Олег Свечкин проснулся от толчка куда-то в бок. Следом из комьев старого асфальтового белья показалась рука и ткнула его плечо.

— А ну, Свечкин! — крикнула жена. — Пошел и написал что-то гениальное!

Часы невозмутимо показывали шесть. Когда-то Свечкин сам обучил жену подобному пробуждению — очевидная связь с дворецким, сулившим милорду «великие дела», его не смущала, — но сегодня вдруг почувствовал накопившееся раздражение. И на эту дуру, которая зовет его по фамилии, и на это «пошел», и на курчавый ком волос в ее мелькнувшей подмышке. Раньше это почему-то очень возбуждало, сегодня же… «Сегодня же, — сказал он себе, — она постарела и оплыла, как дешевая стеариновая свеча. Ее бросает во все стороны, куда ветерок относит пламя, и отовсюду прет размякшая, ноздреватая ее плоть. Она не очень-то тебе по душе, Свечкин, это точно».

Сравнение тела с дешевой свечой ему понравилось, такого рода внутренними монологами Олег Свечкин как бы поддерживал свой статус писателя. Он плеснул на лицо холодной воды, подумав, наклонился над ванной и облился колкой влагой по пояс. Стояло лето, а с летом в дом Свечкиных приходило плановое отключение горячей воды, а вовсе не радостные сборы на дачу, на юг, на море. Дачи у них не было, а для юга не было денег. За границей Свечкин бывал изредка, на книжных ярмарках и открытиях «годов России». На любезно предоставляемые суточные Свечкин снимал блядей, один раз мальчика. Водку он вез с собой, а кормили надармовщинку.

Жена Свечкина еще в восьмидесятые вышла замуж за немца с овчарочьим каким-то именем Рекс. Они жили в Штутгарте, где она пристрастилась к темному пиву и жареной колбасе, что опять-таки не лучшим образом на ней сказалось. В конце концов, Свечкина мало волновало, как она там проводила время, в Штутгарте.

Остаются лишь голые факты. От Рекса остались чернявый, цыганистый сынок Александр и некая сумма отступного, которой хватило на двухкомнатную квартиру в хрущобе, правда, в Москве. И вот уже десятый год (с перерывами, конечно, они пару лет жили врозь) Олег Свечкин плещет на себя водичку в трехметровой ванной этой квартирки. Сегодня вот водичка холодная.

Александр заканчивал школу. К счастью, лето он проводил у отца — тот снова женился на русской и переехал, кажется, в Базель. Свечкин любил лето за этот относительный простор, обычно в доме было просто не протолкнуться. Помимо Александра, у них была общая дочка — Маринка. Она возникла путем обстоятельного кесарева сечения, на два месяца раньше срока. Как-то вечером Свечкин смотрел по телевизору передачу о врожденных заболеваниях. В ней говорилось, что толстая переносица — верный признак дебилизма. У Маринки была очень толстая переносица, и, хотя она производила впечатление сообразительного ребенка, Свечкин немного ее подозревал.

Он уставился в мутное, с въевшимися полосками ржави зеркало над раковиной. Скорбный серый взгляд, редкая монгольская растительность. Чуб поник лет в тридцать и больше не топорщился. Свечкин был невысок, жилисто-худ и угрюм. Из своей угрюмости он выходил только с помощью водки.

Ему было ясно, что писать он сегодня ничего не будет. Что толку писать? Хотелось нормально пожрать. Свечкин писал лет с пятнадцати, окончил Литинститут, даже вел там одно время семинар, но бросил. Печатали его всегда плохо — за десять лет активного сочинительства — всего две книги. Правда, было много публикаций в толстых журналах, но последнее время и они заворачивали.

Денег не было ни хрена. Он трудился на полставки в третьеразрядной газетенке, посвященной литературе. Получал триста баксов. Жена монотонно вякала, что хочет набрать учеников и репетиторствовать немецкий. Свечкину трудно было оценить, насколько хорошо она знает язык.

Однажды, в гостях у Анжелки, дочки успешного писателя Буркова, который некогда тоннами поставлял на лотки приключения то ли «невменяемого», то ли «озверевшего», жена хлебнула лишнего и, уцепившись за какое-то немецкое слово, брошенное Анжелкой, стала требовать состязания в знании немецкого языка. Писательская дочка заговорила с безупречным академическим произношением, и лепет жены разозлившийся Свечкин воспринимал, как будто он принадлежал какому-нибудь уроду-турку, научившемуся болтать, но не умеющему прочесть, что написано на банке консервов.

Олег Свечкин заглянул в холодильник.

В рот откуда-то снизу, из кишок сразу запросился отвратительный ком. Он не помнил, когда последний раз получал удовольствие от еды.

Кажется, это было в кафе «Анекдот» с упомянутой Анжелкой.

Свечкин брел по Комсомольскому проспекту, злобно поглядывая по сторонам. Возвращался с очередного, поражающего своей ненужностью творческого вечера в Союзе писателей. Звездой вечера, как, впрочем, и всегда, был Красноярцев. Алкоголик с расстройством речи, он почти ничего не написал, кроме двух гробов, изданных когда-то за свой счет, но активнейше вмешивался в литературный процесс, или то, что от него осталось. Водил со всеми панибратские знакомства, пил в буфете ЦДЛ, кого-то с кем-то сводил, разводил, названивал…

Красноярцев явно и оттого как-то неприлично косил под Сорокина. Троцкистская бородка, посеребренные локоны, оксфордский пиджак. После вечера, состоявшего из выступлений совсем уж безнадежных поэтов — друзей Красноярцева, Олег Свечкин ушел, не дожидаясь выпивки.

Выпить тем не менее хотелось, и он шел по Комсомольскому проспекту и злился на себя.

Впереди замаячила неуловимо знакомая фигурка. Олег Свечкин замедлился.

Анжелка, пьяноватая и вдобавок раскрасневшаяся от морозца, шла за руку с мужиком, игриво взмахивая полами норковой шубейки. Шубейку ей преподнес на день рождения муж. Он владел сетью автосервисов, и все у него шло отлично, но отчего-то он вообразил себя сочинителем. Писатель Бурков с пользой для себя доил его некоторое время: издавал рассказики в сборниках с золотым тиснением и заставлял оплачивать презентации с фуршетом — а потом передал дочке. По словам Анжелки, муж давал ей на хозяйство две тысячи долларов в месяц — оснований не верить Анжелке Свечкин не находил.

Он окликнул, она ошарашенно споткнулась, засуетилась, стала представлять мужика. Какой-то Коля из «Литгазеты» или еще откуда-то.

Свечкин с мрачным удовлетворением наблюдал ее кривляния.

— Может, зайдем куда-нибудь, выпьем? — пробормотала Анжелка, заискивая.

«Еще бы минет, сука, предложила!» — подумал Свечкин, но согласился.

«От тебя несложно откупиться, Свечкин, — думал он, ступая по обледенелой тропинке к кафе, — дай тебе пожрать и выпить, нищеброд конченый, убожище».

В «Анекдоте» Коля раздел Анжелку, а после и сам театрально сбросил розоватую на белом меху дубленку. Свечкина он принципиально не замечал и говорил с Анжелкой о чем-то таком, о чем Свечкин даже не мог представить чтобы люди разговаривали.

— В русской литературе существует традиция повествования о «благородном дикаре», и культура притворяется, будто верит, что жизнь, протекающая на лоне природы, вдали от порочных изъянов цивилизации — более здоровая и мудрая, чем та, которую влачит большинство из нас. На самом деле чаще происходит обратное.

— Ты прав, — ответила Анжелка. — Когда человек удаляется от цивилизации, он быстро освобождается от не важных для него больше ловушек — роскошных машин, изысканных жилищ, одежд, от того-то и того-то, от вечеров, проводимых в театре, от концертов, — и, может быть, не так уж безосновательны слова о преимуществах естественной жизни. Но если некто уж слишком решительно удаляется от общества и слишком долго остается вдали от него, он освобождается и от многих запретов, этим обществом налагаемых.

— И эти запреты, — продолжал Коля, — далеко не всегда так глупы, бессмысленны и недальновидны, как нынче модно заявлять. Напротив, многие из этих запретов крайне необходимы, так как содержат то, без чего невозможно выжить и что с течением времени приводит к появлению более образованного и сытого, более благополучного общества.

Свечкин съел шашлык, солянку с долькой лимона, жареную картошку, нашпигованные чем-то мелким баклажаны-трубочки, выпил графин водки, пива и отвратительно, как запущенный в теплые сени пес, захмелел. Пьяная пелена приоткрылась и пропустила Анжелкину руку — она совала ему деньги на такси.

Из холодильника издевательски краснела яркая кастрюля с цветами на боку. В ней, Свечкин знал, слиплись макароны-перышки. Котлеты, к которым они подавались в качестве гарнира, давненько съели.

Одно бурое яйцо с наклюнутой макушкой мирно тухло в отсеке на двери. Холодильник был старый, советский, в сумерках он зудел, заглушая даже телевизор.

Свечкину пришлось, давясь от отвращения, варить кашу на воде. Он поставил кастрюлю на плиту, пока вода нагревалась, покурил на лестнице. Балкона у них не было.

На испещренном засохшей, пупырчатой харкотой пролете Олег Свечкин понял, что так жить больше нельзя. Нужно было меняться.

Муж, хрипя, взгромоздился на Анжелу. Она еще не проснулась, но его это не беспокоило. Плюнув на пальцы, он потер ее бритую щелку и вошел, хрюкнув, как боров. Анжела сосредоточенно выколупывала сонные остатки из глаз. Отвернувшись к стене, она зевнула. Проблемой большинства мужчин является их полное незнание того, как заниматься любовью. Единственное, что они умеют, — это трахаться.

Он закончил наконец свою долбежку, в то время, как она размышляла, больно ли было рожать Анжелине Джоли. Поднялся и ушел в ванную. Утром он почему-то всегда по часу лежал в горячей воде. Анжела сбросила одеяло и вскочила с кровати.

жизнерадостно напевала она.

Она была красива какой-то первобытной красотой. Даже пара (как она считала) лишних килограммов ее не портили. Любуясь Анжелой, муж всегда сравнивал ее с чем-то съестным — корица, мед, масло, кофе. Она была уверена, что сравнение имеет более глубокий смысл, нежели тот, который вкладывал в него муж, норовя ее съесть. Мужчины черпали в ней силу, как в пище.

Взвился телефон, но Анжела не подошла, зная, что это мама. Накинув легкомысленный шелковый халатик, она пошлепала на кухню, чтобы скушать пасту из сыра бри с сельдереем. Дашка, ее подруга, похудела на сельдерее до сорок восьмого, а это, учитывая Дашкины габариты, было большой победой.

Анжела заедала пастой последнюю сельдерейную палочку, когда муж вперся в кухню. Голый. Телефон снова раззвенелся, отразив мамин номер.

— Дай кофе, — потянулся муж, — сгущеночка!

Она сварила ему кофе по всем правилам, с кардамоном и гвоздикой. В быту Анжела была перфекционисткой — ее домработница каждый четверг пехала на цветочный рынок у Киевского вокзала и волокла оттуда пук свежих лилий. Их тяжкий тропический запах успокаивал Анжелу.

Она представляла себя диким биологическим существом, прыгающим в зарослях монстеры или раскачивающимся, ухая, на лиане. Она блаженствовала перед источавшей ароматы вазой, размышляя, как прекрасно, когда тебе ничего не нужно, кроме тепла и мягкого лиственного логова, где можно сладко поспать, уложив под бок детеныша.

Кофе Анжела не пила с тех пор, как однажды с похмелья грохнулась после него в обморок. К алкоголю она тоже относилась с осторожностью, выработав для себя «правило трех бокалов» для всех напитков.

Три кружки пива, три бокала вина и три рюмки любого крепкого спиртного — все, естественно, по отдельности. В обычной жизни — не более двух порций алкоголя в день. Муж, хлебавший литрами, считал Анжелу почти что Девой Марией.

Он сожрал яичницу с сыром и помидорами, хлеба с маслом и засобирался на работу. Рубашки и костюмы, идеально, даже с некоторой маниакальностью выглаженные, висели в шкафу в спальне. Глажка доставляла удовольствие домработнице Наташе.

Пока муж одевался, Анжела почистила его ботинки детским кремом.

— До вечера, бутербродик, — бросил он, сбегая по лестнице.

Так он намеревался сохранить фигуру. Сколько же она говорила этому идиоту, что для фигуры полезно подниматься, а не спускаться пешком.

Анжела с мужем жили в добротной «сталинке» на Можайском Валу.

— Да, мама! — взревела Анжела, когда телефон зазвонил в третий раз.

— Ты одна? — орала мама. — Я уже в такси, еду к тебе.

— Хорошо, — вздохнула Анжела.

— Чего купить? — спрашивала мама в своей обычной манере.

— Ну, не знаю… — Рот наполнился слюной, сельдереем ни черта не наешься. — Может, курицу?

— Я возьму и пожарю тебе, кстати, — видимо, таксист маме попался неразговорчивый, — ты не знаешь, Анжелина Джоли родила?

— Приезжай, обсудим, — сказала Анжела.

