. В то время, когда Главком ракетных войск обсуждал с Колосовым и Корнеевым пути повышения темпов строительства БСП, Брежнев встретился с солдатским составом строителей в казарме. Он рассказал воинам о сложной международной обстановке, о ближайших задачах ракетных войск, о своей срочной службе в суровых условиях Забайкалья и участии в Великой Отечественной войне. Солдаты уже пообедали и слушали Леонида Ильича с повышенным вниманием. И ему понравилось внимание солдат.
Вернувшись из леса, Главный маршал Неделин предложил Брежневу тоже пообедать. Но горячей пищи в солдатской столовой не осталось. Ехать тридцать с лишним километров в гарнизон не имело смысла. Что-то готовить заново не было времени — ведь комиссии еще предстоял долгий путь до Риги. И фронтовики — Брежнев, Неделин, Комаровский, Колосов и Корнеев — решили отобедать по-солдатски. Они перекусили консервами с хлебом, запили чаем, и «высокая комиссия» покинула расположение полка.
Еще до возвращения Рунова, в полк поступила одна учебная ракета Р-12 и два комплекта наземного оборудования. В это же время, в середине последней декады марта, командир 1-го дивизиона Алексеев уехал для переучивания на новое изделие в Москву, на ракетный факультет артиллерийской академии имени Дзержинского. Два командира его стартовых батарей, лейтенанты Стуров и Киселев, с той же целью были направлены в Ростовское высшее артиллерийское инженерное училище.
Воинская касса на Рижском вокзале не порадовала Алексеева: билетов на поезд Рига — Орел не было. Спасла положение срочная телеграмма матери о том, что у него родился сын-первенец! Телеграмму, ввиду ее особой важности, почтальон доставил на проходную части ровно за два часа до отъезда Андрея Степановича из гарнизона. Комендант, полковник, вошел в положение счастливого отца и лично распорядился о выдаче билета командиру дивизиона Алексееву до Смоленска из его комендантского резерва.
Получилось все очень хорошо. Запасные до появления в академии сутки инженер-капитан Алексеев провел дома, в кругу родных, держа на руках сынишку, еще не получившего имени. Все ждали отца. Его слово оказалось решающим. Вот и стал первенец Леонидом в честь дяди, сержанта-разведчика, погибшего при штурме Кенигсберга в сорок пятом.
Утром 23 марта Главком ракетных войск Неделин вызвал на трехдневный учебно-методический сбор командиров инженерных бригад и ракетных полков. Для подполковника Корнеева это была уже вторая встреча с Главкомом за последние девять месяцев. Первая состоялась в Москве, на Арбате, а нынешняя, вторая — в Подмосковье, во Власихе, новой штаб-квартире ракетных войск… Асфальтированное полотно от контрольно-пропускного пункта вело вглубь просторной территории. Справа от шоссе находился новенький Дом офицеров. Слева — ухоженное озерцо, на берегу которого располагалось старинное здание. В нем и разместился Главный штаб ракетных войск.
Неделин лично открыл сбор в малом зале Дома офицеров и затем, вместе с заместителями, присутствовал на всех лекциях по ракетной технике в оборудованных классах Главного штаба. Главный предмет изучения командиров частей — ракета Р-12: конструкция изделия, его двигательная установка, приборы прицеливания, система электрооборудования, средства наземного обеспечения. К проведению занятий были привлечены лучшие преподаватели-ракетчики московских военных академий.
Занятия по специальной технике чередовались с выступлениями начальников служб Главного штаба. Они познакомили командный состав войск с особенностями обеспечения химической защиты боевых стартовых позиций, сохранением секретности, работой войскового инженера, тыловых подразделений, медицинской службы, комплектования подразделений.
В заключение Главком ракетных войск подвел итоги учебно-методического сбора, поставил задачи по организации, строительству и освоению стартовых ракетных комплексов. Главная цель всей работы — быстрейшая постановка ракетных полков и дивизионов на боевое дежурство. Этому должно быть подчинено все. Прежде всего, по мнению Главного маршала Неделина, нужно будет хорошо поработать летом.
Во второй половине дня Неделин встретился с каждым из участвующих в сборе командиров части. Он уточнил место дислокации бригады или полка, укомплектованность их личным составом и всеми видами техники, ход строительства боевых стартовых позиций, жилой зоны, уровень боевой и политической подготовки офицерского и сержантского состава, материально-технического обеспечения, воинской дисциплины среди солдат, отношение личного состава части к службе в ракетных войсках.
На беседу к Главкому заходили по одному. Это позволяло Неделину создать в разговоре непринужденную, доверительную обстановку. Многое о подчиненных он знал еще до встречи, поскольку все три дня находился среди них, в перерывах расспрашивал о делах, интересовался семейным положением и личным настроением, вообще вел себя очень дружелюбно, подбадривал, чтобы не боялись трудностей службы. Разговор шел на равных, заинтересованный и обоюдополезный. Умел Митрофан Иванович создать такую обстановку взаимоуважения и дружелюбия.
На столе Главкома лежал альбом, в котором на каждый полк была вклеена карта с местом его дислокации, нанесенными цветной тушью таблицами о боевом и численном составе. Сама местность тоже была выполнена в цвете.
Когда подполковник Корнеев вошел в кабинет Неделина, то первый вопрос, обращенный к нему, звучал так же, как и при первой встрече в середине пятьдесят девятого: «Нет ли у Владимира Егоровича обиды на командование ракетных войск за то, что он был назначен в командование полка с понижением?»
Пришлось Корнееву вновь повторить:
— Нет у меня никаких обид, товарищ Главный маршал. Все меня устраивает. Я занял место по призванию.
Но тут Главком вгляделся в лежащую перед ним страницу и задал собеседнику совершенно неожиданный вопрос:
— Но ответьте мне, товарищ подполковник, как так получилось, что ваш полк разместили в центре настоящего болота? При строительстве боевых стартовых позиций у вас ведь все поплывет, и сооружения будут заливаться водой?
Хотя такой вопрос задавался Владимиру Егоровичу впервые, он все же четко и уверенно доложил:
— Так показано на карте, товарищ Главный маршал. Но в местах строительства наших стартовых позиций расположены очаги плотной хорошей суши. Уже предварительные изыскательские работы показали, что на этих «островах» грунты крепкие и соответствуют требуемым техническим условиям. Так что ни одна разведка противника не сможет определить истинное расположение наших боевых стартовых позиций.
— Но как в таком случае вы планируете связать гарнизон с расположением боевых стартовых позиций? Болото, как ни крути, все же остается болотом.
— Мы имеем проект соединения всех наших объектов укрепленными грунтовыми дорогами, товарищ Главный маршал.
— Что ж, это другое дело, подполковник Корнеев, — удовлетворенно завершил предметную встречу Неделин.
Учебно-методический сбор, организованный Главным штабом ракетных войск, хотя и являлся всего лишь трехдневным, очень помог Корнееву в дальнейшей работе. По опыту Главкома Неделина теперь и он не сторонился практических занятий на учебной технической позиции, которые проводили командиры дивизионов и стартовых батарей, специалисты службы главного инженера части. Ему стало интересно на них присутствовать.
Подробно расспросив капитана Рунова о содержании учебного курса в Рижском высшем артиллерийском училище по изучению ракеты Р-12, подполковник Корнеев поручил ему провести три-четыре обзорных занятия с командным составом штаба части и дивизионов. Майор Мезенцев включил эти занятия в общую сетку полкового учебного процесса. В конце апреля последнюю обзорную лекцию Рунов провел с выездом в Жагари, на готовой стартовой площадке 1-го дивизиона.
Когда в начале июля с высших курсов в артиллерийской академии имени Дзержинского вернулся капитан Алексеев, командир части поручил и ему подготовить практические занятия с командным составом, но уже непосредственно на стартовой позиции, с проведением всего комплекса технических проверок и подготовкой ракеты к учебному пуску.
К тому времени силами инженерно-саперного полка была построена неширокая грунтовая дорога к первой стартовой позиции. Это дало возможность проводить регулярные тренировки личного состава 3-го дивизиона по транспортировке ракет, наземного и заправочного оборудования. Личный состав стартовых дивизионов сразу же приступил к проведению комплексных занятий. Они проводились днем и ночью, для чего каждому из дивизионов отводилось по трое суток в неделю для организации самостоятельных тренировок.
В середине августа наступила пора зачетных занятий. Они проводились командиром полка и его инструкторской группой. Обязательной составной частью этих занятий была проверка знаний личного состава боевых расчетов по теории и практике работы на ракетной технике.
Эти комплексные занятия все чаще посещал командир дивизии полковник Колосов. С завершением сборки щитовой казармы для личного состава, он распорядился о выдвижении 1-го дивизиона на комплекс в Жагари. Одна стартовая батарея размещалась, вместе со штабом дивизиона, в щитовом помещении, две другие — в палатках. До завершения строительства кухонного узла питание личного состава производилось из походных кухонь, а иногда пища подвозилась из гарнизона в термосах. Снабжение питьевой водой обеспечивалось из автоцистерн, доставляемых на комплекс службой тыла полка.
Командир дивизиона инженер-капитан Алексеев обратился к командиру дивизии Колосову:
— Товарищ полковник, занятие комплекса не подготовлено тыловой службой и наносит ущерб боевой и политической подготовке личного состава. Я считаю переезд на комплекс дивизиона явно преждевременным.
— Почему вы так считаете, товарищ капитан? — жесткий взгляд Колосова уперся в строптивого собеседника.
— В дивизионе дезорганизована планомерная учеба на технике личного состава. Из-за погодных условий нередко срываются политические занятия. Среди солдат участились самовольные отлучки, которых не было в гарнизоне.
— Не учите меня, что делать, товарищ капитан. Много на себя берете, — отрезал Колосов. — Выполняйте мой последний приказ!
Алексеев понял, что дальнейшие препирательства с командиром дивизии бесполезны и… написал рапорт на имя командующего армией генерал-лейтенанта Добыша. Он высказал принципиальное несогласие с действиями полковника Колосова. Командир дивизии торопился отрапортовать в штаб армии о выдвижении первых подразделений полка Корнеева на боевые комплексы. Но его действия не отвечали реальному положению — комплекс в Жагари был еще не готов. Полковник Корнеев, хотя в глубине души и был согласен с доводами командира 1-го дивизиона, спасовал перед жесткой позицией командира дивизии. Поэтому, уведомив Колосова о рапорте капитана Алексеева, командир полка не сразу направил «несогласную бумагу» по команде.
Звонок Сергея Павловича не был для профессора Яздовского неожиданным. Главный конструктор не тратил время на пустые разговоры. Он поздоровался, спросил:
— Как идут у тебя дела, Владимир Иванович?
Давний приятель от медицины хорошо знал, о каких именно делах спрашивает его Королев. К концу февраля ему уже было чем порадовать Главного конструктора:
— Практически, Сергей Павлович, нами сформирована первая группа претендентов на полет в космос.
— Можешь доложить, кто прошел комиссию по «теме № 6»? Сколько человек отобрано? Можешь дать им характеристику? Меня в основном интересует их высотная адаптация.
— Конечно, могу. Отобрано двадцать человек. Почти все они отвечают твоим предварительным критериям: возраст от двадцати пяти до тридцати лет, штатные военные летчики-истребители реактивной авиации, среднего роста, стройные. О состоянии здоровья говорить считаю излишним.
— Значит, ты уверен, Владимир Иванович, что никто из них в дальнейшем не сдрейфит? — уточнил Королев.
— Ну, как уверен… Ты же знаешь, что несколько десятков человек в начале февраля отказались от дальнейших испытаний и уехали в свои части. Мы никого не уговаривали остаться, — уклончиво ответил Яздовский. — Делалась ставка на добровольцев.
— Совершенно правильно ты поступил, Владимир Иванович. Полет в космос всегда будет у нас добровольным делом, — одобрил действия медиков Главный конструктор.
Профессор Яздовский тут же продолжил его мысль:
— По сообщениям прессы, американские специалисты обследовали свыше пятисот кандидатов для полетов в космос, но окончательно остановились на семи кандидатурах. Мы обследовали почти три с половиной тысячи претендентов и отобрали из них двадцать преданных идее добровольцев.
— А почему ты сказал, что почти все отвечают моим критериям? Какие принципиальные отклонения ты имеешь в виду? — задал следующий вопрос Королев.
— Беляеву уже тридцать пять лет, Сергей Павлович. Комарову тоже стукнуло тридцать три. Тридцать лет Волынову. Но очень собранные, я бы даже сказал, динамичные ребята. Уверен, что не подведут. Шонин же чуть выше ста семидесяти сантиметров.
— Хорошо, — закончил эту часть разговора Королев и перешел к следующей: — Подходящее место для Центра подготовки космонавтов вы уже подобрали, Владимир Иванович?
— Я считаю, Сергей Павлович, что этот вопрос вполне решен.
— Где же будет находиться Центр подготовки?
— В Щелковском районе, между Монинской академией ВВС и железнодорожной станцией Чкаловская. Очень удобное место. Природа прекрасная. Рядом железная дорога. Генералы Каманин и Клоков одобрили выбор. Там имеется двухэтажный домик. На первых порах он может послужить учебным корпусом.
— А кто назначен начальником Центра?
— Полковник Карпов, Евгений Анатольевич.
— Им что-нибудь уже сделано, Владимир Иванович?
— Да, утверждено примерное штатное расписание Центра подготовки космонавтов в составе двухсот пятидесяти человек.
— А кем оно утверждено?
— Главкомом ВВС маршалом Вершининым.
— Двести пятьдесят человек. Не многовато ли это для начала?
— Вот так подумал и генерал Агальцов, Сергей Павлович. Он сократил штатное расписание до семидесяти человек. Тогда Карпов обратился к Главкому ВВС. Маршал Вершинин пригласил Агальцова и Карпова к себе. Вначале выслушал доводы начальника Центра, а потом обратился к своему заместителю:
— Ты, Филипп Александрович, не знаешь, как их готовить, и Карпов тоже не знает. Но он берется за неизвестное пока что дело. Это надо ценить. Вот почему я утверждаю предложение Евгения Анатольевича. Пусть занимается. Советую не терять время на всякие согласования и быстрее приступить к занятиям.
Королев опустил трубку на рычаг, поднялся из-за стола, подошел к окну. Ситуация с подготовкой очередных космических запусков складывалась в целом благоприятно. Но главный запуск корабля с человеком на борту был еще впереди. Его очередной доклад руководству страны не вызывал особого беспокойства. Создана ракета-носитель, способная вывести на орбиту Земли полезный груз более четырех тонн. Корабль-спутник с человеком на борту может уложиться в эти четыре тысячи триста килограммов. Идея проекта ясна не только ему, она реализуется. Корабль будет состоять из двух частей — кабины космонавта и приборного отсека. Правда, еще не решены вопросы обеспечения в каждой из частей приемлемой температуры, а также защиты спускаемого аппарата от разрушительного воздействия атмосферы при спуске. Но будут решены в ближайшее время.
Главный конструктор оделся, направился в проектный отдел. Там уже собрались нужные ему люди — Тихонравов, Бушуев, Рязанов, Феоктистов, Ивановский.
— Кто будет докладывать? Вы, Евгений Федорович? — Королев обратился к руководителю сектора, в котором, в основном, проектировался космический корабль.
Рязанов развернул листы ватмана, уверенно доложил о решенных и нерешенных проблемах. Сергей Павлович внимательно выслушал доклад, задал несколько встречных вопросов, назвал инстанции, которые, по его мнению, могут помочь в их решении.
Закончив обсуждение, Королев подвел его итог:
— Мы работаем коллегиально. Но это не снимает ответственности персонально с каждого из нас. Решение должен принять один человек — тот, который в случае неудачи, понесет всю ее тяжесть. Таким человеком в ОКБ являюсь я. Так что, уважаемые коллеги, на мои замечания прошу не обижаться.
Еще в феврале Главного конструктора мучил актуальный вопрос: «Что же такое по существу космический полет?» К 3 марта, когда состоялся его принципиальный доклад в правительстве, он вполне определился: «Летательный аппарат совершает полет вокруг Земли, хотя бы в течение не менее одного оборота, не падая на Землю. Такой полет и является космическим».
Перед этим, вечером, Сергей Павлович долго разговаривал со своим заместителем Мишиным. Они обсудили основные положения доклада, а потом Королев вдруг спросил:
— Как ты смотришь, Василий Павлович, если я внесу в правительство предложение о создании Государственной комиссии по запуску человека в космос? Зачем нам брать всю ответственность на себя по такой важнейшей проблеме?
— Какие обязанности, по-твоему, она должна выполнять? — поставил встречный вопрос Мишин.
— Вначале она возьмет на себя проведение летных испытаний пилотируемых космических комплексов, — пояснил Королев. — Разумеется, сюда войдут не только ракета-носитель, но все наземные и космические средства обеспечения полета в околоземное пространство.
— А кто, Сергей Павлович, будет решать вопрос о допуске и составе экипажа на первый космический полет?
— Мы будем предлагать составы экипажей, очередность их запуска, а Государственная комиссия будет их утверждать или отклонять. Получится все очень логично.
— У тебя имеется хоть какая-то уверенность, что это твое предложение будет одобрено правительством?
— Конечно, есть, Василий Павлович, — в уверенности Главного конструктора трудно было усомниться. — Наше предложение о создании Центра подготовки космонавтов принято. Создание же Государственной комиссии по летным испытаниям — естественный следующий шаг в том же направлении.
— Согласен, предлагай, Сергей Павлович, — доводы Главного конструктора показались Мишину убедительными.
Из ЦК партии Королев вернулся к исходу рабочего дня. Он был при всем параде — в черном костюме, со Звездой Героя Социалистического Труда на лацкане. Сразу при входе, он поручил секретарю, Антонине Алексеевне, срочно пригласить к нему руководящий состав ОКБ и завода. Когда в его просторном кабинете на втором этаже конструкторского корпуса стало тесновато, Сергей Павлович поднялся, громче обычного сказал:
— Уважаемые товарищи! Я так экстренно собрал вас сюда вот по какому вопросу. Я только что вернулся из ЦК партии, где докладывал о возможности создания космического аппарата для полета человека. Вы все прекрасно знаете, что на данный момент имеются условия и средства, необходимые для того, чтобы пилот-исследователь мог совершить космический полет. Но необходимо предварительно накопить опыт по запуску таких аппаратов и благополучному возвращению их на Землю. Нужно не один раз надежно отработать всю сложнейшую технику этого дела. Вы должны понимать, какое огромное доверие нам оказывается. И наша задача — доверие оправдать.
Сделав небольшую паузу, Королев заключил:
— Я нисколько не сомневаюсь, что такую задачу мы вполне можем решить. Поэтому я прошу всех присутствующих самым тщательным образом продумать то, о чем я только что сказал. Продумать порядок наших действий, как лучше организовать работу на каждом участке, на каждом рабочем месте в конструкторском бюро и на заводе. Для беспристрастной оценки нашей работы будет создана Государственная комиссия по летным испытаниям нашей техники. К этому нам надо быть готовыми.
Весна пролетела для Главного конструктора, как один день. Но лето он встречал в хорошем расположении духа. Работы, конечно, у него не убавилось, даже напротив. Но наконец обозначился важный ее итог. Был собран первый космический корабль, правда еще не отработанный до конца, и все же Королев решил показать его будущим космонавтам. Сам назначил дату — среда, полдень, 18 июня. За неделю до этого срока сообщил начальнику Центра подготовки Карпову о своем решении.
Но утром того дня в кабинете Сергея Павловича неожиданно, без предупреждения, появился генерал-полковник Агальцов. Разговор начал на ходу, в шутливом тоне:
— Заместителю Главкома ВВС стало известно, что сегодня Главный конструктор ракетно-космических систем принимает у себя первую группу космонавтов… Это правда, Сергей Павлович?
— Конечно, правда, Филипп Александрович… Что тут из ряда вон выходящего, особенного? Скоро ребята полетят на орбиту, а живого космического корабля еще не видели.
— Все правильно, но вопрос не согласован с руководством Комитета государственной безопасности.
— А зачем нам такое согласование, Филипп Александрович? Все летчики имеют допуск к совершенно секретной работе. Что же еще требуется? Или я что-то не учитываю?
Только теперь Агальцов раскрыл секрет своего приезда:
— Понимаешь, Сергей Павлович, вчера вечером мне позвонил генерал Серов и предложил, чтобы по этому поводу Главком ВВС обратился в КГБ за специальным разрешением.
— Но это же настоящая чушь, Филипп Александрович, — возмутился Главный конструктор. — Маршал Вершинин знает каждого из летчиков лично. Ты возглавлял всю работу по их тщательному отбору в отряд космонавтов. И вот теперь, чтобы показать ребятам живой космический корабль, надо оформить еще какую-то особую сверхбумагу!.. Поверь, это требование я не понимаю.
— Ты, Сергей Павлович, не горячись. Нужна такая особая бумага госбезопасности, значит, мы должны ее сделать, — заместитель Главкома ВВС попробовал успокоить Королева.
— Нет, Филипп Александрович, я не горячусь, но хочу, чтобы у нас было меньше несуразных помех в работе.
— Сергей Павлович, давай подготовим такую бумагу, приложим список летчиков и направим их генералу Серову, а ты пару дней повремени с приездом космонавтов, — предложил Агальцов.
— Нет, Филипп Александрович, я не согласен откладывать встречу с летчиками ни на один день. Сейчас, при тебе, я позвоню в ЦК партии Сербину, и пусть он сам решает вопрос с генералом Серовым. Ему намного сподручней это сделать.
Главный конструктор тут же набрал нужный номер, поздоровался, громче обычного, сказал:
— Иван Дмитриевич, у меня находится крупный авиационный начальник, генерал Агальцов. Он заехал ко мне по очень важному делу. Я наметил сегодня познакомить будущих космонавтов с кораблем, а генерал Серов потребовал на это посещение от командования ВВС специальную бумагу. Все летчики имеют допуски к совершенно секретной работе. Я думаю, что этого достаточно.
Заведующий отделом ЦК по оборонной работе Сербин, не раздумывая, пообещал Королеву решить вопрос с КГБ о посещении его конструкторского бюро кандидатами в космонавты без всяких дополнительных допусков.
Главный конструктор, опустив трубку на рычаг, продолжил разговор с генералом Агальцовым:
— Сколько крови попортили мне, да и тебе, Филипп Александрович, медики при отборе. То вестибулярный аппарат неустойчив, то кровяное давление чуть выше нормы. Безжалостно браковали боевых летчиков по росту и весу.
— Ты считаешь, что кого-то отчислили не совсем справедливо? — уточнил заместитель Главкома ВВС.
— Конечно, несправедливо. По несущественным причинам был отчислен из отряда старший лейтенант Карташов. За Гагарина пришлось бороться. Вычитали в его личном деле, что он полтора года находился на оккупированной фашистами территории. Но мальчишке было всего восемь лет. Теперь он стал коммунистом, великим тружеником, да Юрий вообще парень с головой. Это же надо учитывать.
— Вот об истории с Гагариным я слышу от тебя впервые, Сергей Павлович, — признался генерал Агальцов.
— Мне о ней рассказал Карпов. Стоит ли тебе доказывать, как не просто было Юрию из пэтэушника махнуть в военные летчики-истребители. Он поставил себе такую цель и блестяще ее осуществил. Нам радоваться за него надо.
— Мне тоже с первых встреч понравился этот смоленский паренек, Сергей Павлович… Очень понравился.
Королев, словно не слыша последних слов заместителя Главкома ВВС, продолжил свой монолог:
— Перед кем хочешь, чего бы мне ни стоило, я буду отстаивать Гагарина до последней возможности! Выходит, что теперь «пятнышко» о нахождении в оккупации так и будет шагать с ним вровень по всей его жизни. Разве это справедливо?
Когда Агальцов собрался уезжать, Сергей Павлович пригласил его поприсутствовать при посещении конструкторского бюро будущими космонавтами, но у того была запланирована встреча со специалистами ЦАГИ в полдень. Отменить или перенести ее было уже нельзя.
Вошедший в кабинет Воскресенский сразу определил душевное состояние Главного конструктора:
— Неприятный разговор состоялся, Сергей Павлович?.. Надо его преодолеть. Разве мало таких пережили?
Королев ответил в рассудительном тоне:
— Этот разговор особый, Леонид Александрович. Понимаешь, Гагарин уже полгода готовится к полету в отряде, семью перевез, и вот теперь кто-то из кэгэбистов вычитал в его личном деле, что он в войну полтора года находился на оккупированной врагом территории. Звонят маршалу Вершинину: «Как так, при отборе в отряд космонавтов, дескать, проглядели?»
— Подумать только, повод для беспокойства выискали! Но он ведь был в оккупации восьмилетним мальчишкой! — тотчас согласился Воскресенский.
— О том и речь, Леонид Александрович. Разве мало людей вынужденно оказались тогда на оккупированной территории?
— Так что же теперь требуется от нас, Сергей Павлович?
— Требуется совсем немного. Чтобы показать космонавтам наше опытное производство, надо написать в Комитет госбезопасности специальное письмо. Другими словами, мы должны испросить у генерала Серова разрешение на этот показ.
— Более чем странное требование, Сергей Павлович. Для наших работников достаточен допуск к секретной работе, а для будущих космонавтов, выходит, такого же допуска недостаточно?
— Никаких бумаг, Леонид Александрович, никому писать не будем. Как-никак, идет не тридцать седьмой, а шестидесятый год. Все беру на себя. Кстати, в присутствии генерала Агальцова я звонил в ЦК партии Сербину, и он взялся уладить этот вопрос с КГБ без дополнительных бумаг. Утвержденный мной план знакомства космонавтов с опытным производством остается в силе. Начнем ломать заскорузлые стереотипы преклонения перед могуществом кэгэбистов… Будем действовать по нашему плану.
— У нас практически все готово к приему будущих космонавтов, Сергей Павлович.
— Что значит «практически», Леонид Александрович?
— Монтаж систем жизнеобеспечения полностью закончен. Предстоит их окончательная доводка по месту.
— И пилотское кресло установлено?
— Нет, доработанное кресло еще не готово, Сергей Павлович. Вернее, — поправился Воскресенский, — само кресло готово, но не смонтированы фиксаторы привязных ремней.
— Надо сборщиков поторопить, Леонид Александрович. Спустись сейчас к ним и сообщи, что сегодня гостями опытного производства будут наиболее вероятные космонавты. Один или два из них обязательно должны опробовать будущее рабочее место пилота в настоящем космическом корабле.
— Согласен, Сергей Павлович. Тренажер — это одно, а реальный космический корабль — совсем другое.
Воскресенский еще находился в кабинете Главного конструктора, когда Королеву позвонил «сидячий» ведущий конструктор Северин. Он доложил, что до конца июня на сборку обязательно поступит доработанное космическое кресло. Это очень порадовало Сергея Павловича, и он сообщил Северину, что как раз сегодня к нему впервые приезжают будущие «хозяева орбитального дома». Главный конструктор сказал, что он уже принял решение об установке в кабине корабля пилотского кресла прежней конструкции, чтобы кто-то из летчиков опробовал его по месту. Очень важно их не разочаровать… Очень важно!
Северин вдруг попросил Главного конструктора:
— Сергей Павлович, может, отложим на недельку встречу с будущими космонавтами, а я к тому времени обязательно подготовлю унифицированное кресло.
Но Главный конструктор решительно отклонил его предложение и объяснил причину своего отказа:
— Нет, Гай Ильич, выполнить твою просьбу я не могу. Всегда стараюсь быть хозяином своего слова. Между прочим, можешь брать пример, пока жив. Ты ведь уже два раза переносил согласованный срок поставки пилотского кресла. Так нельзя. Скоро придет время, и со всех нас спросит высокое начальство, причем отдельно по каждой позиции. С тебя спросит — за готовность пилотского кресла, с Исаева — за готовность тормозной установки, а с меня — за всю комплексную программу организации первого полета человека на околоземную орбиту. Так что, извини, менять сроки не будем.
— Согласен, Сергей Павлович. Свое предложение снимаю. Вы правы. Признаю.
— Хорошо, «сидячий» конструктор, — усмехнулся Королев. — Буду с нетерпением ждать твое унифицированное кресло, Гай Ильич. По его готовности обязательно позвони мне.
Вечером 4 марта полковник Карпов собрал у себя всех кандидатов в космонавты и объявил: «Программа вашего медицинского обследования завершена. Специалистами Государственного научно-исследовательского испытательного института авиационной и космической медицины министерства обороны из трех тысяч двухсот тридцати военных летчиков отобрано двадцать человек. После оформления документов вы возвращаетесь в свои части для полного расчета. Перед отъездом в воскресенье, 7 марта, вам назначил прием Главком ВВС Главный маршал авиации Вершинин Константин Андреевич. Начало специальных занятий, после вашего возвращения в Москву, 14 марта».
Сделав это объявление, Евгений Анатольевич огласил список зачисленных в отряд кандидатов в космонавты с указанием воинского звания и летной должности:
Аникеев Иван Николаевич, капитан, командир звена,
Беляев Павел Иванович, капитан, командир эскадрильи,
Бондаренко Валентин Васильевич, старший лейтенант, старший летчик,
Быковский Валерий Федорович, старший лейтенант, старший летчик,
Варламов Валентин Степанович, старший лейтенант, старший летчик,
Волынов Борис Валентинович, старший лейтенант, старший летчик,
Гагарин Юрий Алексеевич, старший лейтенант, старший летчик,
Горбатко Виктор Васильевич, старший лейтенант, старший летчик,
Заикин Дмитрий Алексеевич, старший лейтенант, старший летчик,
Карташов Анатолий Яковлевич, старший лейтенант, старший летчик,
Комаров Владимир Михайлович, капитан, летчик-испытатель,
Леонов Алексей Архипович, старший лейтенант, старший летчик,
Нелюбов Григорий Григорьевич, старший лейтенант, старший летчик,
Николаев Андриян Григорьевич, старший лейтенант, командир звена,
Попович Павел Романович, старший лейтенант, командир звена,
Рафиков Марс Закирович, старший лейтенант, старший летчик,
Титов Герман Степанович, старший лейтенант, старший летчик,
Филатьев Валентин Игнатьевич, старший лейтенант, старший летчик,
Хрунов Евгений Васильевич, старший лейтенант, старший летчик,
Шонин Георгий Степанович, старший лейтенант, старший летчик.
Сообщение начальника Центра подготовки космонавтов о встрече с Главкомом ВВС озадачило молодых летчиков. Многие из них, проходя службу на Севере или на Украине, и не видели до того руководителя выше командира дивизии, генерал-майора или полковника, а тут сразу Главный маршал авиации!
Вершинин предстал перед будущими покорителями космических высот исключительно внимательным и сердечным человеком. Он поздоровался за руку с каждым из молодых офицеров, попросил их назвать себя. Усадив приглашенных за длинный «заседательский» стол, Константин Андреевич обратился к ним со своим кратким, но очень теплым жизненным напутствием, пожелал им успехов на том трудном, непроторенном пути, который они избрали…
Гагарин и Шонин прилетели в Мурманск 8 марта в полдень, а до Печенги добрались только на следующее утро. 9 марта — день рождения Юрия. Валюша знала о его возвращении, так как 7 марта вечером он сумел дозвониться до штаба своего полка и попросил дежурного, а им оказался Николай Злобин, сообщить жене о его приезде. Валюша испекла именинный пирог, украсив верхнюю корочку инициалами мужа и цифрой «26».
Времени на сборы оставалось в обрез, всего двое суток. Вечером на пирог собрались подруги Валюши, две четы — Росляковых и Вдовиных, однокашники именинника по оренбургскому училищу — Злобин и Репин. Рядом с Юрием уселся Георгий Шонин. За столом — сплошные разговоры о скором отъезде Гагариных, так как Юрия переводят в летчики-испытатели. Разговоры то и дело прерывались веселой патефонной мелодией. Борис Вдовин прочитал несколько своих новых стихотворений о Заполярье. Потом хором пели песни, любимые Юрием еще из военного детства, — «Шумел сурово Брянский лес», «Вечер на рейде» и почитаемую Валюшей «Песню о тревожной молодости».
Утром 11 марта Гагарины и Шонин улетали к новому месту службы, в Москву. Хотя Валя плохо переносила воздушные путешествия, но на этот раз ей пришлось согласиться на полет — всякие опоздания для Юрия были исключены. Убывающих сослуживцев тепло провожали верные друзья.
Командир полка Бабушкин, тиская руку Гагарину, сказал:
— Очень хочу, чтобы ты, Юрий, обязательно первым полетел в космическое пространство. Куда — на Луну или на Марс — в общем-то, разницы нет. Главное — первым!
Столица встретила будущих покорителей космоса сдержанно, даже буднично, в спешке. Временно их разместили в небольшом двухэтажном особняке армейской спортивной базы на территории Центрального аэродрома имени Фрунзе. Первой, 10 марта, в нем поселилась семья Поповичей, Павел и Марина с дочкой Наташей. Вечером 12 марта свое присутствие на «базе» обозначил и тут же удалился москвич Быковский. В течение двух дней, 12 и 13 марта, подтянулись почти все остальные. Конечно, все налегке. Только Николаев, прикативший к общежитию с вокзала на такси, извлек из багажника два увесистых чемодана. Шонин, неожиданно появившийся у входа, выразительно покачал головой: «Ничего себе, приданое у старшего летчика!» Заметив недоуменный скепсис коллеги, Андриян безобидно бросил в его сторону: «Поживи с мое, сынок, и ты вот так же обогатишься».
Гагарины получили маленькую комнатку на первом этаже, почти без мебели. Две кровати, стол, два стула, солдатская тумбочка, бывалый шкаф для одежды. Женатые, но без детей, и холостяки разместились на втором этаже. Размещение получилось, как у новобранцев. Но все же командирские жены и тут сказали свое веское слово. Вскоре на коммунальной кухне уже что-то варилось и жарилось для вечернего коллективного обеда… Так начала складываться «космическая команда» на Ленинградском проспекте в столице.
Утром 14 марта, в воскресенье, на небольшом автобусе приехал полковник Карпов и разом увез всю мужскую половину, а женщины оказались предоставленными самим себе. Они и начали нехитрое обустройство на новом месте, во всем стараясь ненавязчиво помогать друг другу. Молодожены Леоновы сразу подружились с семьей Гагарина. И Светлана каждый раз оставалась с Леночкой, когда Валентине приходилось отлучаться по совершенно неотложным делам.
А для космических новобранцев в это воскресенье началась новая жизнь. По Ярославскому шоссе автобус доставил их на территорию будущего Центра подготовки, где в двухэтажном особняке обосновалось его управление, учебные аудитории и столовая. Полковник Карпов объявил о порядке занятий на первую неделю и предоставил слово генерал-лейтенанту Каманину. Заместитель начальника Главного штаба ВВС, один из семерки Героев Советского Союза — спасателей челюскинцев, рассказал молодым летчикам о главной задаче, которую им предстоит решить.
Николай Петрович не скрывал, что эта задача не из легких. Первый полет в космос может совершить человек, олицетворяющий высшие достижения советского народа, знающий свою научную и патриотическую миссию. Он должен в совершенстве владеть сложнейшей техникой, быть вооруженным большим объемом специальных знаний в области точных наук и околоземного космического пространства.
Вводную лекцию по космической медицине прочитал профессор Яздовский. Он профессионально рассказал о факторах, с которыми встречается живой организм при полетах в космос. Известный специалист условно разделил их на три класса. К первому Владимир Иванович относил те из них, которые непосредственно зависят от физического состояния самого космического пространства: низкое барометрическое давление — фактически глубокий вакуум; отличный от земного газовый состав среды; резкое колебание температур; различные виды ионизирующей радиации: метеоритную опасность. Во второй класс факторов Яздовский включил все зависящее от полета ракеты-носителя — шум, вибрации, большие перегрузки, невесомость. К третьему классу относились: искусственная атмосфера внутри космического корабля, ограниченные размеры кабины пилота, сужение двигательной активности человека, его эмоциональное напряжение, психические и нервные нагрузки, а также существенные неудобства, связанные с пребыванием в специальной одежде.
Лекции медиков были интересны в первый и во второй дни. Но когда в деталях они повторились в третий и четвертый, будущие космонавты заскучали: «Звали летать на новой технике, а устроили настоящий медпросвет». Узнав о том, что в Центре ограничиваются только медико-биологической тематикой, Королев вмешался немедленно и отрядил для чтения специальных курсов целую группу ведущих сотрудников своего ОКБ.
Часть субботы и воскресенье начальство предоставило «учебному контингенту» посвятить устройству быта. Холостые летчики получили места в офицерской гостинице, а семейные — благоустроенные квартиры на Ленинском проспекте в столице. Тут же полковник Карпов предупредил подопечных, что со следующей недели вводится новое расписание: три дня будут посвящены теоретическим занятиям, а три — спорту.
В понедельник, 22 марта, курс «Механика космического полета» открыл ведущий конструктор королевского ОКБ, профессор Михаил Клавдиевич Тихонравов. Его сменил молодой доктор технических наук Борис Викторович Раушенбах. Он приступил к чтению курса по системам управления и ориентации корабля в околоземном пространстве. Занятия по системе катапультирования и особенностям устройства космического скафандра проводил начальник специализированного КБ Семен Михайлович Алексеев. Об устройстве парашютной системы рассказал ведущий инженер специализированного НИИ Федор Дмитриевич Ткачев. Курс динамики полета читал заместитель Главного конструктора Константин Давыдович Бушуев. Общую компоновку космического корабля излагал ведущий конструктор Олег Генрихович Ивановский.
Активно включились в учебный процесс подготовки космонавтов инженеры — разработчики отдельных систем ОКБ Королева, ведущие инженеры Феоктистов, Елисеев, Макаров, Севастьянов. Алексей Елисеев выступил специалистом по автономному регулированию. Константин Феоктистов рассказывал будущим космонавтам о новейших радионавигационных системах. Виталий Севастьянов читал курс по командным приборам, Олег Макаров — по системам жизнеобеспечения и регенерации.
С первых дней, когда расписание еще не сложилось, полковник Карпов заполнял все паузы физкультурными занятиями. Известный армейский спортсмен Борис Владимирович Легоньков каждый учебный день начинал часовой зарядкой на открытом воздухе при любой погоде. Игровые занятия по волейболу и баскетболу он чередовал с гимнастикой, беговыми номерами и плаванием. Всякую критику в свой адрес со стороны подопечных о бесполезности кроссов на длинные дистанции или нырянии с вышки Легоньков вообще не воспринимал и непреклонно продолжал суровые тренировки в том же духе.
В играх по волейболу и баскетболу быстро выявилось превосходство летчиков, которые служили в морской авиации. В эту группу входили Шонин, Беляев, Гагарин, Нелюбов и Аникеев. Встречи на волейбольной площадке были живыми и азартными. В борьбе с «пехотой», как называл Гагарин летчиков-сухопутчиков, выделялся Нелюбов, а в играх по баскетболу — «малыш» Гагарин. Тут Юрий был более метким, чем другие, и неудержимым в атаках. Достойно противостоял ему в борьбе за мяч разве что Филатьев.
В конце марта состоялось еще одно важное знакомство с заслуженным мастером спорта, рекордсменом мира по парашютным прыжкам Николаем Константиновичем Никитиным, человеком, творившем в воздухе чудеса. Никитин выслушал будущих космонавтов, установил степень их парашютной подготовки. Она оказалась всего лишь начальной. У Волынова числилось девять прыжков, у Поповича и Гагарина — по пять, у Нелюбова — всего три. Аникеев и Титов совсем еще никак не проявили себя в деле. Николай Константинович настойчиво доказывал подопечным, что только парашютные прыжки цементируют коллектив, учат мужеству и отваге, сделав в конце концов исчерпывающий вывод, что мужчина без парашютной подготовки — это неполноценный мужчина.
Им была поставлена фантастическая задача:
— За двадцать летных дней в течение шести учебных недель вы должны сделать не менее сорока прыжков, стать инструкторами парашютной подготовки!
Выслушав захватывающий монолог Никитина, Шонин поделился с Быковским соображением:
— Валера, тебе не кажется, что многие из нас, если вообще не все, сели не в тот служебный вагон?
— Да, Жора, — кивнул головой Быковский, — пора сматываться по своим частям, пока нас здесь еще как следует не запомнили.
К счастью, первое впечатление вскоре сменилось на все сто процентов до наоборот. Бесстрашный экспериментатор Никитин строго следовал разработанному заранее плану. И совсем скоро его слушатели, очарованные этим волевым педантичным человеком, боялись пропустить даже одно инструкторское слово.
Но 6 апреля вступила в строй законченная монтажом сурдокамера, опробовать которую добровольно вызвался Быковский. После обстоятельного инструктажа Валерия засадили в «безмолвное пространство» на целых пятнадцать суток, не сообщив ему заранее о таком суровом испытании.
Выпало сходное испытание и на долю Гагариных. Перед самым отлетом Юрия в Поволжье для совершенствования парашютной подготовки Валюша получила телеграмму из Оренбурга о тяжелом заболевании отца. Тогда и было решено, что на время Юриной длительной командировки Валя, прихватив дочку, отправится к своим родным. На месте, однако, выяснилось, что и мать жены, Варвара Семеновна, тоже чувствует себя неважно. С середины прыжковой серии в Энгельс зачастили письма от Валюши. Каждый раз она сообщала, что побороть болезнь Ивана Степановича все не удается. Только при возвращении в Москву выяснилось, что ее частые письма служили всего лишь камуфляжем. Спасти тестя не удалось, но Валя не хотела расстраивать мужа неожиданной потерей и мешать ему в занятиях.
Никитин оказался прав со всех точек зрения. Его ученики превзошли даже его смелые ожидания. Отстранение от прыжков за опоздание стало для них не желанным отдыхом, а подлинным наказанием. Космонавты научились прыгать на сушу и на воду, с больших и малых высот, без затяжки времени и с затяжкой, днем и ночью. Они вполне освоились в небе, научились подчинять себе парашют, если попадали в критические ситуации. У Титова при оставлении самолета перехлестнулись стропы основного парашюта. Купол обвис, не наполнившись воздухом. Герман умело воспользовался запасным парашютом. Заикин проявил свойственную мастеру выдержку в случае длительного затенения купола. Попович как ни в чем не бывало прыгал с поврежденным плечевым суставом. Аникеев мастерски вышел из состояния глубокого штопора. Не повезло лишь Беляеву. Он при приземлении сломал ногу… Парашютная подготовка действительно объединила разных по характеру людей в монолитный сплоченный коллектив. Она научила их сопереживать, помогать друг другу в трудных ситуациях.
Во время занятий по парашютной подготовке в Поволжье Гагарин сумел выкроить полдня и однажды навестить индустриальный техникум в Саратове, оставившем заметный след в его жизни. Директору техникума Родионову он представился летчиком, находящимся в Энгельсе в служебной командировке. Юрий встретился с любимыми педагогами — физиком Москвиным, преподавателем математики Акуловой, литературы Рузановой, физруком Соколовым.
Учебное время стремительно уплотнялось. Королев торопил всех — своих специалистов и будущих космонавтов. Обстановка прояснилась через месяц. В полдень 15 мая полковник Карпов сообщил подопечным о запуске на орбиту Земли корабля-спутника с биологическими объектами весом более четырех с половиной тонн! Без всяких комментариев Евгения Анатольевича была очевидна цель этого принципиального запуска — дальнейшая отработка всех систем жизнеобеспечения для безопасного орбитального полета человека.
Сразу после возвращения из Энгельса, 29 мая, Гагарин съездил в Гжатск, навестил родителей и в тот же день вернулся в Москву. На вопрос Валюши о содержании новой работы ответил уклончиво, что пока много летает и занимается парашютными прыжками.
В последний день мая решился еще один важный вопрос. Занятия на корабле-тренажере, которые проводил летчик-испытатель Марк Лазаревич Галлай, показали, что тренировать параллельно всю «двадцатку» трудно, да и дело двигалось слишком медленно. Королев встретился с Каманиным и Карповым, и они решили выделить передовую «шестерку» для ускоренной подготовки к первым полетам. Пришлось учитывать многие личностные критерии, которые доложил начальник Центра подготовки: габариты претендента, результаты нагрузочных проб и психологических тестов, успехи в теоретических занятиях, физическое состояние. Каманин дополнил Карпова своими наблюдениями о характере, отношении к товарищам, поведении в быту каждого из летчиков. Они и утвердили «шестерку»: Титов, Варламов, Гагарин, Попович, Карташов, Николаев.
Теоретические занятия по-прежнему проводились со всем отрядом, но тренажерная аппаратура предподчительно предоставлялась лидирующей «шестерке». 3 июня полковник Карпов беседовал с отобранным авангардом, профессионально разбирая успехи и просчеты каждого летчика.
— Я хорошо понимаю, что вам приходится осваивать очень трудную программу, — каждому говорил Евгений Анатольевич в заключение. — Но ведь вы лучшие из кандидатов на первый полет.
Утром 18 июня, сразу после физзарядки, начальник Центра подготовки полковник Карпов предложил всему составу отряда привести себя в образцовый порядок, переодеться и через час быть готовыми к отъезду в ОКБ Королева… В этот день Главный конструктор впервые принимал будущих космонавтов на своей научно-производственной базе.
«Как поступить с рапортом инженер-капитана Алексеева?» — командир полка колебался и почти неделю не мог прийти к окончательному решению. Полковник Корнеев хорошо понимал, что, направив рапорт командира 1-го дивизиона в Смоленск, в штаб армии, не следует рассчитывать на благосклонное отношение полковника Колосова и к нему самому.
В субботу, 23 августа, в самом конце дня командир полка пригласил к себе своих замов, подполковника Павлова и майора Тренева. Хотя вопрос о судьбе рапорта Алексеева был у него основным, все же полковник Корнеев вначале уточнил у своих заместителей по политической части и по службе, как идет подготовка к показательному комплексному занятию в 1-м дивизионе, назначенному на среду следующей недели. В присутствии офицеров управления части, командиров дивизионов и всех батарей боевой расчет из стартовой батареи старшего лейтенанта Стурова должен был установить ракету на пусковой стол, выполнить все работы по подготовке ее к условному пуску со снятием ветрового крепления изделия. Такое показательное комплексное занятие должно было проводиться в полку впервые.
Майор Тренев обстоятельно доложил:
— В дивизионе, при непосредственном участии капитана Алексеева, проводится содержательная учебная работа. Четко выполняются плановые графики отработки основных операций по подготовке изделия к пуску на учебной стартовой позиции. Хочу отметить уверенные действия личного состава подразделения. В двух случаях непрохождения команд неполадки успешно устранялись, а сами операции повторялись затем в полном объеме.
— Как сказался на деятельности командования и личного состава дивизиона его переезд на боевой комплекс дислокации в Жагари? — полковник Корнеев приблизил тему разговора к той, которую еще предстояло обсудить.
— Пока сказался в основном не в лучшую сторону, — не стал скрывать Тренев. — Это касается как организации технической учебы личного состава, так и бытового обустройства. На исходе август. Скоро придет осень. Окончание же строительства щитовых казарм для двух стартовых батарей в лучшем случае можно ожидать только на исходе ноября. Военные строители явно не справляются с плановыми объемами.
— А разве дивизион не может помочь строителям людьми в своих же интересах? — спросил командир полка.
— Может, Владимир Егорович, — подтвердил Тренев и добавил: — Но с учетом некомплекта солдатских номеров в пяти стартовых расчетах и недостатка учебных изделий может быть вообще сорвана программа постановки стартовых батарей 1-го дивизиона на боевое дежурство. Тогда вместо ускорения этого процесса получится наоборот, его замедление.
Полковник Корнеев в раздумье повернулся в сторону своего заместителя по политической части:
— Что по этому вопросу скажешь ты, Николай Ильич?
Замполит тут же поддержал Тренева:
— Сказанное Дмитрием Васильевичем в отношении технической учебы в равной степени относится и к политическим занятиям, а также к состоянию дисциплины личного состава. Он в нашем полку сборный, еще не притерся. «Переварить» его за сравнительно короткое время, мы, разумеется, не сумели. А офицерский состав в дивизионах совсем молодой, вчерашние выпускники военных училищ, опыта работы с людьми у них не хватает. Да, что там не хватает. Нет у них вообще пока опыта. Их самих еще учить и учить…
Командир полка прервал «комиссара» на полуслове:
— Ты, Николай Ильич, настроен очень пессимистично. Что же прикажешь делать мне в таком положении?
— Я сказал, Владимир Егорович, то, что думаю. Я не паникую, но советую и тебе занять более жесткую позицию в отношении стремления командования дивизии, а возможно и армии, как можно быстрее выпихнуть наши подразделения на боевые комплексы. Ни к чему хорошему это не приведет.
— Ты случайно не разговаривал вот так же с командиром 1-го дивизиона, Николай Ильич? — поставил прямой вопрос Корнеев.
— Так прямо не говорил, но я знаю, что капитан Алексеев тоже не согласен с выдвижением его дивизиона на полуготовый боевой комплекс, — ответил Павлов.
Разговор подходил к логическому концу. Дальше скрывать от своих заместителей наличие рапорта капитана Алексеева уже не имело никакого смысла. Полковник Корнеев сказал:
— Капитан Алексеев написал рапорт на имя командующего армией генерал-лейтенанта Добыша с осуждением действий командира дивизии Колосова по выдвижению 1-го дивизиона на боевой комплекс. Теперь, выходит, что он оказался не одинок. А я вот не знаю, как надо поступить с его рапортом…
— Да, похоже на капитана Алексеева, Владимир Егорович, — неопределенно высказался Тренев. — Если он чувствует свою правоту, то не очень стесняется в выборе средств, чтобы доказать ее старшим начальникам.
— Разве это плохая черта, Дмитрий Васильевич? — полковник Корнеев посмотрел на своего зама. Выдержав паузу, он закончил мысль: — И потом, надо обладать определенным запасом мужества, чтобы открыто высказаться по принципиальному вопросу. Я, например, такое поведение приветствую.
Все же командиру полка хотелось услышать окончательное мнение своего замполита. Но Павлов молчал. Корнеев, повернувшись в сторону «комиссара», спросил:
— Так что будем делать с рапортом капитана Алексеева, Николай Ильич?.. Как я чувствую, ты с ним согласен?
— Тебе надо еще раз встретиться с командиром 1-го дивизиона. Он толковый человек и наверняка понимает, что полковник Колосов воспримет его действия как прямое покушение на авторитет командира дивизии.
— Но, судя по твоим недавним словам, ты не видишь никакой крамолы в действиях капитана Алексеева?
— Не вижу, Владимир Егорович. Больше того, считаю, что Алексеевым руководят не какие-то личные амбиции, а подлинные интересы дела. Он прав и в том, что организовать работу с личным составом в гарнизоне намного легче, чем на боевом комплексе, где не развита бытовая инфраструктура.
— Вижу, Николай Ильич, что твои симпатии определились? — уточнил Корнеев.
Павлов попытался развить свою мысль:
— Кстати, Владимир Егорович, замполит Алексеева капитан Тимохов говорил мне недавно, что командир днюет и ночует в подразделении. Он потребовал от молодых офицеров составления «Личных планов роста» на год и на пять лет. Такие действия капитана Алексеева я всецело одобряю.
— Ты сам-то читал эти «Личные планы роста», Николай Ильич? В них есть полезные мысли?
— Да еще какие, Владимир Егорович… Лейтенанты Зубарев и Любас, выпускники Серпуховского радиотехнического училища, мечтают принять участие в освоении космического пространства, усиленно изучают астрономию и небесную механику.
— Вот даже как?.. Ничего не скажешь, похвальные замыслы.
Подполковник Павлов продолжал с воодушевлением:
— Командир батареи Стуров и его приборист, лейтенант Данильченко, на прошлой неделе выпустили стенную газету — «Литературную мозаику» — со своими стихами. Капитан Тимохов поместил в ней отрывок из своей повести: «Охота за ракетными секретами Третьего рейха».
— Что же, Николай Ильич, получается, я должен направить рапорт командира 1-го дивизиона по команде.
— По всем армейским законам ты так и должен поступить. Тем более что рапорт адресован командующему армией. Тут двух мнений быть не может.
Командир полка еще раз обратился к майору Треневу:
— Ты, Дмитрий Васильевич, того же мнения?
— Поговори, Владимир Егорович, один на один с Алексеевым и направляй его рапорт генерал-лейтенанту Добышу. Он — опытнейший военачальник, наверняка поможет полку в решении наших первоочередных проблем. Полковник же Колосов, уверен, не станет мстить талантливому командиру…
Показательное комплексное занятие в стартовой батарее Стурова прошло 23 августа успешно. Четко отработали операторы Зубарев и Любас, приборист Данильченко, электрики Кармановский и Лигачев. Не подкачал стартовый расчет младшего сержанта Землянского. Только в одном эпизоде сплоховал командир батареи. Просто поторопился Стуров. Не сразу прошла его команда на подъем изделия. Пришлось операцию повторить дважды. Но гвоздем занятия стала как раз установка ракеты на пусковой стол и снятие ветрового крепления. Даже не прижатая к основанию тоннами керосина и окислителя, Р-5М двадцатиметровым карандашом взметнулась вверх, вровень с массивными соснами, и… устояла!.. Большинство солдат видели такое впервые.
Когда ракету снова уложили на лафет и увезли в хранилище, старший лейтенант Стуров построил боевой расчет и доложил командиру дивизиона об окончании занятия. Капитан Алексеев отметил слаженную работу специалистов-операторов и стартовой обслуги, четкие действия командира батареи, пожелал всему личному составу подразделения и дальше совершенствовать свое воинское мастерство. Тут же капитан Алексеев доложил об окончании показательного комплексного занятия командиру полка.
В глубине души для полковника Корнеева это был настоящий праздник. До того дня, посещая текущие занятия, он как-то и не подозревал, что в недавно сформированной им части уже имеется такая слаженная боевая единица, которая при любой проверке не ударит лицом в грязь. Прямо на учебной стартовой позиции он объявил личному составу батареи старшего лейтенанта Стурова благодарность и сообщил, что подготовит специальный приказ, в котором персонально отметит особо отличившихся на занятии офицеров и солдат.
Перед тем как направить рапорт капитана Алексеева в Смоленск, полковник Корнеев все же пригласил командира дивизиона к себе. Для начала спросил его о семье. Когда Андрей Степанович намерен привезти жену и сына в гарнизон? Алексеев ответил, что если в октябре или в ноябре он получит хотя бы краткосрочный отпуск, то тогда при возвращении в часть обязательно прихватит их с собой.
Вот после такой долгой завязки командир полка и поставил перед ним прямой, главный вопрос:
— Ваш рапорт, Андрей Степанович, остается в силе?
— А вы до сих пор не отправили его в Смоленск, товарищ полковник? — искренне удивился Алексеев.
— Нет, не отправил, — ровно сказал Корнеев. — Поначалу я посчитал, что вы погорячились, да и не во всем правы. Но, переговорив с Павловым и Треневым, я убедился, что в целом ваши доводы о преждевременном переезде подразделения на боевой комплекс в Жагари верны и обоснованы. Теперь я согласен дать рапорту ход. Пусть генерал-лейтенант Добыш станет в вашем споре беспристрастным и справедливым арбитром…
— Пусть станет, — согласился капитан Алексеев.
Август вообще выдался для полка Корнеева плодотворным. До конца месяца сдали комплексный зачет все стартовые расчеты первой батареи 2-го дивизиона капитана Рунова. На подходе был еще один расчет второй стартовой батареи. Так что коллега Алексеева по Монинской академии тоже работал довольно успешно. Очень помогли командиру дивизиона в налаживании учебы на технике командиры стартовых батарей Нагорный и Смородин, выпускники артиллерийской академии имени Дзержинского. Они прибыли в часть на исходе февраля, сразу после защиты дипломных проектов, и органично вписались в работу коллектива подразделения.
Поправлялось дело с воинской дисциплиной в 3-м дивизионе капитана Бухтоярова. Стала забываться вопиющая выходка «танкистов». Очень хорошо показал себя личный состав подразделения при строительстве грунтовой дороги к учебной стартовой позиции и восстановлении гарнизонного стадиона.
К концу августа значительно укрепилась автомобильная служба, тыл полка, инженерно-техническая и геодезическая службы. Главный инженер части майор Андреев, при поддержке инженерно-технической службы дивизии, приступил к созданию группы регламента. Во всех дивизионах появились прилично оснащенные медицинские пункты.
Вызов в Москву, в Главный штаб ракетных войск, стал для полковника Корнеева неожиданностью. Оказалось, в связи с переформированием ракетных бригад в дивизии Главком ракетных войск Неделин решил провести оперативное совещание с командирами всех соединений и частей. Подготовку их по проблеме стратегической обстановки на Западном театре военных действий Митрофан Иванович взял на себя. Другие вопросы — о правилах пользования полетными заданиями, способах подготовки исходных данных для стрельбы, по организации боевого управления через командные пункты дивизий и полков — готовили ведущие специалисты его штаба.
Занятия получились насыщенными и интересными. Неделин построил их в форме непринужденных бесед, когда на любой вопрос, специальный или бытовой, можно было тотчас получить исчерпывающий ответ. Даже откровенный педант полковник Колосов и тот вынес из встреч во Власихе много полезного для себя. По окончании занятий первого дня, он вдруг заявил Корнееву: «Вот так, Владимир Егорович, и мы должны строить свои отношения с подчиненными. Проку будет намного больше, чем от непродуманных волевых приказов».
Отвечая на вопрос полковника Корнеева: «Какую новую ракетную технику можно ожидать в боевых частях в ближайшие годы?», Неделин сослался на недавнее сообщение в газетах о запуске все более тяжелых кораблей-спутников Земли. Он особо подчеркнул, что каждый килограмм их стартового веса требует от конструкторов значительного наращивания мощности двигательной установки. Главком ракетных войск сделал вывод, что и боевым частям скоро придется иметь дело с двухступенчатыми ракетами, которые наверняка станут межконтинентальными. Оснащены они будут мощными ядерными зарядами. Но это — ближайшее будущее ракетных войск, предупредил Главный маршал. Задача дня — быстрейшее овладение той техникой, которая уже имеется в частях.
Главком ракетных войск сообщил также командному составу дивизии, что на днях он подписал директивное письмо в адрес полковника Колосова о подготовке не менее трех стартовых батарей для отправки на полигон Капустин Яр в Поволжье для сдачи зачетов на допуск к практическим пускам ракет. Командир дивизии, сразу после занятий, предупредил полковника Корнеева, что выполнять этот приказ Главкома ракетных войск придется стартовым батареям 1-го дивизиона капитана Алексеева.
Через пару часов после возвращения из Москвы полковник Корнеев созвал оперативное совещание, на которое были приглашены его заместители и командиры дивизионов.
Выслушав соображения участников совещания о порядке подготовки «полигонного десанта», полковник Корнеев обнародовал свое решение. В Капустин Яр отправятся обе батареи 1-го дивизиона и сдавшая комплексный зачет стартовая батарея капитана Рунова. Во главе усиленного дивизиона в Поволжье был назначен капитан Алексеев.
Спустя два дня из Шауляя поступил дивизионный приказ по существу предстоящей командировки в Капустин Яр 1-го дивизиона. Конкретный срок отъезда в приказе не оговаривался. Полковник Колосов пообещал сообщить о нем дополнительно. Неопределенность со сроком готовности вызывала в полку Корнеева нервозность — приказ о выезде мог поступить в любое время. Капитана же Алексеева волновала подготовка боевых расчетов во второй стартовой батарее старшего лейтенанта Сильницкого. Не все ладилось в ней в ходе учебных занятий.
В отличие от командира первой стартовой батареи Стурова его коллега Сильницкий, тоже выпускник инженерной академии имени Жуковского, не придавал такого значения подбору номеров в боевых расчетах. Это и послужило основной причиной серьезного происшествия на комплексных занятиях с «прожигом» в начале сентября.
Выключение двигательной установки производилось тумблером «Аварийное выключение двигателя» не позже четвертой секунды после нажатия кнопки «Пуск». Тут же в работу вступали обмывочно-нейтрализационные машины. Их струи должны были погасить пламя, вырывающееся из сопла двигательной установки. На в тот раз оператор замешкался и на несколько секунд опоздал надавить на тумблер «Аварийное выключение двигателя». Загорелись кабельные жгуты хвостовой части изделия. Едкий дым от горящей изоляции быстро расползался по стартовой позиции. Командир батареи Сильницкий сразу сообразил, в чем дело, и принял необходимые меры безопасности. Пожар потушили, но почти на трое суток ракета оказалась выведенной из строя…
Сентябрь приближался к своей середине, а приказа из дивизии об отправлении на полигон в Капустин Яр все не поступало. Зато полковник Колосов прислал к Корнееву авторитетную комиссию во главе с главным инженером соединения Гурновым, для выяснения причин происшедшего пожара во время комплексного занятия еще не аттестованного стартового расчета 1-го дивизиона.
По мнению Королева, все должно служить одной, главной идее. Это создает наполненность жизни. Уплотненность времени в делах была доведена у него до невероятных пределов. Он работал без передышки, без отдыха, без напрасных трат времени. Контакты с сотнями людей ежедневно, разбор сотен служебных документов, напряженные телефонные разговоры в течение всего рабочего времени, оперативные совещания… — и так каждый день. Нередко он прихватывал и выходные. А еще Главному конструктору приходилось разбирать конфликтные ситуации в его огромном хозяйстве. И Королев их разбирал, и не считал это время потерянным.
Кстати, знанием предмета Сергей Павлович буквально ошарашивал собеседников, оппонентов, жалобщиков. Он обладал к тому же феноменальной памятью, и подчиненные всегда удивлялись, как он мог держать в голове самую подробную информацию обо всем, что так или иначе было связано с ракетой. Именно эту черту, глубокое знание порученного дела, отметил в Королеве и председатель Совнаркома СССР Сталин с первой же встречи с «главным ракетчиком» страны в апреле сорок седьмого…
Закончив разговор с Севериным, Главный конструктор вслед за Воскресенским направился было в приемную. Но дверь перед ними открылась, в кабинет вошла секретарь, Антонина Алексеевна, привычно спокойно доложила:
— Сергей Павлович, приехал полковник Карпов с группой офицеров. Он говорит, что вы назначили им встречу на сегодня?
— Все правильно, Антонина Алексеевна. Назначил. Приглашайте. — И Главный конструктор сопроводил свои слова широким приглашающим жестом.
Тут же, в раздумье, он медленно вернулся к своему рабочему столу, остановился перед ним, потом повернулся к двери, прикидывая про себя, что же скажет этим молодым храбрецам во вторую встречу «профессор Сергеев».
И вот вся группа из двадцати человек перед ним. Пригласив их подходить поближе, он, на ходу пожав руку полковнику Карпову, обратился к будущим космонавтам, продолжателям его дела.
— Здравствуйте, товарищи! Рад принимать вас наконец на своей базе, — Королев поздоровался с каждым, попросив назвать себя. Вот какие они, первопроходцы — Попович, Карташов, Гагарин, Титов, Варламов, Николаев, Шонин…
Главный конструктор представился и сам:
— Очень рад знакомству… Королев.
Так состоялось их более близкое знакомство, в отличие от майского, при его неожиданном появлении на занятиях. И они легко узнали того «высокого начальника», которого полковник Карпов прилюдно назвал «профессором Сергеевым». А вечером, по секрету, сказал Комарову, что это был Сергей Павлович Королев.
Хозяин кабинета усадил гостей за длинный стол перед окнами, уважительно обратился к ним с вопросом:
— Прежде всего, рад приветствовать вас, главных испытателей нашей пилотируемой продукции. Возражений не будет, если я некоторое время посвящу предмету нашего общего дела?
— Нет, конечно, Сергей Павлович, — за всех ответил Карпов.
— В двадцать девятом году, примерно в вашем возрасте, — сказал Королев, влюбленно глядя на космонавтов, — мне довелось встретиться с Константином Эдуардовичем Циолковским. Эта встреча окончательно определила мою дальнейшую жизнь. Я всецело посвятил себя разработке ракетно-космической техники. Было много неудач, но и успехи наши в этом деле теперь налицо. И вот наконец мы подошли к тому рубежу, когда стал возможен полет человека в космическое пространство. Это уже не мечта, не фантазия, а реальность завтрашнего дня. Кто-то из вас будет первым, совершит полет на трехсоткилометровую орбиту. Готовьтесь. Машина есть.
Сказав так, Главный конструктор пристально посмотрел на своих слушателей. Хотел сразу узнать их реакцию.
Карташов осторожно толкнул сидящего рядом Гагарина:
— Вот, видишь, Юрий, ставка делается на нашу группу.
Гагарин впился глазами в Сергея Павловича, который только что сказал такую захватывающую фразу: «Готовьтесь. Машина есть». Карташову он ответил:
— Слушай, Анатолий. Возможно, этим первым станешь ты.
После выжидательной паузы Королев продолжал:
— Полеты в околоземное пространство предъявят людям очень строгие требования. Помимо общей подготовки и универсальных физических данных, космонавтов должно отличать умение управлять сложнейшей техникой. Им необходима определенная летная практика, мгновенная реакция для принятия решений в экстремальных условиях. Вот почему при отборе кандидатов в первый отряд предпочтение было отдано вам, летчикам реактивной истребительной авиации, настоящим воздушным универсалам. Совершая полеты в стратосфере, вы соединили в одном лице и пилота, и штурмана, и бортинженера, и связиста. Ваш летный опыт существенно сократил время подготовки первого космического полета. По всей видимости, он ограничится только одним витком вокруг Земли. Кто-то из вас доставит нам уникальную информацию о работе систем жизнеобеспечения корабля, о поведении человеческого организма в условиях невесомости. Этим полетом завершится начальный этап «теоретического космоплавания» и начнется следующий — этап практической космонавтики.
Ничего подобного летчики еще не слышали от тех, кто встречался с ними до этого дня на теоретических занятиях. Глуховатый, но уверенный голос Главного конструктора покорял, завораживал их «космическое воображение».
Ракетно-космический «оракул» продолжал вдохновлять:
— У нас имеется впечатляющая программа. Возникла идея выхода человека в открытый космос, а также предусматривается идея Циолковского о создании на орбите Земли постоянно действующей научной станции со сменяющимся экипажем. Сегодня на нашем производстве вы познакомитесь не только с реальным космическим кораблем, который для кого-то из вас станет временным орбитальным домом, но и увидите спускаемый аппарат. Его менее совершенный предшественник доставил на Землю целехонькой собачку Лайку. Я посчитаю себя удовлетворенным, если, примитивно изложив наши ближайшие и немножко завтрашние планы, помог вам определиться в чрезвычайно интересном деле. Теперь я готов выслушать и ответить на интересующие вас вопросы.
Первый вопрос Главному конструктору задал Титов:
— Скажите, Сергей Павлович, почему регион для отбора в наш отряд ограничился только европейской частью страны?
— Потому, — ответил Королев, — что нас уже поджимало время. Эту работу надо было провести за три-четыре месяца. А требования к летному составу везде одинаковы, что в Прибалтике, что в Приморье. Кстати, тебя, Герман, и Павла Поповича медики легко обнаружили недалеко от Москвы.
Вопрос Варламова был того же плана:
— А почему, Сергей Павлович, были названы такие строгие критерии для кандидатов: рост — не более ста семидесяти сантиметров, возраст — до тридцати лет?
Главный конструктор ответил и на него:
— Еще год назад космический корабль существовал лишь на листах ватмана, и мы исходили из его конкретных размеров. А возраст?.. Известно, что организм молодых людей менее подвержен разным заболеваниям. В моем возрасте не перенести больших физических нагрузок и не так просто решиться на такой полет.
— Сергей Павлович, как изменятся впредь наши тренировочные занятия? — задал вопрос Карташов.
— Они будут расширяться и углубляться, дорогие товарищи. Основное внимание оставшегося до полета времени будет уделено изучению отдельных систем жизнеобеспечения космического корабля, — четко ответил Королев.
— Вы здорово выручили нас, Сергей Павлович, на первом этапе подготовки, — вступил в разговор Гагарин. — А то ведь Евгений Анатольевич устроил нам поначалу «настоящий медпросвет».
— Что ты имеешь в виду, Юрий? — поставил встречный вопрос полковник Карпов.
— Как что? — повторил Гагарин и ответил: — Звали летать на новой технике, а на занятиях — сплошная теория. То авиационная или космическая медицина, то перегрузки, то невесомость и как с нею бороться… Мы шли испытывать новейшую технику.
— А ежедневная физподготовка? Ты, что же, Юрий, эти занятия никак не учитываешь? — снова возразил Карпов.
— Учитываю, да еще как, Евгений Анатольевич, — с долей иронии согласился Гагарин. — Разве можно забыть ежедневные пятикилометровые кроссы.
Нелюбова больше других волновал вопрос о первом полете. Он напрямую обратился к Главному конструктору:
— Сергей Павлович, вы сказали сегодня, что первым в космос полетит кто-то из нас. Но какими качествами должен, по-вашему, обладать этот заглавный космонавт?
Королев испытующе посмотрел на Нелюбова:
— Думаю, Григорий, что все эти качества в разной степени присущи большинству из вас. Я бы отнес сюда трудолюбие, смелость, любознательность, оптимизм, веру в успех полета, патриотизм.
Попович достал записную книжку, отыскал нужную страничку, обратился к Королеву:
— Сергей Павлович, на днях я прочитал интересную книгу о летчиках. В ней есть такие строки: «Без романтики мы не сможем жить. Мир остановится. Хочется верить, что двигают вперед мечтатели и фантазеры. Это просто другое название революционеров, изобретателей и поэтов».
Главный конструктор с воодушевлением воспринял «демарш» Поповича, поддержал его:
— Очень правильные слова, Павел. Я тоже люблю мечтать. Без мечты я не представляю своей работы. Я мечтал летать на самолетах собственной конструкции, но после встречи с Циолковским решил строить ракеты. Я ушел от Константина Эдуардовича с одной мыслью — строить ракеты и летать на них. Всем смыслом моей жизни стало осуществить мечту и пробиться к звездам.
— Скажите, Сергей Павлович, а программа нашего обучения предусматривает специальные тренировки на космодроме? — задал неожиданный вопрос Варламов.
— Несомненно, Валентин, — ответил Королев. — Только произойдет это, по-видимому, уже в следующем году, после серии экспериментальных запусков кораблей-спутников, оснащенных соответствующей аппаратурой…
Когда вопросы будущих космонавтов наконец иссякли, Главный конструктор предложил им отправиться в сборочный цех. Возле первого в ряду космического аппарата находились его помощники Воскресенский и Ивановский.
Воскресенский тут же обратился к Королеву:
— Кто будет начинать упражнение, Сергей Павлович?
— Ты готовил программу, ты и начинай, — твердо сказал Королев и тут же обратился к своим гостям: — Товарищи космонавты! Я представляю вам своего заместителя по летным испытаниям Леонида Александровича Воскресенского, одного из разработчиков сложных испытательных комплексов здесь и на Байконуре. А Олега Генриховича Ивановского, ведущего конструктора одноместного космического корабля, по-моему, представлять не надо. Он много раз приезжал к вам, в Звездный, проводил занятия по ракетной технике и отдельным системам корабля. Цель сегодняшнего упражнения — знакомство с его системами жизнеобеспечения и спускаемым аппаратом. С последним объектом вы еще не знакомы. Так что сегодня мы сделаем новый шажок вперед, раздвинем свои космические горизонты. Вступление я сделал. Теперь передаю слово Леониду Александровичу.
— Товарищи будущие космонавты! — сказал Воскресенский и жестом пригласил гостей ближе к кораблю. — Сегодня у вас только первое знакомство с серийным изделием. Конструктивно он состоит из двух частей: приборного отсека с тормозной двигательной установкой и спускаемого аппарата. Форма его шарообразная. Она опробована на первом искусственном спутнике Земли. В центре спускаемого аппарата находится кресло пилота. Над иллюминатором, на противоположной от входного люка стороне, помещена приборная доска. Посмотрев на нее, космонавт сразу узнает о давлении воздуха, температуре, содержании кислорода и углекислого газа в кабине. Вмонтированный в приборную доску вращающийся глобус будет в каждый данный момент показывать пилоту ту точку Земли, над которой он пролетает. Управление кораблем автоматическое. Пилот, заняв место в кабине, проверив скафандр и связь с Землей, не должен впредь вмешиваться в работу бортовых систем. От него не требуется проверка аппаратуры, умение управлять кораблем.
У Гагарина невольно вырвался вопрос:
— Так что же, Леонид Александрович, наше пребывание в кабине сводится к роли обыкновенного стороннего наблюдателя?
Главный конструктор подошел к своему заму:
— Вот, Леонид Александрович, ты и получил первый вопрос по существу… Как ты ответишь на него Юрию?
— Отвечу, Сергей Павлович, — уверенно сказал Воскресенский. — Полет корабля в автоматическом режиме не предусматривает какого-либо вмешательства пилота.
— Если полет протекает штатно, — добавил Королев. — Но в аварийной ситуации космонавт обязан отключить автоматику и перейти на ручное управление.
— Смотря какая аварийная ситуация, Сергей Павлович, — не согласился Воскресенский.
Но Королев продолжил свою мысль:
— Особенно важно это при спуске. А тут мы придумали для пилота небольшой технико-психологический секрет. О работе «логического замка» расскажет Олег Генрихович.
По крутой стремянке Ивановский поднялся к входному люку спускаемого аппарата, открыл дверцу, пояснил:
— В аварийной ситуации при спуске пилоту необходимо правильно выбрать место будущей посадки, чтобы в расчетное время включить тормозную систему, ведь тормозной путь корабля займет свыше одиннадцати тысяч километров. Включение тормозной двигательной установки обеспечивается кнопкой, окрашенной в красный цвет. Выше ее располагается два ряда кнопок с цифрами. Нажав три из них в определенном порядке, космонавт получает возможность перехода на ручное управление тормозной системой корабля. Эти «секретные цифры» хранятся в специальном бортовом пакете и являются кодом для срабатывания «логического замка». Чтобы в экстремальных условиях осуществить такой переход, космонавт должен иметь «холодную голову», не терять выдержки и самообладания. В противном случае корабль продолжит полет в автоматическом режиме.
Тут Королев остановил своего заместителя:
— Хорошо, Олег Генрихович. На этом мы, пожалуй, и завершим первое ознакомительное упражнение. А теперь, кто из будущих космонавтов желает опробовать кресло пилота нашего первого космического объекта?
— Разрешите мне, Сергей Павлович? — претендент, а это произнес Гагарин, нашелся быстро.
Главный конструктор разрешил. И Юрий, словно перед ним была привычная кабина истребителя, поднялся к входному люку корабля, уверенно взялся за подлокотники… Но тут же спустился вниз, расшнуровал и снял ботинки на брезенте, в носках вошел в спускаемый аппарат, сел в кресло, по-хозяйски внимательно осмотрел кабину. По выходе он объявил коллегам:
— Нормальная кабина. Лететь можно.
Главный конструктор отвел Ивановского в сторону, заключил:
— Вот, Олег Генрихович, это и есть тот летчик, который первым полетит на орбиту… Юрий Гагарин… Под него и следует готовить все космическое одеяние…
В тот день Королев приехал домой чуть раньше обычного. Нина Ивановна сразу заметила его бодрое расположение духа. Как всегда, взглянув на мужа, спросила:
— У тебя, Сережа, произошло что-то важное?
— Произошло, Нинок, — весело ответил Главный конструктор и, не снимая пиджака, прошел к жене на кухню. — Да еще какое важное. Сегодня я пригласил к себе в ОКБ будущих космонавтов. Ты не можешь себе представить, какие замечательные ребята готовятся у Карпова в Звездном к полету.
— Так что же, скоро действительно кто-то из них полетит на орбиту Земли на твоем «Востоке»?
Название космического корабля «Восток» Сергей Павлович придумал еще в середине мая, на Байконуре, но никому о нем не говорил до сих пор. Он решил, что обнародует его только при запуске корабля-спутника с человеком. Тогда Нине Ивановне была известна маленькая тайна мужа. Когда он, ополоснув лицо в ванной, снова пришел к ней на кухню, где жена готовила ужин, Нина Ивановна повторила свой вопрос:
— Значит, скоро ты снова отправишься в Казахстан, чтобы запустить кого-то из них на околоземную орбиту?
Сергей Павлович обнял жену за плечи, повернул лицом к себе, но ответил ей не совсем уверенно:
— Понимаешь, Нинок, нам еще предстоит сделать кое-что важное по «Востоку», чтобы первый космонавт обязательно возвратился живым на Землю. Это — важнейшее и непременное условие. А запустить корабль без такой исключительной гарантии мы действительно могли бы даже в июле.
— Но ведь вы уже возвращали на Землю, Сережа, Лайку и мышей?.. — удивилась Нина Ивановна. — Никаких проблем не возникло.
— Понимаешь, моя дорогая женушка, требуется вернуть с орбиты разумное существо, которое, помимо записей датчиков, внятно расскажет моим товарищам и мне о личных ощущениях в ходе самого полета.
Королев медленно опустился на стул и продолжил прежнюю мысль:
— Кошка, падая с высоты, всегда опускается на ноги и таким образом гасит скорость. А у нас на парашютных прыжках самый опытный летчик Беляев оступился и сломал ногу. Теперь находится в госпитале. Яздовский предложил отчислить его из отряда, но я запретил. Отчисление для Павла Ивановича, прошедшего многотысячный отбор, стало бы огромной душевной травмой на всю оставшуюся жизнь.
После ужина Нина Ивановна снова вернулась к разговору. Она вошла в кабинет и, присев на диван в простенке между окнами, спросила как бы между прочим:
— Так какие запуски, Сереженька, ты сейчас готовишь?
— До конца года мы запустим на околоземную орбиту два или три корабля-спутника с собачками. И только потом, с разрешения правительства, поставим вопрос о полете человека.
— Вот это очень правильно, с разрешения правительства, — поддержала Нина Ивановна и сделала вывод: — Зачем тебе, Сережа, брать всю ответственность только на себя?
— В любом случае, Нинок, главная ответственность остается на мне, — твердо заявил Главный конструктор. — Правительство примет решение только после моего доклада об окончательной готовности к полету.
— Подумать только, как вся ракетная тематика завязана теперь на твоих работах, — сказала Нина Ивановна. — За полет человека в космос отвечаешь ты. Перевооружение регулярных частей армии боевыми ракетами маршал Малиновский тоже не снял с тебя полностью. А скоро Курчатов предложит тебе разработать специальную ракету для доставки в Америку своих ядерных изделий.
Сергей Павлович с интересом посмотрел на жену:
— Ты, Нинок, на глазах становишься моим важным советником в ракетных делах. Представь себе, я о заботах Игоря Васильевича до сих пор не имел времени подумать и, кстати, у нас с тобой никогда не было о них разговора.
После возвращения с парашютной подготовки из Энгельса все будущие космонавты занимались очень много. Гагарин не являлся исключением. Помимо напряженных теоретических занятий и тренировок в Звездном, Юрий основательно штудировал по вечерам «открытые конспекты» по астрофизике, геофизике, космической связи и астрономии. Появились на его рабочем столе томик Циолковского, книга писателя-фантаста Ефремова «Туманность Андромеды». Он хотел как можно больше узнать, что ожидает его в полете, о роли человека на борту космического корабля. Гагарин увлеченно читал книги и искренне удивлялся — как можно было полстолетия назад описать то, чем их отряд основательно занимался сейчас, в шестидесятом? В Печенге он считал себя приличным знатоком идей Циолковского, но на занятиях в Звездном воочию убедился в скудости своих знаний.
Вечером 18 июня Юрий вернулся домой каким-то особенным, окрыленным. Громко чмокнув, поцеловал жену и дочку. Раньше Леночку на руки, листать с нею книжку, а сам вскоре начинает «клевать носом» и засыпает. А тут никакой усталости, глаза светятся радостью, с губ улыбка не сходит. Но продолжает загадочно молчать.
Валюша сразу заметила это необычное состояние мужа и, не проявляя излишнего любопытства, ровненько так спросила:
— У вас что-то интересное произошло сегодня на занятиях, Юра, или все было обычно?
Юрий, пристально посмотрев в глаза Валюше и все еще колеблясь, сказать — не сказать, ответил вначале уклончиво:
— Ну, я каждый день встречаюсь с чем-то новым и необычным…
— Но сегодня было все же что-то особенное? — проявила настойчивость Валюша.
Внутренняя борьба закончилась. Юрий решил поделиться с женой своим важным секретом:
— Понимаешь, Валюша, сегодня нас впервые пригласил к себе Главный конструктор, Сергей Павлович Королев, рассказал нам о своем корабле, а потом показал его.
— Какой, какой корабль? — переспросила Валентина.
— Какой?.. Космический! Тот самый, на котором скоро полетит кто-то из нашего отряда.
Валентина не сразу поверила своим ушам:
— Когда полетит кто-то из вашего отряда?
Лицо Гагарина сразу стало серьезным:
— Я точно не знаю. Сергей Павлович не сказал нам о сроках. Но, видимо, скоро.
— Первым полетишь, наверное, ты? — выдавила из себя Валентина.
— Не знаю, кто именно, — в задумчивости повторил он. — Но ты послушай. Сергей Павлович с каждым поздоровался за руку, сразу расположил нас к себе. Он назвал нас «главными испытателями своей продукции», обращался с нами, как с равными, как со своими ближайшими помощниками. Главный конструктор сказал, что в первый полет отправится только один человек на трехсоткилометровую орбиту, с первой космической скоростью, и первым может стать любой из нас… Но почему-то задержал взгляд на мне.
Разговор происходил за ужином, и у Валюши выпала из рук ложка. Она взволнованно попросила:
— Не скрывай, Юра. Ты напросился быть первым?
— Нет, сегодня ведь еще не решалось, кто полетит первым, — спокойно возразил Гагарин и продолжил свой рассказ: — Ответив на все вопросы, Сергей Павлович пригласил нас в цех, где на специальных подставках стоит несколько одинаковых шаров-кораблей. Об их устройстве нам рассказали заместители Главного конструктора. После этого Королев предложил нам опробовать кресло пилота в кабине. Тут я действительно оказался первым. Понимаешь, просто так получилось.
И в конце июня еще никто из руководителей Центра подготовки не говорил в отряде о сроках полета человека в космос. Учебные нагрузки между тем постепенно нарастали. В зените лета начались суровые испытания на вибростенде и в термокамере, снова на центрифуге и в сурдокамере. Их дополняли интенсивные тренировки на бегущей дорожке, качелях «Хилова», в кресле «Барани». Очень интересными стали занятия на материальной части. Больше всех вопросов по ходу их инженеры и конструкторы получали от капитана Комарова и старшего лейтенанта Гагарина. Вроде им хотелось больше других знать, как работают важнейшие системы жизнеобеспечения космического корабля.
Очень сложными выдались тренировки на центрифуге. Каждому испытанию предшествовал тщательный медицинский осмотр летчика: температура, пульс, дыхание, кардиограмма. В случае допуска лаборанты устанавливали датчики и помещали пациента в кабину. Давался старт. Центрифуга быстро набирала обороты до контрольных отметок со строгой временной задержкой.
После первой же тренировки на центрифуге с восьмикратной перегрузкой врачи обнаружили на спине Карташова покраснения. Сначала их приняли за случайность, но две следующие тренировки подтвердили предварительный диагноз: это — потехи, точечные кровоизлияния. Приговор медиков был неумолим. Карташова немедленно отчислили из отряда. Место Анатолия в «ударной шестерке» занял Нелюбов. Заменить Карташова мог достойнейший кандидат, капитан Комаров. Но и его организм слишком избирательно реагировал на требования той же центрифуги. А тут еще врачи обнаружили у Владимира в июле экстрасистолу — нарушение сердечного ритма. И предпочтение было отдано человеку с безупречным здоровьем.
Труднейшее испытание поджидало будущих космонавтов при «многосуточной отсидке» в сурдокамере. Дольше всех, пятнадцать суток, отпахал в полном безмолвии первый доброволец Быковский. Потом он всячески подбадривал коллег: «Ничего особенного. Я не сломался, выдержите и вы». Жить в ограниченном пространстве и абсолютной тишине неуютно, но к этому надо привыкнуть, потому что это повторится в космическом полете. В отсутствие общения важно загрузить себя работой. Это — единственный выход, все время ведь спать не удастся.
Эксперимент проводился под круглосуточным наблюдением врачей. Вслед за Быковским испытание прошли Николаев, Попович, Волынов. У Рафикова на третьи сутки во время сна отказал датчик дыхания. Дежурный врач посмотрел в иллюминатор и обмер — лежит человек и не дышит. Он написал записку, положил в передаточный люк, включил микрофон: «Марс Закирович! Ознакомьтесь с почтой передаточного люка». Рафиков подхватился. Теперь настала его очередь испугаться. Ему показалось, что начались слуховые галлюцинации… Отказавший датчик быстро заменили и продолжили эксперимент.
В середине июля Леночку Гагарину определили в детские ясли. Валюша устроилась работать по специальности. Юрий все больше времени стал проводить на тренажном комплексе космического корабля, который только что вступил в строй действующих и позволял отрабатывать на Земле все элементы полета и посадки корабля. К тому же приближались зачеты и экзамены по теории и материальной части. Посещение театров и кино пришлось на время отложить.
Продолжались напряженные тренировки. Но 24 июля начальник Центра подготовки выделил пару часов и предложил всему отряду съездить на Медвежьи озера, поплавать и позагорать. Варламов решился прыгнуть в воду прямо с берега. Пока он раздевался, в воду бросились Быковский и Шонин. Валерий пропахал лбом песок и предупредил о малой глубине. Георгий тоже ткнулся в дно руками. Валентин прыгнул вслед за ним и ударился в песок головой. Он вышел на берег хмурый, чувствуя сильную боль в шее. Варламов на городском автобусе вернулся в Звездный и обратился в госпиталь. Врачи поставили диагноз: «Смещение шейного позвонка» и на полтора месяца уложили его на больничную койку. В «ударной шестерке» Валентина заменил старший лейтенант Быковский.
В самом конце июля подошла очередь Гагарина на эксперимент в сурдокамере. Почти две недели находился он в абсолютной изоляции. Для Валюши это была его очередная «служебная командировка». Юрий составил для себя четкий распорядок, в котором главным была работа. Он читал Ефремова, рисовал звездное небо, записывал свои размышления о характере предстоящего полета. Порой, правда, становилось невмоготу от беспомощности и одиночества. Но волевым усилием Гагарин побеждал минутные слабости и в сотый раз отстукивал на ключе ставшее привычным радиосообщение: «Настроение бодрое. Ничего особенного не происходит. Живу отлично. Продолжаю трудиться».
Врачи придавали эксперименту в сурдокамере особое значение. В специальном журнале по каждому испытанию делалась итоговая запись. Юрий удостоился похвальных эпитетов: «В опыте по длительному пребыванию в замкнутом пространстве Гагарин показал высокий уровень функциональных возможностей нервно-психологической сферы, высокую устойчивость к воздействию экстрараздражителей — умение владеть собой, способность расслабляться даже в короткие паузы, быстро засыпать и самостоятельно пробуждаться в заданный срок. Одиночество он перенес легко. Отклонений от нормы не обнаружил».
