Для того чтобы жить любовью, надо не иметь привязанностей или иметь одну, но которая все поймет, для того чтобы жить любовью, а не казаться себе циником‚ постоянно лгущим этой одной. Ах, жизнь уходящая, оставляющая вместо себя взамен что-то большее, чем она сама, но такое эфемерное, что с солью не съешь. Опыт, небылицы, понимание. Никому не нужные, кроме тебя. И вместе с тобой исчезающие. Приветствую Эмилию! Она маячит вдали, кокетливо вздернув выше колен юбчонку, чтобы казаться обольстительней своих пяти лет, будто что-то может быть обольстительней, приветствую крошку меньше горошка, размером с крылышко, будущую жену, будущую мать, будущую любовницу со всеми ее страстями к тем, кого обязательно надо любить, с бесстыдством и щедростью. Всем маленьким девочкам, рожденным, чтобы дать счастье моим веселым гениальным друзьям, спасибо.

А Эмилия — штучка, еще какая штучка, уже давно неясно, может ли то, что она рассказывает, называться правдой. Но она и не врет, ей скучно врать. Ложь — удел несмелых, а Эмилия, подхваченная раз и навсегда ветром истории и любви, не врет, а скачет: на перекладных, на своих двоих, в речах и поступках, в спектаклях и постели. Обезьянка. И под эти взлеты ее маленького тела, под это качание происходят исторические события, они случаются именно там, где она, а не на улицах и площадях, их творит Эмилия, выдумщица, маленькая лгунья, всегда говорящая правду.

Она родилась в Одессе. Ей так всегда хотелось. Не в Скадовске, что между Одессой и Херсоном, где она встретила своего будущего мужа Владимира, а именно и только в Одессе в семье знаменитого мукомола Вайнштейна. У него были мукомольные фабрики, о, конечно же, он был добрый папочка, о, несомненно, все свое детство она провела в Америке, нет, в Париже, нет, в Америке, а вдруг в Скадовске, ах, при чем тут Скадовск, когда в Америке, ну, конечно же, в Америке, где впервые пятилетняя непослушница выбралась из подъезда одного из самых фешенебельных домов самого престижного квартала на Манхэттене, каким образом может запомнить пятилетняя какого, пробежала улицу на цыпочках, чтобы не услышали и не заметили, и добралась до подвального окна китайской прачечной с загадочным оранжевым светом внутри, где китайцы с косичками, где лампа Эдисона, где любовь с привкусом мускуса, и, присев, как на горшочек, заглянула в оранжевый терпкий свод подвала и увидела, что на простынях, тех самых, на которых совсем недавно возлежали ее папа-мукомол, мама — знатная дама и она сама, жарит на столе, рядом с утюгом, немолодой китаец совершенно голую негритянку с такой силой, что никаким мукомолам не снилось. Она всегда была уверена после, что простыни те самые, их простыни, на всегда, эта штучка Эмилия, помнила, что проделывают в китайской прачечной на чужих простынях, и в любви, кроме себя, ни на кого не рассчитывала. Растленная Америка, обманутый папа-мукомол, бедные дети.

«Поймать китайца за косичку» — с тех пор стала это называть Эмилия. Дым стоял коромыслом, и накалялась, накалялась оставленная без присмотра лампочка, которую забыли выключить, но негритянка, оглушенная нападением, нашла все-таки силы вспомнить, шепнула китайцу, и хозяин прачечной вскрикнул, вскочил, глянул в сторону окна и, ничего не увидев, помчался к выключателю, голый и бесстыдный, как козел. Эмилия с недетским любопытством быстренько оглядела крепко сбитый зад хозяина, не зад, а две продольные налитые козлиные мышцы, и последнее, что успела заметить, как лежащая на простынях женщина завернулась в темноту, как в простыню.

Девочка заверещала так, что ее услышала вся Америка, вся, но не китаец, пачкающий простыни папы-мукомола. Девочка заверещала, потому что испугалась, что ей этого больше никогда не покажут; не так просто пятилетнему ребенку убегать из дома, а здесь был цирк, акробатика, ловкость вперемежку с удовольствием, губы китайца были мокры, простыни смяты, прекрасная негритянка лежала враскоряку, как лежат младенцы, как умела лежать сама Эмилия, девочка закричала, но ей здесь больше ничего не показали.

Обремененная тайной Эмилия вернулась домой. Все было тихо. Запасы постельного белья в гардеробе папы-мукомола неиссякаемы. Так, во всяком случае, врала Эмилия, а я ей верю, хоть мне и не советуют.

Надо иметь, что врать, тогда жизнь будет в полном порядке и полетим, полетим, надо знать, кому врать, чтобы не быть потом оплеванным и уличенным во лжи. Надо уметь врать, как жить второй параллельной настоящей жизнью без прикрас и лганья, делающих ту, первую, невыносимой.

Эмилия умела, она вскрывала в себе неиссякаемые источники вранья, на всех конях мчалась, всех мужчин любила, да я бы Пушкину, Пушкину, со мной-то он уж обязательно был бы счастлив, геройствовала в любви. Эмилия, как отброшенная страшной силой деталька неизвестного механизма, летел, чтобы ударить меня, непосвященного, в висок и убить разом. Люблю ее. Люблю этого ни в чем не повинного ребенка.

Позже, в году, чтобы не соврать, все еще пятилетняя Эмилия встретилась с еще одной своей страстью, еще одним роковым притяжением ее жизни. Приехал в Херсон страшный черт, режиссер Мейерхольд с «Товариществом Новой драмы», и, конечно же, выбрал ее, именно ее, дочь мукомола Вайнштейна, для участия в спектакле «Потонувший колокол». Она произнесла из ямы два каких-то очень неопределенных, но очень звонких для нее слова, смысл которых почему-то нравился залу. Эмилия произнесла, а потом поняла, что не уйдет из этой ямы никогда, сколько бы ни шептал, заклинал, умолял ее с искаженным ртом сам Мейерхольд, кого-то тоже игравший:

— Девочка, немедленно открой ту дверцу и убирайся за кулисы, там твоя мама, там тебя встретят!

Она не уходила, понимая, что, если уж впустили в эту, надо держаться до конца, но уходить отсюда нельзя.

Дали занавес. Очень серьезную, впервые тихую Эмилию уносила на руках нянька за кулисы, и сам Мейерхольд, черт всклокоченный, дергал себя за волосы и причитал: «Что за девчонка? Черт, а не девчонка, откуда ее взяли?»

— Я играла? — спросила Эмилия дома. — Вы видели. Я была актрисой, правда?

— Ты была непослушница.

— Я была актрисой и буду ею всегда.

А в Скадовске — море, а в Скадовске степи и цикады неуязвимые, они дразнят, а их не видно. Земля твердая-твердая, море — соленое, жизнь — единственная.

Все возились с Эмилией. Вероятно, было в ней что-то чертовски волнующее, а когда она начинала петь украденным голосом, папа-мукомол поднимал палец, и вся семья застывала там, где их настигли волшебные звуки.

Эмилия утверждала, что петь ее в пятилетнем возрасте научила в Париже тетя, жена двоюродного брата папы-мукомола, у мукомолов, как известно, братьев и дел по всей Европе, тетка-красавица, вороного цвета волосы, кроткие синие глаза, несравненная фигура, тетка родом из плёмени инков, знаменитая парижская шансонетка, а своеобразие ее мощного, богатого обертонами голоса Эмилия объясняла тем, что горло у тетки было искусственное, с искусно вставленной внутрь трубкой, и, чтобы придать силу звуку, она просто давила в горло пальцем, как шофер в автомобильный гудок.

— Вот такая трубища! — показывала руками Эмилия всем любопытствующим.

Эмилия решила конкурировать с ней, не прибегая к операции. Как каждый гений, она начала с подражания теткиному голосу и преуспела. Вместе с голосом она присвоила себе и теткину этническую принадлежность, повелевая называть себя Эмилией Инк.

— Я брала уроки пения в Париже, — говорила всю жизнь пятилетняя Эмилия.

Игорь обожал эту историю и всегда требовал продолжения, он вообще обожал истории без начала без конца, родившиеся из самого чрева, из мути, из ниоткуда, он знал им цену. Он вообще любил все про Париж, куда так и не добрался, где в двадцать седьмом без него похоронили и отца и мать и где витийствовал и процветал наконец-то его любимый друг Илья. Он дразнил ее не Эмилией, а Инкой, хохотал и требовал про Париж.

Всю свою пятилетнюю жизнь Эмилия носила огромные банты в волосах, утверждая, что и они из тетиных парижских коробок. Париж она вспоминала не как город, а как свой сумасшедший успех. Инку пошатывало от постоянного вдохновения.

— Что-что, а школа у меня превосходная, — говорила она.

Потом они судились с теткой, кроткая Инка утверждала, что новоиспеченная украла у нее секреты мастерства, в результате чего у нее, у тетки, пропал голос и теперь она вынуждена находиться на иждивении у пятилетней Эмилии, занявшей ее место в мюзик-холле.

Долгое время Париж занимали только судебный процесс и мюзик-холльные представления, вертелась красная мельница Мулен-Ружа, приглашая парижан зайти и сравнить талант племянницы и тетки.

— Без фрака и бабочки туда не пускали, — говорила Эмилия Игорю. — Тебя бы, поверь, не пустили.

— Пустяки, ты давай про Париж.

А что про Париж? Ну, явился в один прекрасный вечер персидский шах, скупил все кресла в Мулен-Руже для одного себя, сел в конце зала, дождался номера Эмилии, застыл, как привороженный, и потом, стоило ей только снова появиться, она замечала шаха в самых неожиданных местах зала все ближе к сцене, все ближе, и так оказалось, что в конце представления он уже сидел в кресле посреди сцены, а потрясенная Эмилия у него на коленях. Они начали петь вместе какими-то тонкими, противными голосами совершенно новые до этой минуты для Эмилии песни, шах баюкал ее, и неизвестно, чем все бы кончилось, не появись из кулис тетка-шансонетка за руку с папой-мукомолом, который просто дал шаху в зубы и вызволил ребенка.

Мюзик-холльная карьера была окончена, Париж взят и тут же сдан без боя.

Но навсегда по-настоящему из всей парижской жизни запомнила девочка только одну встречу. Маленький кудрявый человечек с ромбовидными усиками, в огромных штиблетах, в жилетке, с тросточкой‚ потрясший Эмилию тем, что оказался одного с ней роста, держа ее ручку в своей, говорил после спектакля:

— Ты так на меня похожа, Эмилия.

— Ну а ты? Что ты? — спрашивал совершенно уже сбитый с толку Игорь.

Эмилия не решилась соврать.

— Если бы, Чарли, — ответила я. — Если бы…

Записывать надо только ложь, самое достоверное, что с нами происходит, записывать и радоваться, что хоть что-нибудь да происходит.

Любила она в жизни многих, ее же любили все, не было знаменитости, с которой не случился бы роман или мог случиться, что в конце концов одно и то же. Доказательств не требовалось, когда при встрече с когда-то ею любимым великим человеком она резко вздергивала головку и, обдав его самой загадочной и многозначительной на свете улыбкой, проносилась дальше не оборачиваясь, а он, привыкший к интересу к своей особе, ошарашенно смотрел ей вслед, припоминая, когда и где могла произойти между ними встреча. С этой минуты он уже совершенно не интересовал ее, Эмилия знала: стоит за спиной и смотрит моргая, она была удовлетворена Дальше, дальше!

— Это был не роман, — говорила она. — Это было что-то обаятельное.

С будущим мужем своим она встретилась в Скадовске, куда он приехал залечить травму позвоночника, полученную в результате падения с лошади.

Он был узок в плечах и насмешлив. Сама судьба выбрала для его лечения Скадовск. Пятилетняя Эмилия попыталась применить старый трюк, одарив его улыбкой и пройдя мимо, но, несмотря на травму позвоночника, юноша с неожиданной силой схватил ее за воротник и продержал некоторое время в воздухе, как тряпичную куклу. Потом опустил и извинился. Эмилия поняла: судьба.

Наездник, музыкант, острослов, настоящий петербуржец, отец — врач, мать — полуполячка-полувенгерка, позже, в семнадцатом, ее, неописуемую красавицу, задушит в Питере дворник, Владимир окончил гимназию с отличием, его товарищами по классу были будущий министр иностранных дел фашистской Германии Риббентроп и сиамский принц. Биография Владимира отличалась подлинностью, и, сравнивая с ней свою, Эмилия, ужасаясь несоответствию, с огромной энергией начинала наверстывать упущенное.

— Эмилия, — останавливал ее Владимир. — Вы не обидитесь, если я вам не поверю?

— Не обижусь, — отвечала она покорно.

— Вот и чудно.

Этой своей любовью к истине и только к истине Владимир отличался и от самой Эмилии, и от Игоря, с которым подружился через несколько лет крепче, чем с Риббентропом и сиамским принцем, и уже навсегда. Эмилию связывала с Игорем тоска воображения, с Владимиром — уважение преступника к отрезвляющей силе закона. Его объятия были прохладными, но вполне мужскими. Она — водопад фраз, он же — курсив. Из всего сказанного ею всегда выбирал самое главное и оставлял на память. Игорь же мог этого главного не заметить. У него своего было полно.

Уважение к другому с полным знанием цены самому себе — вот что такое Владимир, а представьте еще узкое надменное лицо, отражающееся в крышке рояля, узкие белые пальцы на клавишах, и вы поймете, почему Эмилии, глядя на Владимира, все время хотелось кричать.

Они гуляли по набережной в Скадовске под большим мохнатым шелковым зонтом, и на всем пути вдоль берега за ними следовала яхта, на яхте матрос в подзорную трубу следил за передвижениями хозяина, а выше, вдоль обрыва, вели лошадей, если б им захотелось завершить прогулку верхом.

Владимир много говорил о Скрябине, и становилось ясно, что Скрябин — недоцветший гений, что участь гения — умирать как бы нераспакованным. Вот ценная бандероль пришла, лежит в прохладе на дачном столе, ее не замечают, на ней уже легкий слой пыли, крошки, мухи присаживаются, а ее все не распаковывают и не распаковывают. А иногда даже отсылают назад за отсутствием адресата. Так и Скрябин.

Оставалось выбрать подвижничество или любовь к ней, Эмилии. Владимир явно предпочитал любовь. Но венчаться было невозможно, ему шестнадцать, ей, как известно, вечные пять. Оставалось выкрасть пачку денег у папы-мукомола, сбежать в Одессу, снять номер в самой дорогой гостинице, где их, конечно же, не станут искать, провести лучшую неделю в жизни и только тогда дать в Скадовск телеграмму: «Поздравьте меня я беременна всегда ваша Эмилия».

А через час городской голова в сопровождении пристава уже стучал в их номер, потом долго оглядывал Эмилию, конфузливо покашливая, и наконец, сообщив, что папа-мукомол в больнице и при смерти, предложил свой собственный автомобиль, чтобы немедленно отправиться в Скадовск.

Свой самый изящный парижский бант надела Эмилия. Он трепетал над городом, над изумленными одесситами, пока автомобиль городского головы с Эмилией и ее томным другом выезжал из Одессы. Он трепетал, как свет любви, как свет надежды.

Тревога оказалась ложной, папа-мукомол выдюжил, с Эмилией тоже ничего страшного не произошло. Владимир возвращался в Петербург, увозя ее невинность, оставив взамен клятву верности.

Позже, гораздо-гораздо позже, уже в 41-м, когда все еще пятилетняя Эмилия, выбираясь из Харькова, была застигнута бомбежкой в поезде и, успев выхватить из мешка самое дорогое, что было у нее в жизни, авоську с письмами Игоря и Володи к ней, успев обмотать рыжей лисой горло, голося, мчалась вместе со всеми, потрясая всем этим богатством, к небольшому леску и, добежав, обхватила дерево, прижалась к нему, как к надежному, знающему, как защитить ее, мужчине, а потом упала оглушенная и только через два дня, очнувшись в лазарете, увидела, что никакой авоськи с письмами больше нет, начала плакать и плакала долго, пока не поняла, что и мужа, и любовника гораздо больше взволновала бы судьба лисьей горжетки, отброшенной взрывной волной на ветку, чем эти письма, написанные неизвестно зачем и по какому поводу.

Да и где они, эти поводы?

Она всегда рассказывала о своем муже как о великом композиторе, находились специалисты, просили дать почитать ноты, и тогда она с изумлением вспоминала, что нот никаких тоже нет, все написанное им рассылалось по издательствам и почему-то всегда терялось в пути. Да-да, та самая нераспечатанная бандероль. Скрябину, правда, повезло больше, хоть что-то сохранилось.

— Нет, действительно ничего-ничего, ни одного листочка?

— Поверьте!

— Вот уж действительно ужас!

Чудаки, они не знали, никакого ужаса, партитуры найдутся, их присвоят другие, какая разница, под чьими именами будет звучать музыка, написанная ее мужем, она принадлежит всем.

Мужчины воспитали Эмилию как цыганку, никакого богатства, никакого опыта, все оставить на месте прежнего кочевья и начать сначала. Ну, в Игоре это знание понятно, оно шло по отцовской линии, от деда-конокрада, но Володя, откуда у Володи, неужели так заразительно бескорыстие?

Игоря после и в лагере все любили: люди, начальство, воры. Он был не брезглив на дружбу, а то, что мать дворянка, только остроту придавало неразборчивости, желанию хлебать вместе со всеми из одной чашки.

Любимых нельзя разглядывать слишком пристально, но, глядя на Володю, она понимала, что этот насмешливый человек, покоривший ее тогда в Скадовске, сгусток комплексов и тянется к Игорю, тычется в Игоря, чтоб тот разрешил, распутал. Ему и нужен был Игорь, чтобы не слишком долго оставаться наедине с самим собой. Как нужна была песня, как нужна была сказка оставленному без присмотра ребенку.

Ой, как они пели вдвоем, непохожие. Складно, навсегда, на украинской мове затрепанные ветрами казацкие песни, выхваченные из екатеринославского детства Игоря, песни Гоголя, песни Днепра. Они пели так, что больше ничего Эмилии было не нужно, но все это в часы, свободные от диспутов и репетиций, наедине с собой, непричастные, неохваченные.

Эмилии под эти песни становилось себя жалко, хотелось залезть куда-нибудь и сидеть так тихо, чтобы эти песни остались с ней. Что и делала.

Забиралась под стол, представляя, что пропала под эти песни, а они не поют, а шукають ее. Ищут и не находят. Она готовила им сюрприз своим внезапным появлением и, пока готовила, засыпала, а когда просыпалась, их вообще в комнате не было. Эмилия была городская, цивилизованная, а значит, этих песен, этих минут недостойная. Веснушчатая была, крапчатая, беспокойная. Ей с ними двумя никогда не было скучно, она умела это ценить. У Игоря был потрясающий голос, низкий, органного тембра баритон, недостаточный для оперы, сильный для дружбы, незаменимый при чтении стихов. Он им гордился. С Игорем хотелось идти на охоту, его голос усмирял зверей.

Эмилия умирала каждый раз, когда ночью он рокотал ей в ушко что-то ласковое. Однажды сказал:

— Я Бог и когда-нибудь буду распят за грехи людей.

— А за свои грехи, за свои?

Все мы дружим и любим, потому что боимся смерти, перестанем бояться — перестанем любить. Да что же это за настроение опять овладело мной, какой-то осадок души, не причастный к Эмилии, ни к чему не причастный. Или это она задумалась? И пришли на память к ней, пятилетней, все эти пленительные вечера, когда жизнь притворилась, что никуда от нас не денется. Друзья, откликнитесь, откликнитесь, друзья, я еще здесь, но уже с вами, вы протягиваете мне руки, не торопите, я вижу, когда дотянусь, сам пойду за вами, сам пойду.

Он умел буквально сразу уничтожить расстояние между собой и тем, кого хотел покорить, не давал мучиться неизвестностью, все должно было стать ясным сразу. А дальше само собой решится, последует продолжение или не последует. Это было так похоже на Эмилию, что здесь они совпали навсегда. Игра-притворство, игра-страх, жизнь требовала поступка. Какой-то бугор лежал под одеялом, когда Эмилия вошла в комнату, где он отдыхал между репетициями в Красном театре, какой-то бугор, будто там был не один, а двое и между ними шла яростная схватка. Но там был Игорь, накрывшийся колючим шерстяным одеялом с головой, еще одна солдатская привычка. При чем тут солдатская, да он и не служил никогда, не воевал, привычка безработного, привычка зэка, обреченного носить на себе собственный дом, строить укрытие из чего ни попадя, где придется.

И хотя она, худенькая, двигалась бесшумно, не уверенная, что приблизилась к цели, его рука стремительно выскочила и всосала Эмилию под одеяло.

Эмилия и оглянуться не успела, есть ли в комнате еще кто-то, кроме них. Да, поверьте, и не стала бы оглядываться. Дальше началась какая-то веселая карусель под одеялом, переодевание, напоминающее детство, а чего было еще ожидать от трехлетнего, елка, маскарад, дальше она вышла из-под одеяла преображенной, вышла его женой.

— Ну и ну, — только и сумела сказать Эмилия.

И тогда он вскочил такой бодрый, такой хороший, настоящий трехлетка, обнял, будто увидел первый раз, так оно и было, поцеловал.

— Ты ко мне? Зачем? Актрисой? Откуда ты меня знаешь? Почему именно ко мне?

И она начала объяснять, тоже как чужому, незнакомому человеку, с покорностью, неожиданной для себя, что видела вчера его спектакль и потому к нему, именно к нему.

— Хороший спектакль, правда? Понравился? Мне и самому нравится, все жду-жду, когда же он наконец мне разонравится.

— А зачем?

— А что, думаешь, лучше поставить нельзя? Идей знаешь сколько? — Но вместо того чтобы поделиться идеями, поднял ее и поставил себе на плечи.

— Ой!

— Кем ты себя мнишь? Актрисой? Ты их много видела? А клоунесс ты видела? Я почти нет. Если ты не клоунесса, ты не актриса, ты нелепая и ловкая одновременно. Значит, будешь. И потом, ты все время хочешь произнести какое-то слово, оно в тебе застряло, бесишься, а произнести не можешь. И потому на тебя смотреть интересно. Ты пришла правильно, я твоя судьба, и ты тоже так теперь думаешь, правда?

— Разве я возражаю? — тихо спросила Эмилия и потеряла сознание.