Мама ворвалась, звеня пакетами, через десять минут. Анжела алчно схватила покупки и отнесла на кухню.

— Наташка придет? — крикнула мама, обтирая каблуки специально подложенной под половик тряпочкой. Она никогда не разувалась, потому что опухали ноги.

— Нет, мам! — точно так же заорала из кухни Анжела. — Сегодня среда, я ее отпускаю!

В пакетах обнаружилась французская курица в упаковке, чеснок и помидоры, батон белого хлеба, а также пол-литра Johnnie Walker, десяток слабоалкогольных коктейлей и пиво. У мамы была странная черта — после виски пить пиво.

Не заставляя себя ждать, мама влетела в кухню и, отвернув крышку виски, плеснула себе в кофейную чашку с остатками гущи, из которой пил Анжелин муж.

Несмотря на увлечение спиртным, выглядела мама неплохо. Пьянку компенсировали массажи и спа. Она была чуть потолще Анжелы, но с той же «рюмочной» фигурой — узкая талия и массивный зад, переходящий в длинные ровные ноги. Уже лет пятнадцать мама красилась в платину.

Она выпила и отломила горбушку батона, бросив:

— Курицу в раковину положи, пусть разморозится.

Анжела послушно исполнила указание, с мамой она становилась несколько безвольной. После чего ушла в спальню переодеться. Ее повседневным туалетом были джинсы и облегающий топ. Перед приходом мужа она облачалась в мини-юбку, предусмотрительно повысив температуру кондиционера.

Вообще-то Анжела планировала с утра поработать. Она лабала похабные романы, в которых герои круглыми сутками бухали, бросались друг в друга бутылками, а потом, узрев истину, без усилий выбирались из кромешного ада, который представляла собой их жизнь. У гламурной общественности она слыла популярной, особенно ее рекламировал критик Коля Кульберг из журнала «Плакат», с которым Анжела примерно два раза в неделю спала.

Мама вдребезги разрушила Анжелины планы, но она не слишком переживала.

Когда Анжела вернулась на кухню, мама успела помыть посуду, отдрочить плиту, стереть со стола и выпить треть бутылки.

— Ты даже представить себе не можешь, что произошло, — произнесла она, подвигая дочери стул.

— Что? — Плюнув на все, Анжела налила себе «Джонни», правда добавив в стакан льда.

— А то! — заорала мама. — То! Твой папа собрался разводиться!

— Что?! — переспросила Анжела.

— Да понятно, что! — мама освежила свою чашку. — Нашел молодую блядину, а мне — пинок под зад!

В обычной ситуации Анжела попросила бы маму не выражаться, но сейчас залпом допила виски и снова налила полный стакан. Мелькнула мысль, что «правило трех бокалов» сегодня не сработает, а завтра она встретит с раскалывающейся головой, вонью изо рта и заходящимся сердчишком.

— Как говорится, — мама выпила, — где была совесть, там вырос хрен.

— О господи… Мама… Я не знаю такой пословицы…

Мама победительно сверкнула глазами. Это немного не вязалось с ожидавшим ее положением разведенки под полтинник, но Анжела, оцепенев, ждала от нее новых, еще более жутких подробностей.

— А понимаешь ли ты, деточка, — мама вперила в Анжелу помутневшие, похожие на куски мороженой рыбы глаза, — что твоя веселая жизнь о-о-очень быстро теперь закончится?

— Моя? — испугалась Анжела.

— Твоя, твоя! Он разведется, оставит мне какие-то копейки!.. Кстати, ты знаешь, недавно в «Семь дней» писали, — мама пьяно отвлеклась, — что труд женщины, сидящей с ребенком, они там все подсчитали, оценивается в двенадцать тысяч долларов в месяц! В месяц! — повторила она с ударением на последний слог. — А я с этим козлом прожила двадцать семь лет! Вот пусть он мне мои денежки и возвращает!..

— Мама… — прошептала Анжела, перед которой вдруг во всех унизительных нюансах предстала картина будущего.

Отец женится на ее ровеснице и сварливо не дает ни копейки, мама методично спивается, отлученная, по финансовым причинам, от спа и гомиков-массажистов, ей самой приходится клянчить у жадного — а он и был таким — мужа, и кончится все тем, что Анжела, полностью бесправная, засядет дома с ребенком, которого придется родить, чтобы муж ее не бросил, по утрам тихо впуская маму с целью дать ей на пиво.

— Мама! — повторила она. — Надо что-то делать!

— Все схвачено! — бодро отозвалась мама, «выжимая» бутылку. — Я сегодня уже говорила с Галкой, — Галка была Анжелиной тетей — такая же пьянь, как мама, но вдобавок еще и шлюха, — мы наймем киллера, у нее есть связи, и останемся без этого козла, с тобой вдвоем, с правами на его сраные романы, и нам не придется менять свой образ жизни из-за того, что у этого козла, когда он раскрыл ширинку, вывалились все мозги!

«Наверное, писательница я в маму», — быстро подумала Анжела.

Мама приступила к коктейлям. Для начала она выбрала вкус «бейби Маргарита».

— Вруби что-нибудь, — попросила она.

Анжела сомнамбулически потянулась к аудиоцентру, выполненному под стать кухне в стиле хай-тек, и нажала «play».

понеслось оттуда.

— Охуеть, — сказала мама, — как он мог, еб его мать во все дыры! Все мужики — уроды ебаные, ненавижу их, блядь, все ищут себе развлечений, на хуй… — когда мама пьянела, подобная тирада могла длиться несколько часов, потом она вырубалась. Если пила с Галкой, та добавляла собственное матерное подтренькивание. Две сестры сидели за столом, заставленным тарой из-под алкоголя, и отчаянно, как будто читали заклинания, ругались.

Через час Анжела была совершенно пьяна. Двенадцать дня. Мама, по совету Галки, названивала в «Московский комсомолец», чтобы дать объявление о найме убийцы. Там было занято.

— Суки блядские, на хуй, блядь, уебища, — приговаривала мама, потягивая теперь уже «Кир рояль».

Несколько раз звонил муж, но Анжела не отвечала. Ей было стыдно. Мало ли куда она могла пойти… С Дашкой по магазинам… Потом зашли в ресторан, пообедали, потом в пробке стояли… А мобильный она забыла, он так здесь и лежал…

Вдруг позвонил Коля Кульберг. Анжела зачем-то подняла трубку.

— Анжела? — официально спросил Коля. — Можно поговорить с Анжелой?

— Это я, — ответила Анжела, опасаясь, что язык станет заплетаться и ее опозорит.

— Как дела, дружок? — Кульберг патологически боялся нарваться на Анжелиного мужа и ненавидел его.

— В норме.

— Анжел, у меня такой разговор. «Плакат» делает «круглый стол» лучших молодых авторов, только без твоего мужа, сразу говорю. Черкни себе там где-нибудь — завтра в восемнадцать ноль ноль, это, как ты понимаешь, в шесть часов вечера, у нас, в редакции. Будет хорошая фотосессия, я тебе пропуск заказал. Давай, дружок, потом сходим куда-нибудь, выпьем.

— Да, — произнесла Анжела.

Мама, отвлекшаяся, чтобы поместить курицу в духовку, жестами требовала телефон.

— Жду, целую, дружок.

— Пока. — Она повесила трубку.

Взяла со стола ручку и написала на левой руке: «18:00. Плакат».

Первый раз в жизни Анжела заснула за столом.

Кульберг, разумеется, был женат.

Алексей Бурков начинал с фантастики.

Для советского времени он вытворял нечто настолько неприемлемое, что его не печатали. Никогда. Грянула перестройка, малиновые пиджаки, автоматы Калашникова и ставшая рефреном угроза «закатаю в асфальт» — Бурков был всего лишь литературным уродом, шаставшим по «альтернативным» альманахам в надежде на публикацию, со склонной к алкоголизму женой и дочкой, которой жена дала ужасавшее его имя Анжела.

Его пронзило: через пять, нет, десять лет все это закончится, люди так и не поймут, зачем они несли свои гроши в «МММ», зачем выстаивали очередь на прощание с Листьевым — в очках, в гробу, в подтяжках, как у неонациста.

Свой первый роман с подзаголовком «авантюрный боевик» Бурков отнес в издательство «Ниоба» в девяносто третьем году. Танки как раз собирались дать бешеное скерцо у Белого дома.

Собственная Буркова внешность всегда отчаянно мешала ему добиться в этой жизни чего-то более масштабного, нежели угловой стол в редакции районной газеты и симпатичная «копейка», приобретенная в результате одиннадцатилетней очереди. Он выглядел как армянин, с которым никому не хочется застать ебущейся свою жену. Или как крупный горный серб, ничего не видевший, кроме виноградника и загаженной псарни, где его подспятивший отец когда-то закопал трофейный немецкий пулемет. В девяностые он много пил, и водка придавала его и без того огромному овалу лица свиной размах, сквозь который упорно продиралась черная щетина. Коричневая поцарапанная сбоку кожаная куртка, патриотические серые брюки — в числе многочисленных взволнованных сограждан Бурков посещал митинги оппозиции.

Он знал, конечно, что оппозиция — лишь растревоженная куча дерьма в пустом черепе истории, что совсем скоро ее вожди окажутся в равелине, где еще через некоторое время получат прощение и, озаботившись положенным их новому статусу салом, начнут (горделиво посматривая на новую оппозицию) лизать породившую их государственную жопу. В тот день, когда первый роман был переправлен в издательство «Ниоба», он многое понял. Он стоял в своей поцарапанной афганской куртке, а рядом с ним, вокруг него, оттесняемый ментами, колебался и ревел Его Читатель. Буркову запомнилось одно нетрезвое и печальное лицо, обтянутое, как школьными колготками, серой кожей, с сизыми впадинами глаз и красными ветряными порезами от многодневного уличного пьянства. Это лицо принадлежало мужчине, может, уже старику, оно странно, как в зажигательной сальсе, мелькало между серыми милицейскими спинами. Оно хотело как будто что-то сказать, что-то очень важное, прозретое, может быть, в уличном алкогольном откровении, но молчало.

Бурков назвал свое детище «Зверюга».

Через неделю его телефон разрывался от предложений. У него хотели покупать права, экранизировать, предлагали контракт на серию, собирались переводить на другие языки.

Через месяц Бурков выдал «Зверюгу-2», дальше стало легче. Он составлял для себя нечто вроде таблицы романа и спокойно катал по тридцать страниц в день. Жена и дочка старались не мешать.

Он приобрел подержанный, но красивый «форд», еду жена покупала в первом перестроечном супермаркете под названием «Хороший», каждый вечер было баночное пиво, о котором основная масса быдла тогда слыхом не слыхивала, и водка «Абсолют».

В нулевые годы Бурков вошел преуспевающим писателем. «Зверюги» лежали на всех лотках, во всевозможных обложках, и к ним добавились «Кличка — Бешеный Пес» (1, 2, 3, 4… 20) и «Тля».

Татьяна была его редактором. Все началось с тортиков, сладкого вина — Бурков приходил в издательство «Ниоба», смотрел обложки, читал верстку. К своему, пускай и поставленному на поток, творчеству он относился серьезно.

Таня — Бурков интимно звал ее Таньчик — с самого начала сразила его своим четким, мужским каким-то умом, точностью формулировок, блестящими и оригинальными суждениями по любым литературным вопросам.

Высокая, под 180, худощавая, стильно постриженная и подкрашенная, она почти не пила и подарила писателю Буркову незнакомое ему раньше ощущение соратничества. Единственным, что портило Таню, был низкий, хриплый голос, особенно неприятно он звучал по телефону. Звоня ей, Бурков привычно морщился, как будто вынужден был лепетать любовные пошлости в адрес волосатого, пожившего мужика.

Они встречались у Тани уже шестой год. В обставленной с неким изысканным холодком однокомнатной квартире недалеко от станции метро «Ботанический сад».

С тех пор как Анжела вышла замуж, а Бурков напополам с зятем приобрел отдельную квартиру на Можайском Валу, он все чаще задумывался о разводе. Дома его ничего не держало, у него не было там ничего своего, кроме антикварного письменного стола. Этот стол жене чрезвычайно не нравился, якобы он не вписывался в ее сраные интерьеры. Бурков представил, как после его ухода эта бешеная сука выбросит стол, а то и разрубит топором, как-нибудь изгадит. Ему было жалко.

«Уйду со столом и зубной щеткой», — решил он.

Буркову было пятьдесят два года. Он порядочно устал от жизни. Последние двадцать лет он только зарабатывал и зарабатывал деньги, которые жена и дочь тут же тратили и требовали еще. Анжела, уже замужняя, продолжала обходиться ему в две тысячи долларов в месяц — таков был лимит на ее карточке. Во сколько обходится жена, с которой они даже спали давно в разных комнатах, которая только пила и бегала по салонам красоты, в промышленных количествах закупая косметику, Бурков не хотел думать.

Вчера по дороге домой гибэдэдэшная мразь сорвала с Буркова за какое-то мелкое (вполне возможно, несуществующее) нарушение двести баксов. Бурков был зол, он относился к заработанным деньгам с уважением.