Почти каждый раз, когда летчики появлялись на опытной базе ОКБ, Сергей Павлович непременно выкраивал полчаса или час, чтобы встретиться с подопечными, поговорить с ними по душам. В середине августа, предваряя занятия инженера Севастьянова по системе регенерации, Главный конструктор сказал космонавтам: «У нас все готово к полету, но надо еще раз все как следует проверить, опробовать, убедиться в надежности, безопасности для жизни. Если кто-то из вас скажет мне, что ради полета в космос он готов пожертвовать жизнью, то я перестану уважать этого человека. Жизнь — это самое дорогое благо и за нее надо бороться, идти на все, кроме предательства и подлости».
За испытанием в сурдокамере последовала нелегкая «парилка». Сутки в скафандре при температуре свыше пятидесяти градусов и влажности сорок процентов первым провел Шонин. Его сменил Волынов. И здесь отличился Рафиков. Через восемь часов после облачения в космический костюм его одолел сон. Почти сразу пошли сновидения с видами на море, горными водопадами, фонтанами. Пот сочился из всех пор испытуемого, а тут — бесподобная идиллия… Так Марс и проспал почти до конца эксперимента.
Барокамеру и невесомость все космонавты прошли без особых замечаний. Лишь Николаев, неожиданно для самого себя, очень трудно перенес «подъем» всего на шесть тысяч метров. Тогда как невесомость, в сравнении с другими упражнениями, здорово повеселила их. Попович так и сказал после полета с летчиком-испытателем Хаповым: «Я поначалу попробовал петь в сурдокамере. Не получилось. А тут пожалуйста, чем сильнее орешь, тем четче слова выговариваются».
Успешный запуск Белки и Стрелки 19 августа оживленно обсуждался в отряде. Особенно горячился Нелюбов.
— Поверь мне на слово, Алексей, — безапелляционно заверял он Леонова, — что это предпоследний, если вообще не последний пробный запуск корабля-спутника.
— Но Сергей Павлович говорил недавно другое, что еще много будет контрольных пусков, — возразил Леонов.
— Тогда запуска с собачками еще не было, — продолжал настаивать Григорий. — А они улетели как раз на таком корабле, на котором должен полететь и кто-то из нас. Это ведь просто здорово, космонавт Леонов!
Гагарин не слышал этого жаркого диалога. Леонов пересказал его содержание Юрию в автобусе, когда вечером семейные возвращались из Звездного домой. Теперь за ужином в квартире Гагариных на Ленинском проспекте, в присутствии жен Валентины и Светланы, тема о полете собачек получила дальнейшее развитие. Неожиданно для Леонова Юрий поддержал мнение Нелюбова:
— Леша, согласись, Белка и Стрелка слетали неплохо. Теперь очередь лететь кому-то из нас.
Возможно, в тот момент он представил себя пилотом уже знакомого космонавтам «серебристого шара».
Вернувшись с Байконура, Королев на следующий день появился в Звездном. Тут он выступал в роли «главного приемщика» всего того, что создавалось в Центре подготовки людей особенной профессии. Придирчиво, не в первый раз осмотрев тренажный комплекс, оценив весь ход занятий в отряде, Сергей Павлович не упустил случая поздравить Леонова с пополнением в семействе, а потом подвел некий промежуточный итог.
— На первых порах все идет неплохо, — сказал он будущим космонавтам. — Только что мне сообщили об успешном возвращении на Землю Белки и Стрелки. Но надо уже сейчас думать, что делать дальше. Без прочного задела нужного хода вперед не получится. Нам с вами предстоит большая работа, дорогие товарищи. И чем дальше мы продвинемся в своем особенном деле, тем ее будет все прибывать.
Покидая объект, Главный конструктор договорился с генералом Каманиным, взявшим с лета подготовку космонавтов под свое непосредственное командование, о составлении профессиональных характеристик на всех членов отряда. Разумеется, Николай Петрович поручил подготовить такие бумаги их непосредственному начальнику, полковнику Карпову.
Характеризуя Юрия, Евгений Анатольевич написал: «Любит зрелище с активным действием, когда превалирует героика, воля к победе, дух совершенствования. На собраниях вносит дельные предложения, зная жизнь лучше, чем некоторые его товарищи. Постоянно уверен в себе, в своих силах. Уверенность всегда устойчива. Его очень трудно, по существу невозможно вывести из состояния равновесия. Настроение обычно немного приподнятое. Вместе с тем трезво рассудителен. Наделен беспредельным самообладанием. Тренировки переносит легко. Работает результативно. Развит весьма гармонично. Чистосердечен. Вежлив, тактичен, аккуратен до пунктуальности. Скромен.
Интеллектуальное развитие Гагарина высокое. Прекрасная память. Выделяется среди коллег широким объемом активного внимания, сообразительностью, быстрой реакцией. Усидчив. Тщательно готовится к занятиям и тренировкам. Уверенно манипулирует формулами небесной механики и высшей математики. Не стесняется отстаивать точку зрения, которую считает правильной. В спортивных играх занимает место инициатора, вожака, капитана команды. Как правило, здесь играет роль его воля к победе, выносливость, целеустремленность, ощущение коллектива. Любимое слово — „работать“. Он заботливый семьянин. Отношения с женой нежные, товарищеские».
Внимательно прочитав все «профессиональные характеристики», Королев отметил для памяти четверых — Титова, Нелюбова, Гагарина и Комарова. Сделал короткую запись об этом в своей записной книжке. Когда в следующий раз он приехал в Звездный и после осмотра строящихся объектов появился в учебном корпусе, то встретил там первым как раз их автора, Карпова. Шутливо обратился к нему с вопросом:
— Как чувствует себя главный столоначальник специального ордена первых инопланетян?
Начальник Центра подготовки ответил Королеву:
— Как человек военный, Сергей Павлович, я вынужден в ближайшее время пожаловаться на вас в начальствующие инстанции.
Главный конструктор удивился:
— Что так, Евгений Анатольевич?.. По какому поводу ты намерен предпринять столь ответственный шаг?
— Неужели не догадываетесь? Вспомните, пожалуйста, сколькими прозвищами вы уже наделили меня за время нашего знакомства? — пояснил начальник Центра подготовки.
— О, это возможно, — улыбнулся Королев. — Но я, по причине острой нехватки времени для писчих забав, не фиксирую свои литературные упражнения, Евгений Анатольевич. Так что искренне прошу тебя напомнить хотя бы некоторые из них.
— Ну, самое едкое, конечно, это «взводный полковник». Затем были «Президент звездного Центра подготовки» и «Ракетчик от медицины»… Какова избранная подборочка!
— Но меня тоже на производстве величают «ЭСПЭ», Евгений Анатольевич. Так что же, по-твоему, и мне пора настрочить докладную записку Хрущеву?
— Хорошо, Сергей Павлович, я жаловаться раздумал, — сказал, улыбаясь, Карпов и пригласил Главного конструктора в учебный класс: — У наших подопечных появились к вам вопросы.
— На вопросы надо обязательно отвечать, — согласился Сергей Павлович.
Вопросов набралось немало. Будущие космонавты уже чувствовали себя в отношениях с Главным конструктором естественно и спрашивали его обо всем, что их волновало. Комаров начал с вопроса о космодроме: «Программа обучения в Центре подготовки предусматривает тренировки на космодроме?» Титов спросил: «Почему космодром построен так далеко от Москвы?» Николаев уточнил: «Правда ли, что существовал и „Марийский вариант“ его размещения в Поволжье?» Выявились неясности и на материальной части, но Королев ответил только на вопрос Гагарина: «Какие именно усовершенствования внесены конструкторским бюро Северина в космическое кресло пилота?» Вопросы Шонина, Аникеева и Рафикова Сергей Павлович записал, но ответить на них пообещал в другой раз, если специалисты его ОКБ не смогут заменить Главного конструктора на ближайших занятиях.
Начало сентября выдалось радостным для семейных космонавтов — они получили в Звездном новые квартиры. Теперь отменялись часовые поездки на занятия и обратно. Все сразу оказалось рядом — учеба и работа. Валентина написала письмо в Оренбург и пригласила мать на новоселье. Такое же приглашение получили и родители Юрия, но в этот раз ни Анна Тимофеевна, ни Алексей Иванович приехать не смогли — вовсю шла уборка урожая, а в такое время каждый час дорог, как говорят в народе.
И все же новоселье Гагарины отметили достойно. Они пригласили к себе на вечер Леоновых, «земляка» Николаева, который до вступления в отряд служил в Смоленске, и «северянина» Шонина. В окружении молодежи и мать Валюши, Варвара Семеновна, почувствовала себя лучше, после недавней потери мужа. А дочке-то какая выпала радость: и с мамой поговорить, и квартире порадоваться и… пообещать бабушке весной внука.
Дивизионная комиссия подполковника Гурнова еще находилась в полку Корнеева, когда из Шауляя поступил наконец приказ о командировании дивизиона Алексеева в Капустин Яр для проведения контрольных стрельб. Поездка заняла полтора месяца и была нелегкой. И в дороге, и на полигоне от личного состава потребовалась повышенная отмобилизованность, соблюдение высокой воинской дисциплины. Тут ведь не отправишь солдата-нарушителя на гауптвахту даже за серьезный проступок, так как он являлся номером боевого расчета и нес в нем определенные обязанности.
Полигонная обслуга работала строго по графику. Неделя была отпущена личному составу дивизиона Алексеева на обустройство, две недели — на подготовку к сдаче зачетов и допуск к учебному пуску ракеты. Делалось это по-батарейно.
Успешно, с первого захода, прошли контрольные операции боевые расчеты заглавных батарей обоих дивизионов. Подразделения Стурова и Бессонова отработали грамотно и четко, как были обучены на боевом комплексе. А вот боевые расчеты батареи Сильницкого не смогли добиться положительного результата с первого раза. Им пришлось выезжать на позицию дважды и все операции повторять заново. В первом случае не все получилось при выполнении операций по заправке изделия горючим и окислителем. Трудно было всем, но особенно заправщикам. Они выполняли учебные операции в положенной для этого форме, одетые в средства защиты, в противогазах.
Кроме того, контрольные стрельбы подразделения проводили в сложных погодных условиях. Почти ежедневно шли дожди, было ветрено. Капитан Алексеев, офицеры его штаба, командиры батарей и боевых расчетов проявили себя с самой лучшей стороны. Не зря они не знали покоя ни днем, ни ночью. Результат получился отменный. Впервые в истории Капустина Яра две батареи Стурова и Бессонова провели учебно-боевые пуски ракет Р-5М с оценкой «отлично», а батарея Сильницкого — «хорошо». Усиленный дивизион капитана Алексеева «со щитом» торопился вернуться на место постоянной дислокации к ноябрьскому празднику. С трудом, но успели.
За время их отсутствия на боевом комплексе в Жагари произошли разительные перемены. Строители возвели три щитовых казармы, одна из которых, по решению полковника Корнеева, сразу перепланировалась внутри под учебные классы для каждого отделения стартовой батареи по специальностям: стартовики, двигателисты, компрессорщики, электроогневики, дизелисты, заправщики окислителем, горючим, перекисью водорода. Классы уже оснащались войсковой мебелью.
На боевом комплексе 2-го дивизиона, вблизи Можейкяя, в щитовой пристройке к солдатской казарме, разместилась мастерская для изготовления действующих макетов и индивидуальных тренажеров. В дело пошли узлы и детали от списанных самолетов и ракет первых поколений. Часть тренажных средств поступила с ремонтных заводов ракетных войск. В начале ноября в полк поступил экземпляр электронного пульта, сконструированный инструктором армейской инженерной службы майором Шукаевым. Он позволял производить программированное обучение и проверку знаний по ракетной технике и технологии подготовки ракет к боевому пуску.
Командир полка предложил капитану Алексееву выступить на полковом офицерском совещании с сообщением о полигонной учебе подразделения, а свои рекомендации о подготовке к ней других подразделений части обязательно представить в письменном виде. На этом же совещании, по предложению капитана Алексеева, выступили и другие офицеры, принимавшие участие в контрольных стрельбах.
Ввиду происшедших на боевом комплексе перемен, ни полковник Корнеев, ни капитан Алексеев не вспоминали о судьбе рапорта последнего в адрес командующего армией. Для командира 1-го дивизиона так и осталось секретом, были ли вообще приняты по нему какие-либо меры, и был ли ознакомлен с рапортом сам полковник Колосов.
На торжественном собрании полка, посвященном 43-й годовщине Великого Октября, капитаны Алексеев и Тимохов были награждены медалями «За безупречную службу». Командирам стартовых и транспортной батарей — Стурову, Сильницкому и Фомину — полковник Корнеев объявил благодарности. Командиры боевых расчетов и отличившиеся на учениях солдаты были отмечены в приказах командиров дивизионов.
В этот же предпраздничный вечер решился очень злободневный вопрос для капитана Алексеева. Командир полка пообещал ему сразу после праздника подписать приказ и отпустить его в очередной отпуск. Андрей Степанович мог наконец поехать на родину и вернуться в часть с семьей, впервые увидеть сына-первенца. Жена Вера писала, что сынишка очень хорош и внешне похож на отца. Но ему, конечно, хотелось увидеть своими собственными глазами.
После торжественного собрания Алексеев сразу ушел домой, чтобы перед отпуском как следует отоспаться за всю бессонницу последних двух месяцев. Не получилось. В полночь ему позвонил полковник Корнеев, с наигранной веселостью сказал:
— Поторопился я, Андрей Степанович, пообещать тебе отпуск.
— Значит, приказ об отпуске не будете подписывать, Владимир Егорович?.. Почему?
— Не буду. Полчаса назад мне позвонил Мезенцев и сообщил, что поступила телефонограмма из штаба дивизии, чтобы ты 9 ноября утром прибыл в Шауляй. Расшифровки, по какому именно поводу вызов, в телефонограмме нет.
— К кому конкретно я должен явиться, товарищ полковник?
— К кому явиться, тоже не указано, но подписал вызов полковник Колосов. Значит, к нему и обращайся.
Полковник Колосов принял командира дивизиона Алексеева доброжелательно. Поздравив личный состав его подразделения с успешным «зачетным марафоном» в Капустином Яру, командир дивизии предложил строптивому подчиненному возглавить инструкторскую группу соединения по ракетному комплексу с ракетой Р-12, которую ему довелось изучить летом в артиллерийской академии имени Дзержинского. Кроме того, находясь на полигоне, Алексеев, по собственной инициативе принял активное участие в учебно-боевом пуске нового изделия. Но сдать зачеты и получить допуск к самостоятельной работе инструктора он не успел в связи с убытием с полигона.
Командир дивизии был уверен, что капитан Алексеев наверняка примет его предложение и переберется в Шауляй. Но командир передового дивизиона… отказался от новой должности. Мотивировал он свой отказ тем, что ему нравится командная работа и он еще хочет поработать со своим личным составом, в том числе и при переходе полка Корнеева на ракету Р-12.
И все же командир дивизии предложил Алексееву задержаться на пару часов в штабе соединения. В его отсутствие полковник Колосов связался со штабом армии, со Смоленском, а при встрече после обеда предложил ему должность заместителя начальника армейского учебного Центра в Острове, который требовалось еще развернуть и оснастить тренажной аппаратурой. Снова последовала осечка. Алексеев и на сей раз отказался.
Полковник Корнеев по достоинству оценил преданность капитана Алексеева своей части и по возвращении его из Шауляя подписал рапорт командира 1-го дивизиона на отпуск. Но полноценного отпуска, как и в предыдущий год, при окончании ракетного курса в Монинской академии, у Алексеева не получилось. В полк начали поступать ракеты Р-12, и полковник Корнеев, спустя всего две недели после его отъезда на родину, вынужден был отозвать Алексеева на службу срочной телеграммой.
Давно известно, что командирское счастье переменчиво. В середине последней декады ноября на железнодорожную станцию поступило сразу четыре новых изделия. Командир полка распорядился оттранспортировать по две ракеты на боевые комплексы стартовых дивизионов — в Жагари и к Межейкяю. Выполнить такую операцию ночью, по раскисшей от дождей в низких местах дороге, было очень нелегко.
Первые два изделия транспортировались с особой предосторожностью. Впереди одной колонны двигалась машина командира 1-го дивизиона. Вместе с ним в кабине находился главный инженер полка Андреев. Замыкал колонну командир транспортного дивизиона Бухтояров. Вторую колонну возглавлял командир дивизиона Рунов. Вместе с ним в кабине находился начальник штаба полка Мезенцев. Замыкал эту колонну командир батареи Фомин. Рядом с ним в машине находился заместитель командира полка Тренев. Полковник Корнеев находился в штабе части и, поддерживая постоянную радиосвязь с Треневым и Андреевым, по времени строго контролировал весь ход транспортной операции.
В полночь начался нудный осенний дождь, который еще более осложнил условия транспортировки. На последнем повороте с большака на комплекс в Жагари автопоезд не вписался в поворот и заднее колесо тележки соскользнуло в глубокий придорожный кювет. И случилось непредвиденное… Транспортная тележка вместе с ракетой перевернулась в кювет, но не отцепилась от тягача.
Колонна замерла в оцепенении. Ничего подобного за все время существования полка еще не случалось. Правда, у автопоезда с Р-5М параметры были намного скромнее, далеко не тридцать метров, как у Р-12. Тогда транспортная тележка свободно вписывалась в крутые повороты по всей трассе движения на боевой комплекс. Пять или семь минут Андреев, Алексеев, Бухтояров, Стуров, солдаты дивизиона стояли у перевернутой ракеты молча, как на похоронах. Но тут, никому ничего не говоря, проявил расторопность капитан Бухтояров. Он подогнал к месту аварии автокран, следовавший в колонне, и медленно, соблюдая повышенную предосторожность, поднял ракету вместе с тележкой на дорогу.
Близилось утро. Долгое молчание главного инженера насторожило полковника Корнеева. Он дважды вызывал на связь своего заместителя, но Андрееву было не до переговоров. Поднятую ракету не раз обошли вокруг, освещая карманными фонариками. Повреждений не обнаружили. Все, вроде, было в порядке. Ко всему крепежные металлические дуги уцелели, не деформировались. Майор Андреев забрался в кабину легковушки и доложил командиру полка о том, что «важный груз» уронили. Полковник Корнеев тут же выехал к месту аварии, но ракету уже доставили в хранилище. Только здесь, при нормальном освещении, были обнаружены порыв чехла справа и повреждение четвертого стабилизатора. При падении он ударился в кювете о большой булыжник… Так случилось в части звонкое чрезвычайное происшествие.
Утром о случае с ракетой полковник Корнеев доложил командиру дивизии. И услышал немало крепких упреков о «безответственности и недисциплинированности подчиненных». Дальше, в вышестоящие инстанции, доклад пошел по команде: из штаба дивизии — в штаб армии, из Смоленска — в Главный штаб ракетных войск, в Москву.
Суровые взыскания грянули в полку через месяц, в канун Нового года. Полковник Корнеев и майор Андреев получили «предупреждение о неполном служебном соответствии» в приказе Главкома ракетных войск маршала Москаленко. Командующий армией генерал-лейтенант Добыш наказал своей властью заместителя командира майора Тренева и командиров дивизионов Алексеева и Бухтоярова. Этот случай впредь не раз вспоминался на служебных совещаниях армейского руководящего состава.
Новый год личный состав полка встретил сдержанно. О случившемся в ноябре ЧП вблизи боевого комплекса в Жагари знали все — офицеры и рядовые. Не все знали о последующих наказаниях, но это не меняло ситуации. Полк обретал свое лицо, и с людьми надо было работать. На боевой лад настраивал и хороший полигонный результат, а ведь через испытания в Капустином Яру прошла самая дееспособная часть полка.
Конечно, полковник Корнеев чувствовал некоторую подавленность. Выручили политработники. Замполит Павлов вместе с парторгом части капитаном Соколовым готовили торжественную встречу Нового года. Женсовет полка, возглавляемый Светланой Треневой, подготовил концерт художественной самодеятельности. В семье заместителя командира еще не было детей, поэтому Светлана, выпускница Воронежского педагогического института, всецело посвятила себя общественной работе. Она готовила танцевальные номера. А женский хор Лидии Руновой разучивал под баян популярные лирические песни: «В лесу прифронтовом», «Лейся песня на просторе», «Услышь меня, хорошая». Сержант Буцык, командир отделения электриков из 1-го дивизиона, подготовил дуэт из оперетты Дунаевского «Вольный ветер». Рядовой Корнюшин, второй номер из его отделения, оказался командиру и здесь достойным партнером. Зрители долго не отпускали талантливых исполнителей со сцены. Лейтенант Любас, старший техник расчета, прочитал свои стихи, посвященные четверке храбрых солдат во главе с сержантом Зиганшиным, занесенных штормом на барже в Тихий океан.
Помогли и соседи. В гарнизонном клубе продолжал собираться на репетиции духовой оркестр танковой дивизии. С ним тоже Павлов договорился об участии в новогоднем концерте. Концертов получилось даже два — для офицерских семей гарнизона и для солдат. Оркестр танкистов поиграл еще и потом на импровизированных танцах.
Наступивший шестьдесят первый был особенным для капитана Алексеева. Он встречал его в семье вместе с женой и сыном. Просторная трехкомнатная квартира сразу превратилась в привычную офицерскую коммуналку, в которой жили с семьями капитаны Гулай, Рунов и Алексеев.
Полковой капельмейстер Гулай жил вдвоем с женой. Их взрослая дочь Кира училась уже на втором курсе Львовской консерватории и ненадолго появлялась у родителей только во время учебных каникул. У капитана Рунова подрастала трехлетняя дочь Танюша. Жену командира 2-го дивизиона Лидию Алексеев знал с пятьдесят второго, когда оба они с Руновым поступили на инженерный факультет Рижского инженерно-авиационного училища. В июне шестидесятого у него тоже появился сын-первенец.
Командир дивизии приехал в полк Корнеева вскоре после нового года, созвав на совещание командный состав. Сразу начал разговор с высокой ноты о состоянии воинской дисциплины в части. Полковник Колосов подчеркнул, что и ноябрьское ЧП с опрокидыванием в кювет ракеты произошло, дескать, из-за пренебрежения к строгим требованиям инструкций — раньше изделия транспортировали по этим дорогам, и никаких аварий не случалось. На этот раз пренебрегли тем фактом, что габариты автопоезда с ракетой Р-12 увеличились почти на пять метров. Закончив выступление, он поинтересовался, есть ли к нему вопросы.
Первый и… последний вопрос командиру дивизии задал подполковник Павлов:
— Скажите, товарищ полковник, с чем связана замена Главкома ракетных войск Главного маршала Неделина?
Полковник Колосов ответил на вопрос не сразу. Никаких пояснений «сверху» по поводу назначения Главкомом ракетных войск маршала Москаленко он не получал, а сама причина скоропостижной замены известного военачальника оставалась строго секретным фактом. Но на этот раз командир дивизии взял на себя смелость и ответил на вопрос по существу:
— Главный маршал Митрофан Иванович Неделин погиб в конце октября минувшего года при испытании нового изделия на полигоне Байконур. Обстоятельства катастрофы еще не стали достоянием командного состава ракетных войск, но я могу доложить вам, что взрыв ракеты Р-16 на пусковом столе произошел по причине сбоя в работе бортовой электросистемы изделия. Погибло несколько десятков человек, в том числе и Главком ракетных войск Неделин. Я хорошо знал Митрофана Ивановича и очень сожалею о происшедшем.
На этой грустной ноте полковник Колосов закончил совещание. Вместе с командиром полка он заехал на боевой комплекс 1-го дивизиона, поблагодарил капитана Алексеева за образцовый порядок в штабе подразделения и в солдатских казармах и вернулся в Шауляй. Расставаясь, командир дивизии впервые сообщил полковнику Корнееву, что в Главном штабе ракетных войск прорабатывается вопрос о строительстве боевого шахтного комплекса для изделия Р-12В и формировании в его полку третьего стартового дивизиона. С этой целью ближе к лету ожидается приезд в дивизию специалистов Центрального проектного института из Москвы для проведения изыскательских работ на местности.
А на следующий день после совещания замполит Тимохов преподнес капитану Алексееву приятный сюрприз. Павел Николаевич сообщил командиру дивизиона о том, что техник-лейтенант Краснов, один из лучших операторов-наводчиков, намерен в наступившем году стать слушателем ракетного факультета артиллерийской академии имени Дзержинского.
Андрей Степанович одобрил, конечно, намерение молодого офицера, посоветовал ему, как лучше всего организовать подготовку к вступительным экзаменам. Командир дивизиона и сам в глубине души замахивался на учебу в академии Генштаба… Кто в тридцать лет не мечтает покорить еще одну, прежде казавшуюся недоступной, вершину?
27 августа, вскоре после успешного запуска на орбиту Земли Белки и Стрелки, Сергей Павлович возвратился с Байконура в Москву и утром, без предупреждающих звонков, появился у Келдыша. Увидев вошедшего Королева, вице-президент Академии наук понял, что надо быть готовым к серьезному разговору, поскольку так просто «главный ракетчик» страны никогда у него не появлялся. Все же Келдыш начал с заслуженных поздравлений. Он даже обнял Главного конструктора:
— После беспроблемного возвращения Белки и Стрелки, Сергей Павлович, тебе уже никакая математика не нужна!
Главный конструктор крепко пожал ему руку и возразил:
— Напротив, Мстислав Всеволодович. За тем и приехал, что требуется все как следует просчитать.
— Что именно? Поделись, — Келдыш был само внимание.
— Понимаешь, возникла, на мой взгляд, заманчивая идея — осуществить орбитальную систему с искусственной тяжестью.
— Как ты мыслишь это практически?
— Корабль отстыковывается от носителя, но не расстается окончательно с его третьей ступенью. Соединенная примерно километровым тросом с кораблем, третья ступень будет оснащена небольшими боковыми двигателями для периодической выработки силовых импульсов. За счет вращения системы «корабль — третья ступень», по моему мнению, внутри спутника должна возникнуть искусственная тяжесть.
— Что она даст тебе? — продолжал уточнять ситуацию «главный теоретик космоса».
— Она упростит процесс адаптации человека к условиям невесомости, — твердо ответил Королев.
— Ну и пусть упрощает, но при чем тут Келдыш?
— При том, Мстислав Всеволодович, что наши разработчики хотят услышать альтернативную точку зрения Академии наук на предмет, имеет ли смысл заниматься этим направлением.
— Сколько будет весить километровый трос, Сергей Павлович?
— Много… Свыше двух тонн.
— Значит, его надо считать в качестве полезной нагрузки?
— Конечно, надо приплюсовывать к весу спутника.
— Тогда у тебя не хватит мощности двигательной установки.
— Правильно, у «семерки» может не хватить, а у «девятки» хватит. Я в этом уверен.
— Понятно, Сергей Павлович. Тут надо все продумать.
— Думай, Мстислав Всеволодович. По времени не тороплю, но прошу выработать четкую позицию Академии наук на проблему.
— Раз космонавтам надо, выработаем, — согласился Келдыш.
Но Главный конструктор, будто не слыша этих слов собеседника, продолжил свой монолог:
— Да, искусственная тяжесть будет в десятки раз уступать земной, но и за нее будет резон побороться, если мы убедимся, что она позволит расширить спектр исследователей космоса.
Тут же вице-президент Академии наук спросил о перспективе:
— Что еще на подходе, Сергей Павлович?
— Оцениваем возможности покидания космического корабля на орбите, и не только вынужденного, но и с научными целями.
— Подумать, какой замах. Но, полагаю, выход в открытый космос будет еще не скоро?
— Так кажется сегодня, Мстислав Всеволодович. Эта необходимость может возникнуть после первых же орбитальных полетов людей, и тогда начнется неизбежная в таких случаях спешка.
— Я недавно прочитал, Сергей Павлович, что у британского премьера Черчилля во время войны ежедневно рождалось три-четыре новых идеи, из которых заслуживающими внимания были одна или две.
— Черчилль, Мстислав Всеволодович, политик, а мы — практические работники. Смысл всей моей деятельности в том и состоит, чтобы постоянно озадачивать то Кузнецова, то Пилюгина, то Рязанского новыми, прогрессивными идеями.
— Это завидная у тебя черта, Сергей Павлович. А чем собирается порадовать нас Янгель?
— Михаил Кузьмич готовит к летным испытаниям очень важное для ракетных войск новое изделие. Я собираюсь побывать на Байконуре по этому случаю в октябре.
— Тогда поздравишь Михаила Кузьмича с успехом и от меня.
— Поздравлю, если испытания получатся, как надо. У нас пока что ничего нельзя загадывать заранее.
— Что ты имеешь в виду, Сергей Павлович?
— Наш майский «прокол», Мстислав Всеволодович. Полет ведь прошел хорошо, а на спуске получили неприятный сюрприз, перечеркнувший несомненную удачу.
— Но Белка и Стрелка все поставили на свои места?
— Пока да, но свыше трех месяцев пролетело впустую.
— Не огорчайся, без неудач в новом деле не обойдешься.
Почти два месяца, до конца октября, пролетели для Главного конструктора, как один день. Королев не смог отлучиться из Москвы, чтобы поприсутствовать на испытаниях ракеты Р-16, нового изделия Янгеля. Своей работы набралось невпроворот. Его ближайшим замам, Мишину и Бушуеву, порой казалось, что «великий оптимист» уже окончательно пережил майскую неудачу, когда «живность» погибла вместе с кораблем в плотных слоях атмосферы. Тогда система ориентации не обеспечила нужного направления тормозного импульса и не смогла правильно сориентировать корабль. Он оказался в положении, чуть ли не противоположном расчетному. Тормозной двигатель сработал не на торможение, а на дополнительный разгон. Вместо спуска к Земле корабль, разогнавшись, вышел на более высокую орбиту.
Анализ телеметрических данных показал, что неисправность возникла не в тормозном двигателе, а в приводе чувствительного инфракрасного датчика. Он не сумел определить тепловой горизонт Земли и удержать его в «поле своего зрения», хотя тормозная двигательная установка отработала так, как ей было задано по программе.
Но и из майской неудачи Главный конструктор сделал парадоксальный вывод: произошел, дескать, первый опыт маневрирования в космосе — переход с одной орбиты на другую. Своему заместителю Бушуеву, Сергей Павлович так и сказал: «Нам, Константин Давыдович, надо овладеть техникой маневрирования. Это имеет большое значение для будущего. А спускаться на Землю наши корабли будут, как миленькие, когда надо и куда надо. В следующий раз посадим обязательно».
Сразу после возвращения с космодрома 25 августа Феоктистов созвал совещание разработчиков по системам управления и возвращения человека с орбиты. В течение трех часов удалось согласовать основные решения: по упрощению катапультируемого кресла, по дублированию системы управления спускаемого аппарата, по упрощению системы аварийного спасения пилота. Записав каждое из решений на отдельный лист, Константин Петрович в начале десятого вечера позвонил Главному конструктору и попросился на прием к Королеву.
Суть конструкторских предложений связывалась с отказом от установки системы управления на участке спуска и с упрощением схемы приземления и аварийного спасения. В случае аварии носителя предлагалось с высоты выше четырех километров спасение обеспечивать за счет выключения двигателей ракеты, отделения спускаемого аппарата и приземления по штатной схеме. А в случае аварии до четырех километров — катапультировать космонавта. Константин Петрович обратил внимание Главного конструктора на тот факт, что в случае утверждения этих предложений доработки окажутся минимальными, и ОКБ сможет выйти на пилотируемый полет буквально через несколько месяцев. Королев заявил, что ему надо подумать над важными предложениями пару дней, и в конце августа он действительно согласился с ними.
Вслед за триумфальным полетом Белки и Стрелки последовало новое страшное разочарование. На той же стартовой позиции, с которой в августе стартовала королевская «семерка» с собачками, произошел пожар на янгелевской Р-16.
Ближе к полуночи 24 октября Королеву на квартиру позвонил Сербин. Он коротко объяснил «главному ракетчику» страны причину позднего беспокойства:
— На Байконуре, Сергей Павлович, с изделием Янгеля произошла катастрофа. Есть человеческие жертвы. Президиум ЦК принял решение о создании высокой правительственной комиссии для расследования причин. Видимо, ее возглавит товарищ Брежнев. Кого из своих ведущих специалистов вы рекомендуете включить в ее состав?
Королев поставил встречный вопрос:
— Иван Дмитриевич, нужен специалист по какой-то конкретной системе или широкого профиля?
— Думаю, что широкого профиля.
— Тогда предлагаю кандидатуру директора НИИ-88 Тюлина. Георгий Александрович работал со мной в Германии. Не раз входил в состав комиссий по летно-конструкторским испытаниям ракет.
Комиссия ЦК партии, возглавляемая Брежневым, в которую вошел и Тюлин, 25 октября вылетела на Байконур и на месте расследовала причины происшедшей катастрофы с межконтинентальной ракетой Р-16 конструкции Янгеля.
Пусковая площадка произвела на членов правительственной комиссии тягостное впечатление. Ничего подобного этому за все время работы в оборонной отрасли ни Сербину, ни Тюлину видеть не доводилось. Помимо самой ракеты, практически полностью уничтоженной, было разрушено и полигонное оборудование, обеспечивающее наземные запуски при летных испытаниях. Но требовалось отбросить эмоции и досконально выяснить исходные причины трагедии, в которой погибло семьдесят четыре военных и гражданских специалиста. Еще пятьдесят три человека получили тяжелые ранения и ожоги.
Картину происшедшего 24 октября, по возвращении из Байконура, Тюлин воспроизвел Королеву в деталях, хорошо понятных Главному конструктору.
— Какова судьба Главного маршала Неделина, Георгий Александрович? — спросил Королев, выслушав Тюлина.
— Из погибших никого опознать не удалось, в том числе и Главкома ракетных войск, Сергей Павлович. Вместе с ним погибли и знакомые тебе крупные специалисты — Коноплев, Фирсов, заместители Михаила Кузьмича — Берлин и Концевой.
Когда причины трагедии на Байконуре у Янгеля были досконально изучены, Сергей Павлович созвал в ОКБ совещание в расширенном составе. Присутствовали все члены Совета главных. Открывая его, Королев сказал:
— В нашей технике без промахов не обойтись. Все делаем впервые. Но виноват перед народом за все отдельные промахи всегда один человек — Главный конструктор. А остальные виновны лишь перед ним, доверившим им дело, поверившим в них и потому всегда обязанным защищать их перед начальством. Применительно к Янгелю можно сказать, что, использовав новые компоненты топлива и окислителя, Михаил Кузьмич пошел на большой риск, который в данном случае не оправдался. Это суровое предупреждение и для нас. Майская неудача с «Востоком» не должна повториться, Виктор Иванович.
Прямое обращение Сергея Павловича к Кузнецову значило многое. Главный конструктор готовил новую экспедицию «живности» на орбиту. Ему очень хотелось быстрее закрепить августовское достижение, добиться наконец безупречности работы всех систем жизнеобеспечения, в том числе и системы ориентации. Первоначальные наветы на тормозную двигательную установку не подтвердились. Исаев не раз доказал на стендах, что на его детище вполне можно положиться, оно обеспечит стабильное возвращение спускаемого аппарата на Землю.
Кузнецов тоже ему доказывал:
— Три последних комплекса, Сергей Павлович, командные приборы борта прошли без замечаний. Причина сбоя при первом испытании установлена — это деформация контактной пары при монтаже. Дефект явно просмотрели.
Между тем все крепче затягивался «финансовый узел». Денег зримо нехватало. Королев понимал, что создание ракетных войск решительно опустошает казну страны. На этом направлении приходилось торопиться. Военные базы НАТО, без всякой маскировки, стремительно приближались к нашим границам. А потому очевидная спешка Янгеля с ракетой Р-16 была вполне оправданна. Срочно требовалась войсковая межконтинентальная ракета, чтобы достойно ответить на очевидные вызовы сильного противника.
Главный конструктор не мог удовлетворить просьбы Ивановского продлить серию «Востоков». Ему все чаще приходилось напоминать настойчивому подчиненному тривиальную истину:
— Мы работаем, Олег Генрихович, на народные деньги, а их мало. Поэтому, наши затраты должны быть хорошо сбалансированы. Я понимаю, что без новых моделей ничего не создашь. Но подумай — надо ли нам иметь такое большое их количество? Ты в состоянии мне доказать, что серия из десяти кораблей действительно нужна? Нам надо научиться считать затраты на эксперименты и на летные изделия!
После успешного возвращения на Землю Белки и Стрелки Воскресенский, шутя, сказал Главному конструктору:
— А все-таки, Сергей Павлович, Бог есть!
Королев измерил зама недоверчивым взглядом и, поняв шутку, ответил в том же духе:
— Если, Леонид Александрович, Бог и есть, то в данном случае он был на нашей стороне.
Приближался декабрь. И с каждым месяцем приближался, по расчетам Главного конструктора, старт человека. В глубине души он уже наметил для себя дату, но никогда открыто ни с кем не делился своими планами. А в повседневных делах Сергей Павлович по-прежнему жестко требовал повышенной четкости от всех своих служб, и конструкторских и производственных. Он старался избежать очевидных рисков и надежно обезопасить космического первенца от застратосферных подвохов, неизвестных пока что человеческому организму.
К числу первых неприятностей такого рода Королев справедливо относил радиационную опасность на орбите. Мощность ее дозы, полученная Белкой и Стрелкой, оказалась небольшой, но их полет протекал при спокойном Солнце. Значит, сделал вывод Главный конструктор, в схожих условиях и человек окажется в безопасности. Это обнадеживало.
Тщательная подготовка подошла к концу. Вечером 1 декабря на орбиту Земли ушел с Байконура третий корабль-спутник. Сергей Павлович очень надеялся на этот старт. Он считал его в случае успеха предпоследним. Пассажирами корабля стала новая парочка четвероногих — Пчелка и Мушка, подготовленные службой профессора Яздовского. Их полет проходил строго по программе. Но при спуске, по невыясненным причинам, траектория корабля отклонилась от расчетной. Он раньше времени вошел в плотные слои атмосферы и сгорел.
Сергей Павлович очень болезненно воспринял эту неудачу. Он не стал комментировать случившееся, улетел в Москву и весь ушел в работу. Сергей Павлович рано уезжал из дома и поздно вечером возвращался обратно. Нина Ивановна никак не могла добиться от него ответа на прямой вопрос: «Что же такое удручающее случилось на космодроме?» Сергей Павлович упорно доказывал жене, что полмесяца, проведенные им на Байконуре, оказались впустую потраченным временем.
Но 7 декабря в ОКБ приехали делегаты Звездного Беляев и Гагарин, те два человека, которые с первого знакомства пользовались особым расположением «космического стратега». Капитан Беляев месяц назад вернулся из госпиталя и снова приступил к активным тренировкам, а старший лейтенант Гагарин уверенно выдвинулся в лидеры «заглавной шестерки».
Приезд будущих космонавтов Королев воспринял с воодушевлением. Главному конструктору очень хотелось знать, как оценили провальный старт третьего корабля-спутника его подопечные. Он получил такую оценку. Эти молодые храбрецы судили о происшедшем очень зрело.
— От неудач, Сергей Павлович, никто не застрахован, — сказал Беляев. — Что же касается судьбы четвероногих, то дворняжки остались дворняжками и в космосе.
— С человеком в кабине космического корабля такого просто не могло произойти, Сергей Павлович, — уверенно дополнил товарища Гагарин. — Если бы у меня отказала автоматика, то я без всяких колебаний и команд с Земли перешел бы на ручное управление. Для летчика это вполне типичная ситуация. Исход полета зависит от тебя самого.
За остаток декабря и январь шестьдесят первого Главный конструктор сумел выкроить время и четыре раза навестил Звездный. Там царила нормальная деловая обстановка. Уже подходил к концу теоретический курс. В повестку дня логически вставал полет человека на околоземную орбиту.
Королев строго следовал намеченной программе космических экспериментов. Сразу после Нового года он поручил Мишину составить обобщенный документ подготовки кораблей, предназначенных непосредственно для полета человека продолжительностью до одних суток. Определялся состав корабля, особенности его систем жизнеобеспечения, схема и программа полета. Особо были выделены меры по повышению надежности его систем и необходимые организационные мероприятия. Они включали личную ответственность главных конструкторов, директоров заводов и руководителей служб за безупречность технической документации и конструкторских решений, за надежность и качество изготовления узлов и элементов конструкции.
Сергей Павлович предложил такой порядок, при котором окончательное заключение о допуске ракеты-носителя и корабля к полету должно было подкрепляться совместным решением Совета главных конструкторов по результатам их сборки и комплексных испытаний. На Совете главных Королев зачитал разработанную программу, которая после обсуждения была подписана всеми участниками совещания. С этого дня, 11 января, уникальный документ стал законом при создании и испытании всех систем ракет-носителей и космических кораблей. Контроль за исполнением его требований Сергей Павлович взял лично на себя.
Утром 3 февраля Главный конструктор улетел на Байконур, и через девять суток под его руководством с полигона стартовала межпланетная станция в сторону Венеры.
В отряде будущих космонавтов сложились исключительно дружеские отношения, но все они получили безобидные клички, кроме Беляева и Комарова. Им «Гагара» приклеил уважительное звание — «академики». Так и пошло. Но в середине сентября Беляев еще залечивал травмированную на парашютных прыжках ногу. Варламов же выписался из госпиталя, приступил к тренировкам. А они не стали легче. Наряду с сурдокамерой суровым испытанием для будущих космонавтов стала центрифуга. Врач Ада Котовская с каждым новым экспериментом все увеличивала нагрузки. Первым на двенадцать «жэ» пошел Гагарин. Когда его вращали, Титов, следующий, лежал на диване и штудировал карманный атлас. Он несколько раз прошелся по карте и наизусть, закрывая пальцем названия, перечислил все звезды, которые могут пригодиться ему в полете для ориентировки при спуске.
Эксперимент на вращение продолжался в пределах до пяти минут. Когда колесо остановилось, Юрий внешне выглядел, как всегда, но Котовская поняла, что чувствует он себя на этот раз неважно. На вопрос доктора о самочувствии Гагарин пожаловался на неплотное прилегание очков. Под них сильно задувало, и он не мог точно реагировать на огни. Кроме того, ему показалось, что крест по достижении цифры 12 почему-то серел. Титов таких перемен не отметил, но сказал Котовской, что после цифры 10 особой разницы в самочувствии не происходит, давит, однако, очень сильно.
В конце ноября для Гагарина доктор довела нагрузку до запредельной цифры 13! Но и в этом случае Юрий, на вопрос Котовской: «Как самочувствие?», ответил: «Хорошее». А вот Варламов, при увеличении нагрузки только в десять раз, почувствовал себя плохо. Через день, результат эксперимента оказался тем же — отрицательным. Последовал неумолимый приговор — Варламов был отчислен из отряда. Его место в «ударной шестерке» окончательно утвердилось за Быковским. Щупленькому Валерию стало привычным замыкать шеренгу более рослых товарищей.
Будущие космонавты продолжали упорно осваивать все еще загадочный для них макет корабля. Казалось, все в его кабине было продумано до мелочей, и все же Главный конструктор, бывая в Звездном, всегда спрашивал своих подшефных, что, по их мнению, надо бы сделать по-другому. Оборудование кабины было насыщенным, начиная с приборной доски. Установленные на ней приборы показывали давление воздуха, его температуру, содержание кислорода и углекислого газа в кабине. В левой части доски разместился небольшой глобус, созданный специалистами Московского авиационного института. Об устройстве уникального прибора и принципах его работы рассказал на занятиях в отряде ведущий конструктор ОКБ Феоктистов.
Это была необычная и приятная новинка для летчиков. Такого прибора не было в кабине истребителя. Как только корабль выйдет на орбиту, глобус начнет вращаться и перекрестье на плексигласовой пластинке в каждый момент времени станет показывать пилоту именно ту точку земного шара, над которой он пролетает. Если же возникнет критическая ситуация и пилоту придется перейти на ручное управление, то, в зависимости от выбора места посадки, можно будет точно определить время включения тормозной двигательной установки. И это тоже увидит космонавт на глобусе, который сразу повернется на четверть оборота вперед. Ведь тормозной путь корабля составляет почти одиннадцать тысяч километров!
Определенную загадку в корабле представлял для летчиков так называемый «логический замок». Чтобы включить тормозную двигательную установку и начать спуск с орбиты к Земле, пилот должен был нажать на пульте особую красную кнопку, закрытую специальной крышкой. Чуть выше этой кнопки в два ряда располагались маленькие кнопочки с цифрами от нуля до десяти. Чтобы нажать красную кнопку и включить тормозную двигательную установку, космонавт должен был вскрыть запечатанный конверт, на внутренней стороне которого были напечатаны три секретные цифры. Но нажать их требовалось в определенном порядке. Конструкторы рассудили здраво: перед активным вмешательством в управление кораблем космонавт должен доказать руководителям полета, что он находится в трезвом рассудке.
Со второй половины октября к тренировкам на аппаратуре добавились необычные полеты на самолетах. Адаптацию организма к невесомости с использованием сначала двухместного истребителя, а затем пассажирского «Ту-104» обеспечивали ведущие инженеры Северин и Березкин. «Звездных пассажиров» с этой целью поднимали в воздух опытнейшие асы — Анохин и Хапов. Эти полеты именовались в отряде «легкой прогулкой». После второй такой пробы Гагарин записал в бортовой журнале: «В полете не покидает ощущение приятной легкости. Попробовал двигать руками, головой. Все получается легко и свободно. Поймал плавающий перед лицом карандаш. На третьей горке при невесомости попробовал поворачиваться на сиденье, двигать ногами, поднимать их вверх, опускать. Ощущение приятное. Где ногу поставишь, там она и зависает. Забавно. Состояние побуждает больше и непрерывно двигаться».
О запуске третьего корабля-спутника с Пчелкой и Мушкой на борту первым услышал по радио в кабинете начальника Центра подготовки Волынов. Он неожиданно появился у тренажера возле Титова, который готовился занять кресло в пилотской кабине и удивил того:
— Поздравляю тебя, Герман.
Титов знал, что в спортивном зале продолжалась волейбольная схватка «морячков» и «пехоты», переспросил:
— С чем, Борис? Побили все-таки «морячков»?
— Я не о волейболе, Герман, — возразил Волынов. — Третий спутник с собачками запустили!
— Вот это здорово, братцы, — хлопнул в ладоши Титов. — Надо торопиться. Скоро Сергей Павлович нас отправит в корабле на околоземную орбиту… Обязательно отправит!
О причинах гибели третьего спутника с собачками рассказал на занятиях 5 декабря преподаватель по системам управления Раушенбах. В тот же день, сразу после теоретических занятий, на общем собрании отряда, по предложению Комарова, было решено направить в ОКБ делегатов, Беляева и Гагарина, для приглашения Главного конструктора в Звездный. Эту идею одобрили Каманин и Карпов. Но начальник Центра подготовки предупредил Беляева, что 6 декабря их встреча едва ли состоится, поскольку Сергей Павлович участвует в совещании командного состава ракетных войск во Власихе. Евгений Анатольевич и предложил делегатам отправиться к Королеву 7 декабря.
Встреча с Главным конструктором состоялась, и делегаты привезли из ОКБ важную новость о том, что руководством страны принято решение о новом наборе такого же отряда будущих космонавтов. Когда 9 января профессор Яздовский приехал в Звездный и встретился с летчиками, то на вопрос Нелюбова: «Насколько верна информация о наборе второго отряда?», прямо заявил: «Верна. В январе специалисты института вновь отправятся в летные части и начнут отбор новых кандидатов».
— А как же иначе, — сказал Владимир Иванович, — наука бежит вперед такими темпами, что обгонит нас, если мы сегодня не будем заботиться о завтрашнем дне и не станем готовить продолжение вашего отряда.
— Но из нас еще никто не летал? — усомнился Аникеев.
— Скоро полетите. Это дело ближайших месяцев, — успокоил их Яздовский. — Не за горами время, когда кто-то из вас или ваши следующие товарищи полетят на Марс и на Венеру. Мы должны уже сейчас позаботиться о подготовке этих людей.
Профессор сделал небольшую паузу и вдруг заявил:
— Я не знаю точных планов Сергея Павловича, но уверен, что после полетов в космос большинства из вас руководство Центра подготовки обязательно воспользуется вашими услугами в подготовке следующих поколений исследователей Солнечной системы. Никто другой так не поймет, какие нужны в этом деле люди. Но чтобы учить других, вам самим надо быть высокообразованными людьми, постоянно расширять свой специальный и научный кругозор. Для вас это задача первостепенной важности.
Перед Новым годом Юрий направил поздравления и приглашения родным в Гжатск и Оренбург приехать к ним в Звездный. Валюша, дескать, будет очень рада встрече, да и нуждается уже в помощи — ведь она ждет второго ребенка. Известие Юраши очень взволновало Анну Тимофеевну, но на чье попечение могла мать оставить приболевшего Алексея Ивановича? И кто в ее отсутствие присмотрит за домашним хозяйством? Написала трогательное письмецо любимому сыночку, пообещала, что при первой возможности обязательно навестит его семью, тем более что невестка обещает разрешиться первым внуком…
Полковник Карпов объявил расписание на первые две недели нового года. Начальник Центра подготовки сказал также, что с 17 января в отряде начинаются первые итоговые экзамены. Они продлятся целую неделю. Первыми подвергнутся испытаниям члены первой «ударной шестерки».
Вечером 27 декабря генерал-лейтенанту Каманину позвонил Главный конструктор. Королев спросил Николая Петровича, как прошли последние тренировки его подопечных на тренажере, а затем предложил собрать дневники и документы на членов «ударной шестерки» и вместе с Карповым приехать к нему в ОКБ. Он хотел бы с ними ознакомиться.
В течение всего времени своей работы с отрядом, от момента его зарождения и до последних дней, Николай Петрович поддерживал с Королевым доверительные отношения. Многое из задуманного Главным конструктором ему доводилось узнавать одним из первых. Но в этом случае и Каманин не знал, что конкретно стоит за желанием Сергея Павловича вплотную изучить документы избранников Звездного. В одном Николай Петрович был абсолютно уверен, что следующий полет корабля-спутника еще не унесет человека на орбиту Земли. По существующей в авиации железной традиции он знал, что после серьезных аварий и катастроф никогда не предпринимаются слишком ответственные действия. К ним подступали постепенно, с оглядкой на негативный результат, чтобы не усугубить прошлые ошибки.
Все окончательно прояснилось при встрече. Сергей Павлович выглядел бодро и начал предметный разговор без долгих завуалированных вступлений:
— Подготовка испытателей нашей специальной продукции подходит к концу, товарищи руководители Центра подготовки. Как вы смотрите, если после ознакомительного посещения космодрома в следующий прилет, скажем, через неделю, мы без предварительного предупреждения кого-то из них сразу отправим на орбиту? По-моему, психологически, это будет даже лучше?
Как и положено по должности, первым вступил в разговор Каманин. Он возразил:
— Все наши кандидаты в космонавты — летчики, Сергей Павлович. А в авиации каждый полет включает массу неожиданных решений. Следующий не похож ни на один из предыдущих. Все, что может случиться в полете, предусмотреть заранее вообще нельзя. Вот отсюда и вывод.
Главный конструктор перевел взгляд на Карпова:
— А что скажет начальник Центра подготовки?
— Я полностью согласен с генералом Каманиным, Сергей Павлович, — твердо заявил Карпов. — Из того, что мы знаем о каждом из летчиков, такой ход не сыграет никакой роли. Все будет выглядеть штатно. «Ловушки» им не нужны.
— Значит, Евгений Анатольевич считает, что психологически все его подопечные уже готовы к полету? — уточнил Королев.
— Психологически да, готовы, — подтвердил начальник Центра подготовки. — А как они готовы в специальном смысле, должна будет установить комиссия на предстоящих экзаменах.
— Ты, Николай Петрович, согласен с этим мнением? — обратился к Каманину Главный конструктор.
— Безусловно, согласен, Сергей Павлович, — сказал куратор Центра подготовки от Главного штаба ВВС и добавил: — Больше того, лично я считаю, что и технически все они подготовлены очень хорошо.
— Тем не менее, Николай Петрович, я прошу принять предстоящие экзамены как можно строже, — сказал Королев. — Первый экзамен в Центре подготовки исключительно важен. Он войдет в историю космонавтики. И в следующих наборах должны будут знать, что готовиться к космическим полетам надо серьезнейшим образом с первого занятия. Тут нет мелочей.
— А кого из ОКБ, Сергей Павлович, ты делегируешь в состав нашей комиссии? — поставил следующий вопрос Каманин.
— Двоих специалистов по системам жизнеобеспечения вам хватит? — поинтересовался Главный конструктор.
— Вполне, — согласился Каманин. — Желательно выделить, конечно, тех, которые вели занятия в отряде.
— Тогда можешь записать. Это будут Феоктистов и Алексеев. От медиков пригласи Яздовского и Сисакяна. А с военными чинами ты вполне сам договоришься.
При расставании Сергей Павлович сообщил руководству Центра подготовки, что им уже отдано распоряжение в производство о подготовке трех космических кораблей. Два из них уйдут в полет с манекеном, а вот третий — с человеком. Готовьтесь. Он попросил Карпова пока не сообщать об этом будущим космонавтам — всякому овощу свое время.
Январь шестьдесят первого подходил к концу. Но для отряда в Звездном это был совершенно особый месяц. На исходе третьей недели будущим космонавтам предстояло сдать государственный экзамен. Комиссию возглавил генерал-лейтенант Каманин. В нее вошли генералы Бабийчук, Волынкин и Клоков, медики Яздовский, Карпов и Сисакян, инженеры Феоктистов и Алексеев, летчик-испытатель Галлай. В субботу, 18 января, перед ней предстала «ударная шестерка».
Получилось особенное испытание. Волновались все — члены строгой комиссии и сдающие государственный экзамен. Ни в одном вузе будущего гуманитария или дипломника-инженера не оценивало сразу десять придирчивых экзаменаторов. Молодые офицеры впервые в мире защищали свою «космическую диссертацию». Она включала теоретическую часть и практические навыки.
Первым вызвался отвечать Титов. Вошел в аудиторию, как положено, представился:
— Старший лейтенант Титов к ответу готов!
«Потомственный учитель» почти полчаса излагал экзаменаторам теоретический материал по системам управления и астрономии, изученный в течение удлиненного девятимесячного семестра. Затем более часа Герман работал в кабине действующего макета космического корабля. Только крупные розовые пятна на щеках после экзамена выдавали его волнение, пережитое им во время столь важного жизненного испытания.
Задание председателя было кратким:
— Нормальный одновитковый полет.
И Герман Титов первым занял место в кабине макета-тренажера.
Вслед за Титовым сдавал экзамен Николаев. На два или три вопроса Андриян невозмутимо и односложно отвечал:
— А это при полете просто не может случиться!
— А если все-таки случится? — не отступал профессор Яздовский. — Я, например, не исключаю такое.
— Тогда буду действовать по рекомендациям Центра управления полетом с Земли, — ответил Николаев.
Блеснул специальной терминологией Нелюбов. Докладывал он, как всегда, напористо, но сплоховал при ответах на ситуационные вопросы, связанные с аварийной посадкой корабля. В его вычислениях тормозного пути Феоктистов обнаружил две арифметические ошибки. Григорий смутился, но сделал вид, что это всего лишь досадная случайность.
Четвертым сдавал экзамен Быковский. Перед экзаменационной комиссией он несколько стушевался, стал вдруг тихим и застенчивым. На дополнительные вопросы отвечал неуверенно, скороговоркой. На вопрос Галлая: «Как вы чувствовали себя в полете на невесомость?», Валерий ответил:
— Но там ведь некогда было чувствовать. За сорок секунд надо было сделать очень много — поесть, попить, заполнить графы полетного журнала.
Попович и тут оставался самим собой. Когда ему стали задавать дополнительные вопросы, он, со свойственным ему юмором, отвечал на них так, что все члены комиссии улыбались, а Павел даже не замечал своих шуток. На вопрос генерал-майора Бабийчука: «С кем, товарищ Попович, намерен полететь к Марсу в двухместном космическом корабле?», Павел, без раздумий, ответил: «С женой, товарищ генерал… Марина уже сейчас готова заменить меня в одноместном корабле».
Старшина «ударной шестерки» сдавал экзамен, как и положено «капитану тонущего корабля», последним. Гагарин выдал членам комиссии несколько запоминающихся формул и четких определений из курса астрофизики и специальных предметов. Фундаментальные знания экзаменационных вопросов приятно удивили и поразили даже инженеров.
Уверенные ответы Юрия все расставили по своим местам. Государственная комиссия по собственному усмотрению внесла предложение об очередности претендентов на полет. Был намечен такой порядок: Гагарин, Титов, Нелюбов, Николаев, Быковский, Попович… Так, за двенадцать недель до фактического старта, Юрий стал первым претендентом.
Но теория теорией, а вот практически, в кабине макета корабля, все слушатели отработали исключительно четко и сноровисто. Это обстоятельство и сыграло решающую роль в назначении итоговых оценок. Все экзаменуемые получили высшие баллы.
В воскресенье утром Главный конструктор позвонил председателю комиссии на квартиру и, узнав результаты экзаменов в Звездном, остался очень доволен. Тут же Сергей Павлович объявил Каманину, что в следующую субботу, 25 января, он отмечает дома свой день рождения и приглашает к себе на торжество всю «ударную шестерку» слушателей, его и Карпова. Королев попросил Николая Петровича обязательно подготовить к этой дате Удостоверения космонавтов, чтобы он сам, Герой Советского Союза Каманин, и вручил их будущим героям.
Вечер у Королевых удался на славу. А какое счастье доставил он Нине Ивановне! Она ведь впервые увидела рядом этих молодцов, о которых Сережа так много рассказывал ей. Она весь день готовила для гостей стол. Муж активно ей помогал, нарезал и раскладывал по тарелкам закуски.
Когда дорогие гости расселись за столом, Сергей Павлович чуть глуховатым голосом сказал:
— Сейчас много говорят и пишут о будущих полетах людей в космос, фантазируют, мечтают. Мы, как никогда, близки к тому, чтобы превратить эти мечты в явь. Со вчерашнего дня шесть лучших слушателей Звездного стали космонавтами. В день своего рождения я пригласил юбиляров к себе, чтобы лично поздравить их с этим важным событием в жизни. Через неделю я улетаю на космодром, и другого времени у меня уже не будет. Я очень завидую вам, молодежь. Сколько интереснейших дел предстоит выполнить вам в самое ближайшее время!
Если приезд Брежнева в полк получился довольно скоропалительным, то о прибытии министра обороны Малиновского, почти год спустя, поступила команда заблаговременно. Его визиту высокого начальства командование 50-й армии придавало важнейшее значение. К тому же это было первое знакомство прославленного маршала с ракетным вооружением, жизнью и боевой учебой личного состава ракетных войск стратегического назначения. Знакомство с натурой, без прикрас.
Главный инженер дивизии Гурнов помог командиру дивизиона Алексееву разработать подробный сценарий показа действий стартовых расчетов в условиях стационарной БСП. Техника была развернута на четырех стартовых позициях в разных степенях готовности. Подполковник Гурнов использовал в этом случае опыт показа ракетного вооружения главе правительства Хрущеву на полигоне Капустин Яр осенью пятьдесят девятого, в котором он, вместе с полковником Колосовым, принимал личное участие. Тот показ прошел на ура.
Маршалу Малиновскому были продемонстрированы важнейшие операции, выполняемые стартовым расчетом при подготовке ракеты Р-12 к боевому пуску. На первой позиции стартовый расчет батареи старшего лейтенанта Стурова демонстрировал действия при установке изделия на пусковой стол. На следующей — второй боевой расчет этой же батареи показывал темповую заправку ракеты компонентами топлива и окислителя. Третью и четвертую позиции обеспечивали два стартовых расчета батареи старшего лейтенанта Бессонова. Здесь министр обороны, командующий 50-й армией, командир дивизии увидели четкие действия боевых расчетов по отработке трех степеней готовности изделия к пуску и операцию наведения его на условную цель.
Показ прошел четко, в темпе. Находясь на боевых стартовых позициях дивизиона капитана Алексеева, министр обороны не только внимательно слушал пояснения к действиям боевых расчетов, даваемых полковником Колосовым и подполковником Гурновым, но и сам увлеченно делился с присутствующими командирами воспоминаниями об участии войск Забайкальского фронта в разгроме Квантунской армии японцев в Маньчжурии. Особенно интересным показался его рассказ главному инженеру соединения Гурнову, который молодым офицером после окончания Томского артиллерийского училища принимал участие в той операции на 1-м Дальневосточном фронте маршала Мерецкова.
Касаясь злободневного для 50-й ракетной армии вопроса об обеспечении офицерского состава благоустроенным жильем, маршал Малиновский порекомендовал генерал-лейтенанту Добышу активнее внедрять при строительстве жилых помещений в гарнизонах хозяйственный способ с использованием местных ресурсов. Так, к примеру, поступает сейчас командование сухопутных войск. При огромных расходах государства на укрепление оборонного потенциала правительство не имеет возможности выделить достаточные средства и на социальную сферу. Но это, безусловно, уверял министр обороны, временное явление.
При подведении итогов комплексного показа техники на стационарных БСП передового полкового подразделения маршал Малиновский отметил не только продуманные действия всех номеров боевых расчетов, но и грамотное, уверенное руководство подчиненными со стороны командира дивизиона и обеих стартовых батарей. Он выразил надежду, что личный состав части подполковника Корнеева также четко выполнит при необходимости и боевую задачу по защите священных рубежей Родины.
Капитан Алексеев перевез в гарнизон жену и сына, но жизнь его нисколько не стала от того проще. Сам он по-прежнему от зари до позднего вечера находился на службе, а Вера, особенно на первых порах, даже не знала, из чего приготовить пищу. Все свое время она посвящала полугодовалому сынишке и не имела возможности даже на час-другой отлучиться в магазин за продуктами. В этот сложный период прибалтийской адаптации на помощь Вере пришла жена командира 2-го дивизиона Лида. То она сама останется дома и присмотрит за Леней, то поручит присмотр за малышом своей дочери, четырехлетней Танюше. Тогда Лида и Вера вместе отлучались на полчасика в магазин и, быстро закупив необходимые продукты, возвращались на квартиру. Теперь можно было приступить к приготовлению обеда и ужина, на всякий случай. Ни одна, ни другая не знали, когда появятся дома мужья. А завтрак капитаны Алексеев и Рунов, как правило, готовили себе накоротке сами. Чаще всего просто чай с бутербродом.
С передислокацией подразделений на боевые комплексы командиров дивизионов не видели в семьях нередко по неделям. Во время такого дежурства Алексеев и Рунов появлялись иногда дома на пару-тройку часов в те дни, когда подполковник Корнеев созывал в штабе экстренное совещание.
Проблем у командиров всегда набиралось достаточно. Особенно сложными были вопросы укомплектованности боевых стартовых расчетов свежим пополнением. Прошедшие полигонные учения дефицитные номера специалистов по прицеливанию и электросистеме борта чаще других попадали в разряд всеобщего армейского сокращения и прибывающую смену требовалось срочно обучить их непростому и важному делу. Эти вопросы круглосуточно решали в штабе командиры подразделений и инженерная служба майора Андреева. Подполковник Корнеев подключался к ним в самых крайних случаях. Ведь в поле его неотложной деятельности были еще ремонтно-техническая база и гарнизонный жилой городок.
К началу февраля в распоряжении командования полка появился даже некоторый квартирный резерв. Стало чуть-чуть полегче. Из гарнизонного жилого городка ежедневно убывали офицерские семьи танковой дивизии, прибывали семьи ракетчиков. Так получилось, что бытовым обустройством новоселов приходилось больше заниматься Павлову и Треневу. Заместители командира полка организовывали встречу и размещение новых семей. Все делалось на ходу, без откладывания на потом.
Вызов подполковника Корнеева в Смоленск сразу после очередного армейского праздника не был для командира передовой ракетной части неожиданным. Владимир Егорович понимал, что политическая обстановка в Европе продолжает стремительно накаляться. Камнем преткновения в отношениях стран НАТО и Варшавского договора оказался статус Западного Берлина. Решительные заявления Хрущева по острейшей проблеме требовалось подкрепить повышением оборонных возможностей страны. Выход из положения виделся в ускоренном вводе в строй и постановке на боевое дежурство ракетных комплексов Р-14.
Ракета Р-14 была вторым изделием ОКБ Янгеля. Она приходила на смену не только своей предшественнице Р-12, но и заменяла в боевых частях последнюю войсковую ракету Р-5М ОКБ Королева. К этому времени уже вполне определилась специализация разработчиков ракетной техники. Сергей Павлович полностью посвятил себя созданию средств для освоения космического пространства. Его дело на оборонном направлении продолжали, помимо ОКБ Янгеля, еще разработчики ОКБ Челомея, Нодирадзе и Уткина из КБ «Южное».
Ракета Р-14 со стартовой массой восемьдесят семь тонн обеспечивала доставку мощного ядерного заряда на расстояние свыше четырех с половиной тысяч километров. Ей предстояло стать основным наступательным оружием на Европейском театре военных действий. Но изделие еще надо было изучить и освоить в боевых частях. Оно пока не поступило ни на один из ракетных комплексов дивизии после испытаний на полигоне Капустин Яр. Командующий армией Добыш и повел разговор с подполковником Корнеевым о перевооружении его подразделений на ракету Р-14. Встреча проходила в присутствии дивизионного начальства — полковника Колосова и подполковника Гурнова.
Умудренный опытом военачальник начал разговор издалека:
— Международная обстановка, Владимир Егорович, становится все более непредсказуемой. Особую опасность для нашей страны представляют натовские ракетные силы. По данным разведки Главного штаба ракетных войск, на Британских островах американцы развернули четыре подразделения баллистических ракет средней дальности «Тор», общей численностью пятьдесят пусковых установок. В Италии имеется два подразделения баллистических ракет типа «Юпитер». Еще тридцать пусковых установок. Меньше месяца назад ракета «Юпитер» появилась на территории Турции. Пока их у нашей южной границы немного — всего пятнадцать пусковых установок. Но в Средиземном море постоянно находится 6-й американский флот, который в состоянии многократно и быстро подкрепить эти силы. Ракеты Р-12, по причине малой дальности стрельбы, не могут противостоять грозящей опасности. Это под силу сделать только новому оружию, в частности ракете Р-14. Как вы смотрите, если перевооружение дивизии полковника Колосова мы начнем с вашего полка?
— Я человек военный, товарищ генерал, — по существу сразу дал согласие полковник Корнеев. — Здесь присутствует командир дивизии, и если я получу приказ из Шауляя о подготовке к переходу на новое оружие, то такая работа начнется в части, в боевых подразделениях без всякого промедления.
Командарм повернулся в сторону полковника Колосова:
— Вот видите, Александр Алексеевич, никаких возражений со стороны командира полка нет, а вы высказывали большие сомнения по этому поводу.
— Возражать полковник Корнеев умеет, товарищ командующий, — улыбнувшись, сказал Колосов. — Просто он еще плохо знает вас и не желает сразу портить отношения.
— Довод весьма существенный, — не стал возражать Федор Иванович. — Но я думаю, что дело не только в том, как сложатся впредь отношения командарма с командирами полков. У меня их в подчинении тридцать три. Но и в отношении человека к делу. А хорошие отношения не станут тут помехой.
— Это верно, товарищ генерал, — согласился Колосов. — Интересы дела полковник Корнеев всегда ставит на первое место.
Командарм посчитал главный вопрос решенным, перешел к следующему. Добыш спросил:
— Какой план действий, Владимир Егорович, вы намерены осуществить и в какие примерно сроки?
— Последовательный, товарищ генерал, — ответил Корнеев. — Сначала к освоению изделия приступит личный состав 1-го дивизиона капитана Алексеева, а затем будем подтягивать и 2-й дивизион капитана Рунова.
— А может, лучше начать перевооружение с 2-го дивизиона, Владимир Егорович? — вмешался в разговор Колосов.
— Что так, Александр Алексеевич? — генерал-лейтенант Добыш испытующе посмотрел на командира дивизии и добавил: — Насколько мне известно, 1-й дивизион является лучшим подразделением в полку Корнеева.
Владимир Егорович сначала поддержал мнение командарма:
— Личный состав 1-го дивизиона не только лучше подготовлен, но и лучше укомплектован, сколочен. С него и сам полк начинался. Тут не может быть двух мнений.
— Я тоже это имел в виду, — дополнил Корнеева Добыш.
Но командир полка продолжил свою мысль:
— Что же касается предложения командира дивизии, то оно продиктовано, по-моему, личной антипатией к капитану Алексееву. Он — человек амбициозный и не всегда соглашается с моими распоряжениями и распоряжениями полковника Колосова. О недостатках говорит прямо в лицо, а они нередко случаются…
— Теперь я вспомнил, — командарм прервал Владимира Егоровича на полуслове. — Речь идет как раз о том командире дивизиона, который полгода назад прислал в мой адрес рапорт на неправильные, с его точки зрения, действия командира дивизии?
Полковник Колосов попробовал оправдаться:
— Да, это как раз тот командир дивизиона, товарищ командующий. Но я не собираюсь мстить Алексееву за тот его шаг. На мой взгляд, капитан Рунов подготовлен ничуть не хуже Алексеева. Что подтвердили и полигонные испытания 2-го дивизиона.
— Рапорт капитана Алексеева рассматривался на парткоме соединения при участии члена Военного совета армии генерала Дубровина, — вступил в дискуссию подполковник Гурнов. — Его замечания в адрес командования дивизии признаны в основном правильными. Но в тех условиях мы не могли поступить иначе.
— Какие у вас есть вопросы ко мне, Владимир Егорович? — командарм посмотрел в сторону Колосова, но обратился к Корнееву.
— У меня есть к вам несколько вопросов, товарищ генерал, хотя я понимаю, что не все они решаемы в течение месяца или даже полугода, — четко ответил командир полка.
— Какие вопросы? Я слушаю вас, — Добыш был само внимание.
Полковник Корнеев прямо изложил самые насущные вопросы, беспокоящие его как командира части:
— Из-за незавершенности строительства боевых комплексов до сих пор питание личного состава осуществляется из походных кухонь. Прием пищи налажен в три очереди. Офицерский состав питается солдатским пайком из общего котла. Овощехранилище и холодильные установки отсутствуют. Временная баня и прачечная имеются только на боевом комплексе 1-го дивизиона. Туда приходится доставлять для помывки и личный состав 2-го дивизиона, против чего возражает служба КГБ.
— Хорошо, что на первом месте у полковника Корнеева состояние быта личного состава, — сделал вывод командарм и продолжил: — А что беспокоит вас с точки зрения обеспечения боеготовности?
— Беспокоит состояние хранилищ для компонентов ракетного топлива, товарищ генерал, — доложил Корнеев. — Должности лаборантов в них укомплектованы только наполовину. Из стартовых батарей продолжается увольнение в запас дефицитных номеров — вычислителей из расчетов прицеливания и электриков борта.
Командарм повернулся к полковнику Колосову:
— Надо, Александр Алексеевич, ускорить подготовку номеров этого профиля в дивизионной школе младших специалистов.
— Я предлагаю, товарищ командующий, армейским приказом временно приостановить увольнение в запас специалистов дефицитных профилей, — высказался главный инженер дивизии Гурнов.
— Но мы не имеем права, товарищ подполковник, срывать государственную задачу по сокращению вооруженных сил. За такой приказ Москва не погладит нас по головке, — заявил командарм и тут же спросил у полковника Колосова: — А водительским составом ваше соединение обеспечено в достатке?
Вопрос о номерах боевых расчетов, водителях тягачей и спецмашин никогда не являлся в дивизии актуальным. Расформированная танковая дивизия в Добеле вполне обеспечила специалистами этого профиля не только подразделения полковника Корнеева, но и другие части соединения. Кроме того, водители-механики компрессорных станций, установщиков ракет и заправщиков горючим и окислителем все в большем количестве поступали в часть из армейских школ младших специалистов.
— Вопрос о водительском составе в дивизии снят с повестки дня уже более года назад, товарищ генерал, — доложил полковник Колосов. — А с начала этого года все выбывающие номера стартовых подразделений мы закрываем выпускниками дивизионной школы младших специалистов.
В полку с нетерпением ждали возвращения командира из Смоленска. Майор Андреев так и сказал Алексееву и Рунову, когда 2 марта они вместе появились в его кабинете, что Владимир Егорович непременно привезет из штаба армии какие-то неординарные новости. Главный инженер сообщил командирам дивизионов, что вполне возможен даже переход на новое оружие. Он привел в пользу такого предположения весомые аргументы. По мнению Андреева, далеко не случайно зачастило с посещениями дивизии в последнее время высокое московское начальство. К тому же о таком возможном переходе их предупреждал в январе на совещании в Шауляе главный инженер объединения генерал-майор Любимов. Дмитрий Петрович особо предупредил руководителей инженерных служб частей о том, что совершить такой переход наверняка придется в предельно сжатые сроки.
Так все и произошло. Полковник Корнеев позвонил в штаб из Смоленска и приказал майору Мезенцеву созвать командиров подразделений на совещание.
Командир полка даже привез с собой из штаба армии несколько плакатов наглядных пособий. Прямо на совещании он поручил майору Андрееву в течение недели размножить привезенные схемы по конструкции ракеты Р-14 и приступить к их изучению с личным составом. Под личную ответственность командиров дивизионов полковник Корнеев поручил инженерной службе начать обучение с боевых стартовых расчетов. Это могло значительно сократить сроки технического освоения ракеты и постановки ее на боевое дежурство.
Закончив совещание, он предложил капитану Алексееву задержаться у него для отдельного разговора.
— Вот только в начале марта шестьдесят первого, Андрей Степанович, прояснилась для меня судьба твоего прошлогоднего рапорта, — сказал Корнеев, когда все вышли из кабинета.
— Но никаких действий по нему так и не было предпринято, Владимир Егорович. — возразил Алексеев.
— Оказывается, меры принимались. Командующий, ввиду большой занятости по формированию управления армии, поручил выяснить все обстоятельства занятия боевого комплекса в Жагари члену Военного совета Дубровину. Леонид Алексеевич специально приезжал в Шауляй, в штаб дивизии, разговаривал с полковником Колосовым. Выяснилось, что такую команду о немедленном занятии недостроенных стартовых позиций командир дивизии получил из Главного штаба ракетных войск. На этом рубеже все фактическое расследование и завершилось.
— Откуда вам стала известна вся эта история, товарищ подполковник? — заинтересовался Алексеев.
— Вместе со мной для решения проблемы по новому оружию в Смоленск были вызваны командир и главный инженер дивизии. Когда встал вопрос о том, какие трудности мы сейчас испытываем на боевых комплексах, генерал Добыш и вспомнил о твоем рапорте. Как дальше развивались события, ему доложил подполковник Гурнов. Твой рапорт обсуждался без тебя на парткоме соединения.
— Вопрос обсуждался на дивизионном парткоме, а о принятом решении в полк сообщить почему-то позабыли? — усмехнулся Алексеев.
— Позабыли или не захотели сообщить — этого я не знаю, — сказал Корнеев и тут же задал командиру дивизиона неожиданный вопрос: — А что ты скажешь мне о Краснове и Любасе? Оба лейтенанта своих намерений не изменили?
— Не изменили, Владимир Егорович. Краснов упорно готовится к вступительным экзаменам в академию Дзержинского, а Любас уже два раза обращался ко мне с вопросом, в чей адрес надо писать рапорт, чтобы попасть в число претендентов для полета в космос.
Тут пришло время удивляться уже командиру части.
— Андрей Степанович, откуда лейтенант Любас знает, что в каких-то частях идет отбор претендентов на полет в космос?
Капитан Алексеев ответил:
— Во время отпуска ему сказал об этом в Москве какой-то информированный летчик. На прошлой неделе, Владимир Егорович, Любас поделился со мной мнением, что очень скоро на околоземную орбиту взлетит такой подготовленный человек.
— Хорошо, Андрей Степанович, — согласился Корнеев. — Пусть лейтенант Любас пишет рапорт на мое имя. Я направлю его в Шауляй, а там, в штабе дивизии, и определятся, что надо делать с ним дальше…
Февральский запуск межпланетной станции на Венеру только внешне не касался предстоящей орбитальной экспедиции корабля с человеком на борту. У Главного конструктора был свой расчет по этому поводу. Как и при других пусках, снова и снова подвергались суровой проверке ракета-носитель, а также системы управления и ориентации. Продолжался поиск твердых гарантий, исключающих возможность повторения осечки шестидесятого года, анализировались все положительные факторы, которые укрепляли веру в будущий успех. Стартовать предстояло, по-существу, значительно усовершенствованному кораблю.
При его подготовке к полету во весь рост перед проектантами и конструкторами встала проблема полезного веса. Проектанты установили жесткий контроль за тем, чтобы без их ведома кто-то из исследователей не установил еще один важный прибор и тем превысил вес корабля. Одновременно продолжались поиски резервов для снижения конструкции его веса. Одним из таких резервов стала толщина слоя теплозащиты.
С конца шестидесятого Феоктистов при каждой встрече с Главным конструктором не переставал убеждать Сергея Павловича в том, что уточненные расчеты показывают реальную возможность для уменьшения толщины защитного слоя, который весил довольно много. Королев, однако, упорно не соглашался. Вначале он неизменно ссылался на коэффициент незнания, который действительно оставался достаточно высоким. Никто ведь до первых приземлений спускаемого аппарата не мог расчетным путем доказать Главному конструктору, какая именно толщина защитного слоя убережет его от разрушения.
Когда проектанты предложили уменьшить толщину защитного слоя на сто миллиметров, потому что вес корабля превысил расчетный на пятнадцать килограммов, Королев в ответ выдвинул, казалось, неотразимый довод:
— Уменьшить защитный слой можно и на сто двадцать миллиметров, но вы понимаете, Константин Петрович, что речь в данном случае идет о жизни первого космонавта?
Подготовка мартовского беспилотного старта продолжалась с особой тщательностью. Главный конструктор торопил других, но сам работал по строгому графику, составленному им же, а затем утвержденному в правительстве. Его никто не упрекал за неудачи, не подгонял в работе. Все понимали, какие сложнейшие вопросы приходилось решать королевскому коллективу в ограниченные временные сроки. Впрочем, руководство страны проявляло выдержку и терпение и в отношении других представителей этой ключевой оборонной отрасли. В том же напряженном темпе продолжал работать коллектив ОКБ Янгеля, хотя недавняя октябрьская катастрофа на Байконуре с ракетой Р-16 здорово подорвала репутацию Михаила Кузьмича…
Конец февраля складывался для коллектива ОКБ как непрерывная производственная феерия, знаменующая собой приближение чего-то особенного, небывалого. Тон в этой целеустремленности задавал Главный конструктор. Он поспевал всюду, хотя центром притяжения всего совершаемого действа оставался монтажно-испытательный корпус. В нем доводилось до ума важнейшее детище коллектива — корабль-спутник под человека. В массе находящихся на сборке людей Королев легко находил нужного для продолжения дела ответственного специалиста.
Дефект в системе ориентации оставался особенно чувствительным для Королева после декабрьской неудачи с Пчелкой и Мушкой. Опять, в который раз, отказал инфракрасный датчик местной вертикали. Прибор быстро заменили. К тому же Феоктистов напомнил Сергею Павловичу, что на корабле смонтирована запасная система ориентации и в пилотируемом полете подобная незадача вполне поправима. Чрезвычайных оснований для беспокойства не имелось. Но Главный конструктор был неумолим: «Все должно работать, как часы. Корабль ведь готовится под первого космонавта!»
Предложение Константина Петровича провести на другой день тест системы солнечной ориентации вывело Сергея Павловича, как он ни сдерживал себя, из равновесия:
— Зачем проводить какие-то сомнительные тесты? Надо отработать систему жизнеобеспечения до конца на Земле. В полет должен пойти корабль с работающей системой ориентации!
Королев замечал даже малейшие недочеты в конструкции корабля и принимал экстренные меры для их устранения. На глаза попалось отсутствие скобы, необходимой для тренировки пилота. Сергей Павлович подозвал ведущего инженера Шевелева, показал ему пальцем на циферблате часов цифру 9, а вслух четко сказал:
— Чтобы завтра, Владимир Сергеевич, к девяти ноль-ноль деталь была установлена по месту. Где ты ее достанешь, меня совершенно не касается… Договорились?
С конца шестидесятого поездки в Звездный перед отлетом на Байконур стали для Королева ритуальным мероприятием. Как и на исходе января, Сергей Павлович 1 марта снова навестил своих звездных подопечных. Общение с этими не унывающими целеустремленными молодыми людьми добавляло и ему много бодрости и оптимизма. Космонавты отвечали Главному конструктору тем же — вниманием и безмерной внутренней благодарностью за великое счастье работать на неведомом пока для других поприще.
Покидая Звездный, Сергей Павлович растроганно заявил окружившим его питомцам Центра подготовки:
— Вы — замечательный народ! С вами я готов в огонь и в воду, а не то что на космическую орбиту. Сегодня мне и самому удалось крепко подзарядиться вашим задором. А то ли еще будет, когда начнем летать, совершать регулярные рейсы!
Утром 3 марта Главный конструктор отправился на Байконур. Вместе с ним в самолете — необходимые на космодроме специалисты: Бушуев, Мишин, Ивановский, Феоктистов. В общем салоне его скромного Ил-14 расположилась киногруппа студии научно-популярных фильмов. Сразу после взлета перед киношниками предстал сам «ракетный бог» страны.
— Как самочувствие, товарищи киношники? — весело обратился Королев к знакомым специалистам киноцеха.
— Нормальное, — вразнобой ответили люди искусства, а оператор Суворов тут же поинтересовался: — Какая программа ждет нас на полигоне, Сергей Павлович?
Королев сразу стал на редкость серьезным. После небольшой паузы он ответил:
— Программа наших пусков на этот раз самая ответственная из всех, что были до сих пор.
— А сколько пусков всего намечено, Сергей Павлович?
— Два. Опять с собачками и манекеном. Все надо, товарищи, как следует снять на пленку. Это — история космонавтики.
— А когда нам доведется снимать первого человека-космонавта? — не отступал настойчивый Суворов.
— Скоро и человека будете снимать, Владимир… Вижу, не терпится? — Королев внимательно посмотрел на членов киногруппы и добавил: — Надо еще кое-что проверить.
— Машина очень серьезная. Страшновато ведь лететь на ней людям, Сергей Павлович? — вступил в разговор руководитель киногруппы Юрий Куприянов.
— Это только так кажется, что страшно, на первый взгляд, Юрий, — успокоил киношника Главный конструктор. — Но если немного потренировать тебя, то и ты вполне можешь полететь. На нашем корабле смогут летать все физически нормальные люди.
— Вы меня просто успокаиваете, — усомнился Куприянов.
— Не веришь, Юрий?.. Мы строим корабли в расчете не на суперменов. Вот пройдет немного времени, и я даю тебе слово, что хотя бы одного из группы обязательно прихвачу с собой на орбиту для космических съемок… Так что готовьтесь.
Заместители Главного конструктора — Бушуев, Мишин и Ивановский — уехали вместе с Сергеем Павловичем на легковушке. Феоктистову места в «Волге» не хватало, и он отправился на космодром в автобусе киногруппы. Когда транспорт двинулся в путь, оператор Филиппов обратился к ведущему конструктору ОКБ с вопросом: «Скажи, пожалуйста, Константин, как практически выбирают место для космодромов?»
Феоктистов оторвался от окна, и повернувшись в сторону Александра, ответил с юмором:
— Прежде всего, берется во внимание максимальная совокупность неудобств. Понимаешь, нужно найти такое место, куда, во-первых, не легко было бы добраться любым видом транспорта, начиная с самолета и кончая ишаком. Надо, во-вторых, чтобы местность была пустынной. Вблизи не должно быть колодцев, чтобы воду в цистернах требовалось подвозить издалека. Наконец, третье обязательное условие — это наличие песка. Причем его должно быть обязательно очень много.
— А зачем нужно очень много песка? — удивился Филиппов.
— Песка надо много для того, чтобы в случае ветреной погоды он висел в воздухе и в трех шагах ничего не было видно. Желательно, чтобы песок присутствовал в борще и в котлетах. Это надо для того, чтобы ты помнил — дома тебя ждет жена с вкусным обедом. Если найдено такое «идеальное место», то, значит, оно вполне подходит для космического полигона.
— За рубежом поступают таким же образом? — заинтересовался режиссер Косенко.
— А как же? — на полном серьезе подтвердил Феоктистов. — Свой главный космодром американцы построили на мысе Канаверал, у самого моря. Французы два своих космодрома построили в песках Сахары. Так что, дорогие коллеги, будьте довольны уже тем, что нам не приходится в течение нескольких суток добираться на полигон в Якутию или на Камчатку.
Прилетев на Байконур, Королев сразу же определился с датой старта — 9 марта. Вместе с собачкой Чернушкой в полет впервые отправлялся манекен человека. В его груди, животе и ногах были закреплены клетки с крысами, мышами, а также препараты с культурой ткани и микроорганизмов. На этот раз не создавались искусственные условия и для Чернушки. Собачка не имела отдельной герметической кабины с питанием, регенерационной установкой и индивидуальной вентиляцией. Она находилась в обычной клетке, помещенной на месте «космического гастронома» — шкафчика с продуктами питания для космонавта. Королев и Яздовский посчитали такое размещение Чернушки допустимым, поскольку ее полет планировался не на сутки, как у Белки и Стрелки, а всего на сто минут, на один виток вокруг Земли.
И все же некоторая тревога за жизнь «орбитальной путешественницы» сохранялась. Без всяких предосторожностей ей предстояло дважды выдержать большие перегрузки при взлете и при входе в атмосферу на спуске, а также невесомость. Чернушка впервые приземлялась вместе с кабиной, а не катапультировалась, как ее предшественницы.
В просторной чистой комнате специалисты в белых халатах вскрыли большой опломбированный ящик, вынули из него манекен и усадили его в кресло пилота. С первого свидания за ним закрепилось прозвище «Иван Иванович». Одет он был в ярко — оранжевый костюм, белый гермошлем, голубые перчатки и высокие шнурованные ботинки. Необычная одежда придавала манекену истинно космический вид. Одетый в костюм космонавта и посаженный в катапультирующееся кресло, он оставлял весьма неприятное впечатление неподвижностью своих стеклянных глаз и простоватым застывшим лицом.
Голова «Ивана Ивановича», туловище, руки и ноги — все было покрыто синтетическим материалом. Он обладал крепостью, эластичностью и сопротивляемостью, близкими к параметрам человеческой кожи. Его руки, ноги и шея двигались в шарнирных сочленениях с определенным усилием. При возвращении с орбиты манекен катапультировался и приземлялся самостоятельно.
Утро 9 марта шестьдесят первого получилось исключительно волнительным для Главного конструктора. Он бодрился на людях, но сомнения в безусловной надежности техники все-таки сохранялись… Однако время летело быстро. Вот ракета с кораблем уже доставлена на старт. Обязательные генеральные испытания перед полетом прошли без замечаний. Но и это не успокаивало Королева. Он то и дело появлялся на пусковой площадке, уточнял нужные вопросы у стартовиков, удалялся на командный пункт и снова возвращался к ракете. И снова находились у Сергея Павловича вопросы то к конструкторам систем, то к полигонщикам.
Прошли пятиминутная и минутная готовности. Последовала команда Главного конструктора: «Подъем!» И мощная «семерка», стремительно набирая скорость, унесла ввысь блестящий шар с «Иваном Ивановичем» и Чернушкой на борту. Тотчас ожил наблюдательный пункт космодрома. Там фиксировались поступающие с орбиты радиосигналы и телеметрия. Все долгие сто пятнадцать минут полет продолжался строго по программе. Главный конструктор затаенно ждал эпилога — «мягкой посадки». Она прошла на «отлично». Вполне удовлетворительно перенесла полет и приземление Чернушка. Сергей Павлович сделал окончательный вывод: «Система „Восток“ полностью подготовлена к орбитальному полету человека!» Такого же мнения был и теоретик космонавтики академик Келдыш. Он согласился с Королевым.