Он прыгал перед ней, как боксер, уже нанесший роковой удар и теперь в напряжении контролирующий, не очнется ли жертва, не следует ли нанести новый. И пока он прыгал, а Эмилия лежала без сознания, в ее мозгу пронеслась другая версия встречи с ним, более ее устраивающая, и, возможно, именно та, другая, и была первой.

Огромная теткина квартира на Фонтанке, голая, как сама Эмилия, стук швейной машинки из соседней комнаты, тетка ушла в соседнюю от греха подальше, друзья, разглядывающие Эмилию без унизительного гнета похоти, им разрешили присутствовать при танце Саломеи, которому научилась Эмилия в Палестине, когда ей было все те же пять лет и куда ее успел свозить вездесущий мукомол-папа, ей становилось все легче и легче, оставалось под щебетанье швейной машинки, танцуя, сбросить с себя седьмое покрывало, последнее, и произнести, задыхаясь от восторга: «Я поцелую твой рот, Иоканаан», — как вошел Игорь, бесстыдно лысый, и во всем остальном бесстыдный, прыгнул к ней на стол и, взяв за голову, поцеловал сочно.

Эмилия, как зверек, отпрыгнула к окну, закрутилась в штору: почему это ему все можно, с чего это ему все можно? Это было возмутительно, но все смеялись, и она, подумав, засмеялась тоже. «Я хочу поцеловать твой рот, Иоканаан». Где это было? Кажется, не у тетки даже, а в квартире сестры Филонова, которая и посоветовала ей пойти показаться в театр Игоря? Так или иначе он непристойнейшим образом вошел в ее жизнь. Было ему тогда от роду три года.

И все эти три года он любил Маяковского. Маяковский, Маяковский. Все вокруг становилось Маяковским. Носки, шляпы, галстуки, мысли. Они были лефовцы: Володя и Игорь, они были накрыты Маяковским, как мирозданием. Тут была какая-то загадка для Эмилии. Зачем взрослым талантливым мужчинам кумиры? Здесь же, рядом, живущие, не в прошлом? И как это не унижает их? Кумиром для мужчины может стать только женщина. У Маяковского она была — Лиля, но почему у них Маяковский? Здесь присутствовала какая-то несамостоятельность, чего Эмилия выдержать уже совсем не могла. И потом, он вечно со всеми задирался, шутки какие-то хамские, тупиковые, они исключали дискуссию, все равно лучше не скажешь, а почему, собственно, не скажешь?

Она помнит, как во время игры в джокер Маяковский предложил Володе и Игорю на спор: кто лучше выматерится? Он всегда, когда встречался с мужчинами, предлагал грубые игры, с женщинами становился сентиментален. Так, во всяком случае, казалось Эмилии.

Лучше всех выругался Володя. Не отрывая взгляда от карт, кротко сказал: «Небоскреб… твою мать».

Редко видела Эмилия и до, и после Маяковского в диком восхищении. Весь вечер, бросая на стол карту, сквозь угрюмую полупрезрительную улыбку повторял: «Небоскреб… твою мать».

Может быть, виной ее отношение к высоким? Несмотря на чаплинский рост, она относилась к ним, как к шкафам, представляла, какой шум они производят при падении. Мужчины должны быть как Игорь и Володя, здесь все ладненько сколочено, а у высокого слишком много лишнего, слишком. И потом, о ней совершенно забывали, стоило ему появиться.

Это был единственный великий человек, не замечавший ни ее загадочной улыбки, ни уловок. Реагировал на нее как на щелчок, не больше. Одна только Лилечка, Лилечка, а что Лилечка? Эмилия умела лгать, притворяться, играть на сцене, делать двойное сальто, петь, как парижская шансонетка, а что умела Лилечка? Беспомощная во всем этом, Лилечка была спокойна, она владела инициативой, Лилечка была умна. Вероятно, она хранила слово, да, да, то самое слово, так нужное мужчине, поэту, вероятно, умела вернуть человеку самообладание, достоинство, нормально относилась к тому, что ее любил великий, и не уходила от заурядного, давая великому повод и страдать, и наслаждаться, и быть благодарным за малое, и ненавидеть. Она умела недодать, а что еще нужно поэту, все остальное он дофантазирует сам.

Сладость быть отвергнутым, недопущенным, какое-то понимание, когда можно, когда нельзя.

«Я так не умею, — думала Эмилия. — В этом есть что-то собачье. Унизить поэта, сделать его ручным, пользуясь этой зависимостью, этой тягой. Но он сам-то что?»

— Не суетись, — говорил ей Игорь. — Очень тебя прошу.

И оттого, что Эмилии было отказано в понимании, она еще больше щетинилась и была уверена, что в жизни все проще, гораздо-гораздо проще, но, может быть, про это и не стоит поэту знать? Может быть, Лилечка знает какой-то Володин недостаток, и, чтобы не сказала никому, он и трется рядом? Ну, конечно же, двое что-то знают свое, а трое еще больше — и так до бесконечности. Весело!

Маяковский, Маяковский. На что-то он давал им право, конечно.

Эмилия рассматривала тех трех со стороны, размышляя, кусая ногти. Она ходила за Маяковским, подражая его походке, кривила рот, хмурила брови. Небрежно, баском цедила слова. Она была — Маяковский, когда никто не наблюдал за ней, она его знала, вернее, почти знала, и это «почти» доводило ее до бешенства. Эмилия верила в интуицию, но не доверяла ей.

В человеке есть пропасть, у каждого своя, нужно ее обнаружить и сделать шаг. Но так и откроет тебе человек эту свою пропасть, он ее скрывает даже от себя.

Игорь считал Маяковского бесстрашным, в то время как Эмилия давно поняла, что ему именно мешает страх. Когда за мужчину не боится любимая женщина, он начинает бояться сам, и, когда в один прекрасный день он убил свой страх, пожертвовав для этого собственной жизнью, Эмилия не удивилась.

И через много лет клеветы и напраслины все равно не поймет никто, что привело одного человека к другому, что удержало или отбросило. Кое-что пытается объяснить поэзия. Но она может так мало.

Нет, нет, там, где не предполагалось веселья, где свирепствовали страдание и мука, не было места для маленькой Эмилии, упокой, Господи, ее душу! Она была бесстыдница, не ханжа, а именно бесстыдница, и это давало ей право на полет.

Игорь учил Эмилию только простым вещам.

— Это на раз-два, — говорил он. — Не задумывайся. Пользуйся тем, что у тебя под рукой. А под рукой — все. Остальное от литературы, от беспомощности. Это просто. Главное, что с тобой могло произойти, уже произошло до того, как ты вышла на сцену, а следующие события случатся, когда уйдешь. Сама же сцена — только пауза.

Он так говорил, он так говорил, как ласкал своим низким, органного тембра голосом, он так говорил и так смотрел, что возникал покой от того, что ничего трудного играть тебе не придется, одну только паузу, возникала безответственность. А ему только она одна и нужна была, обольстителю, мы раскладывались перед ним в минуты безответственности и покоя, а он выбирал из нас, что хотел, комбинировал. «Ведь это же очень просто».

Если бы сейчас Эмилии предложили отсидеть вместо него десять лет без права переписки, лишь бы он остался жив и продолжал выделывать все эти глупости, она бы согласилась, Боже мой, как же ей, пятилетней, осточертела вся эта жизнь без него! Нет, как же согласилась? Нет, нет, как же репетировать? Без нее?! Она играла у Игоря в «Ревизоре» Добчинского не Добчинского, пана Добчинского, округлые ляжки, полячек, и как это Игорь услышал у Гоголя польскую речь? Весь спектр звучащей речи был ему подвластен, он не смотрел на незнакомого человека, а вслушивался и только потом решал — знакомиться или нет. Он вообще нырял в звуковую стихию так глубоко, что актеры, затаив дыхание, ждали: вынырнет ли? Конечно же, он был поэт, а театр — просто живое сборище, живое воплощение его любви, настойчивой, страстной, внезапной.

Он собирал людей, как коллекцию голосов, душ, жестов, звуков. Он ждал от всех таких же чудес, каких мог ждать только от самого себя.

Мы лежали, как монетки в кепке нищего, добытые потом и трудом, добытые калечеством монетки побродили по свету достаточно и вот собрались вместе, чтобы дать человеку за муки вознаграждение. Он брал нас в кулак, потрясывая, и что-то торжествующе звенело, взрывалось, когда бросал на сцену. Настоящий, конечно же, настоящий, никем не притворялся.

Если без метафор, то настоящего в жизни совсем мало: два-три ощущения, пять-шесть запахов и один ровный звук твоей души, ровно столько, чтобы успеть вспомнить перед смертью. Это были именно те известные ему звуки и запахи, и, когда говорили, что в «Ревизоре» он непоэтичен, Эмилия хохотала — как будто был поэтичен тот, другой, носатый и золотушный, тщеславный и одинокий, погрязший в мелочах, всех измучивший, даже собственную мать, требованиями сообщать ему в Рим подробности про нашу жуткую жизнь, от которой он не мог оторваться, был прикручен пуповиной. Эта-то пуповина, эта прикрученность и боль единственные могли называться поэзией. И деревянный сортир, по которому носились белые мыши и куда удалялся Хлестаков, как он сам говорил: «под сень любовных струй», должно быть, напоминал Игорю екатеринославский сортир его детства, а без этого сортира оставались только облака одни, а они, как известно, ежесекундно меняют форму. Есть только ладонь, неповторимость линий, неповторимость прикосновения.

Удивлялись финалу: вместо настоящего ревизора возвращался тот же самый Хлестаков да еще с Осипом в жандармском мундире. А кому возвращаться? Разве есть еще кто-то, кроме Хлестакова?

Разве жизнь не мистификация, розыгрыш? Зачем появляться в самом конце новым персонажам, ненаписанным, когда есть хорошие, старые?

Все концовки в России пришиты на скорую нитку — для царя, для генерального секретаря, для цензуры, для катарсиса. Игорь же знал, что ящик захлопнут плотно, и еще знал, что в ящике, несмотря на духоту, весело.

Это он придумал в одном из своих спектаклей, что самоубийца, мертвый, лежа на столе, комментирует свою смерть. Это Игорь комментирует. В третьем лице о себе, только в третьем, и тогда кто-то, очень похожий на тебя, умирает — ты же остаешься.

Никто ничего не помнит. Причем все забывают сразу, никто не понимает ничего. Зеркалят себя, зеркалят, пытаются понять предназначение, а оно в том, чтобы понять другого.

Вот тут надо бы задуматься, а не доверять пятилетней девчонке, как я доверяю ей. Несомненно, она не свидетель, но что делать, если все свидетели умерли, а она, Эмилия, хотя бы непредвзята и память у нее еще свежая, как у пятилетней? Что делать мне?

Мы с вами не заглядывали на спор в глаза Филонова, когда он работал, прямо в зрачки, и не сквозь нас он продолжал смотреть на холст, не обращая никакого внимания на помеху, тыкая, тыкая в него кистью. Мы не заглядывали Филонову в лицо, не мешали работать.

Нас не возил в автомобиле Казимир Малевич, уже тогда создавший все, что принесет ему мировую славу, и теперь весь кожаный, с наслаждением играющий в комиссара от искусства. И уж точно, несомненно, невозможно представить, чтобы кто-то из нас вместе с обэриутами в течение трех дней опробовал наркотические травки, не выходя из комнаты, где кресла с белыми чехлами, передавая трубку с очередной травкой по кругу, а она, Эмилия, курила и видела совершенно идиотичное лицо Введенского после каждой затяжки и хмурое — Хармса. Какой-то молодой человек, кажется, не обэриут, бегал, набивал трубку травкой, прикуривал, обносил. Ничего не ели три дня, только курили. Была договоренность накуриться и при этом сообщать все, что придет в голову. А ей ничего не приходило в голову, только тошнило сильней и сильней, после каждой затяжки помнит, что встряхивала головой, старалась не уснуть, и лезла мысль, что Володя и Игорь ищут ее. Нет, не ищут. Вряд ли они хватились ее тогда, это были дни ареста Баскакова, директора Дома печати, вот почему у нее и в памяти осталась эта травка, и обэриуты, возможно, из страха перед допросами накуривались.

Или чтобы директора забыть? Он был хороший с Игорем — значит, на самом деле хороший. Он знал, что отец Игоря служил до революции в Екатеринославле жандармским полковником, что брат с белыми бежал в Константинополь, а оттуда в Париж, что у жены Игоря, да, у Игоря ведь была жена Наталья, как же это я забыла, и дочка там, в Тифлисе, а у жены брат, поверенный по финансовым делам от Временного правительства в Америке, поехал туда за неделю до революции и не вернулся, что у Игоря платформа не та, но улыбка хорошая, что он талантище, хоть и заумник, и вообще наш, наш, хотя рабочая публика на его спектакли не очень ходит.

Жалко было батьку Баскакова, тогда, в двадцать седьмом, еще мог возникнуть новый тип интеллигентного администратора, все они были со светлой головой, хорошими руками, идеалисты, ничто не повредило им — ни война, ни революция, им был доверен Петербург, это действовало на них магически, как на хорошего хозяина данная на сохранение ценная вещь.

Я не знаю, зачем была революция, но если она нужна, чтобы возник такой дом, как Дом печати, и такие его обитатели, то я за революцию. Хаосу надо взглянуть в лицо, хоть раз в эпоху. Все равно за гладью и спокойствием природы, за магазинными вывесками, за грядой облаков прячется хаос. Ему надо дать выйти, надо позволить, чтобы разглядеть его черты, запечатлеть их. Сделать это может только искусство. И возникнет новый миф. О чудотворном хаосе, о мире, который так ненадежен и недолговечен, что в это не стоит посвящать детей. Это смятенная душа человека прячется за куполами и вывесками, выдавленная из мира энергия и любовь.

Сочинять не приходилось, только запоминать. Мир неожиданно стал так предметен, лишен иллюзий, за что ни схватись — порежешься. Так родилось новое искусство. Вернее, оно родилось давно; но обрело себя в эти дни в Доме печати.

Эмилия, сколько себя помнила, ходила по этому дому полуодетой, в чем-то репетиционном, и не кокетства ради, что делать, врожденное, а так, по невниманию, чем ужасно смущала филоновских ребят, настроенных по-пролетарски. У-у-у, работа, работа! Не было человека, меньше похожего на свои картины, чем Филонов, он всегда работал, он был похож на завод. Его ребята делали костюмы к «Ревизору», эти проклятые костюмы артисты носили на своих плечах как выставку филоновских полотен, проклиная новое искусство.

Может быть, это было и гениально, но, когда Эмилия вышла на худсовете и предложила снять всю эту «бляматику», так и сказала «бляматику», которая не дает ничего понять зрителю, только разглядывать да разгадывать, Игорь не возражал. Хитрец! Возможно, что и сам спровоцировал ее на это выступление, возможно, он-то знал, что в спектакле столько талантливого — и без костюмов хватит!

Костюмы сняли, спектакль стал чище, Филонов обиделся.

Ах, как скучно жить, мой друг, пятилетней! Все ровесники уже давно ушли, а тебя держат и держат. Ты сама уже становишься похожа на воспоминание. Но тщеславие живет, мне всегда казалось, что первым умирает тщеславие, нет, живет и заставляет тебя вспоминать, вспоминать. Это как отпущение грехов. Выговоришься — и легче.

Так вот Наталья. С ней все было не так просто, как хотелось Эмилии. Казалось, что она Игорю? Ни при чем и ни к чему. Старомодная, с пристрастием к каким-то бесконечным шнуркам, вечно перепоясана всяческими шнурками. Провинциалка. Но красивая. Очень красивая. Женщина без биографии. Ни папы-мукомола, ни Америки, ни Парижа, ни профессии, ни тети-шансонетки, ничего, кроме такой внезапной, горло перехватывающей прелести, ну, совсем ничего. Один только Игорь. Она приехала к нему из Тифлиса, а для Эмилии не было ничего ненавистней слова «Тифлис», она чувствовала, что для Игоря там главное и началось, но что это было за главное, почему в Тифлисе, где она никогда не побывала, несмотря на папу-мукомола. А что там было у него в Тифлисе? А что там было у него в Тифлисе?! Она не знала и соврать не могла. И есть ли на карте такой город, если она не побывала в нем в пятилетнем возрасте? Любопытство вело ее, опережало фантазию, не давало сочинить правду. Бедная маленькая Эмилия! Как это жутко, что не успеть за любимыми людьми, нельзя быть одновременно в пяти местах. А она бы успела, успела. Главное — хотеть, главное, чтобы пригласили. С недоверием рассматривала жизнь, сложившуюся до нее. Неужели Наташа могла быть для Игоря хоть некоторое время всем? Безумие! А если не Наташа, то кто? Ее подташнивало при виде всех этих маленьких фотографий с изображением жеманниц в шляпках, длинных, тощих и при этом с нагло-счастливыми рожами. Так бы и поколотила их! Она представляла этих дылд рядом с Игорем и представить не могла. В этот момент она благодарила Наташу, что та была женой Игоря, не дала ему полностью увлечься всеми этими тифлисскими кикиморами.

Надо быть Богом, чтобы владеть сердцем Эмилии.

«О, как я порывиста и холодна, — думала Эмилия. — Мне не хватает сердца, где ты, мое бедное сердце?» И, схватившись за сердце, умирала сто раз на дню.

— Все это театр миниатюр! — презрительно говорила Эмилия о фотографиях — Длинные ноги, фильдеперсовые чулки, а внутри вместо души — красное вино, причем кислющее! Тебе не нравятся мои ноги? — спрашивала она Игоря. — Тебе нужны километры? Мои слишком коротки для тебя, да?

— Твои — прелесть, но длинными можно обхватить все тело. Представляешь, повернешь шею, а над тобой вот такие огромные ступни!

Она возмущалась:

— Обыкновенные гориллы! Что, для этого моих рук мало?

И он целовал ее руки, распушивал, разнеживал, делал языком маникюр, вообще был изобретателен на маленькие ласки, мимолетные, но остающиеся с женщиной навсегда. Они плелись вокруг нее, плелись, а потом уже поздно было сопротивляться.

«Я Бог. И когда-нибудь буду распят за грехи людей».

Зачем произнес это? Кто дал ему право знать правду о себе?

Игра, бравада, смелость, догадка, отчаянье? Лицо его в темноте походило на китайскую маску, она вспоминала прачечную, Нью-Йорк, козлиные прыжки хозяина и прижималась к Игорю. Она начинала «тянуть китайца за косичку». Так она благодарила его за воспоминания, он возвращал ей их. Но что там было у него в Тифлисе? Что было в Тифлисе? Бедная Эмилия!

Нет, он, конечно, корчил китайскую рожу нарочно, он не доверял ее американским рассказам.

— Но это было, было!

— Какая разница?

— Но это было!

Эмилия, когда ей не верили, начинала сердиться так, что ничего не оставалось, как поверить. Но и тогда она еще долго мелкими, дробными шажками бегала по комнате и, не желая сдаваться, старалась резко и неожиданно повернуться, чтобы застать собеседника врасплох. Ее убеждало только непроницаемое лицо, и Игорь, хитрец, научился его строить.

Наталью Эмилия тоже решила не принимать всерьез, но Наташа легко и простосердечно старалась прильнуть к Игорю в дни своих приездов, где бы ни находилась, настолько не могла скрыть радости, что Эмилия и злилась, и прощала. Она почему-то была уверена, что Игорь не станет скрывать от Наташи их отношений, отказываться от нее, Эмилии. Так и случилось. И самое забавное, что на Наташу это не произвело никакого впечатления. Значит, она догадалась правильно, там, в этом проклятом Тифлисе, уже был опыт, и накатилось, накатилось! С Володей говорить на эту тему не хотелось, хотелось пережить все одной, может быть, истерику устроить попозже, она еще не знала, пощечину дать, но Игорь, как всегда, оказался хитрей, на следующий же день после приезда Наташи подошел к Эмилии и сказал: «Ну, пошли разговаривать».

И они пошли по Петербургу, который был большой-большой, а Эмилия маленькая-маленькая. И когда он спросил: «Тебе понравилась моя жена?» — она с вызовом ответила: «Очень».

— Она то, что у меня внутри.

Эмилия задохнулась:

— Она у тебя внутри?

— Нет, то, что она, — у меня внутри. Мне за нее страшно, она ничего, совсем ничего не умеет, только любить меня. Ты научи ее чему-нибудь, хорошо?

И тут Эмилия, как верная собака, взглянула в лицо хозяина, чтобы понять — к чему эта просьба, какие открываются возможности, не другом же Натальи он предлагает ей стать, дружить можно только с мужчинами, нет, он предлагал приобщить Наташу, а это уже было не просто актом любви к Эмилии, это уже было доверием.

Он рассказал, что Наташа при всей своей нормальности младше их всех, ей только два года, она еще не понимает мира, в котором живет, и вряд ли попытается понять, она учится петь там, в Тифлисе, о-о-о, голос небольшой есть, но дело подвигается туго, что она сестра Миши Карповича, с которым вместе он заканчивал юридический, Миша теперь в Америке, он их и познакомил когда-то, Наташа заканчивала Бестужевские курсы, что она летает над ним, как мотылек, и он без этого мотылька не может.

Он так хорошо говорил о любви к другой, что не обидел Эмилию, а как бы отдал ей самой часть этой любви. Он незаметно и легко соединял разные жизни.

Неважно, говорил он, поймет или не поймет Наташа их отношения, ее не может оскорбить его свобода, потому что, возникни подобное желание у нее, он не стал бы мешать. Муж, жена — это еще не право на свободу другого, главное, чтобы этот другой не исчез из твоей жизни навсегда. В искусстве и жизни надо делать только запретное, только чего нельзя, и тогда взгляд сразу падает на дупло, а в дупле — правда.

И она, пятилетняя, то есть почти вдвое взрослее и его и Наташи, слушая, начала понимать, что всю свою жизнь жила ради этой минуты, когда он расскажет ей про любовь к другой и так просто объяснит, что делать дальше.

Но все равно ей было очень грустно, она казалась сама себе каким-то сырьем для эксперимента и винила в этом свою природу, скорее не женщины, как Наташа, а подростка, большеротого, длинноносого, рыжего, сама и дала им повод относиться к себе, как к эксперименту, клоунесса, придумала жизнь, делала вид, что ничего не боится, вот и не опекал никто. Но иначе она не могла, без этих двоих, без их решений, без их власти над ней и ее над ними.