Дома не было никакой еды, кроме йогуртов и закисшей квашеной капусты. В бешенстве Бурков захлопнул холодильник и пошел в спальню. Жена разлеглась там с какой-то белой дрянью на лице и колесиками огурцов на веках. Комната сотрясалась пением Юрия Антонова. На прикроватной тумбочке стоял пустой стакан, на полу валялись бутылки.

Бурков подскочил к жене и принялся трясти ее за плечи. Огурцы упали на свежее белье.

— Ты почему, сука, не убираешь за собой?! — орал он. — Ты почему такая сука? Мать твою, почему?!!

Она, казалось, не слишком удивилась и определенно не испугалась. Мерзкая белая морда скривилась в ухмылке:

— А чего это я буду корячиться, когда у меня домработница есть?

Этот вопрос окончательно вывел Буркова из себя.

— У тебя, сука, домработница?! Домработница, говоришь! А хули ж я работаю на твою домработницу? Кто тебе, сука, сказал, что ты будешь только бухать и ни хрена не делать, а?!

Бурков легонько стукнул ее по щеке.

Измазался.

— Ты руки-то не распускай, — сказала жена, — расслабиться хочешь? Ну, пойди сними шлюху, а от меня отъебись-ка.

Бурков оторопел.

— С меня хватит, Оля, — тихо произнес он, спустя минуту, — я ухожу, завтра вечером заеду за чемоданами, скажи домработнице, чтобы собрала мои вещи.

Тут уж настал ее черед орать и биться.

Бурков с жалостью и каким-то изумлением смотрел на искаженное, в засохшей белой пене лицо жены.

Как это, оказывается, просто.

«Я трахал ее всего восемь раз в жизни», — подумал Кульберг за завтраком. Его жена, похожая на маленького безрадостного аиста, пила зеленый чай.

Кульберг нервно воспроизводил в памяти последнюю встречу с Анжелой, у него дома. Жена уезжала на выходные к матери, в Старицу.

Они встретились у метро, утром. В 11:30. Анжелка зачесала волосы назад и выглядела по-новому — юной и беззащитной.

— Еле вырвалась, привет, — бросила она, целуя Колю в щеку, — веди.

Дома у Коли Анжела попросила пить. Он принес ей стакан томатного сока. Она выпила залпом, сходила в ванную, вернулась в одних трусах.

Кульберг быстро разделся и, отодвинув ее трусы в сторону, стал лизать, погружаясь в нее языком. Она пахла ландышевым мылом, которое лежало в ванной.

Когда он лизал быстрее, она всхрапывала, как сильная молодая лошадь. Что-то шептала, перекатывалась головой по подушке. Кончала Анжела всегда как-то внезапно, сжимая его голову напряженными ляжками, и Кульберг ложился на нее, обхватывал ладонями ее безумное в такие моменты лицо, и бился в ней, пока не кончал сам. С ней это у него быстро получалось.

— А я так не хочу умирать, — вдруг сказала Анжела, словно бы продолжая давно начатый разговор.

Кульберг все еще лежал на ней, сладостно опадая.

— Почему? — спросил он.

— Мне страшно это представить — ничего. Лучше бы, как у индусов, переродиться. Хочу быть зверем, тигром или львом, а ты?

— Я в это не верю, — сказал Кульберг.

— Ну и дурак. — Анжела поцеловала его в подбородок.

Кульберг подумал о предстоящей, сегодняшней их встрече. Придется трахаться стоя, в ресторанном сортире. Ему бы это и в голову не пришло, но Анжела спокойно проделывала такие вещи. Из восьми раз пять случились в заведениях общепита, еще два раза — у Кульберга дома и один — у Анжелиной распущенной подруги, Даши.

Тогда Анжела еще раз попросила соку. Они пили, соприкасаясь плечами, из одного стакана. Коля снова наполнялся желанием, целовал ее ухо, посасывал теплую золотую сережку. Потом они спали, он чувствовал, что влюбился, горячо и больно, как будто упал и разбил коленки. Анжела ушла в 17:00, ландышевое мыло еще два дня напоминало о ней. Потом ощущения стерлись, с этим ничего не поделаешь.

Кульберг приоделся: коричневая шелковая рубашка с отливом, кашемировая желтая безрукавка, джинсы и двухцветные желто-коричневые ботинки. День был холодноватый. Жена неодобрительно следила за Колей. Она была из простой семьи, до поступления на журфак МГУ жила с матерью и отчимом в деревянной избушке под Тверью. Измены мужа своей жене представлялись в ее среде чем-то настолько естественным и само собой разумеющимся, о чем и говорить не стоит. Она не была полностью уверена, что Кульберг изменяет, потому и не подозревала, просто ей не нравилось, когда он наряжался, как клоун.

Ей необходимо было сказать ему нечто очень для них обоих важное.

— Коль, а Коль, — она настигла мужа в прихожей, где он, выпятив подбородок, рассматривал в зеркале результаты бритья.

— А, — сказал он, не глядя на нее.

— А ты куда?

— На работу, — коротко ответил Кульберг.

— Так поздно?

— Сегодня «круглый стол» с писателями.

— Ясненько. — Жена завертелась вокруг Коли, как ужаленная под хвост собачонка. — Мне надо с тобой поговорить, Коль.

— О чем?

Она растерялась:

— Ну, о будущем.

— Давай, потом. Я побежал.

Дверь у них закрывалась автоматически. С глухим, равнодушным щелчком.

Осторожно ступая, неся голову, как каменный сосуд с болью, Анжела приковыляла в ванную. В аптечке отыскала анальгин и выпила две таблетки. Лицо было непотребно опухшим, руки подрагивали. Анжела включила воду и принялась оттирать с руки надпись: «18:00. Плакат».

Она попыталась позавтракать, но ее вырвало.

Постанывая, Анжела вернулась в постель. В спальне парил нестерпимый дух перегара, она со злостью распахнула окно.

— Ты чего это, а? — спросил муж, появляясь в дверях.

— Не знаю, — прошептала она.

— Давай опохмелись, моя булочка. — Он исчез и вернулся с двумя стаканами и бутылкой французского вина.

— А ты? — удивилась Анжела. — Ты не идешь на работу?

— Нет, сегодня решил побыть с тобой.

— Мне вечером надо уйти… На «круглый стол».

Муж неопределенно пожал плечами.

Ловко орудуя штопором, откупорил бутылку, разлил вино по стаканам.

— За нас.

— За нас, — повторила Анжела.

Муж редко пьянел, пил обычно запоем. По неделе, по две. Размеренно, с утра начинал вливать в себя спирт, куда-то пьяно уходил, возвращался, спал, опять пил. В эти периоды Анжела старалась поменьше бывать дома, а спальню запирала на ключ. Он ломился, угрожал ей, упрашивал, но в конечном счете уходил спать на диван в гостиную.

Она в два глотка выпила вино. Тело приятно потеплело, головная боль улетучилась, даже мысли как-то прояснились.

— Это, что, опять начинается? — строго поинтересовалась Анжела у мужа.

— Что начинается? — он якобы не понял вопроса.

— Ну, понятно. Черт с тобой, делай как знаешь.

Муж, ухмыльнувшись, скоренько подлил ей еще.

«Только не трахаться, — в отчаянии подумала Анжела, — я этого не вынесу».

Они опустошили бутылку, вяло переругиваясь.

— Пойдем в душ? — предложил муж.

Это означало, что Анжела будет мастурбировать под струей воды, а он наблюдать.

«Черт с тобой, — снова подумала Анжела, — может, отвяжешься…»

Когда-то она очень любила мужа, ей льстили его необузданность, напор, даже некоторая сексуальная жестокость, но теперь все эти пустые понятия отпали, обнажив банальную грубость и эгоизм. Он никогда не целовал Анжелу в губы, не ласкал языком ее соски, максимум на что он решался — просунуть руку ей в трусы и шершавыми сухими пальцами помять клитор.

Всеми вышеперечисленными удовольствиями щедро одаривал Коля Кульберг.

«Значит, я не люблю мужа, а люблю Колю! — решила Анжела, устраиваясь в ванной. — Ведь любовь — это и есть секс», — завершила она свою мысль. Дело принимало вполне привычный для Анжелы оборот: в ее романах героини всю первую часть изнемогали под гнетом нелюбимого тирана, отвлекаясь лишь на пьянку и наркоту, а всю вторую часть изнемогали в постели с обожаемым «простым парнем» — без денег, без особых талантов, в жизни у таких обычно имеется семья.

Муж излился Анжеле в лицо. Это выглядело подавляюще, но Анжела успокоила себя тем, что сперма очень полезна для кожи. «И маску не надо делать!» — оптимистично подумала она.

Он ушел. Послышался звон стаканов — муж лез в бар.

Анжела с достоинством смыла сперму, вытянула волосы «утюжком» и накрасилась. Было всего три часа, но находиться дома она больше не могла. Джинсы, сандалии, водолазка и черный кожаный пиджачок Thierry Mugler — купила мама, но ей он оказался мал.

— Я пошла! — крикнула она от двери и быстро закрыла ее за собой.

Сидеть три часа в кафе Анжеле не хотелось. Логичнее было бы навестить Дашу, благо та жила в доме напротив.

Даша, как в сказке, обнаружилась дома, мужик ее работал. Анжела перешла на четную сторону Кутузовского и нырнула в магазин с идиотским названием «Ежик». Она купила бутылку вина, сырную нарезку и торт.

С Дашей Анжела дружила со школы, они сидели за одной партой, одинаково причесывались, вдвоем впервые напились и даже трахнулись с парнями одним и тем же летом между восьмым и девятым классом.

После школы Анжела поступила на филфак, а Даша провалила экзамены в Первый мед. Пришлось нести документы в 13-е медучилище на Пироговку, в народе почему-то прозванное Му-му.

Уже два года Даша работала детским массажистом и вроде бы неплохо зарабатывала. Три дня в неделю с 9 до 14:00 она сидела в районной поликлинике, а остальное время разъезжала по богатым хачовским семьям, где дети никогда не переводились. У Даши был симпатичный, купленный в кредит «пежо».

Она и впрямь, как в преувеличенных красках отметила Анжела, похудела на сельдерее, но зачем-то сразу залпом съела два куска торта.

— В жопу все, — прокомментировала Даша, — одна радость в жизни осталась — жратва.

Анжела, безвольная с похмелья, жадно глотала крем.

— Сегодня с Колей встречаюсь, — поделилась Анжела, опуская подробности «круглого стола» молодых авторов.

— Ну, и на хрен тебе? — поинтересовалась Даша, отхлебывая вино.

— Кажется, я в него влюбилась! — сладостно хихикнула Анжела.

— А муж?

— В запое.

— Тогда у тебя — уважительная причина.

Сама Даша жила с реаниматологом Женей. По выходным он жарил ведра восхитительных нежных беляшей. Больше сказать о нем было нечего, потому что в присутствии Анжелы реаниматолог всегда молчал. Также у Даши в доме присутствовала жирная коричневая кошка по кличке Шуба, которая все время вопила и каталась по полу, требуя кота.

— Трахаться будете? — по-деловому спросила Даша, отпихивая кошку ногой.

Даша не раз в этих целях предоставляла подруге свое жилье.

— Да, — ответила Анжела, — в туалете, наверное, придется.

— Если что, заваливайтесь, Женек сегодня в ночную дежурит, — пригласила Даша.

Без пяти шесть Анжела вошла в здание, где на чердачном этаже гнездился журнал «Плакат».

У лифта она наткнулась на Олега Свечкина, мрачно вперившегося в неподвижные серебристые двери лифта.

— Привет, Олег! — сказала Анжела.

Она пребывала под приятным винным хмельком, и казалось, ничто не может испоганить ей настроение.

— Привет, — отозвался Свечкин.

— Как жизнь?

— Херово, — ответил Свечкин, — настолько херово, что, если мне предложат бутылку водки за убийство, я мигом убью.

— Вот как? — Анжеле очень захотелось, чтобы лифт поскорее приехал. — Там, наверное, будет выпивка, и убивать никого не придется.

По ходу «круглого стола» всем приглашенным авторам стало ясно, что Анжела спит с Кульбергом. В сущности, вопросы он задавал только ей. Она двусмысленно улыбалась, пила вино и задерживалась длинным взглядом на Колиной ширинке. Остальным скорее всего было просто скучно. Под конец, окончательно распустившись, Кульберг закурил и сидел, подмигивая Анжеле, выпуская в лица молодых писателей ментоловый дым.

Улизнув из «Плаката», как им казалось, незаметно, хотя все прекрасно всё поняли, Анжела с Кульбергом направились в японский ресторан.

— Ты потрясающе выглядишь, — сказал Коля, сжимая Анжелино запястье.

— Я тебя так люблю! — ответила она, улыбаясь.

Вино окрасило ей зубы, но Кульбергу было все равно.

— Я тебя люблю, — повторил он.

— Хочешь, я с мужем разведусь? — удивила Анжела.

— Да, — сказал Кульберг.

Потом были бешеные хмельные толчки в японском туалете. Расплатившись, они вышли в темноту и, купив у метро по коктейлю, медленно пошли по главной московской улице. Расстались у метро «Охотный Ряд», Анжела плохо держалась на ногах и поймала машину.