Вывод был сделан. Он не обязывал Сергея Павловича готовить и производить новые запуски. Но Главный конструктор действовал последовательно и ответственно. 10 марта им принимается решение о… подготовке к запуску следующего «Востока». Без человека. Программа пятого корабля — один виток. Экипаж — «Иван Иванович» и собачка Звездочка. Их сопровождение то же самое — крысы, мыши, препараты с культурой ткани, микроорганизмы.
Вечером 12 марта Королев вернулся в Москву и всецело окунулся в организационные дела. Пошли различные согласования и утряски. В субботу, 15 марта, он появился в Звездном, встретился с руководителями Центра подготовки и космонавтами. Весь вид, бодрый разговор Главного конструктора вселял уверенность в безусловный успех дела.
— Ну что же, Николай Петрович, машину я практически полностью подготовил, теперь дело за тобой, — сказал Королев, пожимая руку Каманину.
— Прежде всего, я поздравляю тебя, Сергей Павлович, с замечательным успехом, — улыбнувшись, сказал в ответ Каманин и добавил: — Правда, мы тоже не сидели здесь сложа руки. Продолжаем тренировки, изучаем полетную инструкцию.
— Очень хорошо, Николай Петрович. Но как ты смотришь на то, если последний тренировочный пуск на Байконуре мы покажем «ударной шестерке» космонавтов?
— Когда он намечен, Сергей Павлович?
— На середину последней декады марта.
— Я поддерживаю идею, но вопрос необходимо согласовать с Главкомом Вершининым… Его согласие необходимо.
— Так и решим. Ты доложишь о моем предложении Константину Андреевичу, а я согласую вопрос в правительстве с Устиновым и в ЦК партии с Брежневым.
— Договорились, Сергей Павлович, — сказал Каманин и тут же переменил тему разговора: — Что скажешь о космической подготовке американцев? Не боишься, что через неделю они окажутся на околоземной орбите впереди нас?
Главный конструктор категорически отмел последнее предположение генерала Каманина:
— Теперь не боюсь, Николай Петрович. Кстати, после долгой раскачки руководители проекта «Меркурий» отобрали троих претендентов из военных для полета на ракете «Редстоун».
— Я тоже читал эти сообщения в газетах, Сергей Павлович, — подтвердил Каманин. — Самый молодой из них, капитан Гриссом, ровесник Павла Беляева, тоже летчик-истребитель. Так что в каком-то смысле мы идем параллельными дорогами.
— Не совсем, Николай Петрович, — возразил Королев. — Их «прыжок» по баллистической траектории на высоту чуть больше сотни километров, строго говоря, нельзя считать космическим полетом. Таковым является только орбитальный полет. Лишь таким путем можно будет в дальнейшем решить задачу освоения человеком околоземного пространства. Подскок в стратосферу ничего существенного практически не решает.
— Значит, запуск пятого корабля-спутника — это твоя генеральная репетиция перед запуском человека, Сергей Павлович? — уточнил в конце разговора Каманин.
— Именно генеральная, — подтвердил Главный конструктор.
Встреча с космонавтами тоже началась с приятного. Они поздравили Королева с успешным запуском четвертого корабля, а сходную встречную тему тут же подбросил расторопный Нелюбов.
— Мы тоже наращиваем свой потенциал, Сергей Павлович, — сказал Григорий, бросив озорной взгляд в сторону Гагарина. — Неделю назад у Юрия родилась вторая дочка. Обязательно вслед за отцом полетит в космос.
Главный конструктор подхватил веселый настрой своих звездных подопечных. Он подошел к Гагарину, протянул руку:
— Тебе, Юрий, мои двойные поздравления — со второй дочкой и днем твоего рождения. Но один подарок я тебе уже преподнес, а второй — пока остается за мной. Я ведь не знал до приезда в Центр подготовки о пополнении твоего семейства.
— Что вы говорите, Сергей Павлович. Каждый ваш приезд в отряд давно стал для всех нас бесценным подарком, — смущенно возразил Гагарин и повторил: — Да, именно подарком.
Но тут бесхитростной наивностью удивил Главного конструктора снова Нелюбов. Он вдруг спросил:
— Если не секрет, Сергей Павлович, то какой первый подарок вы уже преподнесли Юрию?
Королев медленно повернулся в сторону Григория и тут же услышал ответ Леонова на поставленный вопрос:
— Вспомни, Жора, в какой именно день запущен четвертый корабль-спутник. 9 марта… Разве это не бесценный подарок для Юрия в день рождения?
— Ах вот какой подарок имеется в виду? — Нелюбов разочарованно отступил назад. — Я об этом почему-то и не подумал.
Королев тут же повернулся к столу, раскрыл свою рабочую папку, вынул из нее красивый журнал и встряхнул им перед собой:
— А я, между прочим, дорогие товарищи, прихватил небольшой подарок для всего вашего отряда. Вот журнал «Лайф», в котором описана система подготовки американских кандидатов к космическому полету. Почитайте. Обсудите. Но мы должны полететь первыми. Это сегодня наша главная задача, наш приоритет.
Главный конструктор уехал из Звездного так же неожиданно, как всегда. Посмотрел на часы, приподнял руку. Его ждали неотложные космические дела… Много дел.
Понедельник — день тяжелый. Но тут, 17 марта, все и закрутилось. С вылетом «ударной шестерки» на Байконур произошла сходная история, как и при первом посещении будущими космонавтами ОКБ Королева. Опять запретом замаячило грозное ведомство генерала Серова.
Сергей Павлович с утра сразу поехал не в ОКБ, а в Главный штаб ВВС, к Вершинину. Константин Андреевич был всецело согласен с предложением Королева и пригласил к себе ответственного куратора Центра подготовки космонавтов генерала Агальцова. Тут и выяснилось, что еще в субботу заместитель Главкома ВВС обращался в КГБ за разрешением на полигонный полет в Казахстан «ударной шестерки» космонавтов. Однако министр госбезопасности Серов и на сей раз предложил Филиппу Александровичу оформить на подчиненных генерала Каманина весь перечень документов, необходимых для посещения «совершенно секретного государственного объекта».
— Этот вопрос я буду решать сегодня в ЦК, у товарища Брежнева, а вы, Константин Андреевич, готовьте транспортник для полета космонавтов на Байконур, — твердо заявил Главный конструктор и уехал на Старую площадь.
Утром 19 марта Королев улетел на полигон, чтобы лично проверить ход подготовки пятого корабля-спутника к орбитальному полету. Для него, да и для всех, причастных к освоению космоса, это была последняя, генеральная репетиция перед запуском «Востока» с человеком… Последняя… Решающая!
Сразу после обеда 26 января Гагарин и Титов отправились в ОКБ Главного конструктора для примерки к креслу пилота после доработок. Конструктор Северин, тщательно подгоняя привязные ремни сначала Юрию, а потом Герману, сообщил космонавтам пикантную новость — американцы готовят к космическому полету женщину, налетавшую на самолетах свыше семи тысяч часов. Но делает это, на свой страх и риск, частная компания. Государство же на свои средства готовит семерку мужчин-астронавтов.
Центр подготовки продолжал жить напряженной творческой жизнью. На смену теоретическим занятиям в шестидесятом году пришло практическое овладение космическим кораблем. В кабине его макета-тренажера космонавты привыкали к тумблерам и кнопкам, до автоматизма отрабатывали все необходимые в полете движения. Особое внимание инженеры ОКБ Елисеев и Севастьянов обращали на умение обращаться с ручным управлением корабля и системами жизнеобеспечения в полете. Так закладывались основы будущего орбитального успеха.
К тренировкам по связи космонавта с Землей в аудитории добавились «натурные занятия» с рацией в лесу. Никитин возобновил тренировки по парашютным прыжкам. С середины февраля начались занятия с секстантом в Монино. До полуночи космонавты наблюдали звездное небо, фиксируя в блокнотах время, градусы, минуты и секунды нескончаемых перемещений яркой Венеры, созвездия Орион, Полярной звезды.
Институт профессора Яздовского тем временем проводил с космонавтами систематические консультации на предмет их будущего питания в «шарике». Оно являлось совершенно новым, неземным, и было разработано по специальному заказу медицинской службы Главного штаба ВВС. Эта работа проводилась с учетом дальней перспективы, поскольку ни в одновитковом, ни в суточном полетах питание не играло определяющей роли. Специальная лаборатория института разрабатывала проект возможного распорядка дня для космонавта в корабле, меры обеспечения его спокойствия в канун старта и при взлете. С первых проб к работам космического направления присоединился врач Егоров. С его участием решалась испытательная задача обеспечения сносного режима внутри корабля, функционирования регенерационной установки и занятости пилота на протяжении длительного полета.
Середина февраля сложилась для Гагариных исключительно напряженной. Юрий рано уходил на занятия и нередко появлялся дома ближе к полуночи. А Валюша была на сносях. Неизбежное пополнение семьи вызывало разные ожидания. Валюше хотелось еще одну дочку, а Юрию — сына. Жена нуждалась в помощи и присмотре. Вдруг она плохо себя почувствует в его отсутствие? Юрий написал письмо в Гжатск, сообщил о самочувствии жены, попросил родителей выручить его, ввиду предстоящей длительной командировки. Перед самым армейским праздником в Звездный приехали мать и отец Юрия. Сразу стало легче.
Последняя февральская неделя началась по-особенному. После часовой зарядки в четверг, 24 февраля, в учебной аудитории полковник Карпов появился не один, как всегда, а вместе с генералом Каманиным. Начальник Центра подготовки объявил персональные расписания для каждого слушателя на следующую неделю. Неразлучными и здесь были Титов и Гагарин. 3 марта оба они до обеда изучали и примеряли скафандры, а затем отправились в ОКБ Королева для повторной «обсидки» космического кресла. После полудня 4 марта Юрий и Герман провели несколько часов в лесу, продолжив тренировки по связи с рацией. 5 марта вся «ударная шестерка» выезжала для парашютных прыжков в Монино. Затем Евгений Анатольевич предоставил слово куратору Центра подготовки от командования ВВС. Николай Петрович сказал:
— За десять с лишним месяцев вы прошли в Центре подготовки суровую школу на прочность характера и подтвердили готовность выполнить, поставленную перед вами задачу. Но есть задачи близкие и задачи далекие. Ближайшая задача — это одновитковый полет кого-то из вас. Более отдаленные задачи — ваше участие в полетах многоместных кораблей и планомерное освоение околоземного пространства. Дело это чрезвычайно трудное и никто не знает, чем землянам придется заплатить за свою дерзость. Ваши тренировки подходят к концу, и настало время сообщить своим женам и близким родственникам о том, что один из членов отряда в марте отправится на орбиту Земли. Сергей Павлович сказал мне на прошлой неделе, что будут проведены еще один или два тренировочных пуска кораблей. А следующим будет ваш полет.
Март выдался для Гагариных несколькими важными событиями. 5 марта Юрий отвез жену в роддом, а 7 утром Валюша родила девочку. 9 марта — день рождения самого Юрия. Коллеги в Центре искренне поздравили «Гагару» с двадцатисемилетием. Он действительно был счастлив… Но слова генерал-лейтенанта Каманина о мартовском старте на орбиту не выходили у него из головы ни на минуту.
А Волынов даже признал символичным очередной космический старт 9 марта:
— Неспроста, Юрий, в день твоего рождения Сергей Павлович взял да и запустил на орбиту четвертый корабль-спутник. И как видишь, старт прошел исключительно успешно.
Вечером 9 марта Гагарины отмечали день рождения Юрия. Валюша еще находилась в роддоме. За Леночкой присматривала Анна Тимофеевна. Откровенно скучал от безделья отец. Он выдержал только неделю. Когда сын привез домой невестку с малышкой, Алексей Иванович уехал на другой день в Гжатск. Юрий выкроил пару часов и проводил отца до Белорусского вокзала.
В ожидании отхода электропоезда отец сказал:
— Чувствую, сын, что ты тут, возле Москвы, при очень серьезном деле находишься, а при каком именно — никак в толк не возьму. Ты уж мне, старому солдату, откройся, чем занимаешься? Даю крепчайшее слово, что никому и намеком не обмолвлюсь.
— Я тебе, папа, уже не раз объяснял, что испытываю новейшую технику, — улыбнувшись, сказал Юрий и добавил: — Авиационную.
— А летать ты на этой технике будешь?
— Скоро полетим… Может, я, а может, кто-то другой?
На следующий день Юрий вернулся с занятий поздно вечером. Он принял душ, сел ужинать. Мать поставила на стол ужин и продолжила чтение свежей газеты.
— Что тебя, мамуля, так увлекло в газете? — перестав есть, неожиданно спросил Юрий.
— Да вот, сынок, тут пишут, что уже и кабину испытали, в которой человек отправится в космос, — ответила мать.
— Правильно написано, опробовали, — подтвердил Юрий.
— А я вот все думаю, какой же человек согласится в этакую даль полететь?.. Неужели найдется такой дурак?
Юрий, перестав есть, заливисто засмеялся:
— Почему ты так думаешь, мама, что для такого полета надо обязательно искать какого-то дурака? Я, например, думаю, что дураку в космосе вообще делать нечего.
— Так-то оно так, но любой серьезный человек наверняка откажется от такой затеи. Мушку с Пчелкой запустили на орбиту, они там и сгорели, — продолжала упорствовать Анна Тимофеевна.
— Понимаешь, мама, — попробовал объясниться Юрий, — любое новое дело почти всегда связано с риском. Сколько летчиков погибло, пока научили летать самолеты. Но ведь авиация нужна людям, ты не будешь спорить. И космонавтика тоже нужна. Мы уже не можем ограничивать свои знания о Вселенной пределами одной Земли. Не проникнуть в космос, когда есть такая возможность, значит, обкрадывать самих себя. Это нужно и для науки, и для народного хозяйства. А космическая техника у нас, поверь мне на слово, надежная. В ее разработку государство вкладывает большие средства. Так что дураку космический корабль доверить нельзя. Да и велика ли будет нам честь, если мы первыми в мире пошлем в космос неумного человека?
— Я понимаю, Юраша, а все-таки страшно это.
Работа в Центре подготовки продолжалась своим чередом. Но отряд жил в ожидании чего-то необычного, особенного, значительного. Это чувствовали космонавты повсюду — на занятиях и дома. Только вечерняя забава с дочерьми как-то отвлекала Гагарина от мучительных дум о предстоящем старте. Никогда прежде ожидание не становилось для него столь тягостным и загадочно неопределенным. И уложив дочерей в постель, он нередко ловил себя на мысли, что никак не может сосредоточиться на содержании раскрытой книги или привычного конспекта. Но все же большое напряжение первых мартовских дней не выбивало Юрия из колеи. Валюша неизменно видела перед собой собранного, контролирующего свои действия мужа.
Утром 20 марта, перед началом занятий на макете-тренажере, полковник Карпов объявил, что космонавты, сдавшие государственный экзамен, через три дня вылетают на космодром Байконур, где готовится к запуску пятый корабль-спутник «Восток».
— Вот когда мы собственными глазами увидим, как взлетают в небо космические корабли, как кто-то из нас в конце марта взлетит в следующем «Востоке» на орбиту, — тут же шепнул Нелюбов сидящему рядом Титову.
Этого не ожидал никто. Вечером 23 марта по расписанию заканчивалось десятисуточное пребывание старшего лейтенанта Бондаренко в сурдокамере. Как и других космонавтов, его испытывали одиночеством и тишиной. Пониженное давление в сурдокамере компенсировалось повышенным содержанием кислорода. Освободившись от датчиков после медицинских проб по команде дежурного врача, Валентин протер места их крепления ватой, смоченной в спирте, и, не глядя, отбросил тампон в сторону. Вата упала на спираль включенной электроплитки. В перенасыщенной кислородом атмосфере, пламя мгновенно охватило все пространство сурдокамеры. На Бондаренко загорелся шерстяной тренировочный костюм, но он попытался сам сбить пламя и не подал сигнал тревоги на пульт управления. Врач сразу открыть герметическую дверь, не выровняв давление снаружи и внутри, не мог. На эту операцию требовалось всего несколько секунд, но их фактически не было. Когда Валентина извлекли из сурдокамеры, он был еще в сознании и настойчиво повторял, что сам полностью виноват в происшедшем, винить не надо никого.
Более восьми часов врачи Монинской районной больницы боролись за жизнь летчика, но спасти его не смогли. Бондаренко скончался от ожогового шока… Первый отряд Центра подготовки космонавтов сократился еще на одного кандидата, до семнадцати человек. Совершенно нелепая и неожиданная потеря.
Уходя рано утром 24 марта из дома, Гагарин сказал жене, что он убывает в кратковременную командировку. Куда именно, не уточнил, объяснил только, что на этот раз его отсутствие будет недолгим, всего день или два. Короткие и долгие командировки Юрия стали для Валюши вполне привычным делом. Его полумесячное сидение в сурдокамере для нее тоже значилось «долгой служебной командировкой». На самом деле в этот раз он в составе «ударной шестерки» улетел на Байконур. Получилось совершенно особенное посещение космодрома.
Взору космонавтов предстало изумительное сооружение, подобно башне, на несколько десятков метров устремленное в небо. Установленная на пусковое устройство ракета-носитель с «Востоком» на вершине, охваченная со всех сторон страхующими мачтами, и в неподвижности являла собой уникальное зрелище.
В день старта, продолжая знакомство с технической позицией полигона, космонавты оказались в комнате, где биологи Казакова и Серяпин готовили к полету собачонку рыжеватой масти с темными пятнами на спине. Оказалось, что у дворняжки нет даже имени, и значилась она в институте Яздовского под двадцать пятым испытательным номером. Гагарин поднял ее с Земли. Собачонка доверчиво лизнула его руку.
И тут Серяпин обратился к космонавтам с просьбой:
— Ребята, неудобно посылать собачонку в космос без имени. Предложите, пожалуйста, ей имя.
Юрий легко выполнил эту просьбу специалиста. Передавая собачонку Казаковой, он сказал:
— Ну, счастливого тебе пути, Звездочка.
Под этим красивым именем и полетела дворняжка в космос. Как всегда, соседствовал привычно с ней в кабине «штатный космонавт» — манекен «Иван Иванович».
Запуск пятого корабля-спутника «Восток» произвел на космонавтов неизгладимое впечатление. Находясь на наблюдательном пункте в полутора километрах от стартовой площадки, они хорошо видели все подготовительные операции перед пуском. Динамики четко доносили до НП каждую отданную команду. За пятнадцать минут до взлета опускаются страховочные фермы. Время спрессовывается в мгновения, ускоряя свой неумолимый бег. Объявляется пятиминутная готовность. Теперь взоры всех устремляются на ракету-носитель с «Востоком» на вершине. Казалось, почти вслед разнеслась и решающая команда: «Подъем!»
Мощные струи огня тотчас вырываются из сопел. С нарастанием грохота двигательной установки первой ступени ракета, как бы нехотя, приподнимается над пусковой площадкой, зависает на секунду-другую, и тут же, вздрагивая, стремительно уходит ввысь. Длинный язык пламени укорачивается на глазах и вскоре окончательно гаснет в синеве.
Пятый корабль-спутник точно выполнил научную программу и приземлился в «заданном районе». Звездочка великолепно перенесла полет и сразу после приземления попала в руки специалистов-медиков. А космонавты без умолку комментировали продемонстрированное им чудо. Гагарин вспомнил присказку своего учителя, бригадира литейщиков с люберецкого завода сельхозмашин Кирсанова: «Огонь силен, вода сильнее огня, Земля сильнее воды. Но человек — сильнее всего». Ее подтвердил для них Байконур. Там они увидели всемогущество человеческого разума наяву.
Вечером с «ударной шестеркой» космонавтов встретился Главный конструктор. Он не скрывал своего счастья. Полученный результат очень порадовал Сергея Павловича и он, без всякой опаски, объявил о ближайшей перспективе:
— Сегодня вы увидели космический старт своими глазами, дорогие товарищи. Я намерен доложить в Москве, что все системы носителя и корабля работают как часы. Теперь можете лететь вы. «Восток» готов. Ракета тоже в порядке. Через недельку снова вернемся сюда и станем готовиться к вашему старту.
После полудня 26 марта космонавты вернулись в Звездный, переполненные впечатлениями. Валюша без труда уловила восторженное состояние мужа и разоружила его на полуслове:
— Теперь я точно знаю, Юра, что у тебя была за командировка. Должно быть, интересный получился запуск?
— Да, Валюша, очень интересный, — подтвердил Юрий. — Сергей Павлович специально пригласил нас на полигон, чтобы мы воочию увидели, как производятся запуски спутников. Поверь мне на слово, это — незабываемое зрелище!
Разговор происходил вечером, после возвращения Юрия с занятий. Валюша поручила ему присмотреть за младшей дочерью, а сама принялась накрывать стол к ужину. Потом, сев напротив мужа, она, внешне спокойно, спросила:
— Собачки слетали и вернулись. Что же дальше?
— Теперь полетит кто-то из нас, — спокойно ответил Юрий.
— Ты — первый кандидат на полет?
— Не знаю. Этот вопрос еще не решен. Он будет решаться Государственной комиссией непосредственно перед полетом.
— Но ты — первый кандидат? — повторила Валюша.
— Первых кандидатов, Валюша, трое. Герман, Григорий и я, — возразил Юрий. — Но кто из нас сядет в кабину «Востока» именно первым, решится только на космодроме.
Анна Тимофеевна вернулась в Гжатск через две недели после отъезда мужа, 27 марта. Привезла сообщение о том, что Юраша собирается в длительную командировку, «куда никто и никогда еще до этого времени не ездил»…
Вечером 28 марта в конференц-зале президиума Академии наук страны вице-президент, академик Топчиев провел первую пресс-конференцию по результатам исследований на пяти кораблях-спутниках «Восток». Ажиотаж в зале царил невероятный. Особенно усердствовали американские журналисты.
Корреспондент еженедельника «Уикэнд» Хейндерсон впервые раскрыл карты и задал Топчиеву провокационный вопрос:
— Сколько человек из отряда подготовки космонавтов погибло в процессе этих испытательных полетов?
— Ни одного, — уверенно ответил ученый.
Журналист не согласился, покачал головой и тут же задал следующий, уточняющий вопрос:
— Почему же исключены из списка кандидатов на космический полет летчики Карташов и Варламов?
Тут уже пришлось Топчиеву приоткрыть завесу секретности. Александр Васильевич уверенно заявил:
— Оба названные кандидаты не прошли последующих медицинских тестов и были отчислены из отряда. Но оба они живы и здоровы. Старший лейтенант Варламов продолжает работать в Центре подготовки космонавтов и, кстати, присутствует в зале. А старший лейтенант Карташов продолжает службу в одной из летных частей на Дальнем Востоке.
Сказав так, академик Топчиев пригласил Варламова, который сидел в первом ряду зала, к председательскому столу и представил его журналистам. Это заметно обескуражило американцев, но они продолжали задавать каверзные вопросы.
Корреспондент журнала «Юнайтед Стейтс ньюс энд уорлд рипорт» Меллон проявил исключительную осведомленность и задал Александру Васильевичу совсем «свежий вопрос»:
— Скажите, господин Топчиев, что случилось 23 марта в Центре подготовки космонавтов с кандидатом Бондаренко?
Вице-президент Академии наук не знал, что в действительности случилось в отряде полковника Карпова, и ответил уклончиво:
— Никакой информацией, господин Меллон, по этому поводу я, к сожалению, в данный момент не располагаю.
Следующий вопрос корреспондента журнала «Фейт» Эдвардса прозвучал вполне актуально:
— Судя по результатам последних испытательных запусков кораблей-спутников, господин Топчиев, Россия приблизилась к рубежу вывода на орбиту Земли корабля-спутника с человеком на борту. Когда, по вашим расчетам, это должно произойти?
Из недавнего разговора с Келдышем, только что прилетевшим с Байконура, Александр Васильевич знал, что такой запуск предварительно назначен Королевым на начало апреля, во всяком случае до первомайского праздника. Но раскрывать заранее не утвержденные правительством сроки было не в его полномочиях.
Академик Топчиев высказался дипломатично:
— Я думаю, господин Эдвардс, что вы вполне можете сообщить в редакцию своего журнала о таких сроках, поскольку полет человека в Советском Союзе будет осуществлен в пределах трех, максимум четырех ближайших месяцев.
Отметился острым вопросом на пресс-конференции и корреспондент журнала «Спейс флайт» Оберг из Хьюстона. Он, как говорится, поставил вопрос «ребром»:
— Скажите, господин Топчиев, почему американская пресса открыто пишет о ходе подготовки семи наших астронавтов к космическим полетам, а в советской печати мы не находим такой информации? Кто наложил запрет на такие публикации? С чем, наконец, связан этот государственный секрет?
И снова пришлось академику Топчиеву ссылаться на досадную неосведомленность:
— Я не представляю здесь какой-то из органов советской печати. Мне не известно об официальных запретах на публикации такого рода, господин Оберг. Но могу совершенно определенно заявить, что наша печать публикует только проверенную, достоверную информацию. Особенно в космической области не допускается публикация всевозможных слухов и догадок.
Пока пишущие журналисты соревновались в умении поставить перед академиком Топчиевым наиболее «не очевидные вопросы», фотокорреспонденты суетились возле столика в углу зала, на котором в свете юпитеров тихо повизгивали в клетках «недавние космонавты» — Чернушка и Звездочка… В первом ряду в зале, справа от Варламова, сидели будущие триумфаторы — старшие лейтенанты Попович, Нелюбов, Титов, Гагарин, Николаев и Быковский. Но к ним пишущая и фотографирующая братия в тот раз осталась равнодушной. Выходило, что их час еще не наступил. А ведь до взлета знаменитого «Востока» оставалось всего две недели! Из присутствующих в зале об этом знали немногие.
Казалось, катастрофа на Байконуре в октябре шестидесятого с ракетой Р-16, приведшая к гибели более семидесяти человек во главе с Главкомом ракетных войск стратегического назначения Неделиным, обязывала командиров всех уровней быть предельно осторожными при проведении не только учебно-боевых пусков ракет, но и при плановых занятиях на боевых стартовых позициях. Так, однако, на первых порах становления ракетных войск получалось далеко не всегда. Новое трудно входило в жизнь войск.
Происшествие, едва не закончившееся трагедией на боевой стартовой позиции 2-го дивизиона, произошло в канун женского праздника, 7 марта. Полковник Корнеев, вместе с главным инженером Андреевым, появился в батарее старшего лейтенанта Бессонова к концу комплексного занятия с заправкой и имитацией пуска ракеты Р-5М. Занятием руководил командир дивизиона Рунов.
Комплексные занятия проводились, как правило, ночью. Это стало вынужденной традицией ракетных войск стратегического назначения с самого начала их формирования. Все перевозки наземного оборудования, ракет и головных частей, производились только ночью. Такой подход требовал высокого напряжения, натренированности личного состава и четкого взаимодействия полковых служб, особенно расчетов транспортного дивизиона.
Усыпанное звездами небо уже начинало светлеть в преддверии утренней зари. Въехавшего на стартовую позицию Корнеева встретила необычная тишина, не слышалось привычных команд и шума работающих двигателей. Это сразу насторожило и обеспокоило командира. На позиции он увидел жуткую картину. Старт был погружен в непроницаемую белесую пелену. По ее поверхности, как по воде, двигались головы людей. Майор Андреев сразу заключил — произошел крупный разлив жидкого кислорода. Ни Корнеев, ни главный инженер не могли понять, почему командир батареи не эвакуировал личный состав в безопасное место, как того требовала инструкция по безопасности.
Почему-то не принял необходимых мер и командир дивизиона, хотя любой неосторожный удар о металл, а тем более электрическая искра грозили взрывом огромной силы. Полковник Корнеев приказал командиру батареи немедленно увести людей в безопасное место. Объяснения капитана Рунова, что двигатели отключены и ведутся работы по прекращению разлива кислорода, не удовлетворили командира полка. Главным инженером было лично проверено отключение всех потребителей тока и подачи электроэнергии на стартовую позицию.
Кислород сам по себе не токсичен, но у людей, находящихся в зоне его повышенной концентрации, вначале появляется сильное возбуждение, а затем вялость, сонливость и непреходящая головная боль. Длительное пребывание в кислородной среде и явилось причиной очевидной беспечности офицеров батареи Бессонова. Этот случай стал предметом серьезного анализа состояния воинской дисциплины в подразделении на партийном бюро части. Происшедшему на комплексном занятии в батарее Бессонова замполит Алексеева капитан Тимохов посвятил два политических занятия с офицерским составом дивизиона.
Полковник Корнеев очень переживал неожиданные для него потери. Начальник штаба полка майор Мезенцев и командир дивизиона транспортировки ракет майор Бухтояров, участники Великой Отечественной войны, достигшие сорокалетнего возраста и не имеющие высшего образования, увольнялись в запас. Оба они, подвижники военной службы, вложили много сил в обеспечение нормального функционирования всех служб части в период ее формирования. Но приказ был неумолим. Продолжалось сокращение вооруженных сил на один миллион двести тысяч человек, и майоры Мезенцев и Бухтояров попадали в состав этого контингента. Штаб полка возглавил капитан Щербак, начальник штаба 1-го дивизиона, а в командование 3-м дивизионом вступил командир батареи того же подразделения капитан Фомин. Замены получились далеко не равноценные, но у Корнеева не было другого выхода. Этих офицеров он хорошо знал и не желал прихода неизвестных ему назначенцев из дивизии.
Переговорив с командиром дивизиона, лейтенант Любас написал рапорт на имя полковника Корнеева с просьбой направить его в отборочную комиссию для зачисления слушателем Центра подготовки космонавтов. Перед отправкой документа в Шауляй Владимир Егорович пригласил к себе классного оператора. Корнеев наперед знал, что рапорт Любаса вызовет у командира дивизии неприятие. Полк гармонично сложился, стал сплавом опытных офицеров и грамотной активной молодежи. Полковник Колосов хотел удержать его в таком боевом состоянии хотя бы какое-то время. Но начинается распад слаженного механизма — Мезенцев и Бухтояров уволены в запас, Краснов поступает в академию, Любас рвется в космонавты. Значит, надо как следует уяснить доводы последнего, чтобы не оказаться в неловком положении перед требовательным командиром соединения.
— Насколько мне известно, товарищ лейтенант, отряд кандидатов в космонавты набирается из состава летчиков истребительной авиации, — предупредил характер всего дальнейшего разговора Корнеев. — Вы под эту категорию не подходите.
— Такие условия соблюдались только при наборе в первый отряд, товарищ полковник, — возразил Любас. — Я сделал вырезки из газет, в которых сообщается, что скоро в космос полетят ученые, специалисты медицины, инженеры и даже журналисты.
— Но, очевидно, это будут испытатели с высшим образованием, чтобы расширить наши знания об околоземном космическом пространстве или опробовать новые виды приборной техники, — продолжил прежнюю мысль командир полка. — Поэтому и вам я бы рекомендовал поступить таким же образом, как ваш однокурсник лейтенант Краснов. Он поступает на ракетный факультет артиллерийской академии имени Дзержинского. Там он овладеет теорией ракетного дела.
— Учеба в академии займет пять лет, а мне уже исполнился двадцать один год. Тогда я могу оказаться не подходящим по возрасту, товарищ полковник, — не согласился Любас.
— Не может быть так, чтобы молодой человек в двадцать шесть — тридцать лет оказался непригодным для космического полета. Я недавно прочитал в газетах, что американцы отобрали для этих целей семь кандидатов. Одному из них, подполковнику морской пехоты Гленну, стукнуло уже тридцать девять. Кстати, Гленн тоже бывший летчик. Теперь уже не летает, но небо не хочет забывать.
В кабинет командира вошел Павлов, молча присел в простенке между окнами. Корнеев, на минуту умолкший при появлении замполита, сделал вывод:
— Значит, и у нас возрастные критерии могут быть расширены. Пять или десять лет большой роли не сыграют.
— Все же, товарищ полковник, я прошу вас подписать мой рапорт, — Любас повторил настойчивую просьбу. — С момента запуска первого искусственного спутника Земли полет в космическое пространство стал моей жизненной целью.
Командир полка привлек к разговору Павлова:
— Вот видишь, Николай Ильич, какие кадры теряет полк.
— Может, и не теряет, Владимир Егорович, — рассудительно заявил подполковник Павлов. — Если лейтенант Любас все же добьется своего и через год или два полетит в космос, то и вы и я будем им законно гордиться. Так что лучшего оператора части лейтенанта Любаса надо, по-моему, отпускать.
Ожидаемая Корнеевым реакция со стороны командира дивизии на рапорт лейтенанта Любаса полностью подтвердилась. В середине марта, после служебного совещания с командирами полков, Колосов задержал у себя полковника Корнеева и в резкой форме высказал ему свое неудовольствие. Дескать, командованию соединения с большим трудом удается получить молодых специалистов радиотехнического и электротехнического профилей, а в частях не проводится должной политико-воспитательной работы, чтобы закрепить их за боевыми расчетами. Разве успеют академии и средние военные училища подготовить достаточное количество начальников отделений подготовки данных и старших техников борта, если в войсках транжирят ими направо и налево. Но, выговорив командиру полка, Колосов все же подписал рапорт лейтенанта Любаса и направил его по команде в штаб армии, в Смоленск.
Капитан Алексеев и представить себе не мог, какой ажиотаж вызвало в дивизионе сообщение радио о запуске на орбиту Земли четвертого корабля-спутника с собачкой Чернушкой 9 марта. Лейтенант Любас не выпускал из рук «Красную Звезду», в которой, в разделе «Наука и техника», подробно описывалось новое достижение ракетчиков в космосе. А тут еще командир батареи Стуров, вернувшийся с курсов командного состава из Рижского высшего артиллерийского училища береговой обороны, привез и подарил лейтенанту Любасу книгу американского летчика Эвереста с претенциозным названием «Человек, который летал быстрее всех». В ней, в главе «Покорение космоса», молодой офицер прочитал: «Я твердо убежден в том, что тот, кто первым покорит космос, будет господствовать над Землей. Не обязательно судьбы людей будет решать сильная и большая страна. Даже небольшая и сравнительно слабая страна с помощью космического корабля, вооруженного управляемыми снарядами с атомными зарядами, может добиться мирового господства. Эта страна, имея в своих руках космический корабль и ядерное оружие, может совершить нападение на противника из космоса, не подвергаясь в то же время ответному удару. Победа ей будет обеспечена».
Содержание книги Эвереста породило в дивизионе Алексеева ожесточенную дискуссию с очевидным подтекстом: выходило, что Советский Союз тоже стремится в космос, чтобы в дальнейшем установить мировое господство? Как все здорово, по мысли Эвереста, получалось. Но старший лейтенант Стуров с таким посылом Любаса упорно не соглашался. Командир батареи не менее настойчиво доказывал подчиненному, что работы по овладению околоземным космическим пространством ускоренными темпами ведутся и в Соединенных Штатах. Как рассказывали слушателям преподаватели офицерских курсов в Риге, ожесточенное соперничество двух ведущих государств планеты может в недалеком будущем привести к новой мировой войне.
Капитан Алексеев старался не изменять отработанным методам работы с личным составом. Когда старший лейтенант Стуров вернулся из Риги, Андрей Степанович, приехав на боевой комплекс, придирчиво выяснял у него содержание учебного курса, предложенного слушателям на ракетном факультете училища. Каких-то новшеств в организации занятий комбат не доложил, но его рассказ об условиях формирования ракетных соединений и полков в Сибири и на Дальнем Востоке вызывал у Андрея Степановича недоумение. Командиры дивизионов и батарей рисовали довольно мрачную картину со всех точек зрения.
Особенно врезался в память Сергею Николаевичу рассказ старшего лейтенанта Козленко, его однокурсника по академии Жуковского, назначенного командиром стартовой батареи в полк, дислоцированный в Каменке Новосибирской области:
— Полк разместили в полуразрушенном старом военном городке, так называемых «Николаевских казармах». Старинные здания стояли без отопления, электричества, водопровода, с пустыми проемами дверей и окон. Чтобы их занять личным составом, требовалось навести в домах хотя бы элементарный порядок. В таком же сложном положении оказались офицерские семьи. Им пришлось снимать частные квартиры. То есть офицерам, оставившим на старом месте службы благоустроенные квартиры, опять приходилось жить кое-как, без всяких удобств. В таких исключительных условиях первой заботой командования части стали не боевая подготовка, не сколачивание подразделений, а забота о самом насущном — о хлебе, жилье и тепле.
Все сильнее нарастало недовольство среди офицеров, прибывших из сухопутных войск, авиационных и военно-морских частей. При направлении в ракетные войска кадровики сулили им досрочное присвоение воинских званий, продвижение по службе, повышенное денежное содержание. Но выданные авансы не подтверждались практически. Стали не единичными случаи, когда офицеры просто отказывались выполнять свои обязанности и требовали возвращения на прежнее место службы. Как снежный ком, нарастало количество нарушений воинской дисциплины среди сержантов и солдат. Участились самовольные отлучки и даже оставление расположения частей. В городе выстраивались большие очереди за черным хлебом, а белого хлеба было вообще не достать. Консервы, супы и каши стали основной пищей для солдат и офицеров. Магазины в Новосибирске на глазах опустошались, а колхозных базаров практически не имелось — нечем было торговать. Если что-то появлялось из ближайших сел, то раскупалось еще на подступах к центру по высокой цене.
Рассказ Стурова произвел на капитана Алексеева тягостное впечатление. Мысленно он пришел к выводу, что при всех тех недостатках, которые случались в его подразделении, да и в части за последний год, у них ситуация выглядела намного лучше обрисованной Козленко. Трудности объяснялись крайне напряженным экономическим положением в стране, взвалившей на свои плечи гигантские расходы на создание ракетно-ядерного оборонного потенциала. Только так можно было остановить милитаристские натовские круги, стремящиеся военным путем добиться для себя мирового господства. Другой реальной силы, способной выполнить в те годы такую фантастическую задачу, в мире вообще не существовало.
Само решение актуальнейшей задачи слагалось из двух неравноценных составляющих. На западе страны путем создания частей, оснащенных ракетами средней дальности, создавался потенциал сдерживания сегодняшнего дня, тогда как на востоке части, оснащенные межконтинентальными ракетами, обеспечивали военный паритет в будущем. Соответственно текущим задачам распределялись и выделяемые на реформирование армии средства.
Еще более усложнили ситуацию другие, сопутствующие обстоятельства первостепенной важности. Огромных материальных и производственных ресурсов требовало создание ядерного потенциала страны — производство ракет-носителей было к началу шестидесятых годов налажено, но к ним требовалось большее количество головных частей. Запуск все новых орбитальных кораблей-спутников и космических станций в сторону Луны и других планет Солнечной системы тоже приводило к немалым экономическим издержкам. Изготовление технически сложных агрегатов и приборов требовало применения уникальных материалов особой прочности и загрузки наиболее квалифицированных инженерных, да и рабочих кадров.
Март шестьдесят первого внес в переменчивую жизнь полка несколько радостных моментов. Итоги социалистического соревнования среди частей соединения оказались в их числе. Хотя полковник Колосов умозрительно считал лучшим в дивизии полк Онищенко, дислоцированный в Плунге, строгие критерии учебно-боевой и политической подготовки, состояние воинской дисциплины, постановки спортивно-массовой работы отдавали предпочтение полку Корнеева. Повторный подсчет баллов, проведенный по требованию командира дивизии, подтвердил первоначальный результат. Полковник Колосов вынужден был согласиться.
В середине марта командир 1-го дивизиона Алексеев удостоился очередного воинского звания «майор», что очень порадовало полковника Корнеева. Поздравляя Андрея Степановича с заслуженным «прибавлением на погонах», командир полка предупредил его, что в пятницу, 17 марта, в часть приезжает высокая комиссия, возглавляемая главным инженером армии генералом Любимовым. Цель ее приезда — прием экзамена на допуск к заступлению на боевое дежурство второй стартовой батареи Сильницкого. Председатель армейской комиссии поставил задачу: подготовить и провести учебный пуск ракеты из постоянной боевой готовности в ночных условиях.
Экзамен выдался поучительным для всех — и проверяющих, и командования части. Над стартовой позицией — чистое мартовское небо, с яркими, как никогда, звездами. Легкий ветерок колышет верхушки вековых деревьев. В ночном безмолвии далеко разносятся четкие команды старшего лейтенанта Сильницкого, которому из разных мест вторят начальники отделений. Проходят томительные минуты и уже раздаются доклады номеров боевого расчета об их исполнении. Погода располагает к сноровистым действиям молодых ракетчиков. Личный состав батареи, офицеры дивизионной инструкторской группы во главе с подполковником Гурновым и члены армейской комиссии — в специальной защитной одежде. Глухо урчат моторы автомобилей. Агрегаты наземного оборудования расставлены по своим местам. Ракета Р-12 уже установлена на пусковой стол, головная часть устремлена ввысь.
Все коммуникации развернуты и присоединены к своим местам. Средства заправки заполнены компонентами топлива, заправочные шланги присоединены к ракете. Боевой расчет действует исключительно слаженно. Чуть в стороне от проверяющих майор Алексеев фиксирует по секундомеру время прохождения ключевых команд при свете карманного фонарика. Десятки раз отработанная на учебных занятиях технология подготовки ракеты к пуску известна ему до мелочей. Больших сбоев в работе нет. Все идет по графику, даже с небольшим опережением. Несмотря на то что он уверен в работе боевого расчета, волнение все же чувствуется. Ведь это только третий расчет в его подразделении, после двух расчетов из батареи старшего лейтенанта Стурова, сдающий ответственный экзамен, подытоживая результат изнурительной полугодовой работы.
Наступает заключительная часть. Подготовка ракеты завершается. Изделие условно заправлено, наведено на цель по полетному заданию, электрическая схема готовности к пуску набрана. Агрегаты наземного оборудования покидают стартовую позицию. Звучит команда: «Всем — в укрытие!» Командир батареи находится на своем командном пункте. Его рука — на выносном пульте пуска. Звучит отрывистая команда: «Пуск!» Старший лейтенант Сильницкий имитирует нажатие этой кнопки на пульте… Условный пуск ракеты произведен!
И вот последний, важнейший момент экзамена. Личный состав батареи построен для разбора. На лицах усталых людей — удовлетворение от успешно выполненной работы. Разбор проводит генерал-майор Любимов. По очереди докладывают офицеры инструкторской группы. Они подробно объясняют, кто и как работал, как выполнены нормативы, какие недостатки допущены в работе расчета и отделений, называют свои оценки.
Председатель комиссии подводит окончательный итог и объявляет, что все отделения работали четко, допущенные ошибки не повлияли на выполнение учебно-боевой задачи. Все отделения батареи удостаиваются хорошей оценки. Главный инженер армии Любимов особо отмечает четкие действия командира батареи старшего лейтенанта Сильницкого. Вторая стартовая батарея 1-го дивизиона майора Алексеева допускается к несению боевого дежурства! Генерал Любимов поздравляет командира дивизиона с успехом.
Конец марта. В душе лейтенанта Любаса — снова праздник. Запущенный 25 марта корабль-спутник «Восток» успешно выполнил одновитковый орбитальный полет и приземлился в заданном районе. С материалами пресс-конференции академика Топчиева для советских и иностранных журналистов лейтенант Любас не расставался ни на один день. Он уверенно доказывал коллегам и особенно комбату Стурову, что недалек день и полета человека в околоземное пространство.
Во второй половине дня 29 марта, обменявшись с Келдышем мнениями о пресс-конференции академика Топчиева, прошедшей накануне, Сергей Павлович поехал на Старую площадь, в ЦК партии, и доложил Сербину о результатах испытательных запусков двух последних кораблей-спутников «Восток» на орбиту Земли. В заключение Королев сделал оптимистический вывод о том, что экспериментальный период подготовки к полету человека в космос завершен. Иван Дмитриевич, в присутствии Главного конструктора, связался с министром оборонной промышленности страны Устиновым, курировавшим ракетостроение и космос. Сербин предложил Дмитрию Федоровичу подготовить проект постановления правительства о запуске в космос пилотируемого корабля. Когда к концу дня 3 апреля такое постановление было принято, Сергей Павлович тотчас улетел на Байконур. Счет времени отныне пошел для Главного конструктора на дни и часы.
Около пяти часов вечера в этот же день Каманину позвонил из ЦК Сербин и передал пожелание Хрущева, чтобы начальник Центра подготовки космонавтов срочно привез ему фотографии Гагарина и Титова. С ними ознакомились члены Президиума ЦК. Ровно через сутки, 4 апреля, Иван Дмитриевич сообщил в Звездный: «Оба парня отличные! Выбирайте первого из них сами». Тут же заведующий оборонным отделом ЦК добавил, что на Гагарина и Титова подписаны документы, удостоверяющие их личность, как граждан Советского Союза. Документы обязательно надо получить перед вылетом на космодром.
Визуально они были знакомы с лета сорок пятого, с момента подготовки к Параду Победы на Центральном аэродроме. Но тогда военачальники ни разу не пожали друг другу руки — слишком уж велика была дистанция в их служебном положении. Маршал Малиновский командовал фронтом, а генерал-майор Стученко возглавлял всего лишь гвардейскую стрелковую дивизию. Последующие годы изменили ситуацию. Маршал Малиновский прибавлял в должностях — командовал военным округом, был Главкомом войск на Дальнем Востоке, 1-м заместителем министра обороны, Главкомом сухопутных войск. В пятьдесят седьмом сменил маршала Жукова в должности министра обороны. Рос в чинах и положении и генерал Стученко. Командовал стрелковым корпусом, армией. С пятьдесят девятого, в звании генерала армии, возглавил Приволжский военный округ. В эти последние годы Родион Яковлевич и Андрей Трофимович хорошо узнали друг друга. И все же до 3 апреля ни разу еще министр обороны не звонил лично командующему округом по телефону. А тут неожиданно позвонил. Коротко спросил о делах и сразу о главном предмете.
— Андрей Трофимович, задача на твою долю выпадает очень ответственная. Вот и звоню.
— У нас разве бывают безответственные задачи, Родион Яковлевич? — попробовал упредить министра обороны Стученко.
— Но тут, понимаешь, особо ответственная, — продолжил свою мысль Малиновский. — В ближайшие дни в космос полетит советский человек, а приземляться он будет на территории твоего военного округа. Так вот я поручаю тебе организовать его встречу. Только что я вернулся из ЦК, где был персонально предупрежден Хрущевым по этому поводу.
— Что требуется от меня, Родион Яковлевич?
— Немного, Андрей Трофимович. Надо составить план подготовки к встрече космонавта. Возможный район его приземления разбить на участки. После распоряжения из Москвы на каждом из них требуется установить круглосуточный наблюдательный пост. Их надо обеспечить, кроме визуальных средств, радиолокаторами и другими техническими средствами наблюдения. Наземная разведка организуется на тот случай, если космонавт приземлится в лесу или в болотистой местности. Кроме того, для розыска космонавта и оказания ему, в случае необходимости, экстренной помощи надо сформировать три-четыре аварийно-спасательных отряда. Обеспечить их самолетами, вертолетами, автомобилями высокой проходимости, лодками, конными повозками, инженерно-медицинскими группами. Наибольшую опасность представляет тот случай, если космонавт угодит в болото или в реку, зависнет на дереве. Там потребуется вертолет.
— Мне задача ясна, Родион Яковлевич, — заявил Стученко.
— Надеюсь, помощь из центра тебе не нужна, Андрей Трофимович? — уточнил министр обороны.
— Конечно, нет, товарищ маршал, — подтвердил командующий округом. — Вполне обойдусь своими силами.
Рано утром 5 апреля «ударная шестерка» космонавтов вылетела из Чкаловской на трех самолетах Ил-14 на Байконур. Гагарин и Титов находились на разных машинах. Вместе с космонавтами на полигон отправились Каманин, Карпов, врачи от Яздовского и кинооператоры студии научно-популярных фильмов.
В четырнадцать часов самолеты приблизились к космодрому. В салонах тотчас прервались разговоры, и все устремились к иллюминаторам. В Казахстане во всю царствовала весна. Взору «избранных пассажиров» предстала удивительная картина — вся округа до горизонта показалась им сплошным цветочным ковром из живых тюльпанов.
Самолеты сделали положенный круг над аэродромом и сели на бетонку. У трапа прибывших встретили Королев и руководители полигона. Сергей Павлович дружески пожал космонавтам руки, сказал какую-то шутку, но в глазах — деловая сосредоточенность, решимость. Тут же он сообщил, что планирует вывезти ракету на старт 8 апреля, а 10–12 апреля она может стартовать. Планы изучены. Они понятны всем, руководителям и исполнителям.
После обеда и отдыха, когда космонавты начали примерку скафандров, Главный конструктор встретился с Карповым и потребовал чуть ли не поминутного графика занятости космонавтов на весь предстартовый период. Сергей Павлович напомнил начальнику Центра подготовки, что он, Карпов, несет персональную ответственность за готовность космонавтов к старту.
Но на следующий день Королев уточнил Карпову задачу:
— Не разрешайте слишком усердствовать ни тем, кто учит, ни тем, кто учится. Вы, медики, ратуете за то, чтобы в полет летчик уходил в наилучшей форме. Вот и действуйте, как нужно. Благо, теперь на космодроме царит ваша медицинская власть.
Около десяти часов 6 апреля на космодром прилетел Руднев, назначенный председателем Государственной комиссии. Спустя два часа он провел техническое совещание, на котором обсуждалась отладка регенерационной системы, результаты испытаний скафандров и кресла, а также летное задание космонавта. Галлай, Феоктистов и Раушенбах высказали пожелание, чтобы космонавтам разрешили посидеть до старта в корабле. Это предложение поддержал ведущий конструктор «Востока» Ивановский и Королев. 7 апреля, облаченные в скафандры Гагарин и Титов, провели в реальном корабле свою последнюю тренировку.
Ответственнейший старт неумолимо приближался. Главного куратора космонавтов от штаба ВВС генерал-лейтенанта Каманина охватывало все большее волнение. Но усилием воли Николай Петрович умело сдерживал волнение и не показывал его на людях. Все внутри, все в себе. Главком ракетных войск маршал Москаленко был поражен самообладанием генерала Каманина, и даже откровенно завидовал давнему коллеге:
— Ну и силища у тебя, голубчик! Завидую. Я не такой. Волнуюсь, скрыть переживания не могу, беспричинно повышаю голос на подчиненных. А так не надо. Понимаю, но не могу.
Утром 8 апреля — заседание Государственной комиссии. В зале, как никогда, много народа. Академию наук страны представляют академики Келдыш и Благонравов. Удивительно, но на этот раз присутствуют все главные конструкторы систем жизнеобеспечения — Бармин, Глушко, Пилюгин, Кузнецов, Исаев, Рязанский, Алексеев, Северин, Решетнев. Медицину напрямую замкнули на себя Яздовский и Газенко. На Байконур прилетели замы Главного конструктора — Мишин, Бушуев, Воскресенский. Присутствуют ведущие ракетчики страны — Янгель, Черток, Мозжорин, Челомей, Уткин, Надирадзе. Главкома ВВС представляет маршал Агальцов.
Комиссия утверждает задание на полет, рассматривает вопросы поиска и доставки космонавта после приземления. Повестку дня венчает вопрос о кандидате на первый полет. Кто полетит первым? Серьезный государственный шаг. Право внести предложение о кандидатуре Руднев предоставляет генералу Каманину. Николай Петрович предельно точен:
— Юрий Алексеевич Гагарин на протяжении всего периода подготовки и тренировок к полету показал высокую точность при выполнении различных экспериментально-психологических заданий. Его отличает высокая помехоустойчивость при воздействии внезапных и сильных раздражителей. Реакции на «новизну» — состояние невесомости, длительная изоляция в сурдокамере, парашютные прыжки и другие воздействия — всегда были активными. Отмечалась быстрая ориентация в новой обстановке, умение владеть собой в различных неожиданных ситуациях.
При исследовании в условиях изоляции в сурдокамере была обнаружена высокоразвитая способность расслабляться даже в короткие паузы, отведенные для отдыха, быстро засыпать и самостоятельно пробуждаться в заданный срок. Одной из особенностей характера Гагарина можно отметить чувство юмора, склонность к добродушию, легкой шутке.
При тренировках на учебном космическом корабле для Юрия Алексеевича был характерен спокойный, уверенный стиль работы с четкими, лаконичными докладами после каждого из упражнений. Уверенность, вдумчивость, любознательность и жизнерадостность придавали индивидуальное своеобразие выработке профессиональных навыков. Гагарин как бы умножил сходные летные навыки, придал им космическую направленность.
Доводы, факты, аргументы генерала Каманина в пользу назначения Гагарина первым космонавтом Земли прозвучали убедительно. Государственная комиссия утвердила Юрия командиром корабля «Восток», Германа Титова — его дублером… Мало ли что может еще случиться до полета?
Приняв кардинальное решение, члены «Генштаба космодрома» направились в монтажно-испытательный корпус для ознакомления с ходом тренировок птенцов Королева. Сергей Павлович, не разглашая пока только что принятого решения, занялся скрупулезным разъяснением первому космонавту работы систем жизнеобеспечения корабля, убеждая Гагарина в их надежной работе. Юрий соглашался с доводами Главного конструктора и сам втягивался в задушевный диалог. Неожиданно Королев прервал свой инструктаж, посмотрел на чуткого собеседника и то ли посетовал, то ли уважительно спросил:
— Что же у нас происходит, Юрий? Я подбадриваю тебя, а ты в ответ убеждаешь меня в еще большей надежности корабля.
— Мы, Сергей Павлович, оба здорово подбадриваем друг друга, — улыбнувшись, возразил Гагарин.
Вечером 9 апреля Королев распорядился, чтобы Гагарина и Титова, на оставшееся до полета время, разместили в отдельном домике, недалеко от стартовой площадки. А полковнику Карпову он тут же вновь поручил составить для них поминутный график занятости в течение последних предстартовых суток.
Последнее взвешивание «Востока» в монтажно-испытательном корпусе перед пристыковкой его к ракете-носителю озадачило Руднева. Вес пяти предыдущих беспилотных кораблей не превышал четырех тысяч семисот килограммов. Вес же гагаринского «Востока» оказывался на двадцать пять килограммов больше. Яздовский тут же напомнил Главному конструктору, что Титов почти на три килограмма легче Гагарина. Но Сергей Павлович успокоил председателя Государственной комиссии и главного медика. Он сказал, что изменять принятое решение о командире «Востока» нет необходимости. Если потребуется, то будет снята часть контролирующей аппаратуры, которая в полете непосредственного участия не принимает. Руднев согласился с этим предложением.
Предстартовые дни оказались чрезвычайно насыщенными для Королева. Он постарался, казалось, предусмотреть все. Везде, где только могли появиться космонавты — в гостинице, лабораториях, столовой, — постоянно звучала бодрая, веселая музыка из кинофильмов и оперетт. О таком музыкальном сопровождении Главный конструктор распорядился сразу после прилета на Байконур. Впрочем, музыку и на работе в ОКБ Сергей Павлович относил к важным составляющим успеха.
Вскоре после тренировки Гагарина и Титова Главный конструктор появился в монтажно-испытательном корпусе и, совершенно неожиданно для Ивановского, медленно поднялся по стремянке к входному люку «Востока», снял туфли и сел в пилотское кресло. Выдержав небольшую паузу, Королев посмотрел сначала в один иллюминатор, потом в другой, и тут же обратился к ведущему конструктору:
— Для меня кресло тесновато, Олег Генрихович. И тебе, разумеется, не подойдет.
— Проектировалось кресло не для нас, Сергей Павлович, — возразил Ивановский. — А для таких, как Гагарин.
Главный конструктор продолжил лукавый диалог:
— Пусть это не для нас проектировалось, но давай вот прямо сейчас договоримся, Олег Генрихович, что для трехместного корабля среднее кресло закажем Северину под наши габариты.
— В нашем возрасте, Сергей Павлович, в космос врачи уже не пустят. А вашему, Главного конструктора, полету воспротивится еще и кремлевское руководство.
— Так что же, выходит, по-твоему, мы только и годимся строить космические корабли для других?.. А хотелось бы слетать пусть даже на пару-тройку витков. Как-никак вся жизнь без остатка отдана ракетному делу.
Комнатой, в которой по решению Главного конструктора должны провести последнюю ночь перед стартом Гагарин и Титов, прочно завладели сотрудники Яздовского. Но и эта часть «интерьера» находилась в поле зрения Королева. Однако по долгу службы первым там появился полковник Карпов. Прямо с порога он задал Котовской ключевой вопрос:
— Ада Радгаповна, вы закончили подготовку медаппаратуры?
— Да, Евгений Анатольевич, — уверенно ответила доктор. — Все необходимые датчики по показаниям органов жизнедеятельности космонавтов подготовлены.
Начальник Центра подготовки внимательно осмотрел вначале одну, потом вторую кровать, задал следующий вопрос:
— А как будут сниматься сами показания?
— Показатели тензодатчиков, установленные на матрацах, выведены на пульт, у которого в течение всей ночи будут дежурить наши специалисты.
— А сны людей, Ада Радгаповна, ваши умные датчики записывать еще не научились?
— Нет, Евгений Анатольевич, такие датчики, к сожалению, у нас пока отсутствуют.
— Очень жаль, Ада Радгаповна. Значит, медицинскому персоналу вашего института есть еще над чем поработать.
В этом месте заинтересованный диалог Котовской и Карпова прервался. В комнату быстро вошел Королев и сразу повел разговор по существу:
— А теперь мы выясним, как работает наш медицинский штаб предполетной подготовки. Что вы скажете, Ада Радгаповна?
Доктору Котовской было что доложить. Она сказала:
— По распоряжению руководителя медицинской группы Акулиничева, Сергей Павлович, в предстартовом домике организуется круглосуточный врачебный пост.
Главный конструктор поворачивается к Карпову:
— Скажи, пожалуйста, Евгений Анатольевич, чем космонавты будут заниматься завтра в двадцать тридцать?
Начальник Центра подготовки достал записную книжку, открыл нужную страничку, ответил:
— В двадцать тридцать у Гагарина и Титова космический ужин, Сергей Павлович.
— Вот как здорово, — улыбнувшись, сказал Главный конструктор. — Я прямехонько угодил на ужин… А чем Гагарин и Титов будут заняты в двадцать один десять?
— В двадцать один десять? — повторяет Карпов и отвечает: — С космонавтами встречаются маршал Москаленко и генерал Руднев.
— С Главкомом ракетных войск и председателем Государственной комиссии этот вопрос по времени согласован?
— Конечно, Сергей Павлович. Все вопросы распорядка дня согласованы по времени и по существу.
— А что значит «по существу», Евгений Анатольевич?
— Это значит, что согласован сам предмет разговора — о семье, о родных местах и ни слова о предстоящем полете.
— Вот это похвально, — бодро сказал Королев и задал контрольный вопрос: — Феоктистов и Раушенбах инструктаж с Гагариным и Титовым в корабле уже проводили?
Начальник Центра подготовки ответил без промедления:
— Проводили, Сергей Павлович. С восемнадцати ноль-ноль. Тридцать минут. Проверили знание полетной инструкции. Юрий и Герман выучили ее наизусть.
— Может, с инструктажами мы малость и переборщили, — сделал вывод Главный конструктор, — но, как говорят в народе, кашу маслом не испортишь. Все идет по плану. Я удовлетворен.
10 апреля. Солнечный полдень. Небольшая открытая терраса на высоком берегу Сырдарьи. Присутствуют Королев, Москаленко, Руднев, Каманин, Келдыш, главные конструкторы систем, командиры стартовых служб полигона и вся «ударная шестерка». Никакого официоза. На столах — вазы с фруктами, ситро, минеральная вода. Общение — на равных.
В центре внимания — Главный конструктор и космонавты. Королев завязывает неожиданные диалоги, шутит:
— Будет правильно, дорогие старшие товарищи, если сегодня мы попросим нашу молодую смену обязательно свозить нас на орбиту в будущем трехместном космическом корабле. Мы идем вперед гигантскими темпами. Не прошло и четырех лет с момента запуска первого искусственного спутника Земли, а мы уже подготовились к первому полету человека. Здесь присутствует группа космонавтов, каждый из которых в состоянии совершить орбитальный полет. Решено, что первым полетит Юрий Гагарин. За ним полетят другие, в недалеком будущем, даже в этом году. На очереди у нас — новые полеты, которые будут интересными для науки, для блага человечества. Мы твердо уверены, что нынешний полет хорошо подготовлен и пройдет успешно.
Вечером состоялось официальное заседание Государственной комиссии. Ее открыл Руднев и предоставил слово Королеву. Сергей Павлович снова подтвердил полную готовность ракеты и «Востока» к полету: «Ракета-носитель и космический корабль прошли полный цикл испытаний на заводе и космодроме. Замечаний по работе ракеты-носителя и корабля нет». Затем выступил генерал Каманин. «Главный куратор» космонавтов от штаба ВВС напомнил присутствующим биографические данные Юрия Гагарина и Германа Титова.
Следующее слово — за ними, виновниками торжества. Но только Юрий начал говорить, как вдруг погасли все юпитеры киношников. Сергей Павлович хорошо знаком с их технологией. Он уверенно успокаивает членов комиссии:
— Товарищи, внимание! Сейчас в течение нескольких минут оператор Суворов будет перезаряжаться!
Неожиданная реприза Главного конструктора вызвала громкий смех всего зала. Но вот щелкнула дверца кинокамеры. Можно продолжать заседание. Гагарину, естественно, пришлось повторить начало своего выступления. Выступление же Титова прошло уже без всяких осложнений.
Надо же было так случиться, что при последней проверке корпуса корабля на герметичность обнаружилась утечка. Все, кто был причастен к подготовке полета, принялись спешно искать неисправность с помощью гелиевых течеискателей. Вскоре утечку нашли, заменили дефектный разъем. И только после этого доложили Главному конструктору о происшедшем. Все обошлось без личных разборок. Королев посчитал за благо, что неисправность удалось устранить заранее и сравнительно быстро.
В пять утра 11 апреля ракету с пристыкованным «Востоком» вывезли из монтажно-испытательного корпуса, чтобы доставить на стартовую площадку. Главный конструктор шел по традиции за ней до поворота, где его поджидала легковушка. Королев пристально посмотрел вслед «семерочке» и устроился на заднем сиденье с Воскресенским.
Несколько минут ехали молча. Но вдруг Королев повернулся к своему заму по испытаниям, спросил:
— Как думаешь, Леонид Александрович, мы все предусмотрели, нет никаких скрытых изъянов в носителе или в самом корабле?
Воскресенский промолчал, не понимая, что этот сильный, самолюбивый человек обращается к нему с просьбой еще раз подтвердить полную готовность их детища к полету.
Когда ракету установили на пусковое устройство, на стартовую площадку приехали Каманин, Карпов, Гагарин и Титов. Вначале состоялся короткий митинг со стартовиками, а потом они ели космический обед из туб с Королевым. Перед отъездом космонавтов в стартовый домик Феоктистов и Раушенбах, по поручению Главного конструктора, провели еще один, последний инструктаж Юрия и Германа в кабине «Востока».
Космодром быстро погружался в последнюю бессонную ночь перед эпохальным стартом. Тщательно проверялось полигонное оборудование, телефонная связь с наземными измерительными пунктами по всей трассе полета. Но особо оберегался безусловный покой первых командиров «Востока» — Гагарина и Титова.
Традиции жизни отряда космонавтов создавались с первых месяцев его образования. Но одна из самых примечательных родилась в преддверии первого пилотируемого полета. Сразу после теоретических занятий 30 марта Титов, Гагарин, Нелюбов и Быковский отправились на электричке в Москву. Придя на Красную площадь, они остановились недалеко от входа в Мавзолей В. И. Ленина. В это время ударили куранты на Спасской башне. Из нее, чеканя шаг, вышла смена караула на пост № 1. Гагарин сделал несколько шагов вперед, принял стойку «Смирно» и взял под козырек… После посещения Мавзолея, космонавты задержались у могилы И. В. Сталина, прошли вдоль мемориальной кремлевской стены. В заключение Валерий сфотографировал коллег на фоне собора Василия Блаженного. Таких, как они, в этот солнечный день в центре Москвы было много, и никто не присматривался особо к горстке молодых офицеров, ставших вскоре узнаваемыми для многих в мире.
А с начала апреля череда исключительных событий нарастала уже, как снежный ком. С утра 3 апреля следующая шестерка кандидатов в космонавты — Беляев, Комаров, Волынов, Горбатко, Леонов и Хрунов — приступила к сдаче государственного экзамена. Ближе к вечеру в учебном корпусе появился генерал Каманин и сообщил подопечным самую свежую восхитительную новость: «Советское правительство приняло решение послать человека в космическое пространство!» Сутки спустя начальник Центра подготовки Карпов сделал объявление, что рано утром 5 апреля «ударная шестерка» в полном составе вылетает на Байконур для выполнения правительственного задания!
Гагарин вернулся домой в приподнятом настроении. Наступил как раз тот момент, которого он ждал после возвращения с Байконура со дня на день. Валюша тоже его ждала, хотя и не предполагала, что придет этот день так быстро и неожиданно. Они уложили девчонок спать и до полуночи говорили о самом разном, но отнюдь не о полете. И все же тревожное предчувствие не проходило. Поражало Валентину только удивительное спокойствие мужа. Валюша не понимала: «Что это? Игра или Юрий был действительно столь уверен в успехе полета?»
В комнате было очень тихо. И автомобильный сигнал возле дома прозвучал для Валюши набатом. Тут же из детской вышел Юрий. Он был уже в кителе, со своим привычным командировочным чемоданчиком в руках. Сигнал, еще более настойчивый, за окном повторился, и лишь теперь до сознания Валюши дошло, что он относится к мужу. Его уже ждали на улице. Юрий оставил чемоданчик на стуле возле трюмо и, вернувшись в комнату, подошел к кровати, взял жену за руки, проникновенно сказал:
— Все будет хорошо, Валюша… Не волнуйся…
Он что-то не договорил… Она спросила:
— Юра, так кто же полетит первым?
— Может, я, а может, кто-то другой, — нетвердо ответил он.
Иначе Гагарин и не мог ответить, потому что окончательного решения по этому поводу не существовало.
— Когда же старт? — уже по инерции спросила она.
Он только на секунду задержался с ответом:
— Скорее всего, четырнадцатого.
— Не горячись, будь внимателен, помни о нас, — сказала Валюша в ответ на его поцелуи и несколько раз провела рукой по голове мужа. Где-то внутри у ней боролись два чувства — ей хотелось и не хотелось, чтобы ее Юра был первым.
Когда самолет, на борту которого находился Гагарин, коснулся бетонки аэродрома, Юрий взглянул на часы — они показывали четырнадцать тридцать по Москве.
У трапа прибывших встречал Королев. Он пожал руки космонавтам, Каманину и Карпову, спросил о самочувствии и настрое. Не скрыл удовлетворения, что все у них хорошо и молодежь готова сразу приступить к работе. Но Главный конструктор обстоятелен. Напомнив суворовский завет, Сергей Павлович пригласил коллег в столовую.
Дальше все продолжалось по распорядку. После часового отдыха космонавты встретились с «главным движителем» ракет Глушко. Валентин Петрович рассказал слушателям, как они с Королевым от довоенных маломощных пороховых ракетных движков пришли к невиданным доселе мощностям, превышающим силу десятков машин крупнейших электростанций. На вопрос Нелюбова: «Какое предприятие выпускает замечательные ракетные двигатели его конструкции?», «главный двигателист» ответил: «Двигатели освоены и запущены в серию коллективом Воронежского механического завода».
Два следующих дня главным занятием на тренировках стала отработка ручного спуска. На предстоящем одновитковом полете — это аварийный метод возврата на Землю. Все, как надо, должна выполнить автоматика. И все же, все же… Ведь в кабине корабля будет находиться уже не «Иван Иванович», а живой человек… Раз за разом Попович и Нелюбов, Титов и Гагарин, Николаев и Быковский стараются овладеть им до автоматизма. Все может случиться в этом первом, не известном никому полете.
Вечером 7 апреля космонавтам впервые показали киноленту о последнем запуске на орбиту и возвращении из полета манекена «Ивана Ивановича». Но остались открытыми вопросы о метеоритной обстановке в космосе и реальных опасностях от новых вспышек во Вселенной. Их просто не в состоянии был ощутить на себе «безжизненный космонавт».
Утром 8 апреля — очередная плановая тренировка космонавтов в монтажно-испытательном корпусе. В это же время в штабе космодрома проходило заседание Государственной комиссии. Оно было не долгим и завершилось утверждением кандидатуры командира первого «Востока» и его дублера. Сразу после него члены Госкомиссии отправились к ракете-носителю, чтобы понаблюдать за тренировкой «шестерки». Тут все и началось. Ни с того ни с сего к Гагарину стали подходить специалисты стартовой команды с просьбой оставить в их записной книжке памятный автограф. Юрий попробовал откреститься от этого в привычном для него ироническом стиле:
— Какие автографы, братцы? Вот слетаю на орбиту Земли, тогда и стану раздавать автографы.
В разговор вмешался стоявший рядом Николаев:
— Раз просят, Юра, значит, надо подписать. Люди хотят оставить память о встрече с тобой.
Гагарин еще продолжал свое приятное занятие, когда возле ракеты появился Главный конструктор. Не разглашая тайну только что принятого Госкомиссией решения о командире «Востока» (согласно договоренности с Каманиным, его должен был сообщить Николай Петрович), Королев принялся неторопливо разъяснять Юрию работу регенерационной системы корабля. Гагарин внимательно слушал, кивал головой, соглашаясь с Сергеем Павловичем.
После завтрака 9 апреля Каманин пригласил Титова и Гагарина к себе, рассказал о комплексе вопросов, которые рассматривались на заседании Государственной комиссии, — о регистрации полета как мирового рекорда, об аварийном катапультировании космонавта на старте и ее решении: «Командиром „Востока“ назначить Юрия Гагарина. Герман Титов утвержден его дублером».
Гагарин сразу расцвел улыбкой, не в силах сдержать нахлынувшей радости. По лицу Титова пробежала мимолетная тень сожаления, что не он первый. Тут же Герман с улыбкой протянул руку Гагарину:
— Рад за тебя, Юра… Поздравляю.
— Скоро, Герман, и твой старт, — бодро ответил Гагарин.
До обеда — работа по программе. Внешне никаких изменений не наблюдалось. Вся «ударная шестерка» увлеченно занималась в кабине «Востока». Лишь у Гагарина были заняты и перерывы — он продолжал оставлять автографы в блокнотах и на полях газетных статей, с которыми подходили к нему офицеры и солдаты стартовой команды… Но что было делать?
Во второй половине дня из Звездного прилетела «подмога» — сдавшая государственный экзамен вторая шестерка космонавтов. Ознакомившись с жизнью полигона, побывав в монтажно-испытательном корпусе, у ракеты, они убыли на разные наземные измерительные пункты, чтобы контролировать время пролета «Востока» по орбите.
Вечером Юрий написал письмо в Звездный:
«Здравствуйте, мои милые, горячо любимые Валечка, Леночка и Галочка! Решил вам написать несколько строк, чтобы поделиться с вами той радостью и счастьем, которые выпали мне. Сегодня правительственная комиссия решила послать меня в космос первым… Очень большая задача легла на мои плечи. Хотелось бы перед этим немного побыть с вами, поговорить с тобой, Валюша. Но, увы, вы далеко. Тем не менее, я всегда чувствую вас рядом с собой.
В технику я верю полностью. Она подвести не должна. Но бывает, что и на ровном месте человек падает и ломает шею. Здесь тоже может что-нибудь случиться. Но сам я пока в это не верю. Ну а если что случится, то прошу тебя, Валюша, не убивайся с горя. Ведь жизнь есть жизнь, и никто не гарантирован, что его завтра не задавит машина. Береги, пожалуйста, наших девочек, люби их, как люблю я. Вырасти из них не белоручек, не маменькиных дочек, а настоящих людей, которым были бы не страшны ухабы жизни. Вырасти людей, достойных коммунизма. В этом тебе поможет государство. Ну а свою личную жизнь устраивай, как подскажет тебе совесть. Никаких обязательств я на тебя не накладываю, да и не вправе это делать. Что-то слишком траурное письмо получается? Сам я в это не верю. Надеюсь, что это письмо… ты никогда не увидишь, и мне будет стыдно перед самим собой за эту мимолетную слабость. Но если что-то случится, ты должна знать все до конца. Я пока жил честно, правдиво, с пользой для людей, хотя она была и небольшая.
Как-то, в детстве, я прочитал слова Чкалова: „Если быть, то быть первым“. Вот я и стараюсь им быть и буду до конца… Надеюсь, что через несколько дней мы опять будем вместе и будем счастливы. Валюша, ты, пожалуйста, не забывай моих родителей. Если будет возможность, то помоги им в чем-нибудь. Передай им от меня большой привет, и пусть простят меня за то, что они ничего не знали, да им и не положено было знать. До свидания, мои родные. Крепко вас обнимаю и целую. С приветом ваш папа и Юра».
В конце письма Юрий Гагарин привычно расписался, поставил дату — 10.04.1961 года.
Напряжение нарастало с каждым часом, но суеты не чувствовалось. Все действия определялись распорядком дня космонавтов. Утром 10 апреля «ударная шестерка» встретилась с членами Государственной комиссии и «стартовиками» полигона. Главный конструктор публично обнародовал принятое решение о том, что командиром первого «Востока» утвержден летчик-космонавт Юрий Алексеевич Гагарин, запасным — Герман Степанович Титов. Вечером его документально утвердила Государственная комиссия, назначив полет на 12 апреля.
Сразу после установки ракеты на пусковое устройство 11 апреля, Главный конструктор встретился с Каманиным и попросил почаще информировать его о состоянии космонавтов, об их самочувствии и настроении. Делать это в любое время суток.
Николай Петрович не удержался, спросил:
— Волнуешься за них, Сергей Павлович?
— А как ты думаешь, Николай Петрович? — громче обычного выпалил Королев. — В космос летит Юрий Гагарин. Я знаю его давно. Привык. Он ведь мне как родной сын!
Около десяти, после физзарядки и завтрака, Титов и Гагарин, отдельно от остальной четверки, прибыли на стартовую позицию и провели последнюю тренировку в кабине корабля. Феоктистов и Раушенбах с интересом наблюдали за работой Юрия. Чувствовалось, как радостно настроен он от сознания, что ему поручено отправиться на орбиту Земли первым. Но Гагарин оставался все таким же серьезным, спокойным и сосредоточенным.
Гагарин еще находился в кабине «Востока», когда лифт вознес на последнюю площадку Королева. Феоктистов и Раушенбах тотчас опустились на Землю, а Юрий, выйдя из корабля, неожиданно поделился с Сергеем Павловичем сокровенным. Гагарин рассказал, как он добивался выполнения своей жизненной цели и стал военным летчиком.
Когда Юрий умолк, Королев вдруг спросил:
— А что ты сказал, Юрий, дома, когда в этот раз улетал в командировку на Байконур?
— Валюше я сказал, Сергей Павлович, чтобы она не волновалась, берегла девочек. Я постарался убедить ее, что у нас все будет штатно, потому что к полету мы подготовились отлично.
— И дату полета ты назвал своей Валюше?
— Нет, Сергей Павлович, дату не назвал. Точнее, я сказал, что полет назначен на 14 апреля.
— Интересно, а почему ты назвал именно число «14»?
— «13», Сергей Павлович, — несчастливое число. Это всем известно. Следующее число — «14». Я его и назвал. Пусть все произойдет для Валюши неожиданно.
— Очень логично все, Юрий… «Пусть все произойдет для Валюши неожиданно», — Королев повторил последние слова Гагарина и добавил: — На космодроме сложилась традиция, что в канун очередного запуска проводится встреча специалистов моего конструкторского бюро со стартовым расчетом. Раньше перед стартовиками, как правило, выступал я, а сегодня это сделаешь ты, Юрий. Поблагодари их за большой труд по подготовке твоего полета. Расскажи им о себе, как только что рассказал мне. Это будет очень правильно. Расскажи о своей семье.
Перед тем как спуститься на Землю, Главный конструктор напомнил космонавту:
— И старт, и полет не будут легкими. Тебе, Юрий, предстоит испытать и перегрузки, и невесомость, и, возможно, что-то еще не известное нам. Об этом мы много раз говорили. Но я хочу еще раз напомнить тебе, что в завтрашнем полете есть, конечно, большой риск. Все может произойти, Юрий. Но помни одно — все силы нашего разума будут немедленно отданы тебе.
Выступая на митинге, Гагарин не только выполнил просьбу Главного конструктора и поблагодарил стартовиков за подготовку ракеты к полету, но и заявил, что он сделает все от него зависящее, чтобы полет явился триумфом для нашей страны, для нашего народа.
После митинга — космический обед, из туб. Ели щавелевое пюре с мясом и мясной паштет, а запивали шоколадным соусом. Каждая упаковка — по сто шестьдесят граммов. Конечно, гурманы не одобрили бы такой рацион, но для особых условий пища оказалась вполне приемлемой и питательной. Все понимали, что это, в конце концов, разовое явление.
Дальше — все действия по строгому распорядку в стартовом домике. Он невелик — всего три комнаты: спальня, зал и столовая. У каждой кровати — тумбочка, стул и общий шкаф для одежды. В зале — диван, мягкие кресла, столик для игры в шахматы, радиоприемник «Сакта» и телефон. В столовой — кухонный столик, холодильник «Саратов», необходимая посуда и медицинская аппаратура.
С восемнадцати часов вступает в силу стратегический медико-психологической план. Никаких разговоров о полете. Герман предлагает Юрию сразиться в шахматы. Гагарин откладывает в сторону письмо родным, подсаживается к столику, угрожает:
— Надо мне, Гера, поправить счетик. Кажется, я тебе несколько партий уступаю? Так что держись, дорогой друг!
Партию прервали киношники. Главным конструктором им был отпущен целый час, чтобы снять Гагарина и Титова накануне исторического полета. В середине съемки в домике появились Королев и Каманин. Взглянув на шахматную доску, Николай Петрович, дока в этом деле, покачал головой и с сожалением посмотрел на Гагарина. Положение спас Главный конструктор. Сергей Павлович предложил космонавтам подышать свежим воздухом.
Гагарин и Титов быстро одели шинели и вслед за Королевым вышли на крыльцо. Дворик пуст. Очень темно и тихо. Все запоздалые автомашины идут в объезд стартового комплекса, чтобы не нарушать покой космонавтов. Это тоже предусмотрено строгим распорядком.
Тут Сергей Павлович почему-то нарушил собственное табу на разговоры о предстоящем полете и обратился к Титову с вопросом:
— Скажи, пожалуйста, Герман, а твоя жена знает, что ты отправился на Байконур, чтобы совершить полет в космос?
Дублер Гагарина с готовностью ответил:
— Знает не только жена, но и отец, Сергей Павлович.
Королев удивленно повернулся к Титову:
— Как же получилось, Герман, что знает и твой отец?
— Я уже рассказывал вам, Сергей Павлович, что жена вначале не воспринимала мой переход в отряд космонавтов. Всякий раз Тамара говорила: «Мало тебе опасностей в авиации?» И вот прошел год наших напряженных занятий, командировок. Она вроде смирилась с ними, однако и сейчас не понимает, как можно посылать первым в космос простого летчика. Посылать первым надо конструктора, который все это сделал. Случись какая-нибудь неисправность, он сумеет поправить положение, а летчику с нею никак не справиться, — такого рассказа никогда не слышал из уст коллеги Гагарин и тоже с интересом слушал Германа.
— С Тамарой, Герман, мне все ясно, — как бы заключил Главный конструктор, — а вот как узнал о полете отец на Алтае?
Титов сделал небольшую паузу, потом ответил:
— Перед отлетом на Байконур я поехал в Москву, чтобы позвонить родным. Трубку взял отец. Я сказал, что в середине месяца предстоит важное событие в моей жизни. Отец спросил: «Ты, что же, собираешься полететь в космос?» Я ответил ему: «Может, я, а может, другой». Телефонистка смотрит на меня недоуменными глазами, снимает наушники, предупреждает: «У вас, товарищ Титов, совсем не телефонный разговор с абонентом. Вы нарушаете инструкцию, и мы обязаны такие разговорчики прерывать». Я посмотрел на трафарет с ее именем и говорю: «Вам, Наталья Дмитриевна, надо радоваться такой встрече, а вы прерываете мой разговор с отцом, которого я больше года не видел». Телефонистка мне возмущенно отвечает: «Подумаешь, персона какая! Много в последнее время развелось всяких титовых, которые хватают через край. То они собачек в космос готовят, то сами решили на Луну вот-вот махнуть. А мы, видите ли, радоваться должны таким встречам, в рот глядеть лихим болтунам». Тут же она водрузила на голову наушники, заявила: «Оплаченное вами время, товарищ Титов, истекло». Вернулся я в Звездный, и написал родителям большое письмо.
Главного конструктора порадовал рассказ Германа. Он сделал для себя однозначный вывод, что психологическое состояние Гагарина и Титова действительно нормальное и не должно вызывать беспокойства.
Когда космонавты вернулись с прогулки, врачи укрепили на их теле по семь датчиков для записи физиологических функций организма. Это занятие продолжалось более часа, потом Каманин, в который раз, уточнил распорядок дня на 12 апреля. Все было расписано по минутам. Подъем — в пять тридцать. Далее — физзарядка, туалет, завтрак, медицинский осмотр, надевание и проверка скафандра, отъезд на стартовую площадку, проводы на старте, посадка в корабль, проверка бортовых систем. Старт назначен на девять ноль пять — девять десять.
— Знаете, Николай Петрович, — обратился Юрий к наставнику космонавтов, — я, наверное, не совсем нормальный человек.
— Почему ты так думаешь, Юрий? — удивился Каманин.
— Почему думаю? Завтра полет, такой полет! А я совсем не волнуюсь. Ну, ни капельки не волнуюсь. Разве так можно?
Николай Петрович улыбнулся:
— Это же отлично, Юрий. Искренне рад за тебя.
В двадцать один пятьдесят полковник Карпов проверил у подопечных кровяное давление, температуру, пульс. Все оказалось в норме: давление 115 на 75; температура — 36,7; пульс — 64.
— Теперь, товарищи, спать, — сказал Евгений Анатольевич, поправил букеты тюльпанов у кроватей космонавтов и вышел из комнаты. Сам начальник Центра подготовки спать в эту ночь не собирался. Первый полет человека — это рубеж и в его жизни. Не спал Карпов, не спал Каманин, не спал Главный конструктор, не спал огромный коллектив полигонных стартовиков.
Полковник Корнеев не ошибся. Приезд в часть высокой армейской комиссии во главе с генералом Любимовым означал только одно — в ближайшее время неизбежно последует новая срочная команда по решению очередной оперативной задачи.
Так все и произошло. Совещание в Шауляе 10 апреля поначалу показалось Владимиру Егоровичу дежурным. Удостоенный накануне генеральского звания Колосов во вступительном слове обратил внимание командиров частей на необходимость развертывания работы по подготовке к сдаче экзаменов на звание классного специалиста. Он предложил начать ее с офицерского состава и самим, как можно скорее, удостоиться почетного звания «мастер». «Приказ о создании дивизионной комиссии для приема экзаменов у начальствующего состава полков уже подготовлен», — заявил командир дивизии. Тут же генерал Колосов предоставил слово подполковнику Гурнову.
Главный инженер соединения доложил командирам частей то, ради чего было созвано совещание. Личному составу 29-й гвардейской ракетной дивизии предстоял сложный переход на новое изделие — ракету Р-14. Гурнов сразу нацелил полковых командиров на серьезную теоретическую работу. Изделие конструкторского бюро Янгеля по используемым компонентам топлива и окислителя представляло собой новый шаг вперед в развитии ракетной техники. По длине и диаметру ракета незначительно отличалась от предшественницы, ракеты Р-12, а вот дальность ее стрельбы — четыре с половиной тысячи километров — делала ее исключительно важным аргументом в противостоянии агрессивным силам НАТО. Все объекты Западного стратегического направления сразу оказывались в зоне ее ядерного поражения.
Командир Елгавского полка Минаев принял сообщение подполковника Гурнова в свой адрес. Борис Иванович посчитал, что именно его личный состав, первым в соединении освоивший ракету Р-12, должен раньше других частей приступить и к освоению новой. Никаких временных ориентиров Гурнов в сообщении не обозначил, поскольку приказа из Смоленска в дивизию еще не поступало. Свое сообщение главный инженер соединения базировал на личном разговоре с генералом Любимовым. Другими словами, Виктор Александрович просто несколько поторопил события, ведь в заключение разговора главный инженер армии предупредил собеседника, что ни наземный, ни шахтный комплексы Р-14 пока не приняты на вооружение. В штабе армии было точно известно, что на полигоне Капустин Яр еще не закончились летно-конструкторские испытания ракеты. Все же, вернувшись из Шауляя, полковник Корнеев поручил главному инженеру Андрееву запросить из дивизии необходимую техническую документацию на новое изделие. Он решил, что рано или поздно такой переход обязательно состоится и надо готовиться к нему не впопыхах, а заранее.
Уже первое сообщение 12 апреля о полете Гагарина на орбиту Земли вызвало в полку такой прилив радости и энтузиазма, какого никто не помнил со времени формирования части. С быстротой молнии весть о полете передавалась из уст в уста. Сам штаб части превратился на время во взбудораженный улей. Офицеры служб поздравляли друг друга, будто это был личный успех. Полковник Корнеев пригласил к себе замполита и поручил Павлову на обоих боевых комплексах провести митинги со свободным от дежурства личным составом.
Капитан Тимохов предложил выступить на митинге командиру дивизиона, который встречался в Москве, в артиллерийской академии имени Дзержинского, с известным ракетчиком, «профессором Сергеевым». По рассказам майора Алексеева, в июне шестидесятого ему довелось послушать одного из организаторов космических исследований. «Профессор Сергеев» рассказал слушателям высших офицерских курсов о том, как готовились запуски первого искусственного спутника Земли и всех трех «лунников». В заключение своего выступления он тогда прямо заявил, что недалек день, когда на околоземную орбиту отправится корабль-спутник с человеком на борту. «Такие люди уже готовятся», — сказал «профессор Сергеев». И вот это свершилось.
По-своему отреагировали на подвиг в космосе жены командиров дивизионов. Вера и Лидия испекли к возвращению мужей со службы праздничный торт и устроили торжественный ужин. А Вера припасла для Андрея Степановича и еще один приятный сюрприз. Она сообщила, что майор Гагарин является уроженцем Гжатского района Смоленской области, их близким земляком. Женщины предложили пригласить на ужин и чету Треневых, ведь Дмитрий Васильевич был однокашником командиров дивизионов по Монинской военно-воздушной академии.
Сразу после окончания митинга 12 апреля старший лейтенант Любас подошел к политработникам Павлову и Тимохову и обратился к замполиту полка:
— Больше месяца назад, товарищ подполковник, я написал рапорт с просьбой направить меня в отборочную комиссию для зачисления кандидатом Центра подготовки космонавтов. Но судьба рапорта мне до сих пор не известна.