Почему путь извилист, а что, если шагать все прямо да прямо? Почему жизнь кривая? Почему время идет вспять, а человек не молодеет? Где конец пути?

Володя вился в тот вечер вокруг Наташи так, что Эмилия в него влюбилась снова. В последнее время, глядя на него, становилось ясно, что к старости он превратится в старого жуира с печальным лицом. О, как он умел обольщать, как знал науку обольщения, он был маркизом, он всегда был маркизом, хитроумным и угодным дамскому сердцу. Небольшая холодность не мешала, а как тогда, в Скадовске, вносила в ухаживания остроту, он мог забываться, занимаясь женщиной, мысленно он уже пережил все прелести приключения, которые им двоим предстояли.

«Ну, давай же, голубчик, умница, — шептала про себя Эмилия. — Ну, давай же, все будет легче».

А Наташа рассказывала о дочке, обращалась она ко всем, но говорила только с Игорем, который слушал замечательно, будто все уже знал о ребенке заранее и жизнь не обманула его предположений. Они хорошо смотрели друг на друга, будто находясь в круге, и внутри этого круга — их дочка. Если она не ответит на ухаживания Володи, он очень огорчится и, когда останутся одни, подберет под себя ноги, положит остренький подбородок на колени, станет грустным, как языческий божок. «Черт возьми, — скажет он. — Эмилия, почему ты молчала, меня, кажется, уже нельзя полюбить?» Но уже через минуту вспомнит что-то пикантное: анекдотец, шуточку, любовную историю, и они спасут его, как спасали всегда, он принимал книгу жизни как написанную заранее, он знал, что все предопределено, но его интересовало, что именно для него предопределено. Он был похож в тот вечер на белочку, которой попался трудный орешек, а она не сдается, держит в лапках, пытается разгрызть. Он был прекрасно влюблен в тот вечер, это могло изменить многое, но, к сожалению, ничего не изменило. Наташа была до того нечутка к его ухаживаниям, что Эмилия заподозрила ее в кокетстве, но даже когда Володя пустился во все тяжкие, начал петь с ней дуэт, играл на пианино, аж выскакивая из-за инструмента в надежде взглянуть ей в глаза, она продолжала видеть только Игоря и, только когда ухаживание Володи становилось уже совершенно назойливым, пугалась, и в глазах ее был вопрос, обращенный к Игорю: «Что это?»

Но тот уже думал что-то свое или готовился вступить третьим, а вступить ему мешала суета, отсутствие согласия между ними, он хотел войти, чтобы спасти положение, но дуэт захлебывался, и тогда он забывал о своем желании и начинал шутить с ней, с Эмилией, а она, настороженная, обиженная, сидела и думала: «Ишь, успокаивать меня вздумал!» — и начинала вслух хвалить и голос Наташи, и ее красоту. Володя переставал играть: «Тебе тоже так кажется? Подумать только! Вы не смущайтесь, Наташа, Эмилия очень скупа на комплименты, особенно дамам, и если она уж это делает…»

Эмилия знала, что Володю нисколько не ущемляет ее связь с Игорем, они привыкли делиться друг с другом лучшим и предпочитали оставаться в круге игры, а не горбатиться на скудную действительность. А впрочем, при чем тут они? Решала и выбирала сама Эмилия. Это ее бес, а не их дружба, заправлял обстоятельствами, ее острая, безумная фантазия, память о китайце из прачечной, Мулен-Руже стали фактами их биографии тоже. Она подбрасывала уголь в топку жизни, когда та остывала, она ненавидела скуку.

А карусель вертелась в тот вечер, и становилось ясно, что даже если ухаживания Володи не подействуют, все равно жизнь создала эту компанию не случайно и каждому определила свое место. Здесь был общий замысел, и никто не скрывал, что дело не в любви, запретной или разрешенной, а в хрупкости жизни, во встрече, которая случайна, как все встречи на свете, случайна, но желанна Богу. Каждый способен был вдохновить другого. И все были до бесконечности глупы. Вот Наташа и Володя, оба узкие, длиннолицые, они слишком подходят друг другу, чтобы быть вместе, в лучшем случае собеседники, в худшем — случайные попутчики, и факты эти подтверждали, что жизнь — хрупка, что люди брошены и не выбирают, с кем им коротать вечера, что любовь — сводня и что в то же время переставить что-либо невозможно, все как-то лепятся друг к другу. Может быть, Наташа была недостаточно свободна и потому прибилась к Игорю, может быть, надеялась, что какой-то ее собственный, тайный, внутренний дар, ощущаемый ею, он поможет извлечь на свет Божий, может, ей было с ним просто весело или, наоборот, за него страшно. Но она оказалась рядом. А Эмилия с Владимиром даже не задавались вопросом, почему вместе, они возникли в фантазиях друг друга еще там, в Скадовске, они были, что называется, «роскошной парой», ни одной ошибки, ни одной бестактности не вкралось в их отношения. И что же такого, что между ними был Игорь? Это все равно что обвинять человека в желании жить и дышать. Игоря боялись потерять оба. И то, что другим представлялось безумным развратом и тайной, хотелось взять и обнаружить перед всем миром как запретный дар дружбы, дар любви.

Любовный треугольник Игоря, Эмилии, Володи был куда скромнее, чем тот, знаменитый. Не муза — просто Эмилия, не гений — просто Игорь, не учитель жизни — просто Володя, не отказавший жене в любви к любимому его другу. Но все-таки именно та классическая надменная тройка давала право на бесстыдство, на новую мораль. И адюльтер, так глубоко скрываемый на Западе, здесь поднимался над миром, как звезда. Новая любовь, новые люди. Может быть, Лилечка первая о чем-то догадалась. Всем не хватало тепла, не хватало любви и смелости, все равны перед любовью?

Вот он сидит, набросив одеяло на лысину, она у него всегда зябнет, слушает про дочь. «Ну какой же он отец?» — думает Эмилия и тут же понимает, что отец — хороший, что у него глубокая привязанность к тем, кто дал ему хоть раз счастье. Игорь не забывал добра, возвращался на то место, где добро было сделано, его можно было привязать добром, и тогда он становился ручным. Ручным с теми, кого любит. «Да таких можно брать голыми руками, — думала Эмилия. — И куда же в такие минуты деваются его ярость, его безумие? А может быть, в такой ответственности есть безумие, ведь он копейкой поделится и, будучи безумно, безумно занят собой, совсем не эгоист, кто же он тогда?» И сама себе отвечала: «Свет. Просто свет, проникающий в сердце». Как смешно и глупо следить за тем, кого любишь, давать оценки, как это по-актерски, как это приблизительно.

Бормочет за окном петербургская ночь, подпевая, Игорь сидит в одеяле, Наташа выкладывает все о дочери, Володя начинает отчаиваться, Эмилия ревниво наблюдает, и все это плывет в будущее, что бы там ни случилось.

Потихоньку, очень-очень потихоньку, когда догадался, что Эмилия его понимает, стал позволять ей помогать себе, а возможно, просто и не мог без нее? Без ее нетерпения, без ее обожания, без живого доказательства, что собственный театр ему не приснился, вот же она сидит рядом, Эмилия, и ей не надо долго объяснять, чего он хочет. А тут еще случилось это несчастье — его пригласили ставить «Пугачевщину» в Александринке.

Все равно что впустить дворового пса в партер во время представления. Нет, страшнее. Назревал великий скандал.

Эмилия знала, что идти не надо. Это ловушка. При одном взгляде на цитадель с колоннами становилось ясно: жизнь там кончена. Но на Игоря это предложение произвело впечатление шоковое, будто ему предложили провести ночь в закрытом фонде библиотеки Ватикана и все эти люди во фраках и бабочках, все эти петербургские знаменитости на самом деле служители, которым поручено открыть ему некие тайны.

— Это, конечно, некрофильство, — сказал Игорь. — Но жизнь дает мне, как Данту, единственный шанс туда проникнуть. В конце концов, не тени же они, в сортир, полагаю, ходят? Чего их бояться? Ты будешь моим ассистентом по пластике.

Всю ночь Эмилия репетировала свое появление в Александринке. Сначала решила, что приедет туда юношей-гусаром, обязательно с нарумяненными щеками и щегольскими усиками, но идея ей вскоре разонравилась, и она решила одеться одалиской, однако в таком виде могли и не пропустить, тогда она подумала: что, если вырядиться шпаной и для остроты всунуть в глаз монокль? Правда, долго не могла себе объяснить, почему именно так. Тогда Эмилия громко сказала своему отображению в зеркале: «Милая, вы круглая дура», — и предоставила решить, как лучше войти в Александринку, самой судьбе.

Вообще-то она всем нарядам на свете предпочитала матроску с галстучком, бант, короткую юбку, нарочно демонстрируя свои худые, острые коленки. Так и явилась.

Начнем с ошибки, с нее всегда приятней начинать, начнем с ошибки, с дерзости начнем. Александринка на своем веку видела многое, что поделаешь — стены диктовали, в них входили людьми, а выходили сановниками — театр-то императорский, — и никакие революции переделать этого не могли. Разве уже одно это не достойно уважения?

Александринские артисты, по сути, были крепостными, и, хотя крепостное право было давно отменено, а с недавнего времени и помещики тоже, их крепостником стала традиция. Традиция индивидуальной игры. Это не так мало, как кажется. Один хороший актер может многое, и если он даже не умеет мыслить, то радость тебе уж обязательно сумеет доставить.

Александринка переходила из рук в руки. Наиболее сильные, со связями по деловой линии, по любовной ли, по семейной, не обязательно сильные талантом, в интриге сильные актеры, как коренные, брали власть и тащили театр за собой. Так могло длиться вечно, но после революции театр стало заносить, непонятно куда тащить и зачем, в какое болото? Требовалось время, чтобы понять: ничего не изменилось. Но пока театр заносило.

Появлялись разные люди, именуемые режиссерами, что-то вроде комиссаров, потому что раньше режиссером считался человек, провожающий именитую старушку по внутренним переходам на сцену за локоток, а тут налетело их, как саранчи, и все с идеями. А театр, надо вам сказать, идеи ненавидит, театр сам по себе идея. И появился Игорь.

Тут, конечно, тоже не все так просто. Есть в Петербурге близнец Александринки, только маленький, в миниатюре, Юсуповский театр, и в нем-то Игорь и поставил первый свой и знаменитый спектакль «Джон Рид». Позолота выдержала, люстра не рухнула, успех большой, и исходя из такой вот Игоревой адаптации в императорском пространстве его и пригласили в большую Александринку. А чтобы ему уж совсем не было скучно, дали пьесу о Пугачеве. Если уж р-р-революционно, то пусть до конца, и режиссер — разбойник и герой — разбойник, а тут еще черт привел в театр Ильинского, который поссорился в Москве с Мейерхольдом, у которого работал, ушел из театра и свалился как снег на голову, осчастливил. Ему-то и предложил Игорь Пугачева, это была еще та разбойничья шайка. Великие старухи варили по петербургским квартирам варенье и судачили о будущем Александринского театра, знаменитые хлыщи развозили сплетни по городу о том, как идут репетиции, и только Игорь ни о чем не подозревал, он озирался на театр с удовольствием.

— Никогда бы по доброй воле сюда не пришел, — говорил он Эмилии. — И напрасно. Здесь Пушкин гулял.

Эмилия так никогда и не поняла, что ему было нужно от этой кровавой истории. Славы? Но Игорь говорил: «Знаешь, Милка, почему я во все эти театральные распри не вмешиваюсь? Слава мне ихняя не нужна, я родился со славой, понимаешь? Я за нее не борюсь, то, что я родился, уже и есть моя слава».

Родиться со славой! Как она это понимала! Каждый луч, проникающий в комнату, каждый день право валять дурака, есть клубнику серебряной ложкой из чашки, любить, кого хочешь, и не любить, быть путешественником и нищим, играть, играть, играть, завидовать до слез страстно, обнимать Игоря и Володю — как она это понимала!

Ему неважно было, Пугачев — не Пугачев, он хотел подать историю влажной, еще сырой, посадить реального Пугачева — Ильинского в реальную золотую клетку Александринского театра и два бунта — пугачевский и свой — объединить в один.

Ему неважны были последствия, только реальность момента, когда не только пьеса разыгрывалась, а одновременно с ней его жизнь.

А когда скучная историческая пьеса прикрывает реальные, живые твои намерения, то возникает юмор и начинается издевательство то ли над традицией, то ли над Пугачевым, то ли над собой. Надо было знать Игоря, чтобы понять хитросплетение всех моментов, надо было уметь видеть, как он ведет себя к вдохновению, к взрыву. Ильинского не очень беспокоил дебют в Александринке, Мейерхольд уже делал попытки примириться, и потом — одним экспериментом больше, одним меньше, этот лысый, конечно, не Мейерхольд, но человек смешной, душистый, с таким пропеллером в душе, что вдруг что и выйдет. А пока Ильинский репетировал, как на живой лошади можно спрыгнуть с колокольни на планшет сцены — Игорю был необходим этот прыжок. Великие цирковые перемены поджидали Александринку, но когда она начинала совсем уж недоумевать и волноваться, Игорь притворялся, что он здесь с полномочиями, что за ним большая комиссарская сила, и все на время затихало. Эмилия не сомневалась, что здесь, в Александринке, где игрался первый «Ревизор», возник замысел «Ревизора» и у Игоря. Все шло к скандалу, растеряны были те, кто рекомендовал Игоря, и те, кто отвечал за театр. Но так все было изящно и весело, так до невозможного скандально, что до поры до времени они оставляли его в покое.

— Что ты делаешь? — с ужасом спрашивала Эмилия. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Они же тебя разорвут!

— Как Пугачева! — хохотал Игорь. — Ты смотри, как они вертятся, никак не могут понять — выручаю я их или подставляю? Актеры, как птицы, суетятся вокруг тебя, просят крошек, а что не так — заклюют. Политики! Пошли ты их к матери, лучше на тетю Катю смотри, я ее обожаю.

Одна из самых сильных, из самых прекрасных, ни названия пьесы не зная, ни, возможно, точного имени режиссера, Корчагина-Александровская, тетя Катя, возилась в своем углу, отведенном ей на сцене режиссером, и озабоченно пыталась понять, чем занимается ее Матрена, или Пелагея, или Варвара, совсем мозги задурили! Она получила роль, роль с сердцем, как она говорила, хотя никакого сердца в роли не было, одна мякина, было сердце самой тети Кати, самодостаточное, чтобы биться за них всех, этих на день написанных, сомнительно народных, грязных, ваточных старух, а она из уважения к театру, к литературе, к слову печатному считала их живыми и наполняла собой. Ах, тетя Катя, тетя Катя! Игорь помнил ее всю жизнь.

И наконец началось. Величественный человек из толпы, тот, кто обычно говорит за всех и громко, тот всегда второй, но в такие минуты первый, вышел на авансцену и, старательно артикулируя, обратился к Игорю: «Кто дал вам право? — Он так и начал. — Кто дал вам право занимать наше время? Вы выскочка, социальный гермафродит. („Как хорошо, как точно сказано!“ — Игорь двинул Эмилию под режиссерским столиком ногой.) Вы не то большевик, не то футурист, а отец ваш — жандармский полковник, я не понимаю, как с такой биографией вас могли пригласить в прославленный театр, я не понимаю, кто дал вам право производить все эти опыты, когда вы и гардеробщиком здесь быть недостойны?»

Игорь приподнялся и легко перелетел через столик к произносившему монолог, тетя Катя растерянно озиралась в своем углу, назревала великая драка в Александринке, пугачевский бунт, ветер, пыль, татарва, и в этот момент из зала раздались аплодисменты. Это аплодировала Эмилия. Опередив всех, Игоря, бросившихся на помощь товарищу актеров, она закричала:

— Голубчик, голубчик, голубчик! Ах, какой блистательный монолог, а вы красивый, вами можно увлечься, вами нельзя не увлечься, а вы здесь в массовке сидите. Позор! А вы что стоите, товарищи? — обратилась она к растерянным актерам. — В буфет, в буфет! Перерыв — полчаса.

— Зачем ты меня остановила? — спросил Игорь.

— А что, разве самое убедительное у тебя кулаки?

— Мы проиграли, Эмилия, — сказал он. — Эти академические задницы все-таки провели нас.

— Это еще очень-очень неизвестно, проиграли мы или нет, теперь будем знать, куда соваться не надо.

— А это значит, что у нас появился опыт, ты это имеешь в виду?

— Именно.

И с криком: «У нас появился опыт, у нас появился опыт!» — обнявшись, они поскакали по проходу прославленного театра на волю.

Театр — это вам не стихи писать. А жаль…

Я люблю сухое изложение событий, это так непредвзято, авантюрно, ловко жизнью накручено, просто «Три мушкетера», я ведь и пытаюсь написать свои «Три мушкетера», мешает мысль, что театр — это всегда потом, всегда вторично, но это если он профессия, а если жизнь?

Эмилия, Эмилия! Петербург чугунным ядром врылся в землю, будто городом выстрелили с неба, он — навсегда и забудет маленькую Эмилию, как забыл уже очень многих, он сам за себя, пожиратель людских талантов и жизней. Сколько самомнения в нем, как важно приспущены веки, он холоден, о, как он холоден, стоит на коленях перед вечностью, но все равно возвышается над людьми, каменный и воспетый, непотопляемый, высокомерный город. Направляет ли он твою жизнь? Нет, стоит безучастный, а ты живешь вопреки, ты — движение, он же мнит себя вечностью и презирает тебя, колыхающего воздух, презирает, потому что нас много.

Игорь говорил на двух языках: условном, на котором говорят все, и тарабарском, на котором заговорил сразу, родившись, и это услышала мать, но никому не сказала, боясь напугать отца, серьезного человека, жандармского полковника. После Игорь научился разговаривать как все, но наедине с мамой говорил на этом главном своем языке. И она понимала. Как не понять сына, как не понять человека, который никому не желает зла? Он просто уставал притворяться, что условный язык, на котором говорят все, ему понятен. Он любил иногда шутя использовать свою тарабарщину в разговорах с малознакомыми людьми, но никогда не посвящал в него Эмилию. Возможно, то был язык, возникший там, в Тифлисе, язык для друзей, ей не представленных, возможно, для жены. А может быть, что-то всегда оставлял для себя при всей доступности, при всей раскованности. Очень странный, очень странный, очень. Ничего не придумывал, ему не нужно было усложнять жизнь, она и без того бесконечно интересна.

Есть люди, рождающиеся со своими знаниями, их хватает потом на целую жизнь, они не воспользуются твоим опытом, разве только для игры, у них нет цели поглотить тебя, есть только одна — развернуть то, с чем родился, и рассмотреть на солнце.

— Слава всегда со мной, — повторял Игорь. — Я за нее не борюсь, я с ней родился.

Кроме двух вышеупомянутых языков, он пользовался еще и матом.

— Игорь, у вас снова сегодня был кризис текста, — презрительно после репетиции говорила Эмилия.

— Ну, попробуй, скажи точней, — возражал он. И выяснялось, что точней не скажешь, мат — язык технический.

Игорь выдоил «Ревизора» полностью, то есть, если честно, на два века вперед там уже делать нечего, он отнесся к пьесе как к пустырю с подсолнухами, с бурьяном, травой, с какими-то гайками, шинами, булыжниками, бумагой, козьими катышками, самой козой посередине, со всем детством своим и Гоголя, и не в какой-нибудь голубенькой пейзанской деревне под кровлей, а на пустыре, по которому пацаны проносятся с гиком. Кто из них ревизор, кто городничий, кто унтер-офицерская вдова? Пьеса не складывается, а рассыпается, как рассыпается жизнь, как рассыпается зерно, пока его везут на телеге в мешках по тряской дороге, пьеса рассыпается, и остается только остановиться и шарить руками в жаркой пыли, чтобы найти хоть зернышко, хоть слово. Пьеса у Игоря скрипела, ходила, колыхалась, она наполнялась голосами, как народностями, целый интернационал звуков, наречий: польский, украинский, немецкий. Все, что нашептывал наедине ветер тихому мальчику Коле, все хлынуло мутной влагой назад, снова неочищенное, крикливое, истошно цветное, родное, свое.

Всю тряску, производимую замыслом, пока он не остынет и превратится в слова, всю эту тряску Игорь воспроизвел буквально, будто сидел у Гоголя в ухе. Только тот был осторожен как литератор, этот же выкрикивал при каждой находке.

Пьеса была идиотична, как жизнь, и не своим сюжетом, а строем, разнобоем людей и интонаций сбивчивостью живой, естественной речи, тем, что легко переходила в песню там, где петь невозможно. Пьеса варилась, как вишня в тазу на дворе под дубом, и пенка, попузырившись, застывала, как Хлестаков в сцене вранья, усталый от лжи, нажравшийся и довольный. Он засыпал на руках у городничихи.

Актеры балаболили, как базар, ежеминутно бегали в сортир по нужде, текст позволял это часто, дочка городничего в любовном раже тянула Хлестакова за волосы, он орал от боли: «Руки вашей, руки прошу».

Для Игоря вся эта история была конкретной, он даже забыл, что ставит пьесу, хотя ни слова не изменил, он принимал у Гоголя роды, и ребенок появился, как ему и полагается, — грязный, багровый, в пене и пупырышках.

Таким и предъявил «Ревизора». А среди всего этого ада прыгал маленький башибузук — поляк, с мягкой, хорошо интонированной шопеновской речью, Добчинский — Эмилия, рыжий, заводной, если голова — влево, то нога — вправо. Он прыгал, как воробей, который спешил объединить людей, сбить в один комок, чтобы не остыли и не отчаялись.

Эмилия задыхалась от восторга, наконец-то в штанах, наконец-то с коком, наконец-то в прыжке, это была роль ее жизни, а то, что женщина, он же проститутка, Добчинский, его могла играть женщина, и вообще какая разница, когда все подчинено звуку и не так важно, как зовут, сколько, каким способом этот звук воспроизвести. Бобчинский был для того, чтобы мешать Эмилии.

А вокруг персонажи так менялись, что сами к себе не могли привыкнуть. Городничиха — то простая баба, то Натали. Это, наверное, потому, что сюжет Пушкин подсказал. Легкомысленнейший человек Игорь, легкомысленнейший! Главное — угадать, не задумываясь, подслушать, что принес ветер, — и все в гнездо, в гнездо.