Коля Кульберг поехал до станции «Университет», глупо улыбаясь. Около дома купил шоколад с орехами. Жена смотрела передачу «К барьеру!» — самый конец.

— Ты хотела поговорить о будущем, — начал Кульберг, почему-то заикаясь и не чувствуя ни малейшего раскаяния перед женой.

— Да, Коль, — сказала она с блаженной улыбкой, — сегодня все подтвердилось, я жду малыша.

Мила Свечкина так и не оправилась после вторых родов. Правда, об эффекте, который производит ее тело, запахнутое в короткий фланелевый халатик (еще покойной мамы), она не задумывалась.

— Знаешь, Свечкин, — сказала Мила за завтраком, — пойду-ка я на режиссерские курсы.

Свечкин поднял лицо от гречки и тускло посмотрел на жену.

— Да, я все уже рассчитала, это будет стоить половину денег, которые присылает Рекс. В первый месяц и в последний. Учеба длится полтора года…

— Заткнись ты, коза! — вдруг грубо оборвал Свечкин. — Какие, на хуй, курсы тебе, дура! Старуха!..

Ошарашенная Мила несколько секунд оставалась за столом, а потом, подхватив захныкавшую Маринку, убежала.

Мила была на десять лет старше Свечкина. Теперь, когда его природный жестокий цинизм настоялся до нужного градуса в дубовой бочке нищеты и лишений, он понял, что с Милкой пора завязывать.

Приехав в Москву из жуткого пьяно-морозного Абакана, Свечкин ухватился за нее — пускай с ребенком, но зато со своей квартирой — не век же Свечкину ютиться в литинститутовской общаге. Возможно, на какое-то время он даже увлекся Милой, но со временем ее оптимизм, переходящий в дебилизм, начал Олега Свечкина угнетать.

Сам-то он полагал, что ничего хорошего, как, впрочем, и плохого, в этом мире нет, да и сами люди — не хорошие, не плохие, а просто куски мяса. Наслаждение и боль — вот и все, что нам дается жизнью. Главная же несправедливость заключена в том, что две эти вещи распределены среди людей крайне неравномерно. У Свечкина, к примеру, только тоска и мучения, у других же — секс, хороший алкоголь, машины, деньги.

Полгода назад Мила снова залетела и радостно сообщила Свечкину, что будет рожать. Он запретил. Ругался, даже ударил ее пару раз. Представляя, что вскоре опять предстоит бессонный год, мерзкий надрывный ор, ранние подъемы в поликлинику, пеленки в говне и моче, Свечкин скрежетал зубами.

Жена сделала аборт (еще двести долларов), но с тех пор что-то у них разладилось. Свечкин часто ловил на себе ее укоряющие взгляды. Она, конечно, считала его извергом и человеконенавистником, да он и был таким.

Пока она ныла в маленькой комнате, Свечкин доел омерзительный завтрак, запил стаканом кипяченой воды. Осталась всего одна пачка сигарет, зарплата — в конце недели. Разозлившись, он все же вскрыл мягкую, с голубым кружком «Яву», пошел покурить на лестницу.

Дым отдавал чем-то сладким, нижние зубы сводило.

«Я не хочу так жить, не хочу курить это дерьмо, — думал Свечкин, — почему же всю жизнь одно и то же?.. Да, я мало работаю, но я много пишу, я отлично пишу, да и не показатель это вовсе! Что, все люди, которые хорошо живут, работают? Да ни хрена! Может, Анжелка работает? Или Кульберг? Откуда, интересно, у Кульберга денежки, чтобы вести эту суку в ресторан? В ресторан он ее повел, мудила. Да она и так бы дала, после двух стаканов…»

У Свечкина вдруг возникла неожиданная мысль пригрозить Анжелке обнародованием ее связи с Кульбергом перед мужем. Пошантажировать.

Что для нее тысяча баксов? Она туфли себе дороже покупает! А Свечкину эти средства откроют новые перспективы.

Посасывая сплющенный окурок, он размечтался, как снимет недорогую комнатку сразу на несколько месяцев, может, на полгода. Зарплаты ему одному вполне хватит, можно будет даже купить новую одежду, а то он ходит в одних штанах по три года. О ботинках и вспоминать не хочется.

Дверь свечкинской квартиры приоткрылась, выпустив лицо жены с опухшими глазами и надутой губой:

— Тебя к телефону, — процедила она.

Олег Свечкин затоптал бычок тапком и пошел домой.

В трубке зазвучал взволнованный голос Анжелы.

«Сама пришла, — довольно подумал Свечкин, — сука».

— Олег? — говорила Анжела. — Олег, мне надо с тобой поговорить. Помнишь, ты вчера сказал… ну, что тебе очень нужны деньги и ты готов… как бы… на все?

Сердце Свечкина гулко забилось об ребра.

— Да, — произнес он.

— У меня, вернее… Есть одно предложение, встретимся?

— Где? — спросил Свечкин.

— На Киевском вокзале, под птицами, через два часа.

— Приеду. — Свечкин тихо опустил трубку на рычаг.

Адвокатом оказалась рыжая девчонка лет двадцати пяти, в твидовой брючной паре. Ее лицо было густо, как будто грязью, забрызгано крупными коричневыми веснушками. Ольгу Юрьевну всю передергивало от этой идиотки — надо же, как может не повезти! Мало того, что морда, как обкаканный памперс, так еще и работенка досталась — таскаться по жаре в твиде.

Сама она вольготно раскинулась под кондиционером в собственной гостиной. Из коридора доносился мерный гул пылесоса — орудовала домработница.

— Ваш муж, Ольга Юрьевна, — трендела адвокатишка, — предлагает разделить имущество полюбовно, без суда…

— Без суда, говоришь? — Ольга Юрьевна надменно взглянула на девушку. — Это все эти бумажки ты мне притащила, чтобы, значит, без суда? Может, еще и подпись поставить? А? Знаешь, что муж сделал с Жасмин из-за таких бумажек?

Девушка вздохнула:

— Здесь опись совместно нажитого имущества…

— Ну, ну.

— Квартиру муж оставляет вам, отказывается от имущественных прав на нее и выписывается…

— А дача?! — заорала Ольга Юрьевна. — Мой коттедж!

Адвокатша перелистнула несколько страниц:

— В отношении дачи Алексей Иванович предлагает вам соглашение… Вы и ваша общая дочь можете находиться там три месяца в году, заранее с ним условившись…

Ольга Юрьевна разбушевалась. Она крыла матом мужа, адвокатскую контору, где работала рыжая, российские законы и все требовала подытожить долг мужа перед ней — из расчета двенадцать тысяч долларов в месяц.

— Дочь ваша давно достигла совершеннолетнего возраста, следовательно никаких алиментных выплат закон в вашем случае не предусматривает, — перекрывая матерщину, закончила девушка.

Когда она выходила из комнаты, клиентка запустила ей в спину тапком. Тапок больно ударил между лопаток. Но девушка не обиделась — бракоразводный процесс, еще и не такое бывает.

Сбывались худшие опасения Ольги Юрьевны. Муж, ставший в одночасье ненавистным до судорог, оставлял ей квартиру. Больше ничего. Водить машину она не умела, торчать, как выразилась эта пизда, три месяца на даче, интеллигентно обходя пожитки его новой шлюхи, она не собиралась. Можно, конечно, смириться, жить на проценты с банковского счета, кое-что продать, но Ольгой Юрьевной овладело неистовое желание отомстить.

«Как он смеет так со мной обращаться?! — шептала она в льющиеся струи воды (чтобы не позориться перед домработницей, рыдать она ушла в ванную). — Какой ублюдок! Какой мудак!»

Вдоволь нарыдавшись, Ольга Юрьевна выбралась из ванной, откупорила бутылочку «Апсны» и отпустила домработницу.

Подумав, пригласила на совет Галку. Потом позвонила Анжеле.

— Все гораздо хуже, чем я предполагала, — произнесла она трагическим шепотом, — он не остановится ни перед чем, он пойдет по нашим трупам.

— Куда? — спросила Анжела.

Ольга Юрьевна молчала.

— Мам, может, мне приехать?

Вскоре они втроем скорбно окружили обеденный стол на кухне Ольги Юрьевны. На столе стояла миска фруктового салата.

— Я пить не буду, — испуганно предупредила Анжела.

Ольга Юрьевна с некоторым презрением заварила ей каркаде.

Галка была, в сущности, неотличима от своих сестры и племянницы. Аналогичная фигура, задок сердечком и блондинистое каре. Лицо выглядело даже несколько более худым, чем у Ольги Юрьевны, поскольку задних зубов у Галки не было, а вставлять она патологически боялась из-за аллергии на новокаин.

Эта аллергия десяток лет назад сыграла с Анжелиной тетей злую и неприличную шутку: в поезде или каком-то еще малопочтенном месте Галка повстречала откинувшегося уголовника, которого незамедлительно пригласила домой (благо была разведена и бездетна).

Дабы поразить новую знакомую своей приапической мощью, уголовник сделал тайно, в туалете, укол новокаина в член.

Через полчаса Галка стала задыхаться, еще через пять минут потеряла сознание. По логике жизни пареньку следовало бы обворовать ее и исчезнуть, но он благородно вызвал «скорую». Их роман длился целый год — историю с новокаином Галка с некоторой даже гордостью потом рассказывала Анжеле по телефону.

Сестры бодро разлили «Апсны».

— Ой, не знаю, Оль, — сказала Галка, — влипнешь ты с этим киллером по самое не могу. Начнет потом деньги тянуть, братву натравит. — Роман с криминальным новокаинщиком позволял Галке рассуждать о братве по-свойски.

— Он мне карточку заблокировал, мам, — пожаловалась Анжела, — я позвонила, а он говорит: «Тебе сколько лет?»

— А ты? — оживилась мама.

— Трубку повесила.

— Во урод! — всплеснула руками Галка.

— Да быть такого не может! — взорвалась после секундного молчания Ольга Юрьевна. — У нас не такая страна, как Америка! У нас за бутылку водки убивают, миллионы сидят, а ты говоришь, я не могу заказать какого-то козла!

При упоминании бутылки водки у Анжелы словно бы щелкнуло в мозгах.

— Есть один парень! — радостно крикнула она.

На нее мгновенно уставились две пары одинаковых злобненьких глаз.

— Кто? — спросила мама.

— Свечкин, писатель, да, по правде сказать, какой он, на хрен, писатель, так — дерьмо. В нищете, с психичкой женой, он на все готов.

— А он в ментуру не побежит, если ты ему… ну, это… предложишь? — опасливо спросила Галка.

— Сто процентов — нет.

Анжела вышла в коридор и соединилась с Олегом Свечкиным. Договорившись о встрече, постояла немного у картины, изображавшей приукрашенную Ольгу Юрьевну с таксочкой на коленях.

Набрала Кульберга.

— Привет, Анжела, — грустно отозвался Коля.

— Как дела? — У Анжелы сладко сдавило низ живота.

Кульберг молчал.

— Что-то случилось? — беспокойно допытывалась Анжела.

— Она беременна, — ответил Кульберг.

— Твоя жена, да?

— Да, дружок, беременна.

— И… что мы будем делать?

Кульберг тяжело, с присвистом вздохнул:

— Что-нибудь придумаем.

— Придумаем? — Анжела вдруг взбесилась. — Интересно, что же? Будем, наверное, ебаться теперь в подъездах?

Кульберг потерянно сопел в трубку.

— Жизнь одна, Колечка! — визжала Анжела, полностью забыв о конспирации, маме и Галке, сидящих на кухне. — Что из того, что твоя ебаная жена беременна? Разве это повод делать меня несчастной?! Мало ли детей растут без отцов? Может, она вообще все врет, может, она догадалась про нас с тобой?

— Я не знаю, Анжела, — бубнил Кульберг, — не волнуйся так, дружок, я тебя очень, очень люблю…

— Любишь — разводись! — вскрикнула Анжела. — И не звони мне больше никогда, сволочь, чтоб ты сдох!

Отключившись, она жалобно, словно наступила на гвоздь, завыла.

Прибежала мама, обняла, увлекла на кухню.

— Ты что, Анжела? — бормотала мама, шокированно рассматривая Анжелино лицо. — У тебя есть любовник? Женатый?

Галка подвинула вино.

— Ублюдок, сукин сын! Он просто, просто попользовался!.. — всхлипывала Анжела. — Что мне делать, что мне делать? Может, его тоже убить? — истерично захохотала.

— Ну, что, дорогая моя! — Писатель Бурков запил свеженькую устрицу глотком шампанского. — Мы — на финишной прямой.

Таня подняла на него изысканные, подведенные зеленым глаза.

Они сидели в ресторане «Пушкин», Таня была в зеленом платье.

Она неуверенно улыбнулась.

— Через месяц мы с Ольгой разводимся. Сама понимаешь, — Бурков дипломатично пожал Танины пальцы, — что жениться на тебе я не стану, просто не вижу в этом необходимости. Я предлагаю тебе построенный на любви и доверии союз двух взрослых, уже не первой молодости людей. Скоро я куплю новую квартиру, ты, надеюсь, переедешь ко мне. Так что, Таньчик, — Бурков поднял свой фужер, — мечты сбываются!