Николай Ильич хорошо помнил тот мартовский разговор с оператором у командира полка, но он не знал, как сложилась судьба рапорта Любаса дальше.
— О том вашем обращении к командиру, товарищ старший лейтенант, я хорошо помню, — признался Павлов. — А вот о судьбе вашего рапорта ничего сказать не могу. Не знаю. Обещаю в ближайшие дни разузнать.
— Спасибо, — поблагодарил Любас. — Очень хочется знать, можно мне рассчитывать на попадание в отборочную комиссию или же путь в космонавты для меня навсегда закрыт.
— Так быть не может, чтобы передовому офицеру кто-то закрыл путь к жизненной цели, — решительно заявил Павлов. — Считайте, Любас, меня своим сторонником.
— Что будет значить для меня ваша поддержка, товарищ подполковник? — спросил оператор.
— Я попробую разузнать в Военном совете армии в Смоленске, как работает отборочная комиссия и что это за организация — Центр подготовки космонавтов, — ответил Павлов, стараясь успокоить молодого офицера.
В апреле шестьдесят первого танковая дивизия доживала свои последние дни. Ее офицеры, отказавшиеся от продолжения службы в ракетных войсках, постепенно убывали по месту призыва и освобождали занимаемые квартиры в гарнизоне. Их тут же занимали офицерские семьи ракетного полка. Без квартир оставалось всего с десяток семей. Но для полка Корнеева расформирование танкового соединения оборачивалось и дополнительными проблемами. Приходилось брать в свое распоряжение всю социальную сферу военного городка. Теперь надо было думать о функционировании детских яслей и сада, магазина, клуба, о подвозе старших школьников в городскую среднюю школу, что-то предпринимать по трудоустройству офицерских жен. Немало набиралось у штаба полка и других неотложных дел. Самой трудной проблемой стало перепрофилирование солдатской казармы предшественников под офицерскую гостиницу для молодых лейтенантов. Ни в бюджете полка, ни в бюджете дивизии не было предусмотрено целевых средств для проведения этой дорогостоящей работы.
Шестнадцатая годовщина Великой Победы над фашистской Германией стала двойным праздником для личного состава части. Член Военного совета армии генерал Любимов вручил полковнику Корнееву переходящее Красное Знамя победителя социалистического соревнования.
Генерал Любимов высказал в своем приветствии воинам-ракетчикам пророческую мысль: «Наши успехи в космосе будут приумножены в самое ближайшее время». Главный инженер армии знал, о чем говорил… 6–7 августа шестьдесят первого более чем суточный орбитальный полет на корабле «Восток-2» совершил майор Герман Титов. В тот же день старший лейтенант Любас повторил свой рапорт на имя полковника Корнеева с просьбой направить его в отборочную комиссию для зачисления кандидатом в Центр подготовки космонавтов. Любас упорно добивался своей цели.
Череда напряженных учебных будней, сменяемых лишь круглосуточным понедельным несением дежурства на боевых стартовых комплексах, продолжалась практически все лето. И все же у офицерского состава полка в шестьдесят первом появилась наконец возможность получить долгожданный отпуск, чтобы навестить родителей или отдохнуть в окружном санатории. Такое счастье в июне — июле выдалось для командиров дивизионов Алексеева и Рунова, а в августе и для командира полка Корнеева.
Все складывалось хорошо. Первый полноценный отпуск за последние три года приближался к благополучному завершению. Ничто вроде не предвещало каких-то чрезвычайных обстоятельств. Последний летний месяц на Рижском взморье выдался солнечным и по-особенному безветренным, спокойным. Санаторий Прибалтийского военного округа в Лиелупе оказался заполненным до отказа. Но 27 августа в адрес Владимира Егоровича поступила телеграмма из штаба части, подписанная майором Треневым, об отзыве его из отпуска. Пришлось срочно возвращаться к месту своей службы.
Все более-менее выяснилось только в части. Приказ начальника Главного штаба ракетных войск генерал-полковника Никольского поразил Корнеева: «Немедленно прибыть в Главный штаб ракетных войск для уточнения оперативной задачи. Иметь при себе личное оружие и все необходимое для длительной командировки, включая парадную форму одежды».
Корнеев позвонил в Шауляй, доложил командиру дивизии о полученном приказе. Генерал Колосов удивился сообщению не менее Владимира Егоровича. Он заявил, что в его адрес таких приказов из Власихи не поступало, пообещал уточнить этот вопрос, а затем сообщить командиру полка итоговый результат.
Командир дивизии был точен. Позвонил в штаб части через полчаса. Ввиду чрезвычайной срочности приказ действительно был направлен генерал-полковником Никольским только в адрес полковника Корнеева. Но его следует выполнять немедленно. Колосов особо надавил на последнее слово «немедленно». Как только майор Щербак подготовил командировочные документы и приказ по части об исполнении обязанностей командира майором Треневым, Владимир Егорович на легковушке доехал до Риги и через пару часов уже находился в купе скорого поезда Рига — Москва. В соседнем купе того же поезда в столицу ехал начальник ремонтно-технической базы из соседней части полковник Карпенко. Оказалось, что и Карпенко приказано срочно прибыть во Власиху для «уточнения задачи».
Как только полковники Корнеев и Карпенко прибыли в Главный штаб, они были приняты генерал-полковником Никольским. Начальник Главного штаба объяснил причину их столь срочного вызова:
— На Западном ТВД назревает тревожная военно-политическая обстановка, вызванная необходимостью изменения статуса Западного Берлина. В связи с этим руководством Советского Союза принято решение о выдвижении некоторого количества ракетных средств на передовые рубежи стран Варшавского Договора, то есть на территорию ГДР.
Михаил Александрович отдернул штору на стене, которая закрывала карту Западного театра военных действий, и обратился к полковнику Корнееву:
— С этой целью на базе вашего полка, Владимир Егорович, в соответствии с директивой Генштаба вооруженных сил СССР, разворачивается отдельный ракетный полк в составе двух стартовых дивизионов по четыре батареи в каждом. Обеспечение боеготовности полка возлагается на ремонтно-техническую базу полковника Карпенко. Я сделал вводную. Конкретную боевую задачу вам поставит Главком ракетных войск маршал Москаленко.
Кирилл Семенович рассказал и о ближайшей перспективе:
— Вас, полковники Корнеев и Карпенко, уже ждут в штабе Группы советских войск в Германии для увязки всех вопросов размещения личного состава и боевой техники отдельного ракетного полка на территории ГДР. Средства транспортировки и заправки ракет Р-12 включить в штат стартовых батарей. Вся организационная работа по формированию полка возложена на командующего 50-й ракетной армией генерала Добыша и командира 29-й дивизии генерала Колосова. Передовая группа армейских офицеров уже находится в Берлине и приступила к работе. В ее составе имеются представители Главного штаба ракетных войск для оказания необходимой организационной помощи. По прибытии в ГДР вы представитесь Главкому нашей группировки маршалу Соколовскому. Но все вопросы по организации работы, взаимодействию со службами Группы войск следует вести через заместителя Василия Даниловича маршала Якубовского. Готовность отдельного ракетного полка к передислокации в ГДР по железной дороге обеспечить не позднее 1 ноября.
В заключение приема маршал Москаленко напомнил:
— Ваша задача облегчается тем, что в ГДР, в районе лихенского артиллерийско-танкового полигона 5-й гвардейской танковой армии, в военных городках Фюрстенберг и Фогельзанг, два года назад дислоцировалась 72-я инженерная бригада резерва Верховного Главнокомандования. Вы должны использовать оставленную ею базу в этих военных городках и близлежащий лесной массив для размещения подразделений полка и развертывания боевых стартовых позиций. В дальнейшем выдвижение в позиционные районы и комплексные занятия стартовых расчетов проводить только в темное время суток, под усиленной охраной боевых стартовых позиций и маршрутов движения полковых колонн. Наша операция имеет кодовое название «Туман».
Изложив столь подробно суть боевой задачи частей, Кирилл Семенович предоставил слово своим заместителям по отдельным службам. Полковники Корнеев и Карпенко получили от каждого из них предельно краткие указания о поведении личного состава полка и ремонтно-технической базы на территории ГДР, организации взаимодействия с начальниками управлений Группы войск и командованием 5-й гвардейской танковой армии.
Утром 1 сентября полковники Корнеев и Карпенко прибыли в Вюнсдорф, в штаб Группы советских войск в Германии. Их принял заместитель Главкома группы маршал Якубовский. Он заявил, что задачи их частей ему известны, уже более недели идет подготовка базы для размещения личного состава и строительство северо-западнее Лихена боевых стартовых позиций. Иван Игнатьевич рассказал об обстановке в ГДР и подготовке к оперативно-стратегическим командно-штабным учениям. В них должен принять участие и командир отдельного ракетного полка, оснащенного ядерным оружием. Это заявление маршала Якубовского прозвучало совершенно неожиданно для Владимира Егоровича, — так как ни во Власихе, ни в Главном штабе ракетных войск об учениях речи не шло.
Командно-штабные учения предполагали отработку вопросов оценки обстановки, уяснения задач, принятия решения и подготовки боевого приказа на наступление с использованием обычного вооружения и ядерного оружия, в случае применения его противником первым. Задачей учений ставилось — разгромить противостоящие нашим войскам силы НАТО, пробиться на западное побережье Франции, форсировать пролив Ла-Манш. По оценкам командования Группы, имеющихся в его распоряжении войск было вполне достаточно для успешного выполнения поставленных задач. Прибытие отдельного ракетного полка еще более усилит нашу группировку и обеспечит гарантированный успех.
В последующие дни полковник Корнеев вместе с полковником Карпенко и своими заместителями проделал большую работу по изучению местности, автомобильных дорог, лесных массивов, водоемов, состояния жилищно-казарменного фонда, боевых сооружений в военных городках Фюрстенберг и Фогельзанг. Город Лихен, центр земли Бранденбург, находился в сорока километрах северо-западнее Берлина. В нем размещался штаб 5-й гвардейской танковой армии и армейская гостиница, в которой на время командировки и разместилась передовая группа Корнеева.
В ходе командно-штабных учений, при обсуждении обстановки и принятии решения на наступление, Владимира Егоровича спросили о дальности полета ракет Р-12 и скорострельности полка. Ответ «ракетчика» по достоинству был оценен присутствующими. В Группе советских войск в Германии имелись бригады с оперативно-тактическими ракетами в две тысячи километров, о новых ракетах они услышали впервые. Начальник штаба Группы войск, генерал-лейтенант Арико тут же предупредил участников учений, что эти сведения являются совершенно секретными, их нельзя записывать и распространять в войсках.
Военный городок Фюрстенберг находился в восемнадцати километрах северо-западнее Лихена. В восьми километрах от него в течение месяца в крупном лесном массиве была построена боевая стартовая позиция 1-го дивизиона майора Алексеева. В пятнадцати километрах западнее Лихена находился военный городок Фогельзанг. Еще западнее на пять километров была построена боевая стартовая позиция 2-го дивизиона майора Лозовского, включенного в отдельный ракетный полк из состава Елгавского полка Минаева. Друг от друга боевые стартовые позиции находились на расстоянии до двенадцати километров. Директивный угол для стрельбы был задан в сорок пять градусов. Получалась идеальная диспозиция расположения ударной ракетной части на территории страны, форпоста Варшавского Договора.
Оценивая возможности размещения личного состава полка и ремонтно-технической базы в жилых домах и казармах военных городков, а боевой техники — в бывших сооружениях 72-й инженерной бригады, полковник Корнеев убедился в том, что они вполне подготовлены к приему новых жителей. В каждом городке стояли трехэтажные жилые дома с отдельными квартирами для семейных офицеров, а также дома-общежития для офицеров-холостяков. В хорошем состоянии содержались солдатские казармы, офицерская и солдатская столовые, здание штаба с клубом, котельная и все коммуникации — водопровод, канализация, сети электроснабжения. Казалось, что войска покинули городок только вчера.
В общем хорошем состоянии поддерживались сооружения для размещения и хранения ракет и головных частей.
О выполнении боевой задачи полковник Корнеев 9 октября доложил в министерство обороны и в Главный штаб ракетных войск. Генерал-полковник Никольский распорядился: «Офицеров передовой команды во главе с полковником Карпенко отправить обратно в свои части, а самому прибыть во Власиху для получения дальнейших распоряжений и отработки отчетной карты расположения отдельного ракетного полка в ГДР».
Около двух часов ночи Королев был уже на ногах. Он бесшумно вошел в стартовый домик, осторожно приоткрыл дверь в спальню, убедился в безмятежном сне двух первых колумбов космоса и удовлетворенным вышел на крыльцо. Тут только увидел Главный конструктор удаляющуюся в темноту фигуру полковника Карпова — не спал, оказывается, и начальник Центра подготовки. Да что там говорить. В ту ночь не спали многие, но Сергей Павлович считал предстоящий полет Юрия водоразделом всей своей жизни. Случившиеся в ней события до 12 апреля были для него, словно на ладони. А что грянет после полета, не знал ни он, ни кто-то другой.
Много чего происходило до полета. Было хорошее. Королев смело относил к удачам недавние мартовские старты. В них почти все получилось «штатно». Случалось и плохое. Невыполнение или отклонение от программы, отказы систем. Самая обидная неудача случилась в декабре шестидесятого. Произошел сбой в системе управления, корабль сгорел в атмосфере, а он считал такие неполадки уже исключенными.
Около трех часов Главный конструктор прибыл на стартовую площадку. Почти пять лет наблюдал он свою «семерку» на старте, но каждый раз пятидесятиметровая громадина вызывала в его душе трепет. В этот же раз у него было особое к ней отношение. Ведь через шесть часов ракета должна вынести на околоземную орбиту не «Ивана Ивановича», а первого, близкого и дорогого ему человека. Все должно произойти именно так, как он задумал.
Ровно в шесть — заседание Государственной комиссии. Это, последнее, для проформы, получилось самым коротким. Доклады специалистов по системам, полигонщиков звучали лаконично: «Замечаний нет», «Все готово. Можно производить пуск».
Сразу после заседания комиссии генерал Каманин подписал полетное задание № 1 космонавту Гагарину Юрию Алексеевичу. Формальности были соблюдены. Можно отправляться на стартовую площадку. Но Королев выкроил десяток минут и поехал к космонавтам. Их одевали в «феерические одежды».
Гагарин и Титов надели легкие, мягкие и теплые комбинезоны лазоревого цвета. На них — ярко-оранжевые скафандры, обеспечивающие работоспособность космонавта даже в случае разгерметизации кабины корабля. Поскольку его вентиляционное устройство можно было подключить к источнику питания только в «стартовом автобусе», то вначале в скафандр заключили Титова, чтобы избежать чрезмерной утомляемости «первого колумба». На голову каждому из них надели темные шлемофоны, а поверх их — белые гермошлемы с крупными красными буквами «С С С Р».
Главный конструктор вошел в «костюмерную», спросил:
— Как настроение, орелики?
— Отличное, — ответил Гагарин и с улыбкой произнес:
— А у вас, Сергей Павлович?
Но когда он пристально вгляделся в сероватое, уставшее после бессонной ночи лицо Королева, его улыбка разом погасла. Юрий подался вперед и тихо, как-то особенно, по-свойски, заметил:
— Сергей Павлович, вы не беспокойтесь. Все будет хорошо.
В шесть пятьдесят специальный автобус доставил космонавтов к подножию ракеты. На выходе их встретили Руднев, Королев и Келдыш. Гагарин подошел к Рудневу, доложил:
— Товарищ председатель Государственной комиссии! Летчик-космонавт старший лейтенант Гагарин к полету на первом космическом корабле-спутнике «Восток» готов!
— Счастливого пути. Желаю успеха! — тепло сказал Константин Николаевич. Его не сильный, но веселый голос был по тембру очень похож на голос отца, Алексея Ивановича.
Руднев крепко пожал руку Юрию и подтолкнул его к Королеву. Главный конструктор крепко обнял Гагарина, вкладывая в эту прощальную ласку всю теплоту своего отеческого сердца. Вслед Юрий тепло попрощался с Келдышем, с друзьями-космонавтами, с Землей.
Его прощальное слово было коротким:
«Дорогие друзья, близкие и незнакомые, соотечественники, люди всех стран и континентов!
Через несколько минут могучий космический корабль унесет меня в далекие просторы Вселенной. Что можно сказать вам в эти последние минуты перед стартом? Вся моя жизнь кажется мне сейчас одним прекрасным мгновением. Все, что прожито, что сделано прежде, было прожито и сделано ради этой минуты. Сами понимаете, трудно разобраться в чувствах сейчас, когда очень близко подошел час испытания, к которому мы готовились долго и страстно. Вряд ли стоит говорить о тех чувствах, которые я испытал, когда мне предложили совершить этот первый в истории полет. Радость? Нет, это была не только радость. Гордость? Нет, это была не только гордость. Я испытал большое счастье. Быть первым в космосе, вступить один на один в небывалый поединок с природой — можно ли мечтать о большем?
Но вслед за этим я подумал о той колоссальной ответственности, которая легла на меня. Первым совершить то, о чем мечтали поколения людей, первым проложить дорогу человечеству в космос… Это ответственность не перед одним, не перед десятками людей, не перед коллективом. Это ответственность перед всем советским народом, перед всем человечеством, перед его настоящим и будущим. И если, тем не менее, я решился на этот полет, то только потому, что я коммунист, что имею за спиной образцы беспримерного героизма моих соотечественников — советских людей. Я знаю, что соберу всю свою волю для наилучшего выполнения задания. Сейчас до старта остается всего несколько десятков минут. Я говорю вам, дорогие друзья, мои соотечественники, до свидания, как всегда говорят люди друг другу, отправляясь в далекий путь. До скорой встречи!»
Церемонию прервал Сергей Павлович:
— Пора, Юрий… Пора в корабль.
Перед подъемом в кабину «Востока» Гагарин сделал заявление для печати и радио. Оно получилось предельно искренним.
Каким бы волнующим ни был для Королева этот первый полет человека, он умел держать свои нервы в узде. Гагарин уже в кабине корабля. Главный конструктор — на командном пункте с микрофоном. Только отрывистые команды стартовика время от времени прерывали его возбужденные переговоры с космонавтом.
Семь часов двенадцать минут.
Королев: «Я „Заря“… „Заря“… Приступайте к проверке скафандра… Как поняли меня?».
Гагарин: «Вас понял. Приступаю к проверке скафандра».
Семь часов двадцать восемь минут.
Королев: «Как чувствуете себя, Юрий Алексеевич?»
Гагарин: «Чувствую себя превосходно. Проверка телефонов и динамиков прошла нормально. Перехожу на телефон».
Королев: «Понял вас. Дела у нас идут нормально. Машина готовится нормально. Все хорошо».
Гагарин: «Я „Кедр“… „Кедр“… Понял вас… Я так и знал. Проверку связи закончил. Как поняли? Исходное положение тумблеров на пульте управления заданное».
Восемь часов одна минута.
Королев: «Объявляется часовая готовность. Продолжайте осмотр оборудования. Как поняли меня?»
Гагарин: «Вас понял. Объявлена часовая готовность. Самочувствие хорошее, настроение бодрое. К старту готов!»
Восемь часов тридцать две минуты.
Королев: «Вашим здоровьем и самочувствием интересовались товарищи из Москвы. Мы передали, что вы чувствуете себя хорошо и, значит, готовы к дальнейшим делам».
Гагарин: «Доложили правильно. Самочувствие хорошее, настроение бодрое. К дальнейшей работе готов».
Королев: «Я „Заря“… „Заря“… Займите исходное положение для регистрации физиологических функций».
Гагарин: «Я „Кедр“… „Кедр“… Исходное положение для регистрации физиологических функций занял».
Восемь часов пятьдесят пять минут.
Королев: «Объявлена пятнадцатиминутная готовность».
Гагарин: «Вас понял. Пятнадцатиминутная готовность».
Королев: «Объявлена десятиминутная готовность. Как закрыт у вас гермошлем? Закройте гермошлем. Доложите».
Гагарин: «Вас понял. Объявлена десятиминутная готовность. Гермошлем закрыт. Все нормально. Самочувствие очень хорошее. К старту готов».
Королев: «Объявлена пятиминутная готовность».
Гагарин: «Вас понял. Объявлена пятиминутная готовность».
Девять часов две минуты.
Королев: «Объявлена минутная готовность. Как поняли?»
Гагарин: «Я „Кедр“… „Кедр“… Вас понял. Объявлена минутная готовность. Занял исходное положение».
Королев: «Отлично!.. Мы верим в вас!»
В ушах Главного конструктора торжественным гимном гремят заключительные команды полковника Кириллова: «Ключ на старт!»… «Протяжка один»… «Продувка»… «Ключ на дренаж!»… «Протяжка два»… «Зажигание!»…
Услышав сообщение с борта о включении двигательной установки, Сергей Павлович прокричал: «Подъем!»
Тут же с «Востока» пришел радостный возглас Гагарина:
— Поехали!.. Все проходит нормально. Самочувствие хорошее. Настроение бодрое… Все нормально!
Королев: «Мы все желаем вам доброго полета».
Гагарин: «До свидания, до скорой встречи, дорогие друзья!»
Королев: «До свидания. До скорой встречи!»
Огненный шквал и огромной силы нарастающий грохот от работающих двигателей раскатился по степи. Серебристая ракета, словно нехотя, медленно снялась с пусковой площадки и устремилась ввысь, набирая все большую скорость. Голос телеметриста из динамика успокаивал: «Пять… пять… пять…» Для Главного конструктора это означало, что все системы работают нормально. Но с вступлением в работу второй ступени двигательной установки тот же голос принялся озвучивать другие цифры: «Три… три… три…» Королев ворвался из пультовой в общий зал: «Что случилось?» Прошло всего несколько секунд томительного ожидания и тот же голос поправился. Снова пошло: «Пять… пять… пять». Произошел кратковременный сбой в передаче данных.
Ракета пронзает плотные слои атмосферы. Командный пункт с волнением следит за работой автоматики. Она действует безупречно, отделяя одну отработанную ступень за другой.
Тут же в зал врывается спокойный доклад Гагарина:
— Сброс головного обтекателя… Вижу Землю!
— Сработала! — отмечает про себя Главный конструктор.
Прошло девять с половиной минут. «Восток» вышел на орбиту, покинул зону связи и находился над Тихим океаном. Чтобы знать ситуацию в корабле, должен вступить в работу другой наземный измерительный пункт. Безмолвие длилось всего несколько секунд, но они показались Сергею Павловичу вечностью.
Связь с Гагариным восстановилась. Его доклад на командный пункт, как и прежний, оптимистичен:
— Полет продолжается хорошо. Перегрузки растут. Наблюдаю медленное вращение корабля. Все переносится нормально. Мое самочувствие отличное.
Главный конструктор удовлетворен:
— Все идет нормально. Вас поняли. Слышим отлично.
Сообщение с орбиты вызвало исключительную радость в бункере космодрома, которую тут же подавил торжественный голос главного диктора страны Левитана:
— Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза! Передаем сообщение ТАСС о первом в мире полете человека в космическое пространство!.. 12 апреля 1961 года в Советском Союзе выведен на орбиту вокруг Земли первый в мире космический корабль-спутник «Восток» с человеком на борту! Пилотом космического корабля-спутника «Восток» является гражданин Союза Советских Социалистических Республик, летчик, майор Гагарин Юрий Алексеевич. Пилот-космонавт Юрий Гагарин чувствует себя хорошо. Полет продолжается!
В то самое время, когда эфиром завладело это завораживающее радиосообщение, Государственная комиссия на космодроме решала вопрос о посадке «Востока». По затуханию коротковолновых сигналов корабля из-за образования радионепроницаемого облака плазмы было определено, что он вошел в плотные слои атмосферы. И только через двадцать четыре минуты, тринадцать секунд поступили доклады по телефону из Саратовской области: «Видели парашют»… «Видели космонавта в оранжевом костюме»… «Корабль на Земле… Космонавт в порядке!..»
Радостное возбуждение на космодроме быстро сменилось спешкой на самолет, который улетал в Саратов. Оттуда к месту посадки Гагарина члены Государственной комиссии добирались на вертолете. Обгоревший космический корабль лежал на краю крутого обрыва вблизи Волги. Его охраняли. А Юрий на вертолете группы встречи уже улетел в Энгельс для доклада в Москву, потом самолетом в Куйбышев. Там был запланирован короткий отдых.
Сразу после прилета в Куйбышев Главный конструктор встретился с Гагариным. Юрий понимал, что Сергей Павлович должен знать о работе систем корабля все, в том числе и о возникновении нештатной ситуации при спуске. И он задумался, как о ней поспокойней рассказать своему главному наставнику.
— Спасибо тебе, Юрий, — растроганно обнял космонавта Сергей Павлович. — Большое, искреннее спасибо.
— За что же мне-то спасибо?.. Это вас, Сергей Павлович, и других ученых и конструкторов за все труды и старания надо благодарить, — смущенно возразил Гагарин.
— Как так за что?! — вроде бы недовольно, даже сердито, сказал Главный конструктор. — Дорогу в космос людям открыл ты. Теперь за тобой пойдут по этой дороге многие другие.
Королев четко определил круг вопросов для разговора:
— Я хочу, Юрий, во всех подробностях знать о характере твоего полета. Даже то, о чем, возможно, тебе не стоит говорить на заседании Государственной комиссии.
— А что, разве здесь еще состоится заседание Государственной комиссии, Сергей Павлович? — глаза собеседников встретились.
— Да, завтра в десять часов, Юрий.
— Так вот у меня сразу вопрос к вам, Сергей Павлович, надо ли мне говорить о кувыркании корабля на спуске или не надо?
— О каком кувыркании ты говоришь, Юрий? — Главный конструктор всем корпусом развернулся к Гагарину: — Ты ведь ничего не говорил об этом в ходе полета.
— Я еще никому не говорил об этом, Сергей Павлович, — произнес в ответ Гагарин. — Но когда корабль сошел с орбиты и выключилась тормозная двигательная установка, началось беспорядочное вращение корабля. Судя по бортовым часам, оно продолжалось минут девять или десять. Кувыркание прекратилось перед самым моим катапультированием. Полет стабилизировался.
— А почему же ты ничего не сообщил на Землю?
— Но с Землей в это время уже не было связи.
— Твое самочувствие было неважным? — спросил Главный конструктор.
— Я сцепил зубы, на время даже зажмурился, но твердо решил про себя: «Будь что будет», — признался Гагарин.
— И ты хочешь услышать от меня совет, нужно ли рассказать о происшествии членам Государственной комиссии?
— Конечно, хочу, Сергей Павлович.
— Говорить об этом чрезвычайном происшествии или не говорить, Юрий, твое личное право. Ты только что сказал о нем мне и поступил совершенно правильно. Кому, как не мне, придется устанавливать причину происшедшего, чтобы исключить его в будущем, — Главный конструктор на секунду умолк в раздумье.
— После успешного первого в мире космического полета говорить об этом происшествии, Юрий, наверное не стоит. Предать гласности непонятный мне сбой — значит нанести непоправимый ущерб великому делу освоения космоса, в которое руководство страны поверило далеко не сразу, а лишь после многолетних усилий миллионов людей. Будет подорвано с таким трудом завоеванное доверие правительства в нашу космическую технику, в ее надежность и в нашу с тобой, Юрий, способность решать ответственные задачи.
Главный конструктор снова задумался, а потом сказал откровенно:
— Все же, Юрий, поступай как космонавт, как коммунист, как честный человек. Я со своей стороны обещаю тебе только одно — даю слово коммуниста, что любой ценой обязательно выясню причину происшедшего сбоя и о принятых нами кардинальных мерах сообщу тебе лично немедленно.
Теперь Гагарин знал, как должен он повести себя на заседании Государственной комиссии… Юрий опустил это место в своем отчете и в официальном докладе о выполнении полетного задания. Сергею Павловичу Гагарин верил, как самому себе, и не мог поступить иначе. Оставалось подождать некоторое время.
В десять часов 13 апреля Государственная комиссия заслушала доклад Юрия Гагарина о работе систем жизнедеятельности корабля в полете, обо всем увиденном и пережитом первым космонавтом за пределами земной атмосферы…
В тот же день в печати было опубликовано Обращение Центрального Комитета КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и правительства Советского Союза.
«К Коммунистической партии Советского Союза!
К народам и правительствам всех стран!
Ко всему прогрессивному человечеству!
Свершилось великое событие. Впервые в истории человек осуществил полет в космос. 12 апреля 1961 года в 9 часов 7 минут по московскому времени космический корабль-спутник „Восток“ с человеком на борту поднялся в космос и, совершив полет вокруг земного шара, благополучно вернулся на священную землю Родины… Первый человек, проникший в космос, — советский человек, гражданин Союза Советских Социалистических Республик!
Это — беспримерная победа человека над силами природы, величайшее завоевание науки и техники, торжество человеческого разума. Положено начало полетам человека в космическое пространство. В этом подвиге, который войдет в века, воплощены гений советского народа, могучая сила социализма.
С чувством большой радости и законной гордости Центральный Комитет Коммунистической партии, Президиум Верховного Совета СССР и Советское правительство отмечают, что эту новую эру в прогрессивном развитии человечества открыла наша страна…
Советский Союз первым запустил межконтинентальную ракету, первым послал искусственный спутник Земли, первым направил корабль на Луну, создал первый искусственный спутник Солнца, осуществил полет космического корабля в направлении Венеры. Один за другим корабли-спутники с живыми существами на борту совершили полеты в космос и возвращались на Землю. Венцом наших побед в освоении космоса явился триумфальный полет советского человека на космическом корабле вокруг Земли.
Честь и слава рабочему классу, советскому крестьянству, советской интеллигенции, всему советскому народу!
Честь и слава советским ученым, инженерам и техникам — создателям космического корабля!
Честь и слава первому космонавту — товарищу Гагарину Юрию Алексеевичу — пионеру освоения космоса!
…В этот торжественный день мы вновь обращаемся к народам и правительствам всех стран с призывным словом о мире. Пусть все люди, независимо от рас и наций, цвета кожи, от вероисповедания и социальной принадлежности, приложат все силы, чтобы обеспечить прочный мир во всем мире. Положим конец гонке вооружений! Осуществим всеобщее и полное разоружение!.. Это будет решающий вклад в священное дело защиты мира».
И во второй день космического триумфа было трудно приобрести центральные газеты, а в Москве, в других городах страны возникали стихийные демонстрации. Народ славил повелителей космоса — Юрия Гагарина, ученых, конструкторов, инженеров и рабочих, осуществивших первый прорыв человека за стратосферу.
В семь часов две минуты Ивановский, ведущий конструктор «Востока», под руку с Гагариным вошли в лифт и поднялись на верхнюю площадку фермы обслуживания. Перед входом в корабль Юрий задержался на секунду, помахал рукой провожающим и, ухватившись обеими руками за верхний обрез люка кабины, ловко скользнул в кресло пилота. Лицо его было совершенно спокойным. Он неторопливо осмотрелся и, включив переговорное устройство, начал проверку связи…
В семь тридцать генерал армии Стученко получил указание из Москвы: «Привести все средства встречи космонавта в готовность номер один». А спустя два часа Андрею Трофимовичу позвонил маршал Малиновский. Он сообщил, что в девять часов семь минут с Байконура осуществлен запуск космического корабля «Восток» с человеком на борту. В кабине корабля офицер Советской Армии Юрий Алексеевич Гагарин. Маршал Малиновский попросил Стученко при встрече поздравить космонавта от его имени с воинским званием «майор». Он приказал Андрею Трофимовичу срочно пошить Юрию новую форму, дать три дня отдыха, а потом направить в Москву. Для командующего округом все было ясно.
Звездный жил в ожидании исторического старта, но из оставшихся в нем космонавтов никто не знал точной даты запуска «Востока». Для семейства Гагариных 12 апреля тоже началось «штатно». Валюша отправила Леночку в ясли, занялась младшенькой. В начале десятого пришла Светлана Леонова, ближайшая соседка. Она была на сносях и непременно один-два раза в течение дня появлялась в квартире двухдетной матери. Проходила, так сказать, стажировку по уходу за младенцем.
Светлана как раз занималась Галочкой, Валюша находилась на кухне, когда входная дверь вдруг распахнулась и прямо с порога Тамара Титова возбужденно оповестила «коллег»:
— Валюша, скорей включай радио… Твой Юрий в космосе!
Гагарина метнулась к приемнику и в нетерпении повернула привычный маховичек. В который раз громовой голос Левитана повторял правительственное сообщение. Она захватила только его окончание: «…Пилот-космонавт Юрий Гагарин чувствует себя хорошо. Полет продолжается».
Слезы, не то испуга, не то радости, струйками побежали у Валюши по щекам, и она никак не могла их остановить. Входная дверь гагаринской квартиры дальше уже не закрывалась. Из космонавтов, что находились в городке, первым прибежал Борис Волынов. Вслед за ним появились Беляев, Хрунов, Горбатко и Шонин. Валентин Варламов, распорядитель тренажера корабля-спутника в Центре подготовки, неизвестно где прихватил букетик живых цветов и подарил его Валюше.
А дальше уже и не упомнить, кто побывал в тот день незваным гостем Гагариных. Особенно усердствовали вездесущие журналисты. Первыми с пропусками «всюду» нагрянули в Звездный корреспонденты «Правды», «Красной Звезды» и «Комсомолки» — Кривомазов, Тарасов, Руденко, Песков. Стрекотали кинокамеры операторов Центральной студии документальных фильмов Каирова и Смирнова. Нашествие продолжалось до позднего вечера. Некогда было сходить в ясли за Леночкой. Ее доставила домой воспитательница Лариса.
В десять часов пятьдесят пять минут космический корабль «Восток», кресло космонавта-пилота и сам летчик-космонавт Юрий Гагарин парашютировали на вспаханное под зябь поле колхоза «Ленинский путь», юго-западнее Энгельса, вблизи деревни Терновка. Получилось так, что именно в этих местах, над Волгой, инструктор Дмитрий Мартьянов учил аэроклубовца Гагарина летать на самолетах, а инструктор Никитин помогал Юрию совершенствоваться в парашютных прыжках.
Ступив на Землю, Юрий увидел вдали женщину и девочку возле теленка, и направился к ним. Они шли ему навстречу, все замедляя шаги. Их смущал ярко-оранжевый скафандр космонавта. Это была жена местного лесника Анна Тахтарова с внучкой Ритой. Когда расстояние до первых свидетелей его возвращения на Землю составило не более пятидесяти метров, Гагарин снял гермошлем и звонко крикнул в их сторону:
— Я свой, товарищи… Свой!
Женщина тут же ускорила шаги, подошла поближе и неуверенно спросила:
— Неужели из космоса, товарищ?!
— Представьте себе, да, — ответил Гагарин.
А с полевого стана к ним бежали колхозные механизаторы, на ходу громко приветствуя первого космонавта:
— Юрий Гагарин!.. Юрий Гагарин!
Это был исключительно трогательный момент. Простые труженики колхоза принялись страстно пожимать Юрию руки, целовать, будто родные и близкие ему люди.
Вскоре прибыли солдаты поисковой группы во главе с майором Гасиевым. Юрий поднял на руки Риту и сфотографировался вместе с восторженными встречающими. Военные помогли Гагарину снять скафандр, и он вместе с ними направился к «Востоку». Корабль был в полном порядке. Майор Гасиев выставил возле него караул. Прибыл вертолет со спортивным комиссаром Борисенко, который зарегистрировал первый полет в космос. Этот вертолет и доставил Юрия на командный пункт поисковой группы для доклада в Москву о выполнении полетного задания.
Мария, невестка, распахнула входную дверь, закричала:
— Мама, включай скорей радио! Наш Юра…
Тут жена брата космонавта, Валентина, осеклась. Анна Тимофеевна с трудом поднялась со скамьи на ноги, простонала:
— Что с Юрашей, Машенька?.. Говори!
— Наш Юра в космосе, мама… Командир космического корабля, — выдавила из себя Мария.
Дальше было уже не до разговоров. Анна Тимофеевна набросила на себя телогрейку и заторопилась на вокзал. Голову настойчиво сверлила упрямая мысль: «Надо помочь Вале. Вот почему Юраша просил о помощи жене в последнем письме»… Так и приехала она вечером к сыну в халате, домашних тапочках и телогрейке. А доставил ее на такси от Белорусского вокзала в Звездный молодой парень по имени Юрий. Деньги за проезд не взял, узнав, что сделал добрую услугу для матери первого космонавта.
Мать вошла в квартиру сына, а там не протолкнуться от гостей. Трое офицеров пытались навести некий порядок. Один из них, старший, попросил: «Товарищи корреспонденты! Прошу дать семье Гагарина возможность отдохнуть… Прошу всех выйти». Тут же, в подъезде, он выставил дежурного, который уже не пропускал в квартиру Гагариных посторонних.
За пару часов до полуночи Алексею Ивановичу вручили правительственную телеграмму: «Родителям и родственникам Гагарина приготовиться к выезду в Москву. Машины уже находятся в пути». В начале первого 13 апреля три «Волги» действительно подкатили к дому Гагариных на Ленинградской улице. Только с их прибытием секретарю горкома партии Федоренко удалось наконец выпроводить из прихожей последних настырных журналистов. Трое прибывших на машинах товарищей сразу начали торопить Гагариных с отъездом. Сестра космонавта, Зоя, братья Валентин и Борис, охрипшие за день от непрерывных телефонных разговоров, наскоро переоделись в праздничные одежды и в пять утра выехали из Гжатска в столицу. Они не удивились, когда около девяти в Доме правительственных приемов оказались Анна Тимофеевна и Валюша с обеими дочерьми.
Самолет Ил-18, с вернувшимся на Землю космонавтом из Энгельса взял курс на Куйбышев. На аэродроме Гагарина встречали командующий военным округом Стученко, первый секретарь Куйбышевского обкома партии Мурысев, председатель облисполкома Токарев и заместитель Главкома ВВС Агальцов.
Андрей Трофимович по-отечески поцеловал Юрия и от имени министра обороны поздравил его с досрочным присвоением воинского звания «майор». Тут же Мурысев вручил Юрию приветственную телеграмму Первого секретаря ЦК КПСС, председателя Совета Министров СССР Хрущева.
Автомобильный кортеж направился в отведенную Гагарину резиденцию для отдыха, находящуюся на высоком берегу Волги. По дороге толпы людей, узнавших из сообщения радио о прилете Гагарина, возгласами счастья неистово приветствовали первого космонавта Земли восклицаниями: «Ура, Гагарину!», «Юрий — наш Колумб Вселенной!».
Спустя два часа после приезда состоялся телефонный разговор Юрия с Хрущевым, который находился на отдыхе в Сочи.
Вечером — незабываемая встреча с Главным конструктором. После ужина — короткая прогулка с Германом по берегу Волги. Титову очень хотелось расспросить Юрия о многом, но полковник Карпов потребовал строгого выполнения распорядка дня и в десять уложил обоих в постель.
В десять 13 апреля — заседание Государственной комиссии. Сообщение Гагарина о полете получилось интересным и поучительным. Сбой и беспорядочное кувыркание «Востока» при посадке он, разумеется, опустил до выяснения причин.
Вслед за комиссией — приятная беседа Юрия с генералом армии Стученко. Андрей Трофимович очень эмоционально рассказал первому космонавту, как в марте сорок третьего его 29-я гвардейская стрелковая дивизия освобождала Гжатский район и родную деревню Гагарина — Клушино.
Когда сердечная встреча с Андреем Трофимовичем закончилась, в просторном холле обкомовской дачи Юрий встретился с журналистами, которые перешерстили всю его биографию. Было несколько иностранных корреспондентов. Они попробовали выдвинуть версию о «княжеском происхождении» Гагарина. Но услышали в ответ четкие и ясные слова Юрия: «Никаких князей и людей знатного рода не знаю, и никогда о них не слышал».
Из трех запланированных ранее министром обороны дней отдыха Юрию выдался на самом деле только один. Да и тот был снова расписан полковником Карповым по минутам. И 13 апреля майор Гагарин вынужден был действовать строго «в рамках». Это было важно уже потому, что в Куйбышеве никто толком не знал, какие перегрузки ждут первого космонавта впереди, даже на следующий день.
Пятницу, 14 апреля, Гагарин превратил во всемирный праздник. В тот день ближе к полудню, столица нашей Родины встречала своего национального героя. За Юрием в Куйбышев прилетел специальный Ил-18. На подлете к Москве «транспортник» окружил почетный эскорт истребителей. Они шли так близко, что Гагарин хорошо видел в иллюминатор лица летчиков. Они счастливо улыбались первому космонавту и он, в ответ, дарил коллегам-асам свою лучезарную улыбку. Самолет низко прошел над главными магистралями столицы, и Юрий был ошеломлен, увидев, сколько восторженных соотечественников вышло на улицы с транспарантами, флагами и цветами, чтобы только мимолетно увидеть взлетевшего над человечеством первооткрывателя космоса. Тут было от чего прийти в смятение.
За полтора часа полета Гагарин успел просмотреть стопку свежих центральных газет. Из них Юрий узнал о том, как встретили известие о его полете в Звездном и в Гжатске. Особенно тронули его свежая фотография Валюши, неожиданно узнавшей, что он находится на орбите Земли, и рассказ матери, Анны Тимофеевны, о его детских годах.
«Транспортник» приземлился и медленно подрулил к зданию аэропорта. Его территория была буквально забита людьми. На высоких вышках поодаль приготовились к работе операторы кино и телевидения. Гагарин надел парадную офицерскую форму с майорскими погонами, придирчиво оглядел себя и, когда самолет замер на месте, через раскрытую дверь салона спустился на ковровую дорожку, ведущую к правительственной трибуне. Дорожка показалась Юрию длинной-предлинной. И вдруг он почувствовал, что у него развязался шнурок ботинка… Гагарин взглянул перед собой и еще четче заработал руками в такт бодрому маршу авиаторов «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью».
На трибуне — руководители партии и правительства, близкие ему люди — Валюша, отец и мать, сестра и братья. Еще несколько мгновений, и рука Юрия взлетела к козырьку фуражки:
— Товарищ Первый секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, председатель Совета Министров СССР! Рад доложить вам, что задание партии и правительства выполнено. Первый в истории человечества полет на космическом корабле «Восток» 12 апреля успешно совершен. Все приборы и оборудование корабля работали четко и безупречно. Готов выполнить новое задание партии и правительства! Летчик-космонавт майор Гагарин.
Хрущев снял шляпу, обнял Юрия и по старинному русскому обычаю трижды поцеловал космонавта, повторяя:
— Поздравляю, Юрий!.. Поздравляю!
Поздоровавшись с членами Президиума ЦК Брежневым, Микояном, Сусловым и Кириленко, Гагарин бросился к своим близким — матери и отцу, Валюше, сестре и братьям. Объятия, поцелуи… А матери и жене участливо вытер своим платком слезы радости.
— Вот и сбылась твоя мечта, Юра, — сказала Валюша и отвернулась, чтобы смахнуть снова побежавшие по щекам слезы. Никак не могла успокоиться и мать.
— Мама, не плачь. Все позади, — успел успокоить Анну Тимофеевну Юрий. — Я тут… Живой.
Как ни крепился Алексей Иванович до этой минуты, но и у него выступили на глазах слезы… Такой волнующей государственной встречи никто из них не ожидал.
Кортеж правительственных машин, в сопровождении эскорта мотоциклистов, направился из Внуково в Москву. В первой из них, украшенной цветами, рядом с Хрущевым и Брежневым ехал Гагарин. На фасадах домов — красные флаги и транспаранты. Гремели оркестры. Москвичи бурно приветствовали первого космонавта Земли, забрасывая машину цветами. Некоторые поднимали над головами детей, чтобы и они могли увидеть Гагарина и запомнить этот миг торжества страны.
Митинг и манифестация на Красной площади продолжались свыше трех часов. Речь Юрия Гагарина прозвучала свежо и выразительно. Каждая произнесенная им здравица встречалась людьми с восторгом, бурными аплодисментами.
Ближе к вечеру — торжественный прием. Председатель Президиума Верховного Совета СССР Брежнев огласил Указы о присвоении Гагарину почетных званий Героя Советского Союза, летчика-космонавта СССР и об установлении его бронзового бюста в городе-герое Москве, вручил объявленные награды.
Бурлил и Кремлевский дворец. В Георгиевском заде — руководители партии и правительства, знатные люди страны и гости столицы, известные дипломаты. Вместе с ними — все семейство первого космонавта. В соседнем зале — ученые, конструкторы, знаменитые летчики, будущие космонавты. В следующем собрались старые большевики…
Таким грандиозным, незабываемым праздником стало 14 апреля шестьдесят первого года для страны, да и для всех людей планеты Земля.
Начальник Главного штаба ракетных войск Никольский принял полковника Корнеева 11 октября сразу после обеда. Владимир Егорович теперь уже лично подробно доложил о подготовке боевых стартовых позиций отдельного ракетного полка в районе Лихена. По всему было видно, что Михаил Александрович внимательно ознакомился с содержанием его докладной записки. Поэтому на этот раз генерала Никольского больше интересовал вопрос об организации охраны мест их дислокации. Но и тут ситуация складывалась благоприятно.
Владимир Егорович пояснил:
— Военные городки Фюрстенберг и Фогельзанг расположены по периметру артиллерийского полигона. Гражданского населения поблизости нет и движение через них без специальных пропусков запрещено. Силами расположенных вблизи частей 5-й гвардейской танковой армии и национальной армии ГДР организовано патрулирование передвижных контрольных постов, которые препятствуют появлению вблизи лесного массива посторонних лиц.
Саперными частями Группы войск территория боевых стартовых позиций ограждена забором из колючей проволоки… Корнеев подробно доложил начальнику Главного штаба о расположении оборудования и вспомогательных служб.
— Скажите, Владимир Егорович, а как планируется вывод личного состава и боевой техники на стартовые позиции? — уточнил начальник Главного штаба ракетных войск.
— Для перевозки личного состава и вывода боевой техники на стартовые позиции мы используем существующую дорожную сеть с бетонным покрытием. Порушенные в годы войны участки дорог отремонтированы, усилены мосты. На обоих стартовых позициях проведены маскировочные работы — одернование бетонных площадок и посадка деревьев.
— После приведения полка в боевую готовность, через сколько часов может быть произведен пуск ракет? — задал самый важный вопрос Никольский.
— Через шесть часов, товарищ генерал, — четко доложил полковник Корнеев.
Возвращение полковника Корнеева в часть встретила приятная неожиданность — в дивизии уже вторую неделю работала армейская комиссия во главе с заместителем командующего генерал-лейтенантом Шмелевым по формированию того самого отдельного ракетного полка, с которым ему предстояло выполнять важную государственную задачу на территории ГДР. Комиссия быстро разобралась в обстановке. Назначенные к включению в состав отдельной части стартовые дивизионы майора Алексеева и подполковника Лозовского из Елгавского полка требовалось пополнить четвертыми батареями. Это вызвало у руководителя комиссии определенные трудности. Нужно было решить вопрос либо о пополнении дивизионов подразделениями со стороны, либо о сформировании новых батарей. Реализовать второй вариант было заведомо невозможно. Техническая подготовка подразделений требовала значительного времени, а его практически не оставалось в соответствии с обозначенными сроками готовности.
В середине октября последовало первое приятное облегчение. Из Главного штаба ракетных войск в Смоленск поступил приказ о формировании стартовых дивизионов трехбатарейного состава. Таковыми они и были уже фактически. 27 октября генерал Шмелев доложил командарму 50-й ракетной армии генерал-лейтенанту Добышу о выполнении поставленной задачи по формированию отдельного ракетного полка особого назначения. В хорошем состоянии находилась и ремонтно-техническая база полковника Карпенко. Для каждого из стартовых дивизионов в ней было создано по отдельной сборочной бригаде. И буквально на следующий день в дивизию генерала Колосова поступило сразу пять комплектов боевых ракет Р-14 с ядерными головными частями. Это коренным образом изменяло стратегическую ситуацию на Западном театре военных действий.
Стартовые дивизионы и сборочные бригады отдельного ракетного полка и подвижной ремонтно-технической базы продолжали оставаться на местах прежней дислокации в ожидании приказа на погрузку и занимались в своих частях боевой службой и учебой.
Место предстоящей дислокации полка не разглашалось. Офицеры и сверхсрочники долгое время пока и не знали, что предполагаемый маршрут их следования пересекал западную границу нашей страны и пролегал по территории ГДР. Многие офицеры отправили из гарнизонов свои семьи к родственникам, хотя за ними и сохранялась жилая площадь, продали мебель. На запасных путях железнодорожной станции Елгавы в течение месяца стоял подготовленный железнодорожный состав под погрузку управления полка и подразделений боевого и тылового обеспечения.
Все томились в ожидании. Однако приказа на погрузку ни в октябре, ни в ноябре так в часть и не поступило. Полковник Корнеев несколько раз до нового года обращался к командованию дивизии, армии и в Главный штаб ракетных войск с докладом о готовности полка к передислокации. Но каждый раз получал уклончивый ответ: «Ждите! Повышайте выучку личного состава и его боевую готовность».
Разговор майора Алексеева с женой по поводу его предстоящей командировки в ГДР вместе с дивизионом возник перед ноябрьским праздником на «ровном месте». Не часто проходил он в последнее время при полном сборе. Во время командировки в ГДР полковника Корнеева все практические вопросы боевой подготовки личного состава полка автоматически легли на плечи командиров дивизионов. Так что Алексеев и Рунов, как и в период формирования части, дневали и ночевали в подразделениях. То они занимались в штабе части организацией ночных комплексных занятий с вновь созданными боевыми расчетами батарей, то по неделям несли боевое дежурство на стартовых комплексах наравне с молодыми офицерами. Майор Тренев занимался хозяйственной текучкой, а вопросы технической подготовки личного состава возложил на главного инженера полка Андреева.
В этот вечер Андрей Степанович с удовольствием строил игрушечную пирамиду с сыном на диване, а Вера готовила семейный ужин. Подав на стол, она присела рядом с мужем и вдруг заявила ни с того ни с сего:
— Сегодня Лидия сказала мне, что ты скоро со своим дивизионом отправляешься в Германию. Семьи офицеров начинают уезжать из гарнизона к родственникам. Может, и мне, Андрюша, лучше уехать с сыном в Смоленск на время твоей командировки?
Андрей не стал отрицать ни сам факт предстоящей командировки, ни отъезд семей командира батареи Стурова и операторов Зубарева и Данильченко в Россию. Но попробовал, как мог, успокоить разволновавшуюся жену:
— Вопрос о командировке до сих пор не решен, Вера. Все еще может измениться. Возникли новые обстоятельства с техникой.
— Для тебя не решен, а для твоего лучшего комбата, выходит, решен? — не согласилась Вера.
— И для Стурова он не решен. Я точно не знаю, но, возможно, у Сергея Николаевича появились какие-то другие причины для отъезда его семьи к родителям, — попробовал выкрутиться Андрей.
— А командир части, полковник Корнеев, главный инженер Андреев, они собираются отправлять свои семьи к родственникам? — продолжала выяснять Вера. — Они ведь тоже отправляются в командировку в Германию?
Вопрос жены поставил Алексеева в тупик. По этому поводу он не разговаривал ни с Владимиром Егоровичем, ни с Виктором Сергеевичем и не мог ответить что-то определенное, поэтому он заявил:
— Собирается или нет полковник Корнеев отправлять свою семью к родственникам в Россию — тебе лучше всего выяснить у него самого. Позвони на наш коммутатор и попроси, чтобы тебя соединили с командиром. Он по вечерам часто бывает в штабе.
— Нет, звонить лично полковнику Корнееву я не буду, Андрюша. Мне сказала Лидия, что семья командира части остается в гарнизоне, но мне хотелось услышать это и от тебя, — сказала Вера и замолчала, собираясь с мыслями…
В последний день ноября командир дивизии Колосов нагрянул утром с инспекторской группой на стартовый комплекс 1-го дивизиона и, в отсутствие Алексеева, объявил боевую тревогу для первой батареи. Капитан Стуров тотчас вывел дежурную смену на учебную стартовую позицию и, расставив личный состав по номерам расчета, приступил к выполнению поставленной задачи — подготовке ракеты к пуску. Начальники стартового, двигательного, электроогневого и заправочного отделений, машины подготовки и дизельных электростанций четко выполняли его указания. Проверочное занятие прошло с оценкой «отлично».
Генерал Колосов действовал методично и последовательно. На следующий день он снова появился на стартовом комплексе Алексеева и проверил боеготовность второй батареи капитана Сильницкого уже в присутствии командира дивизиона. И на сей раз занятие прошло без особых замечаний. Командир дивизии убедился, что новые изделия, ракеты Р-14, поступили по правильному адресу и постановка их на боевое дежурство не вызовет в дивизионе майора Алексеева непредвиденных затруднений.
Неожиданные проверки генерала Колосова, как оказалось, преследовали и вполне конкретную ближайшую цель. На начало февраля шестьдесят второго он наметил проведение дивизионного учения на тему: «Действия отдельной дивизии, вооруженной ракетами стратегического назначения, при выполнении задачи по поражению объектов противника, находящихся в глубоком тылу».
Убедившись в высокой мобильности подразделения майора Алексеева, генерал Колосов твердо решил про себя, что и само учение будет лучше всего провести на его стартовом комплексе в Жагари. Тем временем на основе выводов квалификационной комиссии соединения стартовые батареи капитанов Стурова и Сильницкого, а также батарея 2-го дивизиона капитана Бессонова в середине декабря, первыми в дивизии, по праву удостоились почетных званий «отличная батарея». Вслед за тем дивизион майора Алексеева, тоже первым в соединении, удостоился звания «отличный стартовый дивизион».
Накануне Нового года начальник штаба полка Щербак ознакомил Алексеева, своего бывшего командира, с письмом майора Мезенцева в его адрес. Демобилизовавшись полгода назад, Константин Иванович уехал с семьей на родину, в Воронеж. Своему преемнику он писал, что на работу устроился только в конце августа. Жилье, которое по постановлению правительства ему должны были предоставить в течение трех месяцев, еще не получил и продолжает ютиться на частной квартире. На оплату ее уходила ровно половина его военной пенсии. Жена Мезенцева, учительница литературы, тоже только в сентябре устроилась воспитательницей детского сада на машиностроительном заводе. Места в городской школе для опытного педагога с пятнадцатилетним стажем не нашлось.
Возможно, то было случайное совпадение, но в начале шестьдесят второго аналогичное по содержанию письмо получил от своего предшественника и командир транспортного дивизиона Фомин. Майор Бухтояров уехал после демобилизации в Брянск и также оказался в сходной ситуации. Вадим Алексеевич, после долгих хождений по начальству, устроился на работу в городское газовое хозяйство, а жена, опытный врач-терапевт, все еще оставалась без дела. С жильем у него получилось лучше. Бухтоярова приняли под свою крышу родители, выделив семье сына двенадцать квадратов, одну комнату на четверых. Отставной майор попробовал снять частную квартиру в черте города, но не смог — цена ее каждый раз зашкаливала за половину его скромной пенсии, оказывалась ему не по карману.
Фомин сделал очевидный вывод:
— Как видишь, Андрей Степанович, выходит, что везде стало несладко — что в армии, что на гражданке.
— Расходы у нашей страны получаются великие, Лев Никонович, — согласился Алексеев. — Ты же понимаешь, буржуи навязали нам соревнование по атомному оружию, по ракетам и в космосе. А это все недешево стоит.
— Правильно, — поддержал коллегу капитан Фомин. — С оружием тут все ясно. Но и на гражданке кругом клин. Промышленность и сельское хозяйство поднимать надо, жилья катастрофически не хватает. Я думаю, что нет сегодня такого специалиста в правительстве, который может, хотя бы приблизительно, назвать приемлемое соотношение выделяемых ресурсов в каждую из отраслей. Все оказалось завязанным в один крепкий клубок.
— Ты еще не назвал, Лев Никонович, наши расходы на помощь дружественным странам, — дополнил Фомина командир 1-го дивизиона. — Попробуй, прикинь, сколько стоит только один танкер с нефтью переправить на Кубу?
— Это верно, Андрей Степанович, — кивнул головой Фомин. — А еще Китай, Вьетнам, Корея, Эфиопия, Сирия. И везде нужны наши самолеты, танки, пушки и автоматы.
— А в придачу к ним, Лев Никонович, нужны наши люди. Как, кстати, и в ГДР. Может, немцы и сами освоили бы наши Р-12, но, вот видишь, приходится нам собираться в дорогу.
— Тут дело, видимо, во времени, Андрей Степанович. Если в январе поставим на комплексы Р-14, то командировка в ГДР потеряет всякий смысл.
— Р-14, Лев Никонович, мы в январе обязательно поставим на стартовые позиции, но вот отменят ли тогда командировку в Германию, никто в штабе дивизии не знает.
— Обязательно отменят. Денег в государстве больше не становится, а расходы растут, как снежный ком. Курс в целом выбран, по-моему разумению, правильный. Сокращаются сухопутные войска, авиация и флот. Основную военную мощь страны уже сейчас составляют ракетные войска. А что значит создать только один ракетный полк? Сколько требуется ума, средств и сил — это ты сам очень хорошо знаешь на примере нашей части.
Никогда до этого не было у командира 1-го дивизиона такого искреннего и доверительного обмена мнениями с коллегой-транспортником. Теперь Фомин открылся ему неизвестной прежде стороной вдумчивого аналитика. Около года назад, во время совместной командировки в Выползово на кратковременные курсы командного состава, Бухтояров характеризовал своего лучшего комбата, как завзятого танкиста. Он говорил тогда Андрею Степановичу, что Фомин, пришедший к нему в дивизион из расформированной танковой дивизии, до сих пор, дескать, бредит танками, именно в них видит силу и наступательную мощь сухопутных войск. А теперь вот говорит Алексееву то же самое о ракетном оружии. Пересмотрел, значит, свою концепцию?
Положение, в котором к началу шестьдесят второго оказался полковник Корнеев, не радовало его. Даже жена, то ли шутя, то ли серьезно, как-то обратилась к нему с вопросом:
— Так ты сколькими полками уже больше полугода командуешь, Владимир Егорович?
— Двумя полками, дорогая Лариса, — совершенно серьезно ответил полковник Корнеев.
— А где же денежное довольствие за твое двойное полковое командование? — последовал ее следующий колкий вопрос.
— В финансовой части мне объяснили, Лора, что я прохожу стажировку к вступлению в командование дивизией, а такое совмещение не получило отражения в финплане части и поэтому не оплачивается, — не изменил серьезному тону Владимир Егорович.
— На все случаи жизни находятся у тебя уважительные отговорки, Володя, — вроде смирилась жена, но вдруг заключила: — Однако кажется мне, что ты и не ставил такой вопрос перед генералом Колосовым.
— Ставил или не ставил?.. Разве это имеет для тебя, для нашей семьи принципиальное значение?
— Конечно, имеет, Володя. Пора мебель поменять, купить новый холодильник. Наш «Саратов» уже два раза был в ремонте.
— Мне все понятно. В семье командира ракетного полка не хватает денег на самое необходимое, — повысил голос Владимир Егорович. — Жена решила, что мне пора продвигаться по службе.
Лариса поняла, что разговор приобрел совсем не нужный оборот и примирительно сказала:
— Ты неправильно понял меня, Володя. Мы ни в чем не нуждаемся. Можно повременить и со сменой интерьера.
Корнеев, сразу уловив перемену в позиции жены, спросил:
— Ты лучше мне скажи, Лора, поедешь ты к родителям в случае моей длительной командировки или не поедешь?
— Нет, Володя, я никуда не поеду. У меня уже спрашивали женщины на хоре о том же. Я и им ответила, что остаюсь в гарнизоне.
— Ты у меня просто молодчина, — Владимир Егорович быстро поднялся со стула и поцеловал жену. — Ты у меня — настоящая офицерская жена! С таким тылом мне ничего не страшно!
К середине января шестьдесят второго полк Корнеева был укомплектован ракетами Р-14, и оба его дивизиона вступили на боевое дежурство с новым оружием. Главная задача первого космического года была решена. 29-я ракетная дивизия в итоге по организации боевой и политической подготовки вышла в лидеры 50-й ракетной армии генерал-полковника Добыша. Вклад полка, возглавляемого полковником Корнеевым, был особенно весом в этом важном достижении.
Май шестьдесят первого выдался у Сергея Павловича совершенно особенным. После всех треволнений гагаринского полета наступила пора некоего удовлетворения от сделанного, хотя очень уж расслабляться ни себе, ни своему конструкторскому окружению он не позволял. Но «наверху» было принято неожиданное для Королева решение.
Зная, что после запуска 1-го искусственного спутника Земли Главный конструктор ни разу не воспользовался правом на положенный отпуск, в ЦК партии ему вежливо намекнули, что до следующего старта «Востока» вполне можно и передохнуть. Сербин высказал эту мысль, конечно, по поручению высшего начальства, но сделал предложение сразу после майских праздников в ненавязчивой, уважительной форме. Сергей Павлович позвонил домой и поставил в известность жену, отпустив ей на сборы только одни сутки. Прямо в кабинете Ивана Дмитриевича написал заявление на имя министра вооружения Устинова и уехал в ОКБ.
В Москве, в делах, Главный конструктор был неизменно возбужден, даже весел, а тут, в Явейной, на третий день отпуска загрустил. Нина Ивановна тотчас отреагировала на эту перемену:
— Сережа, я вижу, что тебе нездоровится.
— С чего ты взяла, Нинок? — отозвался Королев. — Со здоровьем у меня как раз все в порядке, а вот к перемене с безлюдьем адаптироваться пока не могу.
— Ты и дня не можешь прожить без Бушуева и Воскресенского. Я давно заметила, что постоянное общение с конструкторами стало для тебя незаменимым допингом. Постарайся забыть о них на день-два, и сразу все придет в норму.
— Забыть, говоришь, на день-два, — задумчиво повторил слова жены Сергей Павлович и добавил: — Ты только не сказала, Нинок, как это сделать.
Нина Ивановна почувствовав настроение мужа, сказала:
— Перед отъездом, Сережа, я зашла в книжный магазин возле метро «ВДНХ» и купила для тебя три книжки стихов. Я же знаю, как в молодости ты увлекался стихами Лермонтова.
— И ты снова приобрела для меня стихи Михаила Юрьевича? — удивленно переспросил Королев.
— Нет, Сережа, я купила сборники молодых, не известных тебе поэтов. Я даже успела их бегло просмотреть. Нашла вот такую прелесть. Послушай, пожалуйста. Тебе тоже стихи понравятся.
Сергей Павлович медленно повернулся к жене и в раздумье, глядя куда-то вдаль, заключил:
— Да, это действительно очень хорошо написано: «…Дай припасть к твоей руке, Россия…» Кто же это придумал, Нинок?
Нина Ивановна прочитала на обложке: «Николай Рыленков. „Рябиновый свет“. Смоленское книжное издательство». И тут же продекламировала еще одно четверостишие:
— Так… Так, Нинок, — протянул Главный конструктор, подошел к жене, взял из ее рук другие книжки, прочитал: — «Юрий Пашков. „Земная радость“. Алексей Мишин. „Наедине с Россией“».
Сделал тут же неожиданный для жены вывод:
— Удивительно… Все поэты из Смоленска. Но ведь Юрий Гагарин тоже смоленский парень… Ты, что же, Нинок, специально приготовила мне такую радость?
Тут же Сергей Павлович наугад раскрыл сборник стихов Юрия Пашкова и медленно, задумчиво прочитал:
Лицо Королева просветлело. Он восторженно воскликнул:
— Да это же о моей мамушке, Марии Николаевне, стихи!.. Точно о моей!.. Какой мне подарок!
Тут же он развернул сборник Мишина, вслух прочитал:
Сергей Павлович перевернул несколько страниц, назвал следующее стихотворение — «России»:
Он прижал к груди все книжки и начал взволнованно ходить взад-вперед по залу. Потом вдруг остановился перед женой и ошарашил ее неожиданным вопросом:
— А как ты смотришь, Нинок, если мы завтра пригласим к себе в Явейную наших космонавтов?
— Ты хочешь, чтобы космонавты прилетели специально в Сочи из Звездного? — уточнила Нина Ивановна.
— Да нет же. Весь отряд, вместе с Карповым, находится сейчас в Адлере. Они прилетели туда на отдых, — ответил Сергей Павлович и пояснил: — Я договорился об этом с Главным маршалом Вершининым, чтобы ребята отдохнули от барокамеры и центрифуги, не то Котовская замучает их непрерывными экспериментами.
— Я обеими руками «за», Сережа!
Получилась незабываемая встреча. Тон в ней задавал Главный конструктор. В продолжение своего недавнего разговора с будущими космонавтами в Звездном на предмет: «А умеете ли вы, молодые люди, учиться?», Сергей Павлович на этот раз как бы развил свою мысль. Фактически он вел речь о том, что после освоения космического корабля ни в коем случае нельзя допустить остановки, все время надо пополнять «свои конспекты». Тогда, в феврале, Королев впервые посоветовал «испытателям его продукции» после орбитальных полетов обязательно поступить в инженерную академию. «Только постоянно учась, можно творить новое», — закончил он разговор.
Теперь, в мае, Сергей Павлович посоветовал им не разрывать того, что делается на Земле, с тем, что в ближайшие годы придется делать в космосе. Он призвал «храбрецов-ореликов» не зазнаваться от полученных наград, а быстрее включаться в научно-исследовательские и испытательные работы. Каждый следующий полет Главный конструктор мыслил себе продолжением предыдущего, новой главой в изучении неизведанных тайн Вселенной.
За столом, как случалось уже не раз при встречах, зашел разговор о перспективах освоения околоземного пространства. Сергей Павлович привел убедительные примеры:
— Космос в ближайшем будущем — это, во-первых, скоростной транспорт. Сейчас из Москвы до Мельбурна в Австралии двенадцать часов лету. А через космос — всего тридцать минут. Точнее, не тридцать минут, а час с учетом взлета и торможения без особых перегрузок. Во-вторых, космос в ближайшем будущем — это трансляция телепередач. Спутники обеспечат навигацию самолетов в небе и кораблей в море. Высокочувствительные метеоприборы на спутниках помогут надежно прогнозировать погоду. Изучать солнечную радиацию с Земли — кустарное занятие. Мы запустим в направлении Меркурия специальный спутник, который станет регулярно сообщать необходимые данные о радиации.
Тут же Сергей Павлович привел убедительный факт:
— Профессор Гневышев пригласил меня посетить высокогорную обсерваторию и провести наблюдение за Солнцем. Я воочию видел взрывы на его поверхности. Но все это виделось через тридцатикилометровый слой атмосферы. При наблюдении за Солнцем со спутника такая помеха практически будет исключена. А мой учитель, Константин Эдуардович, вообще предлагал организовать заатмосферные оранжереи для выращивания пшеницы и кукурузы. Правда, когда я сказал об этом в ЦК партии, мне дали понять, что еще не все использовано на Земле.
Королев обвел пристальным взглядом своих молодых слушателей и мечтательно продолжал:
— В середине тридцатых Циолковского нередко спрашивали любознательные люди: «Когда человек полетит в космос?» Константин Эдуардович уверенно и неизменно отвечал так: «В космос не полетите ни вы, ни я. Полетит комсомол». Он имел в виду предвоенное поколение советской молодежи.
Сергей Павлович сделал исчерпывающий вывод:
— Если мой гениальный учитель и ошибся, то не более чем на десять лет. Помешала Великая Отечественная война.
Космонавты погостили у Главного конструктора и убыли на свою базу. Так Нина Ивановна познакомилась со всем составом первого отряда. Отсутствовал по семейным обстоятельствам лишь Владимир Комаров. Но Сергей Павлович не остался теперь в одиночестве. Через день, 13 мая, в Явейную прибыли Каманин и Яздовский. Прилетели специально, чтобы решить с Главным конструктором вопрос о продолжительности полета космонавта-2.
Вначале медики и технические специалисты сошлись во мнении, что достаточно назначить три витка. Это предложение получило солидное обоснование. После первых трех витков посадка корабля приходилась на нашу территорию. Чем больше бралось в расчет число витков, тем все дальше на восток отдалялось место посадки. От восьмого до тринадцатого витка посадка вообще приходилась на акваторию Атлантического океана. Вот и получалось, что только через сутки вновь возникала возможность посадки корабля на территории Советского Союза.
Каманин и Яздовский вполне согласовали свои мнения в полете. Их с порога и высказал Николай Петрович:
— Большинство данных, Сергей Павлович, за три витка. Суточный полет может завершиться трагично. Вот случись такое же кувыркание корабля, как у Гагарина, на вторые сутки и человек может оказаться не в состоянии стабилизировать его на спуске.
— А почему космонавт может оказаться не в состоянии стабилизировать ситуацию? — всем своим видом Королев выказал несогласие с исчерпывающим доводом Каманина. — Причину сбоя при спуске Гагарина мы установили. Кувыркание, я полностью уверен, впредь не повторится. Другое дело, что могут возникнуть и проявиться другие ненормальности.
Николай Петрович чуть задержался с ответом. В дискуссию вступил директор НИИ Яздовский:
— Предыдущие запуски с животными убедительно показали, что на шестом-седьмом витках собачки начинали вести себя беспокойно, Сергей Павлович. Это отклонение в их поведении продолжает оставаться для медиков загадкой.
— У меня тоже есть вопросы по отдельным системам корабля, особенно по системе управления, Владимир Иванович. Но я сам продолжаю копаться в ней. Требую того же самого и от Пилюгина и от Рязанского. Не сидим, сложа руки. Запуск намечен на конец августа, так что у вас есть в резерве целых три месяца. Работайте, товарищи. Ищите причины. Переносить полет нет оснований.
— Хорошо, Сергей Павлович, давайте запустим корабль с шестивитковой программой, — предложил компромиссный вариант генерал-лейтенант Каманин. — Этот полет продлится почти половину суток… Суточный полет меня все же очень беспокоит.
Главный конструктор с ходу парировал и этот довод:
— Запустим на шесть витков, Николай Петрович, и посадим корабль в районе Мадагаскара. Сколько времени потратим потом на поиски космонавта? А вдруг он получит при посадке какую-нибудь травму? Ему потребуется экстренная медицинская помощь, а мы окажемся не в состоянии быстро ее оказать.
— По поводу полета второго пилотируемого корабля я перед вылетом в Сочи советовался с Главкомом ВВС, Сергей Павлович, — продолжал гнуть свою линию генерал Каманин. — Константин Андреевич тоже высказался за трехвитковый полет.
— Летать будем сутки, Николай Петрович! — Королев был непреклонен. — Нужна глубокая проба, чтобы космонавт не просто мелькнул на орбите, но и пожил там, поел, поспал, поработал, например, сфотографировал поверхность Земли. Только тогда можно будет сказать, что эту часть, до одних суток, мы в какой-то степени освоили. Это, по-моему, оптимальное решение.
— Так к какому полету будем готовиться, Сергей Павлович? — все же уточнил профессор Яздовский.
— К суточному, Владимир Иванович. Не меньше, — твердо заявил Королев. — Позавчера здесь я встречался с космонавтами и объявил им об августовском старте. У них глаза блестели от радости. Они готовы лететь. Не в наших интересах гасить их порыв. В июне я вернусь в Москву, посоветуюсь в ЦК партии, с Академией наук, с Главкомом ВВС. Полетит Титов. Дублерами у него будут Нелюбов и Николаев. Это решение, конечно, предварительное.
В середине июня Главный конструктор вернулся в Москву и с головой погрузился в подготовку ракеты-носителя и корабля для Германа Титова. Он не забыл своих обещаний, данных Каманину и Яздовскому в Сочи. Не без труда, но Сергею Павловичу удалось убедить не только Вершинина и Устинова, но и Брежнева в успехе суточного пилотируемого полета «Востока-2». С Академией наук все получилось проще. Келдыш без всяких колебаний поддержал предложение Главного конструктора.
Исключительные события быстро сменяли одно другое. После полудня 7 июля в Доме кино состоялась премьера фильма «Первый рейс к звездам». Улица Воровского перед парадным входом в зрительный зал была буквально запружена тысячами жаждущих заиметь лишний билетик. Но их не было. На премьеру приехали Королев, Тихонравов, Глушко, Пилюгин, Бармин, Кузнецов, Рязанский, Алексеев, Воскресенский, Феоктистов, Северин и весь отряд космонавтов во главе с руководителями, Каманиным и Карповым.
Предвкушая особенное, зал бурлил, как разбуженный улей. Но гаснет свет, разговоры прекращаются. Крупный план ракеты-носителя с «Востоком» наверху зал встретил шквалом аплодисментов. Входной люк корабля, обращенный к залу, уже закрыт. За ним — Юрий Гагарин. Но вот корпус ракеты задрожал — включились двигатели первой ступени. «Семерка», словно нехотя, медленно снимается с пусковой площадки и, стремительно набирая скорость, понеслась ввысь. Приступ горячих аплодисментов перекрывает гагаринское: «Поехали!». Зал замер… Что дальше?
Кинокамеры оставляют Байконур и уносят зрителей на Волгу. Там встречают первого космонавта. Потом — три дня ликования. После 9 мая сорок пятого столица не знала подобного людского половодья и такого буйства искреннего веселья…
Аэропорт Внуково торжественно встречает Юрия Гагарина. Вечером в Кремле — венчание его подвига. Камера то и дело возвращает свой взор к Юрию, предмету торжества, и тут же в объективе мелькает профиль Главного конструктора. Но Королев — «секретная личность». Его нет в титрах исторического фильма.
Десять дней спустя высокая награда Родины отметила вклад Главного конструктора в эпохальное достижение человеческого разума. Сергей Павлович во второй раз удостаивается звания Героя Социалистического Труда.
Королев работает с удвоенной энергией. С 23 июля, трое суток подряд, Главный конструктор лично руководит заключительными испытаниями «семерки», которая должна унести Германа Титова на околоземную орбиту. Техника действует безотказно и в последний день июля Сергей Павлович вылетает на Байконур. Но и продолжая работать на полигоне с техникой, он ни на минуту не выпускает из вида космонавтов — Титова и его дублеров. В канун их вылета в космическую гавань страны, 1 августа, Главный конструктор дважды звонил в Звездный и дотошно уточнял информацию о самочувствии «ореликов» у полковника Карпова.
Пополудни 2 августа пополненная «ударная шестерка» — Титов, Николаев, Нелюбов, Попович, Быковский и Комаров — прибыла на Байконур. У трапа самолета их встречали Королев, Келдыш и новый председатель Государственной комиссии Смирнов. Той нервозности, которая царила в окружении Главного конструктора накануне полета Гагарина, Титов на этот раз не заметил. Все делалось четко, основательно. Проверки носителя и систем корабля с 2 августа продолжались практически непрерывно. Отказов, скрытых дефектов не отмечалось. Это особенно радовало Сергея Павловича, вселяло уверенность в конечный успех.
Королев использовал тот же оптимальный график подготовки к полету, который всецело оправдал себя в апреле. Ближе к вечеру 4 августа состоялось заседание Государственной комиссии. В отсутствие Каманина предложение о рекомендации к полету Германа Титова внес заместитель Главкома ВВС Агальцов. Предложение было утверждено единогласно. Также единогласно был утвержден и его дублер, Андриян Николаев. По предложению Главного конструктора на этот раз вторым дублером у Титова был утвержден Григорий Нелюбов.
Вечером, накануне старта, Сергей Павлович опять навестил своих подопечных. Традиционно спросил о самочувствии. Услышав ответ Германа: «Нормальное. Рабочее», напомнил Титову:
— Правильно говоришь, Герман. Если космонавт чувствует перед стартом, что идет на подвиг, — значит он не готов к полету. А ты вот готов… Молодец!
Переговорив с полковником Карповым, Главный конструктор предложил космонавтам совершить прогулку. В разговоре, а говорил в основном Королев, они прошли на стартовую плащадку, обогнули вокруг гигантское сооружение с ракетой в центре, остановились в молчании поодаль. После долгой паузы, задрав вверх голову, где в сумеречной темноте блестело остроносое тело «Востока-2», Сергей Павлович обратился к Николаеву с вопросом:
— Скажи, пожалуйста, Андриян, а нельзя ли этот космический корабль использовать в следующем полете для двоих, скажем, космонавта и бортинженера?
Вопрос застал дублера Германа врасплох, но после небольшой заминки он все же ответил:
— Я не знаю, как ответит на этот вопрос Герман, Сергей Павлович, но мне кажется, что в кабине «Востока» вполне хватит места и для двоих… Можно установить и второе кресло.
— Места вполне хватит, — вступил в дискуссию Титов, — но как они станут действовать, если возникнет нештатная ситуация?
— Ты имеешь в виду, Герман, возможность их одновременного катапультирования? — уточнил Королев.
— Да, Сергей Павлович, — подтвердил Титов и добавил: — Но такой вопрос вы ведь сейчас поставили и перед собой, перед своими конструкторами в ОКБ?
— Правильно, Герман, — согласился Королев. — Вот ты отлетаешь, и мы напрямую займемся этой проблемой. Я считаю, что, находясь в одной кабине, космонавты все же вынесут из полета разные ощущения. Мы же должны располагать предельно возможной, исчерпывающей информацией.
На шестом витке «Орел» впервые почувствовал какие-то болезненные ощущения при резких движениях головой. Титов тут же доложил о них на Землю. Сергей Павлович постарался успокоить космонавта. Он предположил, что вестибулярные расстройства связаны с влиянием невесомости и вскоре непременно должны исчезнуть. Как раз на этом этапе полета медики наблюдали излишнее беспокойство и у собачек. Так все и произошло.
На семнадцатом витке, когда бортовые часы уже перевалили на вторые сутки орбитального полета, в наушниках Титова раздался глуховатый голос Главного конструктора:
— «Орел»!.. «Орел»!.. Вы готовы к посадке?
— «Заря», понял вас… К посадке готов!.. Все системы действуют отлично. Самочувствие хорошее, — доложил Титов.
— «Орел»! Действуйте по программе, и все будет хорошо. — Королев непоколебимо верил в успех полета.
— Есть, действовать, как учили! — бодро ответил Герман…
Майор Титов приземлился в десять часов восемнадцать минут 7 августа, всего в нескольких километрах от места приземления Гагарина. Потом он сутки отдыхал на берегу Волги в Куйбышеве, а 9 августа прилетел в Москву и на себе ощутил всю волнующую обстановку государственной встречи на Внуковском аэродроме и в Кремле. Москвичи и руководители страны с необыкновенным энтузиазмом чествовали и космонавта-2, как национального героя!.. Так рождалась новая замечательная традиция.
Ближе к полудню 9 августа майор Титов прилетел в Москву. Торжественная государственная встреча во Внуково, вечерний правительственный прием в Кремле. Вручение высших наград страны. Все было вроде так и все же не так, как у Гагарина. Но изменить что-то в громоздком «космическом сценарии» было не в его силах. Да и нужно ли?
Генерал Каманин, вернувшийся из длительной командировки по странам Европы и Америки, где он находился вместе с Гагариным, на следующий день после приема в Кремле встретился с Германом в Звездном. Наставника космонавтов интересовали детали его полета, насколько подтвердились или не подтвердились его майские опасения. Он прямо говорил о них Королеву в Сочи.
Интерес Каманина был понятен космонавту-2. О замысле Главного конструктора осуществить в ноябре совместный полет сразу трех «Востоков» продолжительностью до трех суток с установлением визуального наблюдения и радиосвязи между их экипажами в Центре подготовки знали многие. Возможно, такое указание исходило от «верхов», и программу предстояло реализовать еще до ноябрьского праздника, к окончанию работы XXII съезда партии? Этого Николай Петрович пока что не знал. В любом случае проведение качественной подготовки сложной «космической феерии», по его мнению, не представлялось возможным.
Каманин дотошно выяснял ситуацию в полете по виткам:
— Как протекал взлет и выход на орбиту, Герман?
— Ожидаемые параметры взлета получились штатными, — доложил Титов. — Перегрузки не превышали расчетных шести-семи единиц. Я перенес их вполне удовлетворительно.
— Затем наступил период стабильного орбитального полета? — уточнил Николай Петрович.
— Да, со второго до шестого витка никаких отклонений в самочувствии я не заметил. Сделал записи в бортовом журнале, попробовал провести киносъемку поверхности Земли. Еще не знаю, что фактически получилось. Мешала облачность.
— Но на шестом витке ощущения изменились?
— Изменились не только ощущения, Николай Петрович. Появились головная боль, резь в глазах. На седьмом витке я почувствовал головокружение. Меня начало подташнивать. Захотелось попить воды. Я сделал несколько глотков. Тошнота прошла. Тут же появилось ощущение голода. Я перекусил и вскоре уснул. Дальше полет продолжался штатно. Посадка тоже прошла очень удачно, Николай Петрович. В Куйбышеве я быстро восстановился. Чувствую себя хорошо. Готов к новым полетам.
— Я очень рад за тебя, Герман. Но в интересах нашего общего дела о всех перипетиях твоего полета должен знать и Сергей Павлович. Мы оба пришли в космонавтику из авиации, а там, как ты знаешь, соблюдается неписаный закон — полеты не назначаются, пока не выяснены до конца причины происшедшей аварии или катастрофы. Для нас — самочувствие космонавта в полете — то же самое, что авария. Видимо, во всем виновата невесомость, но это надо еще доказать, чтобы найти приемлемое противоядие против нее. Вот когда это будет сделано, тогда и станет возможным назначение новых стартов. Надеюсь, ты понимаешь мои тревоги?
— Но я уже рассказывал Сергею Павловичу о характере полета перед заседанием Государственной комиссии в Куйбышеве.
— Королеву рассказывал, а Государственной комиссии доложил только о расстройстве вестибулярного аппарата?.. Я правильно тебя понял? — уточнил Каманин.
— Да, именно так, — подтвердил Титов.
— Ты поступил совершенно верно, по совести, Герман. Теперь я буду решать эти вопросы с Сергеем Павловичем. Как тебе известно, за ним остается последнее слово при назначении любых космических стартов.
Предполагаемый ноябрьский старт трех «Востоков» взбудоражил Звездный. Каманин вместе с начальником Центра подготовки Карповым до середины августа образовали «космические двойки» и объявили об этом на занятиях: Николаев — Быковский, Попович — Леонов, Нелюбов — Хрунов. Напряженные тренировки продолжались своим чередом. В сентябре вопрос о комбинированном полете Королеву не удалось решить в правительстве, а в октябре «наверху» стало уже не до космоса. В ЦК партии завершалась работа над Программой построения коммунистического общества, которую намечалось утвердить на предстоящем съезде.
Ничто в тот октябрьский вечер не предвещало каких-то осложнений для страстных любителей футбола — Аникеева, Нелюбова и Филатьева. Платформа Ярославского вокзала была полна народа, поджидающего электропоезд на Монино. Аникеев и Филатьев отдали честь военному патрулю, майору, а Нелюбов не отдал. То ли не заметил, то ли посчитал, что в толпе быть столь щепетильным не обязательно. Майор, как положено, потребовал у Григория документы. Нелюбов представился, назвал фамилию и свою принадлежность к Центру подготовки космонавтов, но удостоверение предъявить отказался. Вмешался Аникеев. Он посоветовал Григорию пойти в комендатуру. Рапорт начальника патруля лег на стол коменданту, который заявил, что направит его в Главный штаб ВВС — пусть там и разбираются.
Только теперь Нелюбов понял, что история с патрулем может плохо кончиться для него и коллег. Поздно вечером «любители футбола» вернулись в Звездный. Нелюбов разыскал полковника Карпова и доложил о происшедшем в Москве. Евгений Анатольевич тут же позвонил домой Николаю Петровичу, объяснил ситуацию. Генерал Каманин решил лично отправиться утром в комендатуру и уладить возникшие трудности.
Комендант, полковник, с пониманием отнесся к просьбе Николая Петровича. Он согласился положить «под сукно» рапорт начальника патруля, майора, но Нелюбов непременно должен извиниться перед старшим офицером за допущенные при задержании бестактности. «Куратор космонавтов» отправился в Звездный, пригласил на беседу «любителей футбола», выяснил в деталях характер нарушения дисциплины. В итоге он предложил Григорию поехать в Москву и выполнить требование коменданта. Но Нелюбов, продолжая считать себя невиновным, отказался… Рапорт поступил в Главный штаб ВВС. Маршал Руденко предложил Николаю Петровичу подготовить приказ о наказании нарушителей дисциплины…
Нелюбов, Аникеев и Филатьев были отчислены из Центра подготовки. Гагаринский отряд кандидатов в космонавты, вслед за Карташовым, Варламовым и Бондаренко уменьшился еще на три претендента. Распалась третья, планируемая к полету связка: Нелюбов — Хрунов. Главный конструктор был очень недоволен действиями командования ВВС по поводу предпринятых им крутых мер в отношении «любителей футбола», но прискорбный факт уже совершился. Скрепя сердце Королев согласился на перемены в согласованной связке. Вместо выбывшего Григория командиром третьего экипажа был назначен майор Комаров.
Следующее происшествие стало подлинным несчастьем для Центра подготовки. Через неделю в Москве открывается съезд партии, а его известный делегат, первый космонавт планеты, вынужден был отсутствовать на его открытии 17 октября. Произошла поистине нелепая и необъяснимая случайность.
С конца сентября Гагарин и Титов отдыхали в Крыму, в Форосе, на красивой даче, где в середине тридцатых жил Максим Горький. На 13 октября был назначен их отъезд в Москву. Но на 11 октября их пригласили в соседний санаторий выступить перед отдыхающими и рассказать о ближайших планах космонавтов. Встреча продолжалась почти два часа. В конце Юрий ответил на несколько вопросов и направился к себе, чтобы сообщить Валюше о своем скором возвращении в Звездный. Герман остался в зале, чтобы ответить на остальные вопросы. Гагарин был уже у дачи, когда шумная группа молодых людей вблизи затемненной аллеи отвлекла его внимание, он споткнулся на бордюрный камень и упал. При ударе об острый угол бордюра была рассечена кожа, пробита левая надбровная кость. Пришлось обратиться к хирургам, которые искусно заштопали ранку, но прописали постельный режим. Глаз затек, бровь опухла и появиться с такой внешностью в Москве, тем более на партийном съезде, он посчитал неудобным. Титов улетел в Звездный, а Гагарину пришлось на несколько дней задержаться в Крыму.
Ни одно советское издание не сообщило о нелепом происшествии с первым космонавтом. Зато на Западе его отсутствие на XXII съезде партии послужило поводом к написанию откровенных небылиц. Американские газеты сообщили, что «Юрий Гагарин поражен лучевой болезнью и тяжело болен». Спустя несколько дней появилась новая версия: «Гагарин погиб в автомобильной катастрофе». Дальше всех пошла лондонская «Таймс», которая сообщила, что «Гагарин утонул в Черном море».