Это был ответ Александринке, разбойничий свист, протяжный и легкий, на только что провалившуюся «Пугачевщину», перепоставленную тремя режиссерами сразу. Это дитя малое что-то кричало под окном, скакало, радовалось, когда в комнате с закрытыми ставнями взрослые люди работали, это вне борьбы, вне конкуренции, вне новаторства, вне традиций, свое, подслушанное у ветра, у детства, где отец, бородатый, с газетой после обеда на диване, и газета через несколько минут опускается ему на лицо, значит, спит, это чашки расписные моет Варька в зеленом тазу, это подруги брата на даче, все в белом, крахмальном, коротеньком, теннисистки, все Эмилии, это единственное содержание любой жизни — твоя собственная.

Его ругали так что изощренная ругань уже сама по себе стала вызывать удовольствие, его ругали так что, будь Игорь глупее, можно было бы возомнить о себе невесть что, но он молчал кротко, вызывая у ругающих недоумение, а потом, когда все буквально захлебнулись от возмущения, одолжил у одного, особенно буйного, кажется, Лавренева, тысячу рублей.

Черт его знает, может, в том взыграл остаток стыда, но он дал, честное слово, дал, а после очередной своей разгромной статьи получил от Игоря телеграмму: «Фигу ты от меня а не тысячу назад получишь».

Ушла молодость, да, Милка? Ушла, а жалко.

В двадцать седьмом году, весной, когда Игорь и Володя уехали к Луначарскому договариваться о переезде театра в Москву, потому что работать в Петрограде уже стало невозможно, появился папа-мукомол. Он появился, как святой — маленький, заросший, в застиранной украинской сорочке, он не привез с собой из Одессы, где теперь жил, ничего в подарок дочке. Это могло быть либо полной нищетой, либо предупреждением. Первым делом он запретил ей ходить по комнате босиком. Эмилия решила не возражать. Затем он с презрением оглядел их огромную, по-солдатски обставленную петербургскую квартиру с портретом Мэй-лан-Фаня на стене и, ничего не сказав, исчез, а когда вернулся, сказал, что съел бы жареной картошки, у них есть картошка? Эмилия сказала, что есть, и пожарила ему. После ужина он лег на огромную постель в брюках, сорочке и лежал на ней, маленький, как в гробу. Эмилия старалась на него не смотреть.

— Ты помнишь, как умирала мама? — спросил он.

— Как я могу не помнить, мне же было пять лет.

— Тебе и сейчас пять. — Мукомол всхлипнул в сумерках. — Помнишь, как она мучилась, я созвал консилиум, лучшие парижские врачи из Генштаба, тогда была Антанта, помнишь?

— Да, папа.

— Так вот, ты умрешь страшнее.

Правый его глаз слезился в сумерках и казался Эмилии огромным, как слива. Она села рядом и поцеловала его в этот глаз.

— Эти твои ребята — очень несерьезные люди. Я наводил справки, их же никто не знает. Те, кто знает, говорят однозначно — богема. Они — богема?

— Я не знаю, что ты имеешь в виду. Наверное. У нас театр.

— Богема — это когда не хотят детей. У тебя нет детей.

— У меня будут.

— От кого? В наше время женщина знала, кто отец ее ребенка.

— Но у меня муж.

— Да? Который из двух? Говорят разное.

— Ты многое успел узнать, папа.

— Я ходил, говорил с людьми, что мне еще делать?

Он всхлипнул и долго-долго молчал. Эмилия испугалась, что он больше не произнесет ни слова. Но он произнес:

— Надо бежать, это очень красивый город и очень несимпатичный. В нем не должны жить люди. У тебя — профессия?

— Я актриса.

Он помолчал.

— Да, конечно, если нет другой, это профессия.

— Мне нравится.

— Аргумент. Почему ты не стала врачом? Мама была бы сейчас здорова. Может быть, еще не поздно стать врачом?

— Почему именно врачом, папа?

Он не расслышал.

— Ты можешь, ты все можешь, если захочешь.

Он сел на постель, маленький, как Эмилия, рыжий, как она, только очень-очень старый. Веснушки осыпались с его лица, оно побледнело и осунулось.

— Я не приехал тебя забрать, мне некуда тебя забрать, и потом, посмотри на себя: ты уже не такая красавица, которой обещала быть прежде. Все твои женихи — кто погиб, кто сбежал, кто в тюрьме. Ты не стыдишься своего имени?

— Что ты, папа!

— Это было славное имя, за него могли и расстрелять. У вас стреляют?

— Что-то не слышно, папа.

— Это делается так, чтоб не слышно. В Одессе тоже пока не слышно, и потому я в Одессе.

Они проговорили целую ночь о близких, о друзьях, о маме, об оползне в Скадовске, о ценах, о конце света, лепетом своим она его немножко успокоила, потому что понимала — это последняя встреча. На вокзале он сказал:

— Ты всегда мечтала путешествовать. Жаль, что я никуда тебя не вывозил, мама была всегда больна.

— Как? А Париж, а Америка? Мы ездили, папа, мы много ездили.

Он рассердился:

— Не говори глупости! Дальше Одессы ты не выезжала.

И уехал, оставив Эмилию одну на перроне в смятении.

А Мейерхольд не пришел. Это было наше последнее лето, лето нищих.

Мы играли свои спектакли в Москве, в театре Мейерхольда. А Мейерхольд не пришел. Людей было очень мало, все свои: Лилечка, Третьяков, Крученых. А Мейерхольд не пришел. Я гримироваться не могла, выскакивала из гримерки, всех пытала. Пришел — не пришел? Игоря жалко. Стоит, наверное, внизу, цигаркой смолит, кепку в руках ломает, ждет. А что Мейерхольд, что Мейерхольд? Это что, Мейерхольд придумал, как женщина у зеркала сидит и, когда слышит на лестнице шаги идущего ее убивать человека, пуховкой крестится, оставляя следы пудры на платье, как крест? Это Мейерхольд в «Фокстроте» крышу придумал на всю сцену, когда песня Володи грустная, а из-под крыши стоны любви, а когда крыша поднимается и свет торшера, видишь, что не любви вовсе, а боли, это женщина стонет, когда ее на тахте убивают? Это Мейерхольд возвращение Хлестакова и Осипа в финале «Ревизора» придумал? А теплушки в «Джоне Риде», что, тоже Мейерхольд, когда цигарки в темноте попыхивают, перестук колес, вагонный разговор, это движется поезд? А в «Наталье Тарповой», когда персонажи о себе в третьем лице говорят, тоже Мейерхольд? Или когда на первом плане действие, а на втором тоже оно, но в зеркале под углом повешенное и совсем другое, как жизнь раскадрованная, неизвестно откуда взявшаяся, а это мы располагались за ширмой так, чтобы в это зеркало попасть?

Нет, это не Мейерхольд придумал, это голь придумала, что на выдумки хитра, ни у кого, кроме как у поэзии, не учившаяся, чудом догадавшаяся, что его место в театре. И голью этой был Игорь, мальчишка из Екатеринославля, сын жандармского полковника, поэт-заумник, друг Маяковского, последний настоящий левый. Никому ничего не доказывать — вот главное. Ему доставляло удовольствие театральное занятие, этого было больше чем достаточно. Он хотел в дырку сцены, как Подколесин в окно, выскочить. Не удалось. Мейерхольд, Мейерхольд, в конце концов, каждый сам себе Мейерхольд! Если он такой, каким я его по Херсону помню, когда из ямы выгнать меня хотел, — тощий, всклокоченный, чума с напомаженными губами, — и не придет. Такому никто не нужен.

Мучительное лето, ничего не заработали, друзья распихали нас по квартирам, кормили, как могли, даже вечеринку после гастролей Лилечка у себя устроила.

— Ну вот, — сказал Игорь. — Побирушки приехали. Сколько я живу, сам себя прокормить никогда не мог, а тут еще целый театр на мою голову.

Кто-то спросил:

— А Всеволод Эмильевич так и не пришел?

— Не пришел. Странно, играли все-таки в его театре…

— А ты его хорошо пригласил?

— Я ему даже письмо послал.

— Страсти, страсти, кто-то взял и, наверное, ему специально тебя и перехвалил.

— Что же здесь плохого?

— Вы, Игорь, очень не искушены в интриге, очень.

— Да ну ее к ляху!

— Игорь, а что Луначарский? — спросила Лиля.

— Молчит. Обещал перевести театр в Москву, а теперь молчит. Может, мы его гастролями напугали?

— Жаль, нет Володи, хотите я пойду с вами?

— Лиля Юрьевна, дорогая, любимая, да забудьте вы обо мне, все хорошо, мне оперетку в Москве предложили, я у вас оперетку поставлю.

— Игорь, вы несерьезный человек, я думала, что-то изменилось…

— Меняется, Лиля Юрьевна, к несчастью, меняется, а я не хочу, не хочу.

Он замотал головой и спросил:

— А помните мою мартышку?

— Как же, как же! — оживились за столом.

— Все помнят? Хотите, я вам сейчас новый номер покажу?

— Обязательно!

— Эмилия!

Он всегда просил меня встать и начинал свой знаменитый номер с прыжка мне на шею, он прыгал и садился, как птица на ветку, я не чувствовала тяжести, тут главное — не испугаться.

— Это, господа, так называемая биомеханика, — откуда-то сверху заявил он, а потом, воплотившись — другого слова не подберу, — воплотившись в обезьяну, начинал меня гримировать, обезьяна превращала человека в обезьяну. Когда я первый раз этот номер узнала, мне стыдно было смотреть, как уродуется лицо любимого человека, он становился страшно некрасив, будто приоткрывалась какая-то тайна, она должна была быть известна мне, только мне, я не хотела, чтобы его таким видели другие, но потом страстные ноздри незнакомого чудовища, оттопыренные губы, беспомощное выражение глаз вдруг стали вызывать во мне такую нежность, что я плакала, пока он проделывал надо мной всякие штучки, я плакала и без усилий становилась похожа на обезьяну, а публика надрывалась, им казалось, что так нужно по сюжету.

— Игорь, я дура, — сказала Лиля Юрьевна и встала. — Володя вам, уезжая, презент оставил.

— Правда?

Мы все ждали, пока она подойдет к большому шкафу и, сообразив недолго, где может лежать презент, достанет из нижнего ящика сверток, на котором чернилами написано: «Игорю».

— Он сказал, вы единственный, кто оценит, — сказала Лилечка не столько ему, сколько присутствующим, и протянула сверток.

Там была желтая кофта! Надо ли объяснять, что такое желтая кофта, она сияла, как эпоха, ушедшая эпоха юных головорезов и самоубийц, желтая кофта, как солнце, письмо из прошлого, желтая тряпка, которую Маяковский надевал в шестнадцатом, чтобы дразнить мир. Игорь только слышал о ней, а теперь держал в руках, как археолог, чьи раскопки были безуспешны, их пора свертывать, но вот копнул последний раз символически и наткнулся лопатой на что-то твердое, плита, смахнул пыль ладонью, увидел письмена и догадался, что нашел Трою.

«Он сейчас заплачет, — подумала я. — Ой, как нехорошо».

— Я, — сказал Игорь, — я, знаете ли, дорогие мои, на старости лет становлюсь сентиментальным. Хотите, мы вам с Инкой за доброту вашу споем, а Володя сыграет, мы для друзей споем.

Мы пели трио в хорошей лефовской компании после провальных гастролей, на которые не пришел Мейерхольд, мы пели, как нищие, как юродивые, смешно и жалобно: «Ой, ты моя дивчинько, ой, ты моя гарнесенька».

Они гуляли по городу.

Он доверял Москве, она была для него необременительна, подвижна, легка, и только Эмилия знала, сколько в ней яду. На Москве-реке он сбежал вниз, лег на песок в чем был, а был он в единственном своем нарядном костюме, подарок американского шурина, полежав немного, стал зарываться так, чтобы струйки песка заползали медленно в носки, в карманы.

— Игорь, что ты делаешь? — крикнула Эмилия, а он брал песок в ладонь и сыпал на себя, сыпал, и становилось ясно, что дело не в костюме, а в наслаждении.

— Я, как червь, люблю копошиться под солнцем, — сказал Игорь, когда она села рядом. — Мне уже не помочь, Милка, я это чувствовал, когда сюда ехал. Мне не оценка — подсказка была нужна. Я ведь все делаю только для своих, мне компания нужна.

— А мы чем тебе плохи? — спросила Эмилия.

— Вы не плохи, вы — свои, вы — исполнители и делаете то, что я хочу, вы — счастливые дураки, а они должны посмотреть и сказать: «Да ты не изменился, Игорь, мы тебя узнали».

— Они так и говорят.

— Мало ли что они говорят! Я на крючке, понимаешь, на крючке у театра, а я этого не хочу, не хочу! Пасеку, что ли, построить, да пчелы, боюсь, закусают. В Париж к Илье сбежать?

— А мы?

— Что «а мы»? Я тебе должен что-то, ты случайно встретила меня, могла другого встретить, что я тебе должен?

Она поднялась и пошла.

— Милка, не уходи, ты думаешь, почему я никуда не убегаю, потому что вы — обуза на моих плечах, потому что Наташа, Танька, ты, Володя, Маяковский — я ко всем жутко привязан, а где моя свобода, где былая свобода моя?.. Будем обретать, — неожиданно серьезно сказал он. — Будем обретать. Они, чудаки, не понимают, что нужна альтернатива, что это хорошо, что такой несерьезный человек, как я, нашелся, они же мертвые. Ты думаешь, случайно Мейерхольд не пришел, нет, он уши заткнул, ни о чем слышать не хочет, значит, нервничает, поверь мне, он сорвется, и очень скоро. Щедрости не хватает, — вдруг сказал он. — До чего же все вокруг жадюги!

— Жили двенадцать разбойников и Кудеяр-атаман, — неожиданно шаляпинским басом запел он. — Много разбойники пролили крови честных христиан.

Он подхватил Эмилию на руки и понес вверх, к деревьям.

— Люби меня, Милка, люби меня, хлопушечка.

— Игорь, Игорь…

— Люби меня, Буратино, дивчинка ты моя рыжая. Как я хочу, Милка, чтоб ты всегда ощущала себя красавицей. Все, кто любит меня, красавицы. Ты красавица?

— Я красавица, — ответила Эмилия.

— Скажите, Эмилия, — спрашивал ее через несколько лет в Днепропетровске старший следователь ОГПУ Гринер. — Вы умная женщина, скажите, зачем ему понадобилось подавать заявление в партию именно у нас в Екатеринославе, где его отца, жандармского полковника, до революции каждая собака знала? Это же уму непостижимо! Зачем себя обнаруживать? Что ему так в партию приспичило, если честно?

Эмилия не знала. С того дня, как он бросил все в Москве, уехал на Украину в двадцать седьмом и позвал их за собой, она просто чувствовала, что ему так надо, может, хотел быть ближе к детству и в то же время не потерять ее и Володю, может, просто боялся одиночества, жену и дочь он оставил в маленькой комнате в Москве в Кисельном переулке, выменянной на огромную петербургскую, все ему хотелось начать сначала, в возвращении сюда он видел спасение.

— Он, конечно, очень талантливый человек, — сказал Гринер. — Но совершенно необязательно было посыльного в Ревизоре под вождя гримировать: усы, бурка. Какие здесь могут быть художественные корни?

— Не знаю. Может быть, Пушкин?

— При чем здесь Пушкин?

— Он часто говорил: «Всему едрён корень Пушкин».

— Вот видите! — Гринер захохотал, он был ласков и немножечко растерян сегодня, она привыкла, что он всегда торчит у них в театре за кулисами, пользуется у актрис успехом, трое из них даже детей назвали его именем: Эдуард.

А она почему-то, глядя на Гринера, всегда представляла, каким он был в детстве: маленький, аккуратный мальчик с отложным воротничком, в бархатной курточке, такая поставленная на табурет статуэточка.

— Едрён корень, — повторил Гринер. — Едрён корень. — И вдруг неуверенно попросил: — Вы не могли бы лечь рядом со мной сейчас? Я могу научить вас многому…

Все оказалось совсем нестрашно, бархатный мальчик проговорился, она вспомнила китайца, прачечную, слова Игоря, когда она на вчерашнем спектакле бралась за веревку, готовая прыгнуть с колосников, чтобы, пролетев над головами зрителей, приземлиться в центре зала: «Все, Милка, ошибешься — останется мокрое место», — вспомнила, как, прыгнув, бежала от диких зверей, бегущих за ней по всему периметру зала, вспомнила Володю, Игоря, как уводили их вчера.

Рычали с экранов ненастоящие львы, вскрикивали перепуганные зрители.

— Это ты меня научишь? — переспросила Эмилия и расстегнула юбчонку. — Чему ты меня можешь научить, Гринер? Ну давай, учи.

Он пришел и спросил вчера княжон:

— Куда?

— В Константинополь.

— Как, без меня?

— Игорь, вы сумасшедший, у вас жена, ребенок…

Он не любил, когда произносили всуе эти два дорогих для него имени, он взрослый, ему три года, он сам решит, что ему делать.

И вот сегодня надо было решать: остается ли он в Тифлисе или с ними в Константинополь?

В Константинополе отец, мать, брат, в Константинополе — Кирилл, из Константинополя можно попасть в Париж к Илье, здесь же любимая жена, любимая дочь, уважаемый тесть и один путь — в могилу.

Неужели он неудачник? От неудачника слышу! Его просто развратил Тифлис, праздный город, где деньги умеют делать из воздуха, когда они нужны, где люди притворяются щедрыми, а сами сидят на миллионах. Пусть сидят, это не его миллионы, он уезжает в Константинополь. Избавить от позора жену, дочку, почтенного тестя. Механизм самоубеждения работал последовательно и ясно. Наташа, прощай! Прощай, Танька, прощай, Тифлис, неразрешимые заботы.

Если есть на свете человек бесполезный, то это он, Игорь. И он ничуть не стыдится своей бесполезности, просто хочет избавить от нее других.

Княжны были сестры-красавицы, дочки Кетеван Андроникашвили, они любили его обе, вчера он безумствовал ради них, пел, паясничал, читал стихи. Они не находили его стихи гениальными. Дурочки! Да Господь с ними, стихами, но он-то сам, он-то сам приятен им? И выяснялось, что приятен. Одна отворачивалась, считая звезды, пока он целовал другую: другая, нацеловавшись, с невинными глазками бежала на веранду к маме, отчитываться за проведенный день, а он целовал оставшуюся. Боже, как хорошо! Если что в Тифлисе и хорошо, то это целоваться в саду поздно вечером, здесь все целуются, город бесстыдный, и, чтобы воспеть достойно это бесстыдство, нужен был 41° и стихи, сочиненные им, Ильей и Кручем. Когда они поняли, что нормальная температура тела для них 41°, то и возникла идея компании с таким названием.

Чуть-чуть больше счастья, везения, денег — и все могло бы получиться. Знаете, как это удивительно — никогда не сочинять стихов и вдруг в возрасте трех лет сочинить лучшие на свете?

Он дошел до крайней точки своей ненужности и нищеты, он дошел до поэзии, до «41°». Дальше ртутный столбик не поднимался. Значит, это его судьба каждый раз доходить до края, чтобы себя понять? Что делать, если в нормальном состоянии он мгновенно успокаивался, ему достаточно было крошки на столе, матраца на полу, копейки в кармане, чтобы успокоиться.

Он был человек праздный. А Тифлис и Наташа убедили его, что непраздных людей на свете не бывает, что это нормальное положение для трехлетки, — ничего не иметь и ничего не делать, — трехлетки с дипломом Московского университета, классного юриста, и, когда кровь закипала от нелепости, несправедливости всего этого, возникали стихи, возник «41°», и вот уже Илья пишет из Парижа, что он, Игорь, имеет успех, что приезжать в Париж надо немедленно, создан парижский филиал «41°».

В Париже читают его стихи, ждут, а здесь, в Тифлисе, он иждивенец у собственного тестя, полное ничтожество. Чего доброго, скоро и гением обзовут, судьба, как у гения, непризнанная, трагическая. Да не дождутся! Мысли кипели в разгоряченном мозгу, булькали, мысли аккомпанировали поступкам, решениям, он прислушивался к бульканью.

Итак, за семь лет его женитьбы по любви выяснилось: а) любим женой, б) способен нравиться всем, кто ему нравится, в) никому не нужен как юрист, г) несомненно, обладает актерскими способностями, д) неплохой художник ж) хороший поэт, з) прекрасный отец, никудышный издатель, никудышный муж, хороший сын, и теперь есть шанс доказать это — рвануть к старикам в Константинополь, вот радости-то, они изгнаны и разорены, у него ничего не получилось в Тифлисе, они поймут, и можно начать все сначала, вместе, а когда придет удача, вызвать в Константинополь Наташу, она поймет, а может быть, кто знает, и тесть сорвется со своей железной дороги, и тогда уж точно в Париж, к Илье, где «41°», где слава.

Когда стряпающая на кухне Наташа вернулась в спальню, то увидела, что мужа, оставленного ею без присмотра на пятнадцать минут, не больше, в постели слабого, не оправившегося еще от недавно перенесенной малярии, в комнате нет, а окно в сад открыто.

Пароходик из Батуми, пароходик из Батуми, набирающий пары в Константинополь, чем хорош? Тем, что качка не мешает мусульманам молиться на палубе, а молитва — блевать через борт. Молятся и блюют, блюют и молятся.

Игорю не грозило ни то ни другое. Радостно, что княжны заперлись в каюте, чтобы он не видел их плачевного состояния, а мать их, грандиозная Кетеван, в зеленой шали, с янтарным гребнем в волосах, появлялась иногда, чтобы сделать кому-то наверх громогласное заявление «Я проклинаю это идиотское путешествие!»

Но то княгиня, а Игорь, сделавший первый шаг к свободе, благодарил судьбу, что здесь он равный среди равных и даже способен оказать помощь какому-нибудь уже совершенно неподъемному грузинскому коммерсанту, чтобы услышать сдавленное: «Ой, дорогой, как только это кончится, я обязательно найду вас», — и ведь найдет, если не забудет, и напьемся, и споем, и поплачем, потому что тифлисцу потерять Тифлис гораздо страшнее, чем Игорю. Все они бежали от голода, от неизвестности, от большевиков, уже оккупировавших Азербайджан и теперь обнюхивающих свободную грузинскую республику. Они бежали, потому что все бегут, потому что человеку не дано понять, что его ждет, но дано почувствовать опасность для себя и близких, они бежали от опасности. Каждый бежит по-разному кто навсегда, кто, чтобы вернуться, кто богатым, кто бедным, один, готовясь к побегу годы, другой — охваченный паникой в минуту, и только для Игоря все происходящее было прогулкой, ехал навестить родных, даже не попрощавшись с женой, дочкой, тестем, чтобы не превращать прогулку в разлуку. Хвала княжнам, случайным и не до конца обольщенным подругам, хвала их решимости покинуть Грузию, повлекшую за собой его решение навестить родных. Брат бежал в Константинополь с врангелевцами, родители вслед за ним добрались как-то из Екатеринославля, не хватало Игоря, и вот он едет.