— Поверить не могу… — прошептала Таня.

— Придется, — довольно хмыкнул Бурков.

— Ну, что ж, — тихо произнесла Таня, — я, по крайней мере, рада, что это был твой собственный выбор. Я хочу, чтобы ты это запомнил: я не разрушала твою семью, я готова была довольствоваться тем, что ты давал мне…

— Конечно, милая, конечно! А теперь будем праздновать.

Бурков плеснул Тане шампанского, подозвал официанта и попросил еще двадцать устриц.

Стоял июльский вечер — нежный и желтый, как кусочек масла. Поужинав, Таня с Бурковым вышли на бульвар, Танино зеленое платье светилось в позднем солнце. Потеющий в красной плюшевой ливрее швейцар почтительно проводил их до машины. Бурков лениво, щурясь на солнце, повел машину к Таниному дому. Он чувствовал, что ради таких вот моментов, летних вечеров с устрицами стоит жить. Он встретил Таню и снова обрел смысл, любовь, надежду — потому что во вселенной ничто не имеет конца, в том числе и надежда. И хотя порой он страдал от приступов мрачного настроения, во время которых кажется, что мир — это просто место, где без всякого смысла происходят различные события, влекущие за собой столь же неоправданные, неадекватные реакции, место, где нет цели для жизни, где все — пустота, пепел и жестокость, сегодня все было по-другому.

Бурков знал, что сейчас они приедут к Тане, она заварит чай, переоденется в майку и шорты, а ему даст халат, они лягут вместе на диван перед телевизором, посмотрят фильм и заснут. Соития ему не хотелось, казалось, оно поставит под сомнение их любовь, разорвет тонкие доверчивые нити их единства.

Ночью Буркова посетил кошмар.

Ему снилось, что наступило утро и он встал с Таниного дивана и отправился в душ. Он отодвинул занавеску над ванной и вдруг увидел, что в ванной сидит Таня, но наполовину уже не Таня, а отвратительный оборотень, сочетающий в себе черты собаки и свиньи.

Зубастое бородавчатое рыло скалилось на Буркова, а под ним извивалось Танино тело, на глазах покрываясь жесткой, пселой щетиной. Между ягодицами рвался наружу толстый волосатый хвост.

Чудовище рыкнуло на Буркова, и, защищаясь, он схватил его за еще не переродившееся, человеческое горло, которое оказалось неожиданно тонким, и стал душить. Он душил и душил, все сильнее стискивал пальцы, оборотень закатывал глаза, хрипел, но продолжал ровно, мерно дышать.

Бурков проснулся, вскрикнув. Рядом покоилась Танина голова, доносилось ее безмятежное дыхание — это его он слышал, пока душил оборотня.

Буркову стало страшно.

Он мог задушить ее во сне.

Москва не радовала Колю. Летом — особенно. Он проснулся, будто от укуса, в пять утра и сразу выбежал на улицу.

Воздух стал плотным от тополиного пуха. Как зимой. Обледенелым. Город был ужасен. Сочетание темных туч и желтых кислотных дымов придавало небу такой вид, словно ему наставили синяков. И если небо было в синяках, то город под ним был избит, смертельно ранен, разнесен в клочки, — создавалось впечатление не просто умирающего в нем общества, но общества умирающих, кладбища размером с город.

Ряды домов были покрыты пленкой серой грязи — с закопченным тополиным снегом на крышах, с грязными пуховыми сосульками, свесившимися с карнизов, с желтушной изморозью, испятнавшей стекла под мрамор — они к тому же казались ряд за рядом стоящими надгробиями на кладбище великанов.

Колю Кульберга растила мать. Отец оставил их, когда Коле было девять, но считал своим долгом забирать сына к себе на один из летних месяцев. Это было самое страшное время в Колиной жизни.

Его отца звали Виктор, вроде бы он происходил от поволжских немцев, но родом был из Владивостока. Во Владивосток маленький Коля Кульберг и летел на самолете из Москвы, провожаемый бабушкой.

После развода отец не общался с матерью. Она была художницей — открытая, красивая женщина, всегда тянувшаяся к ярким вещам и мужчинам. Она много смеялась. Виктор Кульберг был высоким, спортивным, непреклонным человеком, у него были длинные, с большими кистями и твердыми ладонями руки.

Он был великолепным рыбаком, охотником, обладал множеством спортивных трофеев и, ко всему прочему, прекрасно стрелял. Он любил карты, любил покутить, любил хорошо выпить, но почти никогда не бывал пьян. Он ценил внешние признаки успеха. Одним словом, он был мужчиной до мозга костей. Коля восхищался некоторыми чертами отцовского характера, но было немало и таких, которые он не выносил, а иные просто выводили его из себя, он их боялся и ненавидел.

Виктор никогда не признавал своих ошибок, даже если подтверждение было у него перед глазами. В тех редких случаях, когда он понимал, что не сможет избежать их признания, он надувался, как избалованный ребенок, которому невыносимо трудно отвечать за последствия собственных прегрешений. Он никогда не читал книг и журналов, кроме тех, что предназначаются для спортивных болельщиков, тем не менее у него было свое непоколебимое мнение по любому вопросу, начиная с того, как жарить узбекский плов и заканчивая арабо-израильским конфликтом.

Он всегда упорно отстаивал свою неквалифицированную точку зрения, не замечая, что ставит сам себя в дурацкое положение. Но хуже всего было то, что любая, самая невинная провокация просто выбрасывала его из себя, и Виктору стоило невероятных усилий восстановить равновесие. Во время приступов злобы он вел себя как сумасшедший: выкрикивал какие-то бредовые обвинения, вопил, размахивал кулаками, крушил все подряд. Не единожды он участвовал в драках. И много раз бил свою жену.

Он любил гонять машину, не обращая внимания ни на кого на трассе. Во время сорокаминутной поездки из аэропорта к отцовскому дому Коля сидел выпрямившись и ни разу не шелохнулся, прижав руки к бокам. Он боялся смотреть на дорогу, но боялся и не смотреть.

В один из летних приездов отец решил, что Коля достаточно подрос для настоящей мужской рыбалки.

Стояло лето 1994 года, Коле было четырнадцать лет.

Судно называлось «Лилиана». Оно было большое, белое и поддерживалось в хорошем состоянии. Но какой-то неприятный запах — смесь бензина и дохлой рыбы — распространялся по всей палубе, хотя Коле показалось, что только он замечает его.

— Похоже, сегодня будет клевать, — сказал отец, когда они шли в глубь порта по скользким, воняющим рыбой мосткам.

— Откуда ты знаешь? — спросил Коля.

— Сказали.

— Кто?

— Те, кто знает.

— Это кто? Рыбы?

Отец недобро взглянул на Колю:

— Это Ким и Василич. Ребята обслуживают наше судно.

Компания, собравшаяся на «Лилиане», состояла из Коли Кульберга, его отца и девяти друзей отца. Все они были высокие, крепкие, хорошо сложенные мужчины, такие же, как Виктор, и звали их: Леша, Миша, Паша, Саша, Андрюша…

Как только «Лилиана» отчалила от берега и, маневрируя, вышла из порта, взяв курс в открытый океан, на палубе за капитанской рубкой был сервирован завтрак. На столе было несколько термосов с портвейном, два сорта копченой рыбы, зеленый лук, хлеб и нарезанная дольками дыня.

Коля не мог ничего есть, потому что, как обычно, его замутило. По опыту он знал, что через час с ним все будет в порядке, но не решился притронуться к пище, пока не обретет устойчивость на воде.

В полдень мужчины закусили сосисками, запив их пивом. Коля пощипал булочку, выпил «пепси» и постарался убраться с глаз долой.

К тому времени всем стало ясно, что Ким и Василич ошиблись. Рыбы не было.

Ким был юрким, с нечестными глазами корейцем, а Василич — полупьяный пузырь в натянутой на пузе тельняшке.

Рыба не клевала. Они начали с развлечений на мелководье, всего в двухстах метрах от берега, но приготовленный таз оставался пустым, словно вся морская живность ушла в отпуск. В половине первого они двинулись дальше, на большую глубину, где рассчитывали начать играть по-крупному. Но рыбе, похоже, не было до этого никакого дела.

Сочетание бьющей через край экстазной энергии, скуки и исчезающих надежд, а также большое количество выпитого создали особую обстановку. Коля почувствовал это раньше, чем мужчины решили приступить к своим невероятно опасным, кровавым играм.

После обеда они пошли зигзагами: север — запад — юг, север — запад — юг — и вышли в океан на расстояние трех километров от берега. Они проклинали рыбу, которой не было, и жару, которая была. Они сбросили шорты и переоделись в прихваченные из дома плавки. Солнце жарило их и без того уже темно-бронзовые тела. Они бросали сальные шуточки, болтая о женщинах в таком тоне, как если бы обсуждали сравнительные достоинства японских машин, на которых во Владивостоке все тогда были помешаны. Постепенно они стали все больше налегать на выпивку, предпочитая лишний раз пропустить рюмашку водки с холодным пивом, чем безрезультатно выслеживать рыбу.

Ослепительно синий океан был спокоен. Казалось, его поверхность смазана маслом. Волны плавно перекатывались под «Лилианой». Двигатель издавал монотонный звук: «чак-чак», «чак-чак», который со всей очевидностью можно было не только слушать, но и чувствовать.

Небо было голубым, как пламя газа.

Водка и пиво. Водка и пиво.

Коля широко улыбался, отвечал, когда к нему обращались, но больше старался находиться вне поля зрения.

В пять появились акулы, и день наконец обрел какую-то остроту.

Минут за десять до этого Ким начал готовить новое угощение и, стараясь привлечь рыбу, сбрасывал в волны полные ведра вонючей, пережеванной приманки. Он и раньше проделывал это раз десять, но без всякого успеха. Однако даже под сверлящими взглядами разочарованных клиентов он всем своим видом выражал уверенность в правильности того, что делает.

Василич первым заметил со своего капитанского мостика какое-то оживление на воде. Он крикнул в микрофон: «Акулы! Акулы за кормой!»

Мужчины столпились вдоль борта. Коля отыскал местечко между отцом и Пашей. Протиснулся.

— Сто метров! — рявкнул Василич.

Коля изо всех сил пытался сконцентрироваться на колышущейся поверхности океана, но разглядеть акул не мог. Солнечные лучи рассыпались бликами по воде.

— Пятьдесят метров!

Несколько человек одновременно издали вопль радости. В следующее мгновение и Коля увидел плавник. Затем второй. Еще два. И наконец, целую дюжину. Неожиданно из одного завихрения на воде вырвалось шипение.

— Клюет! — заорал Паша.

Саша бросился в кресло, вмонтированное в палубу, позади вздрагивало удилище. Как только Ким закрепил его ремнями, Саша выпустил глубоководную оснастку из металлической коробки, в которой она помещалась.

— Смотри не стань ее обедом! — пошутил Миша.

— Ни хуя, — ответил Саша, — но и жрать я ее не собираюсь, хотя улизнуть суке не дам.

— Да, акула — дерьмовая рыба, — подтвердил отец.

Во втором ряду как будто кто-то тоже схватил наживку и потянул за удилище. Миша тут же занял второе кресло.

Это был самый волнующий момент, какой Коля мог наблюдать. Хотя он и не впервые бывал на подобном судне, каждый раз с благоговением следил, как мужчины боролись со своей добычей. Одни кричали, ругались, другие же подначивали первых. Мышцы рук были напряжены. На шеях и висках пульсировали вены. Они тяжело дышали, тянули, закручивали и раскручивали. Закручивали и раскручивали. С них ручьями тек пот, который кореец вытирал грязной тряпкой, чтобы пот не застил им глаза.

— Держи лесу туго!

— Не дай суке сорваться!

— Проведи ее еще немного!

— Пусть она выдохнется!

— Она уже выдохлась!

— Смотри, снасть путает!

— Это уже целых пятнадцать минут!

— Ё моё, Саш, ее любая баба бы уже притаранила!

— Вить, отъебись!

— Здоровая! Метра три!

— Еще одна! О, бля! Держись!

— На хуй нам две?

— Отпустим!

— Сначала мы их прикончим! — внес ясность отец. — Акул никто не отпускает живыми. Верно я говорю, а, Василич? Ким, ты бы принес ствол, — сказал отец через пару минут ожесточенного мата.

Ким кивнул и бросился вниз.

— Какой ствол? — с трудом переводя дыхание, спросил Коля.

— У них на борту есть пистолет «макаров», как раз для того, чтобы стрелять акул, — спокойно объяснил отец.

Кореец быстро вернулся с «макаровым».

Виктор взял пистолет и встал к борту. Коле страшно захотелось зажать уши руками, но он не решился. Друзья отца стали бы смеяться над ним, и отец страшно бы разозлился.

— Ни одной не вижу, — сказал отец.

Напряженные тела блестели от пота. Все удилища были спущены немного ниже крайней отметки, и, казалось, они удерживаются одним только неукротимым желанием рыбаков, в чьих руках находились.

Вдруг отец крикнул:

— Сань! Ты почти взял свою. Я ее вижу!