Конец махровому вранью положило только само появление Юрия в Кремлевском Дворце съездов в предпоследний день его работы, 29 октября. Гагарин занял место среди делегатов партийного форума и вместе со всеми слушал выступление своего товарища, Германа Титова. Космонавт-2 достойно говорил не только о своей недавней работе на околоземной орбите, но и о создателях непревзойденной советской космической техники. Свое яркое выступление Герман закончил словами:
— Мои друзья-космонавты готовятся к новым полетам. Ведь эра освоения космоса только началась, и мы гордимся тем, что Юрию Гагарину и мне выпала честь открывать ее. Впереди новые, более сложные космические маршруты. Все новые и новые советские люди полетят в космос по неизведанным маршрутам, будут изучать его, раскрывать и дальше тайны природы и ставить их на службу человеку, его благосостоянию, на службу миру…
Критика культа личности Сталина, которую Хрущев обнародовал на XXII съезде партии, очень огорчила генерала Каманина. Его и многих других руководителей она просто поставила в тупик. Многое, по мнению Николая Петровича, ставилось с ног на голову. В самом деле, в Президиуме ЦК остались верные ленинцы — Хрущев, Суслов, Микоян, Шверник, которые в сталинский период тоже находились у кормила власти и сами должны нести ответственность за беззакония, творившиеся в тридцатые и сороковые годы. Им следовало бы признать и свою долю вины за допущенные «черные дела» и сделать правильный шаг — отойти от руководства партией и страной, не приписывать только Сталину организацию массовых репрессий. Их руки, особенно Хрущева, тогдашнего партийного руководителя Украины, тоже обагрены кровью многих невинных жертв произвола.
Сразу после ноябрьского праздника Каманин пригласил к себе Карпова и его заместителя по политико-воспитательной работе полковника Никерясова. Начал разговор издалека:
— Насколько я понимаю ситуацию в стране, товарищи руководители Центра подготовки, ни в ноябре, ни в декабре намеченные старты не состоятся. Конечно, существует много внешнеполитических причин, но повлияли и наши внутренние неурядицы.
Полковник Карпов возразил:
— Но 5 ноября, Николай Петрович, мне звонил Королев, поздравил с праздником личный состав нашего Центра и заявил, что вопрос о полете трех «Востоков» еще окончательно не снят с повестки дня. С его стороны, все готово к полетам. Есть ракеты, готовы корабли. Значит, дело в чем-то другом?
— Я уверен, Евгений Анатольевич, что «наверху» имеется решение об отмене этих стартов. Главный конструктор просто вдохновляет нас на продолжение активной подготовки. На съезде партии я разговаривал с маршалом Малиновским. Он высказался против полетов в ближайшие месяцы. Министерство обороны испытывает большие затруднения с финансированием ракетных войск, — не согласился Каманин. — Он урезает деньги и на космос.
— Если эти полеты не состоятся, Николай Петрович, то мы станем топтаться на одном месте, — вступил в разговор Никерясов.
— Нет, Николай Федорович, топтаться на месте мы не будем, — твердо заявил Каманин. — Подготовлено правительственное постановление о наборе второго отряда космонавтов. Оно уже согласовано мною в ЦК партии. С необходимостью такого шага полностью согласны Королев, Келдыш, Устинов и Вершинин.
— В постановлении предусмотрены какие-нибудь особенности, Николай Петрович? — спросил Никерясов.
— Особенности значительные. Их три. Из тысяч претендентов намечается отобрать шестьдесят человек, втрое больше, чем было зачислено в первый отряд. Это во-первых. В новом наборе должно быть не менее пяти женщин. Это во-вторых. Так что, товарищи, готовьтесь разрешать и неизбежные романтические истории. И самое важное в-третьих. Отбор будет производиться только из состава летчиков и инженеров с высшим образованием. Недели через три, как я полагаю, постановление будет подписано. Нам предстоит большая работа.
— Да, озадачили вы нас, Николай Петрович, — загадочно протянул Карпов. — Придет много холостяков, потребуются новые гостиничные номера. Опять возникнут проблемы.
— Новый корпус придется строить для семейных, Евгений Анатольевич, — добавил Никерясов.
…В конце декабря появилось ожидаемое постановление правительства о втором наборе в отряд космонавтов. Никакой речи о предстоящих орбитальных стартах в нем не шло. При встрече с генералом Каманиным в середине января шестьдесят второго Главный конструктор откровенно посетовал, что не удалось осуществить ноябрьскую задумку о запуске сразу трех пилотируемых «Востоков». Сергей Павлович, однако, заявил, что продолжает добиваться разрешения на такой групповой старт.
— Понимаешь, Николай Петрович, я не собираюсь паниковать, но объективная ситуация указывает на то, что мы утрачиваем достигнутое с таким трудом, наше лидерство в освоении космоса.
— Правильно, Сергей Павлович, и я так думаю, что мы утрачиваем свое космическое первенство, — глаза Каманина и Королева встретились. — Больше того, считаю, что дальше хвастаться полетами Гагарина и Титова просто неприлично. Это выглядит…
Главный конструктор не позволил куратору космонавтов закончить свою мысль. С присущей ему убежденностью, он принялся доказывать собеседнику необходимость организации группового полета:
— Понимаешь, Николай Петрович, американцы лезут из кожи вон, чтобы хоть в чем-то опередить нас. Возьми в расчет хотя бы соотношение космических стартов. Сейчас они уже устрашают — сто двадцать к двадцати не в нашу пользу. Американы непрерывно создают и испытывают новую технику, получая мощный поток информации из космоса, а мы «пульсируем» — разрывы между стартами измеряются у нас месяцами. Вот и сейчас «верхи» почему-то упорно молчат о сроках очередного старта. Дай бог, чтобы он состоялся в марте, но скорее всего будет перенесен на апрель, к годовщине гагаринского полета.
— Ты доказываешь мне, Сергей Павлович, очевидные вещи. Будто именно я и задерживаю подготовленные пуски? — возразил Каманин. — Нет, я всецело на твоей стороне… Скажи, пожалуйста, чем я могу тебе помочь?
Королев попросил:
— Если сможешь, Николай Петрович, то узнай у своего начальника Главного штаба Руденко, из-за чего происходит задержка стартов. Главком ракетных войск маршал Москаленко жаловался мне на съезде, что его ведомству выделяется совершенно недостаточно финансовых средств.
— Недостаток средств испытывают не только ракетные войска, Сергей Павлович. В стране остро не хватает, особенно на периферии, мясных и молочных продуктов. Но дела в животноводстве не только не улучшаются, но становятся все хуже. Поголовье скота в большинстве регионов страны резко пошло на убыль. В хозяйствах не хватает кормов, а до конца стойлового периода остается еще целых четыре месяца. Увеличился падеж животных из-за бескормицы. Такое положение не только в центре страны, но и на Украине, в Казахстане.
— Теперь мне понятны наши затруднения, Николай Петрович… Спасибо… Выходит, и кукуруза не помогает…
В тот день, 20 февраля, когда с мыса Канаверал с помощью ракеты-носителя «Атлас» на околоземную орбиту была выведена наконец капсула с астронавтом на борту Джоном Гленом, полковник Карпов объявил Николаеву и Поповичу, что они назначены пилотами кораблей «Восток-3» и «Восток-4» в первом групповом полете. Начальник Центра подготовки назвал их дублеров — соответственно Быковского и Комарова. После этого не прошло и суток, как генерал-лейтенант Каманин получил от министра оборонной промышленности страны Устинова уведомление, что новые старты Николаева и Поповича должны состояться не позднее 10–12 марта, на неделю раньше объявленной в начале февраля предварительной готовности.
— Но программа группового полета еще не утверждена Государственной комиссией, Дмитрий Федорович? — возразил генерал-лейтенант Каманин. — Не согласован в правительстве и окончательный срок пребывания космонавтов на орбите.
— Я считаю, что космонавты и техника вполне подготовлены к полету. Это главное, — твердо заявил Устинов. — А все формальности с утверждением программы полета будут разрешены в течение двух-трех ближайших дней…
Однако 7 марта групповой полет двух «Востоков» был отложен на неопределенный срок по… «техническим причинам».
И 44-ю армейскую годовщину в конце февраля шестьдесят второго полковник Корнеев встречал в «подвешенном состоянии», командуя одновременно двумя ракетными полками. Однако это обстоятельство нисколько не огорчало его, а, напротив, даже веселило. Владимир Егорович хорошо понимал, что с переходом нескольких частей 50-й армии на стратегические ракеты Р-14 коренным образом изменялась оперативная ситуация. Полковник Корнеев сделал очевидный вывод, что операция «Туман» стала просто не актуальной, и о ней не хотят вспоминать ни в Главном штабе ракетных войск, ни в министерстве обороны, ни в правительстве страны. Но так ли все было на самом деле, установить не представлялось возможным.
Определенные неувязки появились в это же время и у генерала Колосова. Оперативно-тактическое учение о действиях ракетной дивизии по поражению объектов противника на Европейском театре военных действий, запланированное им на февраль месяц, уже явно не вписывалось в намеченные временные рамки. Да и сама база учения, полк Корнеева, едва ли подходила теперь для такого знакового мероприятия. Он опасался, что в разгар учения поступит вдруг распоряжение из Москвы на передислокацию отдельного полка в ГДР, и оборванное занятие надолго запечатлеется в памяти командного состава частей в качестве неумелых действий дивизионного начальства.
Посоветовавшись с главным инженером, генерал Колосов предварительно перенес комплексное занятие по ракетам Р-14 в Жагари сначала на середину марта, а потом, по рекомендации подполковника Гурнова, даже на начало апреля. Инженерной службе, однако, и дальше поручалось продолжать его детальную подготовку.
В это время командарм 50-й генерал Добыш появился в полку Корнеева вместе с генералом Колосовым. Владимир Егорович сразу заключил, что последует какое-то важное дело. Генералы побывали на боевых комплексах 1-го и 2-го дивизионов и только после обеда появились в полковом штабе. Вначале они вели разговор только с полковником Корнеевым.
— Конечно, не все нам, военным, до конца понятно в сложившейся ситуации, — сказал Федор Иванович. — Политики оценивают ее однобоко, без учета обоюдных ядерных возможностей сторон. Но они отдают приказы военным. Сейчас центр мировой напряженности переместился в Карибский бассейн. Американцы усиливают политический нажим на Кубу, организуют экономическую блокаду Острова свободы. По их инициативе, в феврале Куба была исключена из Организации американских государств. На военных базах Соединенных Штатов продолжается активная подготовка армии вторжения из числа кубинских эмигрантов. В связи с усиливающейся угрозой интервенции Кубинское правительство обратилось к Советскому Союзу с просьбой о немедленной помощи в укреплении обороноспособности своей страны.
Сказав это, командарм 50-й ракетной сделал продолжительную паузу, как бы приглашая собеседников к диалогу.
Командир дивизии Колосов уточнил:
— Но Советское правительство пока никакого военного решения не приняло, товарищ командующий?
— Пока не приняло, — ответил генерал Добыш и добавил: — Не легко его принять, Александр Алексеевич. Любая помощь Кубе с нашей стороны тотчас будет квалифицироваться в Вашингтоне как очередная угроза безопасности Соединенным Штатам.
— Но и уступать им нельзя, товарищ командующий, — твердо заявил Колосов. — Сейчас ситуация в соотношении ядерных потенциалов уже другая. Нам есть, чем ответить агрессору.
— Правильно, товарищ командир дивизии, ответить есть чем. Но ядерная война нанесет непоправимый ущерб всей планете. Это тоже надо учитывать, — с явным сожалением возразил Добыш.
— Я хорошо помню их планы нанесения таких ударов по нашей стране, Федор Иванович. «Троуджен», «Дропшот», «Троян». Каждый следующий — грознее предыдущего, — продолжал генерал Колосов. — В общем, ситуация не простая.
Полковник Корнеев с интересом слушал диалог старших военачальников и никак не мог понять, а чем все же может ситуация обернуться для личного состава его части. Но вот генерал-лейтенант Добыш повернулся в его сторону и совершенно спокойно, даже буднично, сказал:
— Владимир Егорович выслушал нашу дискуссию и ждет, чем генералы Добыш и Колосов намерены озадачить его полк. — Конкретную задачу, товарищ полковник, мы поставить вам сегодня еще не в состоянии, но нужно быть готовым ко всему, в том числе и к передислокации на Кубу, — сказал Добыш. — Насколько мне известно, в правительстве страны прорабатывается и такой оперативный вариант.
— А разве сейчас на Кубе нет наших войск? — удивился Корнеев.
— Есть, Владимир Егорович, — уверенно ответил Добыш. — Есть авиация, моряки, танкисты, десантники. Всего понемногу. Но ракетчиков нет. А они могут потребоваться для подкрепления.
Обнаружив в майоре Алексееве прочного единомышленника, капитан Фомин запросто делился теперь с коллегой самыми конфиденциальными новостями. Покидая в середине марта очередное совещание у командира полка, Лев Никонович придержал Алексеева у входа в их общую казарму, негромко спросил:
— Не знаешь подробностей, Андрей Степанович, по Минску?
— О каких подробностях ты говоришь, Лев Никонович? — переспросил командир 1-го дивизиона.
— Как о каких? Ты разве не слышал, что во время «царской охоты» в Беловежье на «главного кукурузника» страны было совершено неудачное покушение? — пояснил Фомин.
— Надо же, обстановка в стране и в мире хуже некуда, а руководители еще и на любительскую охоту выкраивают время? — в унисон коллеге удивился Алексеев.
— Охота, конечно, нужна, Андрей Степанович. Хрущев сам учредил «пустые четверги», но без мяса обедать не желает, — Фомин говорил внешне серьезно, но в его голосе сквозил явный сарказм. Было очевидно, что командир транспортного дивизиона напрямую говорил коллеге то, что думал.
— Правильно мыслишь, Лев Никонович, но от твоего суждения не становится легче, — возразил майор Алексеев. — Может так случиться, что скоро, вместо передислокации в ГДР, именно наш полк перебросят на Кубу. А это пятнадцать или двадцать суток океанской болтанки.
— Неужели, думаешь, произойдет такое? — Фомин посмотрел на Алексеева с недоверием. — Для моего дивизиона двойная нагрузка выпадет, Андрей Степанович. Никто еще не загружал нашу громоздкую технику в корабельные трюмы, да и как ее можно там надежно закрепить?
…Всю весну, в соответствии с директивой «Мангуста» президента Соединенных Штатов Кеннеди, американское командование целенаправленно готовило вторжение своих войск на Кубу. В операции планировалось использовать две воздушно-десантных, две бронетанковых, две пехотных дивизии и одну дивизию морской пехоты при поддержке сотен боевых кораблей и тысяч самых современных самолетов.
Когда угроза вторжения к началу июня стала очевидной, Советское правительство подписало Договор о военной помощи Кубе. Руководствуясь постановлением Совета Обороны СССР от 13 июня, Генштаб вооруженных сил страны отдал боевые распоряжения всем видам войск. Началась подготовка к проведению стратегической операции «Анадырь».
51-я дивизия ракетных войск стратегического назначения из состава 43-й армии стала главной ударной силой всей группировки советских вооруженных сил, сдерживающих агрессивные намерения Соединенных Штатов против Кубы. Согласно первоначальному плану, дивизия включала четыре ракетных полка, вооруженных ракетами Р-12, а также отдельный стартовый дивизион с ракетами Р-14. Каждый из ракетных полков обеспечивался ремонтно-технической базой с ядерными головными частями. Отдельный стартовый дивизион обеспечивался одной сборочной бригадой с соответствующими ядерными боеголовками.
В поддержку ракетной дивизии выделялись: две дивизии ПВО — по три зенитно-ракетных полка; четыре мотострелковых полка, усиленных дивизионами тактических ракет «Луна» и танковыми батальонами; истребительный авиаполк МиГ-21, вертолетный полк и специальная эскадрилья Ил-28; бригада ракетных катеров; отдельный полк «Сопка».
От тыловых частей и служб боевого обеспечения в группировку входили: полк связи, три широкопрофильных мобильных госпиталя, технические мастерские и склады.
Главкомом советской группировки на Кубе был назначен дважды Герой Советского Союза, генерал армии Плиев. От ракетных войск в его штаб входили генерал-лейтенанты Данкевич и Анкидинов, а также генерал-майор Гарбуз.
На основании директивы Генштаба 51-я ракетная дивизия генерал-майора Стаценко, из дислоцированной на Украине 43-й армии, была дополнена одним ракетным полком, стартовым дивизионом, ремонтно-технической базой и одной сборочной бригадой из состава 29-й ракетной дивизии генерал-майора Колосова. Численный состав усиленной ракетной дивизии превысил, таким образом, десять тысяч бойцов.
От каждого полка были выделены и утверждены Главкомом ракетных войск маршалом Бирюзовым восемь — десять офицеров в оперативные группы по всем направлениям боевой работы. После предметного инструктажа в Генштабе и в Главном штабе ракетных войск оперативные группы полков, вслед за рекогносцировочной группой дивизии, в середине июля вылетели на Кубу.
Поскольку еще не был до конца решен вопрос в отношении отдельного ракетного полка Корнеева, предназначенного для передислокации в Группу советских войск в Германии, генерал-майор Колосов выделил для командирования на Кубу 79-й ракетный полк Сидорова, дислоцированный в Плунге, и 1-й стартовый дивизион майора Алексеева. Их боевую работу он поручил обеспечивать передовой 1018-й ремонтно-технической базе подполковника Шищенко и сборочной бригаде майора Базанова.
Весть о предстоящей длительной командировке майора Алексеева в его семью вновь принесла Лидия Рунова.
— Ты, что же, Верочка, снова остаешься в гарнизоне на время командировки Андрея? — спросила она Алексееву при встрече в гарнизонном магазине.
— Но Андрюша еще ничего не говорил мне о командировке. — Вера пристально посмотрела в лицо Руновой.
— Ты думаешь, Валентин сказал мне об этом? — настороженно переспросила Лидия. — Наши мужья все секретничают с нами, а женщины на хоре говорят об этом открыто. На прошлой неделе трое офицеров из дивизиона твоего мужа уже уехали в Москву для участия в какой-то оперативной группе. Жены Стурова и Сильницкого тоже на днях отправляются к своим родственникам в Россию.
После долгой паузы Рунова спросила:
— Я так понимаю, что ты, Вера, вообще на время командировки Андрюши не собираешься уезжать из гарнизона?
— Пока, Лида, у нас не было такого разговора, — ответила Алексеева. — К тому же я считаю, что этот вопрос должен решить Андрюша. Как он скажет, так я и поступлю.
Алексеев появился дома на этот раз раньше обычного. Тут же переоделся, занялся с сыном. Вера приготовила ужин и, когда села рядом за стол, спросила мужа:
— Надеюсь, Андрюша, ты обязательно скажешь мне, как я должна поступить при твоем отъезде в командировку?
— Конечно, Верочка, какой вопрос, — улыбнулся в ответ Алексеев. — Только сроки командировки еще не определены, и состоится ли она вообще, до конца неизвестно.
— В ГДР не состоялась, а на Кубу обязательно состоится, — в голосе жены звучала уверенная нотка.
— А кто тебе сказал, что моя командировка именно на Кубу? — удивился Алексеев.
— Знакомая жена танкиста из соседнего подъезда, — солгала Вера и пояснила: — Ее муж готовился к демобилизации, но ее отменили и предложили ему командировку на Кубу. Три дня назад он уехал в Балтийск, чтобы оттуда отправиться на Остров свободы.
— Какая у вас, женщин, налаженная информация, — покачал головой Алексеев и равнодушно добавил: — Куба так Куба. Но ты же знаешь, Вера, что американцы угрожают Кубинской республике вторжением своих войск. Наше правительство подписало соглашение с Фиделем Кастро об оказании его стране военной помощи, чтобы она могла защитить свою независимость.
— Мне все понятно, Андрюша, — согласилась Вера.
По прибытии на Кубу 19 июля оперативные группы полков почти в сто человек сразу же приступили к выбору позиционных районов для боевых стартов, привязке мест установки пусковых столов ракет на местности с учетом западной системы координат, инженерной подготовке трасс движения транспортов ракетной техники. Для увеличения радиуса досягаемости объектов ракетами Р-12 на территории Соединенных Штатов выбор районов размещения стартовых позиций производился в западной и центральной частях Кубы.
Позиционные районы выбирались исходя из условий незатопляемости их во время тропических ливней, надежной маскировки на местности, штатного расположения наземного оборудования на боевой позиции, гарантированного преодоления мостов и рек тяжелой ракетной техникой. Таких мостов в выбранных районах имелось совершенно недостаточно. Поэтому силами инженерных частей Группы советских войск и кубинских подразделений бульдозерами и грейдерами срезались берега с обеих сторон реки, а дно засыпалось гравием и заливалось цементом. Получался, скрытый от глаз противника переливной мост. Особое внимание уделялось также наличию вблизи достаточных питьевых источников.
Было обследовано свыше сотни районов территории общей площадью шестьсот двадцать квадратных километров, из которых только четыре удовлетворяли предъявляемым требованиям. В середине последней декады июля районы расположения ракетных полков изучались с воздуха инспекторской группой генерала Гарбуза, все их облетевшей на вертолете.
Полк Бандиловского базировался в десяти километрах севернее Лос-Паласьоса. Для полка Коваленко был выбран район Гуанахай на плато Эсперон. Полк Сидорова располагался вблизи Ситьесито и Калабазар-де-Сагуа. Для полка Соловьева подошел район Санта Круус-де-Лос-Пинос и Канделария. Отдельный дивизион майора Алексеева должен был занять позиции вблизи Ремедиоса и Силуэты. Для размещения личного состава ракетной дивизии предусматривалось строительство палаточных городков.
Для выгрузки частей были назначены небольшие порты: Мариель — для полков Бандиловского, Соловьева и Коваленко; Касильда — для полка Сидорова и дивизиона Алексеева; Матансас — для управления дивизии. Для выгрузки ракет намечались порты Мариель и Касильда.
«Специалисты сельского хозяйства» — так формулировалась общая легенда для переброски советской группировки войск на Кубу. Частной легендой для строительства комплекса ракет Р-14 на плато Эсперон являлось «строительство учебного центра советскими военными специалистами для кубинской армии». Геодезические группы передвигались на кубинских машинах, в военной форме кубинской армии. Их охрана обеспечивалась исключительно подразделениями разведывательного батальона из личной охраны Фиделя Кастро.
Цель проводимых работ содержалась в строжайшей тайне. О прибытии на Кубу ракетной дивизии вначале знали только трое — Фидель и Рауль Кастро, а также начальник разведывательного управления Генштаба Педро Луис.
С середины июня началась подготовка ракетных частей к передислокации по железной дороге в порты погрузки и морской транспортировке на Кубу. Особое внимание обращалось на скрытность операции.
Исключительной особенностью морально-психологической подготовки было то, что ее нельзя было вести с личным составом частей заранее. Это было невозможно из-за чрезвычайной секретности целей, задач и места их выполнения. Поэтому на первом этапе политическая работа проводилась, как обычно, включая воспитание патриотизма, верности воинскому долгу, исполнительности и высокой дисциплинированности.
При комплектовании подразделений около пятнадцати процентов личного состава отсеивалось по морально-политическим и психологическим качествам, по болезни или по требованию особых органов. Это потребовало дополнительных усилий по боевому сколачиванию большинства подразделений. Нужно было позаботиться, чтобы новички не отторгались коллективами и не произошло снижения уровня общей профессиональной слаженности. В подразделениях проводились «технические бои», коллективные аттестации. Они помогали знакомить коллективы с прибывшей заменой, а новичков — с традициями частей, быстрее налаживать психологический контакт на время учебно-боевых тренировок.
В обычном ритме продолжалась подготовка к важнейшей операции в дивизионе майора Алексеева. До конца июня из состава боевых расчетов стартовых батарей Стурова и Сильницкого выбыло всего семь человек, из которых пятеро — по состоянию здоровья. Полковник Корнеев распорядился заменить их равноценными номерами из дивизиона капитана Рунова.
Только в начале второй декады июля был закрыт наконец вопрос о возможной командировке в ГДР его отдельного ракетного полка. Как и предполагал полковник Корнеев, в связи с постановкой на боевое дежурство ракет Р-14 с дальностью стрельбы свыше четырех тысяч километров, необходимость в передислокации ударной ракетной части в Германию окончательно отпала. Приказом Главкома ракетных войск маршала Бирюзова от 12 июля отдельный ракетный полк Корнеева был расформирован, а его подразделения были возвращены в состав своих боевых частей.
Заведующий отделом оборонных отраслей ЦК партии Сербин был для Главного конструктора важным каналом информации о принятых или готовящихся решениях «верхов» в области космических программ. Но на этот раз и он не мог определенно сказать Сергею Павловичу о причинах откладывания и тем более возможных сроках космических стартов «Востока-3» и «Востока-4». Отсутствие средств стало уже заезженной отговоркой. Но приходилось учитывать и такое обстоятельство.
Откладывание группового полета на неопределенный срок, конечно, гасило энтузиазм Главного конструктора. Но Королев не сдавался. Он настойчиво искал тех, кто мог бы оказать ему реальную помощь и вывести ситуацию из тупика. После мучительных раздумий Сергей Павлович пришел к выводу, что такой фигурой является заместитель председателя Совета Министров страны Устинов. С сорок четвертого Дмитрий Федорович имел отношение к ракетному вооружению и хорошо знал Королева. Они встретились 11 марта, ближе к полудню.
Время умели ценить оба. Разговор начал Сергей Павлович:
— Если бы дело касалось лично Королева и его предприятия, я бы не стал будоражить правительство такой частной проблемой, как планомерное освоение космического пространства. Но после запуска 1-го искусственного спутника Земли, полетов Гагарина и Титова она стала еще и критерием технического развития страны, ее оборонных возможностей. Мне непонятно, Дмитрий Федорович, почему откладывание готовых космических стартов становится у нас каким-то неписаным законом?
— Ты, Сергей Павлович, ставишь сложный вопрос, на который и я, при всей своей информированности, не могу тебе точно ответить. Я не знаю, кто конкретно отменил, а точнее, отнес на неопределенный срок полет Николаева и Поповича.
— Но вы ведь, Дмитрий Федорович, звонили генералу Каманину о групповом полете не позднее 10–12 марта?
— Звонил, потому что такое решение, при моем участии, было принято на заседании Президиума ЦК партии, — ответил министр оборонной промышленности.
— Но заседаний Президиума ЦК партии после 21 февраля не было, Дмитрий Федорович? Значит, никто не мог принять новое решение без участия Хрущева? — не отступал Королев.
— Согласен, Сергей Павлович, — в голосе Устинова сквозила неуверенность. Он тут же добавил: — В последнее время Хрущева настойчиво осаждает Челомей, с каким-то своим новым проектом. Возможно, его предложение и сыграло свою роль?
— Владимир Николаевич использует благоприятную ситуацию на все сто процентов, — Королев не скрывал осуждения. — Разве случайно он так настойчиво боролся за привлечение в свое КБ сына премьера, Сергея Никитовича? Вот теперь, через него, и таранит отца.
— Что ты предлагаешь, Сергей Павлович? — круто переменил тему трудного разговора Устинов.
У Королева давно был готов ответ на такой вопрос:
— До конца с пользой для науки употребить оставшиеся четыре «Востока» и непосредственно всецело заняться «Лунной программой». Работу над эскизным проектом по Н-1, Дмитрий Федорович, я ни на один час не прекращал. Реализовав его, мы продвинем все космические исследования сразу на порядок вперед.
— А многоместный корабль, товарищ Главный конструктор, что же, отправляется в запасник?
— Многоместный корабль, Дмитрий Федорович, уже проектируется в отделе Феоктистова. Но там еще много нерешенных вопросов по системам жизнеобеспечения.
— Правильно, Сергей Павлович, работать надо с дальней перспективой, — одобрил действия Главного конструктора министр оборонной промышленности. — Но проект многоместного корабля должен быть реализован в металле раньше, чем Н-1.
— Я тоже так считаю, — согласился Королев и тут же добавил: — Но надо, хотя бы к годовщине гагаринского старта, осуществить трехсуточный групповой полет. Это явилось бы для нас большим шагом вперед.
— Не уверен, Сергей Павлович, что Карибский кризис позволит нам выполнить такую программу, — сказал в заключение Устинов. — Пока никто в руководстве страны не знает, как можно остановить нарастающую угрозу вторжения американских войск на Кубу. Переброска новых войсковых контингентов, на мой взгляд, едва ли остановит агрессора…
На 15 марта Королев назначил заседание Совета главных конструкторов. Он решил посоветоваться с ближайшими сподвижниками по приоритетам в работе, выработать план действий и поведения в правительстве. Им была повторена программа, доложенная накануне министру Устинову. Все выглядело логичным — либо до конца использовать возможности проверенных в деле «Востоков», либо ускорить работы по осуществлению «Лунного проекта» с помощью новой мощной ракеты-носителя Н-1. Однако при любом из вариантов групповой полет Николаева и Поповича оставался в силе. Не решенным числился только вопрос о его продолжительности — одни или трое суток будут находиться космонавты на орбите? В условиях скудного финансирования этот вопрос стал для Главного конструктора принципиальным. Одни сутки успешно перенес на орбите Титов, и Сергей Павлович считал полученный опыт вполне достаточным, чтобы настаивать на решении о трехсуточном полете.
Но против трех суток откровенно выступило командование ВВС, отчего у Королева испортились отношения с генералом Каманиным. Было естественно и то, что точку зрения «главного куратора» космонавтов разделяли маршалы Вершинин и Руденко. И они ссылались на возможность неудачи, которая перечеркнула бы несомненный триумф, обеспеченный полетами Гагарина и Титова. Терять достигнутое никому не хотелось.
Совет главных конструкторов помог выявить ту основную причину торможения, которая до конца не была известна Королеву. Глушко сообщил, что конструкторскому бюро Челомея уже выделены правительством крупные средства на разработку универсальной ракеты-носителя УР-700. Владимир Николаевич взял при этом сомнительное обязательство — осуществить важный для страны проект в кратчайший срок — всего за три года! Валентин Петрович не стал скрывать от коллег, что разработка мощной двигательной установки для ультрасовременного изделия, работающего на синтетических компонентах топлива, поручена его КБ. Средства выделялись по линии министерства среднего машиностроения. Сергей Павлович созвонился с министром Афанасьевым и Сергей Александрович подтвердил принятие правительством именно такого решения.
Главный конструктор сразу окрестил проект Челомея «авантюрным решением», но поправить что-то до определенного времени было уже нельзя. Несмотря ни на что, Королев решил идти вперед своим путем. Следовало реализовать, хотя бы в виде одного группового полета, программу «Востоков», ускорить разработку многоместного корабля и, не спеша, методично работать над проектом Н-1. В последнем случае ему предстояло еще решить проблему двигательной установки мощностью в шестьсот тонн, но, как считал Сергей Павлович, некоторое время для решения у него в запасе вполне имелось.
В полдень 9 июля, когда в Кремлевском Дворце съездов уже начал работу Всемирный конгресс за мир и разоружение при участии делегаций более чем из ста государств, Пентагон в очередной раз взорвал в космосе мощное ядерное устройство. Трудно утверждать, что именно в данном факте выражалась ключевая концепция поведения Америки в мире. Но от конкретных действий ее руководителей никуда было не уйти.
Получив сообщение о взрыве, министр обороны Малиновский сразу же доложил Хрущеву о происшедшем. Глава правительства задал Родиону Яковлевичу только один вопрос: «Каким запасом ядерных боеголовок и ракет-носителей располагают в данный момент ракетные войска страны?» Малиновский не располагал такой информацией. Он пообещал связаться с маршалом Бирюзовым и прояснить ситуацию. Главкому ракетных войск пришлось выяснять вопрос по носителям у Королева.
Возможно, именно американский ядерный взрыв снова повернул руководство страны к космосу. После недельной раскачки, 16 июля, собралась наконец Государственная комиссия для обсуждения вопроса о групповом орбитальном полете Николаева и Поповича. Комиссия заслушала доклады Королева и Каманина о готовности техники и космонавтов к старту, а также сообщение профессора Вернова об уровне и продолжительности действия радиации в космосе над Тихим океаном, возникшей в результате американского атомного взрыва. Ученый заверил, что через пять-шесть суток после взрыва радиация рассеивается, и орбитальный полет космического корабля становится вполне безопасным. На вопрос: «Как проверить уровень фактической радиации в космосе?», Вернов ответил, что это возможно сделать только в ходе космического полета экипажа или с помощью искусственного спутника Земли, оснащенного новейшей аппаратурой.
«Главный куратор» космонавтов вновь настаивал только на односуточном орбитальном полете. Генерал Каманин настойчиво доказывал членам Госкомиссии:
— У медиков нет твердой уверенности в том, что космонавты смогут в течение трех суток сохранить психическую уравновешенность и работоспособность в условиях невесомости и жесткой изоляции орбитального полета. К тому же неизвестно, как они перенесут перегрузки при спуске с орбиты после трехсуточного пребывания в невесомости. Безопасность людей — самое главное в нашей работе. Это следует учитывать в первую очередь.
Но доводы Каманина не возымели должного действия. Председатель Государственной комиссии Смирнов, академик Келдыш, маршалы Вершинин и Руденко тоже поддержали предложение Главного конструктора о трехсуточном полете. Предварительно старт Николаева и Поповича был назначен на конец первой декады августа.
На следующий день после Государственной комиссии Королев поехал в Звездный и больше часа разговаривал с космонавтами. Он хотел услышать их мнение о замысле предстоящего полета. Сергей Павлович и на сей раз остался верен своему правилу, которое четко сформулировал в начале встречи:
— Уважаемые испытатели нашей сложной продукции! За многие годы совместной работы у нас на предприятии сложилось святое правило — каждый имеет право и даже обязан, невзирая на чины, ранги и звания авторов обсуждаемых предложений, выражать свое отношение к проекту. Критикуй, не соглашайся, предлагай другие решения, оставайся при особом мнении — ты можешь быть уверен, что никто не посмеет упрекнуть тебя за это. Единственное обязательное условие состоит в том, чтобы не скрывать своих взглядов от товарищей, с которыми вместе трудишься над общим делом. Открыто отстаивай то, в чем убежден, то, что принял для себя. Если же твои убеждения изменяются, четко скажи об этом, объясни, как и почему это произошло, и твердо стой на новой позиции. Споря с инакомыслящими, мы неоднократно проверяем себя, находим лучшие решения, совершенствуем проекты. Мы высоко ценим честных оппонентов, благодарны им и гостеприимно открываем перед ними двери. Но мы сторонимся людей, у которых сегодня одни взгляды, завтра — другие, а поступки и дела не согласуются ни с какими заверениями.
Тут же Главный конструктор заявил, что имеются и скептики в отношении трехсуточного группового полета. Их аргументы — болезненные симптомы, наблюдавшиеся во время суточного полета Германа Титова. Но Королев непреклонен:
— Постараюсь воспользоваться их предупреждениями и присоединяюсь к ним, но лишь в том смысле, что в нашем деле необходима чрезвычайная осторожность. Все же наши предложения появились не вдруг. За ними огромная работа, проведенная лучшими специалистами — инженерами, медиками, испытателями. Мне же хочется знать о замысле полета и ваше мнение. Что конкретно вы можете сказать, Андриян и Павел?
Первым поднялся из-за стола Николаев:
— Много говорить не люблю и не буду, Сергей Павлович. Могу твердо заявить, что задание, если именно мне доверят участвовать в предложенном полете, постараюсь полностью выполнить. Считаю, что уже сейчас подготовлен к полету неплохо.
Попович вслед разделил мнение своего напарника:
— Мое отношение к предложенному заданию однозначное — полет очень нужный и интересный. Что же касается конкретно нашей сегодняшней готовности к нему, то я убежден, Сергей Павлович, что каждый из космонавтов вполне подготовлен к выполнению не только трехсуточной, но даже четырехсуточной работы в околоземном пространстве.
Главный конструктор повеселел, глаза его задорно заблестели. Он взволнованно подытожил:
— Ничего другого услышать от вас, мои дорогие, я и не рассчитывал. Большое спасибо вам за неоценимую помощь и поддержку. Для меня ваше мнение играет решающую роль.
Утром 1 августа Королев улетел на Байконур. Он готовился к групповому орбитальному полету Николаева и Поповича так тщательно, будто то был вообще первый старт человека в космос. Сергей Павлович практически не покидал монтажно-испытательного корпуса, вникал во все детали проверок бортовых систем и собственно кораблей. Ведь на этот раз шла параллельная подготовка сразу двух стартовых комплексов. При возникновении сбоев Главный конструктор добивался непременного выявления их причин, назначал повторные контрольные проверки систем, добиваясь безупречной работы автоматики.
Сутки спустя на трех «илах» на Байконур прибыл «космический десант». Николаев, Попович и их дублеры, Быковский и Комаров, летели на разных самолетах. Главный конструктор традиционно встретил покорителей космоса у трапа веселыми шутками. Как всегда, заверил маршала Руденко и Каманина в безупречной готовности техники к полету. Командир отряда, подполковник Гагарин, и его заместитель, майор Титов, с момента прилета обосновались на командном пункте.
Сразу после полудня 4 августа Главный конструктор долго беседовал с Руденко и Каманиным. Высказал им свои претензии:
— Космонавтику, Сергей Игнатьевич, нельзя держать в таких жестких рамках, как авиадивизию или авиакорпус. У нас другие задачи, в основном опытная техника, иные сроки ее подготовки. Бомбардировочный корпус можно поднять в воздух по тревоге через два-три часа. А у нас подготовка к старту занимает почти полмесяца. Здесь, на полигоне, нас обслуживает не подчиненный Главному штабу ВВС ракетный полк. После второго старта прошел целый год. Разве это порядок? Мы на глазах сдаем позиции, и через пару лет американцы будут диктовать нам свои условия в космосе. Я не хочу, чтобы такое непременно…
Маршал Руденко прервал Королева:
— Ты хочешь сказать, Сергей Павлович, что командование ВВС держит тебя в жесткой узде, не дает возможности развернуться во всю богатырскую мощь?
— Не совсем так, Сергей Игнатьевич, — возразил Главный конструктор. — В жесткой узде оказался не только мой коллектив. В еще более жесткие условия вы поставили Центр подготовки космонавтов. Первый отряд освоил корабль «Восток», но через год основным станет многоместный корабль. Мы подготовим для экипажа сложную научную программу. Вы можете сказать мне сейчас, кто станет ее выполнять?
— Ты ставишь перед нами сложный вопрос, Сергей Павлович, который выходит за рамки компетенции командования ВВС, — вступил в дискуссию Каманин. — Если появится через год многоместный корабль, то мы быстро переучим на него Беляева, Комарова, Леонова, Быковского, Шонина, Волынова. Но какая организация, и за какие деньги изготовит носитель для нового корабля?
Королев с ходу поддержал Николая Петровича:
— Совершенно правильная постановка вопроса. Ответ на него, по-моему, очевиден. Надо все эти проблемы свести воедино, под одно начало. Тогда все встанет на свои места — подготовка людского контингента и техники.
— Я придерживаюсь такого же мнения, — заявил Руденко.
— Будет утвержден жесткий график подготовки полетов, — продолжил свою мысль Главный конструктор. — Сейчас никакого плана не существует. Полеты назначаются по хотению Хрущева. Так на перспективу работать нельзя!
Вечером 6 августа космонавты решили отметить годовщину полета космонавта-2. По инициативе Гагарина, в полигонной гостинице был украшен цветами праздничный стол. Они пригласили к себе Королева. Главный конструктор с удовольствием принял их приглашение. Первым выступил Титов. Герман с воодушевлением говорил о подготовке своего полета и о том, как он протекал. С лица Сергея Павловича медленно сходила дневная усталость, разглаживались морщинки, веселел взгляд. Он искренне поблагодарил космонавтов:
— Спасибо вам, друзья. Благодарю вас за инициативу. Молодцы, что собрались. Каждый следующий старт дается все с большим трудом. Командование ВВС не имеет даже примерного графика полетов. Это гасит нашу инициативу в разработке новейшей космической техники. Мы не имеем права уступить первенство американцам.
Вечером 7 августа состоялось предпоследнее заседание Государственной комиссии. Королев доложил о готовности кораблей, Каманин — о готовности космонавтов. На заседании выступили командиры кораблей Николаев и Попович. Они поблагодарили за оказанное доверие и заверили членов комиссии, что сделают все от них зависящее для успешного выполнения задания. Напутственные слова в адрес стартующих космонавтов сказали академик Келдыш, маршал Руденко и председатель Государственной комиссии Смирнов.
В ожидании старта Николаева 11 августа больше других волновался Главный конструктор, ведь он лучше всех знал достоинства и недостатки своего уникального детища. Во время пуска, в одиннадцать тридцать, в руках у него особая телефонная трубка с красной полоской. В любой момент, в случае аварии на старте, Королев мог дать команду на катапультирование космонавта.
Через два часа после взлета, когда «Восток-3» уже вышел на расчетную орбиту, председатель Государственной комиссии Смирнов доложил Хрущеву, Козлову и Устинову о содержании докладов космонавта. В ответ секретарь ЦК партии Козлов сообщил председателю комиссии, что приказом министра обороны Николаеву присвоено очередное воинское звание «майор».
В середине первых суток полета Николаева состоялась пресс-конференция Главного конструктора. Сергею Павловичу был задан только один вопрос: «Каковы цели запуска „Востока-3“»?
— Задачи полета обширны и многообразны, — уверенно пояснил Королев. — Основная из них — продолжать изучение влияния невесомости на организм человека в длительном полете. Те данные, которые были получены в результате полета Титова, оказались чрезвычайно важными для науки. Но каждый новый космонавт — это новая человеческая индивидуальность, и, естественно, каждый новый полет обогащает нас экспериментальным фактическим материалом для дальнейшего совершенствования самих кораблей.
Вторая задача — выполнение человеком определенного объема научных наблюдений в условиях космического полета. С этой целью «Восток-3» оснащен необходимым комплектом приборов.
Третья задача — еще раз изучить действие всех систем корабля в полете, чтобы полученными данными воспользоваться при конструировании новых кораблей. Возможно, корабли-спутники станут уже многоместными.
Взлет Поповича 12 августа мало чем отличался от старта Николаева накануне. Только все, и особенно Главный конструктор, работали в еще более жестких временных условиях и на лице у каждого стало заметно больше признаков переутомления. Но никакие трудности не могли их остановить.
«Восток-4» взлетел в одиннадцать часов две минуты. Отлично сработала ракетно-космическая система. Различие в наклонении орбит кораблей составило всего несколько минут дуги, а в расстоянии от Земли — лишь несколько километров. Корабли в момент вывода оказались на расстоянии шести с половиной километров друг от друга. Николаев и Попович установили между кораблями коротковолновую радиосвязь. Их полет транслировался по каналам советского телевидения, а через Интервидение и на многие европейские и азиатские страны. Это был поистине выдающийся триумф советской космонавтики, нашей науки и техники.
Время летело быстро. 25 июня генерал-лейтенант Каманин подписал представление на Юрия Гагарина о присвоении ему очередного воинского звания подполковник. Согласно «Положению о космонавтах» его срок выслуги в звании «майор» исчислялся одним годом и тремя месяцами и заканчивался 12 июля. Как все совпадало! Первый в мире космонавт он и первым в Центре подготовки представлялся к очередному званию по выслуге календарного срока.
Незаметно подошел второй мальчишник. Началась эта традиция в Звездном со старта Титова. Тогда, год назад, перед самым отлетом на Байконур, в квартире космонавта-2 собрались все члены отряда, кроме Гагарина, который находился в зарубежной командировке, в Канаде. Теперь, в последний день июля шестьдесят второго, Звездный провожал на околоземную орбиту сразу двоих, Николаева и Поповича. Генерал Каманин пригласил на мальчишник и жену Павла Романовича, Марину, свою бывшую воспитанницу, ставшую к тому времени летчиком-испытателем. Николай Петрович сделал в тот день и еще одно исключение. Он разрешил Марине прибыть на аэродром в Чкаловскую 2 августа, чтобы проводить мужа на Байконур. Однако, предупредил ее, чтобы все было по-мужски, скромно, без цветов и славословия.
В самолете, при сильной болтанке перед Актюбинском, председатель Государственной комиссии Смирнов, Каманин, технический эксперт майор Пятыхин и Николаев сели играть в преферанс. «Главный куратор» космонавтов согласился принять участие в игре, чтобы понаблюдать за космонавтом-3. Играл Андриян хорошо — очень спокойно, но уверенно и быстро принимал верные решения. Болтанка и перегрузки не оказывали на него никакого влияния. Перед посадкой Каманин пошутил в адрес Николаева: «Ты, Андриян, наверное, согласился бы иметь такую компанию в трехсуточном полете?» Николаев же отреагировал на реплику «главного куратора» космонавтов равнодушно: «В корабле, Николай Петрович, удобств будет намного меньше — в условиях невесомости преферанс, к сожалению, еще не освоен».
Полковник Карпов вновь расписал для Николаева, Поповича и их дублеров Быковского и Комарова распорядок дня по часам и минутам. Тренировки в монтажно-испытательном корпусе, отдых и прием пищи чередовались, как в калейдоскопе. По вечерам — коллективный просмотр кинофильмов, в основном комедийных, очень далеких от беспокойной профессии космонавтов. Порядок, заведенный Королевым при подготовке полета Юрия Гагарина, строго соблюдался, подвергаясь незначительной корректировке.
При размещении на «семнадцатой площадке» всем офицерам было объявлено, что курить в помещениях космодрома категорически запрещается. При этом подразумевалось, что космонавты не курят, для них даже табачный дым вреден и неприятен. И каково же было удивление генерала Каманина, когда вечером, в день прилета, он увидел в холле Николаева и Быковского, покуривающих сигареты. Николай Петрович пригласил обоих на беседу.
Оказалось, что они не до конца понимают всей опасности курения. Дело не только в том, что космонавтам, не отвыкшим от курева, будет намного труднее, чем не курящим, в длительном полете. Главная опасность состояла в том, что они могут взять сигареты в полет. Курение же в атмосфере корабля, перенасыщенной кислородом, может вызвать пожар и неминуемую гибель экипажа. Каманин напомнил, что корабль в полете является той же барокамерой на Земле. Неужели они забыли трагический случай с Валентином Бондаренко? Тут поблажек не должно быть никому. Андриян дал слово, что «курение больше никогда не повторится». Валерий же постарался избежать таких обещаний.
Вечером 10 августа на космический ужин неожиданно пожаловали Королев и Яздовский. Главный конструктор сразу оказался в центре всеобщего внимания. Он увлекательно рассказал космонавтам вначале о шестнадцатитонном, а затем и о семидесятипятитонном космических кораблях, над которыми уже работают специалисты его ОКБ. Сергей Павлович предельно четко дал понять, что первый из кораблей непременно будет многоместным. В нем будут работать: ученый-исследователь, бортинженер, медик. Вот каким составом предстоит им впредь руководить на орбите! А сверхтяжелый космический корабль — станет уже постоянно действующей орбитальной станцией со сменяемыми экипажами. Они будут работать там месяцами и годами… Такова ближайшая и далекая перспектива освоения околоземного пространства.
Профессор Яздовский рассказал космонавтам, какие конкретные меры предприняты специалистами его института для безболезненной адаптации организма в условиях длительной невесомости. Владимир Иванович заверил Николаева и Поповича, что они едва ли ощутят те расстройства вестибулярного аппарата, которые довелось испытать в предыдущем полете Герману Титову.
После ужина Николаев и Быковский традиционно удалились в стартовый домик. Там создавалась особая предполетная аура спокойствия и уюта заботливой Клавдией Акимовной и медицинской службой полковника Карпова. О действующих строгостях никому не приходилось напоминать. В течение ночи Королев дважды навещал домик космонавтов, беседовал с дежурными врачами и, убедившись в том, что Андриян и Валерий пребывают в безмятежном сне, уходил к себе.
11 августа. День старта. Легкий завтрак в земных условиях, облачение Николаева и Быковского в космические одежды и выезд в специальном автобусе на стартовую площадку. Обычно в автобусе находятся только стартующий пилот и его дублер. На этот раз последовало исключение — в нем находился и Павел Попович, стартующий через сутки.
Возле ракеты — большая группа членов Государственной комиссии. Андриян выходит из автобуса и рапортует ее председателю Смирнову о своей готовности к выполнению задания. Затем — трогательный ритуал прощания и лифт уносит космонавта-3 к входному люку корабля. Ведущий конструктор Ивановский усаживает Андрияна в кресло, фиксирует привязные ремни, захлопывает дверцу. Николаев тотчас устанавливает радиосвязь с бункером. На связи — Юрий Гагарин. К командиру отряда космонавтов то и дело подходит Сергей Павлович, берет микрофон, говорит Николаеву несколько дельных слов, советует. Эти действия Главный конструктор, волнуясь, повторяет раз за разом все чаще, вплоть до самого старта.
«Восток-3» был выведен на расчетную орбиту с поразительной точностью, как по времени, так и по месту. На третьем витке, убедившись в безотказности работы всех систем жизнеобеспечения корабля и в своем отличном самочувствии, Николаев доложил на командный пункт об успешном ходе полета.
На шестом витке Андриян впервые осуществил новый важный эксперимент на орбите — он покинул пилотское кресло. Никитин, тренер по парашютному делу, настойчиво рекомендовал космонавту-3 подойти к выполнению этого задания с крайней осмотрительностью. Он советовал Николаеву сначала освободить левое, затем правое плечо и, ни в коем случае не делая резких движений, осуществить пробу отделения от кресла легким усилием рук. Андриян так и поступил. Он первым в мире доказал, что человек, практически потерявший свой вес, может свободно перемещаться в воздухе. Никаких затруднений при этом космонавт не испытывал. Достаточно было коснуться пальцем стенки кабины и он направлялся в противоположную сторону, а коснувшись потолка, легко опускался в пилотское кресло. Так была открыта непреходящая истина «злополучной невесомости».
Как только после часового плавания Николаев вернулся в кресло пилота, зафиксировал по месту привязные ремни и сообщил о своих приятных ощущениях на Землю, Титов тут же отправился в стартовый домик и рассказал готовящимся к полету Поповичу и Комарову об удачном опыте Андрияна на орбите.
Анализируя накануне ход суточного полета Титова, медики опасались, что на шестом-седьмом витке и у космонавта-3 повторятся симптомы морской болезни. Но и на восьмом витке Николаев чувствовал себя превосходно. После ужина, около двадцати двух часов по московскому времени, он в соответствии с программой полета лег спать. Уснул моментально и спал без сновидений. На командном пункте отметили и это обстоятельство.
Совершенно особой жизнью наполнился во время первого группового полета Звездный. Марина поднялась в тот день рано. Когда услышала вскоре бег по лестнице и отчаянный стук в дверь, поняла: «Кто-то снова в космосе!.. Неужели Павел?» Тамара Титова отчаянно причитала: «Эй, соня, открывай! Сосед в космосе… Андриян!» Квартира Поповичей быстро заполнилась женами космонавтов. Когда девичник по случаю успешного старта Николаева был в самом разгаре, из Москвы нагрянула разом группа корреспондентов центральных газет. Они методично донимали Марину «острыми вопросами», будто она по-соседски знает об Андрияне больше, чем Валентина Гагарина или Тамара Титова.
А следующий день повторил 11 августа в еще большем масштабе. Левитан несколько раз прочитал это восхитительное сообщение: «Утром 12 августа в одиннадцать часов две минуты по московскому времени в Советском Союзе на орбиту спутника Земли выведен космический корабль „Восток-4“, пилотируемый гражданином Советского Союза, летчиком подполковником Поповичем Павлом Романовичем…»
Дочка, Наташа, увидев на экране телевизора снимок отца, удивилась, бросилась к матери:
— Мама, на телевидении, похоже, ошиблись. Вместо дяди Андрияна, почему-то, показывают папу.
Марина приблизила дочку к себе, поцеловала, успокоила:
— Нет, Наташенька, на телевидении не ошиблись. Папа наш тоже летает в космосе… Скоро вернется.
Как только «Восток-4» вышел на орбиту, на командном пункте раздались слова Николаева:
— «Беркут», «Беркут»! Я — «Сокол». Как слышишь меня?
А «Беркут», отбросив на радостях все правила ведения радиопереговоров, вдруг сообщил «Соколу»:
— Андрюша! Я здесь, рядом с тобой. Слышу тебя отлично!.. Вижу твой корабль!.. Хорошо вижу.
В космический диалог тут же вмешалась «Заря» и предложила командирам кораблей доложить о ходе полета.
— Я — «Сокол». Слышу вас хорошо. Полет продолжается штатно, — доложил майор Николаев.
— Я — «Беркут». Наблюдаю Землю в облаках. Справа в иллюминаторе вижу очень черное небо. Настроение превосходное. Все идет отлично. До встречи на Земле, — отрапортовал Попович.
Утром 14 августа состоялось заседание Государственной комиссии, которая приняла решение о возвращении космонавтов на Землю 15 августа — Николаева на шестьдесят пятом витке, Поповича — на сорок девятом. Таким образом, полет Николаева продлевался на одни сутки, с его личного согласия. Но вскоре стали поступать тревожные сведения от Поповича. Радиограмма гласила: «Температура в корабле понизилась до плюс десяти градусов, влажность упала до тридцати пяти процентов».
Членам Государственной комиссии стало ясно, что состояние системы кислородного обеспечения очень тревожное. Келдыш, Руденко и Каманин высказались за немедленную посадку «Востока-4» на сорок девятом витке на своей территории. Однако Смирнов и Королев предложили повременить с посадкой. Тут же поступила очередная радиограмма Поповича: «Наблюдаю грозу». Слово «гроза» являлось условным кодом для доклада о возникшей рвоте. Теперь Смирнов и Королев тоже дали согласие на посадку «Востока-4». Но на их настойчивый повторный запрос о самочувствии Попович доложил: «Чувствую себя отлично. Наблюдал метеорологическую грозу и молнию над океаном».
Государственная комиссия приняла окончательное решение о производстве плановой посадки.
Командир «Востока-4» повторил эксперимент Николаева с покиданием пилотского кресла. Павел с излишней горячностью освободился от привязных ремней, взмыл вверх и ударился головой о потолок кабины. Это послужило для него предметным уроком того, что в космосе надо вести себя предельно осторожно.
Загадочная невесомость интересовала не только ученых, но и многих простых людей на Земле, не представляющих себе до начала космических полетов, что это такое. Николаев и Попович в те минуты, когда с бортов «Востока-3» и «Востока-4» велись телевизионные репортажи, старались показать землянам то, что реально происходит в кабине с различными предметами. В воздухе свободно плавали бортовые журналы, карандаши, кинокамеры, сумки с носимыми аварийными запасами. Андриян и Павел быстро привыкли к невесомости и с каждым следующим показом действовали все смелее. Находясь в свободном парении, они делали быстрые резкие движения, вращали головой то с открытыми, то с закрытыми глазами и не ощущали никаких неприятных болезненных симптомов. Напрашивался очевидный вывод — жить и работать в условиях невесомости можно!
В полдень 14 августа на Байконур были доставлены центральные газеты. «Правда» напечатала письма родных космонавтов.
Мать Николаева, Анна Алексеевна, писала:
«Больше шестидесяти лет прожила я в родном селе Шаршелы. Было в моей жизни все, радости и печали. Но самое большое счастье пришло сегодня, когда я узнала, что Андриян поднялся в космос и сейчас продолжает свой полет. Ко мне приходят знакомые и незнакомые люди, все душевно поздравляют с этим великим в жизни чувашского народа событием. И чуваши, и русские, и украинцы, и татары называют меня матерью и просят рассказать, как я вырастила такого сына-орла…»
Не менее искренне, очень созвучно мыслям Анны Алексеевны, звучало и письмо отца Поповича, Романа Порфирьевича:
«Павло очень рано пустился в свой дальний путь. Еще будучи мальчишкой, он овладел столярной профессией и сразу, как это ни было трудно, пошел учиться дальше. Зная, что семье, где много малолетних детей, живется нелегко, он свой заработок приносил матери. Да он и сейчас по-сыновнему помогает нам, не забывает родной Узин, товарищей детства, соседей».
Письма родных Николаева и Поповича в «Правде» предваряла статья командира отряда космонавтов подполковника Гагарина. На первой странице газеты он рассказывал о своих товарищах, подчеркивая лучшие черты их характеров. В центре статьи был помещен рисунок, изображающий полет в звездном небе двух могучих исполинов. Под ним было написано: «Этот рисунок прислан в редакцию газеты одним из космонавтов, который в свободное от тренировок время занимается живописью». Рисунок принадлежал кисти Алексея Леонова, который еще не участвовал в орбитальных полетах и не был известен широкому читательскому кругу.
День 15 августа выдался исключительно удачным для всех причастных к полету «Востока-3» и «Востока-4». Когда Николаев и Попович благополучно приземлились недалеко друг от друга, с разрывом по времени всего в шесть с небольшим минут, на космодроме воцарилось повальное отсыпание. Попадали в постели Каманин и Карпов, Гагарин и Титов, Быковский и Комаров. Всех свалило четырехсуточное нервное напряжение и тридцатипятиградусная жара, которая спадала в степи только глубокой ночью.
Триумфальным эпилогом первого в мире группового полета двух космических кораблей стала встреча Николаева и Поповича в Москве 17 августа, в канун праздника Воздушного Флота СССР. Столица умела воздать должное своим героям. Весь путь от Внуково до Красной площади был усыпан цветами. А вечером, в честь новой победы советского народа в космосе, впервые прогремел двадцатизалповый артиллерийский салют. Небо Москвы расцветилось праздничными иллюминациями и фейерверками.
Совершенно особенной получилась наступившая послеполетная ночь в Звездном. Центром всеобщего притяжения стала квартира Поповича. Самая летная семья в Центре подготовки космонавтов хлебосольно принимала своих собратьев, которые планомерно готовились покорить еще более трудные космические вершины.
Торжества прошли быстро. Утром 19 августа генерал Каманин передал Карпову поручение Главкома ВВС Вершинина: «Подготовить Николаева и Поповича для выступления на научно-технической комиссии Генштаба по вопросу военного использования „Востоков“». Само заседание НТК планировалось провести в первых числах сентября. На следующий день член Государственной комиссии Каманин улетел на Байконур, чтобы принять участие в запуске автоматической межпланетной станции на Венеру.
С начала сентября заседание комиссии дважды откладывалось в связи с болезнью Королева и все же было проведено 13 сентября в отсутствие Главного конструктора. При участии старшего командного состава от всех видов вооруженных сил майор Николаев и подполковник Попович обстоятельно доложили о военных возможностях пилотируемых кораблей «Восток». Присутствующие с одобрением восприняли их выводы: «Человек способен выполнять в космосе все военные задачи, аналогичные задачам авиации — разведка, перехват, удар. Корабли „Восток“ можно легко приспособить для разведки, а для перехвата и удара необходимо срочно создавать новые, более совершенные космические корабли».
После заседания НТК Каманин, Гагарин, Николаев и Попович оказались на приеме у начальника Генштаба маршала Захарова. Влиятельный военачальник всецело согласился с предложением Главного штаба ВВС о заказе новой серии «Востоков».
Прошел какой-то час после встречи космонавтов с маршалом Захаровым. Каманин вернулся в Главный штаб ВВС. Тут же Главком Вершинин пригласил Николая Петровича к себе и сообщил сенсационную новость — министр обороны Малиновский… отверг предложение о заказе «Востоков». Кто-то из его окружения, в обход Захарова, вбил в голову Родиона Яковлевича крамольную мысль: корабли «Восток» не имеют военного значения. Поэтому министерство обороны не будет принимать их на вооружение. Пусть ими занимается Военно-промышленная комиссия.
Перед отпуском Гагарин и Николаев навестили Главного конструктора в больнице. В палате находилась и Нина Ивановна. Когда время посещения подошло к концу, Сергей Павлович протянул жене остановившиеся часы, попросил:
— Принеси мне, Нинок, пожалуйста, другие часы из дома. Эти почему-то остановились. Отдай их в ремонт.
Нина Ивановна взяла часы, пообещала:
— Хорошо, Сережа, обязательно принесу.
Неожиданно Гагарин снял с руки свои часы и протянул их Главному конструктору:
— Возьмите, пожалуйста, мои, Сергей Павлович.
Королев встретил руку Гагарина возражением:
— Нет, Юрий, не надо. Дома у меня есть даже двое часов.
— Считайте это моим подарком, Сергей Павлович, — не отступал космонавт номер один. — Вам будет здесь неудобно без часов.
— Тогда надо на них что-то написать о дарении, — вынужден был уступить настойчивости Юрия Королев.
— Когда выйдете из больницы, Сергей Павлович, тогда обязательно и напишем, — пообещал Гагарин и добавил: — В память о первом полете напишем. Так будет лучше.
Уже находясь в отпуске, в Гурзуфе, командир отряда космонавтов получил письмо от Главного конструктора. После выхода из больницы Сергей Павлович отдыхал в Сочи. Он охотно поделился с Юрием состоянием «космических дел». Королев сообщил Гагарину, что Устинов ему предложил в марте — апреле шестьдесят третьего запустить на околоземную орбиту одновременно три пилотируемых корабля-спутника. Но готовых «Востоков» имеется только два. Чтобы выпустить еще пять кораблей, как предлагает Устинов, нужен срочный заказ Главного штаба ВВС, а его нет. Значит, отсутствует и финансирование.
Утром 8 октября Гагарин отправил в Явейную ответное письмо Главному конструктору и в тот же день улетел с семьей в Оренбург. Приболела его теща. Валюше очень хотелось увидеться с матерью, поддержать ее в трудную минуту. Встреча в Москве с Сергеем Павловичем откладывалась поэтому до 20 октября.
Приняв дела и решив неотложные вопросы по Главному штабу, новый Главком ракетных войск маршал Бирюзов вылетел на Байконур. В боевом ракетном полку, обеспечивающем важнейшие космические пуски, сложилось чрезвычайное положение. Его личный состав уже более года размещался в палатках, а многие офицеры по пять и более лет жили в отрыве от семей. Командир части полковник Юрин оказался не в состоянии изменить ситуацию к лучшему. В конце июля восемь офицеров полка самовольно выехали к семьям. Маршал Бирюзов решил разобраться с «дезертирами» на месте. Но едва ли поправил ситуацию. На состоявшемся в его присутствии суде чести ни один из офицеров, включая и замполита подполковника Гурьева, не выступил с осуждением действий «строптивых сослуживцев».
Ситуация действительно получилась не из легких. Индивидуальные беседы с заместителями командира подполковниками Демидкиным и Халюченко тоже практически ничего не дали. Начальник штаба полка Демидкин прямо заявил Главкому ракетных войск, что его решение перебросить военных строителей с возведения совершенно необходимого жилья на служебные объекты, только усугубит положение. Зимовать на полигоне в палатках в предстоящую зиму не намерено большинство офицеров. Им хватило и одной минувшей суровой зимы.
Время поджимало. Заниматься дальше ситуацией на Байконуре маршал Бирюзов не имел никакой возможности. Стремительно обострялся Карибский кризис. Первые транспорты с личным составом и боевой техникой 51-й ракетной дивизии из состава 43-й армии уже покинули Севастопольский порт или готовились это сделать в самое ближайшее время. Кроме того, руководством страны было принято окончательное решение о проведении в сентябре масштабного войскового учения по плану министерства обороны с организацией учебно-боевых пусков ракет средней дальности, оснащенных ядерными боезарядами. Эта операция получила кодовое название «Тюльпан». От Главного штаба ракетных войск ею руководил заместитель Главкома по боевой подготовке генерал-лейтенант Тонких.
Участие в операции «Тюльпан» должна была принять одна из частей 50-й армии. Вначале командарм генерал-лейтенант Добыш намеревался поручить проведение стратегических пусков особому ракетному полку Корнеева, сформированному для усиления советской группировки войск в центре Европы. Но нарастание опасностей вокруг Кубы и отправка на Остров свободы усиленной ракетной дивизии, с включением в нее и дивизиона майора Алексеева, поменяли планы армейского командования. Выполнение боевой задачи в операции «Тюльпан» командарм Добыш поручил Приекульскому полку Чистякова, в числе первых освоившему ракеты Р-14 и уже заступившему с ними на боевое дежурство. Получив боевую задачу в начале апреля, полковник Чистяков с передовой оперативной группой части немедленно вылетел в Забайкалье для рекогносцировки и выбора места под полевую стартовую позицию. Это оказалось очень не простым делом.
В отличие от наземных комплексов Р-12, техника и технологическое оборудование наземного комплекса Р-14 не были приспособлены для развертывания и проведения пусков с полевых позиций. Это намного усложняло конкретную ситуацию. Подготовка более совершенных изделий требовала большего времени с выполнением значительного объема строительных работ, монтажа и испытаний технологического оборудования. Сама переброска техники и оборудования на несколько тысяч километров требовала длительной специальной подготовки.
В конце мая в Забайкалье по тревоге был отправлен 1-й дивизион подполковника Калинько в составе стартовых батарей майора Дригайдо и капитана Чегодаева, а также сборочная бригада ремонтно-технической базы полковника Завьялова. Боевые расчеты сборки головных частей возглавляли лучшие специалисты части — майор Филимонов и капитан Федюков.
Сложности возникли уже при погрузке на железнодорожные платформы крупногабаритной ракетной техники — заправщики окислителя и горючего значительно превышали размеры платформ. Эти сложности, в августе, повторились и при транспортировке боевой техники дивизиона майора Алексеева в южном направлении из Добеле для оперативной передислокации на Кубу.
Командировка была неизбежной и все же наступила она для Алексеевых неожиданно. Командир полка объявил Андрею Степановичу о начале погрузки техники после обеда 11 августа. Отпустил на эту операцию только двое суток, поскольку сразу был определен и срок отправления дивизиона из Севастополя — 17-е число.
Вера уже привыкла к коротким и длительным «секретным командировкам» мужа то в Москву, то в Смоленск, то в Шауляй, но вот к предстоящему убытию Андрюши за рубеж она даже мысленно привыкнуть не могла. За время их совместной жизни такое случилось впервые. И одно дело не состоявшаяся поездка в ГДР, и совсем другое — на Кубу, в другую часть света, за океан, на корабле. Как-то все обернется для него на море?
С сыном на руках Андрей пришел на кухню, где жена готовила ужин, и, присев у стола на табурет, поделился:
— Понимаешь, Верочка, через двое суток я уезжаю с дивизионом в командировку. Так складываются международные дела.
Вера, в раздумье, медленно повернулась к мужу, сказала:
— Все же отправляетесь на Кубу, Андрюша?
Алексеев не подтвердил названное женой место предстоящей дислокации своего подразделения, продолжал:
— Командировка, по-видимому, продлится не один месяц и тебе придется уехать с сыном в Смоленск. Так будет лучше.
— Но родителям надо бы как-то сообщить о моем скором приезде, Андрюша.
— Завтра утром я заеду в Добеле, на узел связи, и отошлю домой срочную телеграмму. Попрошу отца, чтобы он обязательно встретил тебя с внуком на вокзале.
— Хорошо, — согласилась Вера и тут же поставила перед мужем вопрос, который давно беспокоил ее: — А как ты сам перенесешь океанское плавание, Андрюша?
— Перенесу, — уверенно бросил в ответ Алексеев. — Медики утверждают, что морская болезнь сродни полетным переживаниям, а я на Дальнем Востоке полетал достаточно.
Станция назначения, Мекензеевы горы, встретила дивизионные эшелоны непредвиденными трудностями, осложнившими доставку техники на корабль. Рампа оказалась слишком короткой, что сузило фронт разгрузки до десяти платформ. К тому же на станции отсутствовал двадцатитонный кран, поэтому для снятия тяжелогрузных заправщиков окислителя и горючего пришлось использовать спаренные краны.
Плотные сроки прибытия эшелонов диктовали организацию непрерывных работ. Разгруженная техника малыми колоннами, по пять-шесть машин, по крутым крымским дорогам с большой предосторожностью перебрасывалась в порт, в район ожидания.
Вечером 19 августа к пирсу Северной бухты причалил сухогруз «Касимов». Майор Алексеев согласовал график и порядок погрузки техники и имущества с капитаном корабля Беловым и немедленно распорядился о круглосуточной работе в три смены.
В нижних трюмах, твиндеках, были размещены ракеты Р-14 вместе с грунтовыми тележками. Но из-за большой длины тележки с дышлом не помещались в трюмах. Пришлось передний колесный ход тележек с дышлами отсоединять и разворачивать задом наперед. Все тележки крепились к специальным крюкам на корабле тросами с талрепами. Таким же образом крепилась и вся техника на колесном ходу — громоздкие МАЗы, КРАЗы, ЗИЛы, УРАЛы, заправочная техника.
Ракетное вооружение в ящиках размещалось в трюмах несколькими ярусами, рядами и сверху накрывалось специальной морской сеткой, которая крепилась за крюки и скобы, чтобы исключить свободное перемещение грузов.
Крупногабаритную технику, заправщики окислителем и горючим пришлось размещать на верхней палубе. Чтобы скрыть ее принадлежность к ракетным войскам, по бокам и сверху агрегаты были обшиты досками с надписями «Трактороэкспорт».
В конце погрузки на борт корабля поднялась команда солдат и быстро соорудила из досок в свободном трюме двухъярусные нары для офицеров и солдат. Тут же появились расчеты двух счетверенных зенитных пулеметов. Один пулемет был установлен на носу, а второй на корме судна. По краям палубы из досок были сооружены примитивные туалеты. В центре корабельной палубы разместились походные армейские кухни.
К полудню 22 августа погрузка дивизиона была завершена. Личный состав был переодет в гражданскую одежду. Военное обмундирование по боевым расчетам было сложено в отдельные ящики. В таких же ящиках разместилось личное оружие офицеров и солдат. Перед походом всем был предоставлен двухсуточный отдых.
При посадке на борт пограничники у трапа приняли у солдат и офицеров на хранение документы: удостоверения личности, партийные и комсомольские билеты, а также наличные деньги.
Командир дивизиона и капитан «Касимова» еще раз проверили крепление техники в твиндеках и на верхней палубе. Тут же Белов вызвал по радио буксировочные катера, которые и вывели судно из бухты. Дальше открылись просторы Черного моря. Был взят курс на Босфор.
В соответствии с приказом майора Алексеева на корабле были организованы внутренняя и караульная службы, определен жесткий распорядок дня, военнослужащие ознакомлены с инструкцией о действиях в различных ситуациях. Всем категорически запрещалось находиться на верхней палубе без разрешения командира. В дневное время там постоянно дежурили только офицеры по два-три человека. Солдаты по разрешению ходили в туалет и иногда, когда позволяла обстановка, тоже с разрешения командира, выходили подышать свежим воздухом на палубу. В вечернее время, перед сном, открывались створки верхней палубы для проветривания, а на ночь снова закрывались.
При подходе к Стамбулу на борт «Касимова» поднялся турецкий лоцман для проводки корабля через проливы в Средиземное море. Ночной город был весь озарен огнями. Там никому не было дела до судна, внутри которого затаились военные люди и техника, скрытно перемещающиеся на другой континент планеты, чтобы по неизвестному пока им приказу коренным образом повлиять на ход мировых событий. Вдалеке хорошо просматривались береговые очертания, крупные здания, мечети и водная магистраль Европа — Азия.
Миновав Стамбул, «Касимов» вышел в Мраморное море, прошел через Дарданеллы и оказался в водах Эгейского моря. Оставив позади пролив Китара, он оказался наконец в Средиземном море. Стало полегче. Появилась возможность для личного состава иногда появляться на верхней палубе, четко выполняя команды на укрытие и маскировку в случае необходимости. Такие случаи стали возникать с четвертого дня похода все чаще и чаще.
Ближе к полудню 26 августа над кораблем уже подолгу барражировали группы американских самолетов-разведчиков на высотах до трех тысяч метров. Лишь через полчаса-час они уходили в сторону своей военной базы в Базерте на тунисской территории. В створе острова Сардиния — Тунис произошла встреча с двумя американскими эсминцами на встречно-параллельных курсах. «Левый эсминец» шел на расстоянии не более ста метров от «Касимова» с расчехленными орудиями и командой, находящейся на боевых постах. С него и «засемафорили»: «Куда идет корабль?» Капитан ответил: «Идем в Касабланку». Ответ не удовлетворил американцев. Последовал новый запрос: «Что везете на борту своего корабля?» Белов снова ответил: «На борту корабля находится сельскохозяйственная техника». Эсминцы тут же развернулись и удалились в сторону своей базы на Сардинии.
На следующий день «Касимов» проходил Гибралтарский пролив. Было безоблачно и тепло. В голубой воде безмятежно резвились дельфины, то обгоняя, то отставая от корабля. По правому борту отчетливо просматривались английская военная база «Гибралтар» и южное побережье Испании, а по левому — в бинокль виделся порт и город Сеута на северном побережье Африки.
На шестые сутки плавания корабль вышел на просторы Атлантики. Ближе к полудню Алексеев получил из Москвы по радио условный сигнал на вскрытие пакета, полученного при отправлении. Вскрыв его вместе с Беловым, командир дивизиона узнал порт назначения на Кубе — Матансас. В пакете находился также сборник материалов о Республике Куба — ее политическом и государственном устройстве, географических и климатических условиях, о культуре и экономическом положении братской страны.
Спустя полчаса Алексеев пригласил в капитанскую каюту командный состав подразделения, поставил задачи боевой учебы личного состава с учетом полученных указаний. Большая часть занятий проводилась теперь на палубе, на открытом воздухе. К их проведению активно привлекались и специалисты команды корабля, не раз побывавшие на Кубе.
В районе Азорских островов над «Касимовым» вновь появились американские самолеты-разведчики. Они подолгу следовали за кораблем, фотографируя все, что происходило на верхней палубе. Вблизи островов Инагуа эти маневры стали особенно бесцеремонными со снижением самолетов до тридцати-пятидесяти метров.
В этом же районе пополудни, прямо по курсу нашего корабля, появилось американское грузовое судно. В нарушение всех международных правил мореплавания оно шло на прямое столкновение с «Касимовым». Оценив обстановку, капитан Белов отдал команду в машинное отделение: «Циркуляция» и тотчас… развернул судно в противоположном направлении… Провокация американского «грузовика» не удалась.
На пятнадцатые сутки плавания «Касимов» оказался в акватории порта Матансас. Но в связи с большой осадкой корабля и малой глубиной бухты командование операцией вернулось к первоначальному плану и назначило для дивизиона Алексеева другой порт выгрузки — Касильду…
«Касимов» с дивизионом майора Алексеева еще бороздил воды Атлантического океана, когда в Забайкалье, в двадцати километрах от железнодорожной станции Оловянная, на полевой стартовой позиции изготовился к учебно-боевому пуску ракет Р-14 с ядерными боевыми зарядами личный состав дивизиона подполковника Калинько, прибывшего из Приекуле. Доставка на полигон Новой Земли двух ядерных боеголовок по плану министерства обороны страны венчала собой операцию «Тюльпан».
Первый пуск утром 5 сентября проводил боевой расчет стартовой батареи капитана Чегодаева. Четко и организованно выполнил свою задачу каждый из номеров стартового отделения. Нажатием кнопки «Пуск» командир батареи отправил в сторону условной цели мощную ракету. Действия стартовой команды снимались на кинопленку. Через полчаса пришло долгожданное сообщение с полигона о происшедшем ядерном взрыве. В нем была подтверждена исключительная расчетная точность попадания боеголовки в цель.
Спустя трое суток, 8 сентября, второй учебно-боевой пуск с той же позиции произвела стартовая батарея майора Дригайдо. Успех первого пуска Р-14 в точности повторился. Ядерная боеголовка, мощностью свыше двух с половиной мегатонн, вновь достигла расчетной точки.
Операция «Тюльпан», завершившаяся двумя ядерными взрывами на Новой Земле, получила широкую огласку в мировой прессе. Ястребы из Пентагона ринулись в Белый дом, чтобы попытаться доказать президенту Кеннеди очевидность угроз со стороны Советского Союза. Имеется, дескать, план нанесения ядерных ударов по крупнейшим центрам Америки, коль проводятся такие откровенные испытания грозного оружия. Военное ведомство Соединенных Штатов принялось всячески нагнетать военный психоз вокруг Кубы. Но молодой американский президент решил не форсировать события, действовал осмотрительно.
Доклады о прибытии «подозрительных транспортов» из России множились с каждым днем. Сухогрузы и дизель-электроходы «Омск», «Полтава», «Металлург Байков», «Касимов», «Оренбург», «Красноград», «Ургенч», «Индигирка», «Ленинский комсомол» быстро освобождались от грузов «Трактороэкспорта» и тотчас убывали в обратный путь. Ни у шпионов Центрального разведывательного управления, ни у министра обороны, ни у государственного секретаря, ни у самого президента пока не возникало мысли, что в их трюмах могут находиться грозные ракеты, компоненты ракетного топлива и окислителя, ядерные боевые заряды.
Сухогруз «Омск» с личным составом 79-го полка Сидорова и шестью ракетами Р-12 прибыл в Касильду около полудня 19 августа. Двое суток ушло на разгрузку и, после суточного отдыха, — бросок в позиционный район, расположенный у Ситьеситы и Калабазар-де-Сагуа, за двести двадцать километров.
Спустя двое суток в бухту Касильды вошел «Касимов» с дивизионом майора Алексеева и шестью боевыми ракетами Р-14. Полуторасуточная разгрузка, короткий отдых и марш-бросок в позиционный район, вблизи Силуэты.
Личный состав и вооружение 1018-й ремонтно-технической базы подполковника Шищенко прибыли в Касильду 30 сентября. К вечеру 1 октября подполковник Шищенко доложил командиру дивизии генерал-майору Стаценко о занятии позиционного района в пяти километрах северо-восточнее Калабазар-де-Сагуа провинции Лас-Вильяс.
Несчастье пришло совершенно неожиданно даже для него самого. Триумфальный групповой полет Николаева и Поповича, казалось, вдохнул новые силы в Главного конструктора, который снова стал строить радужные планы по поводу скорого запуска на околоземную орбиту более совершенного, многоместного корабля-спутника. Но на следующий день после возвращения из Байконура «скорая» доставила Сергея Павловича в больницу с острым приступом холецистита. Возможно, он был спровоцирован возникшей в августе неопределенностью с финансированием космических программ. Никто, ни в ЦК партии, ни в правительстве не мог сказать Главному конструктору, когда же он наконец получит заказ на разработку и строительство многоместного «Восхода». Но именно тогда, в больнице, у Королева родилась идея использовать два оставшихся «Востока» для запуска в одном из них на околоземную орбиту женщины-космонавта.
Сергей Павлович восстанавливал свое здоровье в больнице, но утвержденная ранее программа исследования планет Солнечной системы продолжалась. Однако оба запуска автоматической межпланетной станции на Венеру завершились неудачно. И 3 сентября, равно как и 25 августа, первые три ступени ракеты отработали отлично и вывели четвертую ступень со станцией на околоземную орбиту. Но четвертая ступень, как и накануне, не выполнила команду, не отправила станцию по назначению. На несколько суток станция превращалась в искусственного спутника Земли, а затем сгорала в плотных слоях атмосферы. Оставалась еще одна, третья, последняя попытка.
Они были знакомы с сорок четвертого, с поездки в Германию, в составе «ракетной комиссии», созданной правительством, для решения проблемы Фау-2. После нее, Королев и Тюлин уже не расставались с ракетной техникой никогда. А став директором НИИ-88, Георгий Александрович прочно вошел в ближайшее окружение Главного конструктора. Эта ноша была и почетной, и тяжелой, потому что все «космические вопросы» были новыми, не решаемыми до того никем в стране. А первопроходцам всегда бывает особенно тяжело.
Королев поздно вернулся из ЦК партии, так как на совещании у Сербина, в числе других оборонных проблем, решался еще и вопрос о новом председателе Государственной комиссии по испытаниям пилотируемых и беспилотных летательных аппаратов. Прежнему председателю, Смирнову, светила высокая министерская должность, и потому потребовался новый человек. Сергей Павлович предложил надежного соратника — Тюлина. Рекомендация прошла.
Заведующий «оборонкой» высоко ценил эрудицию и организаторские способности Георгия Александровича, его умение находить компромиссы в критических ситуациях. Предстояли скорые космические старты. Приходилось торопиться.
Совещание на Старой площади проходило 3 октября. Почти неделю после него Сербин согласовывал вопрос в «верхах». То у Устинова, то у Афанасьева возникали какие-то «но». Конец обсуждениям положил Хрущев. Предсовмина не посчитал вопрос принципиальным. Раз кандидатуру предложил Королев, согласны с нею Академия наук и командование ВВС, то так тому и быть… Назначение Георгия Александровича Тюлина председателем Государственной комиссии состоялось.
Ближе к полуночи 11 октября Главный конструктор позвонил по телефону «назначенцу»:
— Сразу каюсь, что разбудил, Георгий…
Тюлин без труда узнал по голосу адресата:
— Нет, Сергей, еще не ложился. Год на исходе, и я решил прикинуть, над чем стоит основательно поработать институту с начала шестьдесят третьего.
— Правильно делаешь, Георгий, — одобрил намерение коллеги Королев. — Но все равно извини за столь позднее вторжение.
— Извиняю, Сергей, но какой все-таки у тебя вопрос ко мне?
— Вопросы, напротив, по-моему, должны возникнуть у тебя ко мне, Георгий. И, пожалуй, не только ко мне…
— У меня? — искренне удивился Тюлин.
— Да, у тебя. Ты, Георгий, назначен председателем Государственной комиссии, вместо Смирнова. Так что готовься воевать со мной, своим техническим замом, — Королев необычно громко и раскатисто рассмеялся в трубку.
— Ну что ж, и вправду порадовал, Сергей Павлович, — напротив, негромко отвечал Тюлин.
— Ладно, Георгий, ложись спать. Ближайшие планы обсудим на свежую голову при встрече, — сказал Главный конструктор и опустил трубку на рычаг… Поздравил, называется…
Время торопило всех — проектировщиков, исследователей, инженеров. Известный бег планет не позволял переносить расчетные сроки и предпринимать задуманное в удобные для ученых дни и часы. Природа отводила для стартов лишь строго определенные даты и время суток с допусками, измеряемыми секундами.
Двойная неудача с запуском автоматической межпланетной станции на Венеру не сломила Королева. В начале третьей декады октября он направил на Байконур своего заместителя и через неделю Черток доложил Государственной комиссии о готовности к запуску космической лаборатории «Марс-1». Члены комиссии были ознакомлены с огромным объемом подготовительных работ и вполне согласились с доводами Бориса Евсеевича о полной готовности полигонных служб к космическому пуску.
День запуска лаборатории в сторону Венеры, 1 ноября, выдался крайне ненастным. Шел проливной дождь. Ракеты почти не было видно. Сплошная стена воды и плотный туман скрывали стартовые сооружения и фермы обслуживания. Яркая вспышка включенных двигателей первой ступени разорвала эту серую пелену, и мощный носитель, пронзив низкую облачность, умчал «научную ношу» на космическую траекторию.
Однако уже первые сеансы связи принесли на Землю нежданные огорчения. По данным телеметрии получалось, что давление в системе ориентации лаборатории продолжает падать. Это являлось очевидным приговором «Марсу-1». И все же резервные возможности аппаратуры оказались значительными. В течение почти полугода со станцией поддерживалась устойчивая радиосвязь, и было передано на борт свыше трех тысяч команд.
Конец ноября развеял тучи мировой термоядерной войны. Разрешение Карибского кризиса очень порадовало Главного конструктора. Сергей Павлович вознадеялся, что уж теперь-то его космические программы получат необходимое финансирование. В этом случае, ему удастся завершить программу запусков одноместных «Востоков», получить заказ на разработку и строительство многоместного корабля, ускорить разработку «Лунного проекта» с уникальным носителем Н-1.
Сразу после Пленума ЦК партии, 27 ноября, Королев позвонил Устинову, спросил о возможной «космической перспективе»:
— Теперь я могу, Дмитрий Федорович, надеяться на получение заказа на многоместный корабль?
Прямой вопрос Главного конструктора несколько обескуражил «оборонного министра». Устинов возразил:
— Ты ставишь категорический вопрос, Сергей Павлович, будто я уже по совместительству назначен министром финансов.
— Министр финансов, Дмитрий Федорович, тоже не решает мои вопросы. Их решают выше. Но теперь Карибский кризис позади и, по-моему, пришло самое время рассмотреть неотложные вопросы по космосу.
— А какие вопросы, Сергей Павлович, помимо многоместного корабля, ты конкретно имеешь в виду?
— Имею в виду продолжение работ по «Лунному проекту», Дмитрий Федорович. Я также заинтересован в том, чтобы командование ВВС быстрее получило возможность закрыть вопрос о наборе второго отряда космонавтов. Решению по этому вопросу скоро исполнится полгода.
— Но в Центре подготовки космонавтов есть готовые экипажи на два, а то и на три ближайших года.
— На одном из «Востоков», Дмитрий Федорович, я наметил запустить женщину. А их Каманин в Звездном пока не готовит.
— Вот сколько неотложных вопросов набирается у тебя, Сергей Павлович, — тяжело вздохнул «оборонный министр».
— Набирается много, потому что в последнее время они крайне плохо решаются, Дмитрий Федорович, — возразил Королев.
Тут же Устинов как бы продолжил свой прежний вопрос:
— А какие вопросы имеются у тебя по «Луннику»?.. Там, по-моему, все решено. Надо как можно быстрее доработать технический проект и представить его в правительство.
— Нет, Дмитрий Федорович, не все. Остается открытой проблема двигательной установки. Глушко предложил использовать для Н-1 синтетическое горючее с кислородом в качестве окислителя. Но теперь стало ясно, что двигатель с такими компонентами создать практически невозможно, да и нецелесообразно. Специалисты моего ОКБ уже доказали Валентину Петровичу, что применение его ЖРД с азотной кислотой значительно ухудшило бы летно-технические характеристики ракеты, резко повысило стоимость пусков и было бы очень неудобно в эксплуатации из-за высокой токсичности опасного компонента.
— У тебя есть конкретные предложения, Сергей Павлович?
— Есть, Дмитрий Федорович. Я прошу подключить к нашим работам специальное куйбышевское ОКБ Кузнецова.
— А это разве ускорит твою работу по «Луннику»?.. У Кузнецова — авиационный профиль, нет материальной базы по ракетной технике, экспериментального хозяйства. Вспомни, сколько времени ушло у нас на решение этих вопросов по Фау-2?
— Я вполне понимаю эти трудности, Дмитрий Федорович. Мы всеми силами будем помогать Кузнецову. Но другого выхода из тупика, который создал Глушко, я просто не вижу.
— Ты уже разговаривал с Николаем Дмитриевичем?
— Конечно. Он согласен приступить к работе немедленно.
— Хорошо. Приступай к работе, а я тут еще посоветуюсь с Дымшицем и Афанасьевым. Ты же понимаешь, что без их согласия и помощи твою глыбу не стронуть с места.
— Договорились, Дмитрий Федорович. Вчера я направил письмо в Куйбышев, Воротникову, с просьбой, чтобы обком партии помог Кузнецову на месте быстрее приступить к делу, иначе американцы обойдут нас на Луне. Мой лозунг известен вам: «И на Луне обязательно оказаться первыми».
В марте шестьдесят второго лишь частично разрешился вопрос с набором второго отряда космонавтов. Но особенно порадовало Сергея Павловича тогда то, что в Звездном появилось почти одновременно три женщины — Пономарева, Соловьева и Терешкова. Это, как считал Королев, стало реальным шагом к осуществлению его сокровенного плана организации группового полета двух «Востоков» с участием женщины. Их зачисление в отряд Главный конструктор считал большим успехом генерала Каманина. Сразу после первого знакомства с ними, он предложил начальнику Центра подготовки Карпову разработать отдельный, «женский», график ускоренной подготовки их к полету.