Верующие, завидев Константинополь, рванули на берег с такой яростью, будто до сих пор притворялись. Сундуки княгини начали сгружать с парохода под наблюдением ее брата Георгия Эрастовича, сама же княгиня усадила заплаканных дочек в ландо и укатила, забыв оставить Игорю адрес.

Он пошел себе. Запах моря вытеснило запахом смолы, ее варили в бочках, постоянно помешивая, иначе застынет. Мальчишки, перебегая от угла к углу, совсем маленькие, швыряли ему в спину камушки. По мостовой текли струйки грязи, еще глубже, в городе запах смолы сменился запахом отбросов и над всем этим пронзительные до безобразия, меры не знающие звуки продавцов фруктами и сладостями, лудильщиков, чистильщиков обуви, муэдзины голосили на минаретах, вознося весь этот гам к небу, и полное отсутствие женских голосов. Женщины в Константинополе молчали. Может быть, это и хорошо.

Он любил толпу, в толпе тепло, и какая-то неопределенная мысль заполняет тебя в соседстве с такими же, как ты, взмокшими, Богом забытыми и неприкаянными, и колышется, колышется. Он был готов к жизни в толпе. Ты идешь вместе со всеми, или тебя сдавливает и несет поток к совершенно не известной никому из людей цели, может, спасти кого-то, может, убить, неважно, за последствия не отвечаешь, тебя несет, сам не знаешь, в чем участвуешь, и не пытаешься узнать, нельзя поднять головы, тебя толкают в спину, а небо смотрит на движущуюся человеческую лаву внизу, она наполняет все от моря и до моря, и хохочет Бог-солнце. Игоря успокаивала мысль, что, даже если ничего и не получится, он всегда может стать одним из них.

Соотечественники и в изгнании не изменяли себе, они попадались всюду, их отличало высокомерие, будто это не старая, разношенная калоша Константинополь вместил их, а они облаготворили его своим присутствием. Очень деловые, очень, а на самом деле несчастные, нищие люди. Цокают каблуками, зубами цокают, а руки у них мокрые от беспокойства и животы подвело. Но зато, где бы они ни были, они расцвечивают жизнь, как расцвечивают ее дети, главное — не относиться к ним серьезно.

Турок дергал Игоря за полу пиджака, он был увалень и драчун, он был турок.

— Тебе нравится мой костюм? — спросил Игорь.

Турок пыхтел и задирался. Синяя рубаха вылезла из зеленых шальвар, показался тугой, как орехами набитый, волосатый живот.

— Хорошо, — согласился Игорь. — Будем драться.

Как дерутся трехлетки? Трехлетки дерутся честно, они еще не научились приемам, не знают правил, которые так легко нарушить. В свои двадцать пять турок знал ненамного больше.

На узкой улице не разойтись, турок оттолкнулся от стены и прыгнул на Игоря, Игорь увернулся, турок шмякнулся.

— Ему нравится мой костюм, — объяснил Игорь набежавшим зевакам. — Я предложил ему поменяться.

Толпа молчала, ее не интересовали причины, турок летел в Игоря, как шар, Игорь уворачивался.

Наконец им обоим это занятие надоело.

— Я с того берега, — сказал Игорь. — Черное море большое, мы соседи. Бери костюм.

Не стыдясь присутствующих, здесь же, на улице, он стянул с себя брюки, сложил аккуратно, штрипка к штрипке, протянул турку вместе с пиджаком, толпа оценивающе зашумела, ей понравилось его золотистое тело атлета. Турок снял с себя турецкое и отдал Игорю. Выглядел он похуже.

— Брат, — сказал Игорь, чтобы ободрить турка. — Чего там — одна семья.

Герасим Львович открыл дверь. На пороге стоял в лиловых шароварах, красной чалме, синей рубахе мусульманин с очень знакомым лицом. Он беспрестанно кланялся.

— Мой господин, — сказал мусульманин, — передает привет своему отцу и учителю и предупреждает, что сегодня вечером после посещения ряда портов Средиземноморья он навестит Константинополь.

Все делают деньги, как умеют, идея «41°» в Константинополе закисла, Кирилл не справился, ему не хватало Игоревых бодрости и легкомыслия, родители тоже жили ненатурально бедно, брат обучал за гроши играть в теннис какого-то пашу, его за это кормили бесплатно. Восток диктовал игру, он с любопытством рассматривал русских, как допустивших в своей стране безобразие, с любопытством, но без всякого сочувствия.

— Здесь невозможно, — в волнении говорил Кирилл. — Пойми, здесь не нужны стихи, здесь только торгуют и жрут, жрут и торгуют.

— А интеллигенция?

— Что ты называешь интеллигенцией? Если в морду не дадут уже интеллигенция.

А в Париже, где их ждали уже год, Илья устроил Большой заумный ряженый бал в их честь, об этом писали здешние газеты, и все безумные-заумные художники, литераторы, все веселые люди танцевали на том балу, рулонами туалетной бумаги свисали повсюду их стихи, исполненные графически лучшими художниками Парижа, и самые красивые манекенщицы этого города отрывали изящными пальчиками куски рулонов и продавали в аукционе на метры. Там пили и орали в их честь всю ночь, им икалось здорово в Константинополе, так о них вспоминали. Илья был счастлив, он готовил прорыв «41°» в город мира, он подготавливал триумф, их общий, он привез в Париж картины Пиросмани и стихи друзей. Теперь он ждал только их самих.

Кто, кроме Игоря, мог поставить этот бал, где Илья нашел режиссера?

В Тифлисе они уже задумывали что-то подобное, но вовремя спохватились, что их сочтут за умалишенных, а в Париже все можно, потому что Парижу все равно до конца неясно, о чем идет речь. Это был не бал, а парад изгоев, выскочек, людей на пороге мировой славы или уже переступивших порог. Принцип был толкнуть и отбежать в сторону, любуясь последствиями толчка, любуясь преображенным залом, в разрушении и переменах вся красота, в немыслимом соседстве: классический балет под джаз, гавайские гитары, японские щипковые, хор казаков — все это, конечно, красиво, но на вкус Игоря немножко подлакировано, мало одной богемы, нужны были увечные, нищие, какие-нибудь девки с панели, карлики, но Илья уродства не признавал. Только лучшее в их честь отдал Париж. Гончарова и Ларионов, Цадкин и Пикассо, Судейкин и Матисс. Гений Ильи ради друзей сметал все препоны на своем пути, но ему нужны были подкрепление, помощь.

Но какие ни задавай балы, а стихи не пишутся, не пишутся, они должны были встретиться, чтобы спросить друг друга: «Где стихи?»

Илья и не знал, что торгует беспардонно воздухом, что стихи не пишутся уже давно, хотя их поэзия всегда была именно воздухом, ничем, но оказалось, что как раз этого товара не хватает, всем надоели версия, предположение, философия, мысль, все находились на пороге нового, но, чтобы взлететь, нужно набрать в грудь воздух, а тромб мысли, тромб скорби мешал пробиться к этому новому, тянулся за искусством шлейф печали, оно хотело умереть красиво и всех увлечь за собой, а они трое просто не вникали в предсмертный лепет, просто не понимали, о чем идет речь, трехлетние, и к чему этот чахоточный румянец в бледных лучах заката? Там, на Родине, они были на обочине, о войне и революции знали в Тифлисе из газет, издалека, и в то же время они были русские, все понимали, но отказывались агонизировать вместе с этой несчастной страной. Да здравствует мирсконца! Они начинали с конца, и это совпало с Парижем, потому что Париж любит начинать с чего угодно, ни на йоту при этом не меняясь.

Поиски шли в веселом направлении, необходимо было создать новый алфавит, новый словарь и, если повезет, — новый язык. Они его создали. Возможности звука были неисчерпаемы, смысла же — ограниченны. Да здравствует фонология! Она взрывала слово изнутри, как динамит. Они принимали мир как он есть, со всеми помехами, они вслушивались в помехи, помехи заглушали слово, о смысле оставалось лишь догадываться, и они догадывались, и это был уже новый смысл. Как такая игра, такой мирсконца мог не понравиться Парижу? И был устроен бал в их честь, где самые красивые женщины и самые талантливые мужчины, где повсюду был рассыпан Ахиниан, слово, выдуманное Игорем, в нем и ахи, и ад, и ахинея, и океан, чего только нет в нем, море смыслов. Бал был поводом встретиться, бал был поводом пережить то, что уже пережила Россия, но пережить так, чтобы удар пришелся не по Парижу, а по искусству. Хотя это только кажется, что они чего-то боялись, они с надеждой смотрели на гуннов. Как людям пресыщенным, им втайне не хватало страха, боли, острых ощущений. Но лучше без социальной революции, да здравствует революция в искусстве! Холсты в конце концов можно было выбросить на помойку, рукописи туда же, но если они еще и продаются, если они еще и предлагают увлекательный мир, которого никогда не будет в реальности, пусть развлекаются, пусть увлекают, пусть живут. Гармония придет вместе с благосостоянием, Париж принесет славу и купит артиста вместе с потрохами, да здравствует Париж!

Гремит заумный бал, сколько лиц, стоящих внимания, сколько ног, этим вниманием не обойденных, тонны красоты и таланта, рулоны стихов.

«Я зашвырнул бал ряженых, заумный бал, в закат зашвырнул, чтобы не в Париже, а в золотом облаке константинопольского заката повис над городом, а мы с Кириллом молча наблюдали. Привет вам, братья, мы тут, мы слышим вас, спасибо, спасибо, да что же вы, куда вы смотрите, мы здесь, в Турции, а, черт, закружились совсем от счастья, пьяницы!»

Кончался бал, никто ничего не понимал, но всем к концу ночи стало ясно, если душа человека объединяет в себе несоединимое, то оно, несоединимое, получает право объединиться и наяву. Душа человека гармонизирует мир, только гармонизирует его странно, переворачивая, не считаясь с действительностью, подчиняя все произволу звука. Оказывается, мир звучит, человек дышит, ребенок прислушивается, и хаос не так страшен, он даже способен убаюкать ребенка, чтобы тому приснились счастливые сны.

С издательством не получалось, в парижской визе тоже отказывали, как юрист он был никому не нужен, работы не было. Это становилось уже наваждением, работа чуралась его, он был рожден не для денег, и тогда извлекались на свет неосновные его умения.

— Мой милый, — говорил певец. — Турки тоже люди, им нравятся те же женщины, что и нам, перестанем притворяться целками и подарим туркам наших дам. Тем более если за это платят. Мой ресторан в вас заинтересован, вы лысый, это плюс. Кстати, когда вы облысели?

— Сколько себя помню.

— Вы остроумны, опыт конферанса у вас есть, что мы теряем, а? К тому же вы мой коллега, поэт, я выпущу вас в программе. Только не отвлекайте девочек от работы, — попросил он. — В конце концов, у них такое грустное занятие.

После ночных представлений домой возвращаться было поздно. Эстер покорила его сердце. Все они время от времени находились под покровительством сердобольного певца, но сейчас она была свободна и влюблена в Игоря.

— У тебя большое будущее, — говорила Эстер. — У тебя такое тело! Ты очень гибок и подвижен. О, как ты подвижен, — повторяла она в постели, когда Игорь исполнял свой репертуар, внося в него кое-какие новинки. — Для трехлетнего ты знаешь слишком много. У тебя большое будущее.

Если Игорь не тратил зарабатываемую мелочь на константинопольских родных, на Эстер, то отсылал с оказией в Тифлис. Цель отъезда он объяснил в письме, Наташа поняла и теперь вместе с дочкой ждала денег, чтобы приехать, и тогда уже все вместе в Париж.

Он мечтал научить ее всему, чему сам научился у Эстер, он всегда думал о ней, когда занимался любовью с другими, и потому она держалась за него, как за неверного человека. Он убедил ее, что греха на свете нет, кроме убийства и подлости, а если нет греха, то нет и ежеминутного раскаяния. Очень неуверенная в себе, в его объятиях она обретала простой женский смысл существования, она никогда не думала, что муж и жена могут так сильно и долго любить, что постель — не обязательство, не жертвоприношение, а постоянная игра двоих, их шепоты, звуки, их губы и руки. Она всегда грустна, он постоянно весел, и над ними грех, раскачивающийся, как пузырь, как фавн. Наташа ждала ночи, как времени уроков, и никогда не спрашивала Игоря, откуда он набрался новых знаний.

— Ты гадкая толстуха, Эстер, — говорил Игорь. — Ты держишь меня за член, как за палку, и смеешься, когда мне больно.

— Я тебя съем, — отвечала Эстер.

Конечно же, он был человек несерьезный, но никого не обманывал, не предлагал себя в поводыри. Конферансье в ресторане лунного Пьеро, любовник толстухи Эстер, поэт, чьи стихи нигде, кроме Парижа, не нужны, непутевый муж, непутевый сын. Он выходил на эстраду и понимал, что никогда не чувствовал бы себя так свободно, если бы на него не смотрели. Это были и поддержка, и ожидание, и недоброжелательство, и сглаз. Это были люди, лишенные воздуха приключений, необходимо было пригласить их за собой, но им нужны были гарантии безопасности, а для этого требовалось пройти по проволоке над их головами без лонжи. Для этого требовалось пренебречь ими, чтобы они запротивились невниманию, попросили: «Мы тоже хотим, мы тоже», — и только тогда барственно позволить, протянуть руку. Ах, какое наслаждение!

— Если ты вернешься в Россию, — говорил Герасим Львович, — они никогда не простят тебе, что ты мой сын. Классовая принадлежность будет решать все. Сын жандармского полковника.

— К тому времени все забудется.

— А-а! — махнул рукой Герасим Львович. — Твое счастье, что ты легкомысленный человек! Забудется! Только это и не забудется, они ведь будут бдеть теперь всю жизнь. И правильно. Надо уметь охранять свое добро.

И начинал рассказывать о методах царского сыска, о системе вербовки агентов, о проведении обысков, о внутренней структуре. Как постепенно ржавчина разложения проникла и в их епархию, как стали они неразборчивы в подборе агентов. В чем виновен царь, почему проиграло белое движение, и так далее, и так далее.

— К мысли о порядке я пришел в твоем возрасте, — говорил он. — Россия все-таки очень разгильдяйская страна, по своему сыну знаю, и потом у каждого из нас — великая идея, а что может быть опасней?

Он объяснял, почему слово «жандарм» на Руси стало нарицательным, он объяснял, что человек, монотонно выполняющий одни и те же функции, кажется окружающим смешным дураком, клоуном, а без этих людей, стоящих, как столбы, Россия рухнет, что и случилось. Да мало ли о чем он говорил, и слушалось, потому что тон разговора всегда был не назидательный, а дачный, возвращал в детство.

— Ты удивительно несерьезный человек Игорь, — иногда останавливался в разговоре отец. — Ведь ты очень рано понял, чего хочешь, почему же ты сейчас мыкаешься, ищешь?

— Я меняюсь, папа, — сказал Игорь. — Понимаешь, большего я тебе сказать не могу, я все время меняюсь.

— По-моему, ты просто чудовище! — смеялся отец. — А ответственность за семью?

Тут Игорю было что возразить. Нежная волна сочувствия к оставленным им прикасалась к сердцу, и становилось ясно, что он не одинок, что он здесь, чтобы увезти их в Париж, что скоро Наташа убедится в его таланте, хотя она ненавидит, когда он говорит об этом.

— Люблю, люблю, — твердит она. — Я счастливая женщина, люблю тебя, люблю.

Как хочется к ним! Но еще немножко этого зачумленного Константинополя, нелепо вернуться ни с чем. Нет, все-таки надо пробиться в Париж.

Что ему делать в Тифлисе? Там он уже перепробовал все, любое его занятие почему-то очень быстро приобретало оттенок шутовства: то ли жизнь издевалась над ним, то ли он над жизнью. Организовал юридическую контору в помощь русским контрагентам казны, но грузинское правительство отказалось рассматривать дела русских, контора лопнула, нанялся чернорабочим в винный погреб, стал своим, надорвался, проработав неделю, от непривычки восемь часов таскать тяжести, был даже, правда, очень недолго представителем американского консульства по вопросам помощи армянам, кстати, от этих самых турок, среди которых он, и пострадавших.

Но история с ишаком превзошла все начинания. Кручу пришло в голову, что спасение в ишаке, надо купить ишака и стать ломовым извозчиком, они присмотрели скотину, купили и теперь проводили дни в томительном шатании по городу вместе с ишаком, приставали к встречным, предлагая перевезти любую рухлядь в любом направлении. Что-то они делали неправильно, на них сердились, к ним относились несерьезно, несмотря на всю серьезность их намерений. Но дело было не в отсутствии работы, а в том, что ишак оказался прожорлив, как ишак: он съедал больше, чем они. Чтобы прокормить ишака, пришлось потратить все сбережения, которых и так было со слезу, Игорь продал золотые часы — подарок тестя, но ишаку и этого оказалось мало, приходилось чуть ли не воровать, чтобы прокормить его, это уже приобретало характер наваждения, становилось целью жизни, Игорь возненавидел Круча и, только когда наступил черед нести продавать книги, решительно заявил: «Скорее продам этого проклятого ишака!»

Круч не возразил, и на этом коммерческое предприятие самораспустилось.

Что-то было в этой истории для Игоря поучительное, может быть, знак свыше, что коммерцией заниматься ему не стоит, он не для денег родившийся, что-то было. Эту историю с ишаком он долго помнил.

Была еще одна, но уже совершенно другого рода и такая роскошная, что крах ее привел Игоря к мысли о самоубийстве.

Очень красивая идея, лежащая на поверхности, но пришла она в голову ему, именно ему, относящемуся к жизни и ее возможностям непредвзято, без груза опыта. Ведь это было же так очевидно! Через Тифлис бежала на Запад вся русская художественная интеллигенция: режиссер Евреинов, художник Судейкин, десятки несчастных, растерянных людей — нужно было их остановить, оставить в Тифлисе, образовать центр русской культуры с театром, обязательно с театром, который мог бы возглавить ну хотя бы тот же Евреинов, это же так понятно, так просто! Грузия никогда не была слишком националистической, христианство придало ей широту, помогало принять в свою кровь кровь чужой культуры. Нужны были деньги, и он бросился искать их под страшные проценты, к кому только не обращался, даже в Америку писал Наташиному брату, верному другу Мише, просил всего лишь о тысяче долларов, но тот, обычно безотказный, их почему-то не дал, и тогда Игорь обратился к грузинскому правительству, предлагая сделать такой центр национальным, и оно, представьте себе, согласилось. Он убедил их, что это выведет Тифлис на уровень европейских городов, художники могут не бежать дальше, когда появится смысл остаться в Тифлисе. Он задыхался от масштаба начинаний. Трудно было с помещением, но Игорь договорился об аренде крупного кинотеатра, правительство восторженно подписало приказ о создании центра, эмигранты из России уже не колебались остаться, но оказалось, что кинотеатр принадлежит какой-то бельгийской фирме, фирма подала в суд и тяжбу выиграла. Дело затягивалось, правительству все это порядочно начинало надоедать, все вспомнили, что идет война, революция, с Игорем старались не встречаться, но обиднее всего, что настоящей причиной неудачи была, конечно, никакая не бельгийская фирма, не революция, а местная аристократия, не без основания приревновавшая Евреинова и всю остальную братию к своим женам. Вот богема! Не могли потерпеть!

Проект погиб, и Игорь впервые обвинил себя, а не случай; все, что исходит от него, обречено на провал, нет в нем солидности, прочности, чтобы убедить людей не на час, а надолго, он только умел обворожить, привлечь, но, стоило возникнуть чему-нибудь другому, они забывали о нем как о пустяке. Он впал в уныние на целых три дня. Позже он поймет, что ошибка была не в нем, а в грандиозности ожиданий.

А нищета брала свое, ворчал тесть — начальник путей Закавказской железной дороги, жаловался, что работать все трудней, презирали соседи, недоумевали родственники, и все держалось на милости Наташиного брата, его друга по университету, он слал и слал из Америки доллары, что мог, сколько мог, они жили на подачку, хуже всего, что они привыкли так жить.

И здесь спасли стихи. Когда появился первый и он прочел его Илье, тот сказал не задумываясь: «Ты великий поэт, я всегда подозревал, что в твоем случае не все так просто».

И прочел свои. Так в один час родились два великих поэта, а Круч еще до того был великий, он ездил с Маяковским по России, читал стихи, с него, собственно, все и началось, он был равнодушен ко всему до гениальности, его стихи были слепком этого равнодушного отношения к действительности, были объективны, они таким ровным равнодушным светом освещали предмет, что вы видели все сразу и не узнавали знакомое.

Так возник «41º», еще раз подтвердив, что искусство не выбирает, где и когда родиться, строчки возникают одинаково ценные и в саду, и в сортире.

А теперь Илья в Париже, он, Игорь, в Константинополе, Круч в Москве, и стихи не пишутся, не пишутся.

Когда там же, в Тифлисе, он обнаружил в себе умение паясничать и любовь к этому занятию, стало ясно — с голоду не пропадет. Он нанялся вторым актером в Театр миниатюр.

Он любил воплотиться в обезьяну и взбежать, стоя на месте, по вертикальной стене, так что публика вскрикивала от изумления, и, конечно же, танцевать, не танцевать даже, а двигаться, двигаться, как на войне под пулями, под музыку пуль, ловко уворачиваясь от смерти, он танцевал, как на раскаленной сковороде, танец его был чем-то средним между степом и танго, ритм ломался, томное без перехода становилось звонким, он танцевал бездумно, это было самое трудное, а всем казалось, что в танце его присутствует расчет. Никакого расчета — одна координация и решимость. И еще любовь к возможностям своего собственного тела. Наташа часами могла разглядывать его тело, водя пальцем по изгибам мышц. Было не щекотно, было приятно.