— Отродье! — прохрипел, надсаживаясь, Саша. Его руки вспухли, он весь горел.

— А похожа на тебя! — пошутил кто-то.

— Да она уже на поверхности! — закричал отец. — У нее не хватит лески уйти на глубину. Готова, тварь!

— Я тоже готов! — рявкнул Саша. — Стреляй, блядь, в эту тварь!

Коля увидел блестящее, серое, торпедообразное тело в пяти-шести метрах от борта. Оно скользило по волнам, выставив наружу черный плавник. Какое-то мгновение оно оставалось совершенно неподвижным, а затем начало рваться, яростно метаться, пытаясь освободиться от крючка.

— Да она мне руки вырвет! — заорал Саша.

Несмотря на отчаянное сопротивление, рыба была подтянута ближе. Она принялась еще злее корчиться на крючке, готовая, в надежде вырваться, в клочки изорвать свою пасть, но всаживала металлический крючок все глубже. Во время этих метаний из воды высунулась ее гладкая зловещая голова, и на мгновение Коля разглядел сверкающие злобой глаза, наполненные каким-то внутренним бешеным огнем.

Отец выстрелил.

Кровь и куски мяса кругами разошлись по воде.

Вторая пуля вошла на пару сантиметров ниже первой.

Акула должна была быть уже мертва, но вместо этого как будто испытала новый прилив сил.

— Ты смотри, как, тварь, сопротивляется!

— Стреляй, Вить!

— Стреляй в голову!

— Целься в голову!

— Убей ее, на хуй, Вить!

— Убей, на хуй! Убей!

Пена, клокотавшая вокруг рыбы, стала розовой.

Отец дважды спустил курок. Большой пистолет прыгал у него в руках. Первый раз он промахнулся, зато второй выстрел достиг акульей головы.

Акула задергалась в конвульсиях, как будто хотела запрыгнуть на борт судна, и все на «Лилиане» изумленно воскликнули.

Она плюхнулась в воду и сдохла.

Через минуту Миша подвел свою добычу на расстояние выстрела с борта, и отец выстрелил еще раз. Теперь рука не подвела его, и он разом прикончил рыбину.

Морская пена стала пурпурной.

Ким бросился вперед с большим ножом и перерезал обе лески.

Саша и Миша сидели, обессилевшие, в своих креслах, испытывая удовлетворение от охоты и боль во всем теле одновременно.

В ту же секунду океан забурлил, как будто был чугунком над огромным костром. Вздыбленные плавники замелькали, заполнив все пространство вокруг «Лилианы», — десять, двадцать, сорок акул…

Они набросились на свою мертвую соплеменницу, терзая и раздирая на куски. Акулы кидались друг на друга, подскакивали вверх и снова бухались в воду, они дрались за каждый кусок в каком-то всепоглощающем первобытном безумии.

Отец разрядил пистолет в неистовствовавшую стаю. Должно быть, он убил еще кого-то, поскольку волнение возросло.

Коле страшно хотелось убраться подальше от этой бойни. Но он не мог. Что-то удерживало его.

— Один кореш, — задумчиво произнес Паша, — нашел в желудке акулы портсигар.

— А мне говорили — обручальное кольцо.

— Да ясный пень, вещи, которые не перевариваются, остаются у нее в брюхе.

— Пацаны, а может, нам вспороть ее и посмотреть, нет ли там чего интересненького?

— А что? Идея!

— Давайте вспорем ее прямо здесь, на палубе.

— Ты че? — кто-то хохотнул. — Разбогатеть собрался?

— Один хуй, будет чем заняться.

— Ты прав, какой-то хренов день…

— Кимыч, оснасти еще разок.

Они вновь принялись за водку и пиво.

Коля наблюдал.

Паша занял кресло и через две минуты получил наживку. К тому времени, когда он подвел акулу к борту, вакханалия самопожирания закончилась и стая ушла прочь. Но безумие на «Лилиане» только начиналось.

Отец вновь зарядил пистолет. Он перегнулся через борт и всадил две пули в огромную рыбину.

— Прям в башку!

— Мозги разлетелись!

— У нее мозгов, как у твоей жены!

— Давай, бля, поднимаем!

Водка и пиво.

Паша, как мог, подтянул лесу. Мертвая акула билась о борт судна.

— Охуели, да?! — орал из капитанской рубки Василич, и на секунду показалось, что он не одобряет творившегося. — Лебедка же есть! — Как оказалось, не только одобрял, но и стремился подсобить.

Впятером, с помощью двух багров, трех канатов и мощной лебедки они с трудом подняли акулу на уровень судна и провели над бортом. Но затем, потеряв контроль над лебедкой за секунду до того, как акула была бы спокойно опущена на палубу, они сбросили ее вниз. И вдруг она ожила — очевидно, пуля только ранила и оглушила, но не убила ее. Теперь она билась о палубу.

Все отскочили в разные стороны.

Саша схватил багор и изо всех сил швырнул его острым концом в акулью голову. Брызнула кровь. Жуткая пасть оскалилась, норовя схватить Сашу, но кто-то из мужчин рванул вперед и другим багром ударил ее со всего размаху в глаз, а третий багор полетел в одну из пулевых ран.

Кровь была повсюду.

Отец, не слушая Кима, который просил его не стрелять на палубе, громко крикнул, чтобы все отошли, и продырявил еще раз акульи мозги. Наконец она перестала метаться.

Все были страшно возбуждены, кричали и говорили одновременно. Стоя в луже крови, они перевернули акулу и вонзили ножи ей в брюхо. Белое мясо поддалось не сразу, но вскоре не выдержало, и из большого надреза потекла вонючая скользкая масса кишок и полупереваренной рыбы. Несколько человек, встав на колени, прощупывали всю эту мерзость в поисках мифического обручального кольца. Смеясь и отпуская шуточки. Время от времени они бросали друг в друга полные горсти акульих кишок.

Коля почувствовал, что какая-то сила толкнула его.

Он бросился бежать в сторону носа, поскользнулся на крови, зашатался, но все же устоял на ногах. Убежав достаточно далеко от веселящейся компании, он перекинулся через борт и часто задышал, чтобы не потерять сознание.

— Что случилось?

Сзади к нему подошел отец.

Он возвышался, как дикарь, весь в крови, со злобным взглядом, слипшиеся от крови волосы торчали в разные стороны.

— Ничего, — едва слышно ответил Коля.

— Что, мать твою, с тобой не так?

— Со мной все так. — Коля начал мелко сотрясаться.

— Ты почему делаешь из меня посмешище?

Коля не ответил. Отец вздохнул:

— Я иногда думаю, мой ли ты сын?

— Я твой сын, конечно твой.

Отец наклонился к Коле и стал изучать его лицо, как будто старался отыскать в нем черты какого-нибудь старого друга семьи или слесаря, приходившего в давние годы прочищать в квартирах унитазы.

От него несло перегаром.

Водка и пиво.

И запах крови.

— Ты никогда не станешь мужчиной, — сказал отец тихо, но очень резко.

— Я стану, — сказал Коля.

— Ты ведешь себя как пидор.

— Я не буду.

Отец помолчал:

— Ты способен взять себя в руки?

— Да.

— Вернешься со мной?

— Да. Пап, а можно мне выпить пива?

— Ты хочешь пива? — удивился отец, но было видно, что ему приятно. — Это уже на что-то похоже.

Не найдя ничего интересного в желудке акулы, они вывалили ее за борт.

Коля посасывал ледяное пиво.

Испачканные кровью мужчины встали в ряд вдоль борта, и Ким поливал их морской водой из шланга. Они сняли свои плавки, которые теперь оставалось только выбросить, и, намыливаясь, занимались тем, что в народе принято называть жеребятиной. Они скакали, орали, брызгались, обсуждали достоинства друг друга и истошно, до омерзения ржали.

Каждый получил ведро чистой воды, чтобы сполоснуться.

Когда они спустились вниз переодеться, кореец начал скрести палубу, удаляя последние пятна крови.

Потом началась стрельба по тарелкам. Ким и Василич, как выяснилось, брали на «Лилиану» два ружья и мишени для развлечения отдыхающих.

Они пили водку и пиво и палили по тарелкам, не вспоминая про рыбалку.

Поначалу Коля вздрагивал каждый раз, когда ружье стреляло, но через некоторое время эти взрывы перестали его беспокоить.

Чуть позже они открыли огонь по чайкам. Птицы не реагировали на грозящие им бедой ружья, продолжая выслеживать мелкую рыбешку, при этом пронзительно визжа. Они явно не ожидали, что одна за другой будут убиты.

Это бессмысленное массовое убийство совершенно не ранило Колю, даже не задело, как бывало раньше. В его душе царили тишина и полное спокойствие.

Ружья стреляли, а птицы взмывали в небо, потом падали вниз. Маленькие капельки крови разбрызгивались в воздухе, как бусинки.

В половине восьмого компания распрощалась с Кимом и Василичем и отправилась в портовый ресторан поужинать. Коля умирал от голода. Он с жадностью проглотил все, что лежало у него на тарелке, ни разу не вспомнив ни о выпотрошенной акуле, ни о чайках. Только ненависть к отцу стала еще сильнее.

Теперь ему самому предстояло стать отцом. Коля поморщился, поворачивая к дому.

С тех пор, как ему исполнилось восемнадцать, он ни разу не позвонил Виктору.

И конечно, не был у него.

Олегу Свечкину предстояло достать оружие самому. В противном случае он терял в деньгах.

От нависших над Киевским вокзалом хищных воронов Анжела повела Свечкина в кафе «Славянка», представлявшее собой грязный пластиковый барак, правда почему-то с портьерами у входа, главным козырем которого была микроволновка. Они сели в дальнем углу. Было душно, над столами кружили озверевшие от запахов пищи мухи.

— Что-нибудь будешь? — мрачно поинтересовалась Анжела.

Выглядела она не лучшим образом. С гневливо перекошенным ртом, патлатая и потная от жары.

— Бутерброд, может, — отчего-то вдруг застеснялся Свечкин.

Когда она, хмыкнув, поднялась из-за стола и отправилась к импровизированной барной стойке, за которой скучал бармен и подавальщик в одном лице, Свечкин осознал природу своего стеснения.

Со дня знакомства он презирал и ненавидел бурковскую дочку, потому что она была, в его понимании приезжего из Абакана, интеллигенткой. Даже в разговоре о преимуществах молодой картошки перед прошлогодней лилась ее ровная, грамотная речь. Она всегда старалась быть вежливой, встречая знакомых, улыбалась.

Сегодня же Анжела выглядела как распущенная и жестокая хабалка.

Она вернулась с чистой пепельницей.

— Убийство отца, — произнес Свечкин, которым вдруг овладело бешеное желание ей понравиться, — это как роман Достоевского.

— Достоевский по вашей части, даже, я бы сказала, достоевщина, — отозвалась Анжела, нагло улыбаясь, — мы все больше, знаете, дамскими штучками забавляемся.

— У тебя есть талантливые вещи, — неуверенно сказал Свечкин.

— Твое мнение меня не интересует, я не для того сюда приперлась по жаре, чтобы ты производил критический анализ, тем более что с критикой, как ты, наверное, успел заметить, у меня все в порядке. А отец… Что отец? Большинство людей не стоят и плевка.

— Я тоже так считаю, — ответил немного ошарашенный Свечкин.

— Короче, десять тысяч, и хоть режь, хоть бей — твои проблемы.

— У меня нет оружия.

— Ты в армии ведь служил? — Анжела нехотя поблагодарила официанта, поставившего на поцарапанный, обильно прожженный сигаретами стол две кружки пива и тарелочку с бутербродами.

— И что? — удивился Свечкин.

Она вздохнула:

— После армии ничего не страшно.

— А если у меня не получится? — спросил Свечкин.

— Что не получится? — Анжела на секунду отвлеклась от тыканья в клавиши мобильного телефона.

— Достать оружие.

— Тогда я достану, — резко сказала она, — но ты получишь пять кусков, ясно?

Несколько минут они молчали.

— Как жена? — вдруг спросила Анжела. — Как живете-любитесь?

Свечкин с ненавистью посмотрел на нее.

— Вот и у меня так же. — Поправила волосы. — Действуй, Олег Свечкин, время — деньги.

Выходя из кафе «Славянка», Анжела обернулась на Свечкина, жадно накинувшегося на бутерброды с зернистой свиной колбасой.

Покачав головой, она сказала: «Тик-так, тик-так».

От вокзала Анжела пошла домой пешком. Идти было просто некуда. Ей было грустно. Жизнь обессмыслилась, любовь исчезла.

Завыл телефон, и она возбужденно его распахнула, надеясь, что звонит Кульберг. Но звонила Даша.

— Боже! Еб твою мать! Что я тебе расскажу! — Даша была возбуждена не меньше, но по какому-то пока неизвестному поводу.

— Что еще? — безразлично спросила Анжела.

— Про твоего отца и эту Таньку.

Анжела оживилась. Она остановилась у витрины магазина, торгующего кожаными куртками и плащами.