Ни на один день Королев не выпускал из поля зрения грандиозный «Лунный проект». Закончив ориентировочный расчет, проектанты пришли к выводу: потребуется поднять на орбиту полезный вес в девяносто тонн! Получалось, что для такой ракеты потребуется установить на первой ступени по контуру двадцать четыре двигателя с тягой каждого по сто пятьдесят тонн. Все же Сергей Павлович предложил Мишину срочно уточнить расчеты. Они показали, что и девяносто тонн не хватит, надо увеличить полезный вес минимум до девяноста пяти тонн. Число двигателей было увеличено до тридцати, чтобы наверняка хватило энергетики. Пришлось задействовать и такой резерв — заправлять ракету переохлажденным кислородом и керосином. Это оригинальное новшество позволяло взять на борт почти на три процента больше расчетного количества топлива.
Схема получалась очень сложной и громоздкой. Три ступени ракеты выводили «надстройку» на опорную околоземную орбиту. Практически без зазора, в расчетной точке включалась разгонная ступень, получившая название блока «Г», которая выводила корабль к Луне. Там вступал в работу тормозной блок «Д», который переводил «Лунник» на орбиту спутника Земли. Блок «Е» использовался для посадки капсулы на поверхность Луны с одним космонавтом, тогда как второй оставался в лунном орбитальном корабле. Программа пребывания на Луне была рассчитана на трое суток. Затем следовал старт с Луны, стыковка с орбитальным кораблем, переход в него «лунянина» и разгон для полета к Земле… Получалась космическая система, включающая семь ступеней.
В канун второй декады марта Главный конструктор улетел на Байконур, чтобы основательно подготовиться к запуску автоматической межпланетной станции «Луна-4». На рассвете 5 апреля, точно в расчетное время, очередной «научный лунник» улетел в просторы Вселенной. Старт получился исключительно удачным. Никаких замечаний ни по одной из систем носителя и космического корабля от полигонщиков не последовало.
Даже в воскресные дни победного мая Сергей Павлович ежедневно наведывался на сборку и лично контролировал подготовку последних «Востоков» к ответственному старту. Для него каждый пилотируемый пуск получался первым. Гагарин первым вообще взлетел в космос. Титов первым совершил орбитальный суточный полет. Николаев и Попович были первыми в групповом многодневном полете. Очередной старт тоже планировался групповым многодневным, но на этот раз командиром в одном из кораблей назначалась первая женщина-космонавт.
Еще в марте, вскоре после запуска «Луны-4», побывав в Звездном, Королев решил про себя этот вопрос окончательно: полетит Терешкова, ткачиха из Ярославля, комсомольский секретарь «Красного Перекопа», инструктор по парашютному спорту. «Эта не сдрейфит!» — был его категорический вывод.
Звонок Мозжорина был в какой-то степени неожиданным для Главного конструктора. Юрий Александрович сразу повел разговор о ходе работ по «Лунному проекту». Но долго думать, почему он позвонил, было некогда — собеседник на другом конце ждал ответ. У Сергея Павловича он сложился, но был негативным.
— Работы идут очень трудно, — признался Королев. — Ты же знаешь, что Глушко категорически отказался делать мощные двигатели на керосине. А его азотная смесь, по причине токсичности и взрывоопасности, не устраивает меня.
— Я думаю, что Валентин Петрович скоро согласится делать двигатели на твоих компонентах, Сергей Павлович, — в голосе Генерала Мозжорина звучала спокойная убежденность в своей правоте.
— А почему ты так думаешь, Юрий Александрович? — резонно поинтересовался Королев.
— Слышал авторитетное мнение, что письмо специалистов твоего ОКБ все же возымело действие «наверху». По всей видимости, УР-700 Челомея будет скоро зарублена…
— Но я уже договорился с Кузнецовым, и он начал работать по двигателю на моих компонентах горючего и кислороде.
— Это неплохо, что Николай Дмитриевич взялся помочь тебе, но он, по-моему, не скоро выйдет на требуемую тебе мощность двигателя, — возразил Мозжорин.
— Согласен, Юрий Александрович, но у меня не было другого выхода. Мы со своей стороны будем всячески помогать Кузнецову. Я уже направил обращение в обком партии, чтобы Воротников оказал его ОКБ посильную помощь.
— Глушко знает о твоем куйбышевском заказе?
— Знает, конечно. Ему сообщил о нашем договоре с Кузнецовым Устинов.
— Поздравляю тебя, Сергей Павлович. Ты поступил, как известный мудрец из пословицы.
— Какой мудрец? — заинтересовался Главный конструктор.
— Мне недавно рассказал Тюлин: «Человек, который не способен рассердиться, — дурак. А который не позволяет себе рассердиться — мудрец». Ты не рассердился на Валентина Петровича, а взял и нашел себе другого надежнейшего компаньона.
— Николай Дмитриевич действительно очень надежный компаньон, но он до сих пор чисто ракетными делами не занимался, — сказал с сожалением Королев.
— Теперь займется, — подбодрил давнего ракетного сотоварища Мозжорин. — Я в Кузнецове уверен.
Будто чувствовала Нина Ивановна, что старт второго группового в шестьдесят третьем получится таким трудным. Она, пополняя командировочный чемоданчик мужа всем необходимым, продолжала его напутствовать:
— Ты, Сереженька, будь поспокойней. Тебе ведь нельзя волноваться. Ракета у тебя отработана, все системы корабля действуют, как часы.
— Техника у нас, Нинок, очень сложная. Сделать ее совершенно безотказной невозможно. Так что мне приходится всегда быть начеку, — объяснял Главный конструктор.
— Но специалисты у тебя хорошие. Что Пилюгин, что Кузнецов, что Бармин. Если и возникнет какой отказ, то они тут же устранят неисправность, — успокаивала Нина Ивановна.
— Ты можешь понять, Нина, что на этот раз летит женщина, и я очень хочу, чтобы ее старт и весь полет прошли без сучка и задоринки, — возразил Сергей Павлович и добавил: — В мае полетят мои последние «Востоки». За ними настанет очередь многоместных кораблей. Там будет уже другое дело.
На рассвете 27 мая Главный конструктор отправился на Байконур, чтобы осуществить очередной, групповой запуск двух «Востоков». Командиром одного из них была женщина.
Не так уж много набиралось приметных дат у Валентины Терешковой до полета «Чайки». Но отдельные из них врезались в память на всю жизнь. В июле пятьдесят второго, после семилетки, в неполных пятнадцать лет, она переступила порог проходной Ярославского шинного завода. Там началась ее рабочая биография, мало отличная от биографий многих советских девушек и юношей в трудное послевоенное время. Но меньше, чем через год, Валентина стала текстильщицей. Мать, Елена Федоровна, уговорила: на «Красном Перекопе», дескать, имеется хороший текстильный техникум и факультет заочного текстильного института. Работай и учись — было бы только желание. Разочаруешься в ткацком деле — тогда иди другой дорогой, делай свой выбор.
Жизнь била ключом. Работа, учеба. Времени решительно не хватало, но вскоре добавился еще… аэроклуб. В мае пятьдесят девятого Терешкова совершила первый в своей жизни парашютный прыжок. После приземления инструктор Кондратьев похвалил: «Начало в общем-то неплохое». Когда прыжки закончились, инструктор собрал всех девчонок вокруг себя, процитировал Лессинга: «Если человек никогда не теряет головы, значит, ему просто нечего терять». От себя Кондратьев добавил, что если парашютист потеряет голову, то может потерять и саму жизнь.
В следующем, шестидесятом, Валентину избрали секретарем комитета комсомола комбината. Первой, поздравившей ее, была парторг Усова. Валентина Федоровна не стала спрашивать, справится она или нет, а сразу порекомендовала: «Не дели, Валюша, дела на маленькие и большие. Раз какое-то из них связано с судьбой человека, значит, это дело большое. Постарайся обязательно решить его до конца. Тогда получишь истинное удовлетворение». Сама Усова поступала точно так же.
В день полета Юрия Гагарина на комбинате и в аэроклубе царил невероятный переполох. Из уст в уста сообщались самые сказочные подробности из биографии майора-храбреца. До появления газет с биографией Юрия Алексеевича кто-то на комбинате даже пустил слух, что он… ярославский парень, родом из соседнего, Рыбинского, района. А Галка Шашкова вообще поставила кардинальный вопрос: «Девочки, скажите, а кто станет первой космонавткой?.. Вот это очень интересно!»
В ноябре шестьдесят первого Терешкова оставила заявление в штабе аэроклуба с просьбой о зачислении ее в отряд космонавтов. Надежда лишь теплилась, но через месяц Валентину вызвали в областной комитет ДОСААФ и сообщили, что ее просьба удовлетворена, остается дождаться только вызова из Москвы.
Остались позади январь и февраль шестьдесят второго. Вызов, однако, все не приходил. Нетерпение нарастало. Накануне женского праздника, 7 марта, Валентине вручили в горкоме партии членский билет, а на следующий день она получила долгожданную телеграмму: «К десяти часам 9 марта прибыть в Москву к генералу Каманину». В телеграмме был указан адрес Главного штаба ВВС.
Из Москвы ее направили в Звездный. Здесь Терешкова сразу почувствовала себя счастливой. В Ярославле, на «Красном Перекопе», ей с первых рабочих шагов помогала секретарь парткома комбината Усова, замечательный, бескорыстный наставник. В Центре подготовки таковых оказалось сразу двое — Николай Петрович Каманин и Сергей Павлович Королев. Один — прославленный полярный летчик, другой — «главный ракетчик» страны. Первый спас от гибели десятки замерзающих в Ледовитом океане челюскинцев; второй помог уберечь от войны всю страну, когда ей угрожали из-за океана ядерным ударом. Так же действовали начальник Центра подготовки полковник Карпов и его комиссар полковник Никерясов.
Во вторую встречу в Звездном с новым отрядом кандидатов в космонавты в середине марта Королев вначале около получаса дружески побеседовал с полным составом. А затем увел в другую аудиторию только женщин, для отдельной, сердечной беседы. Попросил каждую из претенденток на полет коротко рассказать о себе: о семье, где училась, где работала.
Пономарева и Соловьева — москвички, работницы известных на всю страны объединений. У Сергея Павловича сложилось о каждой из них вполне определенное мнение — цену себе женщины знают, решили проверить крепость характера в рискованном деле. Другая статья — Терешкова. Из семьи погибшего фронтовика. Ткачиха. Молодежный вожак. Комсомольский секретарь. Услышала в аэроклубе от подружки, Надежды Пряхиной, что космонавтам требуется хорошая парашютная подготовка, и решила дерзнуть. Стала инструктором по парашютному спорту. Рекомендация Усовой была предельно лаконичной: «Если чувствуешь, Валюша, что космический полет тебе по силам, смело добивайся поставленной цели». От нее, Валентины Федоровны, Терешкова впервые услышала примечательный афоризм: «Человек без мечты, что птица без крыльев — в полет не годен».
Хотя программа подготовки женской группы считалась облегченной, все же и им изрядно досаждали «изысканные медицинские тесты» Котовской. Пребывание в барокамере было сокращено для женщин до пяти суток. Перегрузки на центрифуге тоже не превышали десяти единиц. Вдвое сократил для них Легоньков и дистанцию нелегких лесных кроссов. Зато тренировки на тренажере и по связи занимали большую часть учебного времени. Тут никаких поблажек «слабому полу» не допускалось.
В середине первой декады августа вся женская группа, вместе с экипажами «Востока-3» и «Востока-4», вылетела на Байконур и впервые присутствовала при запуске на околоземную орбиту Николаева и Поповича. События на космодроме потрясли женское воображение. Тут только каждая из претенденток почувствовала себя по-настоящему причастной к ответственному и рискованному делу.
По возвращении с космодрома, казалось, не было перерыва в изнурительных тренировках и медицинских обследованиях. Только окрепшие в зиму шестьдесят второго — шестьдесят третьего в Подмосковье морозы как-то сдерживали ретивого Легонькова и требовательных технарей. Трудный период помог пережить начальник Центра подготовки. Ничто не ускользало от взыскательного взора полковника Карпова. На май он вообще ввел для женской группы скользящий распорядок дня.
С приближением старта все чаще появлялся в Звездном Главный конструктор. Отдельно встречался с женской группой, интересовался самочувствием и ходом занятий. Обязательно обещал переговорить с Яздовским, чтобы не очень усердствовали его «эскулапы». Убеждал Севастьянова и Раушенбаха не «загонять женщин в угол», сбросить учебные нагрузки. Лично распорядился в адрес Галлая, чтобы тот почаще «катал» женщин в невесомость. Пусть хоть в самолете почувствуют отдушину.
Намеченный на конец мая групповой полет «Востока-5» и «Востока-6» по погодным условиям пришлось перенести на середину июня. Но погода и дальше продолжала «вытворять чудеса».
На рассвете 5 июня, за неделю до старта, космический десант, уже традиционно тремя бортами Ил-14, вылетел на Байконур. Там продолжались круглосуточные проверочные работы. Королев, словно челнок, из монтажно-испытательного корпуса ехал на стартовую площадку и тут же возвращался к носителю и кораблю. Он все хотел видеть своими глазами.
В полдень 10 июня Государственная комиссия заслушала доклады Королева, Бармина, Кузнецова, Пилюгина, Рязанского, Глушко и Воскресенского о готовности к старту бортовых систем и наземного оборудования. Вторым вопросом стояло утверждение экипажей кораблей. Их предлагал генерал Каманин. Командиром «Востока-5» был утвержден Валерий Быковский, «Востока-6» — Валентина Терешкова, в качестве дублеров — Борис Волынов, Ирина Соловьева и Валентина Пономарева.
День старта «Востока-5», 12 июня, все службы космодрома встретили во всеоружии. У Главного конструктора была твердая уверенность в успехе второго группового полета. В тринадцать часов Быковский занял место в корабле. Начались завершающие проверки, подготовка носителя. Стартовая команда уверенно докладывала о ходе работ, завершении контрольных операций. Когда до старта оставалось чуть больше часа, поступил сигнал «Службы Солнца» о зарегистрированной повышенной активности светила. Тюлин тут же созвал Государственную комиссию, поставил вопрос: «Что делать? Продолжать подготовку или отложить пуск на сутки?» Большинство членов Государственной комиссии высказалось за перенос старта на сутки.
В полдень следующего дня ситуация повторилась. Снова повышенная солнечная активность вынудила Государственную комиссию отказаться от пуска. Валерий Быковский снова проделал путь от монтажно-испытательного корпуса, где космонавта облачали в скафандр, до корабля и обратно. Невозможно обрисовать состояние человека, который дважды оказывается не у дел из-за какой-то неведомой солнечной активности.
Через сутки с солнечной активностью справились. Ракета была заправлена компонентами топлива и окислителем. Быковский в третий раз занял кресло пилота в корабле. Но при заключительных контрольных операциях появилось замечание по работе системы управления — отказал блок гидроприборов.
Государственная комиссия собралась на срочное заседание. О ситуации доложили Королев и главный конструктор системы Кузнецов. Комиссия приняла решение: «Блок гидроприборов заменить. Провести автономные, а затем генеральные испытания всего носителя». Работа немалая, на несколько часов, а, возможно, и на сутки…
Заместитель Главкома ВВС маршал Руденко предложил Тюлину:
— Может, лучше отнести старт еще на сутки, Георгий Александрович?.. Появится какая-то определенность.
Но Королев и Келдыш высказались за продолжение работ, против откладывания пуска. Их мнение поддержало большинство членов Государственной комиссии. Космонавт оставался в корабле. Связь с «Ястребом» поддерживал командир отряда Юрий Гагарин. Он старался шутить, объяснял Валерию причины незначительной задержки старта несущественными мелочами…
В пятнадцать часов по московскому времени 14 июня «Восток-5» наконец начал успешный путь к орбите. Ближе к полуночи, когда корабль проплывал по небу над космодромом яркой рукотворной звездочкой, космонавт передал на командный пункт теплое приветствие и пожелал землянам спокойного сна.
Но на Байконуре не спали. Готовился старт «Востока-6». Валентина Терешкова тоже отправила в космос сердечные слова:
— «Ястреб», «Ястреб»! Мой горячий привет тебе, Валера. Я сгораю от нетерпения скорой встречи на орбите!
После томительных переживаний, которые довелось пережить командиру «Востока-5» на Земле, старт Терешковой удался на все сто процентов. Системы жизнеобеспечения «Востока-6», бортовые системы носителя, наземное оборудование — все действовало безотказно.
Полет Терешковой планировался на одни сутки. Но Валентина договорилась с председателем Государственной комиссии Тюлиным, что если физическое и моральное состояние ее останется хорошим, то продолжительность полета можно будет увеличить до трех суток и приземлить корабль одновременно с «Востоком-5».
На исходе первых суток полета «Чайка» сообщила:
— Самочувствие хорошее. Буду летать трое суток, как договорились, Георгий Александрович.
Государственная комиссия поддержала решение Валентины Терешковой, продлила полет до трех суток.
С наступлением вторых суток полета Терешкова неожиданно почувствовала себя неважно. То ли сказалась длительная невесомость, то ли дали вдруг о себе знать досрочные критические дни. На какое-то время прервалась даже радиосвязь с «Востоком-6». На командном пункте молчание «Чайки» породило определенную тревогу. Все мучились в неведении: что случилось? Радиомолчание «Востока-6» продолжалось свыше двух часов. Участившиеся переговоры с Быковским не помогали. И космонавт-5 не знал, что происходит у коллеги, хотя «Восток-6» в дневное время находился в поле его видения.
Все же первым на связь с «Чайкой» после томительного перерыва вышел Главный конструктор. Валентина объяснила свое радиомолчание Королеву тем, что слишком увлеклась съемками поверхности Земли при пролете над африканским континентом и советским Дальним Востоком.
Не обошлось без происшествий и во время приземления «Востока-6». После катапультирования «Чайка» решила полюбоваться куполом парашюта над собой и посмотрела вверх, туда, где находился обвод гермошлема скафандра. И неожиданно «железка» крепко щелкнула ее по носу. Пришлось Валентине после посадки, аж до возвращения в Москву, пудрить «досадную отметину» несколько больше обычного… Не нарушай инструкцию!
На другой день после приземления в районе Караганды, 20 июня, командиры «Востока-5» и «Востока-6» прибыли в Куйбышев, в привычный для космонавтов волжский особняк на отдых. Уже здесь космонавт-3, Андриян Николаев, был неразлучен с нареченной. Оказалось, Валентина и Андриян полюбили друг друга и расстались перед стартом «Востока-6» на Байконуре как невеста и жених. Этим строжайшим секретом Быковский поделился с Юрием Гагариным перед своим и Терешковой отчетом Государственной комиссии.
В полдень 5 ноября во Дворце бракосочетания на Чистых прудах Терешкова и Николаев стали женой и мужем, образовав первую «космическую семью». Документы новобрачных скрепили подписями: со стороны невесты — Валентина и Юрий Гагарины, со стороны жениха — Валентина и Валерий Быковские.
Генерал-майор Стаценко был категорическим противником разного рода служебных совещаний по всякому поводу. Вот и на Кубе, в экстремальных обстоятельствах, командир дивизии решил познакомиться с незнакомыми ему командирами частей и подразделений уже по месту их островной дислокации. Особенно интересовал его в этом смысле начальствующий состав подкреплений из 50-й ракетной армии. К тому же, насколько ему было известно, подполковник Сидоров был назначен в командование 79-го полка лишь в самый канун убытия части на Кубу. Так что о хорошем знании им деловых качеств новых подчиненных не могло быть никакой речи.
Правда, подготовка личного состава 1018-й ремонтно-технической базы не вызывала у Стаценко беспокойства. Ее командир подполковник Шищенко был участником Великой Отечественной войны, летчиком с высшим инженерным образованием.
Хорошо отзывались и о дивизионе майора Алексеева. Объективка на самого командира подчеркивала неизменное стремление тридцатидвухлетнего инженера к отличным показателям в служебной деятельности. Под стать Алексееву были и командиры стартовых батарей, старшие лейтенанты-инженеры Стуров и Сильницкий.
Когда 2 октября генерал Стаценко впервые появился в позиционном районе дивизиона Алексеева, то первым делом он спросил командира о полумесячном морском переходе из Севастополя, не испугались ли бойцы американских провокаций.
— Волков бояться — в лес не ходить, товарищ генерал, — ответил майор Алексеев.
— И это верно, — согласился комдив и тут же добавил: — Теперь главная задача подразделения, товарищ майор, как можно быстрее обустроиться, чтобы достойно ответить противнику, если возникнет в том необходимость.
Очень энергично действовал подполковник Сидоров. Командир 79-го полка умело использовал опыт строительства боевых стартовых позиций в своем бывшем полку, в Приекуле. Но тут имела место особая ситуация. Иван Силантьевич понимал, что никакого резерва времени на Кубе он не имеет, обстановка же с каждым днем становилась все более сложной. Ежедневно, по несколько раз, у берегов Острова свободы в разных прибрежных точках появлялись боевые американские корабли. Но особенно нагло и бесцеремонно вела себя авиация янки. Она не признавала никаких государственных границ.
За короткий срок, в изнуряющих условиях при температуре тридцать-сорок градусов, участившихся тропических ливнях, полк проделал огромную работу. Под пусковые столы на метровую глубину были залиты бетонные монолиты с анкерными болтами, проложено свыше двадцати километров внутрипозиционных грунтовых дорог. В ходе строительства было произведено почти полторы тысячи подрывов скальных пород, развернуты и благоустроены палаточные городки, полевые пищеблоки и склады. Ракеты Р-12 были укрыты вблизи боевых позиций в брезентовых штатных палатках, установленных на прочные бетонные площадки.
Первой в полку 8 октября заступила на боевое дежурство стартовая батарея майора Хлебникова, потом спустя четверо суток батарея капитана Лаурика. В течение следующей недели и остальные батареи обоих дивизионов подполковника Рудева и майора Алпеева полностью подготовились к боевым пускам.
Обе дивизионные батареи майора Алексеева заняли стартовые позиции 11 октября, но сборочная бригада майора Базанова все еще не получила из ремонтно-технической базы Шищенко ядерных головных частей. Майор Алексеев встретился с командиром 79-го полка Сидоровым 12 октября, спросил:
— Товарищ подполковник, когда сборочная бригада Базанова получит боеголовки, чтобы мой стартовый дивизион также мог заступить на боевое дежурство?
— Но подполковник Шищенко вооружает боеголовками только мой полк? — вроде резонно возразил Сидоров.
— А мне генерал Колосов в Шауляе сказал, что весь дивизионный боезапас, в том числе и для сборочной бригады майора Базанова, поступит в адрес только подполковника Шищенко, одним транспортом, — не согласился Алексеев.
— Пока ни я, ни Шищенко таких распоряжений от командира дивизии Стаценко еще не получали, — снова заявил Сидоров и добавил: — Завтра в полк приедет главный инженер соединения Тернов, тогда и будем с ним разбираться.
Ответ командира 79-го полка огорчил майора Алексеева, но разобраться до конца, позвонить в Бехукаль, в штаб дивизии, он не имел права, поскольку в соединении действовал строгий приказ о запрещении всяких телефонных переговоров на русском языке. В тот же день майор Алексеев все же встретился с командиром ремонтно-технической базы Шищенко, чтобы знать и его точку зрения на создавшуюся ситуацию.
Иван Васильевич хорошо принял сослуживца по 29-й ракетной дивизии, но ничего конкретного сказать Алексееву не смог: «Никаких распоряжений, Андрей Степанович, по части обеспечения вашего дивизиона головными частями я ни дома, ни на Кубе не получал». Шищенко тут же заметил, что на 11 октября он вообще не имеет боеголовок для Р-14. Командир дивизии Стаценко сообщил ему накануне, что в ближайшие двое суток ожидается прибытие специального транспорта, который, возможно, доставит недостающие головные части.
Командир 1018-й ремонтно-технической базы обрисовал непростую ситуацию, которая сложилась у него с укрытием ядерных головных частей к ракетам Р-12. Построенные для этой цели специальные хранилища из арочного бетона не удовлетворили ракетчиков по температурным параметрам, и от их использования пришлось вообще отказаться. По распоряжению генерала Стаценко ядерные головные части продолжали находиться в штатных автомашинах для транспортировки боезарядов.
Только 13 октября командир полка Корнеев получил наконец донесение от майора Алексеева. Командир 1-го дивизиона в завуалированной форме сообщал о сложившейся ситуации. Его ближайшие товарищи, Стуров и Сильницкий, занимаются привычным делом, более-менее обустроились на новом месте. Непривычными для них стали тропические ливни, продолжающиеся по полтора — два часа, и переходящие затем в дождь. Видимость во время ливней сокращается до пятнадцати — двадцати метров. Но сложное «геодезическое оборудование» и в этих условиях действует безотказно. Неделю назад он случайно встретил Сидорова. Он обратил внимание Алексеева на появление в расположении его группы большого количества крыс. Они то и дело перегрызают кабели и прерывают связь между «кооперативами»…
В конце письма Андрей Степанович попросил командира части, чтобы кто-то из «штабников» обязательно сообщил в семьи его товарищей по «группе» — Тимохова, Растольцева, Снегового, Стурова, Сильницкого, Базанова и других «сотрудников», — о том, что у них все в порядке и они надеются на скорое возвращение домой.
Владимир Егорович пригласил к себе Павлова, ознакомил его с письмом майора Алексеева и поручил связаться с семьями офицеров его дивизиона, уведомить о судьбе близких им людей. Труднее всего для Николая Ильича оказалось связаться с женами Снегового, Стурова и Сильницкого, которые уехали из гарнизона и находились у родственников в России и на Украине. Но замполит все-таки дозвонился и до них.
Около полудня 14 октября подполковник Шищенко сообщил Алексееву, что в Касильду доставлены боезаряды не только для 79-го полка Сидорова, но и для его отдельного подразделения. Командир 1018-й ремонтно-технической базы пообещал в предстоящую ночь доставить головные части для ракет Р-14 на своих специальных автомашинах.
Международная обстановка вокруг Острова свободы накалялась с каждым днем. Майор Алексеев однажды утром в середине октября заметил, что охрана боевых стартовых позиций его батарей, без согласования с ним, усилена отрядом кубинских солдат. Их командир, сержант Сократе, объяснил свое появление усилением диверсионной деятельности кубинских контрас и их возможной высадкой на побережье.
Вечером с командиром дивизиона встретился заместитель начальника штаба Группы войск полковник Анненков и потребовал оборудовать в течение двух ночей траншеи для укрытия личного состава вблизи стартовых позиций и на территории палаточного городка. Он также сообщил майору Алексееву, что для защиты его позиционного района с воздуха командующий Группы войск Плиев выделил из своего резерва две зенитно-ракетных батареи.
В оборудовании укрытий участвовали все, невзирая на ранги. Работа была очень тяжелая. В ход то и дело приходилось пускать то ломик, то кирку. Работали и днем, в сорокоградусную жару, укрываясь для маскировки только с появлением американских самолетов. На ладонях набили кровавые мозоли, но приказ командования был выполнен к сроку.
Никто не уведомил заранее майора Алексеева о предстоящем приезде руководителей Кубы в позиционный район дивизиона. Вместе с Фиделем и Раулем Кастро нагрянули пополудни 15 октября командующий Группы войск Плиев и командир дивизии Стаценко. Кубинские руководители с интересом осмотрели стартовые позиции батарей и ракеты, находящиеся поблизости в палатках. Командир дивизиона доложил Плиеву, что личный состав и техника подразделения находятся в повышенной боевой готовности.
Фидель Кастро поставил перед майором Алексеевым несколько интересующих его вопросов. Первым делом он спросил:
— Какова дальность стрельбы советских ракет?
— Свыше четырех тысяч километров, товарищ Фидель, — доложил командир дивизиона.
Председатель Революционного совета Кубы удовлетворенно качнул головой, тут же повернулся и задал вопрос Стаценко:
— Но на других позициях, в прошлые дни, товарищ генерал, мне называли дальность в две тысячи километров?
— Часть подполковника Сидорова в районе Ситьесита вооружена ракетами СС-4 «Сандал», — пояснил командир дивизии, — а дивизион майора Алексеева имеет на вооружении ракеты СС-5 «Скеан» со стартовой массой, превышающей семьдесят восемь тонн, вдвое большей, чем у «Сандала».
Фидель Кастро снова повернулся в сторону Алексеева:
— А через сколько времени в нынешнем состоянии батарея может произвести первый боевой залп?
Ответ Алексеева опять удивил кубинского руководителя:
— Через пять с половиной часов!
Фидель Кастро задумался и сделал обоснованный вывод:
— Значит, советские ракеты в состоянии поразить столицу Америки и другие крупные города?
— Именно так, товарищ Фидель, — почти одновременно подтвердили этот вывод Стаценко и Алексеев.
Тут же в разговор вступил генерал армии Плиев:
— Когда американская разведка узнает о советских ракетах на Кубе, товарищ Фидель, руководители США задумаются по поводу дальнейших действий в отношении вашей страны.
— Товарищ генерал, я тоже говорил об этом при встрече товарищу Фиделю, — вставил реплику Рауль Кастро. — Мы бесконечно благодарны вам за оказанную нам братскую помощь и солидарность.
Перед отъездом из расположения дивизиона майора Алексеева председатель Революционного совета Кубы попросил командира подразделения собрать в штабной комнате свободный от дежурства личный состав и произнес страстную речь в защиту нерушимой дружбы советского и кубинского народов.
Фидель Кастро закончил свою яркую речь традиционным лозунгом: «Родина или смерть! Мы победим!»
Через день генерал Стаценко вновь появился в расположении дивизиона Алексеева и сообщил командиру, что накануне кубинские руководители побывали также в полку подполковника Коваленко. Увиденное в 51-й ракетной дивизии произвело на Фиделя и Рауля Кастро огромное впечатление. Они всецело уверовали в то, что завоевания кубинской революции уже надежно защищены.
Еще 14 октября, во время очередного облета кубинской территории, разведчик У-2М сфотографировал наши стартовые позиции с ракетами Р-12. Но только вечером 16 октября из ЦРУ в Белый дом поступило сенсационное донесение о появлении на Кубе советских ракет с ядерными головками. Почти одновременно с этим угрожающие материалы о русских ракетах проникли в прессу и вызвали переполох. Из южных штатов десятки тысяч американцев устремились в северном направлении, подальше от опасности. На автострадах возникли многокилометровые пробки. Карибский кризис стремительно нарастал с каждым днем.
Утром 22 октября командиры всех ракетных частей и отдельных подразделений 51-й ракетной дивизии прибыли в Бехукаль, в штаб соединения, для участия в работе Военного совета Группы войск на Кубе. Но в связи с обострением обстановки и усилением американских провокаций против Острова свободы, всем участникам совещания было приказано до полуночи непременно вернуться в свои позиционные районы и ждать дальнейших указаний.
В этот же день стало известно, что президент Соединенных Штатов Кеннеди ввел военную блокаду Кубы. В ответ председатель Революционного совета Кубы Кастро объявил в стране осадное положение и привел войска в первую боевую готовность. А спустя четверо суток, когда, по данным разведки, ожидалось вторжение американских войск на Остров свободы, он приказал сбивать без предупреждения все военные самолеты янки, появившиеся над территорией Кубы.
Этот приказ первыми выполнили ракетчики 318-го зенитно-артиллерийского полка из батареи майора Гасиева вблизи города Банес. Полтора года назад поисковая группа майора первой встретила на берегу Волги Юрия Гагарина, вернувшегося с околоземной орбиты. Теперь отлично сработала система С-75, поразившая на высоте свыше двадцати двух километров усовершенствованный У-2М. Первая ракета оторвала «невидимке» крыло, вторая разнесла самолет в клочья. Классный пилот, майор Андерсен, погиб. Спустя около трех часов на малой высоте одной ракетой батареи Гасиева был уничтожен истребитель «Фантом-4»… Полеты американских самолетов над территорией Кубы прекратились.
Карибский кризис приблизился к последнему рубежу. Свыше сорока машин боевого обеспечения ремонтно-технической базы Шищенко совершили марш в арсенал, получили боезапас, комплектующие узлы, необходимую оснастку, чтобы доставить их в 79-й ракетный полк Сидорова и отдельный дивизион Алексеева для подготовки к боевому применению.
Планета Земля оказалась у края бездны — в одном шаге от начала третьей мировой термоядерной войны.
После Государственной комиссии, утвердившей Быковского и Терешкову командирами «Востока-5» и «Востока-6», Королев пригласил полигонных корреспондентов на стартовую площадку, чтобы показать им, как основательно проводятся генеральные испытания ракеты-носителя. Это было очень интересно. Одно дело наблюдать старт многометровой громадины и совсем другое — увидеть, как готовится она к работе, чтобы не случилось при запуске сбоев и отказов. На площадке продолжался непринужденный обмен мнениями.
Полушутливый вопрос Главного конструктора прозвучал для пишущей братии неожиданно:
— А что, хотел бы кто-нибудь из вас, товарищи журналисты, слетать на околоземную орбиту?
Габаритный Ребров из «Звездочки» тут же выступил вперед:
— Ну, уж меня, Сергей Павлович, вы нипочем не возьмете!
Королев знал большинство полигонных корреспондентов центральных газет по именам еще со времени запуска 1-го искусственного спутника Земли и легко парировал «демарш» Реброва:
— А ты не особенно волнуйся, Михаил, и тебя скоро сможем отправить, если, конечно, профессор Яздовский допустит по основным медицинским показателям.
— Вот это здорово, — ухватился за обещание Главного конструктора «правдист» Апенченко и лихо подзадорил коллегу: — Тебе стоит поторопиться, Миша. Возьми у космонавтов программу тренировок и не теряй времени, начинай тренироваться.
— Да нет же, никакой специальной подготовки совершенно не потребуется, — успокоил Королев. — Здорового человека отправим в космос с лучшим комфортом, чем вы из Москвы на «иле» добираетесь сейчас до Байконура.
После этих слов Сергея Павловича посмеялись вдоволь уже все корреспонденты — габаритные и не очень.
Говоря о космических полетах «всех», Главный конструктор имел в виду предстоящие запуски многоместных кораблей. Ему очень понравилась идея групповых полетов. Поэтому, прогнозируя старт многоместного корабля, их начали готовить сразу два. На первом предполагалось послать на орбиту экипаж из трех человек: командир — бортинженер — врач; на втором — двух пилотов, один из которых должен будет непременно покинуть корабль и выйти в открытый космос. Сергей Павлович заявил об этом на заседании Государственной комиссии, когда отчитывались о своем групповом полете Быковский и Терешкова:
— На орбите должны работать люди разных специальностей. Тогда можно будет наступать на космос широким фронтом. Нужно научиться выходить в открытый космос, работать вне корабля. Рано или поздно, но это обязательно потребуется делать.
Трудности с созданием многоместного корабля возникли сразу по причине увеличения его веса. А он возрастал значительно — с пяти до семи с лишним тонн. Требовалось соответственно нарастить энергетические возможности ракеты-носителя. Возросший вес обусловливался размещением экипажа и дублированием тормозной двигательной установки пороховым двигателем, обеспечивающим мягкую посадку корабля. В дополнение к парашютной системе, на спускаемом аппарате устанавливался твердотопливный двигатель, вступающий в работу перед самым приземлением.
Решение энергетической проблемы свелось к усилению блока третьей ступени, поскольку первые две оставались прежними от знаменитой «семерки». Они и в этом варианте полностью удовлетворяли Главного конструктора.
Основательной перекомпоновке подвергся интерьер корабля. Появились три некатапультируемых кресла со специально разработанной амортизацией и удобными ложементами. Система ориентации дополнялась новыми датчиками и более совершенными приборами. Принципиальным новшеством было то, что, по предложению Северина, Королев вообще отказался от скафандров. Трое космонавтов должны были лететь в спортивных костюмах.
К февралю шестьдесят четвертого были сформулированы основы проекта многоместного корабля. Представляя эскизы и проекты Главному конструктору, Феоктистов добавил:
— Беремся за это дело при условии, если в состав первого же экипажа будет включен бортинженер.
Королев пообещал в ответ:
— В трехместном космическом корабле, конечно, полетит по крайней мере хотя бы один инженер.
Через два с половиной месяца конструкторские и электрические отделы ОКБ получили исходные данные по многоместному кораблю. В мае Сергей Павлович отпустил группу инженеров в тот самый авиационный госпиталь в Сокольниках, в котором проходили отбор кандидаты в космонавты. В состав первой инженерной группы входил и Феоктистов.
Королев пошел на такой шаг не без внутренней борьбы. На долю конструкторов выпала гигантская нагрузка. Уже вовсю шла разработка проекта многоместного корабля, на котором планировался во время орбитального полета выход в открытый космос. К этим срочнейшим работам прибавлялась техническая документация по проекту будущего «Союза». Ко всему в ОКБ бурно обсуждался «Лунный проект», опирающийся на Н-1.
Главный конструктор решительно поддерживал однопусковой вариант полета, подобный американской схеме, принятой в проекте «Аполлон». Феоктистов же был категорически против такого варианта. Его аргументы были весомы: энергетические возможности ракеты «Сатурн-5» почти в полтора раза превосходили возможности Н-1. У американцев масса ракетной системы, стартующей с околоземной орбиты к Луне, составляла сто тридцать тонн, тогда как у нас набиралось только девяносто пять. Но эта система была еще впереди, а тут надо было готовить первый полет многоместного пилотируемого корабля.
Даже четыре месяца назад, когда научная и промышленная космическая кооперация во всю работала над переделкой одноместного «Востока» в многоместный «Восход», многим казалось совершенно невозможным создать в кратчайший срок сложнейшую, надежную машину. Но проводились дополнительные исследования, не прекращались испытания систем. Важнейшие из них Королев брал под свой личный контроль.
Особое место среди них он отводил системе мягкой посадки. Тут требовалась повышенная надежность. Сергей Павлович то и дело встречался с разработчиками, с Исаевым, добивался ускорения работ. Это он настоял на использовании двухкупольной парашютной системы. Когда она была изготовлена, Главный штаб ВВС стал добиваться проведения ее натурных испытаний путем сбрасывания макета корабля с самолета.
В июне на испытаниях, из-за отказа временного датчика, макет «Восхода» ударился о Землю. Главный конструктор поехал в Звездный, встретился с Феоктистовым, наигранно-шутливо спросил кандидата на полет в «Восходе»:
— Вчера на испытаниях «шар» ударился о Землю, разбился из-за отказа в системе приземления… Теперь, Костя, не боишься лететь на первом «Восходе»?
— Нет, не боюсь, Сергей Павлович, — твердо заявил Феоктистов и добавил: — Конструкция системы приземления выполнена надежно. Я в ней полностью уверен. А тут выявилась досадная техническая ошибка датчика.
Перед отъездом из Центра подготовки Королев встретил в учебном корпусе Титова, спросил космонавта-2 о делах.
— Заканчиваю второй курс академии. Думаю над темой выступления на научно-практической конференции по космосу, — бодро ответил наставнику Титов.
— А что тут думать, Герман? Твоя тема лежит на поверхности, — заметил Главный конструктор. — Возьми хотя бы контроль за положением корабля на орбите. Или еще лучше, займись астроориентацией. Это тебе, по-моему, ближе.
— Спасибо, Сергей Павлович. Я так и сделаю, — поблагодарил своего наставника Титов.
После участившихся проблем со здоровьем в конце июня Королев подробно озадачил своих заместителей, а сам взял короткий отпуск и вместе с женой отправился инкогнито в Чехословакию. Избрал не санаторий «Карловы Вары», а активный отдых, чтобы как следует познакомиться с братской страной.
Первые четыре дня Королевы посвятили осмотру Праги. После победного сорок пятого, когда ему удалось только проехать по ней из конца в конец на трофейном «опеле», город сильно изменился, обустроился, похорошел.
Затем «профессор Сергеев» ознакомился с научно-исследовательским авиационным институтом и испытательной лабораторией в Летнянах. Там его внимание привлекла тренировочная пилотская кабина транспортного самолета Л-29. Вслед за тем Сергей Павлович побывал на авиационном заводе в Водоходах, который серийно выпускал эти практичные машины.
Продолжительной получилась остановка в Пльзене. Он осмотрел маневровый локомотив на «Шкодовке», построенный с использованием пластика. После этого побывал на машиностроительном заводе, сооружающем реактор для первой в стране атомной электростанции. Здесь внимание Главного конструктора привлекла закрывающая его сложная крышка.
В промышленном Брно Королевы ознакомились с производством охотничьего оружия. В Бланко он побывал на «Метре», а в Готвальдове — на знаменитом «Свите».
На авиазаводе в Куновицах совершил воздушную прогулку на учебном самолете Л-200 и даже некоторое время, после сорокалетнего перерыва, взял на себя управление машиной, восхитился легкостью ее пилотирования.
На «Новой Гуте» Королев познакомился с организацией труда в кузнецком и сталелитейном цехах. Здесь металлурги похвастались уникальным прессом, работающим под давлением двенадцать тысяч тонн. Главный конструктор в ответ сообщил им, что в Советском Союзе действует пресс с усилием семьдесят тысяч тонн!
Посетив затем Словакию, Королевы остановились на отдых в отдельном домике вблизи Штребского плеса в Высоких Татрах. А в полдень 16 июля рейсовый самолет доставил их в Москву.
В конце июля, когда опытный «Восход» выставили на привычном заводском пролете, Королев позвонил Каманину:
— Николай Петрович, новая машина готова. Хочу показать ее испытателям нашей техники. Соблюдем традицию и с многоместным кораблем. Приезжайте.
В ОКБ прибыл большой космический десант — те, кто уже летал, и те, которые продолжали подготовку к полетам. Сергей Павлович, улыбнувшись, распорядился:
— Места в корабле занимают Гагарин, Комаров и Волынов.
Когда космонавты в таком порядке разместились в пилотских креслах, осмотрелись, Главный конструктор заключил:
— Вижу, что по объему получается для начала неплохо. По весу, это я знаю из расчетов, тоже вписываемся нормально. Значит, товарищи космонавты, планируем в сентябре полет троих.
Вечером 21 августа состоялось заседание Государственной комиссии, рассмотревшей вопрос о готовности ракеты-носителя и многоместного корабля-спутника «Восход» к орбитальному полету. Был заслушан доклад Королева. Хотя Главный конструктор и доложил о полной готовности системы к старту, все же и он вынужден был признать наличие у нее существенных недостатков.
Размещение экипажа на «Восходе» получилось крайне стесненным. На каждого его члена приходилось пространства и воздуха впятеро меньше, чем это имело место на «Востоке». Система не предусматривала средств спасения экипажа в течение первых двадцати семи секунд полета в случае аварии носителя. С двадцать седьмой по сорок четвертую секунду спасение экипажа получалось затруднительным. Далее, до пятьсот первой секунды экипажу обеспечивалась посадка на нашей территории, и до выхода на орбиту, на пятьсот двадцать третьей секунде, — за ее пределами. Не имел положительного решения и отказ парашютной системы «Восхода» при спуске с орбиты. Кроме того, полностью исключалась возможность благополучной посадки корабля за счет естественного торможения — экипаж не располагал для этого достаточными запасами воздуха, пищи и воды. Не исключалась вероятность перегрева «Восхода» при спуске.
Вопрос о составе экипажа первого многоместного корабля конкретно не рассматривался. Комиссия лишь познакомилась с кандидатами на полет — Комаровым, Волыновым, Лазаревым, Катысом, Феоктистовым, Егоровым и Сорокиным. Каждый из них коротко доложил о себе и о готовности к полету. Было принято предварительное решение о пуске технологического корабля «Восход» до 5 сентября и о полете его с экипажем в середине месяца, ориентировочно 15–20 сентября.
На заседании Государственной комиссии 17 сентября был исследован вопрос о причине не отстрела крышки парашютного люка на «Восходе» при испытаниях в Феодосии. Докладывал заместитель главного конструктора Черток. Борис Евсеевич признал, что отказ произошел по вине разработчиков системы в ОКБ. Затем выступил Сергей Павлович. Он заявил, что электросхема перерабатывается заново, основные ее элементы будут непременно дублированы. Королев согласился с предложением Тюлина: подготовить и вновь провести испытания «Восхода» в Крыму. Вместе с тем он попросил Государственную комиссию разрешить пуск корабля с манекенами в последних числах сентября, независимо от результатов феодосийских испытаний.
Закрыв заседание, Тюлин попросил остаться в зале Королева, Руденко, Каримова, Мрыкина и Каманина. Георгий Александрович сообщил, что в ЦК партии и Совете Министров СССР очень интересуются составом экипажа «Восхода». Тут же от своего имени и от имени Королева он внес предложение послать в полет Комарова, Феоктистова и Егорова. Керимов и Мрыкин поддержали это предложение. Против названного состава выступил Каманин.
Считая определение состава экипажей прерогативой руководства Центра подготовки, «главный куратор» космонавтов обрисовал неизбежные трудности предстоящего полета на «Восходе», привел сравнительную характеристику кандидатов Лазарева и Егорова и рекомендовал вместо Егорова включить в экипаж подполковника Лазарева. Маршал Руденко согласился с предложением Каманина и заявил, что это предложение по составу экипажа «Восхода» командование ВВС доложит Совету Министров СССР.
Главный конструктор был не согласен с такой заменой в экипаже, бросил в адрес Руденко обидную реплику:
— Главный штаб ВВС всегда ставит нам палки в колеса! Придется мне готовить своих космонавтов-испытателей!
Сентябрь был на исходе, но Королев все не разрешал планировать старт «Восхода», пока беспилотный корабль не выполнит всю программу предстоящего полета без замечаний. Его заключение по этому поводу было памятно всем сотрудникам ОКБ: «Перед полетом должно быть абсолютно и полностью отработано все — от „а“ до „я“. Только так и не иначе!»
В полдень 27 сентября Главный конструктор возвратился в Москву с космодрома, чтобы подбодрить Нину Ивановну, которая находилась в больнице в ожидании сложной операции. Врачи назначили ее на 1 октября, и Королев снова отправил на Байконур для продолжения подготовки к полету «Восхода».
В тот же день Королев получил радостное сообщение: система посадки в эксперименте сработала в Феодосии безупречно.
— Я другого результата и не ожидал, — прокомментировал событие Сергей Павлович.
Предстартовые дни «Восхода» разрывали Королева на части. 30 сентября он снова спешит в Москву. Убедившись, что операция у Нины Ивановны прошла благополучно, Главный конструктор тут же вылетел на Байконур.
Вечером, накануне полета, Королев появился в стартовом домике и предложил космонавтам подышать свежим воздухом. Сергей Павлович долго смотрел на Луну, потом повернулся к космонавтам:
— Самому хотелось бы полететь туда, но возраст не позволит. Поручаю эту задачу вам. Вы и полетите.
Старт многоместного «Восхода» состоялся 12 октября в десять тридцать по Москве. В просторной комнате командного пункта раз за разом Главный конструктор включается в радиопереговоры с экипажем.
— «Рубин!»… «Рубин!»… Доложите «Заре» о самочувствии.
— Отлично! Отлично! Отлично! — один за другим докладывают Комаров, Феоктистов и Егоров.
Следующий вопрос Королева — Феоктистову:
— Константин! Как выполняется научная программа?
— Все идет штатно, Сергей Павлович, — отвечает инженер-исследователь. — Время летит быстро, а работы очень много.
— Так что же, Константин Петрович, — улыбка впервые озаряет лицо Главного конструктора. — Могу оставить тебя на сверхсрочную работу. Но учти, двойной оплаты и отгулов не планируется.
— Готов сутки отработать на общественных началах, — слышится в ответ бодрый голос Феоктистова.
Не забыл Королев и врача Бориса Егорова:
— Борис, не забудь проколоть всем пальцы. И себе сделай укол. Иначе чем будешь отчитываться?
— Пока уколами не занимался, Сергей Павлович. По часам слежу за давлением и температурой, — докладывает Егоров.
Главный конструктор, умевший смело идти на риск, никогда не шел на него зря, бездумно, бесцельно. Особенно щепетильно он поступал в случаях, когда речь шла о жизни и безопасности людей.
Полет «Восхода» был спланирован на одни сутки, хотя мог продолжаться значительно дольше. По инициативе Феоктистова, Комаров обратился к Главному конструктору с просьбой:
— Увидели много интересного, Сергей Павлович. Хочется кое-что уточнить, разобраться глубже. Экипаж просит Государственную комиссию продлить полет еще на одни сутки!
— Программу полета менять нет оснований, товарищи, — возразил Королев. — Цель вашего полета достигнута. Лучше в следующем полете пойдем на новое качество. Потребуется выйти в открытый космос. Вот когда станет важным срок пребывания экипажа на орбите. Так что будем выполнять утвержденную программу.
Программа полета была выполнена. После анализа обстановки на борту «Восхода», состояния космонавтов и условий передачи команд на спуск Государственная комиссия приняла решение произвести посадку корабля 13 октября в начале семнадцатого витка.
Первые подтверждения о прохождении команд на спуск поступили с наших морских судов, находящихся у берегов Африки. На командном пункте с нетерпением ждали сигналов, подтверждающих срабатывание тормозной двигательной установки и отделение спускаемого аппарата от приборного отсека.
Мощные радиопеленгаторы «Круги» засекли спускающийся «Восход» над Кавказом. Вскоре с командного пункта ВВС поступил очередной доклад: «Объект подходит к району Кустаная. Прошла команда на отстрел крышки парашютного люка».
Через считанные минуты динамик доносит новый доклад с командного пункта ВВС: «Летчик Михайлов на самолете Ил-14 видит в воздухе объект в сорока километрах восточнее Марьевки». Одиннадцать с половиной минут спустя слова генерала Кутасина тонут в громе аплодисментов: «Летчик Михайлов видит корабль „Восход“ и около него трех человек, машущих ему руками».
Сергей Павлович тихо, почти шепотом, произносит:
— Неужели все кончено, и экипаж многоместного корабля вернулся из космоса без единой царапины?.. Никогда бы никому не поверил год назад, что из «Востока» можно сделать «Восход» и слетать на нем в космический полет сразу трем космонавтам!
Торжественное собрание личного состава военно-воздушной инженерной академии имени Жуковского, посвященное 46-й годовщине Советской Армии и Военно-Морского флота, готовилось особенно тщательно. Начальник академии генерал-лейтенант Волков поручил политическим работникам обязательно привлечь к участию в нем обучающихся в академии космонавтов — Гагарина, Титова, Николаева, Поповича и Быковского. Гвоздем концертной программы вечера стало выступление солиста Ленинградской филармонии Эдуарда Хиля. Популярный певец с подъемом исполнил самые известные свои песни и в заключение по просьбе Юрия Гагарина спел шуточную песенку «Как хорошо быть генералом».
Этот номер, однако, не понравился генералитету академии. Начальник политотдела генерал Кемзин обратился в Главпур и предложил упорядочить репертуар Хиля. Певца пригласили на беседу. Охранители «чистой идеологии» объявили строгое решение: «Мы решили помочь вам, Эдуард, разобраться в самом себе. Год не будете петь на концертах и приглашаться на телевидение». С тем огорченный исполнитель и уехал в Ленинград.
Прошла всего неделя. Гагарин оказался гостем Пахмутовой и тут узнал о создании новой песни «Обнимаю небо». Александра Николаевна выразила желание, чтобы ее непременно исполнил Эдуард Хиль. Гагарин согласился быть посредником, позвонил в Ленинград и предложил Эдуарду срочно приехать в столицу. Хиль приехал и тут только выяснилось, что его концертные выступления на целый год запрещены.
Но приближалось 8 марта. Пахмутовой очень хотелось, чтобы ее новая песня прозвучала на концерте в канун Международного женского дня и тридцатилетия Юрия Гагарина. На «общем совете» было решено, что Эдуард немедленно приступает к разучиванию песни, а проблему его выступления на праздничном концерте в Колонном зале Дома cоюзов решает Гагарин.
Утром 2 марта Юрий появился в Главпуре, на Фрунзенской набережной. Генерала армии Епишева еще не было на месте. Пришлось обождать, конечно. Когда начальник Главпура вошел в приемную и увидел первого космонавта Земли, то сразу же пригласил его к себе. Гагарин объяснил цель своего приезда:
— Алексей Алексеевич, речь в песне идет об итальянском генерале и итальянском капрале. Никакого покушения на авторитет наших генералов в ней нет. Италия входит в НАТО и Хиля, напротив, надо благодарить, что он в такой иронической форме показывает командный состав агрессивного военного блока.
Епишев не скрыв удивления по поводу ситуации с песней, уточнил:
— А кто конкретно из сотрудников Политуправления беседовал после концерта в академии имени Жуковского с Хилем?
— Этого я не знаю, — признался Гагарин. — Эдуард сказал мне, что это были два молодых полковника.
— Что требуется от меня, Юрий Алексеевич?
— Композитор Пахмутова хотела бы, чтобы ее новая патриотическая песня «Обнимая небо» была исполнена Эдуардом Хилеем в праздничном концерте, посвященном Международному женскому дню.
— Ну и пусть исполняет, — заключил встречу начальник Главпура. — А я постараюсь выяснить у себя, кто принял запретное решение в отношении Хиля. Считайте, что я его отменил.
Гагарин тут же поехал к Пахмутовой и сообщил ей приятную весть. Искренне рад был такому исходу и Эдуард Хиль. Певец пообещал, что перед исполнением новой песни Александры Николаевны он непременно объявит о посвящении ее тридцатилетию первого космонавта планеты, Юрия Алексеевича Гагарина…
Подготовка полетов первых многоместных кораблей получилась не таким простым делом, как казалось Каманину вначале. Особенно трудно решался вопрос о составах экипажей «Восходов». Сам их состав размывался, выходил за рамки влияния Главного штаба ВВС. Против такого обстоятельства решительно выступал маршал Руденко. Основные трудности упирались в кандидатуры научных сотрудников и врачей. Для трехместного корабля Каманин предложил знакомые кандидатуры: Волынов — командир, Комаров — летчик-испытатель, Лазарев — летчик-врач. Маршал Руденко согласился с мнением Николая Петровича. Их общее мнение поддержал и Главком ВВС Вершинин. В крайнем случае командование ВВС соглашалось на замену подполковника Лазарева врачом Центра подготовки космонавтов Сорокиным.
А вот Королев придерживался другого мнения: Комаров — командир, Феоктистов — научный сотрудник, Егоров — врач. Главный конструктор был «повязан» данными ранее обещаниями Феоктистову и Яздовскому о непременном включении в состав экипажа многоместного корабля бортинженера ОКБ и врача — сотрудника научно-исследовательского авиационного медицинского института. С таким составом трехместного «Восхода» был согласен председатель Государственной комиссии Тюлин и ее члены, генералы Мрыкин и Керимов.
На полет в первом «Восходе» в качестве научного сотрудника претендовал еще доктор технических наук, профессор института автоматики и телемеханики Академии наук СССР Георгий Катыс. Его кандидатуру горячо поддерживали академики Келдыш, Ишлинский и Трапезников.
Особые возражения у командования ВВС вызывали Катыс и Егоров. Когда в середине июня началась специальная подготовка группы к полетам на «Восходах», Катыса пригласили в политотдел Центра подготовки на беседу.
Член Военного совета Главного штаба ВВС Бабийчук, начальник Центра подготовки Кузнецов и его замполит Никерясов задавали кандидату на полет далеко не простые вопросы. Вначале они касались его работы и научных интересов, темы докторской диссертации. Кузнецов, естественно, спросил о состоянии здоровья, спортивных увлечениях и составе семьи.
Задавать ключевые вопросы выпало полковнику Никерясову. Николай Федорович спросил: «Почему профессор Катыс не в партии?», «Собирается ли подавать заявление о приеме?» Ответы Георгия: «Считаю себя пока не готовым к такому ответственному шагу» и «До сих пор как-то не задумывался над партийной перспективой», явно не удовлетворили «экзаменаторов».
Катыс был в панике: «Что делать?» Но он понимал, что вступление в партию — дело не одного месяца. Поэтому пообещал подумать над вопросом и в ближайшее время принять «разумное, оптимальное решение».
В конце июля, перед тренировкой на центрифуге, Георгий неожиданно спросил у Феоктистова: «С тобой, Константин, разговор в парткоме уже состоялся?» Сотрудник королевского ОКБ признался: «Нет, Георгий, не состоялся». Ответ конструктора «Восхода» воодушевил Катыса. Он посмотрел на Феоктистова с сочувствием и решил про себя, что тот на полет в первом «Восходе» вообще не котируется и, значит, одним конкурентом становится меньше. Георгий продолжал сохранять надежду и готовился к старту.
Накануне заседания Государственной комиссии 21 августа, которой предстояло рассмотреть вопрос о предполагаемом составе экипажа для первого «Восхода», генерал Каманин встретился с маршалом Руденко. Были высказаны откровенные суждения:
— Должен вам сказать, Сергей Игнатьевич, что у меня нет полной уверенности в Катысе и Егорове как наиболее вероятных кандидатах на первый полет в трехместном корабле.
— Что ты имеешь в виду, Николай Петрович? — уточнил заместитель Главкома ВВС.
«Главный куратор» космонавтов четко высказал свои замечания по кандидатурам претендентов:
— Катыс и Егоров лишь удовлетворительно перенесли испытания на невесомость. Врачи Центра подготовки очень сомневаются, смогут ли Катыс и Егоров успешно выполнить полетное задание.
— А что ты скажешь о готовности Феоктистова, Николай Петрович? Он разве безупречен?
— Скажу, что и у Константина не все в порядке со здоровьем, Сергей Игнатьевич. В детстве он перенес язву желудка, а в летном деле, как ты знаешь, это солидный дефект. Если хотя бы у одного из трех членов экипажа корабля случится в полете плохое самочувствие, оно может стать причиной вынужденной посадки и даже еще более серьезного происшествия.
— Что ты предлагаешь, Николай Петрович?
— Я предлагаю представить на утверждение более надежный состав экипажа: Волынов — командир, Комаров — летчик-испытатель, Лазарев — летчик-врач. Все летчики идут без всяких замечаний. Майор Комаров сработает испытателем не хуже Катыса, а Лазарев в состоянии стать на орбите семейным врачом.
— В каком состоянии находится инструкция экипажу «Восхода» по системе аварийного спасения и радиосвязи, Николай Петрович? — переменил тему разговора Руденко.
— Инструкция практически готова, Сергей Игнатьевич, — доложил Каманин. — Она уже подписана Гагариным и через неделю будет представлена на утверждение Главкому Вершинину.
Старт «Восхода» стремительно приближался. Вопрос о составе экипажа первого многоместного корабля все еще оставался открытым. В полдень 14 сентября, уже находясь на Байконуре, Каманин встретился с Главным конструктором и предложил видоизменить вариант первоначальной «тройки», на котором до этого настаивало командование ВВС. Теперь она выглядела так: Комаров, Феоктистов, Лазарев. Сергей Павлович не согласился. Он вновь заявил, что выступает категорически против кандидатуры Лазарева, за включение вместо него Егорова, который, по его мнению, лучше подготовлен и к полету, и для будущей научной работы.
В связи с отсрочкой запуска «Восхода» Каманин вернулся в Москву и в середине последней декады сентября встретился со всеми кандидатами на полет в экипаже многоместного корабля. Все они выглядели хорошо, полностью закончили подготовку к старту и терпеливо ожидали вызова на космодром.
«Главный куратор» космонавтов подбодрил их:
— Все вы в основном подготовлены к полету. Шансы каждого на включение в состав экипажа примерно равны. Но кто конкретно полетит — это пока что никому не известно. Мы все узнаем об этом за два-три дня до старта.
24 сентября Николай Петрович вновь встретился с маршалом Руденко, который сообщил «главному куратору» космонавтов, что пару дней назад он разговаривал с Тюлиным и от имени Главкома ВВС дал согласие председателю Государственной комиссии на окончательный вариант экипажа «Восхода»: Комаров, Феоктистов, Егоров.
Пополудни 5 октября Королев, Тюлин, Руденко, Каманин, Мрыкин и Керимов приехали в гостиницу к космонавтам, которые чуть больше часа назад прилетели на Байконур. Никто из них еще не знал точно, кто именно полетит на «Восходе». Они настороженно ожидали, не скажут ли им что-либо определенное сейчас члены Государственной комиссии.
После совместного обеда с очень вкусной ухой состоялись показательные соревнования ветеранов на теннисном корте. Увлекательное зрелище преподнесли своим зрителям Королев и Каманин. Главный конструктор, прилично владевший ракеткой в молодости, на этот раз из-за отсутствия игровой практики нередко отправлял мячи в аут и в конце концов уступил. После игры Сергей Павлович возбужденно прокомментировал итог: «Во всем нужна сноровка, закалка, тренировка. Надо, хотя бы иногда, уметь побеждать самого себя».
Вечером прошло очередное заседание Государственной комиссии. Заслушав доклады разработчиков систем и представителя полигона о готовности носителя и корабля к старту, комиссия приняла решение о технологическом запуске «Восхода» на следующий день с двумя манекенами на борту. Так сказать, для полной гарантии. Полет прошел успешно, без существенных замечаний.
Утром в десять 9 октября Государственная комиссия приняла окончательное решение: «Произвести пуск многоместного корабля „Восход“ с экипажем 12 октября в десять тридцать по московскому времени». Доложив о готовности к полету семи космонавтов, генерал Каманин предложил включить в экипаж первого «Восхода» Комарова, Феоктистова и Егорова. Члены комиссии Гагарин, Королев, Руденко, Мрыкин и Тюлин выступили с пожеланиями успешного полета членам утвержденного экипажа.
Кандидаты на первый полет в многоместном «Восходе» были достойны друг друга. И каждый по-своему.
Владимир Комаров выделялся в первом отряде разве что основательной инженерной подготовкой и наравне с Беляевым удостоился прозвища Академик. Он, как мог, помогал товарищам в точных дисциплинах. Не кичился этим. Но по числу дельных вопросов преподавателям уступал, пожалуй, только Гагарину. Придирчивые врачи обнаружили у него сердечную экстрасистолу, намеревались исключить Владимира из отряда по состоянию здоровья. После обследования в медицинской книжке появилась категорическая запись: «В течение шести месяцев противопоказаны перегрузки, парашютные прыжки». Это был жестокий приговор. На полгода прервались тренировки в Центре подготовки.
Но Комаров проявил волю, выстоял. Он никого не упрашивал. Летчик требовал дать ему возможность делом доказать, что имеет право на космический полет. За Владимира горой встал весь отряд. И вот теперь он первый кандидат, чтобы взлететь командиром на «Восходе».
Ни на йоту не сомневался в Комарове и генерал Каманин и дал ему весьма лестную характеристику.
Владимир Комаров эрудирован, сдержан в отношениях с товарищами, всегда готов прийти им на помощь. Успешно выдержал полный тренировочный курс в Центре подготовки космонавтов. Любознателен. Достоин возглавить экипаж первого многоместного космического корабля.
Научный сотрудник в экипаже «Восхода» — Константин Феоктистов, кандидат технических наук, участник Великой Отечественной войны, закончив «Бауманку», работал в научно-исследовательском институте, где председатель Государственной комиссии Тюлин возглавлял научную часть. Диссертацию, посвященную динамике полета королевской «семерки», выполнял под руководством профессора Тихонравова.
В октябре пятьдесят седьмого стартовала ракета Р-7, которая вывела на орбиту 1-й искусственный спутник Земли. Феоктистов был напрямую причастен к этому событию. После него Константин окончательно поверил в реальность задуманного, переставшего быть далекой юношеской мечтой. 12 апреля шестьдесят первого Феоктистов находился на космодроме, видел грандиозное зрелище исторического старта, слышал в Куйбышеве доклад Юрия Гагарина о совершенном полете.
С того дня Константин стал доказывать Главному конструктору необходимость включения в космический экипаж ученого. Доказывал страстно, горячо, убедительно. Подав заявление на имя Королева, мотивировал свою просьбу тем, что ему как проектанту космических кораблей полет очень важен для дела. Сергею Павловичу импонировала такая настойчивость. В ожидании решения Феоктистов много работал. И готовился. Прошел ускоренный цикл тренировок в Центре подготовки космонавтов.
На заседании Государственной комиссии Константина Петровича представлял лично Главный конструктор:
— Руководитель проектного отдела ОКБ Константин Феоктистов характеризуется только с положительной стороны. Энергичен, вдумчив, порученные задания выполняет быстро и старательно. Действует последовательно. Самокритичен…
Тут Сергей Павлович прервал представление своего кандидата и поделился сокровенным:
— Недавно, находясь в отпуске в Чехословакии, мне удалось полетать на новой машине Л-200. Очень понравилось. Вернулся и решил полететь на «Восходе», но Константин уговорил уступить это право ему. Ничего не поделаешь — он на двадцать лет моложе меня. Так что его и рекомендую к полету.
Так получалось чаще всего, что представлять Егорова любознательной аудитории, известным людям приходилось командиру экипажа Комарову. Владимир Михайлович поворачивался к Егорову и уважительно говорил:
— Это наш семейный доктор!
После полета 1-го искусственного спутника Земли Бориса было уже не остановить. Он просто рвался в космонавты. Его судьбу окончательно определил полет Гагарина. Егоров был в числе тех, кто встречал Юрия на берегу Волги после полета 12 апреля. Заявления о включении кандидатом в отряд космонавтов писал трижды и добился своего — его включили!
Врача Егорова, разумеется, представлял на заседании Государственной комиссии медик, профессор Яздовский:
— Борис Борисович, нет, лучше просто Борис, более чем на десять лет моложе своих товарищей по экипажу. Ему всего двадцать семь. Но его настойчивости могут позавидовать и более взрослые мужи. Я скажу о Егорове так: он умеет добиваться поставленной цели и в экипаже «Восхода» будет очень полезен своим коллегам, а в будущем — советской медицинской космической науке. Надеюсь, что Борис продолжит свои исследования в области устойчивости вестибулярного аппарата человека. Егоров станет первым представителем мировой медицины, побывавшим на околоземной космической орбите.
День старта многоместного корабля 12 октября выдался на Байконуре тихим, морозным. При высокой перистой облачности видимость приближалась к двадцати километрам. Условия для пуска были почти идеальными.
Ровно в восемь по местному времени в последний раз собралась вблизи ракеты Государственная комиссия, чтобы, заслушав доклады служб борта и полигона о готовности к полету, принять окончательное решение о старте.
В десять пятнадцать автобус доставил космонавтов на стартовую площадку. Комаров, Феоктистов и Егоров шутили, держались молодцами. Одетые в легкие шерстяные костюмы, они, по сравнению с предшественниками в скафандрах, выглядели вблизи ракеты совершенно непривычно.
Старт «Восхода» прошел безупречно. Но какими же долгими показались участникам исторического действа эти неполные девять минут до заветной цифры «523»!.. Но вот, наконец, динамик разносит по командному пункту волнующее сообщение о выходе корабля на околоземную орбиту. Раздается всеобщий вздох облегчения. Первый трудный этап полета завершился успешно. Теперь сутки новых тревог и ожиданий благополучного возвращения «Восхода» на Землю.
Во время дежурства ночной оперативной группы, возглавляемой Каманиным, вызывали беспокойство два обстоятельства: рост температуры внутри корабля с пятнадцати до двадцати одного градуса и понижение пульса у Егорова до сорока шести ударов во время сна. Сам Борис, проснувшись, почувствовал холод от иллюминатора и попросил Феоктистова уступить ему среднее пилотское кресло. Других существенных происшествий во время полета «Восхода» не наблюдалось.
По предложению Гагарина, государственная комиссия приняла решение доставить космонавтов после приземления вблизи Целинограда не в Куйбышев, как это делалось раньше, а на Байконур. Там организовать послеполетное медицинское обследование и заслушать доклады членов экипажа о полете.
Приближения момента приземления экипаж ожидал с определенным напряжением. Какой она получится — первая, так называемая мягкая посадка? Перед самым касанием Земли у Феоктистова возникла мысль: «Вдруг при проходе зоны интенсивного нагрева люк щупа, выключающего тормозной двигатель, открылся, и щуп просто сгорел в пламени раскаленной плазмы?»…
Посадка «Восхода» выдалась «мягкой», такой, что искры посыпались из глаз. Шар перевернулся, и космонавты повисли на привязных ремнях вверх ногами. Ближе всех к входному люку оказался Комаров — он вылез первым, за ним Егоров, потом Феоктистов. Огляделись. Обнялись по случаю завершения полета. Тут же разом увидели самолет-разведчик. Помахали ему руками. Появившийся вскоре вертолет поисковой группы доставил космонавтов в Кустанай. Там их уже ждали.
Заранее было предусмотрено, что из ближайшей от посадки точки состоится телефонный разговор командира экипажа Комарова с Хрущевым. Но ожидание почему-то затягивалось. Наконец, около трех часов дня в Кустанайский обком партии позвонил министр Смирнов и сообщил, что разговор с Хрущевым не состоится и космонавтов можно отправлять на Байконур.
В десять по Москве 14 октября — заседание Государственной комиссии. Вопрос традиционный — доклад экипажа «Восхода» о результатах полета. Прозвучали интересные детали. Феоктистов не скрыл, что нередко чувствовал себя летящим вверх ногами. Егоров, в унисон коллеге, сказал, что он все время ощущал себя стоящим на коленях с опущенной вниз головой. Комаров доложил, что условия для суточного полета «Восхода» хотя и были стесненными, все же позволили членам экипажа в основном успешно выполнить свои полетные задания. Конечно, стабилизация корабля при посадке требовала усовершенствования. Особенно это касалось его ориентации при соприкосновении с Землей.
После торжественного обеда, устроенного председателем Государственной комиссии Тюлиным в честь экипажа «Восхода», создателей корабля и организаторов полета, Комаров, Феоктистов и Егоров встретились со стартовой командой полигона. Во время встречи маршалу Руденко передали приказ Главкома ВВС Вершинина о немедленном вылете в Москву.
Постановление Пленума ЦК партии от 14 октября о снятии Хрущева со всех постов поразило многих. Пришлось Комарову переделывать свой рапорт руководителю страны по прибытии во Внуково и текст выступления на Красной площади. Не стало теперь такого единого лица. Первым секретарем ЦК КПСС стал Брежнев, председателем Совета Министров СССР Косыгин.
Пополудни Королев и Тюлин улетели в Москву. Перед отъездом их на аэродром Каманин встретился с Главным конструктором и попробовал убедить его в необходимости переноса старта «Восхода-2» с ноября на март — апрель шестьдесят пятого. Он мотивировал свое предложение тем, что еще до четырех месяцев потребуется КБ Алексеева для доработки скафандра космонавта, которому предстоял выход в открытый космос. Сергей Павлович не выразил полного согласия на такой перенос, но его первоначальное решение о ноябрьском пуске было, наверное, поколеблено.
Политические занятия с офицерским составом подразделения после завтрака 26 октября вместо майора Алексеева проводил капитан Тимохов. Международная обстановка складывалась крайне напряженно, и Павел Николаевич решил построить их в форме вопросов и ответов. Так он частенько поступал на занятиях с сержантским составом в последнее время. И просчитался замполит. Пошло оно не по его сценарию. Сделав небольшую вводную по ситуации вокруг Кубы, Тимохов предложил задавать ему вопросы. И первый же вопрос старшего лейтенанта Любаса явно обескуражил Павла Николаевича. Лучший оператор дивизиона спросил:
— Я правильно понял вас, товарищ капитан, что если американцы начнут высадку своих войск на территории Кубы, то наш дивизион должен будет нанести ядерный удар по военным объектам Соединенных Штатов?
— Должны мы нанести удар по военным объектам Америки или не должны, товарищ старший лейтенант, ответ последует скоро. По этому вопросу, видимо, будет принято в Москве специальное постановление… — уклончиво ответил Тимохов.
— А вы лично как думаете? — не отступал Любас.
— Ты задаешь такие вопросы, Любас, на которые Павел Николаевич ответить не может, — вмешался в дискуссию комбат Стуров.
— Я, Сергей Николаевич, обращаюсь к замполиту дивизиона и хочу услышать его личное мнение, — возразил комбату Любас.
Тимохов все молчал, продолжал соображать, что же ответить настырному оператору. Его как-то выручил Растольцев:
— Мы люди военные, Любас, — сказал начальник штаба, — и без приказа старшего командования действовать не должны, какая бы острая ситуация ни сложилась.
— Это ты, Георгий, запросто отвечаешь на вопрос, когда полетит на околоземную орбиту наш многоместный корабль-спутник, — вмешался в разговор постоянный участник дискуссий с Любасом по космосу начальник двигательного отделения старший лейтенант Кабешев. — А тут надо взвесить многие обстоятельства и в нашей стране и во всем мире.
— Но раз вооруженные силы нашей страны приведены в боевую готовность, значит, решено, что медлить с отпором врагу никто не имеет права? — косвенно поддержал коллегу оператор старший лейтенант Зубарев. — В училище нам преподавали историю. Подполковник Мулюк настойчиво убеждал нас, что начало Великой Отечественной войны наше руководство проворонило, а потом это упущение обернулось для страны дорогой ценой. Сам можешь сделать вывод — ошибка не должна повториться.
Капитан Тимохов тут же поддержал Зубарева:
— Вот вам и ответ, Любас. Старший лейтенант Зубарев высказал очень верное суждение. Без приказа свыше мы не можем действовать самостоятельно. Но в случае высадки американцев на территорию Кубы приказ по поводу наших ответных действий поступит без промедления.
Когда майор Алексеев вернулся из поездки в полк Сидорова с генералом Гарбузом, замполит откровенно, с оттенком неудовлетворенности, рассказал ему об острой дискуссии на политзанятии. Командир дивизиона не удивился:
— У меня, Павел Николаевич, такие дискуссии на политзанятиях — обычное дело. Считай, что и твое занятие с офицерским составом вполне удалось.
Сразу после возвращения из позиционного района подполковника Сидорова генерал Гарбуз созвал на совещание командный состав дивизиона и объявил, что уже третьи сутки вооруженные силы Советского Союза находятся в повышенной боевой готовности. «Особенно это касается ракетных войск, — подчеркнул Леонид Стефанович. — А всему контингенту войск на Кубе вообще следует быть начеку». Перед обедом вместе с Алексеевым и Растолцевым заместитель командующего Группы войск побывал, в который раз, на стартовых позициях батарей, в хранилище боезапаса.
Генерал-майора Гарбуза отличала хорошая зрительная память. Заслушав доклад командира батареи Стурова, он напомнил ему о недавних встречах в Капустином Яру. Только теперь комбат вспомнил этого энергичного полигонщика, который ненавязчиво учил зеленого ракетчика мерам предосторожности при заправке изделия компонентами горючего и окислителем. Гарбуз потребовал тогда особенно тщательно проверить герметичность соединений, чтобы не допустить даже малейшей утечки окислителя. Он предупредил Стурова, что испаряющийся кислород не опасен для здоровья, но расхолаживает организм, делает человека менее бдительным в работе. В этом его главная опасность.
Около восемнадцати часов вернувшийся в штаб дивизиона майора Алексеева генерал Гарбуз получил по телефону условный сигнал на испанском языке. Тут же заместитель командующего Группы войск пригласил к себе майоров Алексеева и Базанова и приказал последнему доставить на стартовые позиции батарей ядерные боеголовки. Леонид Стефанович предупредил начальника сборочной бригады, что после осмотра и комплектации боезарядов он лично возглавит колонну спецмашин во время ответственного марша. Командир дивизиона получил его указание об объявлении боевой тревоги и выводе на стартовые позиции батарей дублирующих боевых расчетов.
Состояние повышенной боеготовности сохранялось до конца дня 27 и всю ночь на 28 октября. Сам генерал Гарбуз не сомкнул глаз ни на минуту и сновал с одной стартовой позиции на другую, как челнок. Командный состав подразделения отдыхал по три-четыре часа, согласно утвержденному генералом графику…
28 октября. Эту дату хорошо помнят все, побывавшие на Кубе в конце шестьдесят второго. Она застолбила себя в истории как пик Карибского кризиса. Никто не знал, что может произойти с минуты на минуту. Доминировал кардинальный вопрос: «Сохранится ли на Земле отчаянное политическое противостояние СССР и США, или планета погрузится в пучину термоядерной войны с непредсказуемыми последствиями для всего человечества?»
В этот день завершилась почти недельная полоса тревожных секретных посланий из Москвы в Вашингтон и обратно. Кульминацией противостояния стал телефонный разговор Кеннеди и Хрущева. Когда 28 октября устная договоренность лидеров сверхдержав получила закрепление в письменных обязательствах сторон, весь мир отошел от ядерной бездны и вздохнул с облегчением. После Лаосского и Берлинского кризисов шестьдесят первого года противоборствующим титанам удалось преодолеть и более трудный Карибский кризис шестьдесят второго. Далось это ответственное решение нелегко.
Овальный кабинет в Белом доме во все сутки грозного кризиса не покидали брат президента Роберт и испытанный советник Кеннеди по политическим вопросам Сэлинджер. Назревали события, которые могли привести Америку к еще большему позору, чем тот, что пережила страна полтора года назад, побитая вместе с кубинскими контрас в заливе Кочинос.
Обсуждение реалистичного послания премьеру Хрущеву было трудным, порой просто заходило в тупик. Осознание того, что Красную Кубу придется оставить в покое, приходило постепенно, под прессом неизбежных роковых последствий. Ни одному из дискуссантов не хотелось верить в такую неизбежность, но другого выхода из кризиса не имелось.
Ново-Огарево тоже не знало до той поры столь бурных дебатов. Петушились многие — Брежнев, Подгорный, Кириленко. Не отставал и сам премьер. Но деваться было некуда. Все упиралось в непреложный факт — не уберешь ракеты с Кубы, может случиться роковая термоядерная война.
Обязательство Советского Союза — вывод с кубинской территории ракет средней дальности с ядерными боезарядами и полка бомбардировщиков Ил-28 — вполне устраивало правительство США и паникующих американцев.
Обязательство Соединенных Штатов — ненападение на Кубу, снятие морской блокады Острова Свободы и вывод с территории Турции ракет средней дальности «Юпитер» — также следовало признать лучшим из всех возможных вариантов для нашей страны. «Холодная война» переходила в фазу непрерывной тлеющей конфронтации с еще неясными перспективами.
Около пятнадцати часов по Москве 28 октября генерал армии Плиев объявил командиру 51-й ракетной дивизии Стаценко содержание директивы министра обороны Малиновского. Ею предписывалось: в течение трех суток демонтировать все стартовые позиции ракетных частей и подразделений, и в течение ноября дивизию передислоцировать в Советский Союз. Ядерный боезапас сосредоточивался в районе Силуэты и после проверки закладывался на временное хранение. Командующий Группы войск особо распорядился, что ядерные головные части должны быть отправлены на Родину в числе первых «исключительных грузов».
Личный состав соединения действовал умело и организованно. И по-настоящему оперативно. Пополудни 31 октября, когда командующий Группой войск Плиев, в сопровождении Генерального секретаря ООН У Тана и посла СССР в Гаване Алексеева, появился в штабе 51-й ракетной дивизии, генерал Стаценко доложил Иссе Александровичу о полном демонтаже боевых стартовых позиций во всех ракетных частях и подразделениях. У Тан до конца дня, в сопровождении Плиева, Алексеева и Стаценко, побывал в позиционных районах полков Сидорова и Коваленко и лично убедился в достоверности доклада командира ракетного соединения.
Не прошло и суток, как в полдень 1 ноября Стаценко был ознакомлен в штабе Группы войск с новой директивой министра обороны Малиновского о срочной отправке ракет в Советский Союз. Директива устанавливала жесткие сроки — до 10 ноября все боевые изделия должны быть загружены на корабли и вместе с частью войск покинуть кубинские порты. Ракетчикам были выделены транспортники, застрявшие на Кубе по причине морской блокады Острова свободы американским военным флотом.
В полдень 4 ноября генерал Стаценко провел в Бухекале оперативное совещание с командирами частей и отдельных подразделений. Он распорядился в канун 45-й годовщины Великого Октября провести в полках и ремонтно-технических базах торжественные собрания, пригласить на них командование кубинских соединений и руководителей городов, расположенных поблизости от их позиционных районов.
На собрание личного состава полка Сидорова приехали командир пехотной дивизии капитан Педро и секретарь партийного комитета Карденаса Массо.
Открыв собрание и произнеся краткую речь в честь праздника, подполковник Сидоров предоставил слово капитану Педро. Командир кубинского соединения говорил около часа. Он поблагодарил Советское правительство и наш народ за оказанную Кубинской республике бескорыстную помощь, провозгласил здравицу в честь советско-кубинской дружбы. А партийному секретарю Карденаса очень понравился концерт полковой художественной самодеятельности. За два месяца пребывания на Кубе наши солдатские артисты успели разучить три народные песни Острова Свободы на испанском языке и с блеском исполнили их на концерте. Во время торжественного ужина Массо попросил Ивана Силантьевича повторить показанный концерт на следующий день для жителей города. Подполковник Сидоров пообещал выполнить просьбу, но требовалось согласовать этот вопрос с командованием соединения.
Майор Алексеев случайно узнал от подполковника Шищенко о карнавале в Карденасе 7 ноября. Именно так секретарь Массо назвал праздничное мероприятие в честь советского праздника. Андрей Степанович тут же поручил замполиту Тимохову связаться с политотделом дивизии и выяснить, возможно ли офицерам подразделения выехать в город. Полковник Пшеничный, не раздумывая, дал согласие.
Когда автомашины с офицерами из отдельного дивизиона приблизились к городской площади, до краев заполненной народом, концерт полковой самодеятельности только еще начался. Поздравляя Алексеева с праздником, подполковник Сидоров спросил:
— Андрей Степанович, кубинцы любят долгие мероприятия. Не найдется ли у тебя несколько человек, которые дополнят моих самодеятельных артистов своими номерами?
— Но я ведь не знал о намечающемся концерте, Иван Силантьевич, — с сожалением ответил Алексеев. Подумав с минуту, он добавил: — У меня в самодеятельности участвуют в основном сержанты, а они остались в позиционном районе.
В разговор тут же вступил замполит Тимохов:
— Нет, товарищ командир, пару номеров мы все же можем добавить для концерта дружбы.
— Какие номера ты имеешь в виду, Павел Николаевич? — командир дивизиона повернулся в сторону замполита.
— Старший лейтенант Любас прочитает свои стихи, посвященные Кубе. Старшие лейтенанты Данильченко и Зубарев выступят с акробатическим этюдом. А старший лейтенант Кабешев прочитает отрывок из поэмы «Василий Теркин» Твардовского, — уверенно ответил Тимохов.
— Вот и хорошо, даже три номера набирается, — удовлетворенно заметил подполковник Сидоров.
Праздничный концерт на центральной площади Карденаса, при стечении свыше тридцати тысяч жителей города, прошел с исключительным успехом. Апофеозом выступления наших ракетчиков стало коллективное исполнение всеми присутствующими на карнавале, знаменитой советской «Катюши». Почти все кубинцы пели нашу песню на русском языке.
В заключение концерта партийный секретарь Массо выступил с приветственной речью в адрес советских воинов. Он поблагодарил великий Советский Союз за военно-экономическую помощь Кубинской республике. Площадь тысячеголосо скандировала в ответ: «Родина или смерть! Мы победим!», «Фидель и Хрущев борются за общее дело революции!» И тут же над городом зазвучал «Интернационал».
Но карнавал продолжался. Танцы на улицах Карденаса иссякли только утром. Руководители города очень сожалели, что ракетчикам пришлось покинуть торжество в полночь — у них продолжалась воинская служба. А офицеры мысленно уже неслись через моря и океан на Родину…
В предпоследний день пребывания на Кубе, 9 ноября, генерал Стаценко разрешил майору Алексееву вывезти на пляж весь состав своего подразделения. Это стало главным поощрением личного состава за безупречную службу. Купались на пляже ближайшего санатория. Его директор, товарищ Ламан, предупредил командира дивизиона, что в прибрежной зоне много хищных рыб, барракуд и акул, которые нападают на людей. Поэтому выходить в море можно только группами. Один или два человека из группы должны иметь в руках специальные пики для защиты от хищников.
Но армейские подразделения революционной Кубы продолжали быть начеку. По всему побережью несли круглосуточную вахту боевые дозоры из трех — пяти солдат. Вблизи дозоров размещались хорошо замаскированные пушки и пулеметы. Командиры подразделений зорко наблюдали за ситуацией на море в бинокли. На горизонте все еще появлялись корабли янки.
На груди у дозорных солдат на тонких шнурках было подвешено что-то вроде мундштука. Майор Алексеев поинтересовался у сержанта Альмейдо, с которым познакомился здесь же, на пляже, что это такое. Командир роты пояснил Андрею Степановичу, что эту палочку артиллеристы закусывают зубами во время стрельбы, чтобы уберечь от прорыва ушные перепонки. Сержант Альмейдо тут же снял с шеи свою палочку и подарил Алексееву на память.
Личный состав дивизиона Алексеева закончил погрузку на корабль 10 ноября и вечером покинул акваторию гостеприимного порта Касильда. Хотя всем было известно, что предзимняя Атлантика отличается жестокими штормами, это никого уже не страшило — солдаты возвращались домой. Предчувствие скорой встречи с любимой Родиной согревало сердца.
Штормы пришлось, конечно, перетерпеть. Сильных, за пятнадцать суток похода, выдалось два — у Бермудских островов и в Бискайском заливе. Зато Северное и Балтийское моря оказались на редкость спокойными. Волнение в два-три балла теперь и у ракетчиков считалось легким бризом. Около полудня 25 ноября корабль пришвартовался у пирса Балтийска.
Прямо из комендатуры порта майор Алексеев позвонил в штаб части. Полковник Корнеев находился на месте, как будто ждал звонка от командира 1-го дивизиона. Он знал о возвращении контингента наших войск с Кубы на Родину, но и генерал Колосов не смог назвать Владимиру Егоровичу точную дату, когда именно это произойдет, ведь морской поход не предсказуем.
Командир полка Корнеев тут же связался с Шауляем, уточнил у генерала Колосова вопрос: «Поданы ли в Балтийск эшелоны для личного состава его подразделения и сборочной бригады майора Базанова?» Все оказалось исполненным, как надо. Но только когда утром 29 ноября дивизион Алексеева вновь занял привычное местоположение на боевом комплексе в Жагари, закончилась для него длительная заграничная командировка, распространяться об истинном содержании которой настоятельно не рекомендовал «особист» капитан Свирин. Почти полгода треволнений канули в Лету, и будто они не существовали.
Через полмесяца, 14 декабря, член Военного совета, главный инженер армии генерал Любимов, в присутствии генерала Колосова, перед строем части, вручил командиру 1-го дивизиона майору Алексееву Почетную грамоту Военного совета 50-й ракетной армии за образцовое выполнение важного государственного задания. Он также сообщил, что вопрос о награждении особо отличившихся на Кубе воинов правительственными наградами уже рассматривается в Главном штабе ракетных войск.
Начало шестьдесят третьего задало напряженный ритм всему году. Личный состав подразделения, сдав необходимые зачеты армейской квалификационной комиссии, вновь заступил на боевое дежурство с ракетами Р-14. Подавляющая часть офицеров получила наконец долгожданные очередные отпуска. Жилой городок заметно опустел на целый месяц.
Как ни старалась Вера, но сын упорно не хотел признавать появившегося в доме родителей отца. Выходило, что период его кубинского отсутствия не прошел для Леньки бесследно. Он мыслил реальными категориями: «Бабушка есть, дедушка есть, мама есть, а вот папы нет». Отношения с сыном наладились только к концу первой недели отпуска, а он получился не так уж и долог.