Он открывал каждый день собственные умения и не успевал удивляться самому себе.

— Тебе тщеславия не хватает, — заявил Илья.

— Честолюбия, — уточнил Круч.

— Нет же, именно тщеславия.

Пусть спорят, он прекрасно знал, чего ему не хватает, — ума, и слава Богу! Ему всего три года, он еще успеет поумнеть.

В Театре миниатюр его окружали женщины, женщины, женщины. Они были лучшие из женщин, они были актрисы, они были танцовщицы, после своих номеров они пахли как звери, звериный запах мешался со сладким запахом духов, и в этом облаке хотелось и жить и умереть.

Он всегда предпочитал актрис другим женщинам — за понятливость, за отсутствие претензий, за любовь к короткой, ни к чему не обязывающей встрече, за изысканность, за вульгарность, за прямоту, когда на другой день о возобновлении отношений не могло быть и речи, одним словом, за целомудрие и невинность.

У них была общая любовь с Ильей к Сонечке, неотразимой в костюме парижского гамена. Илья был очень несдержан в своих чувствах, до задыхания, до соплей, у него менялись цвет лица, голос, даже поэтическая манера менялась, а это уже черт знает что такое! А так как Сонечка была не только очаровательна, но и близорука настолько, что могла их перепутать, Игорь, чтобы избежать недоразумения, уступил ее Илье. Да здравствуют театральные нравы и традиции!

Он понимал Мольера и не любил Чехова за то, что тот запудрил всем мозги многозначительностью в своих пьесах, подтекстом, когда на самом деле на сцену человек выходит, чтобы обратиться к другому с конкретным вопросом, а другой — чтобы дать ему в меру сил вразумительный ответ.

Сложная психология предполагала ханжество, двурушничество, будто интеллигенция — идиотка, сама не знает, чего хочет, и воет, воет на луну; он ненавидел вечные вопросы, никогда не выяснял, чем мужчина отличается от женщины. Это он решил для себя еще в пятнадцать лет в Екатеринославе с длинной, как жердь, домработницей Варькой, она дала ему ответ на вопрос так искренно и великолепно, что он больше никого об этом не спрашивал.

Времена пошли другие, ох, нерасторопные, все какие-то чудные, словно допотопные.

— Оставьте мне Игоря, месье, я вас прошу, оставьте мне Игоря.

— Ваш Игорь — бродяга, Эстер, — отвечал певец. — Завтра же я его попрошу на улицу.

— Коллега, — начинал Игорь.

— Какой я вам коллега? — возмущался певец. — Меня вся Россия знает!

Что бесспорно, то бесспорно. Его действительно знала вся Россия, Игоря это убеждало, но не убеждало Эстер, которая знала и того, и другого и могла сравнивать.

— Я уйду от вас, месье! — визгливо кричала она.

— Когда вам только будет угодно, мадам, — отвечал хозяин.

Куда уйти в Константинополе? На улицу? Те же турки, здесь хотя бы тепло, заходят свои, родная речь, куда уйти красавице Эстер?

Ушел Игорь.

Они ждали его, они всегда ждали его, любого, не совершившего великих открытий, не сидевшего в тюрьме, не приговоренного к смерти и бежавшего, любого, они ждали его любого, и только с ними он был дома, они ждали его.

Для многих эти слова — забвение, самоуговор, для него же твердое знание, он мог прикоснуться к этому знанию в любую минуту, где угодно, оно было реально, они ждали его — жена и дочь.

— Нет меня! — крикнул Игорь. — Какое счастье!

Он стоял тут же, в порту, рядом с пришвартовавшимися пароходами, одежда на нем была турецкая, в кармане ни динара, как у очень-очень многих вокруг, но только он один имел смелость крикнуть громко: «Нет меня! Нет меня! Какое счастье!»

Пора было возвращаться.

Ровно через десять лет, в тридцатом году, ему нестерпимо захотелось проверить версию отца и напомнить о себе. Да, помнят, в Екатеринославе помнят. Его арестовали вечером того дня, когда он заполнил в местном райкоме анкету и написал заявление о приеме в партию. Такие просьбы и анкеты он с маниакальной настойчивостью подавал в каждом городе Украины, где ставил спектакли, реакции ноль, а вот в Екатеринославе уже к вечеру пришли и забрали, молодцы, помнят.

Смешно забрали, как в детстве, когда гасили свет и все вместе в темноте, сестры, брат и он, — на чью-нибудь одну постель, в угол, рассказывать страшное с зажмуренными глазами, чтобы потом, не выдержав напряжения в самый прекрасный, самый страшный момент рассказа, глаза открыть и увидеть это страшное во плоти, огромное, над тобой.

Они сидели после репетиции в гостиничном номере.

Фима Липкин, его актер, тоже екатеринославский, рассказывал об еврейских погромах, местный администратор подзуживал:

— Вы слушайте, слушайте, Игорь Герасимович, ваш отец — главный погромщик был.

— Не говорите глупости.

— Как же, как же, сами говорили — жандармский полковник.

И на фразе Фимы «И вот мы сидим, слушаем, ждем, пройдут мимо нашей двери или нет?» в дверь по-настоящему постучали, вошли трое, спросили Игоря, предъявили ордер на арест.

— Почему именно в Екатеринославе? — допытывался старший следователь Гринер. — Вам хотелось себя обнаружить? Для чего?

— Наверное, я шутил.

— С кем? С партией? Со смертью? Ну, знаете, так не шутят. Вот вы интеллигентный человек…

— Упаси Бог, я совершенно неинтеллигентный человек, — сказал Игорь. — Вас сбивает с толку моя профессия.

— Ну, хорошо. Давайте разговаривать парадоксами. Зачем вам понадобилось типа, что у городничего на побегушках, гримировать под вождя?

— Разве?

— А вы не помните? Усы, бурка. Тоже парадокс?

— Я просто искал грим, костюм, и все время мелькало что-то кавказское в памяти, что-то стремительное, всадник и конь одновременно. Я долго жил в Тифлисе…

— О Тифлисе потом. Неужели весь процесс режиссерский в этом мелькании? А подумать некогда?

— У меня не получается думать, у меня получается сразу.

— Вы гений?

Они встретились слишком поздно, они встретились, когда Игорь в свои три года понимал все, что хотел понять, следователь же только начинал, они были не на равных, надо было исправить положение. Но для этого надо было слишком много откатать назад, требовались усилия, а совершать их не хотелось, потому что за зарешеченным окном — Екатеринослав, лето, память о лете, детство.

Единственное, что его увлекало, — это мысль, что все движется по кругу и сходится в той же точке, где и началось. Или это его собачье чувство композиции подсказало решение подать заявление в партию именно здесь? Он рифмовал жизнь. А может быть, все-таки страх, что и без него узнают — будет поздно? Он всегда мечтал явиться с повинной, но так как винить себя не в чем, всегда была заготовлена фраза: «Я сын жандармского полковника». На всякий случай, на будущее.

С какой-то минуты стало ясно, что спасать надо Володю, Эмилию, всех, а его спасать не надо, это бессмысленно, он все равно умрет когда-нибудь насильственной смертью.

Он нарывался, но дальше драк на диспутах после спектаклей дело не доходило, за искусство могли набить морду, но убить? Он не помнил случая, чтобы человека убивали из-за музыки, отвратительной твоему слуху, картины, чуждой глазу, спектакля. Театр — это всегда попытка воспользоваться действительностью, чтобы скрыться от действительности.

Он был в самой гуще, в самой гуще, он буквально шпионил за толпой, сидел у жизни под мышкой, потому что понимал — черты сотрутся и уйдут, воспоминания же будут неверны. Надо жить, не боясь испачкаться, а он и раньше был небрезглив, как санитар, знал, что даже к звездам путь по колено в пыли. Его совершенно не занимала профессия, он писал театр, как стихи. Но для этого надо было обмануть всех, и Эмилию, и Володю, притвориться, что он занимается делом, все в порядке, бояться им нечего. А вдруг это они притворялись обманутыми, а сами знали о нем правду? О дорогие, дорогие.

Напрасно он так далеко ушел из дома, все равно вернулся, хотя никого уже не было, все умерли, все умерли не здесь, а в Париже, что же вело его сюда, в Екатеринослав, надеялся спастись, в чем дело, в чем дело, в чем дело?

В ракурсе. Он всегда мечтал увидеть свою жизнь из неожиданного положения, например, вниз головой или распластавшись под ногами, ему часто снилось много свежих еловых ветвей на полу, а он лежит под ними и наблюдает, какие-то цветные огонечки проникают сквозь ветви, если он говорил «вчера», имелся в виду день, когда он делал что-то для себя важное, когда говорил «завтра» — день, в который надеялся это важное продолжить. Все перемешалось в голове, как в спектаклях.

Он был волен выпустить из себя это все. Вырывались на свободу пчелы, птицы, мысли, мыши и летели к закату, ноздря в ноздрю, взвизгивая и жаля друг друга. Он чувствовал себя дикобразом, к длинному безобразному языку которого прилипает всякая дрянь. Он ходил по жизни с высунутым языком. Они были обмануты, Эмилия, Володя, актеры, что он знает дело, — ничего не знал, пытался угадать кривую жизни и следовать этой кривой. Его удивляло, как это так далеко уйдя от цели, все же окольными путями к ней возвращаешься? Это возвращение, возможно, и было смыслом, зачем же тогда уходить?

Мир в его спектаклях всегда был неразделим. Если с длинных распущенных волос актрисы, когда ее извлекали из воды мертвую, стекали капли, они должны были быть подзвучены, потому что капли звучат. Если пьяный смотрел на дома, то дома, фонари начинали троиться, и не только в его сознании, но и наяву. Если он ставил оперетку, то кордебалет не должен был танцевать на твердом полу, а лететь над сценой, как стая птиц, и чтобы звучали все вальсы, все фокстроты одновременно, чтоб было из чего выбирать, он ничего не успевал осознать, воспринимал все буквально. Он писал на окне в спектакле «Чудак» слово «Окно».

И оно было названо.

На двери — «Дверь».

И дверь была названа.

Он хотел, чтобы зритель воспринял себя исторически.

В нем не было никакого страха перед действительностью, одна живая кожа, и на ней отпечатки.

Одно он знал: не успевает, все беспрестанно меняется, скорости слишком велики, он должен запечатлеть скорость. Время не спешило, оно убегало, от чего? Неужели у времени тоже есть грехи, вина перед кем-то? Время убегало, ему вслед он записывал строки на спичечных коробках, на салфетках и тут же терял, потому что они устаревали, как только были записаны. Надежней был театр, живое слово менялось вместе со временем, человек не оставался неизменным, он возбуждался, вибрировал, у него болел живот, выскакивало от радости или огорчения сердце, он гневался, влюблялся, интриговал, ему мешали или помогали зал, погода, обувь, и вместе с ним менялись рисунок смысл, все эти с сумасшедшей точностью вымеряемые в театре задачи, все эти концепции, устроенные с одной-единственной целью — закабалить жизнь, заключить ее в раму замысла. А рамы никакой нет, есть сама жизнь, направление которой неизвестно ей самой, смыслы подхватываются, как люди, ураганом и уносятся в неизвестном направлении. Объяснять это не стоит, защищать бессмысленно, другое дело, стоило ли впутывать в это Эмилию, Володю, всех, всех? Он дообманывался до такой степени, что, возможно, их сейчас тоже потянули за ним.

— А «Черный квадрат» Малевича? — допытывался образованный Гринер.

— Черный квадрат, он и есть черный квадрат.

— В чем же тогда смысл?

— Да в черном квадрате же! Какой смысл в небе?

— Ну, знаете! В небе тысяча смыслов.

— В таком случае и в черном квадрате не меньше.

Спорить было бессмысленно, заключенный рассуждал убедительно и точно, но не там, не с тем и не о том, хотя это его, Гринера, тянуло и тянуло задавать вопросы об искусстве.

Когда он уже не в силах был ни спрашивать, ни возражать, отложил зачем-то в сторону очки и двинул Игоря остреньким кулачком в лицо.

— Это вы зачем? — спросил Игорь. — Я, как юрист, утверждаю, это при допросах совершенно не обязательно, тем более с нашим братом, вся наша жизнь — донос на себя самого. Подготовьте любые протоколы допросов, я подпишу.

Гринер был изумлен, на этом его вдохновение захлебнулось, это был самый послушный из всех клиентов, как он называл арестованных, но сейчас Гринеру вовсе не хотелось завершать допросы, он признался себе, что идет на службу с одной целью — снова услышать, что говорит этот лысый об искусстве, потому что знал: никто ему больше об искусстве здесь не расскажет, здесь забывают мать родную, не только искусство, а этот тип смотрел куда-то в одну точку, как будто шел вперед, и эта точка позволяла ему держать баланс. Все непонятно: и почему бросил в Петрограде театр, и почему не зацепился в Москве, где его оставляли, зачем здесь, на Украине, все начинал сначала? Здесь, где, несмотря на свое рождение, всегда был бы чужаком, петербуржцем, москвичом, гастролером, и почему в конце концов не удрал два года назад в Париж, в Константинополь, к черту, к дьяволу, им же открыли тогда, в двадцать восьмом, коридор на Запад, можно было уйти, а он остался. Для чего? Чтобы сидеть перед Гринером и давать показания своей вины не только в идеологической диверсии, но и в подготовке взрыва на Днепропетровском химзаводе? Разве мог он знать, что требовалось собрать дело на директора химзавода и нужны были люди, организация? Гринер никогда раньше не имел дело с трехлеткой.

— Чем неправдоподобней версия, тем она вероятней, — сказал Игорь. — Для меня это так.

И подписал. Единственное, на чем стоял твердо, — на невиновности Володи, которого арестовали тоже.

— Ну, какой из Володи диверсант? Или Эмилия? Эмилия — диверсант? Они марионетки, отпустите, пожалуйста. Подумайте, разве станет марионеточник посвящать в свои замыслы марионеток?

— Но он может использовать их.

— Использовать Эмилию? Ну, если только она сама согласится.

Следователь самодовольно улыбнулся.

Гринер приводил на допросы своих коллег.

Они смотрели на Игоря, как на черный квадрат, но через самое короткое время начинали испытывать к нему необъяснимую симпатию. Плохо было то, что Гринер перестарался и заключенный заявил на себя все, что только можно было заявить.

На суде, тут же, в одной из комнат внутреннего здания ОГПУ, Игорь увидел профиль стоявшего перед ним часового, маленький аккуратный вздернутый носик, румянец на щеках, такой невинности и чистоты лицо, что оно заполнило для Игоря весь судебный горизонт, оно, это лицо, старалось весь процесс оставаться невозмутимым, но подсудимому предъявлялись такие жуткие обвинения, что нестерпимо хотелось скосить в его сторону хотя бы один глаз, взглянуть, как ведет себя это чудовище, ужасный преступник, лижисер. Игорь взял карандаш и, пока шло обвинение, вроде бы делал пометки, а сам стал набрасывать этот удивительный профиль с изумленно скошенным на него глазом на фоне суда.

Когда его уводили на перерыв, он успел так переложить бумажки из кармана в карман, чтобы караульный заметил свой портрет, тот заметил и чуть не уронил винтовку, он стал пунцов то ли от волнения, то ли от негодования, но Игоря не выдал, а когда вернулись на второй круг, уже стоял перед Игорем гораздо определенней, носик вздернул, смотрел перед собой очень значительно, не косил больше, жалко, только уши вздрагивали, будто спрашивали: «Ну что, дорисуешь, успеешь дорисовать?»

— Ты что, ты что? — сдавленным голосом шипел офицер в коридоре. — Преступнику позировать, преступнику позировать? Тоже мне красавец нашелся. А карандаш откуда? Верните карандаш.

— Пожалуйста, — сказал Игорь. — Вы его не ругайте, мне просто нечем было заняться.

Офицер задохнулся от гнева:

— Как это вам нечем? Да за ваши художества вы вышку должны получить, нечем ему заняться!

На другой день парнишки уже не было, его заменил другой, бывалый, со стертым профилем. Рисовать такого не хотелось, да и карандаш забрали.

Но через два дня пришел черед удивляться Игорю: вечером в камеру вошел тот самый конвойный.

— Ты откуда? — растерянно спросил Игорь. — Может, ты ангел, а меня нет уже?

— Оттуда. Из карцера. Двое суток из-за тебя, черта лысого, отсидел. Ты вот что, — и вынул из кармана блокнотный листок и карандаш. — Я стану перед тобой, как тогда стоял, а ты давай, рисуй снова. Только по-быстрому, я сегодня дежурю.

— А зачем тебе?

— Мамке в деревню пошлю.

— А если найдут?

— Не найдут. Ты не скажешь, а она за иконку спрячет.

Это был первый тюремный заказ, но Игорь понимал: если останется жить, и здесь понадобятся неглавные его умения.

После того как Игорю и всем участникам диверсии вынесли смертный приговор, пришел Гринер. Он чувствовал себя довольно прескверно, несколько раз к нему прорывалась Эмилия, да и сам следователь понимал, что перестарался. Правда, не без помощи Игоря.

— Завтра вас расстреляют, — сказал Гринер.

— Да?

— Завтра вас расстреляют. У нас не принято спрашивать о последнем желании, но в виде исключения… Вы что-нибудь хотите?

Игорь задумался.

— Да, пожалуй, хочу, — сказал он.

— Что?

— Вы не могли бы собрать для меня ваш следственный отдел, он ведь небольшой, кажется, человек пять? И, если можно, того, самого симпатичного, на кавалериста похожего, его, кажется, Николаем Петровичем зовут?

— Николаем Петровичем. Слушайте, что за ерунда, почему это я должен ради вас собирать весь следственный отдел, с какой стати?

— Вы спросили о последнем желании. Так вот, если вам интересно и найдется время, я как бывший юрист и подследственный хотел бы поделиться с вами своими представлениями о ведении следствия, у меня кое-какие соображения возникли.

И Гринер собрал следственный отдел.

— Ваш знакомый попрощаться с вами хочет, — насмешливо объяснил он.

Игоря привели в комнату, где два месяца подряд его допрашивали, следователи сидели на стульях разомлевшие после ужина, огрызки хлеба еще лежали на газетных обрывках на столе, стояли стаканы с недопитым чаем. Атмосфера самая доброжелательная. Курили.

Игоря посадили за стол, откуда все эти два месяца его допрашивал Гринер.

— Я пригласил вас, господа, — начал Игорь, — чтоб сообщить пренеприятное известие…

Все насторожились. И что заставляло его все в своей жизни начинать с этого злополучного «Ревизора», все начинать им и заканчивать?

Это дьявольский суфлер, Николай Васильевич, подсказывал и подсказывал ему слова, которые вовсе не обязательно было произносить, что ему нужно от Игоря?

Он с трудом прервал себя. Заново оценил момент и начал уже вполне серьезно:

— Я позволю себе как юрист дать вам несколько советов. Первый — не стоит во время следствия сажать в камеру по два заключенных: если один из них не стукач, в чем разобраться нетрудно, то вместе, сопоставив, они быстро разберутся, как вести себя на допросах, кроме того, вы снимаете психологический стресс, страх уходит, когда двое, даже если второй стукач.

— Места мало, — сказал Николай Петрович. — Вот когда новый корпус построят…

— Учтем, — остановил его гневно Гринер. — Дальше.

— Нельзя вести заключенных по коридору, где они могут встретить друг друга, это элементарно, но весь ход следствия может лопнуть, любая встреча, любой взгляд очень значительны, могут изменить все прежние показания, вы никогда не доберетесь до истины.

— Дальше.

— И потом, самое главное не давите, не задавайте вопрос, который вас больше всего интересует, как можно дольше не задавайте, может быть, никогда, а говорите только о том, что интересует в этой жизни подследственного.

— Это зачем же?

— Если быть внимательным, вы поймете, что в том, что интересует человека, содержатся ответы на все вопросы и на ваш тоже, надо только уметь слушать, человек откроется абсолютно, он забудется, нужно терпение, и тогда он ответит на ваш вопрос сам. Не забывайте, что так же, как вы изучаете его, он изучает вас, даже пристальней, потому что от вас зависит его судьба, кроме того, будьте опрятны и несуетливы, будьте доброжелательны и незаинтересованы, максимально индифферентны. Не старайтесь понравиться, это настораживает. Обрывайте следствие в тот момент, когда он уже созрел для ответа.

— Это зачем?

— Чтобы озадачить. Озадаченный человек впадает в растерянность. И, пожалуйста, не бейте, никогда не бейте. Теперь, если разрешите — об основной ошибке в моем деле, возвращаться к нему уже поздно, понимаю, но там есть ляпсус, при котором все построение летит к черту.

Следователи молчали. Гринер перебирал в памяти подробности дела.

— Не мог, братцы, человек в одиночку взорвать огромный железнодорожный мост, не мог, даже если человек этот так опытен и ловок, как я.

— Зачем же вы тогда подписали? — запальчиво спросил Гринер.

— Потому что вы советская власть. Я за советскую власть. Вот и подписал.

Утром за ним пришли и повели по длинному, уже другому, неожиданно возникшему за углом коридору на расстрел, но в конце каким-то воровским движением, пинком в зад втолкнули в крошечную камеру и продержали там без еды и питья сутки. Оказалось, расстрел неожиданно заменили тюрьмой и лагерем.

— Что ты чувствовал, папа, когда тебя вели на расстрел? — спросила через несколько лет дочка.

— Невероятную легкость и ужасное любопытство, — ответил он.

И ни разу мысль о театре не занимала его, думал о чем угодно, только не о театре, он вырвался, стихи тоже возникали бездарные, будто дразнили. Вообще все кончилось. Он растворился в толпе. Это счастье, какое-то допотопие, когда все вместе ищут смысл в том, что происходит с ними, а прежнее сразу представляется бессмысленным, иначе не выжить, да так оно и есть — зачем прошлое, если оно только мучает, но не спасает? Он и на воле умел повернуться спиной и забыть.

Позже он задумался, что привело его к такому полному смирению, полному растворению в ситуации, ведь было что терять. И ответил сам себе неожиданно сразу: «Маяковский».

Когда Эмилия ворвалась в квартиру и с присущей ей экзальтацией заорала «Мальчики, Маяковский застрелился!», он ничего не почувствовал, все чувства испарились враз, осталась только узенькая полоска сознания, стальная, и в ней, несмотря на крик Эмилии, еле внятные слова: «Маяковский застрелился».