— К нам вчера побухать приходил Женькин приятель, — тараторила, срываясь на визг, Даша, — он, этот, операционный фельдшер, они в Меде вместе учились, щас он в пластике. Видит, у меня твоя книжка, посмотрел и говорит, что знает Алексея Буркова, а тебя не знает. Ну, я рассказала там, про тебя, про папашу, а он говорит: «Что, это Таня из издательства „Ниоба“?» Я говорю: «Типа да». Он так заржал и говорит: «Она раньше мужиком была, я сам на ее операции ассистировал». Он и знает, что она в издательстве «Ниоба», потому что после операции эти уроды пьют какие-то таблетки, и она за этими таблетками к ним в клинику ходила!

— Дашка! — взвизгнула Анжела. — Ты — гений! Я перезвоню!

Правда, в текущие сутки перезвонить оказалось затруднительно.

Мама впала в чувственный пароксизм и все время набирала Анжелу, чтобы повторить: «Услышал Бог мои молитвы!» Анжела попыталась представить маму на коленях, под насупленными ликами, жадно тянущуюся к кресту багровым ртом и в молитвенном пеньюаре «Бюстье».

Это несколько ее рассмешило.

«Если нажрется, — благодушно подумала она, — кто ее знает?..»

В перерывах между мамиными славящими Господа звонками прорезался отец. Рассерженный.

— Доченька, а доченька! — надсаживался писатель Бурков. — Что ж я тебе, дочурка, сделал плохого в этой жизни? Может, я тебе денег не давал, а, дочка? Или, может, ты обижаешься, что я запретил тебе выйти за китайца — помнишь, доченька, ты вдруг решила связать свою судьбу с китайцем, явно не на трезвую голову?

— В чем дело? — строго спросила Анжела.

Она стояла в коридоре, зажав трубку между подбородком и плечиком. В спальне спал, храпя и раскинув грязные ноги, муж.

— Не все такие потаскухи и суки, как ты с твоей мамочкой, — продолжал Бурков, — есть другие женщины. Понимаю, тебе трудно поверить, но это так, так, дочка. Встречаются изредка честные, чистые девушки, и тебе, конечно, не понять, способные любить. Понимаешь ты, гадина, значение этого слова? Ты — сука похабная, сколько ты меня позорила своими книжками, сволочь, будь ты проклята, бля!..

Анжела с улыбкой повесила трубку.

Все вокруг нее снова завертелось с бешеной быстротой.

Анжела любила скандалы, они хоть как-то присаливали тупую повседневность.

Даша, которую все происходившее вообще не очень-то касалось, свела операционного медбрата с Ольгой Юрьевной. Тот даже привез Танины фотографии до и после операции, под страхом разоблачения выкрав их из конфиденциального клинического архива. Ольга Юрьевна экзальтированно зацеловала своего спасителя, в тот день она была по-настоящему счастлива.

По большому счету, она вполне смирилась с уходом мужа и, что самое удивительное, совсем не ждала его обратно, просто ей было приятно растоптать его новую жизнь, его начавшие сбываться мечты.

Анжела тоже весь день улыбалась. Ей казалось, что, даже если с Колей не выгорит, все равно все будет очень хорошо и где-то за углом ее поджидает свежее увлекательное приключение.

Вечером муж проснулся и проковылял к бару. Бар оказался опустошен.

— Анжел! — взревел он. — Анжелка, сгоняй за пивом!

В прекрасном расположении духа, она не стала возражать. Утвердила с мужем требуемый сорт пива и его количество, набросила плащик и выскользнула за порог.

В ближнем супермаркете ею овладела известная мания жителей больших городов. Хотя целью было всего лишь пиво, Анжела побросала в корзинку также крабовое мясо, орехи, шампунь, тампоны, лимбургский флай и, как апофеоз, — десять глазированных сырков. Кассирша ошеломила цифрой — 1800 рублей.

Задыхаясь от стыда, Анжела раскрыла кошелек, где, она знала, лежит жалкая, будто тронутая лиловыми цветами гангрены пятисотка.

Протянула кассирше карточку. Денег там не было, это Анжела тоже знала и рассчитывала изобразить вялое удивление, поныть и ретироваться к дворовому ларьку, где в витрине демонстрировалось запыленное «Жигулевское».

— Распишитесь, — равнодушно сказала кассирша.

— А… там есть деньги? — громко удивилась Анжела.

Кассирша с сомнением глянула на нее.

— И немало, — процедила она сквозь зубы.

Вырвавшись из супермаркета, Анжела добежала до первого попавшегося банкомата и пихнула карточку в призывно мигающее отверстие.

Отец возобновил кредит.

Алексей Бурков вместе с женой допивали вторую бутылку водки. Жена постаралась. Что-то сделала с мордой, накрасила глаза — они выглядели, пожалуй, даже красиво, если б не сверкала то и дело потаенная злобная искорка в самой густоте зрачка.

Он подхватил вилкой обесцвеченный водкой, потерявший вкус соленый опенок.

Жизнь в иные моменты похожа на путешествие на поезде, во время которого друзья и любимые неожиданно сходят, оставляя нас продолжать свой путь в неумолимо растущем одиночестве.

Известная метафора графоманов, но она так же верна, как тот факт, что бутылочные осколки блестят в темноте.

Таня не стала отпираться, и это было хуже всего.

Она просто стояла, опустив руки по краям своего искусственного тела. Не плакала.

Бурков яростно скакал козлом, кричал, разбрасывал веером фотографии здоровенного бровастого мужика, изрисованного красным хирургическим фломастером.

— Почему ты не сказала? — неистовствовал Бурков.

— Как ты себе это представляешь? — трезво ответила Таня.

Первый раз жена позвонила прошлым вечером. Ее голос дрожал и, словно заправленный в мембрану бензин, переливался всеми соцветиями низменного удовольствия. Голос необыкновенно, с какой-то сатанинской ясностью давал представление о ней всей, целиком. Онемев у трубки, Бурков будто бы видел свою ведьму — с разбросанными волосами, с сигаретой в зубах, она похлопывала себя по бедру и сардонически хохотала.

Это было прозрением ада — он бросил трубку.

Сначала все показалось мерзким фокусом, и лишь активность, проявленная женой, заставила Буркова поверить.

Никогда не знавшая компьютера, она подрядила какую-то сволочь, и сволочь заботливо отсканировала не только Танины фотографии, но и копию истории болезни и все это прислала на почтовый ящик Буркова. Все время звонили какие-то люди, которые, как выяснилось, давно все знали и тайком над Бурковым посмеивались.

Он бросился к Тане. Из машины набрал жену. К его изумлению, собственный голос звучал виновато и как-то коллаборационистски.

— Оля? А это я, — сказал Бурков, когда она сняла трубку.

— О, привет! — ответила жена.

«Это все — кошмарный бред! Почему она так разговаривает, мы разве не разводимся?..» — в отчаянии подумал Бурков.

Он постарался сосредоточиться.

— Откуда эта информация?

— Это от Даши, — невозмутимо сказала жена, — у нее сейчас парень, отличный, кстати, парень, очень хороший, медик, и он привел своего друга, и этот друг, он…

— Понятно, — перебил Бурков, — Даша, прошу прощения, это такая тупая колдобина на тонких ножках, которая курит с десяти лет, колется, пьет и заодно угощает нашу Анжелочку?

— Свинья! — Ольга Юрьевна отсоединилась.

Бурков почувствовал, как в нем расправляет крылья дремавшая ярость. Позвонил дочке. Она тоже не пожелала долго его слушать.

Потом была сцена у Тани.

— Это позор! Позор! — орал Бурков, раскрывая ящики шкафов и комодов, бессистемно вырывая оттуда, как ему казалось, свои вещи.

— Прости меня, пожалуйста, — потерянно твердила Таня.

Или не Таня. Черт знает что стояло перед писателем Бурковым.

— Приятно было познакомиться! — взвизгнул он от входной двери, уволакивая пакеты с пожитками. — Как ваше имя, сэр? — Бурков отчего-то вообразил себя героем пошлой английской комедии, в которой все относятся ко всему предельно легко.

— Алексей, — прошептала Таня.

— Значит, тезки! Ох-ха-ха! — хохоча, он сбежал по лестнице и рванулся к машине.

Куда? Рука сжала ключ зажигания и бессильно потухла. Домой? К Ольге?

«Ну, она-то хоть сука, но точно баба!» — подумал Бурков.

Ольга Юрьевна не стала убирать посуду после ужина, предоставив эту честь домработнице.

С пьяной грацией проплыла в ванную, обернулась на Буркова.

— Где будешь… — помедлила, — отдыхать?

— Где всегда, — испуганно ответил он, — на своем месте.

— Надумаешь, заглядывай, — Ольга Юрьевна гадко усмехнулась, — попрыгунчик.

К своему ужасу, писатель Бурков переспал с женой. И не один раз. Они даже, как в студенческие годы, бегали курить на кухню. А когда осталась всего одна сигарета, с нежным спокойствием передавали ее друг другу и выпускали дым в темноту.

Под утро Бурков наконец забылся.

Ольга Юрьевна прокралась к мобильному и отправила дочери сообщение:

Было слишком жарко, чтобы сидеть в кафе. Они встретились у Киевского вокзала и медленно пошли к набережной. В широком нагрудном кармане Анжелиного сарафана побрякивали в тон шагу ключи от Дашиной квартиры. Около гостиницы «Украина» Кульберг взял ее за руку. Осторожно. Она ответила жадным пожатием и сразу отняла ладонь. Несколько минут они стояли у заржавленного, местами обломанного парапета и смотрели в воду Москвы-реки. Изредка показывались рыбы. Анжела показывала на них, радостно взвизгивая, и Кульберг, улыбаясь, тоже различал маленькие тушки среди водорослей и вздыбленных кусков арматуры.

Он снова взял ее за руку и повел мимо пивоваренного заводика, где за воротами надсаживались собаки, к зеленому склону. Рядом расположилась, радуя глаз, стоянка машин. Она молчала, и Коля понимал, почему. Она ждала. Она требовала принести жертву — вознаграждением должно было стать ее тело и, возможно, любовь.

На склоне Коля повалил ее на траву и лихо задрал сарафанчик. Под ним обнаружилась грудь без лифчика, которая подрагивала от слабого летнего ветра. Он бросился лицом в ее грудь, целовал, посасывал, покусывал, а она лежала покорно, выдавая себя дыханием. Кульберг терся об ее голые, чуть мокрые ляжки, она хрипло сказала:

— У меня ключи от квартиры. Пойдем.

— Она ни в чем передо мной не виновата. Понимаешь? — спросил он, отрываясь. — Она мне ничего не сделала. Это я на ней женился, никто не заставлял. И она думает, что все хорошо, нормально, ребеночек вот будет, жизнь пойдет как надо…

— Я тоже замужем, — напомнила Анжела.

— Я не понимаю тебя. — Коля сел на траву, вполоборота к ней. — Здесь что-то ненормальное. Я стал изменять, когда встретил тебя, а ты что? Ты никогда не любила этого своего парня, а зачем живешь с ним? Ты ведь всегда изменяла, не со мной, так нашла бы другого. Зачем ты так? — Он осекся, понимая, что может ее оскорбить. — Дружок, это не мое дело, прости, может, я чего-то не знаю…

— Я очень его любила, — медленно произнесла она и, приподнявшись, одернула сарафан. — Мы всегда надеемся, что любовь скроет наши противоречия, а она, сука, еще больше их выпячивает. С каждым годом мы становимся все дальше друг от друга, все это, к сожалению, давно известно.

— Ты… что? — опешил Кульберг. — Ты считаешь, и у нас так будет? Все со временем пройдет, да?

— Я не знаю. — Она помолчала. — Какая разница? У нас что, есть выбор?

— Нет, — согласился Коля.

Потом он вдруг сказал:

— Ладно. Я готов. Я разведусь. Скажу ей сегодня. А ты?

— Боюсь, он может меня избить… — задумчиво произнесла Анжела. — Я поставлю его перед фактом. Пока поживу у мамы. Может быть, — она странно улыбнулась, — прямо сейчас… позвонишь?..

— Зачем? — удивился Коля.

— Ну… Если она не поверит, дашь мне трубку.

Эта затея не слишком ему понравилась.

Звонить с такого рода разговором было совсем подло. С хихикающей девкой за плечом беседовать с беременной женой о разводе.

«Почему, собственно, о разводе? — вдруг мелькнула мыслишка. — Вдруг ей важно, чтобы ребенок родился законным? Зачем же сразу разводиться? Разводиться и жениться — это как-то совсем несолидно, по-идиотски, можно сказать. Можно с Анжелкой и так пожить, ей вроде без разницы…»

— Я есть хочу, — пожаловалась Анжела.

— Ну, пойдем тогда! — Окрепнув в мысленном подончестве, Коля Кульберг почувствовал себя необычайно хорошо.

— Там есть вроде беляши, — она весело подпрыгнула и обняла Колю за шею, — ты любишь беляши?

— Я обожаю! — усмехнувшись, он поцеловал ее в волосы.

Они съели небольшой тазик беляшей, макая их в сметану, угостили кошку, посмотрели порнографический фильм под названием «Стюарт Литтл» и стали совокупляться по ходу фильма — сначала молча, затем взаимно задыхаясь, а когда глубоко внутри нее его мягкое семя стало разматываться стремительно-жидкими нитями, казалось, эти нити сшивают их воедино.