В середине апреля Алексеевы вернулись в гарнизон. А в мае в дивизии и в полку произошли разительные перемены. Командир дивизии генерал Колосов уехал в Москву на учебу в академию Генштаба. На его место был назначен полковник Корнеев. Командир 1-го дивизиона Алексеев, досрочно удостоившийся очередного звания «подполковник», был назначен вместо Владимира Егоровича командиром полка. Его дивизион возглавил, ставший майором, Стуров. Подполковник Павлов уехал вместе с командиром в Шауляй начальником политотдела соединения, а на его место замполита части был назначен «кубинец», майор Тимохов.
Работая над «Лунным проектом», Королев, не без участия Мозжорина, понял, что так называемая пакетная схема для тяжелого носителя непригодна. Такую мысль в ноябре шестьдесят четвертого как раз и высказал в споре Юрий Александрович. Давний сподвижник Главного конструктора сделал это фигурально: «Ошибка, которую мы отказываемся признать сегодня, завтра обязательно утроится, Сергей Павлович».
Тогда и родилась идея создания ракеты по моноблочной схеме со сферическими баками большого диаметра. Получалась фантастическая по тем временам конструкция. Заместитель Главного конструктора Мишин возразил: «А как будем доставлять узлы с Куйбышевского машиностроительного завода на Байконур?» В самом деле, диаметр первой ступени носителя достигал почти семнадцати метров! Королев признал: «Проблема есть. По железной дороге такой габаритный груз не доставишь».
Возникло несколько вариантов транспортировки конструктивных узлов. Вначале сам Сергей Павлович предложил построить специальный самолет-гигант. Его зам Бушуев пошел гораздо дальше. Он выдал дорогостоящий проект: из Куйбышева конструкцию на барже спускать на Каспий, а там либо построить специальный канал, либо проложить в песках автомагистраль до Байконура. Другой зам, Воскресенский, предложил использовать дирижабль или перенести заводские цехи на полигон и там готовить всю конструкцию. Маловероятным показалось предложение члена Совета главных Бармина о строительстве нового космодрома.
Варианты не заканчивались голым обсуждением. Они обязательно анализировались, просчитывались экспертами. В конце концов остановились на оптимальном варианте: сделать конструкцию технологичной, а сборку габаритных узлов производить в монтажно-испытательном корпусе на Байконуре.
Работы над проектом Н-1 проводились в сложных условиях. Не хватало производственных мощностей: требовалось изготавливать в год не менее четырех экспериментальных ракет, а возможностей имелось только на полторы. Наступивший шестьдесят пятый не облегчил сложившуюся ситуацию. Сроки вынужденно растягивались. Комплектация срывалась, сборка узлов оттягивалась на месяцы. Еще труднее решался вопрос о создании испытательных стендов и экспериментальных установок для доводки узлов. Главные конструкторы встали на путь серьезных послаблений к требованиям наземной отработки: «Дорого и долго, — утверждали они. — Будем отрабатывать в лете».
Серьезным тормозом в продвижении проекта Н-1 явилась проблема баков для горючего и окислителя. Шесть баков носителя имели форму сфер диаметром от тринадцати до пяти метров. Такое решение объяснялось тем, что у сферической емкости минимальная площадь поверхности по отношению к объему, минимальная толщина оболочки при нагружении внутренним давлением, минимум теплопритоков и теплоизоляции.
Но эти плюсы не компенсировали их конструктивный недостаток. Сферические емкости можно компоновать только по схеме с подвесными баками. К тому же изготовление баков шести типоразмеров требовало разработки и строительства уникальных сварочных стапелей и штампов. Вот почему директор научно-исследовательского экспертного института Мозжорин и выступил против использования в «Лунном проекте» такой схемы. Она действительно уступала схеме с несущими топливными баками.
Выбор для столь мощного носителя нетоксичных компонентов — керосина и кислорода — являлся дальновидным и рациональным решением. И хотя такая композиция относится к взрывоопасным, уже накопленный опыт, низкая стоимость, имеющаяся производственная база, а главное — экологическая чистота компонентов делали выбор оправданным и перспективным.
Не менее сложно решался вопрос о приемлемой для Н-1 двигательной установке. Задел готовых ЖРД на кислородно-керосиновом топливе был неприемлем для нового носителя из-за их малой размерности и технического несовершенства. Требовался двигатель с уровнем тяги, на порядок превышающим достигнутый к тому времени. Это была сложнейшая задача, требующая конструкторского риска, концентрации усилий смежников, дополнительного времени. Главный конструктор настойчиво добивался кооперации с ОКБ Янгеля и Челомея, но его предложения не были приняты в расчет. Более того, ОКБ Королева и Янгеля оказались вообще на вторых ролях. Решающие предпочтения были отданы работам ОКБ Челомея.
Более простым и коротким представлялся путь создания двигательной установки из нескольких десятков ЖРД. Возобладало мнение, что тридцать двигателей в одной связке — это хорошо, поскольку можно методически увеличивать ее надежность путем отключения в полете дефектных двигателей. При этом выключался и нормально работающий, расположенный симметрично. Вот почему Сергей Павлович и заказал Кузнецову ЖРД с тягой сто пятьдесят тонн.
Но последующий опыт показал, что система аварийного выключения «Корд» не успевала диагностировать «заболевший двигатель» и своевременно выключить его. Он взрывался. Таким образом, рушилась сама идея многодвигательной связки.
При создании носителя Н-1 был нарушен неписаный закон ракетостроения — обязательная огневая отработка на стендах всех ракетных ступеней. Тут этим правилом пренебрегли. В целях экономии времени и средств было решено не строить стенд для первой ступени. Центр тяжести отработки искусственно перенесли на этап летных испытаний. Оказался недооцененным масштабный фактор — большая размерность носителя, каждый пуск которого являлся событием в жизни всей страны.
Не ладились дела у Кузнецова. Аварии на стендах следовали одна за другой. Вроде бы подтверждались опасения Глушко в возможности завязки устойчивого рабочего процесса в камере сгорания такой размерности на кислородно-керосиновом топливе — взрывоопасном и несамовоспламеняющемся. Именно поэтому Валентин Петрович применил на Р-7 четырехкамерный ЖРД.
На заседании Военно-промышленной комиссии 25 ноября был заслушан доклад Королева о готовности к старту «Восхода-2». Главный конструктор смело заявил, что корабль готов, готова шлюзовая камера. Дело за скафандром пилота, которому предстоит выйти в открытый космос. Его конструкция еще находилась в доработке. Оборонный министр Устинов поставил вопрос: «А зачем нужно выходить в открытый космос?» Снова потребовались разъяснения Главного конструктора:
— Летая в космос, Дмитрий Федорович, нельзя не выходить в него. Такая операция может потребоваться при встрече кораблей на околоземной орбите, при проведении специальных наблюдений, а также в случае необходимости ремонтных работ на внешнем оборудовании корабля. Нельзя исключать и такую ситуацию, когда экипаж одного корабля должен будет оказать помощь экипажу другого.
Доводы Королева прозвучали весомо.
В отличие от первого «Восхода» «Восход-2» имел шлюзовую камеру. В камеру из кабины корабля вел внутренний люк, а из нее в открытый космос — другой, внешний. Оба люка открывались либо вручную, либо с помощью электродвигателя.
Перед выходом пилота в шлюзовую камеру давление в ней выравнивалось с давлением внутри корабля. Только тогда открывался внутренний люк и пилот «заплывал» в шлюзовую камеру. Внутренний люк закрывался, и пилот открывал внешний люк для покидания шлюзовой камеры. Люк при этом оставался открытым.
После «свободного плавания» космонавта за бортом корабля он возвращается в шлюзовую камеру, закрывает внешний люк. Вновь сравнивается давление внутри корабля и в шлюзовой камере. Тогда открывается внутренний люк, и космонавт возвращается в свое пилотское кресло. При спуске шлюзовая камера отсоединяется от корабля и в дальнейшем, как и приборный отсек, сгорает в плотных слоях атмосферы.
Скафандры у выходящего в открытый космос пилота и остающегося в корабле командира экипажа были одинаковыми. Ведь и командир, в случае необходимости, должен быть готов выйти из корабля и оказать экстренную помощь товарищу.
Особое внимание Главный конструктор уделил герметизации скафандра. Его оболочка состояла из нескольких слоев, а в шлеме имелось двойное герметическое остекление и защитный фильтр. От солнечного жара космонавта спасало специальное синтетическое покрытие. На спине у выходящего за борт пилота располагался небольшой ранец с суточным запасом кислорода.
На следующий день после заседания Военно-промышленной комиссии Главный конструктор пригласил к себе на производство в Подлипки генерала Каманина и весь отряд космонавтов, чтобы ознакомить их с «Восходом-2». Традиционно приехал Гагарин, планируемый экипаж корабля, Беляев и Леонов, а также их возможные дублеры, Горбатко и Хрунов.
Когда испытатели космической техники подошли к кораблю, снабженному впереди каким-то «странным наростом», Сергей Павлович объяснил предназначение шлюзовой камеры. Тут же он предложил Леонову облачиться в скафандр и выполнить предстоящий эксперимент выхода через шлюзовое устройство. Он занял по времени около двух часов. В дальнейшем, во время практических тренировок, корабль помещали в барокамеру с вакуумом, соответствующим разреженности воздуха на высоте тридцать шесть километров, и тщательно отрабатывали технологию реального выхода в открытый космос.
В середине декабря Главный конструктор организовал на Байконуре показ космической техники. Планируемый экипаж «Восхода-2» демонстрировал операцию выхода за борт корабля. Леонов облачился в скафандр, не надев защитный чехол. Это не прошло мимо внимания Королева. Он велел непременно надеть чехол, чтобы в процессе выхода из корабля не цепляться за многочисленные вентили и технологические скобы.
Стремительно пролетели для Главного конструктора январь и февраль шестьдесят пятого. Сразу после полудня 9 марта «космический десант» из Звездного прилетел на Байконур. День выдался по-весеннему теплым и солнечным. Однако по мере приближения старта «Восхода-2» напряжение возрастало. Сергей Павлович признался академику Благонравову: «Даже тогда, когда, казалось бы, все тщательно проверено, остается доля риска, которая не дает покоя. Такая сложная у нас техника».
В письме жене с космодрома Королев писал:
«Мы стараемся все делать, не торопясь, основательно. Наш девиз: беречь людей. Дай-то бог нам сил и умения достигать этого всегда, что, впрочем, противно закону познания жизни. И все же я верю в лучшее. Все мои усилия, мой разум и опыт направлены на то, чтобы предусмотреть, предугадать как раз то худшее, что подстерегает нас на каждом шагу в неизведанное».
Ближе к полуночи 15 марта генерал Тюлин позвонил Главному конструктору. Сергей Павлович еще не спал.
— Три часа назад заходил к космонавтам, — поделился он с председателем Государственной комиссии. — Приятно было на них смотреть, Георгий. Собранны, веселы, к работе готовы.
— У тебя, Сергей, имеются какие-то сомнения? — поставил прямой вопрос генерал Тюлин.
— Сомнения, — послышалась усмешка на другом конце провода. — А ты, Георгий, разве живешь без сомнений?
— У меня должность сейчас такая, товарищ Главный конструктор, — ответил председатель Государственной комиссии. — Я должен ставить под сомнение все то, что ты придумываешь со своим конструкторским коллективом.
— А что думаешь, о предстоящем полете?
— Зная твою щепетильность, верю в полный успех эксперимента с выходом Леонова.
Дальше разговор пошел уже намного бодрее. Сергей Павлович вернулся к мысли о космонавтах:
— А ты знаешь Георгий, Леонов собирается взять с собой на борт толику цветных карандашей и подготовить отчет о полете в красках. Вообще, он, конечно, молодец. Я одобрил его намерение.
— А что ты скажешь о Беляеве? Генерал Каманин считает его одним из лучших в отряде. Я с этой оценкой согласен.
— Беляев — человек зрелый, многоопытный. Он, как и Комаров в прошлом полете, наверняка не подведет.
— Я тоже так думаю. Павел Иванович очень импонирует мне своей сдержанностью и умением анализировать сложившуюся ситуацию. В нашем деле — это похвальное качество.
— Правильно, Георгий. Я ведь из-за Комарова и Беляева, в связи с их проблемами со здоровьем, едва не рассорился с Яздовским. Повздорил с ним очень крупно.
— А что Владимир Иванович не верил в их возможное выздоровление и возвращение в отряд?
— Он настойчиво предлагал мне обоих отчислить из Центра подготовки. Но я не дал такого согласия. Спасибо, Каманин меня здорово поддержал.
— Что ты сказал, Сергей, ребятам при встрече?
— Я не скрывал от них сложностей предстоящего полета. Предупредил, что главное в их действиях — четкость. Надо постоянно учитывать все обстоятельства и принимать разумные решения. Всего на земле предусмотреть невозможно.
Тут Королев замолчал на минуту, а потом перевел разговор на другую тему, спросив:
— А ты почему не спишь, Георгий?
— Думаю о наших проблемах, в том числе о твоих взаимоотношениях с Глушко и Мозжориным.
— И что же ты думаешь об этих отношениях?
— Думаю, что Мозжорин — наш твердый единомышленник, а вот Валентин Петрович тормозит твой «Лунный проект» по причине собственных сомнений в его осуществимости.
— А ты знаешь, Георгий, почему Челомей уволил недавно сына Хрущева, Сергея, из своего ОКБ?
— Слышал о каких-то претензиях к нему по работе, но деталей дела не знаю. Мало ли что может прийти в голову Владимиру Николаевичу. Он ведь человек амбициозный.
— Сергей будто бы стал мешать ему в работе. Брежнев ведь не станет щедро финансировать сомнительные проекты, как это делал поначалу Никита с ракетой УР-700.
— Понятно. Теперь буду знать детали. А вообще, скажу тебе прямо, Сергей, что ты взвалил на свои плечи слишком тяжелую ношу… Производство техники, открытый космос, «Лунный проект». Тут на одни согласования нужно столько времени, что…
Но Главный конструктор не позволил давнему сподвижнику довести свою мысль до конца:
— Не надо сочувствий. Ты ведь знаешь, Георгий, что я этого не люблю.
— Раз не любишь, тогда ложись спать, — бодро закончил разговор Тюлин. — Завтра на Государственной комиссии продолжим предметную дискуссию… Спокойной ночи, Сергей.
С приходом Брежнева пошли сдвижки в руководстве, сменялись люди на местах, но подходы и оценки остались практически прежними. Отцом космонавтики теперь стали называть нового лидера. Это нравилось Леониду Ильичу. Он подписывал нередко явно невыполнимые постановления, щедро раздавал государственные награды и почетные звания. В результате появилась целая армия лизоблюдов.
Сразу после заседания Государственной комиссии 17 марта Сергей Павлович имел продолжительную беседу с генералом Каманиным. «Главный наставник» космонавтов рассказал Королеву, со слов Главкома ВВС Вершинина, о последнем заседании Совета обороны страны в начале марта. Дискуссия развернулась на нем нешуточная. Сыр-бор разгорелся по поводу принятия на вооружение и постановки на боевое дежурство в ракетных войсках стратегического назначения пусковых установок и ракет Р-9А конструкции Королева.
Положительное решение по этому вопросу принималось еще при Хрущеве. Теперь требовалось лишь окончательно его утвердить. Такое предложение и внес генерал Мозжорин. Обосновал его Юрий Александрович довольно убедительно — имеются производственные мощности, налажен серийный выпуск ракет. Ведущее ОКБ страны согласно курировать войсковую эксплуатацию наземных и шахтных комплексов. Но первый заместитель министра обороны Гречко выступил против. Свое отрицательное отношение он мотивировал тем, что уже на подходе более дешевые мобильные пусковые комплексы.
Главный конструктор с интересом выслушал Николая Петровича, но все его мысли в этот момент были подчинены предстоящему полету «Восхода-2». На каждом этапе своей напряженной творческой жизни Королев умел выделить главное звено и всеми силами добивался реализации поставленной задачи.
На рассвете 18 марта Главный конструктор вновь появился в стартовом домике. Беляев и Леонов еще спали. Все делалось по утвержденному им распорядку. Тут же Королев направился на стартовую площадку. Погода резко изменилась. Похолодало. Выпал свежий снежок. Предстартовые работы на корабле и на борту продолжались. Когда появились Исаев и Ткачев, переговорил с ними. Оба главных конструктора подтвердили, что на этот раз и тормозная двигательная установка, и парашютная система непременно должны обеспечить качественную мягкую посадку.
При проверке системы ориентации «Восхода-2» неожиданно погас сигнальный транспарант. Специалисты быстро разобрались с дефектом. Сергей Павлович подозвал главного конструктора корабля Богомолова, предупредил:
— Александр Павлович, следует тщательно проанализировать сбой. В лаборатории надо воспроизвести ситуацию, выяснить истинные причины сбоя, и завтра доложите мне о результатах… Дефект не должен впредь повториться!
Ровно в шесть — «предзаправочное заседание» Государственной комиссии. По существу, уже формальные доклады разработчиков систем и полигонщиков по результатам предстартового контроля. Утверждается окончательное решение о готовности корабля и носителя к полету.
Главный конструктор нервно прохаживается по площадке, пристально вглядываясь вдаль. Наконец-то. Белоголубой автобус доставляет к ракете оба экипажа. Беляев и Леонов уже в скафандрах. Горбатко и Хрунов помогают товарищам выйти из автобуса. Командир Беляев докладывает генералу Тюлину о готовности экипажа к полету.
Особое пожелание — от Главного конструктора:
— Дорогие мои орелики! Науке требуется очень серьезный эксперимент. Если в космосе случатся какие-нибудь неполадки, то вы сами должны принять разумные решения.
Перед входом в лифт Сергей Павлович придерживает Леонова за рукав, трогательно просит его:
— Леша, я не буду тебе много советовать и желать. Я попрошу тебя только об одном: ты выйди из корабля и войди обратно. Вот и все. Рекордов мне не надо. Попутного тебе солнечного ветра!
Вопрос о составе экипажа «Восхода-2» решился вроде бы сам собой. Никто ни с кем не спорил, не доказывал, что для такого полета лучше, чем Беляев, подходит Волынов или Шонин. Ни Каманин, ни Кузнецов ни разу не обмолвились перед членами Государственной комиссии, что вместо Леонова стоит включить вторым пилотом Горбатко или Хрунова. Эту надежную связку, Беляев — Леонов, задолго до марта шестьдесят пятого назвал сам Главный конструктор, и с ним все согласились.
Для самих космонавтов ситуация с экипажем начала проясняться более-менее в середине октября шестьдесят четвертого, когда «ударная четверка» — Беляев, Леонов, Горбатко и Хрунов — не полетела на Байконур, чтобы присутствовать при старте первого пилотируемого «Восхода», а продолжала упорные тренировки на своей базе. Они выдались не менее трудными, чем были в год полетов Гагарина и Титова. Парашютные прыжки сменялись вестибулярными тренировками, а те — ночными полетами на МиГе и «Иле» с целью изучения звездного неба и работы с секстантом.
В конце ноября Сергей Павлович пригласил весь отряд космонавтов в ОКБ для знакомства с новым кораблем. Он подробно рассказал о задачах предстоящего полета, а затем предложил Леонову облачиться в тяжелейший скафандр и произвести выход из кабины через шлюзовую камеру. Для Алексея получилось очень волнующее занятие, ведь за его действиями наблюдали десятки глаз специалистов предприятия и коллег. Волнение усиливалось и от того, что после выполнения операции по шлюзованию требовалось дать грамотное заключение о возможности выполнения задуманного эксперимента с выходом в открытый космос.
В середине декабря председатель колхоза имени Радищева Денисенков приехал на сессию Верховного Совета страны. В первый же день ее работы Гагарин встретился с ним, спросил:
— Иван Антонович, помнишь, когда в сентябре мы разговаривали с доярками на Никольской ферме, то они попросили меня о помощи в приобретении кормовых шротов?
— Помню я эту просьбу, Юрий Алексеевич, но нет в областном управлении сельского хозяйства фондов на такие корма, — невесело возразил Денисенков.
— Завтра, до заседания, приезжай, Иван Антонович, в Министерство масложировой промышленности. Я договорился с министром о встрече, — сказал Гагарин.
В восемь утра Гагарин и Денисенков были уже на площади Ногина. Министр Зивелев тотчас принял ходатаев. Выяснив предмет предстоящего разговора, он спросил:
— Юрий Алексеевич, сколько тонн кормов требуется колхозу?
— Сколько? — Гагарин посмотрел на Ивана Антоновича, а тот молчит — не успели они договориться о количестве нужных шротов. И Юрий называет свою цифру: — Тонн двести, я думаю, на первый раз хватит, Георгий Павлович.
Начальник управления кормов Ивакин улыбнулся:
— А я заготовил бумагу на четыре тысячи тонн!
— Нет, Георгий Павлович, — вступил в разговор Денисенков, — на первый раз колхозу хватит и две тысячи тонн.
На этой цифре окончательно и остановились. Через месяц с небольшим колхоз имени Радищева получил первые восемьсот тонн кормовых шротов. Денисенков тут же позвонил в Звездный, поблагодарил Гагарина за оказанную помощь.
— Я же депутат Верховного Совета страны, Иван Антонович, и должен был выполнить наказ своих избирателей, — отклонил благодарные слова Юрий Алексеевич…
После демонстрации космической техники на Байконуре Королев привез в конце декабря в Звездный пару номеров американской газеты «Сатердей ивнинг пост». В ней была напечатана небольшая статья, посвященная освоению космического пространства. Леонов, свободно владеющий английским языком, выделил в статье именно ту часть, которая непосредственно касалась их повседневной подготовки: «Когда первый человек выйдет из корабля в космос, мы станем свидетелями самого волнующего события. И если этим человеком не будет американец, это очень огорчит всех нас. Однако, если нам внушат, что он должен быть американцем, а он вместо этого окажется русским, то просто страшно подумать, как все мы будем деморализованы…»
Далее в статье шло повествование о разработке в Америке защитного скафандра, автономной системы жизнеобеспечения космонавта, рекламировался каждый шаг, уже сделанный или только готовящийся. Переведя содержание статьи Беляеву, Алексей заключил: «Реклама движет всей жизнью Америки, а мы, Павел, без излишнего шума и сенсаций, их опередим и первыми выйдем в открытый космос».
В первой декаде января шестьдесят пятого Государственная комиссия утвердила состав экипажа «Восхода-2»: Беляев — командир, Леонов — второй пилот на «выход». Их дублерами были названы соответственно Горбатко и Хрунов. Леонов записал в своем дневнике: «Очень рад такому сочетанию — Павел Иванович старше меня на целый десяток лет. Но это и хорошо — командир должен быть более опытным человеком. А кроме того, мы люди разных характеров: он молчалив, а я более общителен. Но у нас есть общее, главное — цель, и мы сделаем все зависящее от нас, чтобы ее достигнуть. Порукой тому наша честная откровенность друг перед другом и взаимное уважение».
В самом деле, в экипаже получилось идеальное сочетание двух сильных характеров, двух личностей. Можно сказать, что Павел и Алексей на редкость гармонично дополняли друг друга.
«Академик» Беляев сразу зарекомендовал себя в отряде космонавтов волевым, целеустремленным человеком. Выпускник Ейского училища морских летчиков стал в армейский строй защитников Родины в день Великой Победы в сорок пятом, а боевое крещение получил в августе в борьбе с японскими захватчиками. Прослужив более десятка лет на Тихоокеанском флоте, став командиром эскадрильи, Беляев поступил в Монинскую военно-воздушную академию и закончил ее с красным дипломом.
В год окончания академии в пятьдесят девятом капитана Беляева пригласили в партком. Шел Павел за очередным партийным поручением. Но здорово ошибся. Говорили с Беляевым в парткоме совсем о другом. Да и вопросы ставились необычные.
Генерал-лейтенант Каманин спросил:
— Есть ли у вас желание, Павел Иванович, полетать на совершенно новой, еще не знакомой вам технике?
Беляев удивленно пожал плечами:
— Ну, какой же летчик, товарищ генерал, откажется от такого предложения? Скорость, дальность, высота — вот три измерения, на которых держится авиация. Я думаю, что…
Каманин не позволил собеседнику высказаться до конца:
— Не торопитесь, товарищ капитан. Я веду речь о необычной технике и даже не совсем авиационной. У вас есть возможность подумать. Дело сугубо добровольное. Можете и отказаться.
— Тогда согласен, товарищ генерал! — твердо заявил Беляев.
Через три месяца, в августе, Павел отправился на медицинское обследование в научно-исследовательский авиационный институт профессора Яздовского в Сокольники. С него и началась подготовка к полету на «Восходе-2». Правда, получилась она необычно долгой, с годовым перерывом.
В августе шестьдесят первого, еще до старта Титова, в Монино космонавты занимались тренировочными парашютными прыжками. Беляеву и Леонову планировалось по два прыжка с высоты тысяча шестьсот метров, с задержкой по тридцать секунд. Первый прыжок для обоих прошел успешно, а когда Ан-2 поднялся в воздух во второй раз, то значительно усилился ветер.
Опять прыгали по двое. По команде Никитина Павел и Алексей один за другим оставили борт самолета, сделали все, как положено по инструкции. Через тридцать секунд раскрылся купол парашюта. Беляев поискал глазами Леонова. Того сносил ветер влево. Чтобы приземлиться рядом, Павел натянул половину строп. Скорость спуска увеличилась. Вскоре Алексей оказался уже поблизости. До земли оставалось не более двадцати метров. Но резкий порыв ветра не позволил Беляеву приземлиться на обе ноги. Правую ногу подвернуло, и при ударе о землю сильная боль молнией пронзила его тело… Перелом!
И потянулись госпитальные недели и месяцы. Звездный не забывал своего товарища. Космонавты по одиночке и группами навещали коллегу, подбадривали, убеждали, что кости скоро срастутся и он непременно вернется в их сплоченный коллектив. Не раз побывали в госпитале Каманин и Карпов. Николай Петрович вообще считал Беляева своим «крестником». Но чаще других навещали коллегу, разумеется, Леонов и Гагарин.
Беляеву просверлили пятку, вставили стальную спицу, долго вытягивали ногу, гипсовали, потом подвесили лечебный груз. Ведущий хирург, Василий Тимофеевич, успокаивал:
— Теперь, Павел Иванович, придется потерпеть. Лежите спокойно, не нервничайте. Мы верим в выздоровление. Еще будете летать, да получше прежнего.
Легко сказать: «Лежите спокойно, не нервничайте». Если б знал опытнейший костоправ, на чем именно собирается полететь его терпеливый пациент, то заговорил бы, наверное, по-другому.
Нога долго еще оставалась болезненной. Порой Беляеву казалось, что никогда не наступит конец этой не проходящей, ноющей боли.
На пятом месяце лечения врачебный консилиум предложил вместо неизбежной повторной операции другой метод лечения. Лечащий врач так и сказал пациенту:
— Вашей ноге, Павел Иванович, нужна нагрузка. Причем постоянная и значительная. Мы временно вас выписываем, а вы испробуйте этот метод. Я лично знаю несколько человек, которых он поставил на ноги. У вас тоже есть шанс и упускать его, по-моему, не стоит… Встретимся через месяц.
На квартире Беляевых появились двадцатикилограммовые гантели. Домашние удивлялись: зачем такие тяжелые? Но жена, Татьяна, уезжала в Москву по утрам на работу, дочери, Лена и Наташа, уходили в школу, а он брал в руки гантели и стоял до изнеможения на одной, травмированной ноге! Когда превозмочь боль становилось невмоготу, опускал груз на пол, валился на диван и ждал облегчения. Потом еще по несколько раз повторял жестокое упражнение. И так почти целый месяц.
В феврале шестьдесят второго Беляев вновь появился в госпитале. Хотя боль в ноге продолжала ощущаться, врачей и его самого интересовали кости ноги — как они срослись? Это был решающий вопрос.
Василий Тимофеевич встретил пациента обнадеживающе:
— Теперь, Павел Иванович, сделаем снимок. Уверен, что наше дело продвинулось вперед в нужном направлении.
Еще мокрый рентгеновский снимок придирчиво рассматривали несколько специалистов. У Василия Тимофеевича он побывал в руках дважды. Стараясь скрыть волнение, ведущий хирург и вынес окончательное резюме, впервые назвав Беляева на «ты»:
— Все получилось хорошо, Павел Иванович. Ты победил свою ногу. Теперь закончим лечение и отправляйся, батенька, на аэродром. К полетам годен!.. Без ограничений!
Так почти через год врачи вернули Беляева в космический строй. Он без промедления приступил к тренировкам. Опять не страшили Павла Ивановича ни барокамера, ни центрифуга, ни «водные ванны», ни даже парашютные прыжки. Он уверенно летал на «мигах» и на Ту-104 с Галлаем на невесомость. Он хорошо знал космический пороль, имя которому — мужество!
Незадолго до старта «Восхода-2», отмечая день рождения Павла Ивановича у него на квартире, Гагарин принялся рассматривать книги, строго по значению выставленные на полках в книжном шкафу. На первом месте — военные мемуары полководцев, потом книги по космосу, дальше художественная литература. Любой раздел вполне отражал избирательные вкусы хозяина. Мало, но воевал. К космосу причастен с самого начала. Литература для души избранная — Пушкин, Толстой, Горький, Шолохов, Бондарев, Твардовский, Каверин, Федин. Иностранных авторов немного.
Улучив момент, Юрий спросил Беляева:
— Павел Иванович, ответь, пожалуйста, а с кем из литературных героев ты мог бы сравнить Леонова?
«Академик» повернулся к Гагарину и уверенно заявил:
— Для Леонова, по-моему, нужны другие критерии, Юрий. Леша — художник по призванию. Его облик я могу смело сравнить со скульптурой Постникова «К звездам!», которую мы видели на квартире у Сергея Павловича. Будто с него лепилась!
Как всегда, Беляев очень точно и образно выразил свою мысль. Леонов — сибиряк, и при всей коммуникабельности щедрой натуры, он оказался исключительно терпеливым и собранным. Алексей умел ждать свой час. Один за другим стартовали в космос новые корабли, а очередь Леонова все не наступала. Обид никому и никогда не высказывал — все его товарищи были достойными коллегами, и все имели равное право на полет. Он ждал и учился, ждал и упорно тренировался.
Когда первый пилотируемый «Восход» только еще готовился стартовать на орбиту, Главный конструктор остановил Леонова у входа в тренажерный класс и предупредил:
— На следующем «Восходе» обязательно пойдешь ты, Алексей. Готовься. Программа полета очень серьезная.
Сергей Павлович сдержал свое слово. Леонов был у него отныне на особом счету. Королев изучил его с головы до пят, дав подопечному исчерпывающую характеристику. После первого знакомства космонавтов с «Восходом-2» он сказал Каманину:
— Я бы отметил основную черту Леонова — живость ума. Это первое. Второе — хорошее усвоение им технических знаний. Третье — прекрасный характер. Он художник по натуре. Сам рисует. Очень общительный, очень, по-моему, добрый и располагающий к себе человек. Смелый летчик. Он технически прекрасно владеет современными реактивными истребителями. Мне кажется, что Алексей заслуживает самого большого доверия.
«Восход-2» стартовал ровно в десять по Москве 18 марта. В конце первого витка корабль, миновав мыс Горн, оказался над Африкой. Леонов покинул свое кресло и открыл люк шлюзовой камеры. Внутрь кабины ворвался сноп света, по яркости не уступающий пламени электросварки. Беляев предупреждает: «Не спеши, еще рано, Алексей». Проходит несколько томительных минут…
Динамик на командном пункте транслирует все переговоры космонавтов между собой и с Землей. Слышится голос Беляева:
— Вот теперь пора… Пошел!
Леонов выплывает из кабины корабля, докладывает:
— Я — «Алмаз-2». Место в шлюзовой камере занял!
Командир закрывает люк, соединяющий кабину и шлюзовую камеру, и докладывает на командный пункт:
— Я — «Алмаз-1»… «Алмаз-2» находится в шлюзовой камере. Крышка люка в шлюзовую камеру закрыта. Все идет по плану. Самочувствие отличное. Я — «Алмаз-1»… Прием.
Хоть и мечтали космонавты об этом, хоть и ждали встречи с открытым космосом, а все-таки было тревожно на душе: как-то получится на самом деле, как сработают технические устройства, насколько надежным окажется скафандр?..
Снова четко звучат слова Беляева:
— Люк шлюзовой камеры открыт. Приготовиться к выходу!
Ослепительный поток нестерпимого солнечного света хлынул в тесное пространство шлюзовой камеры. Впечатление такое, будто сквозь синие стекла очков смотришь на кипящую сталь мартена или на дугу электросварки.
— К выходу готов! — докладывает Леонов. И тут же: — Я — «Алмаз-2», нахожусь на обрезе шлюзовой камеры. Самочувствие отличное. Под собой вижу облачность… Море.
— «Алмаз-2», тебя понял, — констатирует Беляев. — Слышу хорошо. Говори немного потише… Поздравляю с выходом! Время одиннадцать тридцать пять… Все идет по плану.
— Я — «Алмаз-2»… Понял тебя, командир… Спасибо!
Леонову вспомнилось, что две пластины, сложенные в вакууме, свариваются. А что получится с ним? Не прилипнет ли он к обрезу люка шлюзовой камеры, сможет ли свободно развести в стороны, сложенные вместе руки? Алексей наполовину высовывается из люка, разводит в стороны руки… Все нормально.
— «Алмаз-2», снять крышку с кинокамеры, — четко отдает команду Беляев.
— Крышка с кинокамеры снята, — докладывает Леонов.
В переговоры экипажа вмешивается командный пункт. На связи Гагарин. Юрий спрашивает:
— «Алмаз-2»… Я — «Заря»… Что наблюдаешь?
— Кавказ… Наш Кавказ вижу под собой! — звучит радостный голос «Алмаза-2», Алексея Леонова.
— «Алмаз-2», каковы условия для работы? — снова спрашивает «Заря», Гагарин.
Бодрый тон доклада Леонова не меняется:
— Я — «Алмаз-2»… Докладываю: «Условия нормальные. Начинаю отход от корабля… Чувствую себя отлично!»
Космонавт, не спеша, полностью выбирается из шлюзовой камеры. Лишь тонкий шнур фала соединяет его отныне с «Восходом-2». Алексей осторожно отталкивается от обреза люка и плывет рядом с кораблем. Внизу зияет бездна Вселенной. Земля кажется ему плоской, как блин, и только по окоему ясно обозначается слегка изогнутая линия, окрашенная в цвета радуги.
— Да, Земля все-таки круглая, — заключил про себя Леонов и улыбнулся своему неожиданному открытию.
На командном пункте тут же набатом прозвучали слова командира «Восхода-2» Павла Беляева:
— Я — «Алмаз-1»… Человек вышел в космическое пространство… Человек вышел в космическое пространство… Находится в свободном плавании… «Заря», как поняли?.. Прием.
Его доклад всколыхнул командный пункт. Все сгрудились у телевизионного экрана, с замиранием сердца наблюдая, как Алексей Леонов работал в открытом космосе. Раскрылив в стороны руки, он парил рядом с кораблем. Это было феноменальное зрелище.
Стоя рядом с Гагариным, Королев раз за разом проводил платком по высокому лбу. Лицо его внешне не выражало эмоциональных переживаний, но каждый из присутствующих знал, что нервы Главного конструктора напряжены до предела. Наконец лицо Сергея Павловича расплылось в радостной улыбке, помолодело. К нему стали подходить члены Государственной комиссии и поздравлять с удивительным успехом.
Пожимая руку Каманина, Королев сказал:
— Вот и свершилось чудо, Николай Петрович. А мы так боялись встречи с открытым космосом!
Полет продолжался. Экипажу «Восхода-2» было передано Брежневым приветствие ЦК партии, президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров страны. В нем говорилось: «Весь советский народ с большой радостью узнал о вашем героическом полете и с огромной любовью следит за тем, с каким мужеством и достоинством выполняете вы почетное задание Родины. Мир знает, что наиболее выдающиеся дерзания в космосе осуществляются в Советском Союзе. Но то, что свершили вы, Павел Иванович и Алексей Архипович, превосходит самое смелое воображение…»
Те двенадцать минут, что Леонов находился в открытом космосе, потрясали воображение, ведь скорость его перемещения превышала двадцать восемь тысяч километров в час! Покинув шлюзовую камеру над Черным морем, Алексей пролетел над Енисеем, над своей родной Листвянкой и вернулся в кабину «Восхода-2» над Сахалином. Все свои впечатления космонавт, «Алмаз-2», тут же записал в бортовой журнал для истории.
В десять часов 19 марта закончились сутки исторического полета. На семнадцатом витке Гагарин передал на борт корабля команду о посадке. Быстро летели тысячи километров. Внизу проплывали океаны и материки, но… показатель спуска не регистрировал изменение орбиты.
Экипаж охватило необычное волнение:
— Отказ техники или такое решение принято на командном пункте?.. Но почему нас не предупредили об этом?
Следует доклад командира «Восхода-2»:
— «Заря»… Я — «Алмаз-1»… Тормозная двигательная установка в автомате не сработала… Как поняли?.. Прием!
В отдельной комнате, из которой шел радиообмен с экипажем, четверо — Королев, Тюлин, Келдыш и Гагарин. Каждый из них отлично понимал, что значит этот отказ. Времени для принятия решения в обрез — корабль находится в зоне радиовидимости всего с десяток минут! Гагарин впился глазами в руководителей полета: «Что будем делать?» На обсуждение критической ситуации, происшедшей впервые, уходит около трех минут… Приемлемое решение найдено. Юрий уверенно передает на борт:
— Я — «Заря»… «Заря»… Ребята, вам разрешена посадка вручную… Как поняли меня?.. Прием!
Беляев отлично вышел из создавшегося положения, хотя ориентация через иллюминатор заставила космонавтов достаточно «покувыркаться» в корабле.
На восемнадцатом витке «Восход-2» сошел с орбиты и устремился к Земле. Но район посадки уже изменился. Она приходилась теперь не на окрестности Кустаная, а значительно севернее. На определенной высоте в действие вступила система мягкой посадки. Она, как и на «Восходе», сработала надежно. Корабль опустился в лесу, в ста восьмидесяти километрах от Перми, в глубокий снег между тремя высокими соснами. На их кроне повис гигантский парашют, с ярко видимыми издалека оранжевыми полосами.
Когда на командном пункте получили подтверждение о благополучном приземлении «Восхода-2», Тюлин от имени Государственной комиссии тотчас обратился в Пермский обком партии с просьбой о помощи. Местное руководство хорошо знало район приземления и, создав оперативную группу, помогло в течение нескольких часов эвакуировать экипаж из тайги.
Через сутки Байконур встречал отважных космонавтов. Государственная комиссия заслушала отчеты Беляева и Леонова о смелом эксперименте, еще более расширившем дорогу к звездам.
Веру очень порадовала новая квартира. Двухкомнатная, на третьем этаже той же пятиэтажки, где жили Алексеевы, только в другом подъезде. На самом деле, квартира была не новой. В гарнизоне, с расформированием танковой дивизии, ничего не строилось. Просто в данном случае демобилизовался и уехал на родину полковник Ляхов, начальник тыла танковой дивизии, а ключи от квартиры по акту передал майору Щербаку. Начальник штаба тут же позвонил в Шауляй Павлову, прежнему полковому распределителю жилья, спросил:
— Николай Ильич, освободилась квартира полковника Ляхова от соседей. Кому из наших офицеров рекомендуете передать от нее ключи?.. Я раньше этим делом не занимался.
Бывший замполит части продолжал жить интересами родного полка и без всяких раздумий заявил:
— У вас, Зиновий Петрович, нынешний командир полка продолжает жить в коммуналке, а ты ждешь моего совета, кому передать ключи от квартиры Ляхова!.. Конечно Алексееву! Квартира, надеюсь, находится в хорошем состоянии, так что Андрей Степанович сможет сразу в нее въехать. Ремонт проведет позднее.
Майор Щербак тут же направился к командиру, положил перед ним пару ключей. Алексеев отодвинул в сторону документы, представленные ему для знакомства «особистом» Свириным, подняв глаза на начальника штаба, спросил:
— Кто принял решение о предоставлении высвободившейся квартиры моей семье, Зиновий Петрович?
Щербак не стал лукавить, признался:
— Полковник Павлов принял, товарищ командир.
— Когда ты с ним разговаривал?
— Только что, Андрей Степанович, — ответил начальник штаба и пояснил: — При Корнееве этими вопросами вначале занимались Павлов и Мезенцев. С моим приходом в штаб все жилищные дела стал решать только замполит. Конечно, он, наверное, докладывал свои решения Владимиру Егоровичу, но деталей я не знаю.
— Тогда пригласи сюда Тимохова, Зиновий Петрович, и мы по традиции поручим ему это дело. А ты представь мне список обеспеченности жильем всего офицерского состава.
Начальник штаба вышел и вскоре вернулся в кабинет командира вместе с майором Тимоховым. Алексеев сразу привлек замполита к заинтересованному разговору:
— Павел Николаевич, ты полностью принял дела у Павлова?
— Ну, как полностью, Андрей Степанович? — возразил замполит. — Бумаги принял, но еще не разобрался с ними до конца… Их за три года набралось вполне достаточно.
— У Николая Ильича должен быть список обеспеченности жильем офицерского состава, — продолжил диалог Алексеев. — Нам надо с ним немедленно разобраться.
— Нет, такого списка в бумагах Павлова я пока что не встречал, — твердо заявил Тимохов и тут же спросил: — А с чем, собственно, связана возникшая спешка?
Командир полка пояснил:
— Начальник тыла танковой дивизии Ляхов освободил двухкомнатную квартиру. Зиновий Петрович позвонил Павлову, и наш прошлый распорядитель жилья предложил предоставить ее мне.
— Правильно предложил Николай Ильич, — с ходу одобрил решение замполит. — А твою комнату, Андрей Степанович, сегодня же передадим молодой бездетной семье.
— Вот, видишь, Зиновий Петрович, — Алексеев повернулся в сторону начальника штаба, — так мы и передали жилищные дела Павлу Николаевичу. Он и мою комнату уже распределил. Остается только назвать фамилию владельца.
— Насколько я знаю, Андрей Степанович, Павлов решал квартирные дела вместе с начальником штаба и командиром. Такой порядок надо и дальше сохранить. Одна голова хороша, а три все же лучше.
Расширенное совещание с командным составом частей и соединений, проведенное командармом 50-й ракетной дивизии генералом Добышем 27 мая в Смоленске, было посвящено вопросу подготовки ракетчиков в условиях, близких к реальным боевым. Открывая совещание, Федор Иванович сердечно поздравил командиров частей и подразделений, принявших участие в операции «Анадырь», с досрочным присвоением очередных воинских званий. Командир 79-го полка Сидоров и командир 1018-й ремонтно-технической базы Шищенко были удостоены звания «полковник». Командир отдельного дивизиона Алексеев и командир сборочной бригады Базанов были удостоены звания «подполковник» и назначены соответственно командирами полка и ремонтно-технической базы.
Затем генерал-полковник Добыш предоставил слово своему заместителю по боевой подготовке генералу Дмитриеву. Константин Петрович особо остановился на работе армейских инструкторских групп. Он объяснил причины их создания. Коль речь шла о приближении подготовки ракетчиков к реальным боевым условиям, то в основе этой их повседневной работы оказывались комплексные занятия с обязательной заправкой ракет компонентами горючего и окислителя. Прежде всего в шахтных пусковых установках, где условия были намного сложнее, чем у наземных.
Комплексное занятие в них являлось исключительно ответственным и опасным как с точки зрения возможности поражения бойцов токсичным топливом, так и неизбежной предпосылкой к поломкам специальной техники. Дмитриев подчеркнул, что пренебрежение тщательной подготовкой к такому занятию уже неоднократно приводило к серьезным авариям с техникой и несчастным случаям с людьми.
Генерал Дмитриев объявил, что по решению Военного совета армии создано две инструкторских группы, отдельно по ракетам Р-12 и Р-14. Инструкторскую группу по ракетам Р-12 возглавил подполковник Минаков, по ракетам Р-14 — подполковник Маслов. В группы входили специалисты-ракетчики по стартовому, двигательному, электроогневому и заправочному оборудованию. В инструкторскую группу по ракетам Р-14 входили также специалисты по азотодобывающей станции.
Армейские инструкторские группы выполняли строго определенные служебные задачи:
— организация обучения боевых расчетов и оказание им повседневной практической помощи;
— осуществление подготовки и проверки готовности боевых расчетов к заступлению на боевое дежурство;
— руководство проведением итоговых комплексных занятий в качестве инструкторов по подготовке ракет к пуску из различных степеней боевой готовности с обязательной заправкой компонентами ракетных топлив;
— участие в плановых проверках частей и соединений, проводимых Главкомом ракетных войск и командованием армии;
— проведение непосредственной подготовки боевых расчетов перед убытием их на полигон для учебно-боевых пусков ракет и участия в их проведении;
— проведение зачетов в группах регламентных работ технических батарей на допуск их к работе на боевых ракетах;
— прием зачетов у личного состава частей на присвоение классной квалификации «Мастер»;
— участие в составе Государственной комиссии по приему боевых ракетных комплексов в войсковую эксплуатацию.
Когда подполковник Алексеев вернулся из Смоленска, начальник штаба познакомил его с приказом Главкома ракетных войск о развертывании в составе полка третьего, шахтного дивизиона с ракетами Р-12У. Эта новость не порадовала Андрея Степановича. Он, по опыту других частей, прекрасно понимал, что отныне большая часть его служебного времени будет отдана решению этой злободневной задачи. Так все и получилось.
Боевой шахтный комплекс для ракет Р-12У на берегу Лиелупе, северо-западнее Элеи, представлял собой заглубленный технологический блок и четыре шахты глубиной более тридцати пяти метров для установки ракет. Место было выбрано относительно низкое. Насыпная грунтовая дорога на комплекс не выдерживала нагрузки тяжелой строительной техники. Самосвалы и тягачи то и дело застревали в грязи осенью. Их приходилось вытаскивать с помощью болотных тракторов.
В каждой шахте был смонтирован скоростной лифт для доставки людей и грузов на различные уровни обслуживания ракеты, а также подъемные площадки обслуживания. Сверху шахта закрывалась массивным защитным устройством, которое при пуске ракеты сдвигалось в сторону.
Каждая из четырех шахт соединялась с технологическим блоком углубленной патерной, по которой проходили магистрали подачи компонентов ракетных топлив, пневмокоммуникации, кабели управления и связи. Было предусмотрено их дублирование.
В конце ноября шестьдесят третьего в Латвии установилась ненастная осенняя погода. Непрерывно лил дождь. Временные дороги на стройку развезло, они стали практически не проезжими. В декабре, во время проходки второй шахты, давлением грунта и большим притоком грунтовых вод намертво сдавило временную тюбинговую крепь. Работы на шахте пришлось приостановить. Зачастило на комплекс армейское начальство со специалистами проектных и строительных организаций. Начальник отдела капитального строительства армии полковник Сочнев неделями не покидал «злосчастного объекта № 519» вблизи Добеле… Работы на шахте возобновились лишь через год после тщательного обследования и дополнительных проектных проработок.
Динамичная жизнь полка не оставляла командиру ни минуты свободного времени. Пришлось Андрею Степановичу просить начальника штаба Щербака, чтобы помог Вере как-то обустроить новую квартиру, завезти из Елгавы приличную мебель рижского производства. Наконец, удалось приобрести телевизор и холодильник. На эти покупки ушли все кубинские командировочные. Денежного довольствия явно не хватало.
Старший лейтенант Любас и после возвращения с Кубы не оставил своей мечты о космосе. В июне он написал рапорт с просьбой отпустить его для сдачи вступительных экзаменов в Военно-воздушную инженерную академию имени Жуковского. Тут, конечно, сказалось влияние командира дивизиона Стурова, выпускника этой знаменитой кузницы авиационных инженерных кадров. Пришлось подполковнику Алексееву наступить «себе на горло» и отпустить лучшего начальника расчета прицеливания.
Перед отъездом Любаса в Москву Андрей Степанович вызвал офицера с комплекса в штаб и сразу предупредил:
— Рапорт, товарищ старший лейтенант, подпишу только в том случае, если увижу письменное обязательство о возращении в полк после академии на высокую должность.
— Но, товарищ подполковник, я же собираюсь после академии отбираться в Центр подготовки космонавтов? — возразил Любас и добавил: — Кстати, капитан Краснов сообщил мне в письме на прошлой неделе, что в Звездный отбирают теперь кандидатов в космонавты только с высшим инженерным образованием.
Подполковник Алексеев сделал вынужденную уступку:
— Хорошо, мое условие несколько послабляется. Не примут кандидатом в космонавты, тогда возвращаетесь в полк командиром батареи в дивизион майора Стурова.
Тут уж Любасу было некуда деваться:
— Согласен, товарищ подполковник. Коллектив нашего полка мне очень нравится. Обязательно приеду.
— Какие другие новости сообщил вам капитан Краснов? — поинтересовался Алексеев.
— Саша пишет, что один слушатель из их группы, москвич, рассказал ему об интересном факте. Когда он сдавал документы в приемную комиссию академии Жуковского, то случайно встретил там Гагарина и Титова. Этот однокурсник пообещал Краснову узнать, учатся или нет сейчас космонавты в инженерной академии.
— Что же еще интересного сообщил вам Краснов? — рассказ Любаса по-настоящему заинтересовал командира полка.
— Еще он пишет, что сейчас готовится к полету многоместный космический корабль и одним из космонавтов будет инженер того конструкторского бюро, которое разрабатывает сами корабли. Об этом сказал слушателям академии приезжий «профессор Сергеев».
В присутствии Любаса подполковник Алексеев подписал его рапорт, ходатайствуя о допуске передового офицера к вступительным экзаменам в академию Жуковского. Когда удовлетворенный происшедшим начальник расчета прицеливания вышел, Андрей Степанович позвонил в Шауляй командиру дивизии, попросил:
— Владимир Егорович, я только что подписал рапорт старшего лейтенанта Любаса с ходатайством о допуске его к вступительным экзаменам в академию Жуковского. Сегодня рапорт будет доставлен в штаб дивизии. Если можно, не задерживайте его у себя и направьте в Смоленск, не то Любас не успеет с отъездом в Москву.
— Любаса я хорошо знаю. Он толковый специалист и дисциплинированный офицер, — согласился полковник Корнеев. — Мы не имеем права задерживать таких людей в росте.
— Я тоже так думаю, Владимир Егорович, — подтвердил командир полка.
— Присылайте рапорт Любаса, Андрей Степанович, а я его тотчас переправлю к армейским кадровикам в Смоленск, — заключил разговор полковник Корнеев.
Вступив в командование дивизией полковник Корнеев решил как можно быстрее побывать во всех подчиненных частях, чтобы составить реальное представление о боеготовности соединения. Особенно его интересовали 79-й, 115-й и 344-й полки, которые до этого он знал, по существу, лишь по названию. В меньшей степени это касалось 307-го полка, дислоцированного в Елгаве. С его командиром, полковником Минеевым, Владимиру Егоровичу приходилось неоднократно встречаться в ходе постановки на боевое дежурство пусковых установок с ракетами Р-14, а затем и при сооружении шахтного комплекса.
Плунгенским 79-м полком и после возвращения с Кубы продолжал командовать полковник Сидоров. Его часть проявила себя с лучшей стороны в составе 51-й ракетной дивизии на Острове свободы. Вернувшись из заграничной командировки, Иван Силантьевич очень оперативно восстановил боеготовность части, и ее стартовые подразделения предстали перед Корнеевым в самом лучшем боевом виде.
Закончив инспекторскую проверку, Владимир Егорович откровенно поделился своими впечатлениями об увиденном на боевых комплексах. Он предупредил Сидорова, что в шестьдесят пятом намечается переход 29-й дивизии на новое оружие. Возможно, это будут ракеты конструкции Янгеля Р-16. Но скорее всего, одному или двум полкам будет поручено освоение в войсковых условиях самоходного ракетного комплекса с двухступенчатой твердотопливной ракетой «Темп-С». Полковник Корнеев сообщил командиру полка, что в ноябре он встречался в Смоленске у генерала Добыша с главным конструктором самоходного комплекса Надирадзе, который обсуждал вопросы перехода на его изделие частей 50-й ракетной армии.
В свою очередь Иван Силантьевич рассказал об интересной встрече с Фиделем Кастро, о проделанной там боевой работе, об участии ракетчиков в грандиозном карнавале в Карденасе 7 ноября шестьдесят второго года. Командир передового полка дал похвальную оценку действиям в экстремальных условиях отдельного дивизиона майора Алексеева.
Дислоцированный в Паплаке 115-й полк оказался хорошо укомплектованным зрелыми командными кадрами бывшей гвардейской механизированной дивизии. Во всем чувствовалась твердая рука командира, полковника Онищенко. Участник Великой Отечественной войны, в то время еще «зеленый» лейтенант, командир танкового взвода спустя два десятка лет не давал послабления ни себе, ни подчиненным, поддерживая в части строгий воинский порядок. Виктор Иванович окружил себя толковыми специалистами ракетного дела. Особой прилежностью и исполнительностью среди них отличался главный инженер полка капитан Жуков. Выпускник Рижского высшего инженерно-авиационного училища в совершенстве освоил ракеты Р-12, Р-14 и Р-16 на полигоне Капустин Яр и, не считаясь со временем, умело и терпеливо передавал свои знания подчиненным. После долгого и трудного периода формирования полк уверенно выходил в число лучших в дивизии.
Последняя полковая командировка Владимира Егоровича в Приекуле в марте шестьдесят пятого всерьез обеспокоила Ларису. Когда накануне вечером он попросил жену приготовить на следующий день завтрак пораньше, Лариса спросила:
— Теперь, Володя, куда снова готовится длительная командировка?
— С чего ты взяла, Лора?.. Никаких длительных командировок не готовится. С плановой проверкой еду в Приекуле, к Червякову.
— Выходит, и прошлые поездки в Плунге и Папалку тоже были плановыми или не плановыми?
— Верно, плановыми, — подтвердил Владимир Егорович и пояснил: — Скоро исполнится два года, как я вступил в командование дивизией, а ты никак не привыкнешь к моему новому положению.
— Чем же оно новое, Володя? В полку вертелся, как спица в колесе, и теперь продолжаешь вертеться… Совсем ведь дома не бываешь.
— Новое. Подчиненных частей стало почти в пять раз больше, а забот добавилось в десять раз. Тут ведь получается вроде геометрической прогрессии… Дел, Лорочка, хватает.
— Твой предшественник, полковник Колосов, удостоился генеральского звания и уехал учиться в академию Генштаба. Может, Володя, и у тебя так получится?
— Может, Лора… Я как-то об этом еще не думал.
Около полудня 23 марта Главный конструктор встретил Беляева и Леонова, вернувшихся с космодрома в Москву, а через неделю вновь улетел на Байконур. Там продолжалась подготовка важного запуска автоматической станции «Луна-5». На ближайшее время Сергей Павлович наметил запуск нескольких сложных аппаратов. Они отличались от «Луны-1», «Луны-2» и «Луны-3» тем, что стартовали не прямо с космодрома, а с околоземной орбиты, на которую аппарат выводился вместе с последней ступенью ракеты-носителя.
Конечно, это было главное отличие. Но имелись и другие качественные усовершенствования: проведение коррекции траектории движения по результатам ее измерений в процессе полета, а также отработка торможения на предпосадочном участке и осуществление мягкой посадки.
Королев обладал удивительным даром точного и смелого научного предвидения. При проектировании станции для мягкой посадки на лунную поверхность конструкторы то и дело спрашивали у Сергея Павловича, как лучше ее сделать, чтобы станция не зарылась в лунную пыль. Главный конструктор некоторое время отшучивался, дескать, пыль посадке не помеха, но однажды на совещании настойчивому скептику ответил совершенно определенно. Он вырвал из блокнота листок, написал на нем: «Луна твердая!», расписался и поставил дату ответа.
Вернувшись с космодрома 9 апреля, Королев вечером 11-го, в канун Дня космонавтики, приехал в Звездный, на торжественное собрание. В кругу своих молодых единомышленников он чувствовал себя великолепно. После собрания зашел на чашку чая к Гагариным. Много шутил. На вопрос Юрия: «Как идут дела по „Луннику“?», Сергей Павлович ответил словами Гёте: «Из всех воров дураки самые вредные. Они похищают у нас настроение и время».
— Но в вашем конструкторском бюро нет дураков, Сергей Павлович, — возразил Гагарин. — Вы всех дураков у себя искоренили.
— Зато в других ведомствах, Юрий, их, к сожалению, еще хватает, — уже серьезным тоном сказал Главный конструктор.
Именно в то время напряженной работы над Н-1 и Л-3, «Союзом» и ближайшей автоматикой по Луне к Королеву пришло осознание перегруженности его ОКБ. Главный конструктор принял решение — ограничиться пусками готовых «Луны-5», «Луны-6» и «Луны-7». В дальнейшем все свое внимание сосредоточить на пилотируемых полетах, стыковке объектов на орбите, создании долговременных орбитальных станций. Все другие «заделы» Сергей Павлович решил передать другим конструкторским организациям отрасли. Программы исследований Луны, Венеры и Марса получило в разработку конструкторское бюро Бабакина. Георгий Николаевич с благодарностью принял эту эстафету. «Луна-8» окончательно дорабатывалась его коллективом.
Сразу после победных майских праздников Главный конструктор руководил на космодроме запуском станции «Луна-5», которая достигла Селены вблизи Моря облаков.
Через три недели Сергей Павлович снова на Байконуре. Готовится запуск станции «Луна-6». Утром 8 июня очередной «Лунник» отправился в путь. В конце дня 9 июня, во время коррекции траектории, автоматы осуществили солнечную ориентацию станции. Хотя станция прошла в ста шестидесяти тысячах километров от Луны, все же этот эксперимент приблизил решение проблемы мягкой посадки на поверхность спутника Земли.
Сергей Павлович появился на работе 2 августа и напрямую занялся своим важнейшим детищем на ближайшие годы — многоцелевым кораблем «Союз». Решалась та задача, которую он наметил сразу же после суточного полета «Востока-2». В докладной записке на имя Устинова Главный конструктор писал:
«Одной из важнейших задач, стоящих ныне перед техникой, является решение проблемы сближения и сборки космических аппаратов на орбитах спутников Земли. Применение этого метода позволит решить при использовании существующих носителей ряд задач, имеющих большое народно-хозяйственное значение.
К таким задачам относятся:
1. Создание орбитальной пилотируемой станции.
2. Создание космических кораблей-спутников, обладающих возможностями значительного маневра на орбите.
Обслуживание постоянно действующих пилотируемых спутников (смена экипажа, доставка продовольствия, специального снаряжения и оборудования) связано с регулярным использованием процессов сближения и стыковки на орбите. Освоение процессов сборки на орбите позволит осуществлять спасение экипажей спутников и космических кораблей в случае необходимости…»
Несмотря на отпускное время, Королеву удалось собрать 3 августа почти всех ведущих специалистов, причастных к созданию «Союза». Присутствовали Бушуев, Феоктистов, Башкин, Столповский, Шустин, Легостаев, Коновалов, Сыромятников и Молодцов. Шустин возглавлял группу проектантов по сближению и стыковке кораблей, Башкин — по системе ориентации и управления движением «Союза», Легостаев занимался стыковочным узлом.
Для ускорения работ Шустин продолжал отстаивать первоначальную идею — решить главную проблему сближения и стыковки кораблей с помощью средств модифицированного «Востока». Бушуев предлагал более прагматичный вариант: создать корабль для облета Луны и на нем отрабатывать средства сближения.
Королев твердо высказался за новую разработку. Было принято решение о создании специально спроектированного корабля, предназначенного для решения самых разных задач. Тут же он поддержал идею о заправке кораблей топливом на орбите.
Работы ускорились. Хотя требовалось заниматься и проектом в целом, и компоновкой, весовыми расчетами, составом оборудования, но больше всего внимания пришлось уделить задаче сближения и стыковки. Над ее решением в тесном содружестве работали баллистики, управленцы, логики и компоновщики.
В качестве метода сближения двух машин Шустин и Столповский отстаивали метод свободных траекторий. При нем измерялись параметры относительного движения кораблей. Учитывалось, что эту операцию, возможно, придется проделывать на орбите не один раз. Особенностью метода являлось и то, что вычисления в ходе сближения без бортовой электронно-вычислительной машины провести оказывалось практически невозможно. Но надежных в работе микро-ЭВМ тогда еще не существовало.
Родилась идея использовать метод параллельного сближения кораблей. Он оказался менее экономичным, но зато более простым и надежным. Этот метод уже использовался в системе управления зенитными комплексами. Так, к участию в программе «Союз» был привлечен главный конструктор системы «Игла» Кандауров. Его изобретение намечалось применить, начиная с расстояния между кораблями в двадцать километров, а до того осуществлять сближение на основе наземных радиоизмерений.
Группа Легостаева решала задачу непосредственного причаливания с разработкой стыковочного узла. Предложение об использовании схемы «петля — крючок» не прошло. Старейший специалист ОКБ Коновалов предложил схему «штырь — конус» с винтовой системой стяжки. Она очень понравилась Королеву, и он поручил группе ее дальнейшую разработку.
Все корабли до «Союза» были рассчитаны на кратковременные полеты, до двух недель. Жилую часть многоцелевого корабля было решено сделать двухкомнатной. Один отсек — специальный аппарат, в котором пилоты находятся во время выведения на орбиту и спуска на Землю. Другой — орбитальный отсек для выполнения конкретной программы на орбите. Ему не нужна тепловая защита. Перед входом в плотные слои атмосферы он отделяется вместе с приборным отсеком и сгорает… Так, шаг за шагом, рождалась космическая система «Союз».
Глубокой осенью все больше давало о себе знать нездоровье. Но Главный конструктор крепился, не позволял себе расслабиться. В ноябре случилось горловое кровотечение. Нина Ивановна настаивала на госпитализации, но Сергей Павлович отказался, сославшись на занятость. Предстоял важный доклад в ЦК партии по «Лунному проекту», а также неотложная поездка в Куйбышев, к Кузнецову. Николай Дмитриевич все никак не мог выйти на нужные параметры по заказанному Королевым двигателю.
И все же с 3 по 8 декабря Сергей Павлович с интересом следил на наблюдательном пункте за полетом «Луны-8». Это была последняя работа, в которой он принимал прямое участие.
Еще до полудня 14 декабря Главный конструктор отправился в больницу на медицинское обследование. Трое суток, проведенные в клинике, показались ему вечностью. Во время утреннего обхода лечащим врачом 17 декабря Сергей Павлович отпросился домой, чтобы до конца года подытожить служебные дела, а 1 января обязательно встретить с матерью и женой, что в последние годы у него получалось очень редко.
С утра 3 января шестьдесят шестого Королев снова на больничной кровати. Держит себя в руках. Много читает. Интересы его многогранны. Сергей Павлович в который раз перечитывает «Сорок пять» Дюма и «Этюды об Эйнштейне». В поле его зрения научно-технические новинки: «Элементарная физика твердого тела» Кителя, «Жизнь как форма движения материи» Опарина, «Академик Ландау» Абрикосова.
В день его рождения, 12 января, в палате долго находились Мария Николаевна и Нина Ивановна. Вспоминали прожитые годы, общих знакомых, с которыми столкнула их судьба. Сергей Павлович рассказал матери о своей последней поездке в город юности, Одессу, минувшим летом.
На следующий день, в присутствии жены, лечащий врач ознакомил Королева с данными гистологического анализа.
Сергей Павлович выслушал его до конца, потом спросил:
— Евгений Алексеевич, скажите прямо, сколько мне еще осталось прожить на этом свете?
Прямой вопрос требовал и прямого ответа:
— Я думаю, лет двадцать, Сергей Павлович, — ответил доктор.
— Мне бы, Евгений Алексеевич, хватило и десяти… Хочется еще многое доделать, — с грустью в голосе сказал Королев.
В числе этих многих дел было и написание четырехтомной космической энциклопедии… Не получилось.
Вечером Главный конструктор принял душ. Ему сделали укол. Утром 14 января — операция. Нина Ивановна покинула палату за час до полуночи. Сергей Павлович проводил жену до лестницы, попросил прийти утром. Вернулся в палату и позвонил Тюлину.
Георгий Александрович, только что назначенный заместителем министра общего машиностроения, поднял трубку и, услышав голос Королева, понял, что настроение у давнего друга отнюдь не лучшее. Чтобы отвлечь его от тяжелых мыслей, инициативу в разговоре сразу взял в свои руки. Намеренно бодро сказал:
— Что-то ты застрял, Сергей, в белых палатах. А тут все застопорилось, потому что принципиальные технические и организационные вопросы можно решать только с тобой.
— Почему ты так говоришь, Георгий?.. Что-нибудь плохое случилось? — насторожился Главный конструктор.
— Да нет, катастроф и аварий не произошло, — изменил тон Тюлин. Объяснил свою позицию: — По моей комиссии возникли неясности. На какие педали надо бы нажать в первую очередь. Готовим к запуску «Луну-9». Она стартует в начале февраля, но у Бабакина возникли существенные неясности по программе. Хотел бы как-то посоветоваться с тобой…
— Так что же он тянет? У него есть мой телефон, пусть завтра же и позвонит сюда, — сразу откликнулся Королев.
Председатель Государственной комиссии продолжал гнуть свою «вдохновляющую линию»:
— Келдыш торопит Бушуева с подготовкой «Союза». Каманин его активно поддерживает и предлагает обязательно включить в состав экипажа вторую женщину. Он очень боится, что Соловьева и Пономарева «перегорят» и перестанут активно готовиться к полету. Он хочет сохранить их для Звездного.
— Мстиславу легче торопить меня, Бушуева, Феоктистова, но ты же знаешь, Георгий, что по «Союзу» еще не решены вопросы компоновки и по стыковочному узлу, — в задумчивости возразил Королев. — Там чисто техническое дело, и Академия наук нам не поможет. Что же касается женских стартов, то я солидарен с Николаем Петровичем. Полеты Соловьевой и Пономаревой отодвигать далеко нельзя. Мы готовили их не ради престижа, а для совершенно определенной работы, для науки.
— Пару дней назад я встречался в Химках с Валентином Петровичем, — продолжал Тюлин. — Глушко интересовался твоим здоровьем и пожелал быстрейшего выздоровления. Я понял из разговора с ним, что не ладится у него кооперация с Янгелем. Обрезано финансирование по новым проектам.
— Я звонить Валентину не буду, Георгий. Но ты, при случае, можешь ему передать, что я всегда готов принять его помощь, иначе могут вообще возникнуть проблемы с продолжением работ по Н-1 и Л-3. А это стало бы для меня жестоким ударом.
Разговор подошел к концу. Чувствуя, что все же сумел как-то отвлечь Королева от тяжелых мыслей, Тюлин начал прощаться:
— Ладно, об остальных делах поговорим потом, когда выйдешь… Мы все очень ждем тебя, Сергей!
Операция получилась долгой и закончилась… летальным исходом. Кровотечение на печени Главного конструктора остановить не удалось. Когда оперирующий профессор сообщил Нине Ивановне о кончине Сергея Павловича, она потеряла сознание.
В одиннадцать 14 января началось заседание коллегии министерства общего машиностроения. Через полчаса генералу Тюлину передали из приемной записку. Георгий Александрович прочитал ее и не поверил своим глазам. В записке сообщалось, что Сергея Павловича Королева не стало…
Страна потеряла своего «главного ракетчика», человека исключительной конструкторской смелости. Через призму сегодняшнего дня он умел видеть перспективы развития космонавтики на десятилетия вперед. Своим трудом, своей неуемной энергией Сергей Павлович настойчиво сокращал дорогу всего человечества к звездам.
В морозный полдень 16 января поток людей, шедших в Колонный зал Дома союзов проститься с Королевым, протянулся по всей Пушкинской улице. У гроба Великого Конструктора в почетном карауле стояли члены правительства, его верные последователи — космонавты Гагарин, Титов, Николаев, Попович, Быковский, Терешкова, Комаров, Феоктистов, Егоров, Беляев и Леонов. Прах Сергея Павловича нашел упокоение на Красной площади, в глубокой нише Кремлевской стены.
Время ускоряло свой бег. Гром новых стартов продолжал разрывать небо над Байконуром. Вечером 31 января состоялось заседание Государственной комиссии. Главный конструктор смежного ОКБ Бабакин доложил о готовности «Луны-9» к полету. Старт автоматической станции состоялся на рассвете 3 февраля и прошел штатно. Она успешно завершила долгий маршрут и «по-мягкому» спустилась на Селену. Более трех суток Земля принимала со своего спутника интереснейшую и разнообразную информацию.
Новый главный конструктор ОКБ Василий Павлович Мишин активизировал работы по «Союзу». Их объем выдался огромным. Только конструкторская документация составила свыше трех тысяч листов чертежей, схем и инструкций. В середине шестьдесят шестого началось изготовление экспериментальных установок. Появился электрический макет корабля. Сразу же испытатели начали включать на нем аппаратуру. Постепенно, шаг за шагом, добивались его полной работоспособности.
На электрическом макете, как казалось разработчикам, все было выверено максимально, и тем не менее в первом беспилотном полете корабля поздней осенью произошло три очевидных сбоя. В двух случаях команды срабатывали наоборот и как бы компенсировали друг друга. А вот отказ в системе ориентации не позволил благополучно спустить «Союз» с орбиты.
В середине марта шестьдесят седьмого в ОКБ обсуждался вопрос о переходе к пилотируемым полетам на «Союзах». В обсуждении приняли участие: председатель Военно-промышленной комиссии Смирнов, президент Академии наук Келдыш, председатель Государственной комиссии Керимов. Всего одиннадцать человек. Главный конструктор Мишин предложил дать «добро» на пилотируемый полет. Василия Павловича поддержали все участники совещания, кроме эксперта министерства общего машиностроения Прудникова. Осторожный инженер выступил за запуск еще одного беспилотного «Союза». Вот, дескать, если и он пройдет без замечаний, тогда возможность успешного пилотируемого старта будет гарантирована.
Предложение Прудникова было решительно проигнорировано. Подготовка к пилотируемому полету приняла авральный характер. В командире первого «Союза» никто не сомневался. Инженер-полковник Комаров с лучшей стороны проявил себя на многоместном «Восходе-2».
Сразу после полудня 13 апреля весь состав Государственной комиссии прибыл на Байконур и обсудил готовность корабля «Союз», ракеты-носителя и полигонных служб к старту. Спустя четверо суток на космодроме появились космонавты. Вместе с экипажами обоих «Союзов» прилетел и недавний покоритель открытого космоса Алексей Леонов.
На пятом году своего вынужденного простоя Гагарин получил наконец разрешение на второй орбитальный полет. Приближался старт многоцелевого корабля-спутника «Союз». К полетам на нем в Центре подготовки отнеслись очень серьезно. К этому обязывала и сама программа предстоящего старта. Во всех отношениях она являлась качественным шагом вперед как по части оснащения корабля, так и в научном смысле — ничего подобного в космосе еще не происходило.
Программа полета включала старт, с суточной задержкой, двух «Союзов». Первый, активный, стартовал с одним пилотом на борту. Второй, пассивный, через сутки, с тремя космонавтами. После установления надежной радиосвязи между экипажами требовалось осуществить сближение кораблей и их стыковку. Следующий шаг, не менее ответственный, заключался в переходе двух членов экипажа пассивного корабля в активный через открытый космос и в нем возвращение на Землю.
За три недели до старта специальная комиссия приняла у космонавтов экзамен по «Союзу» и рекомендовала составы экипажей. Для «Союза-1»: командир — Комаров, дублер — Гагарин. Для «Союза-2»: командир — Быковский, члены Елисеев и Хрунов. Их дублеры — Николаев, Горбатко и Кубасов.
По установившейся на Байконуре традиции накануне запуска двух «Союзов» состоялся митинг-встреча космонавтов с личным составом полигонных подразделений, а также специалистами научных организаций и промышленных предприятий, которые участвовали в подготовке ответственных стартов.
Запуск «Союза-1» состоялся в половине четвертого 23 апреля. За два с половиной часа до старта из полигонного автобуса вышли Комаров и Гагарин. Владимир Михайлович доложил председателю Государственной комиссии Керимову о готовности к полету. Попрощавшись с ним, маршалом Крыловым, Каманиным, Мишиным, Келдышем и коллегами по Звездному, вместе с Юрием он поднялся на верхнюю площадку ферм обслуживания, к входному люку корабля. Там, наверху, в лучах мощных прожекторов командир «Союза-1» и дублер по-братски расцеловались, крепко пожали друг другу руки, Гагарин пожелал быстрого возвращения на Землю.
Светало небо, подернутое наплывшими из-за горизонта перистыми облаками. Подуло предутренним ветерком. Начался отсчет предстартового времени. От сверкающего белизной под лучами прожекторов корпуса ракеты, словно могучие руки, разошлись в стороны многоярусные башни ферм обслуживания. Гагарин, спустившись в бетонный бункер, прильнул к пультам управления. Вскоре последовали привычные, сотни раз звучавшие здесь команды: «Ключ на старт!» и через мгновения: «Пуск!»
В грозном реве возникла и, все расширяясь, понеслась ввысь огненная феерия. Грандиозное пламенное облако поднималось все выше и растекалось по горизонту. Ракета стремительно набирала скорость и блестящим штырем вонзалась в небосвод. «Союз-1» яркой звездой уходил все дальше на восток, к Солнцу.
На командном пункте то и дело раздавались четкие доклады командира корабля. Каждая его фраза говорила о глубоком анализе ситуации этим опытным летчиком-инженером, испытателем космической техники. Владимир Михайлович четко отвечал на вопросы «Зари», давал точные характеристики работе систем жизнеобеспечения корабля. Так продолжалось до выхода «Союза-1» на околоземную орбиту.
Напряженное ожидание сменилось радостным оживлением на лицах всех присутствующих на командном пункте. Однако через полчаса после выхода корабля на орбиту начались неполадки. Не раскрылась левая панель солнечной батареи. Это означало, что «Союз-1» не получит достаточного количества энергетики, и ставило под сомнение возможность его стыковки с пассивным кораблем. Комаров понял, что нелепая случайность может сорвать сложную программу всего полета, и не скрывал своего огорчения.
Пружинный механизм, откидывающий «солнечные крылья» корабля, прост. Конструкция надежно работала в барокамере, при повышенных нагрузках, искусственно создаваемых помехах, но в открытом космосе вдруг закапризничала. Командир несколько раз стукнул ногой в то место, за которым находился стопор, но освободиться от него не удалось. В очередном сеансе связи он доложил на Землю:
— Параметры кабины в норме… Не открылась левая панель. Зарядный ток всего тринадцать-четырнадцать ампер. Не работает коротковолновая связь. Попытка закрутить корабль на Солнце не прошла. Закрутку пробовал осуществить вручную…
Неполадки на борту могли привести к нарушению теплового баланса и израсходованию электроэнергии в первые сутки полета, тогда как «Союз-1» должен был совершать маневры сближения и стыковки с «Союзом-2», требующие повышенных затрат энергетики. В таком положении корабль трое суток не пролетает. Ко всему прочему не открылась дублирующая антенна телеметрической системы и козырек, защищающий солнечно-звездный датчик системы ориентации от загрязнения выхлопами двигателей.
На Земле мучительно искали варианты спасения программы. Заседание Государственной комиссии проходило за закрытой дверью. Никакого другого решения, кроме того, что она приняла, быть не могло. Решение являлось оптимальным: «Старт второго корабля отменить. Баллистикам просчитать подходящий виток для посадки Комарова».
Прошли сутки. За это время Комаров пробовал выполнять различные маневры, контролировал работу бортовых систем, часто выходил на связь, давал квалифицированную оценку технических характеристик нового корабля. Он еще не знал решения Государственной комиссии, но понимал, что возникшие осложнения непременно заставят его свернуть программу.
Отмена пуска «Союза-2» очень огорчила его экипаж. Космонавты осуждали Государственную комиссию за перестраховку и нерешительность, вспоминали, как поступал в подобных случаях Королев. Но все это были лишь разговоры. Гагарин тотчас вылетел в Центр дальней космической связи министерства обороны, расположенной под Евпаторией, где находилась Главная оперативная группа управления.
Утром 24 апреля на борт «Союза-1» была передана команда о посадке. Комаров воспринял ее спокойно. На расчетном витке из-за низкой чувствительности ионных датчиков корабль не был сориентирован для посадки в автоматическом режиме, и тормозные двигатели не сработали. Было принято решение о ручной ориентации корабля при посадке. Гагарин передал его Комарову, который безупречно выполнил все операции по программе.
Тормозная двигательная установка включилась над Африкой на девятнадцатом витке, и «Союз-1» пошел на снижение. Последний доклад его командира был о разделении спускаемого аппарата с бытовым и приборным отсеками. Затем по телеметрии прошла команда «Авария-2», сигнализирующая о том, что двигатель причаливания и ориентации не справился с возмущающим моментом из-за асимметрии, создаваемой только одной раскрытой панелью солнечной батареи. Вращение корабля набирало обороты.
Прекращение связи с «Союзом-1» при входе в плотные слои атмосферы тоже не вызвало тревоги на командном пункте. Члены Государственной комиссии Керимов, Мишин, Келдыш, Афанасьев, Руденко и Каманин обменивались короткими репликами.
Тут же на командный пункт поступило короткое сообщение от Гагарина: «Объект прошел зону. Время видимости — две секунды». Примерно через минуту Юрий уточнил: «Предполагаемая точка приземления — пятьдесят километров восточнее Орска».
Последовательность операций включения парашютной системы корабля при спуске казалась не сложной. После входа в атмосферу сначала вводился тормозной парашют. Он обеспечивал спуск корабля до скорости, безопасной для ввода основного парашюта на семикилометровой высоте. Затем тормозной парашют отцеплялся от корабля и вытаскивал из контейнера упаковку купола основного парашюта. Выполнив эту операцию, тормозной парашют отделялся, и спуск корабля происходил на основном парашюте. При отказе основного парашюта на высоте в пять километров автоматика выдавала команду на ввод запасного парашюта.
При полете «Союза-1» из-за отказа основного парашюта отделение тормозного парашюта не произошло. Запасной же парашют по команде автоматики вышел из контейнера. Но Комарову так и не удалось справиться с вращением корабля. По этой причине в ходе дальнейшего спуска произошло спутывание строп парашютов и «задушение» купола запасного парашюта.
Последующее выяснение причин отказа основного парашюта показало, что эллиптический по форме контейнер, в который запрессовывалась укладка парашюта, имел недостаточную жесткость стенок. При открытии в разреженной атмосфере крышки контейнера образовывался перепад давления снаружи и внутри корабля, из-за которого произошел зажим упаковки в контейнере.
Проверить и подтвердить работоспособность парашютной системы в нормальных условиях полета при проведении беспилотных испытаний корабля не удалось. Во втором беспилотном пуске из-за прогара днища корабля при спуске перепад давлений, сжимающий стенки парашютного контейнера, отсутствовал, и основной парашют сработал безотказно.
«Союз-1» приближался к Земле со скоростью почти сто пятьдесят километров в час! Двигатель мягкой посадки не мог погасить столь стремительное падение. При ударе спускаемого аппарата о Землю корпус его развалился на части, внутри возник пожар. Спасатели из группы поиска забросали огонь землей и с трудом извлекли из кабины останки космонавта. В конце апреля, после мучительных раздумий, Главком ВВС Вершинин распорядился показать их летавшим и не летавшим космонавтам, чтобы не строили иллюзий и осознанно шли в рискованный полет.
В день похорон Комарова 29 апреля, в разговоре со Смирновым, Мишиным и Келдышем, Феоктистов предложил себя в качестве следующего пилота «Союза», чтобы все же осуществить его стыковку с беспилотным аналогом на орбите. Начальник проектного отдела королевского ОКБ считал корабль готовым к подобным испытаниям. Предложение было принято, и 3 июля шестьдесят седьмого Константин Петрович вновь оказался в Звездном и начал подготовку к ответственному старту. Одновременно к полету на «Союзе-2» уже свыше двух лет готовился летчик-испытатель полковник Береговой.
Когда в феврале шестьдесят пятого Георгий впервые появился в Центре подготовки космонавтов, за спиной у него остались не только сорок четыре года жизни, но и две с половиной тысячи часов налета и шестьдесят три типа испытанных им самолетов. Теперь он замахивался на то, чтобы испытать шестьдесят четвертый тип, но уже совершенно особый — космический. Ведь каждый следующий полет здесь непременно являлся испытанием чего-то на редкость исключительного и необычного. Так начинался двадцать девятый год его активной летной практики.
Все, однако, познается в сравнении. В Звездном Георгий уже через пару месяцев понял, что им приобретается новая, интересная и очень перспективная профессия. Программа подготовки совершенно не учитывала его возраст. Требовалась коренная перестройка. Решил отправиться на околоземную орбиту, значит, постарайся не отставать от молодых, тридцатилетних, которым тренировочные нагрузки давались намного легче.
Первым пробным камнем для возрастного летчика-испытателя явились как раз спортивные тренировки на выносливость. В Центре подготовки пришлось ему как следует заниматься бегом на кроссовых дистанциях, преодолевать подъемы и спуски на лыжах, кувыркаться на пружинящей сетке батута, прыгать с вышки в воду, до седьмого пота носиться по теннисной площадке. В напряженном труде вскоре как ветром сдуло десяток лишних килограммов веса, которые почему-то не ощущались на отчаянной прошлой работе. Вернувшись домой, Георгий камнем валился на кровать и тотчас засыпал как убитый. Так продолжалось более полугода.
Уже на его «космическом веку» побывали на околоземной орбите Беляев и Леонов на «Восходе-2», подошел черед первого «Союза» с Комаровым… Береговой начал третий год усиленных тренировок со страшного испытания — гибели товарища, которого успел достойно оценить по своим испытательным меркам.
Дальше настал черед центрифуги. При перегрузках в десять единиц врачи зафиксировали у Георгия несколько экстрасистол. Разумеется, им это не понравилось, но, помня случай с Комаровым, они не стали рубить сгоряча, а решили выждать, посмотреть, что будет дальше. Трудные тренировки продолжались своим чередом. Через пару месяцев работа сердца пришла в норму, от прежних экстрасистол не осталось и следа. Другие, неизбежные испытания — термокамера, парашютные прыжки, сурдокамера, плавание, гимнастика — стали для Берегового делом техники.
Незаметно подошла осень шестьдесят седьмого. В начале октября Каманин пригласил к себе Феоктистова и напрямую заявил претенденту на очередной полет:
— Константин Петрович, командование ВВС просит тебя повременить с участием в предстоящем полете. Если ты принимаешь это предложение, то я гарантирую тебе полет на следующем «Союзе» в качестве бортинженера.
— Но я договорился об участии в предстоящем полете со Смирновым, — резонно возразил разработчик корабля. — Именно этот полет является принципиально важным. Последующие, групповые, пойдут по накатанной колее.
— В чем его принципиальная важность, Константин Петрович?
— В том, Николай Петрович, что я как один из разработчиков «Союза» утверждаю: корабль, при всех имеющихся недостатках, готов к орбитальным полетам! Да, он сложнее предыдущих, но готов! — твердо заявил неуступчивый собеседник.
— Значит, по-твоему, Константин Петрович, в катастрофе «Союза-1» виноват сам Комаров?
— Я не могу это утверждать совершенно определенно, но вполне возможно, что так. Причины катастрофы еще не расследованы до конца. Там многое не ясно.
— Понимаешь, Константин Петрович, — изменил тон «главный куратор» космонавтов, — мы уже более двух лет готовим к старту Георгия Берегового. Его полет по многим обстоятельствам, в том числе и возрастным, нельзя откладывать на потом. Он почти на шесть лет старше тебя. Заслуженный летчик-испытатель…
— Все это я понимаю, Николай Петрович, и все же не могу принять ваше предложение. Мною руководит только одно соображение. Когда успех полета с конструкторской стороны будет обеспечен хотя бы на шестьдесят — семьдесят процентов, тогда посылайте в полет кого посчитаете нужным, — не сдавался Феоктистов.
Доводы сторон оказались исчерпанными со всех сторон. Генерал Каманин предупредил упорного оппонента:
— Тогда скажу тебе прямо, Константин Петрович, что на заседании Государственной комиссии я буду выступать против твоего участия в предстоящем полете по медицинским показателям.
— Это ваше право, Николай Петрович, — были последние слова представителя королевского ОКБ.
Словно бы в продолжение острой дискуссии вмешались иные обстоятельства. Буквально через пару недель был произведен запуск двух беспилотных «Союзов». И хотя их полет и стыковка на орбите прошли благополучно, конечный успех пострадал от того, что один корабль при спуске был потерян. Последовало безотлагательное решение Государственной комиссии: разобраться в причинах и весной шестьдесят восьмого повторить старт двух беспилотных кораблей! Но весной случилось несчастье с Гагариным…
Не последнюю роль сыграло и еще одно косвенное соображение. После гибели первого космонавта Земли из девяти летавших после него не стало двоих. Возможно, руководство страны решило не рисковать жизнями остальных, чтобы не создалось представление о космосе как фатальной неизбежности для любого, ступившего на эту стезю. К тому же в Центре подготовки набирала обороты версия, что Константин Петрович не совсем здоровый человек. Перед полетом на «Восходе-2» на медицинские обстоятельства закрыла глаза Государственная комиссия, теперь они, дескать, могут сыграть в сложном полете решающую роль.
В мае шестьдесят седьмого Гагарин дал интервью корреспонденту «Комсомольской правды» Пескову, в котором с теплотой говорил о смысле необычной профессии «космонавт», развеял сомнения, возникшие в связи с недавней гибелью Владимира Комарова: «Полеты в космос остановить нельзя. Это не занятие одного какого-то человека или даже группы людей. Это исторический процесс, к которому закономерно подошло человечество в своем развитии. И космонавты полетят. И новые космонавты, и те, которые уже летали. И я, и мои товарищи отдают себе отчет в том, что гибель Володи — это трагическая случайность. Что же касается разговоров о задержках, то здесь не надо быть пророком, чтобы понять — полет нового корабля типа „Союз“ будет возможен лишь при полном выяснении причин гибели корабля, их устранении в последующих испытаниях. Разумеется, для этого надо время».
Интервью запомнилось. Вслед на страницах «Комсомолки» были напечатаны отклики на него. Читатели благодарили Юрия Алексеевича за смелость и проницательность суждений.
В конце мая Гагарин встретился с главным редактором «Молодой Гвардии» Валентином Осиповым и пообещал ему через полгода представить рукопись своей второй книги «Психология и космос».
Спустя пару недель, в июне, ЦК комсомола, издательство «Молодая Гвардия» и Союз писателей СССР приняли решение о проведении совещания молодых писателей. Завершить его было намечено в Вешенской, у Шолохова. При обсуждении плана семинара и состава творческой группы Осипов предложил включить в нее и Юрия Гагарина. Космонавт с радостью согласился на поездку. Он пообещал в течение нескольких дней уладить свои служебные дела с руководством Центра подготовки. Известие о том, что в составе группы на Дон прибудет и первый космонавт планеты, очень порадовало и Михаила Александровича.