Это было письмом оттуда, началом их большой внутренней переписки. Почему застрелился — необдуманное решение, порыв, безумие, невозможность жить, пижонство? Нет, тоска, незнакомая Игорю штука, тоска от одиночества, а Игорь, как чумы, избегал всю жизнь одиночества, ему это удавалось. Маяковскому мешала крупность, слишком серьезным посчитал он дело покорения людей, а они были недостойны его серьезности.

Игорь пошел на рынок в тот день, хороший полтавский рынок, и толкался там без гроша в кармане, прислушиваясь, как торгуются другие, и рассматривая, рассматривая персики, сливы, груши. Он видел их первый раз после смерти Маяковского, они не изменились. Если бы на столе у Маяковского стояла корзина с такими вот фруктами, он бы не застрелился, как это Игорь не додумался послать ему такую корзину?

Он отмечал, что персик только на вид мягок, а так тверд и косточка его нераскусываема, а груша твердая, но податливая и сочная, он отмечал, что псы на рынке торчат у мясных рядов, а фруктовых избегают, и еще, что вид плодов не всегда вызывает желание их съесть. Он пришел домой и лег спать. А проснувшись, написал в Москву Наташе «Пожалуйста, не покидай меня».

Там не было ни слова о смерти Маяковского, только просьба не оставлять его одного.

И еще он помнил, что все отступает перед вечностью: юность, друзья, надежды, остается только главное, у него — Маяковский, но его тоже нет больше.

В лагере Игоря все принимали за своего, он был ловок, как урка, и образован, как политический, ни словом не обмолвился о театральном своем прошлом, об этом лагерное начальство разузнало из дела, и вызвали к главному.

— Люди падают духом, — сказал главный. — Людям трудно, они не привыкли работать по-большевистски, здесь должно помочь искусство. Вам поручается создать агитбригаду, мы подготовили список ваших коллег, их можно свезти в одно место.

— Я не умею с профессионалами, — сказал Игорь. — Лучше пусть кто другой.

— Мы остановились на вас. Как же?

— Я бы попробовал с ворами, у них должно получиться.

— Но они же совершенно некультурны.

— Это и хорошо.

Начальство согласилось, и вскоре возникла на Беломорканале странная подмигивающая бригада, будто вылезли из карельской земли шуты, напомаженные, в колпаках, с бубнами, на тарабарском наречии болтающие, невесомые, подпрыгивающие, странная это была бригада, без слов подчинившая себя веселому лысому человеку с печальными глазами.

Он был свой, вот они и доверились ему, он был пахан, считалось, что зачем-то скрывает уголовное свое прошлое или не хочет вспоминать, потому что допустил где-то промах, а может, из-за неудачной любви, ну, конечно же, из-за нее, проклятой.

Многие из них не умели читать, и он терпеливо вколачивал в них текст с голоса, а они, привыкшие в своем деле к абсолютному вниманию, от которого часто зависела жизнь, к постоянной работе в ритме, — слово, о смысле которого они так никогда и не догадаются, координированные как самураи, они разыгрывали придуманные им сценки из лагерной жизни.

Они умели все: петь, играть на гармошке, гитаре, свистеть, танцевать с жаром, гиком, пуком, но никогда раньше не подозревали, что умения эти могут кому-то понадобиться.

— Вы мой идеальный театр, — говорил Игорь. — Вы чудные.

Но иногда, сплюнув три раза из суеверия, жалел, что здесь нет главной малинницы, которая могла заменить его и потащить за собой всю эту компанию на последнее ловкое дело, нет здесь маленькой Эмилии, романистки, выдумщицы, вот уж она бы часами забалтывала ребят рассказами из своей пятилетней жизни. Мулен-Руж, китайская прачечная.

Не там они встретились и не тогда, здесь отчаянная, дерзкая ее любовь была бы на своем месте, здесь она бы отдавалась ему прямо в кустах на берегу, а громадные комары в кульминационный момент вцепились бы ему в задницу. Вот веселья было бы, веселья!

Но, к счастью, нет здесь Эмилии, а есть Машка, огромная, внимательная, тихая и совершенно-совершенно бездарная, но бездарная, как собака, которую надо посадить в круг и, бросая в рот сахар, заставить считать до пяти, чтобы все думали — до чего умная собака.

Она лежала с Игорем всегда очень-очень серьезная и смотрела на него внимательными, вдумчивым и глазами.

— Ты меня, Маша, уважай меньше, — просил он. — Лучше люби горячей.

— Нет, — отвечала она.

— Что «нет»?

— Если я тебя полюблю, ты без меня жить не сможешь, ты не знаешь, я такая.

Он прислал Наташе с канала портрет Машки с перевязанной щекой, после того как у нее зуб вырвали, а себя рядом, плачущего. «Это Машка — моя Беломорканальская любовь», — написал он.

Двигались эти шуты по всему маршруту канала, начальство было ими довольно, однажды даже Горькому показали, но Горькому не понравились, он нашел, что по сравнению с другой бригадой, из мхатовских артистов, у этих мало тепла, сердца.

— Слишком для меня эксцентрично, а я уже старый, — сказал Горький.

Горького можно было понять, когда он увидел людей того театра, что много лет подряд ставил его пьесы, ему стало жалко их, себя, прошедшую бессмысленно жизнь, вспомнил триумф, высокого юношу в косоворотке, кричащую толпу в зале, серьезность намерений вспомнил, и стало немножко обидно, что чехов не любил его пьес, не принимал, впрочем, в свое время и Толстой чеховских пьес не признавал, так что они квиты, да что говорить, все это теперь в прошлом, и все квиты.

А здесь перед ним была группа какой-то веселой, расшалившейся шантрапы, без прошлого, без биографии, слишком лихая, напоминающая кавалерийскую атаку или еврейский погром, и то и другое на фоне этого покоя, этой глади водной, этого совершенного деяния рук человеческих, видеть Горький не мог.

Игорь пожалел, что нельзя было одолжить у Горького тысячу рублей, а ведь не дал бы старик, Лавренев дал, а этот сделал бы вид, что не расслышал, или пробурчал бы что-то вроде: «Работать надо, мой друг, работать, вы не старый еще человек, могли бы своим трудом зарабатывать». И был бы прав. Всю жизнь эксплуатировал Игорь чужой труд, всю жизнь батрачили на его глупости актеры, и это тяготило. Там, в Питере, он уже подготовил их к жизни без себя, а сам мечтал сбежать, не сомневался, что справятся, они уже взяли у него самое главное — безответственность и свободу, с остальным справились бы сами, но что делать, если театр — это слепок государства, причем государства дурного, требующего диктатуры и насилия, без дурного примера они не работают. И он вертелся, как дурной пример, сочинял частушки, от которых взмокал мозг, а те разучивали и пели, лихо пели:

Он был полезен, они полезны, чудно.

В 1934 году у Театра Революции уже выпущенный на свободу Игорь с завистью смотрел на счастливцев с билетами. Шли погодинские «Аристократы», наверное, у него был шалый вид: бритый человек в полураспахнутом ватнике, с орденом Красного Знамени прямо на белой рубашке, на него посматривали, он выглядел как человек, готовый совершить преступление и вернуться в лагерь, если ему не повезет с билетом.

— Игорь, милый, — вырвалась из толпы счастливцев крошечная, с двумя слегка выдвинутыми, портившими ее рот передними зубами, когда улыбалась, крепкая маленькая девушка, одна из стайки Лилечкиных фавориток, он узнал ее сразу — по неприкрытому влиянию Лили, по такому капризно-властному, немного бесцеремонному тону, взятому уже до конца жизни, но при этом не противному, потому что намерения обладательниц этого тона были благородны и умны. Он встречал их и в лагере. — Игорь, милый! Вы оттуда? Давно? А чего вы у театра торчите?

— Билета нет, — сказал он, — оно и к лучшему, вид у меня не самый подходящий.

— Вид замечательный! Вы давно вернулись? Как хорошо, что я вас встретила! Вот Лилечка была бы рада! — Она не давала ему ничего сказать. — Как это у вас билета нет? Вот он, ваш билет, у меня два, пойдемте, пойдемте.

И они вошли. Чистый театр, с крутым расширяющимся подъемом вверх, с ярусами, с толпой зрителей, с будущим, театр, где ему предлагали в двадцать семь стать главным. Мейерхольд помешал. И что это он Мейерхольду дался?! Взрослый, а вяжется с маленьким!

А потом открылся занавес, началась история из жизни, в которой он только что побывал, откуда возвратился. В той жизни на сцене было все, что так любил Горький, — и тоска, и печаль, и реплики человеческие — то любовно-страстные, то угрожающие, свирепствовала психология, борьба характеров, он и не подозревал, что в их жизни было так много психологии, — это шло от автора. От театра же какая-то живая игра, комедия масок, лацци, цветные ленты изображали воду канала, цель игры — преподнести всю эту психологию так, чтобы жизнь канала никого не напугала, была веселой, как физкультурный парад, цирковое представление, майский праздник. Ну что ж в эту традицию и он вложил свою лепту.

Лилечкина подруга оглядывалась на него в темноте, все пыталась понять — о чем он сейчас думает? Вероятно, ему кажется, что автор ничего глубоко не пережил, а пишет? Что все неправда, а театр навешивает еще и свою ложь, театральную? А может быть, он гордится тем, что театр уже умеет так много, и зрелище ему нравится? А может, вспомнил что-то подобное из своей жизни, очень грустной, наверное, нелегкой? Или просто соскучился?

Как хорошо, что у нее был этот лишний билет, она рада, что он в театре, ужасно этому рада, невероятно.

Она вертелась, вертелась, заглядывая ему в лицо, но так до конца правды и не узнала.

Она не любила возвращаться. Все тот же легкий карниз облаков, когда выскакивает состав из тоннеля, узенькая полоска неба в окне, позади граница, но все другое, все другое. Бедная Наташа! Она не любила возвращаться из Европы.

Миша начинал часто-часто молиться и причитать: «Хвала Господу, дома, хвала Господу, прекрасная моя родина, отсюда нельзя уезжать, мы никогда отсюда не уедем надолго, да, папа?»

Отец вздымал торжественно подбородок и соглашался, а она сдерживала слезы, чтобы не мешать их радости.

Так, по обыкновению, заканчивались их путешествия с отцом, начальником Закавказской железной дороги, который раз в году пользовался льготными железнодорожными билетами, чтобы показать детям Европу. В самом незрелом возрасте она побывала в Париже, и это определило ее судьбу навсегда. Выходить из этого возраста больше никогда не хотелось. Человеку, если не суждено жить в Париже, лучше не знать о существовании этого города.

А ей открылось, ей открылось… Какие-то солнечные поляны повсюду, и на них дамы с белыми длинными зонтами, франты на тонконогих лоснящихся лошадях, франты в авто, франты, пропускающие впереди себя в магазины не только дам, ее пропускающие как даму, платья в магазинах, те, что впору и те, до которых нужно было еще дорасти, платья с мерцающими пуговицами, вообще без пуговиц, на крючках, на бантиках, на шнурочках, платья, денег на которые ни у кого не хватает, можно только примерить и застыть перед зеркалом в самосозерцании, белье для мамы, но и для Наташи, когда-нибудь она тоже будет мамой, скоро ли сбудется это? Магазины как аквариумы, с выплывающими из темноты и полумрака продавщицами-рыбками, толстые добрые красавицы продают лучшее в мире мороженое у входа в Люксембургский сад, сам сад с оркестром и переносными легкими плетеными стульями, где они бегали с Мишей друг за дружкой под музыку оркестра недалеко от папы и она увидела, о, какое страшное увидела, непостижимое: негр наклонился и поцеловал белую прелестную девушку, сидящую рядом с ним, в щеку, о какое страшное! Всю ночь в гостинице она не могла уснуть, жаль было не только девушку, но и негра, его ведь теперь непременно казнят. Папа рассказывал, что в Париже принято было казнить на площадях. Но, возможно, никто не видел, кроме нее, все слушали музыку, и негр уцелеет? Бедный негр!

Там, в Париже, она встретила Франсуазу, она сразу назвала ее Франсуазой, как увидела, дама была высокой, как имя «Франсуаза», и такой же стройной. А какое на ней было платье! Голубое-голубое, оно все закрывало и все обнаруживало. Наташа задирала голову, не увидеть лица Франсуазы, а тут еще папа торопит, тянет ребенка, крошку, за руку, рад, что сильный, а она оглядывается на красавицу, чтобы запомнить ее всю-всю от туфелек до шляпки и обязательно саму шляпку с птицами, не собирающимися улетать, несмотря на то, что Франсуаза была порывиста и неспокойна, несмотря на то, что Франсуазу окружали сбитые ее красотой с толку франты, птицы не хотели улетать, она была весна, поворачивающая голову так, что вызывала у французов головокружение, птицы не хотели улетать, как не хотела отходить от нее маленькая упирающаяся Наташа. «Моя знакомая Франсуаза» — навсегда окрестила она незнакомку. Бедная Наташа!

Почему же, почему через двадцать лет не она, а брат оказался за границей навсегда, а Наташа, ненавидящая возвращение, осталась дома и тоже навеки? Жизнь была всегда несправедлива к ней. А они, родные, еще считали ее избалованной, по какому праву? Ни один ее каприз так за всю жизнь до конца исполнен не был, она могла стучать и стучать каблучком, никто не относился к ее требованиям серьезно, всем казалось, что ни злиться, ни страдать по-настоящему глубоко она не способна, слишком жалеет себя, двухлетний ребенок как доказать, что они не правы?

Но самым чудовищным, самым несправедливым был день, когда мама сбежала из дома с каким-то ученым-историком, бросив на произвол судьбы брата, папу, Наташу, так торопливо сбежала, что не зашла в детскую и не нашла времени шепнуть на ушко Наташе два обнадеживающих слова. Она забыла о них! Она, предъявляющая к ним тысячи претензий, заклинающая не забывать, что отдала им всю жизнь, она, красавица, чудная, она, мама, забыла о них в один час из-за этого совершенно неинтересного господина и укатила в Петербург. О, нет, нет, Наташа будет помнить о своих детях, чего бы ей это ни стоило, не бросит никогда.

— Ну и что? — спросила бы Франсуаза. — Я-то тебя никогда не покину, а это важней.

— Это важней.

— Вот видишь.

Бедный папа! У нее была Франсуаза, он же остался один. Но даже не одиночество угнетало его, а несправедливость, жестокость такого бегства из рая, весь дом был занят одной только мамой, ее настроения проникали в самые отдаленные уголки дома, и так часто менялись эти настроения, что к вечеру Наташу начинало знобить. О чем сидит она вот так, задумавшись, с внезапно застывшим взглядом, чужая? Наташа боялась к ней подойти, чувствовала себя виноватой, отец, вероятно, тоже, и только Миша со своей дипломатической грацией подходил, брал за руку и возвращал маму к жизни. Бедный Миша! Он, наверное, там, в Америке, с ума сходит, что бросил их одних, но возвращаться в такое время опасно.

Она любила брата, это он познакомил ее с Игорем в четырнадцатом году в Москве, это он дал благословение на их брак, через три дня случившийся. Да, так быстро, что поделаешь? Это он нашел для нее Игоря, первым понял, что ей нужен только этот абсолютно лысый, абсолютно легкомысленный человек, который умел слушать ее так внимательно, как никто на свете, это он, Миша, первым понял тайное ее желание всегда ощущать, как колышется почва под ногами, на шатком суденышке переплыть океан. Они чокнулись бокалами с шампанским, раздался хрустальный звон, и под этот звон началась их сказочная жизнь. Бедный Игорь!

С тех пор как она увезла его после университета к ним в Тифлис, ничего у него не складывалось, совсем ничего. Она прижималась к нему в постели, желая забрать себе всю маету, всю неудовлетворенность родного человека, он отвечал на это чрезмерное прикосновение, и они засыпали вместе. Их общие сны были безмятежны, их общие сны у открытого в сад окна, в той самой комнате, что когда-то была детской ее и Миши. А потом родилась дочка.

Это было чудесно, что у них родилась в точности похожая на Игоря дочка, это было чудесно, ей так не хватало подруги. Нет, была, конечно, Саломея Анджапаридзе, она давала Наташе уроки пения и очень-очень ободряла ее своей уверенностью в непременном будущем Наташи как певицы, но тут же сама эту уверенность уничтожала рассказами о медвежьей болезни, погубившей карьеру самой Саломеи, блестящей выпускницы киевской консерватории, эта болезнь проявлялась внезапно, стоило только Саломее появиться на сцене и увидеть публику, тут же случался конфуз и нужно было бежать назад переодеваться. Не спасал даже голос.

Что же будет с Наташей, такой трусихой, если даже Саломея, такая сильная, по-мужски уверенная в себе, с прекрасно поставленным голосом, не владела собой на публике, что же будет с Наташей?

Игорь брался вылечить ее, если Саломея сама обратится к нему с этим, он утверждал, что знает о публике что-то такое, что мгновенно успокоит Саломею, но Наташа умоляла мужа не выдавать, что поделилась с ним чужим секретом. Кроме того, она чувствовала, что Саломея недолюбливает Игоря, причины выяснять не хотела, продолжала учиться, потому что Игорь считал ее пока еще в зародыше находящийся вокальный голос не безнадежным и потому, что, кроме желания петь, никаких других желаний у нее не было. Все остальные исполнились, когда появился Игорь.

С бегством мамы резко оборвалось детство, с Игорем оно вернулось, он давал ей возможность доиграть. Она не хотела задумываться, она хотела смеяться как можно, как можно дольше; если уж не пускаете в Париж к Франсуазе, дайте хоть дома порадоваться! Но не давали: сначала мама со своей запоздалой любовью, затем революция, затем навеки уязвленный бегством мамы отец и, наконец, сестра отца, ее родная тетка, она и так была полубезумной, а после побега мамы вообще стала страдать нестерпимыми головными болями и так кричала на весь дом по ночам, что было не до смеха. Но она была хорошей, тетя Валя, без нее нельзя было обойтись, обмотав голову платком она бродила весь день по квартире, все были ею накормлены, в доме чисто, они привыкли к ней и к крикам. Как хорошо, что Миша познакомил Наташу с Игорем, бедный Миша, бедный Игорь!

У Игоря была совсем другая семья, столовую они называли горницей, дом у них был для всех открытый, и так вкусно пахло мышами и сыростью на деревянной лестнице, когда он привез ее в Екатеринослав первый раз, показать родителям. Они вошли в горницу, и отец, большой, громогласный, как Маяковский, охнул, увидев ее, не сумел даже встать из-за стола: «Ну, ты и мерзавец, она же совсем ребенок! — И тут же, исправляя оплошность, протянул к ней обе руки: — Ну и что, что ребенок, ну и что? Зато красавица! Будете расти вместе».

А потом кормили варениками с картошкой и вишнями, пили компот и кое-что покрепче, играли с братом Игоря в теннис, а под вечер пошли босиком по пыльной улице к Днепру, где Игорь, закатав белые штаны до колен, начал носиться по прибрежному песку, как обезьяна, ловко отскакивая каждый, когда волна возвращалась, чтобы лизнуть пятки, а потом взмокший от этих диких, бессмысленных прыжков, отдав дань возвращению, на закате солнца бросился в чем был в воду и поплыл. Почему никто не остановил его, никто, кроме Наташи, не испугался, что утонет, что это была за семья, где каждый делал что хочет?

— Так он же дурень, — сказал отец. — Ты привыкай, не лякайся.

Семья была русская, но, долго живя на Украине, считали особым шиком вводить во фразы малороссийские слова.

В Тифлисе было все иначе, после побега матери отец отнесся к внезапному Наташиному замужеству тоже как к побегу, с непостижимой уверенностью убеждал себя, что все его бросили, — за что?

То, что у них был прекрасный дом в центре Тифлиса, — его заслуга, уважение всего города и не только города — тоже его, и, наконец, он был хозяин Кавказской железной дороги, а это, поверьте, не так уж мало! Но убежала жена в Петербург, сын, поверенный в делах Временного правительства, боясь большевиков, остался в Америке, дочь вышла замуж — за что?

И, гордый, он замыкался в себе, не давая яду отчаянья проникнуть глубоко в душу, хотел работать, работать, но когда возвращался домой, находил на втором этаже веселье и счастье, на своем первом — только сетованья безумной сестры.

В то же время он чувствовал перед Наташей вину, она родилась по недоразумению, когда ничего семью спасти уже не могло, но избавиться от ребенка тоже не захотели, и она родилась как бы случайно. Для чего она вообще родилась? Вероятно, Наташа догадывалась, что в самом ее рождении был какой-то казус, нелепость, потому что очень рано начала прятать от родителей свою рано обнаружившуюся личность за манерностью и жеманством двухлетнего ребенка. С годами это прошло, но начались комплексы и хвори, какая-то Бог знает до чего доходящая ранимость, не много ли для этой хрупкой очаровательной девчушки, рожденной без любви для любви?

С появлением лысого зятя все в доме изменилось, он излечил ее, и за это отец не мог не быть ему благодарным. Но сам-то он откуда взялся, в чем причина его влияния и на нее, и на Мишу, что приводит к ним в сад детей самых образованных семейств Тифлиса, о чем они говорят, почему смеются беззаботно?

Конечно, легко быть беззаботным, когда Тифлис, слава Богу, в стороне от войны и революции, но все может кончиться в один момент, большевики не церемонятся с Кавказом.

Что об этом думает Игорь, интересно было узнать, но он неуловим, не поймешь, как он к предмету разговора относится на самом деле, всегда оставляет для себя возможность изменить только что сказанному, может быть, не принимает отца как собеседника всерьез? Отец хотел обидеться, но потом разобрался, что это Игорь не только с ним так, но и с другими.

— Что с вами будет? — спрашивал он Игоря. — С тобой, с Наташей? Миша хотя бы в чужой стране, он вынужден бороться за себя. А вы? Вас же можно брать голыми руками, вы не защищены.

— Почему ты ничего не умеешь? — кричал он Наташе.

— Папа, ты сам говорил, что женщины не должны заниматься ничем, кроме дома.

— Но ты и домом не занимаешься, я окружил тебя поварами, тетками, прислугой, твоя мать была тяжелым человеком, но, если надо, все умела делать сама. А ты все время бредишь, бредишь!

— Папочка, — Наташа заходила к нему с тыла, с какой-то только ей одной известной хитрой стороны. — Я вырасту, я научусь.