Воссоединенная семья обедала в саду, на даче. Под полосатым тентом был накрыт стол в псевдодеревенском стиле, по скатерти Ольга Юрьевна разбросала рябые, похожие на больные кошачьи какашки перепелиные яйца. Чуть поодаль пофыркивал мангал.

Писатель Бурков жестами опытного мага разбрызгивал над рыбой белый мускат.

Ольга Юрьевна покровительственно отслеживала его деятельность, устроившись в плетеном кресле с поролоновой накидкой. Бурков, против ожиданий, ощущал себя с женой не так уж скверно.

По первому впечатлению.

Таня не звонила. И он ей тоже не звонил. Вообще-то он и раньше не любил говорить с ней по телефону из-за чудовищного голоса.

— Рыбка супер! — обрадовал жену Бурков.

— Надеюсь, — ответила она, прикуривая сигарету.

Анжела появилась, когда рыбка, сплющенная решетками, уже покоилась на тарелках, выставив из вспоротого брюха лимонные дольки и охвостья какой-то зелени.

Бурков, стремясь загладить вину своей последней телефонии, ласково похлопал дочь по загорелой спине:

— Садись, дорогая. Вина?

— Да, да, вина, — сказала Анжела, — мам, пап, мне надо кое-что вам сказать.

Писатель Бурков угодил локтем в перепелиное яйцо, громко сказал «блядь!» и принялся счищать яичные слюни салфеткой.

— Что такое, Анжела? Ты беременна? — напряглась Ольга Юрьевна.

— Я развожусь с мужем, — ответила Анжела, проглатывая мускат.

— И почему? — подал голос Бурков.

— Я буду жить с другим, — доступно объяснила Анжела.

Некоторое время все озадаченно молчали.

— С этим Колей, что ли? — спросила Ольга Юрьевна.

— А ты в курсе, да? Да, я спрашиваю? — привычно закипятился Бурков.

Ольга Юрьевна отмахнулась от него, как от безмозглой бабочки, все время норовящей сесть на приклеенный к шляпе искусственный цветок.

— Деточка, — сказала она, — главное, чтобы он смог тебя обеспечить.

— То есть ты поощряешь? — не унимался Бурков. — Поощряешь блядство.

— Не надо ругаться, — поморщилась Ольга Юрьевна.

— А блядствовать надо?! — выкрикнул Бурков. — Сейчас — Коля, завтра — Толя, сколько еще всего этого будет, ты можешь мне ответить?!

— Ты мне сам навязал этого урода! — заявила Анжела со слезой в голосе.

— Колю? — удивился Бурков.

— Нет, не Колю! — она смерила отца презрительным взглядом. — Мужа. Я его никогда не любила.

— Ты, наверное, любила китайца, да, доченька? — Бурков вскочил и дробно забегал вокруг стола.

— Да отвяжись ты от всех со своим китайцем! — рассердилась Ольга Юрьевна.

— Ну, тебе-то и китаец был неплох! — рявкнул Бурков. — Главное любовь, доченька! — пропел он, подражая интонациям жены.

— Мы действительно любим друг друга, — с нажимом произнесла Анжела, — между прочим, он тоже женат и разводится с женой.

— Это так благородно… — сладко улыбнулась Ольга Юрьевна.

Бурков крякнул, налил себе вина.

— Делайте что хотите, — сказал он, — оставьте только в покое.

— Все совершают ошибки. — Ольга Юрьевна многозначительно на него посмотрела. — Надо что-то решать с квартирой. Пока поживешь у нас, — продолжала она, — познакомишь с новым мужем, а ты, Леша, мне кажется, как настоящий отец должен договориться с этим, я уже забыла, как его зовут, и предложить ему деньги, чтобы квартира осталась Анжеле.

— Чего-о-о? — вытаращил глаза Бурков. — Я должен? А вот это ты видела, а?! — Он сложил из пальцев широко известную комбинацию и помахал перед лицом жены. — Я в этом дерьме не участвую.

— «Это дерьмо», — холодно сказала Ольга Юрьевна, — счастье твоей единственной дочери. Выпей-ка, Леша. — Она подвинула Буркову стакан.

В продолжение обеда писатель Бурков молчал, искривляясь гримасами ненависти, нарочито пачкая и плюясь костями, съел рыбу, также нарочно смахнул на садовую плитку десяток перепелиных яиц и, в конце концов, напился.

Ольга Юрьевна беседовала с дочкой, изображая ужас от бурковского поведения.

— И какая у тебя теперь будет фамилия? — донеслось до Буркова.

— Кульберг.

— О-от бляди, а?! — заревел Бурков. — Еще и с жидом связалась, чтоб тебя!.. Жиденят плодить будешь?..

За столом воцарилось молчание.

— И то хорошо, что не китайцев, — заплетающимся языком промямлил Бурков, — а то пойдет Алексей Иваныч Бурков за своим внучиком в детский садик, а ему выведут китаезу с у-у-узенькими такими глазками и скажут: «Вот ваш внучек, Алексей Иваныч, вот внука ваш… Доченька ваша разродилась, с китайцем она… того…»

— Так, все, — Ольга Юрьевна решительно встала из-за стола, сгребая обеими руками бутылки и сигаретные пачки, — я не могу это слушать, пойдем в дом, Анжела.

Писатель Бурков еще долго сидел за опустевшим столом, пока жена с дочкой мыли посуду, кося в телевизор, демонстрировавший особняк в испанском стиле, который Брэд Питт и Анжелина Джоли купили для своего младенца с трудным именем. В голове вертелись обломки каких-то странных мыслей — о Тане, о врачах. «Если б я был настоящим мужиком, я бы к ней вернулся», — почему-то решил Бурков. Потом мысли перескочили на Анжелу: «Бедная моя девочка, ох-хо-хо! — пьяно заливался Бурков. — Что ж делать-то, ой-ой-ой!»

Внезапно он наполнился страстной ненавистью к Анжелиному мужу, появилась идея отыскать его телефон и позвонить со всякими обидными словами.

— Урод ебаный, — порыкивал Бурков, тыча пальцем в мобильный, но не в силах ничего разглядеть на маленьком, отражавшем солнце экране, — я тебе покажу, сукин кот, я тебе устрою. Совсем девку довел, извращенец проклятый!..

Около пяти шатающегося и матерно лающего писателя Буркова увели спать. Он проспал час, после чего стал выглядывать из мансарды и грозить загоравшей в шезлонге жене.

— Эй, ты! — орал Бурков. — Что, довела, ведьма? Опоила Алексей Иваныча! Смерти моей хочешь, блядина!

— Ты соседей постыдись, — не открывая глаз, ответила жена.

Заметив откуда-то возвращавшуюся, катившую в гараж велосипед Анжелу, Бурков наполовину высунулся из окошка и, подождав, пока она подойдет поближе, крикнул:

— И ты здесь?! Китайская подстилка! Щас покажу тебе хорошую порку! Знай отцовское слово!

В таком духе он позорился еще полчасика, потом сник, упал на постель, а утром проснулся очень тихий, вновь и, кажется, уже навеки подчиненный жене.

Для Коли Кульберга все складывалось как нельзя лучше.

Вернувшись домой утром, он застал кипучую работу по сбору вещей и складыванию их в сумки. Жена даже не спросила, где он был.

— Не могу я здесь, в этом пухе! — истерично всхлипнула она.

От аллергии на тополиный пух ее ноздри покрылись розовой текучей коркой.

— В чем дело? — осведомился Кульберг.

— Ты только не ругайся, — залепетала жена, — я к маме поеду, там лучше будет, и для малыша… Все свое. — Она испуганно заглядывала ему в глаза. — Поеду я, Коль.

— На год, что ли, ты поедешь? — удивился Кульберг.

— Ну, Коль…

— Да, конечно поезжай. Это просто… — он запнулся, — великолепная идея!

— А ты будешь приезжать, да? — обрадовалась жена, чуть-чуть розовея.

— Естественно, — Кульберг улыбнулся.

Он галантно довез жену до вокзала, шепча что-то успокаивающее, посадил в рейсовый автобус.

«Первым делом меняю сим-карту, — размышлял он, — хату сдам, перееду к Анжелке. В принципе, конечно, можно и держать связь, она баба неплохая, о ребеночке вот заботится… Кто знает, сколько у нас с Анжелкой продлится?..»

Автобус отчалил. Коля ободряюще помахал рукой.

Он был свободен.

Прошелся по прилегавшему к вокзалу грязному, пропахшему потом рынку, поел шаурмы у торгующего ею ларька и внезапно ощутил почти такую же безмолвную пустоту, какая когда-то охватила его мальчиком на рыболовном судне. Уехавшая жена, сама того не ведая, придавала Колиным пакостям смысл, какую-то даже интригу, а теперь все стало просто, как плевок.

Она уехала, и Коля с его подразумеваемым удалым жеребизмом перестал для нее существовать, теперь ее волновал не Коля, а будущий ребенок. Осталась Анжела с толстыми губами, для которой все яркие качества Колиного характера выражались исключительно хуем. Внезапно он подумал, что в зрелости Анжела станет похожа на Аксинью, какой он ее себе представлял.

Наверное, он все-таки стал мужчиной.

Коля с грустью откусил кусок шаурмы, в котором попался желтый комок жира.

Он стал вести себя как отец. Отец всю жизнь провел в лжи и бабах.

«Но я люблю ее, я правда ее люблю, — думал он, отплевываясь шаурмой, — она во всем… Победитель».

Вернувшись домой, он наскоро уничтожил последние следы присутствия жены.

Вышвырнул кухонные тряпочки, к которым она питала необъяснимую любовь, снял с телефона резную салфетку, которой он зачем-то был накрыт, сорвал со стены в спальне репродукцию «Девочки с персиками», вырезанную из коробки шоколадных конфет.

Анжела прохлаждалась у родителей, пока ее отец утрясал сумму отступного с бывшим мужем.

Кульберг отправил ей сообщение:

Она ответила:

Олег Свечкин заканчивал повесть. В ней главный герой — приезжий с Севера дворник полюбил официантку-хохлушку, но у них ничего не получилось, потому что оба были нищими и неустроенными.

Рекс передал через Александра немного евро, и жена, напевая, варила на кухне суп харчо. В следующем месяце о жратве можно было не беспокоиться.

Свечкин заканчивал повесть и не знал, что писатель Бурков отнес готовый авантюрный боевик в издательство «Ниоба», где в коридоре, у предлагавшего на выбор горячую и холодную воду агрегата встретил Таню и пригласил ее в буфет. Она прошла с ним в буфет, где они выпили кофе с коньяком и поняли, что их связь выше операций по изменению пола, выше предрассудков, которые они неосознанно, но, как оказалось, окончательно выжили из себя за месяцы разлуки.

— Значит, настоящая мужская дружба? — улыбаясь и вкладывая в эту улыбку сразу два смысла, спросил Бурков.

— Да, — твердо ответила Таня, уже не стесняясь и не собираясь стесняться своего голоса.

Олег Свечкин еще не знал, что, вернувшись из «Ниобы» домой, писатель Бурков застал жену, разнузданно подпевающей:

и пошел упаковывать свои вещи.

Не знал он и того, что Бурков поругался с женой, съездил ей по щеке и ушел, раскидывая ботинками пустые бутылки, сел в свой джип и поехал в направлении станции метро «Ботанический сад».

Жена Буркова, повторяя скабрезные заклинания, стала набирать свою дочь, которую Олег Свечкин, кстати сказать, прекрасно знал. Но не могла дозвониться, потому что компьютер Коли Кульберга был по старинке подключен к Интернету через телефонную линию, а всего пару недель назад Коля познакомился с многообещающей — причем во всех смыслах — поэтессой из Казахстана, с вздернутыми к вискам глазами и повадками мелкой рыси.

В тот момент, когда Олег Свечкин обдумывал последнее предложение своей новой повести, критик Коля Кульберг начинал электронное письмо к казахской поэтессе словом «Превед», а через его плечо к монитору наклонилась по-прежнему обольстительная, по-прежнему в топе и джинсах Анжела, сказавшая:

— Это новая фишка такая? Превед?

— Да, дружок, — ответил Коля, — работа, хрен ее возьми.

Олег Свечкин поставил точку в конце последнего предложения своей новой повести и отправился на кухню, выпить чаю и съесть харчо, если он уже готов. И не знал, что, прокляв телефонные линии, Ольга Юрьевна позвонила дочери на мобильный и сказала:

— Скажи этому писателю, что пусть он снова выходит на охоту.

— Ма-ам?.. — едва дыша, не то спросила, не то уже знала ответ Анжела.

— Да, блядь, на хуй, опять, опять он уеб к своему редактору по кличке Таня.

— Мама, — уверенно сказала Анжела, — все будет хорошо. Я знаю, мам, мы их всех победим.

И тогда она позвонила Олегу Свечкину с тем, чтобы он все наконец узнал.

Свечкин покушал и отправился курить на лестницу. Благодаря Рексу, не мягкую «Яву», а «Союз-Аполлон».

Оружие он все-таки достал.