Гагарин сразу оказался в центре всеобщего внимания. Чтобы как-то избавиться от ненужной опеки в самолете, Юрий пошутил. В разговоре со стюардессой он указал взглядом на Юрия Верченко и на полном серьезе заявил, что это и есть новый «Главный конструктор» космических кораблей. Рядом с Верченко сидел Валерий Ганичев. Он стал у Гагарина «Главным теоретиком космоса». Тут же Юрий добавил:
— Посмотрите, Алла, как они наблюдают за мной. Они — великие авторитеты, Лауреаты премий, Герои Соцтруда…
Гагарин многозначительно поднял вверх большой палец. А потом, присев в кресло рядом с Ганичевым, сообщил тому:
— Очень волнуюсь, Валерий. Шутка ли, предстоит встреча с самим Шолоховым. Кстати, вскоре после моего полета он прислал в Звездный телеграмму. Я запомнил ее текст наизусть: «Вот это да! И тут уж больше ничего не скажешь, немея от восхищения и гордости перед фантастическим успехом родной отечественной науки!» Здорово сказал Михаил Александрович!
Встреча писательского десанта с Шолоховым получилась очень теплой.
— Спасибо тебе, Юрик! Очень порадовал ты меня, — произнес великий писатель, по-отечески обняв и поцеловав Гагарина. — Хорош! Таким я тебя и представлял… Люблю я вас, орлята!
Напряженные дни работы семинара на Дону пролетели как один день, усталости никто не почувствовал…
Гагарин покидал гостеприимную Вешенскую первым. По просьбе ЦК ВЛКСМ, он улетал на празднование 35-летия славного города Комсомольска-на-Амуре. Таким желанным порученцем оказывался Юрий Алексеевич повсюду.
Спустя год с небольшим, после первого показа ракетно-космической техники на Байконуре, организованной еще Королевым, в марте шестьдесят шестого Крылов предложил руководству страны повторить такой показ в ближайшее время. При этом Николай Иванович оговорился, что в ходе мероприятия будут продемонстрированы пуски боевых ракет, включая подвижный комплекс «Темп-С» и ракету Р-16. Особенностью показа на сей раз, по мнению Главкома ракетных войск, должно было стать приглашение на полигон руководителей стран Варшавского договора.
Закончился март, прошел апрель. Ответа на предложение маршала Крылова во Власиху все не поступало. В течение минувших полутора месяцев Николай Иванович много раз в ЦК партии и в правительстве встречался с ответственными лицами страны, но никто из них не возвращался к вопросу о предстоящем показе ракетной техники. Умудренный большим жизненным и боевым опытом, Главком ракетных войск все же начал такую подготовку, полагая, что к актуальному вопросу «наверху» могут вернуться невзначай и тогда заставят в авральном порядке проводить это грандиозное мероприятие.
Из своего военного опыта маршал Крылов помнил, как организовывал подобные мероприятия Верховный Главнокомандующий в годы Великой Отечественной. Положенное к показу оружие доставлялось на подмосковный полигон или в Кремль и там совершался его смотр. Тогда это были танки и пушки, теперь — грозные ракетные комплексы, и тут за сутки или даже за неделю все подготовить никак не успеешь.
Сразу после майских праздников Главкому ракетных войск позвонил из ЦК партии Сербин, заговорщицки спросил:
— Николай Иванович, с вами еще не связывался помощник Устинова по поводу завтрашнего совещания у Дмитрия Федоровича?
— Нет, не связывался, — ответил Крылов и тут же поинтересовался: — Что за совещание, Иван Дмитриевич? С какой повесткой?
— Завтра в одиннадцать Дмитрий Федорович проводит совещание по поводу показа ракетной техники на Байконуре, — пояснил Сербин и добавил: — Но возникло одно принципиальное новшество. Леонид Ильич предлагает пригласить на полигон не только руководителей стран Варшавского договора, но и президента Франции де Голля… Как вы на это смотрите?
— Если в ЦК партии и в правительстве решили так поступить, то при чем тут мое мнение, Иван Дмитриевич? — удивился Главком ракетных войск. — Я лишь предлагаю развести эти два мероприятия по времени. Сначала показать стрельбы нашим союзникам, а потом де Голлю. Получится очень хорошо. Мало ли что может не сложиться при первом показе?
— Я с вашим предложением полностью согласен, Николай Иванович. Так вопрос пока что никто не ставил. Я сейчас же доложу о нем Устинову, — закончил разговор Сербин.
Совещание 12 мая у Устинова было недолгим. Секретарь ЦК партии, курирующий ракетно-космический комплекс, поддержал предложение маршала Крылова. С ним согласились Брежнев и Косыгин. Мероприятию успели присвоить даже кодовое название «Пальма», но точный срок его проведения пока не был назван. Дата показа была назначена только в начале июня. Решили провести его 25 июня. До того времени на наш особо секретный полигон не ступала нога ни одного иностранца, включая и руководителей дружественных нам государств по Варшавскому договору.
Для подготовки операции «Пальма» при Главкоме ракетных войск был создан штаб во главе с генерал-лейтенантом Буцким, первым заместителем начальника Главного штаба ракетных войск. На заключительном этапе подготовки операции 10 июня весь состав штаба вылетел на Байконур.
С полигона Капустин Яр в Казахстан прибыл стартовый дивизион майора Муругова из состава Паплакского полка 29-й ракетной дивизии, который первым в ракетных войсках освоил подвижный комплекс «Темп-С». К показу было подготовлено сразу две пусковых установки. Но дублирующая установка не потребовалась. Пуск основной ракеты прошел исключительно успешно. Столь же удачным оказался и пуск самой мощной в то время ракеты средней дальности Р-16.
Около полудня 25 июня руководители СССР Брежнев и Косыгин, вместе с президентом Франции де Голлем, прямо с аэродрома на вертолетах прибыли на полигон. Их сопровождали маршалы Малиновский и Крылов, члены штаба при Главкоме ракетных войск, главные конструкторы боевых ракет Челомей, Янгель и Нодирадзе, командарм 50-й ракетной генерал-полковник Добыш. Пуски ракет начались без всякого промедления.
Многочисленная делегация расположилась на специально оборудованном наблюдательном пункте в полукилометре от стартовых площадок. Боевые расчеты дивизиона Муругова и полигонных служб генерал-майора Курушина действовали исключительно слаженно и оперативно. Через три часа все было кончено.
Показ боевых пусков ракет произвел на президента Франции де Голля ошеломляющее впечатление. В конце шестьдесят шестого Французское правительство официально отказалось от участия в военной организации блока НАТО. Это был весомый вклад ракетных войск стратегического назначения после Карибского кризиса шестьдесят второго в обеспечение мира и стабильности на Земле.
На Байконуре произошла неожиданная встреча бывшего и нынешнего командиров 29-й ракетной дивизии генералов Колосова и Корнеева. Минувшие три года оказались исключительно насыщенными для одного и другого. У Колосова — позади академия Генштаба и он командир формируемого отдельного ракетного корпуса, генерал-лейтенант. У Корнеева — заступление на боевое дежурство трех шахтных комплексов и он, генерал-майор, командир лучшей в 50-й армии ракетной дивизии…
Осенью, вскоре после показа ракетной техники президенту Франции и руководителям союзных государств по Варшавскому договору, на Байконуре началась подготовка к летным испытаниям кораблей «Союз». С этой целью шла одновременная отладка двух ракет-носителей для запуска беспилотных кораблей.
Первый старт состоялся 28 ноября. Сразу после выхода «Союза» на орбиту выяснилось, что на нем не работает система стабилизации. Началась борьба за спасение корабля. С большими трудностями удалось сориентировать его для безопасного спуска с орбиты, по по расчетам баллистиков он должен был упасть за пределами нашей территории. Государственная комиссия приняла решение о его подрыве.
Выяснив причины сбоя в системе стабилизации, к середине декабря был подготовлен запуск второго беспилотного «Союза». Но и эта попытка не привела к успеху. Теперь подвела ракета-носитель, которая взорвалась на стартовой площадке. После команды «Пуск!» не воспламенились пирозапалы зажигания в одном из блоков двигателя первой ступени. Автоматика немедленно сбросила схему.
Боевой расчет направился на стартовую позицию для выяснения причин сбоя и начал сводить фермы обслуживания. В это время обесточенные гироскопы носителя «завалились» и замкнули контакты системы аварийного спасения корабля, сигнализируя о якобы ненормальном полете ракеты. Из-за конструктивных дефектов в электрических связях между ракетой и кораблем прошла команда на запуск пороховых двигателей аварийного спасения «Союза». Это привело к нарушению герметичности перекисной системы двигателя приборного отсека. Загорелась жидкость системы терморегулирования. Огонь тотчас перекинулся на основные блоки ракеты-носителя.
Первой разрушилась и взорвалась третья ступень, затем подорвались четыре боковых блока первой ступени. Последним взорвался центральный блок второй ступени носителя. Оказалось разрушенным наземное оборудование стартовой площадки. Для ускорения работ по запуску «Союза» маршал Крылов приказал демонтировать стартовое оборудование аналогичной пусковой установки на полигоне Плесецк и срочно отправить его на Байконур… Почти два месяца ушло на выполнение этих сложных восстановительных работ.
В конце первой декады февраля шестьдесят седьмого стартовал третий беспилотный корабль «Союз», получивший название «Космос-140». На четвертом витке полета не прошла команда на закрутку корабля для ориентации солнечной батареи на Солнце. По этой причине не подзаряжались химические аккумуляторы.
При спуске в плотных слоях атмосферы прогорело днище спускаемого аппарата из-за нарушения теплозащиты при установке технологической заглушки. От большого температурного потока по ее резьбе прошла плазма. Заглушка вылетела. Произошел перепад давления. В результате, при спуске, тормозной парашют не вытащил из контейнера основной, а стропы запасного запутались с его стропами. На траектории спуска никаких сигналов с корабля не поступало. С огромной скоростью «Космос-140» приземлился не в расчетном районе, а на лед Аральского моря, растопил лед и затонул. На льду остались только тормозной и запасной парашюты со спутанными стропами.
Напрашивалось логическое решение о проведении хотя бы еще одного успешного запуска беспилотного «Союза». Но приближалось 1 мая, и времени для контрольных испытаний уже не было. Корабль же требовал серьезной доработки.
Во время подготовки к полету «Союза-1» полигонный расчет и специалисты промышленности работали круглосуточно, в крайне нервозных условиях. Сроки готовности устанавливались сжатые, волевым решением командования ракетных войск. Государственная комиссия приняла решение на этот раз о запуске пилотируемых «Союза-1» и «Союза-2» без учета их реальной готовности.
На рассвете 12 апреля шестьдесят седьмого на командный пункт 50-й армии, где находился Главком ракетных войск маршал Крылов, позвонил ракетный министр Афанасьев, спросил:
— Николай Иванович, поздравляю тебя с Днем космонавтики и от имени Устинова хочу узнать, когда твои подчиненные отправят на орбиту пилотируемый «Союз»… Ты же знаешь, в какой юбилейный год мы уже вступили?
— Конечно, знаю, Сергей Александрович. Спасибо за поздравления, но я отношу их в равной степени и к тебе. Ты ведь побольше моего по времени причастен к королевским делам, а Дмитрию Федоровичу по «Союзу» я доложу с Байконура через трое-четверо суток. Раньше не получится.
— Что так, Николай Иванович? Сейчас ничего сказать не можешь? — все же поторопил Крылова ракетный министр.
— Сейчас не могу, Сергей Александрович. Четвертые сутки нахожусь в Смоленске. Тут только что закончились войсковые учения. Вчера вечером я подвел их итоги, которые очень меня порадовали. Через полчаса встречаюсь с командармом Добышем и сразу вылетаю в Москву. Потом, через сутки, убываю на Байконур. Там разберусь с делами у Курушина и буду готов доложить в ЦК партии по «Союзу»… Такой порядок годится?
— Пока годится, но учти, Николай Иванович, ЦК торопит с запуском двух «Союзов» в связи с 50-летием Великого Октября. Надо сделать так, чтобы запуск перед майскими праздниками получился на высоте, — предупредил в заключение диалога Афанасьев.
— Мне все понятно, Сергей Александрович, — согласился Главком ракетных войск и опустил трубку на рычаг.
Маршал Крылов в тот же день вернулся во Власиху, а утром 14 апреля улетел на Байконур. По пути самолет Главкома ракетных войск сделал промежуточную посадку для дозаправки в Домбаровском. Здесь Николай Иванович заслушал доклад командира корпуса Колосова о ходе формирования соединения и улетел на полигон. На Байконуре Главком ракетных войск разобрался с состоянием дел в монтажно-испытательном корпусе и на стартовой площадке. Вывод он сделал однозначный: «Подготовка обоих „Союзов“ и носителей идет строго по графику». Крупных сбоев в работе бортовых систем и систем жизнеобеспечения кораблей отмечено не было.
Со второй половины апреля, с прибытием членов Государственной комиссии и экипажей космонавтов, темпы проверочных работ возросли. 22 апреля маршал Крылов, в сопровождении заместителя министра Тюлина и главного конструктора наземного оборудования Бармина, осмотрел макет «Лунной ракеты», который собирался на заводе в монтажно-испытательном корпусе. Изделие Н-1 и стартовые сооружения произвели на Главкома ракетных войск, повидавшего уже многое в космической отрасли, огромное впечатление. Маршал Крылов невольно подумал про себя: «Какое сооружение приходится делать для полета на Луну! Как же будет выглядеть конструкция, когда вздумаем махнуть к другим звездам?»
Генералу Тюлину он задал только один вопрос:
— Когда же все это гигантское сооружение вы собираетесь отправить в сторону Луны, Георгий Александрович?
Заместитель ракетного министра ответил очень осторожно:
— Будь в живых Королев, Николай Иванович, я бы без колебаний заверил тебя: «Запуск произойдет в назначенный правительством срок». А теперь сказать так определенно не могу.
Старт «Союза-1» с Комаровым на борту прошел штатно, без замечаний. Возникшие в полете неисправности вызывали у членов Государственной комиссии определенную тревогу, но все же доминировала твердая уверенность на благополучную посадку корабля. Сравнительно долго не поступало известий с места приземления. Лишь около одиннадцати 24 апреля «Союз-1» был обнаружен летчиком поискового вертолета восточнее Орска. Спустя полчаса командир поисковой группы доложил на командный пункт, что Комаров погиб, а корабль при посадке разбился.
Главком ракетных войск тотчас вылетел в Домбаровский, ближайший от места падения «Союза» аэродром. На легковушке в степи, по бездорожью, Крылов добрался до места катастрофы. Четыре поисковых вертолета стояли по периметру площадки, центр которой был покрыт брезентом. После снятия его Николай Иванович увидел срез вошедшего в землю спускаемого аппарата, заполненного обгоревшими жгутами проводов и покоробленными приборными досками. Картина была ужасной. Останки космонавта, извлеченные из обугленного месива, были отправлены в Орск…
Не один раз в откровенных беседах с подполковником Алексеевым, после его возвращения с Кубы, генерал Корнеев расспрашивал своего преемника в полку о Базанове. Очень хотелось Владимиру Егоровичу о каждом из командиров подчиненных частей составить четкое личностное представление. А тут получилась далеко не обычная служебная ситуация. Ведь Сергей Сергеевич сменил в должности не кого-нибудь, а самого Шищенко, командира лучшей в дивизии ремонтно-технической базы, проявившего себя во время кубинской командировки с самой лучшей стороны.
По многолетнему опыту Корнеев знал, как несладко приходится командиру, который сменяет предшественника в передовой части. Тут намного сложнее добиться чего-то существенного в короткий срок, показать, на что ты способен. Полковник Шищенко умел организовать работу личного состава лучше многих других командиров. В этом Базанов лично убедился во время совместных с Иваном Васильевичем экстренных действий на Кубе. Теперь полковник Шищенко был переведен в штаб армии, в службу главного инженера, с повышением.
Вернувшись с Байконура, Корнеев перед своим отпуском в конце июня приехал в родной полк, провел совещание с командным составом, с разрешения командарма Добыша рассказал о показе ракетной техники руководителям союзных стран и генералу де Голлю. Передал привет от бывшего командира дивизии Колосова, который, окончив академию Генштаба, стал генерал-лейтенантом и теперь формирует отдельный ракетный корпус в Казахстане. По всей видимости, его соединение будет вооружаться новейшими ракетными системами межконтинентального действия.
После совещания Владимир Егорович вновь повел разговор с Алексеевым о подполковнике Базанове. Андрей Степанович дал коллеге на этот раз исчерпывающую характеристику:
— Когда мы прибыли в Касильду, Сергей Сергеевич предложил мне совместно провести рекогносцировку маршрута движения автоколонн в позиционный район. Тут мы и убедились, что на участке между Сан-Диего и Сифуэнтосом тропическим ливнем разрушен мост и размыта дорога протяженностью два километра. Пришлось принять немедленные меры к их восстановлению. При въезде в позиционный район дорога проходила по крутому склону горы. Базанов порекомендовал мне каждый наш автопоезд поддерживать лебедками транспортных тягачей, чтобы исключить опрокидывание ракет или сползание автопоездов под откос.
— Значит, Базанов уберег ваши автоколонны от дорожных неприятностей, Андрей Степанович? — уточнил Корнеев.
— Уберег, Владимир Егорович, — согласился Алексеев. — Базанов оказался более практичным командиром, чем я. Свой позиционный район он тоже обустроил быстрее моего дивизионного. С Шищенко и кубинским командованием Базанов установил деловые отношения, организовал надежную охрану. В кризисные дни, после 20 октября, действовал оперативно. Боеголовки доставил на стартовые позиции очень быстро.
— Выходит, командование армии поступило правильно, назначив Базанова командиром ремонтно-технической базы?
— Конечно, правильно, Владимир Егорович. Он, по-моему, с честью оправдает это доверие.
Смерть Королева, казалось, вырвала душу из грандиозного «Лунного проекта». Но еще в сентябре шестьдесят шестого правительство утвердило сроки высадки первого космонавта на Луне — третий квартал шестьдесят восьмого! И работы были продолжены. На представительном совещании у оборонного секретаря ЦК Устинова 5 мая шестьдесят седьмого заместитель Мишина по конструкции Н-1 Охапкин заявил: «Мы хотим решить эту задачу. Мы можем ее решить. И мы ее решим в утвержденные сроки, если смежные организации окажут нам некоторую помощь».
Директор головного института Мозжорин не согласился с доводами Охапкина. Он выдвинул неотразимые аргументы.
— Чтобы уложиться в установленные правительством сроки, необходимо на пятьдесят пять — шестьдесят процентов увеличить производственные мощности по неотложным работам на двигательной установке и непременно обеспечить их приоритетное финансирование. Иначе, я не уверен, что…
Устинов резко прервал Мозжорина:
— Но Сергей Осипович тоже говорил именно об этом?
— Не совсем, Дмитрий Федорович, — возразил маститый эксперт. — Охапкин говорил о некоторой помощи смежников, а я веду речь о собственных производственных мощностях ОКБ. Это совсем разные вещи.
Ракетный министр Афанасьев поддержал Мозжорина на словах, но выделить ОКБ какие-то мощности отказался:
— Самому, Дмитрий Федорович, не хватает свыше пяти процентов мощностей на неотложные работы по новым ракетам Янгеля… Они у меня в особом плане.
— Решим так, товарищ Охапкин, — заключил совещание Устинов, — вы готовите письмо за моей подписью в адрес Воротникова, чтобы Куйбышевский обком партии помог Кузнецову уложиться в установленные сроки с комплектацией его двигателей. А тут, по Москве, я сам приму необходимые меры. Мы не имеем права уступить первенство по высадке на Луну американцам.
Прошла еще треть года. В феврале шестьдесят седьмого правительством было принято новое решение о форсировании работ по «Лунному проекту», но и оно, по тем же причинам, осталось на бумаге. Необходимого материально-технического и финансового обеспечения вновь не последовало. Основные прогоночные стенды в нужном объеме не строились. Проблематичными оставались результаты испытаний и у двигателистов. Комплектация по носителю Н-1 не улучшилась ни на йоту.
Одновременно с работами по проектам Н-1 и Л-3 создавался автоматический аппарат для доставки на Землю лунного грунта. Энергетики хватало. Главный конструктор Бабакин разработал посадочно-взлетную ступень. Запуск «Луны-15» практически совпадал по времени с экспедицией «Аполлона-11». Американцы заявили протест: существует, мол, опасность столкновения объектов на орбите Луны. Специалисты-баллистики все просчитали и ответили: «Гарантируем, что столкновения не произойдет»… Если бы тот старт оказался успешным, то советская станция доставила бы на Землю лунный грунт на два дня раньше американцев. Но в то время еще плохо знали гравитационное поле Луны. При прилунении станция угодила в гору и разбилась.
В декабре шестьдесят седьмого в Центре подготовки появился тренажер, имитирующий условия передвижения по Луне, где сила тяжести в шесть раз меньше, чем на Земле. В институте авиационной и космической медицины на центрифуге отрабатывались навыки ручного управления космическим кораблем при входе в атмосферу Земли после завершения лунного рейса.
В январе шестьдесят восьмого начались тренировки, а спустя два месяца была утверждена специальная программа подготовки космонавтов для полета на Луну. Полагая, что потребуется несколько основных и столько же дублирующих экипажей, генерал-полковник Каманин распорядился о включении в лунную группу сразу восемнадцати человек. К тому времени определилась ведущая четверка космонавтов, реально претендующая на выполнение этой задачи. В нее вошли «бывалые» — Быковский и Леонов, а также новички из ОКБ — Кубасов и Рукавишников.
Но объективно все шло к тому, что полет Н-1 в установленные сроки не состоится. Последовала замена, хотя и не равноценная… Утром 25 октября шестьдесят восьмого в космос взлетел беспилотный «Союз-2». Государственная комиссия поступила предусмотрительно, изменив номерной порядок пилотируемых кораблей. На этот раз «Союз-2» стал беспилотным. Сутки спустя на «Союзе-3» на околоземную орбиту взлетел Георгий Береговой.
Полковнику Береговому выпало продолжить испытания «катастрофного» корабля. При испытании первого «Союза» погиб Владимир Комаров. Это был трудный шаг. Но опытнейший летчик-испытатель, которому перевалило уже за сорок семь, пошел на него без колебаний. Георгий понимал, что совместный полет пилотируемого и беспилотного кораблей, маневрирование в космосе должны стать генеральной репетицией на пути создания экспериментальной орбитальной станции.
«Союз-3» стартовал в одиннадцать часов тридцать четыре минуты по Москве. Его полет стал одним из самых значительных событий в жизни Берегового. Уже в момент старта, а затем и приземления корабля он понимал, что ему предстоит вновь и вновь возвращаться к мгновениям полета отнюдь не ради приятных воспоминаний, не ради самого прошлого, а во имя будущего, которое становилось его закономерным продолжением.
Старт «Союза-3» прошел штатно. Береговому предстояло реализовать обширную программу исследований и фотографирования обширных участков Земли. Но стержневым элементом программы оставалась, как и в предыдущем полете, стыковка двух «Союзов». Однако выполнить столь сложную операцию космонавту не удалось. При сближении в темноте Георгий не смог установить, где верх, а где «низ» корабля. Об этом сигнализировали четыре огня: два светящихся непрерывно верхние и два мигающих нижних.
В процессе ручного управления причаливанием взаимная ориентация продольных осей кораблей осуществлялась автоматически с помощью антенн, расположенных не по их осям, а сбоку. На «Союзе-2» эта антенна находилась справа от плоскости симметрии, а на «Союзе-3» слева. Увидев беспилотный корабль, Георгий не обратил внимания на то, что он, хотя и приближался к нему носом, перевернут «вверх ногами».
Автоматическая взаимная ориентация кораблей по антеннам приводила к тому, что на большом расстоянии отклонение было практически незаметно. По мере же уменьшения расстояния между кораблями обнаруживалось, что линия ориентации не параллельна продольным осям кораблей, а все более и более перекашивается, в результате чего пилот наблюдает, как нос беспилотного корабля по мере приближения к нему отворачивается в сторону. Две попытки сближения не позволили кораблям состыковаться. Все топливо, выделенное на эту операцию, было израсходовано. Пришлось Государственной комиссии принять решение об отказе от попыток стыковки. Режимы автоматического управления были затем дважды проверены в беспилотных полетах и завершились нормальной стыковкой.
Космонавты-лунники настойчиво готовились стартовать на земной спутник, а «машина» их доставки все не выходила из стадии бесконечных доводок. Их окончание в основном тормозила совершенно недостаточная экспериментальная база. Не удавалось создать надежный двигатель носителя. Страдал Кузнецов. Страдало важнейшее королевское дело. Подошли и прошли сроки высадки наших космонавтов на Луну, установленные правительственным постановлением.
И все же в начале третьей декады февраля шестьдесят девятого начались летные испытания Н-1. Пополудни 21 числа — первый полет. Пуск получился штатным, но на семидесятой секунде на борту носителя возник пожар, приведший к взрыву конструкции. Мощное сооружение рухнуло за пределами космодрома. Установить причину взрыва не удалось. Но главный конструктор Мишин был удовлетворен и мизерным итогом. Василий Павлович хорошо помнил, как радовался Королев, когда опытные ЖРД Глушко работали устойчиво по восемь — десять секунд!
После этой аварии головной институт Мозжорина выступил с рекомендацией об обязательном введении огневого контроля двигателей и ступеней до сборки в составе носителя. В сопроводительной записке было высказано несколько верных замечаний: «Лучше авария на стенде, чем в полете»… Юрий Александрович вновь ссылался на известный опыт соперников: «Американцы затратили на разработку „Сатурна-5“ уже более двенадцати миллиардов долларов, а мы на все про все — менее одного!» Экспериментальная база стала нашей «ахиллесовой пятой».
Именно в то время специалистам королевского ОКБ стало известно, что Глушко принялся за разработку новой мощной ракеты — носителя «Энергия» с ЖРД на переохлажденном кислороде и керосине, отказавшись от синтетических компонентов — азотного тетроксида. Это было как раз то, за что упорно боролся Королев. Но осознание правоты Сергея Павловича, к сожалению, пришло к главному двигателисту страны слишком поздно. Очевидная неуверенность и нежелание идти на риск отняли у нашей космической программы не менее трех драгоценных лет и привели к заметному отставанию от конкурентов.
Конец шестидесятых поставил в повестку дня экстренное создание орбитальных станций. Они выдавались в качестве магистрального пути космонавтики. В их разработке соперничали королевское ОКБ и конструкторское бюро Челомея. У Владимира Николаевича уже имелись хорошо сконструированная ракета «Протон» и межконтинентальные баллистические ракеты на токсичных высококипящих компонентах. Следовало отдать им должное — ведь специалисты челомеевского КБ далеко продвинулись в работах по военной орбитальной станции «Алмаз» и вышли на этап экспериментальной отработки элементов конструкции.
Но в работах по «Алмазу» выявился существенный недостаток. Плохо шли дела с разработкой бортовых систем. Корпуса были уже изготовлены, а бортовых систем и оборудования еще не имелось. С этой стороны предпочтительнее выглядело королевское ОКБ. Для орбитальной станции оно могло использовать почти всю бортовую аппаратуру, агрегаты и двигатели с «Союза». Но Мишин колебался. Такая программа почему-то казалась ему не серьезной, слишком мелкой работой.
В отсутствие главного конструктора, с согласия его заместителя Чертока, начальник проектного отдела Феоктистов обратился в начале декабря к оборонному секретарю ЦК партии Устинову с просьбой принять его по вопросу создания орбитальной станции. Вечером 5 декабря Дмитрий Федорович принял Феоктистова.
Константин Петрович хорошо продумал свои предложения:
— Есть возможность, Дмитрий Федорович, в пределах одного года создать работоспособную орбитальную станцию. Технические возможности для этого сегодня, по-моему, имеются.
— Как это мыслится практически, Константин Петрович? — Устинов положил перед собой лист бумаги, приготовился записывать основные мысли ведущего конструктора.
— Базой для ее создания должны послужить работы нашего и челомеевского КБ, — уверенно сказал Феоктистов. — Я предлагаю взять за основу бортовые системы, двигательную установку, солнечные батареи и стыковочный узел нашего «Союза» и цилиндрическую часть корпуса от «Алмаза» Владимира Николаевича. Потребуются минимальные доработки, в частности, по стыковочному узлу и, возможно, по системе регенерации.
Устинов записал на листе три слова: «Союз» плюс «Алмаз» и тут же поручил помощнику Илларионову пригласить на Старую площадь Смирнова, Келдыша и Афанасьева. Помощник перешел к столу с телефонами, а Дмитрий Федорович продолжил важный разговор с проектантом:
— У тебя есть эскизная проработка станции, Константин Петрович? Она согласована с Челомеем?
— Нет, Дмитрий Федорович, ни то, ни другое еще не сделано. Я не уверен, что наш главный конструктор поддержит мою идею.
— Мишина мы уломаем, если с этим предложением согласятся производственники и Академия наук. Но как в общих чертах мыслится доработка стыковочного узла?
— Стыковочный узел должен позволить прямой переход экипажа из корабля на станцию, — с ходу заявил Феоктистов. — Никаких сложных переходов через открытый космос.
— Что ж, по-моему, правильное решение, — поддержал проектанта оборонный секретарь ЦК партии…
Дискуссия продолжалась до позднего вечера. Прибывшие вскоре председатель Военно-промышленной комиссии Смирнов, президент Академии наук Келдыш и ракетный министр Афанасьев тоже в конце концов согласились с идеей Константина Петровича о создании долговременной орбитальной станции.
Помог «Союз». После полета Берегового прошел совсем небольшой накопительный срок, разразившийся в шестьдесят девятом подлинным штурмом околоземного пространства. Пилотируемые старты многоместных кораблей следовали один за другим. И каждый из них, словно в память о Сергее Павловиче, обязательно нес в себе важную изюминку новизны. Всего за год набралось пять таких стартов. Ни в один год до того не происходило столько. Умный «Союз» вполне оправдывал надежды своих творцов.
Все больше испытателей ракетной техники стартовало в космическое пространство. Командиром «Союза-4» стал Владимир Шаталов. Он взлетел на орбиту 14 января. Вслед, через сутки, стартовал «Союз-5», на борту которого было трое — Волынов, Елисеев и Хрунов. Два пилотируемых корабля встречались на орбите, впервые состыковывались, образуя единый комплекс. Елисеев и Хрунов через открытый космос перешли в «Союз-4» и в нем, вместе с Шаталовым, возвратились на Землю. Волынов, после отстыковки от «Союза-4», совершил спуск один.
В октябре — фейерверк стартов. Один за другим, начиная с 11 числа, через сутки уходят на орбиту: «Союз-6» с Шониным и Кубасовым на борту; «Союз-7» — с Филипченко, Волковым и Горбатко; «Союз-8» — с Шаталовым и Елисеевым. В течение трех суток корабли совершали совместный групповой полет. Во время него Валерий Кубасов провел уникальный эксперимент по сварке различных материалов в условиях космоса и невесомости. Это был первый технологический эксперимент на околоземной орбите!
Очередной «Союз-9» с Николаевым и Севастьяновым на борту стартовал 1 июня семидесятого, но летал значительно дольше предыдущих, почти три недели. Дорога к орбитальной станции была открыта. «Союзы» еще продолжали свою космическую вахту, но на подходе был уже новый корабль, «Салют», ставший в дальнейшем основой долговременной орбитальной станции.
Почти полтора года продолжались доработки Н-1. На рассвете 3 июля семидесятого состоялся второй старт. Ракета оторвалась от пусковой площадки, поднялась на сто метров, и тут последовал взрыв одного из боковых двигателей. Система «Корд» отключила двигательную установку первой ступени. Носитель рухнул на пусковую площадку, разворотив стартовый комплекс.
Такой «кучности стрельбы», что выдалась Шаталову и Елисееву, до них не переживал ни один космонавт Центра подготовки: за два с половиной года — три успешных космических старта! На «Союзе-10», как бы дублером Елисеева, взлетел инженер-исследователь Рукавишников. Чтобы заслужить право на полет с профессионалами, Николаю потребовались исключительные человеческие и деловые качества.
Рукавишникова отличали: эмоционально-волевая устойчивость, ясный аналитический ум, прекрасное знание электроники, физическая выносливость, способность мгновенно реагировать на сиюминутное изменение полетной обстановки. Такие изменения в космосе — не редкость. Они предсказуемы.
Незадолго до старта «Союза-10» первенец в семье Рукавишниковых, тоже Николай Николаевич, обратился к отцу с вопросом:
— Папа, а ты смог бы быть космонавтом?
— Наверное, смог бы, — уклончиво ответил отец.
— Ну, тогда стань им! — продолжил диалог сынишка. — Когда я вырасту, то обязательно полечу к звездам, как Юрий Гагарин!
Откуда было знать парнишке, что его отец уже готовится в Звездном к своему первому космическому старту, чтобы в невесомости, на околоземной орбите испытать новейшие физические приборы. Но самое главное, экипажу предстояло испытать системы поиска, сближения и сцепки их корабля с орбитальной станцией «Салют». От этого полета зависело выполнение большой и сложной программы космических исследований. Дружный экипаж успешно справился со сложной задачей.
Через год с небольшим, в конце июля семьдесят первого, — третий старт. Во избежание повторного разгрома пускового комплекса, баллистики предусмотрели «заваливание ракеты» по тонгажу в самом начале полета. Но последовал новый качественный сбой — с девятой секунды началось вращение носителя вокруг продольной оси. Когда угол поворота превысил десять градусов, автоматика отключила двигательную установку.
Новые доработки затянулись аж на полтора года. Проверки бортовых систем следовали одна за другой, стали бесконечными. Дефектные узлы и детали безжалостно заменялись новыми, многократно проверенными на работоспособность.
Но и четвертый пуск 23 декабря семьдесят второго не привел к успеху. На сто седьмой секунде полета начались продольные колебания ракеты с возрастающей амплитудой… Двигательной установке первой ступени оставалось отработать еще сорок три секунды… Превысив прочностные характеристики, металлическая громадина начала разрушаться. Многочисленные повреждения трубопроводов и самих топливных баков привели к сильному пожару и взрыву конструкции.
Это был конец для Н-1… Прислушавшись к рекомендациям головного института, Кузнецов приступил к модернизации двигателя, оценив все преимущества многоразовой конструкции. В течение года был изготовлен и прошел огневую проверку первый отечественный ЖРД фактически в многоразовом исполнении. К пятому пуску все двигатели были доведены. В необходимости такой же модернизации ступеней убедить главного конструктора Мишина не удалось. Исчерпав кредит доверия после четырех аварийных пусков, правительство закрыло «Лунный проект».
Юрий стремился жить активно. Строил смелые жизненные планы. Время для него летело стремительно. После гибели Комарова пилотируемых полетов не было, но Юрий упорно готовился к своему, очередному, он ведь являлся дублером у Владимира. На другой день после защиты дипломного проекта в инженерной академии имени Жуковского, 18 февраля, Гагарин, выступая перед коллективом сотрудников газеты «Известия», на вопрос: «Когда вы снова полетите в космос?», ответил: «Обязательно полечу! Я не мыслю себе жизни без авиации, без полетов, без космоса!» Это была правда.
На рассвете 2 марта, как член Государственной комиссии, Юрий улетел на Байконур для участия в запуске автоматических «Зондов». Он поднялся в салон транспортника, поздоровался с экипажем, попросил разрешения у командира о занятии правого пилотского кресла. Надевая шлемофон и поудобнее усаживаясь на место второго летчика, Гагарин, с блеском в глазах, сказал:
— Как прекрасна наша профессия! Хочу летать и летать. Вернусь с космодрома — буду много летать. Разрешение получено!
С утра 6 марта у Юрия — особая работа. Он прихватил на космодром верстку книги «Психология и космос», написанную совместно с профессором Лебедевым. Это было, по существу, первое в мире исследование, соединившее в себе взгляды на актуальную проблему космонавта и ученого. Юрий пообещал вернуть верстку в издательство «Молодая Гвардия» в конце месяца и старался сдержать слово, используя каждое «окно» в работе.
Конец первой декады марта у Гагарина всегда был в особом почете. Как-никак женский праздник и рядом его день рождения. Он позвонил в Звездный, поговорил с дочерьми, потом с Валюшей, которая находилась в это время в больнице. Ближе к полудню отправил телеграммы матери и сестре в Гжатск. Прямо с почты позвонил в Звездный и поздравил с праздником Валентину Терешкову, первого коллегу из женской группы, которую с первого знакомства особо опекал Главный конструктор.
Вечером 10 марта Юрий вернулся домой. Позвонил жене в Москву, пообещал на другой день приехать. Потом допоздна читал Лене и Галочке интересную книжку Чуковского. Когда дочери улеглись спать, заместитель начальника Центра подготовки космонавтов разобрал накопившуюся за время отсутствия почту, изучил предстоящие летные упражнения.
В погожее утро 13 марта Гагарин занял наконец пилотское кресло в «спарке». Налет составил в этот день почти два часа. Он совершил несколько полетов по кругу, а закончил упражнение контрольным полетом в закрытой кабине. Инструктор Александр Устенко, опытный летчик, особенно придирчиво проверял технику пилотирования, ведь Юрию предстоял вскоре самостоятельный полет. Но полковник Гагарин работал четко и грамотно. Упражнения выполнял с изяществом.
Летный порыв Гагарина пытался сдержать генерал Каманин. «Главный куратор» космонавтов от командования ВВС был обеспокоен высоким темпом учебных полетов. 23 марта Николай Петрович пригласил к себе Гагарина на беседу.
— Я тоже летчик, Юрий Алексеевич, и отлично понимаю твое стремление быть в надлежащей форме, — доброжелательность и забота сквозили в голосе уважаемого наставника. — Но меня тревожит набранный тобой темп. Три летных дня в неделю — это очень много. Возможны перегрузки.
— На то мы и космонавты, Николай Петрович, чтобы выдерживать любые перегрузки, — улыбнулся в ответ Гагарин. — Заказано ведь десять «Союзов», и мы обязаны научить их летать. Этому учил нас Сергей Павлович.
Тут генерал Каманин понял, что уговорами ничего от Юрия не добиться, и переменил тему разговора:
— Как чувствует себя Валентина? Когда ты встречался с женой в последний раз?
— Вчера встречался, Николай Петрович. Чувствует она себя получше, на следующей неделе собирается вернуться домой, — четко, по-военному, доложил Гагарин.
— Ты с кем-нибудь из медперсонала уже разговаривал о дальнейшем лечении жены? Может, ей полезней съездить на пару месяцев в Крым? Там уже совсем тепло.
— Я разговаривал с ее лечащим врачом, а на обратном пути заехал в институт, к Евгению Анатольевичу, попросил его профессионального совета в уточнении диагноза.
— Карпов пообещал тебе помочь?
— Конечно, Николай Петрович. У нас с ним близкие, дружеские отношения.
Сроки поджимали. 24 и 25 марта Гагарин до полуночи работал над версткой книги «Психология и космос». Внимательно проверял фактический материал, вносил на полях необходимые дополнения и комментарии. А утром следующего дня он поехал в издательство, зашел к главному редактору Осипову. В долгой беседе по содержанию рукописи участвовал и редактор книги Федченко. В заключение встречи Осипов пригласил к себе сотрудников, которые участвовали в подготовке книги к изданию. Гагарин поблагодарил их за большую работу над его вторым произведением, пообещал, что непременно напишет книгу о своих встречах с Королевым. Тут Юрия словно прорвало:
— Вы не можете себе представить, товарищи «молодогвардейцы», что значил для будущих космонавтов Сергей Павлович. Лично я считал его при жизни и теперь считаю своим духовным отцом. Главный конструктор не реже раза в месяц приезжал в Звездный, непременно встречался с нами, интересовался ходом подготовки, привозил какую-нибудь интересную новость. Сам тщательно редактировал программу наших занятий, подбирал толковых преподавателей. Ему очень понравилось, когда мы всем отрядом отстояли от врачебных придирок Володю Комарова…
Тут кто-то из сотрудников издательства спросил:
— Юрий Алексеевич, а кто именно решил вопрос о первом космонавте? Кто сказал, что им должен стать Гагарин?
Тут Юрий высказался осторожно, предположительно:
— Я не уверен, что кто-то в Главном штабе ВВС, Руденко или Каманин, у нас, в Центре подготовки, знает этот вопрос совершенно точно. Официально, его решила уже на Байконуре Государственная комиссия 10 апреля. Но я убежден, что Сергей Павлович принимал в принятии такого решения активное участие, а может быть, именно он и предложил мою кандидатуру. Вам очень трудно сегодня представить, каким огромным авторитетом он пользовался повсюду — в ЦК партии, в правительстве, в Академии наук, в собственном ОКБ и на производстве, где делается ракетная техника. Его авторитет повсюду был непререкаем…
Сказав так, Гагарин на секунду умолк, посмотрел на Осипова и Федченко, а потом сказал:
— Я не ошибусь, если скажу, что никто из сотрудников «Молодой Гвардии» не был дома у Сергея Павловича. Мне посчастливилось у него быть много раз. Это — музей космонавтики в миниатюре. Я был на его даче в Сочи. Его жена, Нина Ивановна, жива. Давайте вместе к третьей годовщине со дня смерти Королева подготовим большой интересный материал. Я обещаю принять в этом издании активное участие.
В три часа пополудни, в тот же день, Юрий присутствовал на предварительной подготовке к полетам. В дневнике, вечером, он сделал короткую запись: «Разрешены полеты 27 марта в одной из авиачастей. Я в них участвую. На телевидении готовится большая передача к Дню космонавтики. Генерал Кузнецов получил письмо от руководителей Останкинского телецентра с просьбой поучаствовать в праздничном „Огоньке“. Начальник Центра подготовки еще не решил, кто от нас конкретно примет в нем участие».
Вечером 27 марта, несмотря на полеты, он вместе с дочками собирался опять навестить Валюшу в больнице… Не приехал.
В тот летный день в тренировочных полетах, кроме Гагарина, должен был участвовать полковник Николаев, а полковник Леонов готовил не летавших еще космонавтов к парашютным прыжкам в соседнем квадрате. Готовились Шаталов, Волынов, Елисеев, Кубасов, Филипченко, Волков, Горбатко, Рукавишников.
В кабинете полковника Серегина на командном пункте начальник Центра подготовки генерал Кузнецов тщательно проверял летную книжку Гагарина, правильность ее заполнения, общий налет. Дал «добро» на участие в полетах.
Юрий прошел в класс предварительной подготовки. Начальник связи полка Понкратьев предложил Гагарину проверить данные запасных аэродромов в Щелково и Монино. Юрий достал планшет, сверил свои контрольные записи.
В класс предварительной подготовки вошли Серегин и Кузнецов. Командир полка распорядился:
— Проводите предварительную подготовку!
Заместитель командира Сухинин начал постановку задач. Затем выступили руководитель полетами, дежурный штурман, главный инженер и начальник связи.
Полковник Серегин слушал сообщения начальников служб, просматривал полетные листы, собственноручно правил их в отдельных местах, потом отыскал глазами того «учлета», чей документ оказывался в его руках, утверждал его право на полет в этот день.
— Через два часа резко ухудшится погода, Юрий Алексеевич, — тихо предупредил Гагарина командир полка.
— Мы успеем отлетать при сносной погоде, Владимир Сергеевич, — уверенно отозвался заместитель начальника Центра подготовки.
Тут же Серегин и Гагарин отправились на аэродром и в десять девятнадцать взлетели. В полете предстояло выполнить несколько обязательных упражнений: виражи с креном тридцать градусов, витки малой спирали, пикирования и выходы боевым разворотом. Завершалась программа выполнением двух «бочек».
В десять двадцать шесть УТИ МиГ-15 под бортовым номером 18 занял свою зону и получил разрешение продолжать выполнение контрольной программы.
В десять тридцать Гагарин запросил разрешение на переход с курса «70» на курс «320» и получил «добро» от руководителя полетов. Через четыре минуты он должен был завершить разворот на привод и доложить о начале снижения до высоты круга. Доклада об этом не последовало. На запрос руководителя полетов «625-й» не ответил. Все борта, находящиеся в том районе, попросили связаться с самолетом Гагарина — Серегина. Он молчал.
Через сорок пять минут, когда стало ясно, что горючего на «спарке» Гагарина — Серегина не осталось, тревога охватила всех занятых на полетах… По радио последовали команды: «Всем самолетам, готовым к взлету, выключить двигатели. Всем летчикам прибыть в штаб. Поднять в воздух транспортный Ил-14».
Пошло томительное время надежды. Включаются дополнительные радиоэлектронные средства. В воздух поднимаются поисковые вертолеты. Комплектуются наземные поисковые группы.
Наконец с борта Ил-14 поступает донесение:
— Южнее поселка Новоселово в лесу видна большая воронка…
Поисковая группа полка тотчас отправляется к месту возможной катастрофы, указанной самолетом-разведчиком.
Истребитель УТИ МиГ-15 Гагарина — Серегина столкнулся с землей в десять тридцать одну минуту ровно…
Что же произошло за эту минуту?
Вслед за «спаркой» Гагарина — Серегина в воздух поднялся «614-й», тоже учебная «спарка», которая облетывала двигатель после ремонта. В момент катастрофы она находилась в соседней зоне. А через минуту после взлета «625-го» руководитель полетов разрешил взлет паре МиГ-21. Он предупредил пилотов, что где-то рядом находится «625-й», но оба летчика ответили Сухинину, что никаких других машин они по курсу не видят.
В связи с резким ухудшением погодных условий парашютные прыжки были отменены. Полковник Леонов отдал команду своим коллегам возвращаться в Звездный, а сам машинально посмотрел на часы, подумал: «Сейчас Гагарин — Серегин должны заходить на посадку, но что-то не слышно привычного гула двигателя?» И тут до слуха Алексея докатилось эхо сильного взрыва…
Юрий не приехал к жене в больницу 27 марта. Такое случалось редко, чтобы он не выполнил свое обещание. Ближе к вечеру Валюшу охватило беспокойство. Она набрала номер домашнего телефона… Занято! Повторила набор еще несколько раз, но результат получился тот же. Тогда набрала номер соседей, Волыновых. Тамара ответила, что Юрий еще не вернулся с полетов, но дома все в порядке. Мария уложила девочек спать, а телефон у них почему-то испортился. Утром телефон тоже не работал.
В половине двенадцатого в палату вошли Терешкова, Николаев и Попович. Один их вид все сразу сказал Валюше. Она присела на краешек кровати, машинально спросила:
— С Юрой несчастье?.. Что произошло?.. Когда?
— Вчера утром их самолет не вернулся из зоны, — тихо сказал Павел. — «Спарку» Юрия и полковника Серегина нашли в лесу в полдень под Киржачом… Это во Владимирской области…
Мать собралась с духом и отправилась на лесную могилу любимого сына только летом. Рядом с Алексеем Ивановичем она долго стояла над воронкой, низко склонив голову. Потом, не сказав никому ни слова, медленно обошла поляну и, ступая с осторожностью, скрылась за деревьями. Когда вернулась, сказала:
— Вот, собрала… Остальное, похоже, ушло с Юрашей в землю.
На ладонях Анны Тимофеевны лежали рваные куски дюраля — обшивки его истребителя, разбросанные взрывом по округе.
— Осиротил нас сын, Нюра, в день моего рождения… Осиротил, — тихо, повернувшись к жене, сказал Алексей Иванович.
Валюша подошла к матери, обняла ее за плечи, чтобы успокоить. Сама она за три минувших месяца уже как-то смирилась с горечью дорогой утраты, всячески сдерживалась на людях. Мать и жена долго стояли молча, прижавшись друг к другу…
В адрес Гагариных шло несметное число соболезнований. Жена бывшего гжатского партийного секретаря Регина Федоренко откликнулась в числе первых:
«Дорогие Анна Тимофеевна и Алексей Иванович!
Ваш сын не умрет никогда. Он ведь человек-легенда! Мужайтесь. Вы дороги всем людям как родители Юрия Гагарина».
Позднее правительственная комиссия по расследованию причин катастрофы «625-го» установила:
«На самолете разрушений и отказов агрегатов и оборудования в полете не имелось… Пожара и взрыва на самолете не было… Двигатель в момент столкновения с землей работал… Электрическая сеть самолета находилась под током… Кислородная система была исправна… Экипаж находился в работоспособном состоянии. Позы обоих летчиков до конца были рабочими…»
Через два с половиной месяца после полета Берегового принял старт «Союз-4» Шаталова. Цифра у Владимира выдалась неудачная. Он оказался уже тринадцатым. Но полковник Шаталов не сетовал. Его «Амур» взлетел с Байконура 14 января. Через сутки стартовал многоместный «Союз-5». На его борту — трое смельчаков: Волынов, Елисеев и Хрунов. Экипажам двух пилотируемых кораблей предстояло состыковаться, образовать первую орбитальную станцию. Когда это произошло, Елисеев и Хрунов, облачившись в скафандры, через открытый космос перешли в «Союз-4» и вместе с Шаталовым через двое суток полета благополучно возвратились на Землю.
Не так получилось у командира «Союза-5» Волынова. Он приземлялся через сутки. Посадка у Бориса получилась отнюдь не «мягкой». На заключительном этапе спуска корабля возникла похожая ситуация, что и у «Союза-1» с Комаровым на борту. В расчетное время не произошло разделение спускаемого аппарата с бытовым и приборным отсеками. Панели солнечных батарей закручивали корабль, и он, беспорядочно вращаясь, в потоке огня с большой скоростью несся к Земле. Только взрыв топливных баков тормозной двигательной установки позволил освободиться от лишних отсеков. Автоматика была уже не в состоянии стабилизировать «Союз-5», и он продолжал вращаться.
Но, к счастью, на этот раз нормально сработала парашютная система. Вращающийся спускаемый аппарат стал закручивать стропы и купол парашюта в «падающую грушу». Спасением явилось то, что, дойдя до крайней точки, стропы начали раскручиваться в обратную сторону. Скорость падения заметно снизилась, но все же значительно превышала расчетную. Спускаемый аппарат упал на мерзлую землю. Удар получился невероятной силы. Несколько минут космонавт приходил в себя. Рот его наполнился кровью, потому что от удара сломалась верхняя челюсть.
В октябре шестьдесят девятого последовала серия пилотируемых стартов. Один сложнее другого. В них удалось осуществить давнишнюю задумку Сергея Павловича — групповой полет трех многоместных «Союзов». 11-го числа взлетел «Союз-6» с Шониным и Кубасовым на борту. Через сутки стартовал «Союз-7»: Филипченко, Волков, Горбатко. Еще через сутки отправился на орбиту «Союз-8» с Шаталовым и Елисеевым повторно. Валерий Кубасов прихватил с собой сварочную установку «Вулкан», которую ему предстояло испытать в невесомости. И он впервые в мире осуществил сварку материалов на орбите!
Необычайно трудным получился полет «Союза-9» с Николаевым и Севастьяновым на борту в июне семидесятого. Их почти восемнадцатисуточная экспедиция во многом явилась полетом в неизвестность. Экспериментальные исследования, выполненные космонавтами, имели огромное значение для последующих шагов в безбрежный океан Вселенной. По существу, космонавтика перешла от этапа исследования околоземного пространства к этапу его практического освоения.
Вечером 31 мая состоялось «парадное» заседание Государственной комиссии. Николаев и Севастьянов поблагодарили ее членов за доверие и взяли обязательство непременно выполнить поставленную задачу. Затем состоялась пресс-конференция, на которой космонавты не должны были говорить о длительности своего пребывания на орбите и оттого чувствовали себя скованно.
Старт «Союза-9» состоялся ровно в полночь и прошел без замечаний. Но на четвертые сутки полета на командном пункте пришлось поволноваться по поводу отказов в системе управления солнечными батареями. Космонавты перешли на их ручное управление, периодически отключая и включая их.
На двенадцатые сутки полета у экипажа появились заметные признаки переутомления. Это проявилось в работе с аппаратурой, оговорках и повторениях при радиообмене.
Пятнадцатые сутки ознаменовались тем, что Виталий, включая освещение кабины, ошибочно нажал кнопку включения табло автоматики системы посадки. Табло так и освещалось до приземления спускаемого аппарата.
Пополудни 19 июня корабль «Союз-9» вошел в плотные слои атмосферы и совершил благополучную посадку восточнее Караганды. Космонавты не смогли самостоятельно покинуть корабль. Их вынесла на руках поисковая команда. И на следующий день они еще очень тяжело переносили возвращение на Землю. Бледные, опухшие, апатичные, без жизненного блеска в глазах они произвели на Каманина при встрече в Чкаловской жалкое впечатление… Космонавтам требовался отдых и забота врачей.
Когда в надежности «Союзов» не сомневался уже никто, в июне семьдесят первого стартовал многоместный «Союз-11». На борту — Добровольский, Волков и Пацаев. В последний день месяца, отработав более трех недель на орбите, экипаж перенес в транспортный корабль все пленки и записи с результатами научных экспериментов, приготовился к возвращению на Землю. Все посадочные операции выполнялись строго по программе: расстыковка «Союза-11» с орбитальной станцией, включение тормозной двигательной установки, разделение отсеков корабля, вхождение в плотные слои атмосферы, раскрытие системы посадочных парашютов.
Корабль совершил «мягкую посадку». Вертолеты поисковой группы в считанные минуты приземлились рядом с ним. Спасатели удивлены: «Почему не открывается крышка входного люка?.. Почему отсутствовала радиосвязь на последнем участке спуска?» Поисковики сами открыли люк. Космонавты находились на привычных рабочих местах, но не подавали признаков жизни…
Когда корабль входит в плотные слои атмосферы, автоматически открывается клапан вентиляции и космонавты начинают дышать земным воздухом. Но клапан диаметром пять сантиметров открылся еще в пустоте, раньше положенного времени всего на три или четыре секунды. У космонавтов произошла кессонная травма — лопнули все кровяные сосуды. Магнитофонная запись совершенно точно показала, что командир корабля Георгий Добровольский потянулся, чтобы закрыть отверстие, ведь воздух в пустоте вырывался из корабля со свистом, но ему помешали пристегнутый ремень и декоративная обшивка… Чудовищная нелепость унесла жизни сразу трех замечательных космонавтов!
Этот вызов в штаб армии в начале третьей декады августа шестьдесят восьмого получился для генерала Корнеева все же неожиданным. В течение последних полутора лет командир 29-й дивизии довольно часто в разных обстоятельствах встречался с командармом, но ни разу генерал-полковник Добыш не начинал с ним разговор подчеркнуто официально, в присутствии членов Военного совета Павельева и Любимова. И говорить Федор Иванович начал сразу о новом оружии, межконтинентальных ракетах и их совершенно особом обслуживании.
— Космические корабли и различные автоматические станции запускаются в сторону Луны, к Марсу и Венере с помощью межконтинентальных ракет. Дошла очередь и до нас, войсковых ракетчиков, Владимир Егорович, получить такие средства в свое распоряжение, — Добыш пристально вгляделся в лицо подчиненного, будто желал сразу же получить ответ, как воспринимаются Корнеевым его начальные слова. Потом продолжил: — Получен приказ Главкома ракетных войск маршала Крылова о создании в составе нашей армии пока двух дивизионов отдельных стартов и соответственно двух технических ракетных баз их обслуживания. Военный совет армии на днях внимательно рассмотрел этот вопрос и решил поручить ответственные задания командованию 7-й и 29-й ракетных дивизий. У членов Военного совета не возникло никаких сомнений в том, что командиры передовых соединений, генералы Уваров и Корнеев, безусловно, в кратчайшие сроки, справятся с выполнением поставленной задачи. Что ты скажешь по этому поводу, Владимир Егорович?
Генерал Корнеев, вместо ответа, уточнил вопрос:
— По-видимому, Федор Иванович, такое поручение 29-й дивизии связано с недавним печальным опытом создания шахтного комплекса для ракет Р-14У в моем бывшем, Добельском полку?
— Почему ты считаешь свой недавний опыт печальным? — возразил Добыш. — Командование армии заранее знало, что почвенные условия в Прибалтике могут серьезно усложнить строительные работы на боевом комплексе. Так оно и произошло.
Тут же в дискуссию вступил генерал Любимов. Главный инженер армии пояснил свою позицию:
— Напротив, Владимир Егорович, мы сейчас даже довольны, что такое произошло раньше. Ведь шахтный комплекс для ракет Р-10 будет по всем техническим параметрам на порядок сложнее стартового комплекса для ракет средней дальности. Тот опыт мы обязательно учтем в предстоящей работе.
Генерал-полковник Добыш дополнил Дмитрия Петровича:
— Боевые стартовые комплексы пока отдельных дивизионов мы в дальнейшем обязательно развернем в самостоятельные полки. Поэтому и создаются дивизионы в теснейшей связи с техническими ракетными базами.
И командарм тут же поставил кадровые вопросы:
— Какому полку, Владимир Егорович, мы поручим организацию дивизиона отдельных стартов и создание технической ракетной базы в составе 29-й дивизии? Кого ты предлагаешь назначить их командирами? Это в данном случае очень важные вопросы.
Генерал Корнеев предчувствовал, что кадровые вопросы обязательно встанут в разговоре, и с самого начала наметил про себя подходящие кандидатуры. Но все же вначале уточнил:
— А в каком именно месте, по мнению командования армии, целесообразно расположить дополнительные дивизионные единицы, Федор Иванович?
— Мы считаем, что наилучшим позиционным районом для дивизиона отдельных стартов и технической ракетной базы является большая излучина Лиелупе, севернее Ауце, — твердо сказал Добыш и добавил: — Этот район уже обследован московскими проектантами. Через пару месяцев они пообещали выдать документацию нашим строителям на возведение сооружений.
Теперь для Корнеева прояснился и кадровый вопрос:
— Ближе других частей к этому району находится добельский полк Алексеева, товарищ командующий. Поэтому я предлагаю назначить командиром дивизиона майора Стурова, а командиром технической ракетной базы подполковника Базанова.
— С чем связан такой выбор, Владимир Егорович? — вступил в разговор член Военного совета генерал-майор Павельев. — Тут ведь желательно, чтобы между командирами обязательно присутствовал и надежный личный контакт.
— Он имеется, Николай Васильевич, — уверенно заявил Корнеев. — Оба молодых офицера получили хороший опыт оперативных действий на Кубе. Они достаточно знают личные качества и возможности друг друга.
— Вот это правильный подход к делу, — поддержал командира дивизии Любимов. — Хотя майор Стуров и сейчас является командиром дивизиона, все же переход его на межконтинентальные ракеты будет для него шагом вперед. Я хорошо помню майора Стурова по инспекторскому комплексному занятию в его дивизионе. Тогда еще старший лейтенант, он действовал четко и уверенно.
Создание технических ракетных баз в дивизиях, вооруженных межконтинентальными ракетами, открывало новый этап в развитии системы эксплуатации ракетного оружия. Ракетные комплексы и ракетные системы поднимались на качественно иную, по сравнению с ракетами средней дальности первого поколения, ступень развития. Теперь, уже на стадии конструкторских разработок, было произведено разделение функций приведения ракетного комплекса в боевую готовность. Другими становились его техническое обслуживание и функции несения боевого дежурства между смежными войсковыми структурами — ракетными полками и техническими ракетными базами.
Технологически сложные работы по приведению ракетного и специального вооружения в готовность к боевому применению, как и его техническое обслуживание, требовали большого количества разнообразной техники и фундаментальной подготовки специалистов, выполняющих эти специфические операции, что становилось не под силу боевым расчетам пуска. Тем самым, в отличие от ракет Р-12, Р-14 и Р-16, они высвобождались от этих операций, что позволяло сформировать расчеты компактными, нацеленными на выполнение главных задач. Ими становилось несение боевого дежурства в постоянной готовности к проведению пусков ракет, а также осуществление непрерывного контроля технического состояния ракет и всех обеспечивающих основных систем.
Техническая ракетная база создавалась в виде мощного войскового формирования, которое должно было осуществлять все оперативные задачи от приема ракетной техники и компонентов ракетного топлива из арсеналов, центральных баз и заводов-изготовителей, выполнения всех работ по испытанию оборудования пусковых установок, систем их жизнеобеспечения и охраны, приведения ракетного комплекса в боевую готовность, до отправки ракетной техники, снятой с боевого дежурства по выработке ресурса или модернизации ракетного комплекса.
Организационно-штатная структура технической ракетной базы, насчитывающей до одной тысячи человек личного состава, включала командование, штаб, основной и запасный командные пункты, технические группы — испытаний и регламентов, энергообеспечения, заправки, транспортировки и установки ракет, а также ремонтную мастерскую, отделение комплексного стенда, вспомогательные подразделения обеспечения и обслуживания.
Генерал Корнеев не ошибся в подполковнике Базанове. Сергей Сергеевич развернул кипучую деятельность по строительству технической позиции, хранилищ для специальной техники групп, складов для хранения компонентов ракетных топлив, производственных зданий для штаба, комплексного стенда, ремонтной мастерской, контрольно-измерительной лаборатории. Вскоре командир технической ракетной базы поставил вопрос перед главным инженером дивизии полковником Гурновым о строительстве учебной стартовой позиции, которая позволяла тренировать боевые расчеты по установке заправочного макета ракеты в шахту, по его заправке штатными компонентами ракетного топлива и их сливу, а также проводить необходимые регламентные работы.
Для организации оперативного устранения неисправностей на ракетах, пусковых установках, оборудовании командных пунктов, системах дистанционного управления и энергоснабжения и т. д. Базанов предложил организовать технический пункт управления. Ему оперативно подчинялись дежурные расчеты подразделений. Основной задачей расчета технического пункта управления являлось непрерывное отслеживание состояния ракетных пусковых установок и командных пунктов дивизионов.
Технический пункт управления оснащался необходимой аппаратурой связи, табло и планшетами отображения информации, справочными установками, набором эксплуатационных таблиц, технической документации и должностных инструкций. Это позволяло быстро и грамотно вырабатывать технические задания на устранение возникших ненормальностей или неисправностей ракетной техники и наземного оборудования в ходе комплексных занятий или очередных регламентных работ.
Когда Корнеев объявил подполковнику Алексееву о назначении майора Стурова командиром дивизиона отдельных стартов, его решение очень огорчило командира полка. Андрей Степанович так прямо и заявил командиру дивизии, что в личном плане, с точки зрения служебного роста, оно ничего не даст Стурову, а лучшее в соединении подразделение превратится в средненькое, каких много. Обнаружилась проблема с его заменой. Капитана Сильницкого Андрей Степанович не хотел назначать в командование дивизиона, считал, что тот не потянет сложную ношу. Но все же назначил Олега Игоревича исполняющим обязанности. Однако ни начальник штаба Щербак, ни замполит Тимохов не разделяли опасений командира. Оба заместителя считали, что лучшей кандидатуры, чем Сильницкий, на 1-й дивизион не подыскать…
Гибель генерала Корнеева командир полка Алексеев воспринял не только в качестве очевидной потери для всей дивизии, но и как большую личную утрату. Как-никак, но со времени появления в Прибалтике после Монинской академии он был всегда накрепко связан с Владимиром Егоровичем. Не всегда служебные отношения складывались гладко, но командир полка никогда не делал из осложнений трагедии и неизменно поддерживал командира 1-го дивизиона в его работе. Ко всему генерал Корнеев очень ценил преданность Андрея Степановича своей части.
Произошла нелепая катастрофа. Генерал Корнеев во второй половине дня 27 июня шестьдесят девятого выехал из штаба армии и намеревался до полуночи вернуться в Шауляй. Уже остались позади Рудня, Витебск и Полоцк. Но на подходе к Двинску, УАЗ Владимира Егоровича на скорости вылетел из-за поворота и, ударившись в заднее колесо груженного кирпичом самосвала, сорвался с высокого обрыва в кювет. Легковушка, совершив несколько беспорядочных кульбитов, в перевернутом положении придавила генерала Корнеева к земле. Когда подоспевшие спасатели вновь поставили УАЗ на колеса и вытащили из кузова командира дивизии, Владимир Егорович, потеряв много крови, был уже мертв.
В тот день после совещания у командующего армией Добыша генерал Корнеев встретился с главным инженером Любимовым. Опытнейшего армейского специалиста беспокоило состояние шахтных ракетных комплексов, нормативный срок эксплуатации которых быстро приближался к завершению. Требовалось принять решение на перспективу. Имелось два очевидных выхода — модернизировать действующее оборудование или заменить его новым. Генерал Любимов решил узнать мнение командира соединения по этому поводу:
— Вроде бы недавно мы начали ракетное дело, Владимир Егорович, а уже подходит срок окончания его эксплуатации. Думаю, ты понимаешь, что в условиях перехода на новое оружие такое затратное для страны дело не стоит торопить и форсировать.
— Но кто же позволит эксплуатировать боевые стартовые комплексы, Дмитрий Петрович, сверх их нормативных сроков? — справедливо возразил генерал-майор Корнеев.
— И я о том же, — подтвердил Любимов. — Не позволят. Поэтому наша служба предлагает продлить сроки эксплуатации комплексов путем проведения технических ревизий действующего оборудования.
— Что это значит, Дмитрий Петрович?
— Это значит, Владимир Егорович, что силами армейских инструкторских групп подполковников Лозовского и Партола по ракетам Р-12 и Р-14, при участии инженерных служб соединений, будет проведен тщательный осмотр оборудования комплексов. Годное к дальнейшей эксплуатации останется в работе, а то, которое вызовет сомнения в пригодности, придется заменить в ходе регламентных работ.
— Но такие осмотры следует провести в сжатые сроки, — заметил в ответ генерал Корнеев.
— Составлен график проведения технических осмотров до конца текущего года, Владимир Егорович.
— Такой срок подходит, Дмитрий Егорович, — у командира дивизии не осталось никаких возражений.
С тем генерал Корнеев и уехал из Смоленска…
Через полмесяца в командование 29-й ракетной дивизии вступил выпускник академии Генштаба полковник Кокин. В середине июля новый командир соединения приехал в полк Алексеева с инспекторской проверкой. Конечно, Леонид Ильич именовал свою первую встречу с Андреем Степановичем иначе, но, судя по составу сопровождающей его команды, она была именно такой.
Командира дивизии сопровождали все ближайшие заместители — главный инженер Гурнов, начальник штаба Торопов, начальник политотдела Логачев, начальник оперативного отдела Зайцев. Все они хорошо знали положение дел в передовой части. В первой половине дня Кокин побывал на всех полковых комплексах, а перед отъездом из Добеле встретился с офицерским составом штаба. Леонид Ильич коротко рассказал о себе, где служил и чего добился, выслушал и записал вопросы подчиненных. Сразу заявил, что изменение системы понедельных дежурств на стартовых комплексах пока не предвидится. Решение об обязательном проведении регламентов с целью продления сроков службы оборудования комплексов уже принято Главным штабом ракетных войск.
После встречи с офицерским составом полковник Кокин неожиданно спросил Андрея Степановича о его личных планах. Как уже после встречи заключил Алексеев, этот вопрос, возможно, обсуждался в штабе дивизии еще при Корнееве, оттого и возник вновь. Командир полка не стал скрывать, что полученный опыт службы в войсках считает вполне достаточным для того, чтобы поступить в академию Генштаба. Полковник Гурнов поддержал намерение Алексеева. Личная беседа с командиром полка на этой ноте и закончилась. Кокин пообещал Андрею Степановичу в течение ближайшей недели обсудить этот вопрос в Смоленске с генерал-полковником Добышем.
Наступившая неделя показалась поэтому для подполковника Алексеева долгой. Для себя командир полка заключил: будь что будет. Разрешат отправиться на учебу в Москву — хорошо, кстати, и вовремя — ведь ему стукнуло уже тридцать семь. Не разрешат — продолжит службу в нынешнем качестве.
Все, однако, разрешилось благополучно. В конце месяца Леонид Ильич позвонил в Добеле Алексееву и сообщил, что до конца текущего дня он должен представить рапорт на имя командарма Добыша для наложения резолюции. Затем документ по команде срочно уйдет в Смоленск.
Тут уж время сразу закрутилось с калейдоскопической быстротой. Надо было торопиться. Максимум до 3 августа личное дело требовалось представить в приемную комиссию академии, как предупредили подполковника Алексеева кадровики в Смоленске. Успел. В течение трех дней прошел Андрей Степанович «высокое собеседование» и получил документ о зачислении.
В середине августа Алексеев на несколько дней вернулся в Добеле, как положено, передал командирские дела подполковнику Рунову и убыл с семьей в недельный очередной отпуск. Большего времени до начала занятий в академии у него не оставалось.
Память о людях, сделавших жизнь своего народа безопасной на десятилетия вперед, священна. К моим соотечественникам военных и послевоенных лет, без остатка посвятивших свои жизни ракетно— космической сфере, эти слова относятся в первую очередь. Того требуют элементарная справедливость и уважительное отношение к их беспримерному подвигу.
Мы начали свое повествование со времени подготовки запуска первого искусственного спутника Земли. Никому из переживших те дни не забыть радости и небывалого триумфа нашей державы. В начале октября пятьдесят седьмого большинство живущих на планете ощутило себя землянами. А некоторых охватила тогда неописуемая растерянность, близкая к панике.
Руководитель внешнеполитического американского ведомства Даллес пригласил к себе газетного магната Херста-младшего и с нескрываемым неудовольствием спросил:
— Билл, почему твои газеты, словно по команде из Кремля, подняли невероятный шум вокруг этого куска металла русских?
Отбросив всякую дипломатию, Херст-младший возразил:
— Этот, как ты говоришь, кусок металла русских, Джон, изменил жизнь людей на многие века вперед!
Русское слово «спутник» зазвучало с тех пор без перевода на всех языках планеты. И даже честолюбивые американцы предпочитают его своему «сэталайт».
Первых космонавтов растил, пестовал, по-отечески любил великий мыслитель и страстный творец новой техники Сергей Павлович Королев.
В конце мая шестьдесят первого, через месяц после полета Гагарина, весь отряд космонавтов отдыхал в Сочи. Там же, на даче в Явейной, находился и Главный конструктор. Молодые испытатели ракетной техники часто бывали у него на даче. Уже тогда Сергей Павлович стал для них центром всеобщего притяжения.
Однажды, после жаркой схватки у волейбольной сетки, молодежь сгрудилась у скамьи под его любимым каштаном, засыпала наставника вопросами. Улучив момент, Королев вдруг спросил:
— Так что же, орелики, кто полетит следующим?
— Разве скоро состоится новый полет, Сергей Павлович? — невольно вырвалось у первого космонавта.
— Скоро. В августе, Юрий, — с ходу ответил Королев.
Многие космонавты подумали тогда, что Главный конструктор просто шутит. А он на этот раз не шутил.
Сергей Павлович тогда повернулся к Титову и спросил у него:
— Думаешь, Герман, не успеем?.. Успеем! Это уже больше зависит от вас, космонавтов. Какой темп возьмете вы. Корабль же почти готов. Так что дорога на орбиту космонавту-2 открыта.
В сентябре шестьдесят третьего Сергей Павлович снова вырвался на короткий отдых в Явейную. Пригласил к себе ведущего конструктора ОКБ Иванова. Вечером, медленно прохаживаясь у самой воды, он поставил перед собеседником не простой вопрос:
— Алексей, ты когда был в последний раз в «Русском музее»?
— Лет десять назад, Сергей Павлович, — ответил конструктор.
— А с картинами Айвазовского в Брюлловском зале хорошо ознакомился? — поставил следующий вопрос Королев.
— Ознакомился, но бегло, не очень внимательно. Хороши его картины… Но я не маринист…
Главный конструктор прервал коллегу на полуслове:
— Вот-вот. Меня поразила картина Айвазовского «Волна». На нее можно смотреть часами. Кто бы и что бы ни говорил про этого художника, но он — великий мастер! Слышал я, что его кое-кто называет ремесленником. Ремесленник… Побольше бы нам таких ремесленников! А что, Алексей, как думаешь, мы тоже ремесленники?.. Трудное у нас ремесло. Очень трудное. Но интересное, черт возьми, и необычное. Жить просто нельзя. Жизнь надо прожить, старина, с истинным увлечением!
Космические идеи Королева простирались далеко за пределы его физического времени. Помимо перспективных планов межзвездных полетов, он все конкретнее очерчивал для себя и контуры ближайших задач в околоземном пространстве. Тут Сергей Павлович был верен заветам своего учителя Циолковского о том, что человечеству не удастся ограничиться земными ресурсами и производить на Земле все то, в чем оно будет нуждаться. Чтобы всем землянам достичь экономического уровня высокоразвитых государств при сегодняшней, шестимиллиардной, численности населения планеты, необходимо увеличить добычу сырья и потребления энергии не менее чем в тридцать, а то и сорок раз!
Это неизбежно приведет к дальнейшему загрязнению окружающей сферы. Сможет ли человечество выжить в таких осложнившихся условиях? Вряд ли. Но решить эту энергетическую проблему дает возможность космос. Одно из генеральных направлений развития космической науки на завтра — создание космических устройств, принимающих и перерабатывающих солнечную энергию в тепловую и электрическую. Такие устройства позволят сохранить земные ресурсы, вынести в космос вредные, токсичные и энергоемкие производства. Крупными потребителями энергии, получаемой на этих станциях, станут также космические системы связи с непосредственной передачей программ на приемники, космические комплексы для управления наземными производствами. Понадобится космическая энергия и для постановки во внеземных условиях (вакуум, сверхнизкие температуры, невесомость) физических экспериментов, проведение которых на Земле практически невозможно.
Космонавтика открывает большие возможности и для глобальной геофизической информационной системы, которая поможет разработать более точную модель Земли и общую теорию процессов на поверхности, в атмосфере нашей планеты и в околоземном пространстве. Она поможет получить ключ к разумному управлению природными процессами, освоению новых ресурсов, качественному изменению среды обитания. Очевиден вывод: в перспективе слияние космических комплексов различного назначения с земной индустрией, совместное развитие производительных сил, размещенных как на Земле, так и вне ее, придадут новую направленность развитию цивилизации. На этом направлении и надлежит сплотить усилия мировой науки и активных созидательных сил общественности. Задача не простая, но перспективная.
Землян не оставляет интерес к длительным космическим полетам. Они хотят совершить путешествия к далеким планетам, рассмотреть вблизи кольца Сатурна, познать сокровенные тайны Юпитера. Но вслед за исследованием Луны вначале предполагается познать все же Марс, Венеру и, конечно, Солнце.
Непростая задача — изучение возможности организации на Луне научного поселения. В будущем спутник Земли предполагается использовать в качестве пересадочной станции и полигона для отработки новейших технических средств перед неизбежными стартами на Марс и Венеру.
Венера — это прошлое Земли. Там сейчас бушуют одни вулканы. На красной планете продолжаются процессы, которые на Земле происходили миллионы лет назад. Сейчас на Венере давление — свыше ста атмосфер! Да и температура на Венере не менее четырехсот градусов по Цельсию! Но постепенно красная планета остывает, потому что остывает само Солнце.
А будущее Земли — это Марс. Полет к другим звездам пока невозможен, поскольку расстояния до других галактик исчисляются световыми годами. Для полета туда нужен корабль, имеющий скорость больше скорости света. Даже наши радиосредства не могут пока преодолеть такие гигантские расстояния…
В кабинете скромного двухэтажного коттеджа Главного конструктора в 6-м Останкинском переулке висел портрет молодого Циолковского и фотографии семи крупнейших, по мнению хозяина, советских ученых. То были С. И. Вавилов, П. Л. Капица, А. Н. Несмеянов, М. В. Келдыш… А на лестничной площадке, у входа в кабинет, висело большое красочное панно — чудесная фотография с изображением всех кратеров и морей обратной, невидимой с Земли, стороны Луны, заснятой автоматической станцией «Луна-3». Это изображение в пятьдесят девятом прислал Сергею Павловичу Международный конгресс астронавтов с надписью: «Творцу советских космических ракет»… Там, выходит, хорошо знали, кто создает уникальную советскую космическую технику!
Находясь в клинике по поводу роковой операции, Сергей Павлович ближе к вечеру 8 января позвонил своему преемнику, Мишину, неожиданно спросил:
— Ты чем занимаешься сейчас, Василий?
Мишин, не скрывая раздражения, сердито ответил:
— Готовлю рапорт об отставке, Сергей… С тобой тяжело работать, а с Афанасьевым вообще невозможно!
— Не горячись, Василий, расскажи, что случилось?
— Расскажу. Вчера, в твое отсутствие, Афанасьев созвал коллегию министерства и уничижительно разносил наше ОКБ за плохое качество конструкторской документации, многочисленные ошибки в ней и неоперативное решение технических проблем по Луне.
— Знаешь, Василий, порви рапорт! — посоветовал Королев и, подумав минуту, добавил: — Министры приходят и уходят, а мы и наше дело остаемся. При мне, кстати, Сергей Александрович никогда не позволял себе такого к нам отношения.
Юрий Гагарин родился в марте тридцать четвертого, а в середине апреля того же года ЦИК СССР учредил почетное звание «Герой Советского Союза». Так что когда этому событию должно было исполниться двадцать семь лет, в таком же возрасте деревенский смоленский паренек улетел на околоземную орбиту. Возникло немало значительных аналогий.
В двадцать семь лет народоволец Николай Кибальчич создал проект первого в мире ракетного летательного аппарата для полетов человека. В том же возрасте другой, не менее «известный ракетчик», Фридрих Цандер завершает работу над рукописью «Путешествие на воздушном и космическом корабле». В двадцать семь Константин Циолковский окончательно решил посвятить себя теоретическим проблемам летания, а его талантливейший ученик Сергей Королев возглавил группу изучения реактивного движения, построившую первую в нашей стране жидкостную ракету ГИРД-09. Наконец, в двадцать семь лет Юрий Кондратюк завершает разработку основных проблем мировой космонавтики.
Сразу после полета Юрия Гагарина в людском сознании возник некий «феномен Гагарина». Не обошлось и без курьезов. Эмигрировавшие после революции в Америку князья Гагарины решили «приобщить» его к своему княжескому роду, сделав об этом заявление для печати. Но на первой же встрече с журналистами Юрий решительно отклонил версию о своем знатном происхождении.
По окончании той же пресс-конференции американский корреспондент Эдвардс попытался выяснить у советских коллег тот же вопрос в «весьма лестных выражениях»:
— Черт бы вас, русских, побрал! Я могу допустить, что вы точно рассчитали свой космический корабль и космическую орбиту. Но как вы смогли точно рассчитать человека? Как рассчитали своего несравненного Колумба Вселенной?
И американец принялся перечислять, артистично загибая на руках пальцы, достоинства первого космонавта Земли:
— Красив. Умен. Мил. Обаятелен. Образован. Спортсмен. Летчик. Храбрец. Княжеская фамилия и… классическая красная биография!.. Как вам удалось добыть такого уникума, как Гагарин?
Но и купаясь в лучах всемирного признания и славы, Юрий никогда не отрывался от Земли. Строгий главный куратор космонавтов от командования ВВС генерал-полковник Каманин вспоминал о ходе одного зарубежного визита:
«Вечером после напряженного и трудного дня состоялась беседа с Юрием. Чувствовалось, что он очень устал за этот день, до предела насыщенный официальными встречами, атаками назойливых журналистов, усложненными требованиями протокола и дипломатического этикета.
— Николай Петрович, скажите, скажите прямо: как у меня идут дела? Нет ли ошибок? — спросил Гагарин.
— Пока что ты все делаешь правильно, Юрий. Рад за тебя, — успокоил я сомнения подопечного.
— Но завтра опять не менее ответственные встречи, Николай Петрович. Как мне вести себя? О чем рассказывать на этот раз? Как поступить, когда вне программы атакуют настырные корреспонденты? — снова спрашивал Гагарин.
— Будь самим собой, Юрий… Это — самое главное. Никого не изображай. Перед тобой хоть и зрительный зал, но ты не артист. Еще раз прошу тебя — будь самим собой.
— Спасибо за совет, Николай Петрович, — и Юрий подарил мне свою лучезарную улыбку. — Вот сразу и легче стало».
Вскоре после своего легендарного полета Гагарин с группой коллег по отряду космонавтов оказался в Ленинграде. Вначале космонавты поднялись на палубу «Авроры», а затем направились в Петропавловскую крепость. Здесь, за толстыми кирпичными стенами в Иоанновском равелине, десятилетия назад размещались мастерские Газодинамической лаборатории, в которой под руководством В. П. Глушко проводились испытания первых советских ракетных двигателей. На высокой крепостной стене навсегда остались белые следы от их ожогов при огневых испытаниях.
Позднее, в Москве, Гагарин спустился в глухой каменный подвал дома № 19 по Садово-Спасской улице, где располагалась ГИРД С. П. Королева. Именно отсюда была вывезена в Нахабино, на лесную поляну, ракета Р-09, совершившая 17 августа тридцать третьего года свой первый полет. Юрий Алексеевич прошел по подвалу, молча посмотрел на стены и потолок, вздохнул: «Вот она какая, наша космическая колыбель».
Полтора десятка лет назад на пресс-конференции в Будапеште была представлена книга Немери «Гагарин — космическая ложь». В ней автор безапелляционно утверждал, что первым космонавтом должен был стать известный летчик-испытатель Владимир Ильюшин. Он им и стал за… несколько дней до 12 апреля. Но во время приземления случилась авария. Пилот сильно пострадал. Дабы скрыть неудачу, советское руководство представило миру подставное лицо. Выбрали Гагарина. Опасаясь, что тайна подмены вскоре будет раскрыта, решили убрать обоих. В шестьдесят первом, вскоре после апреля, в автокатастрофе погиб Ильюшин, в шестьдесят восьмом, в авиакатастрофе — Гагарин.
Но «Солнце ладонью не закроешь» — гласит народная мудрость. Многого стоит совершенно искреннее признание американского астронавта Нила Армстронга: «Он всех нас позвал в космос». Он — это Юрий Алексеевич Гагарин.
Максим Горький, на 100-летнем юбилее со дня рождения которого 28 марта должен был выступить первый космонавт планеты, однажды сказал: «Есть только две формы жизни: гниение и горение. Трусливые и жадные избирают первую, мужественные и щедрые — вторую. Каждому, кто любит красоту, ясно, где величественное…» Понятно, Юрий Гагарин избрал вторую форму. Он жил и действовал без оглядки, красиво!
Как-то Шонин, коллега Гагарина по первому отряду космонавтов, неплохо знавший его по совместной войсковой службе на Севере, в Печенге, попросил его мать, Анну Тимофеевну, назвать самую приметную черту знаменитого сына. Мать, которую Юрий очень любил, ответила образно и бесхитростно: «Юраша был очень веселый. Редко злился и не любил ссор. Наоборот, шуткой и смехом всех мирил. И его все любили за это. Да вы, Георгий, посмотрите на Юрины фотографии. Лицо у него всегда счастливое. Этим он особенно и приметен…»
Никогда не изгладится в памяти участников совершенно секретная операция «Анадырь». Известно, что американское военное командование проводило эксперимент. Пентагоновцы сажали в трюмы корабля сотню солдат и выходили с ними в штормовое море. Через трое суток силы подопытных были вымотаны до предела. Специальная комиссия военного ведомства сделала исчерпывающий вывод: скрытно через океан в тропическом климате переброску войск произвести невозможно. Еще колоритнее звучит заявление президента Кеннеди. Узнав о переброске нашего многотысячного контингента на Кубу во второй половине шестьдесят второго, он заявил: «Если бы у меня были такие солдаты, весь мир вскоре оказался бы под моей пятой!»
Карибский кризис шестьдесят второго показал, что в ракетно-ядерной войне не будет победителей. Именно тогда всемогущая Америка впервые испытала страх перед возможностью немедленного ядерного уничтожения.
С военной точки зрения операция «Анадырь» не имела аналогов ни в годы Великой Отечественной войны, ни вообще в мировой практике действий вооруженных сил. В самом деле, с 12 июля по 22 октября морским и авиационным транспортом на Кубу была скрытно переброшена крупная группировка войск в количестве сорока трех тысяч человек личного состава с ядерными баллистическими ракетами и военной техникой, которая в сжатые сроки была приведена в высокую степень боевой готовности.
Эта операция помогла достичь важных политических целей, поставленных руководством страны, — предотвратить вторжение американских войск на Кубу! К тому же Вашингтон согласился, в ответ на вывод группировки наших войск и особенно удаления наших ракет с ядерными боеголовками и бомбардировщиков Ил-28 с Острова свободы, убрать свои ракеты средней дальности «Юпитер» с территории Турции.
Не менее важным результатом явилось также то, что Советский Союз продемонстрировал реальную возможность противостоять агрессивному американскому курсу с его мощным военным потенциалом, заставил американское руководство искать компромиссы при решении международных проблем, учитывать мнение и интересы противоборствующей стороны. Ракетные войска стратегического назначения тем самым вписали одну из самых значительных страниц в свою не простую историю…
Еще не было полета Гагарина, только первый искусственный спутник нашей планеты да автоматические станции к Луне бороздили просторы Вселенной, а великий творец космической техники С. П. Королев уже смело рисовал перспективы ее развития. В ноябре шестидесятого «профессор Сергеев» писал в «Правде»:
«Нет сомнения в том, что не за горами и то время, когда могучие космические корабли весом во много десятков тонн, оснащенные всевозможной научной аппаратурой, с многочисленным экипажем покинут Землю и, подобно древним аргонавтам, отправятся в далекий путь. Они отправятся в заоблачное путешествие, в многолетний космический рейс к Марсу, Венере и другим далеким мирам. Можно надеяться, что в этом благородном, исполинском деле будет все более расширяться международное сотрудничество ученых, проникнутых желанием трудиться на благо всего человечества, во имя мира и прогресса».
Хочется верить, что так и будет, как пророчествовал великий мыслитель, гениальный конструктор Сергей Павлович Королев…
Многое в исследовании космоса изменилось. Если Николаев и Севастьянов после восемнадцатисуточной экспедиции на орбиту в июне семидесятого вернулись на Землю в «нерабочем состоянии», то ошеломительные сто сорок суток провели в космосе Коваленок и Иванченков в семьдесят восьмом, сто восемьдесят пять суток — Попов и Рюмин в восьмидесятом.
Все мыслимые рекорды побили космонавты Кизим и Соловьев, врач Атьков — двести тридцать семь суток в невесомости!.. Так сколько же вообще можно находиться в космосе? Тут медики осторожны в оценках. Серьезный барьер, которого они, например, опасались, был стодвадцатисуточный полет. За это время полностью обновляется состав крови в человеческом организме. И они опасались, что условия космического полета так скажутся на работе кроветворной системы, что возникнут необратимые последствия. Этого не произошло. В рекордном полете космонавты без последствий прошли через двойное обновление крови. Освоение Солнечной системы продолжается.
Мало живут на Земле одержимые, но их вклад в сокровищницу человечества в итоге оказывается огромным, потому что живут и трудятся они не для себя… И это делает их имена бессмертными на все времена.
Так будет всегда, сколько просуществует на Земле человеческий род. История — точная наука, требующая к себе уважительного отношения. Унижение истории своей страны не прощаемо никому, какими бы аргументами подобные действия ни мотивировались. Ведь существует только одна правда. Имя ей — истина.
Подобно тому как первый отряд космонавтов по праву назвали «гагаринским», так созданный С. П. Королевым Совет главных конструкторов вполне возможно назвать «королевским». Напомним же имена его ближайших сподвижников: Владимир Павлович Бармин, Валентин Петрович Глушко, Алексей Михайлович Исаев, Виктор Иванович Кузнецов, Николай Алексеевич Пилюгин, Михаил Сергеевич Рязанский.
Это было великое созвездие редких талантов, беззаветных, неуемных трудяг, страстных патриотов. А подпирали их снизу тысячи и тысячи Неделиных, Добышей, Колосовых, Корнеевых, Стаценко, Гурновых, Сидоровых, Алексеевых, Руновых, Стуровых, Любасов…
Им наши вечные Почитание, Честь и Слава!