— У тебя уже муж, куда еще расти?

Она ласково начинала гладить его по голове, и после двух неудачных попыток отмахнуться отец замолкал. Он любил Наташу, но еще больше свое горе.

А она была — Наташа, ничья Наташа, нет, почему же ничья? Сначала — мамина, потом — братнина, потом — папина, теперь — Игорева. Она очень доверяла тем, кто ее любит, они не бросят ее одну, не допустят никаких перемен в сложной цепочке ее внутренней жизни, никогда не умрут, она давно решила, что, если уж суждено жить без Парижа, пусть лучше будет все как есть. А с тех пор, как появился Игорь…

Он так деликатно вошел в ее жизнь, будто знал эту жизнь наизусть, ничего не изменилось, только солнце сверкало ярче, когда она видела в окно, как он идет по саду и, на секунду остановившись у дерева, подпрыгивает, чтобы сорвать яблоко, но больше всего любила она подглядывать, когда он наклонялся и брюки его натягивались, плотно облегая ягодицы. Ей было стыдно, что она подглядывает за ним, он и без того принадлежал ей, но она подглядывала и подглядывала.

Этим переездом в Тифлис она не принесла ему счастья, но она хотела только хорошего, конечно же, теперь он уйдет от нее. А он все не уходил и не уходил. Кроме Саломеи, его все любили, она не ревновала, его нельзя не любить, и все ждала, когда же уйдет, а после того как он попытался оправдать перед ней маму, вообще поняла, что человека ничто не остановит, если поведет сердце, и здесь бессмысленно сопротивляться. Главное — не сделать ситуацию безнадежной, не вынуждать совершить поступок раньше времени, в чем оба будут потом каяться много лет.

Когда он объяснял ей что-то, не старалась вникнуть в суть, а только лихорадочно гадала, чем это грозит их счастью и скоро ли он намерен уйти.

— Ты, наверное, хочешь бросить нас? — стараясь выглядеть спокойно, спрашивала Наташа. — Мы, наверное, ужасно тебе надоели?

— Да ну тебя в задницу, Наташка! Как это вы могли мне надоесть? — И набрасывался, и начинал тискать ее и зацеловывать ребенка, а они, обе, не отвечали на ласки, а скорее прислушивались к ним, моля Бога, чтобы это длилось вечно.

У нее было много женихов, с самого детства для нее были заготовлены лучшие, среди них даже представители грузинских аристократических фамилий, им не зазорно было породниться с семьей такого уважаемого в Тифлисе человека, как ее отец, до побега матери репутация семьи считалась безупречной. И был двоюродный брат, тоже Миша, в детстве он не участвовал в играх, а стоял в стороне и смотрел на нее, она догадывалась, что ему нравится, и совершенно не знала, что надо делать. Позже он понял, что смущает ее, и всю жизнь приходил к ней только за советом — по любому вопросу: надо ли ему после архитектурного бросать Тифлис и уезжать в другой город, жениться ли на их соседке Гале Антохиной, какое имя дать первенцу?

Она отвечала на все вопросы, лишь бы он ее не спросил ни о чем больше. Он не входил в их компанию, просто двоюродный брат Миша, архитектор.

Она была занята Игорем настолько, что чувствовала способность совершить ради него подлость, и совершила: попросила брата в письме, чтобы часть денег из тех, что присылает отцу на семью, он прислал лично Игорю, потому что у Игоря нет никаких денег, у Игоря ничего нет, ей пришлось вчера пойти одной на бал в американское консульство, потому что ему нечего было надеть, и он предложил ей пойти одной и сослаться, что ему пришлось уехать по делам в Баку, а пока она будет танцевать на балу с красавцем торговым атташе, он останется дома в постели и начнет представлять, что это не атташе танцует с ней, а он, Игорь, и все любуются ими.

Она пошла на бал и почти плакала, когда ее пригласил торговый атташе, не зная, как объяснить этому любезному человеку свое состояние, она пыталась, но не могла представить, что с ней танцует Игорь.

Вот что такое нищета, она просит, очень просит прислать Игорю денег.

Наташа передала все точно, забыла только или не хотела писать брату, что, придя домой в первом часу ночи, дома Игоря не застала, постель была пуста, он вернулся под утро, расспрашивал ее о бале, очень смеялся и сказал, что тоже был на балу, но на таком, где никто не требовал от него фрачной пары.

По вечерам она думала о Париже.

— Тебе необходим шелковый свейтер, — сказала Франсуаза. — Только не жесткий, а мягкий, струящийся, и не узкий, в обтяжку, а широкий, ниспадающий, с отложным воротничком и завязывающимся пояском. Я видела такие на Сан-Мишель. Только будь внимательна и не спутай с подделкой под шелк, такое теперь и у нас случается, обманщиков вокруг много.

— Знаешь, Франсуаза, все так дорого, — робко пожаловалась Наташа. — Хлеб вздорожал в двести раз.

— Цвет лучше темно-фиолетовый, — продолжала Франсуаза. — А вдруг нет, девочка, ярко-синий пойдет тебе больше?

— И масло в шестьдесят, — вздохнула Наташа. — И подштанников у Игоря нет.

— Каких еще подштанников? — возмутилась Франсуаза и потом долго, очень долго не приходила.

«Трактат о сплошном неприличии» он прочел ей в саду под вечер, за кособоким деревянным столиком, размахивая огрызком химического карандаша, который слюнил в поэтическом раже так, что к концу чтения язык его сделался уже совершенно фиолетовым.

«Все одно сплошное бзы-пы-зы. Теперь на рынке не ум, не безумие даже, а просто БЗЫпыЗЫ. Третий том всемирной истории».

Она слушала и смеялась, но почему-то все время оглядывалась — не подслушивает ли отец или соседи, эти неугомонные блюстители нравственности, а она сама слушает или подослана следить за ним, а он читает ей запретные строки, не предполагая, что она способна донести на него? Хорошо, что он читает ей первой, ей, а не своим друзьям, Илье и Кручу, которых он считал самыми талантливыми людьми на свете, а она самыми невыносимыми. Хотя почему первой? Возможно, он прочел им это раньше.

В тот вечер в саду, когда он читал ей всю эту невообразимую чепуху, Наташа окончательно поняла, что вышла замуж не за праздношатающегося атлета, не за тифлисского безработного, а за поэта, который видит мир по-своему. Она не могла так видеть, не могла стать его мозгом, зрачком, сердцем, а это значит, что он уйдет, обязательно уйдет, исчезнет, провалится в какую-то грандиозную яму вымысла, а они останутся вдвоем с Танькой даже без возможности предположить, где его искать, куда он делся. Она слушала трактат о сплошном неприличии, и ей стыдно было, что столько времени она отобрала у него зря, он должен был писать, а она позволяла ему искать возможности заработка. Да, конечно, сама она не сумела бы прокормить семью, но есть Миша в Америке, есть папа, и, в конце концов, всегда можно одолжить. Вот Миша Калашников, солидный человек архитектор, он влюблен в нее, можно попросить у него большую сумму.

Одалживать ей еще не приходилось, у Миши Калашникова тем более, но она отнеслась к этой идее сейчас как к какой-то великой возможности.

Она слушала трактат и думала, что такое мог бы сочинить какой-нибудь беглый монах или Рембрандт, но и он бы не читал это безобразие жене, а скорее веселой Хендрике, своей кухарке и подруге.

Значит, Игорь оказывал ей доверие, читая то, что мужья читают кухаркам?

Ее радовала нелепость этой мысли, она уже давно была озадачена его рассказом, что Даная на картине — не портрет жены художника Саскии, а только часть того, что было Рембрандту в этой жизни дорого. Сначала нарисовал одну жену, но, когда умерла, оставил на картине только ее голову, а тело написал этой самой Хендрике. Так он остался честным перед обеими. О, этот смешной мир, изумительной красоты, где травы изумрудны, росы великолепны, вымысел чист.

А Франсуаза настоятельно требовала, чтобы Наташа приобрела себе меховой палантин, ей подарили в Токио такой же палантин неугомонные поклонники. Если же в России палантин трудно достать, хотя странно, почему трудно, — Сибирь все-таки, тогда обратиться к брату в Америку, если же и он не сумеет: пусть хотя бы пришлет меховое боа и обязательно элегантной формы. Мех должен быть только настоящий: крот — маленькие квадратные темно-коричневые шкурки, затем — соболь, котик, серебристый песец, шиншиля. Нужно было посоветоваться с Игорем, Наташа объяснит ему, что боа всегда можно продать, если дела пойдут у них еще хуже и денег совсем не будет. Это очень выгодно — иметь меха, их всегда можно продать. Она ему понравится в шиншилях. Ему же необходимы рубашки, хотя бы две пары, это очень неплохо: две пары рубашек, а еще — подштанники, носки, носовые платки. Она хотела спросить у Игоря: ничего, что ей меховое боа, а ему только две рубашки?

В двадцать седьмом он помирил ее в Петрограде с мамой. Оказывается, он уже давно готовил эту встречу. С того самого дня, как приехал в Петроград работать и зашел к ней представиться. Мама встретила его настороженно, ждала упреков, никаких упреков не последовало, и вскоре она его полюбила.

— Хороший, — сказала она дочери после того, как наобнимались и наплакались. — Но спектаклей я его не принимаю, ты знаешь, я консерватор.

— Так ли, мамочка?

— Я, несомненно, консерватор и не люблю, когда мне морочат в театре голову.

Игорь хохотал. А что? Все правильно, он действительно морочит людям голову, как это еще назвать?

Как возник театр в его жизни, было ли это в Тифлисе или раньше, она не помнила. Наверное, как и все остальное, забава, случайность, но почему-то не лопнул, как другие затеи, а остался. Был театр для себя, для них с Таней, был театр как заработок, Миниатюр, но о театре как о профессии с ней он никогда не говорил. И потому к театру она его немножечко ревновала, будто его уводили от нее в темноту или в другую комнату, а дверь запирали, нет, страшнее будто она проснулась, а его рядом нет.

В тот приезд она посмотрела спектакль «Фокстрот», что-то из жизни шпаны, где все двигались в ритме фокстрота, хотя музыка не звучала долго и зазвучала только один раз и в тот момент, когда ждать ее зрителю стало уже невмоготу. На сцене ели, как ее муж, когда хотел шокировать окружающих, прямо из тарелки руками, жадно урча и нахваливая съеденное, ходили, как он, вобрав голову в плечи, не вынимая из карманов рук, дрались, как он, широко и вдохновенно, вообще все делали, как он, но история-то была из жизни урок, при чем здесь ее муж?

Наташе хотелось плакать, она не понимала таких превращений, он же просто притворяется, неужели они принимают его за шпану?

Игоря нельзя было отпускать так надолго одного в Петроград, театр его подменил. Персонажи матерились. Игорь и в Тифлисе любил щегольнуть нецензурными выражениями, но делал это одними звуками, людям казалось, что послышалось. Даже ее щепетильный отец не возмущался.

— Ты знаешь, как я отношусь к брани, но следует признать, что твой муж умеет это делать артистично.

А здесь ругались при всех, публично, при чем здесь Игорь?

— Это просто такая жизнь, — объяснили в фойе.

Ах, ну какая же это жизнь, какая жизнь? Ей нечего было сказать ему, а тут еще эта ночь с Эмилией и Володей, когда она сделала вид, что ничего не поняла, хотя на самом деле сразу поняла все. Куда бежать? Они крутились вокруг нее в каком-то ведьмовском танце, а она смотрела только на Игоря, хотя ей было трудно на него смотреть, так он был спокоен, но не на них же, не на них! Эмилия была талантлива, она поняла это на спектакле, ей легко давались все эти Игоревы выдумки, она родилась в стихии его игры, а она была забавницей, лучшей забавницей, чем те, кто окружал его в Тифлисе, она была родной сестрой его забав, да, да, родной сестрой, что могла сделать Наташа, что должна была сделать, если эта другая его жизнь была для нее непостижимой? Игоря нужно было спасать, никогда больше она его не оставит. А потом, пораженная мыслью, догадалась, что это не они, а он кружится вокруг нее и дразнит, дразнит. Только зачем понадобилось ее дразнить? Разве она не была готова для него на все?

— Я ничего не понимаю, — повторяла она в поезде, возвращаясь в Тифлис. — Совсем, совсем ничего не понимаю.

А когда вернулась и не увидела на станции торжественной фигуры отца с цветами в полной парадной форме, так он обычно встречал ее, а вместо него — множество его сослуживцев, среди которых печальная Таня, все поняла и заплакала. Отец умер на пороге детской, может быть, искал ее, Наташу, может быть, хотел что-то сказать Тане, но схватился за сердце и тут же при Тане умер. Им обеим многое эти дни пришлось потерять.

Она лежала в детской и вспоминала, что отец страшно не любил их поздних с Игорем возвращений, долго не мог заснуть после, и они договаривались с маленькой Таней, что она откроет по условленному сигналу окно и родители через окно влезут в комнату.

В каком восторге была девочка от этих родительских возвращений, они шалили, они были на равных, тайна троих, сговор, самые счастливые минуты жизни. Она никогда ничего не могла изменить в трудной его жизни, только любить, она хотела попробовать все, что так ему нравилось, но не всегда могла, а если даже и пробовала, то свое отношение скрывала.

Она шла по скользкому льду на высоких каблучках и все скользила, не могла удержаться, а он подхватывал ее, подхватывал, пока не упал сам, увлекая за собой, и они лежали рядом до тех пор, пока их одежду не прихватил ко льду морозец. Когда это было, было ли?

Он был самой ненадежной опорой на свете, но единственной для нее, она знала, что обстоятельства к нему несправедливы, правду о нем знала и держалась за эту правду.

Когда в России произошел весь этот ужас, она думала, что настал конец света и надо бежать, бежать, Игорь сделал свою безумную вылазку в Константинополь, вернулся.

— Все абсолютно одинаково, — сказал он. — Это история, попробуем в Москве.

А дальше совпало что-то с его темпераментом, с тем, чего хотели и искали многие, он как бы влился в уже готовую, для него отлитую форму существования и даже оказался в центре этого существования, как сейчас в Петрограде, и был замечен теми, кто смотрел на мир, как он, и все было бы замечательно, если бы это для него действительно было самым важным.

Но самым важным было что-то другое, она не понимала — что, иногда ей казалось, что его ничто не держит на этом свете, мало того — никогда не держало, он родился как бы одновременно с жизнью, но не в ней самой, средой его обитания было что-то другое, незнакомое Наташе. А может, и не родился, может, жизнь вот уже сколько лет принимает у его матери, уже успевшей умереть, роды и все никак не может принять. Кто же тогда родился на самом деле?

И, вспоминая его друзей, всю эту стаю, случайно залетевшую на землю, она поняла, что на самом деле родились только их творения: картины, спектакли, стихи. Пора было ехать к нему навсегда.

— Ты вернулась, — повторял он, обнимая ее и Таньку у вагона. — Ты вернулась ко мне.

Но все равно, несмотря на любовь, несмотря на то, что они теперь вместе в Москве, где они выменяли его огромную петербургскую квартиру на крошечную в Кисельном переулке, все равно становилось печально на душе, когда она думала, что никогда-никогда не будет он с ней больше до конца откровенен, чтобы не обидеть той своей непонятной второй жизнью, что начнутся тайны, суета огромной душевной работы по скрытию разного рода мелочей, он начнет уставать от этого, и тогда случится то, чего она больше всего боялась в Тифлисе, — он уйдет.

Они шли большой компанией по Москве зимой, ночью, все провожали всех, вечер получился бы замечательный, если бы не назойливые ухаживания какого-то сладкого типа, кажется, скрипача, ни в квартире, ни на улице он не отходил от нее, изумленный до крайности такой, вероятно, редко ему встречающейся неприступностью. Вот и сейчас чувствовал себя вправе идти с ней рядом и говорить какие-то пошлости, а тут еще эта рыжая ведьма подскочила с другой стороны, подтолкнула в бок, шепнула: «Что — слабо? Вот так просто взять и отдаться?»

Наташа дернулась, оглянулась на Игоря, он шел по другой стороне и разговаривал с кем-то из их компании, весь вечер она хотела, чтобы он помог ей избавиться от ухажера, но он то ли не видел в этих ухаживаниях ничего заслуживающего внимания, то ли его что-то другое интересовало или просто отвлекся.

«Черт побери! — со злостью подумала Наташа. — Черт вас всех побери совсем! Вот сейчас досчитаю до ста и отдамся».

И стала считать.

Что же было после? А было смешно. Всего-то и дел?

Если Эмилии важно, чтобы они уравнялись в измене, пожалуйста, уравнялись, а в ней-то, в Наташе, что изменилось, что?

Для этой жизни не хватало у нее легкости, что она могла с собой поделать? У каждого человека свой Париж, ее Париж — это Игорь, а он пусть живет как хочет, только не разлюбливает ее. Его нельзя изменить, да что это вообще за дикое занятие переделывать любимого человека, это будет уже другой, и его придется полюбить по-новому, а это, может, и не удастся.

Но все-таки она добрым словом вспомнила Эмилию, когда через несколько лет крикнула дочке, приревновавшей своего мужа: «Да как ты смеешь ревновать, как ты смеешь, кто дал тебе право?»

И потом ушла на кухню плакать.

Главное — не расставаться, нет, главное — не расставаться надолго, главное, главное — Игорь.

Бог с ним, с палантином, хотя бы мужской костюм, в Москве его можно обменять на дамское пальто, очень неплохое, у нее совсем нет ничего на осень, на зиму есть какая-то облезлая беличья шубейка, а вот на осень ничего. Франсуазе об этом говорить не стоит, она не любит, когда уровень требований падает, но что поделаешь, надо же что-то носить.

О том, что арестовали Володю и Игоря, ей сообщила Эмилия. Она сидела посреди комнаты, распухшая от груды вещей, на нее напяленных, как торговка, идущая на рынок вся в товаре.

— Мы с вами теперь соломенные вдовы, — сказала Эмилия. — Но вы не бойтесь — ни вас, ни Таню я не оставлю.

— Зачем же, мы сами можем…

— Да что вы можете, что вы можете? — закричала Эмилия. — Знаю я, что вы можете. Вы хуже двухлетнего ребенка.

Она пристроилась руководить какой-то заводской самодеятельностью, деньги маленькие, но был паек стабильность, без ее помощи они бы пропали. Помощь эта тоже была не бескорыстной, она хотела продержаться со своими, чтобы не умереть с тоски. Подругами их не сделало даже одиночество, излишнее воображение Эмилии делало ее для Наташи трудно переносимой, но, приглядевшись к ней за эти долгие месяцы, Наташа догадалась, что Игоря Эмилия любила, правда, какой-то экзальтированной театральной любовью, не прямой, лукавой. Любила она и Таню. Наташа прислушивалась к их разговорам по вечерам.

— Я спрашиваю костюмера: что за куриные ошметки вы мне суете? А надо знать французов! Когда задевают их любимцев, они безжалостны. Стоит красный, глаза выпучил, убить меня готов, не люблю я французов! Импресарио шепчет мне: «Что вы мелете? Это перья великой Мистингет, надевайте, надевайте». Ну и что, отвечаю, ваша Мистингет — старая курица, и перьев ваших не надену.

— Вы в каком году выступали в Мулен-Руж? — неожиданно спросила Наташа.

— Не то в девятьсот втором, не то в девятьсот пятом. А что?

— Ничего, я просто так, продолжайте. («Интересно, была ли в тот вечер в зале Франсуаза?»)

— И тогда они на меня набрасываются, буквально силой, и начинают пристегивать к бедрам моим эти треклятые перья, а в зале — публика, а в зале — мой Рахим!

— Шах? — прошептала Таня.

— Шах, девочка, шах.

— А где же была сама Мистингет?

— В этом-то все и дело! В дни моих представлений она обычно из города уезжала, запиралась где-то в своем имении, и чтобы никакого радио, никаких газет, слышать обо мне ничего не хотела, а тут — на тебе!

— Неужели? — спрашивала изумленная Таня. Она унаследовала слабость отца к байкам Эмилии, от всей этой галиматьи млела просто.

— Именно. Врывается за кулисы, видит на мне свои перья, начинает обрывать их, при этом истерически хохоча вот так. — Эмилия показала. — И этими перьями всю эту парижскую шушеру, этих рабов по морде, по морде! А публика в зале воет, Абдулла второй графин сельтерской уже сожрал…

— Рахим?

— Какой там Рахим! Что делать? Решение пришло молниеносно, выскочила я из этих перьев и прямо на сцену, голенькая, в чем мама родила.

— Господи, а они?

— Ну, что они, публика беснуется, ты ведь знаешь, какая у меня фигурка, с Тимуром моим удар сделался, а я между рядов павой, павой.

И Эмилия пошла по комнате, изображая тот вечер в Мулен-Руж, когда видевший виды Париж кричал неистово и лакеи выносили из зала шаха, сраженного ударом.

Все это она продемонстрировала, потом застыла в каком-то столбняке и лоб начала тереть, будто забыла самое главное.

— Да, — сказала она, — я там самого Чаплина видела.

— Он пришел на тебя посмотреть? — спросила Таня.

— Да. На меня. Но он почему-то не сказал ничего после представления, за руку взял, а не сказал ничего.

Стало тихо.

— А вам Париж понравился? — спросила Наташа.

— Париж? Представляете, я так была там в этом треклятом Мулен-Руж замотана, что не успела Париж рассмотреть.

Наташа знала, что в эти вечера без мужа могла и должна была бы с помощью Эмилии разобраться, чем все же была та их затея в Петербурге, что такое театр Игоря, существовал ли он на самом деле или только в воображении Игоря, почему их обошла настоящая слава, а успех ни во что не вылился. Но как-то инстинктивно боялась услышать еще что-нибудь о муже, сопутствующее, и потому только однажды задала общий вопрос:

— Что такое эксцентрика?

— Это я.

— Вы?

— Шучу, шучу. Вам Игорь лучше объяснит, когда вернется.

— И все-таки?

— Видите стакан? Неэксцентрик берет его прямо в руку, чтобы воды налить и выпить, а эксцентрик уже взяв стакан, забывает, зачем взял, отдает другому, а другому стакан совершенно не нужен, он возвращает в недоумении, эксцентрик снова ему — и так до тех пор, пока оба не взмокли до того, что уже и тот, второй, захотел водички попить, налил в злополучный стакан, и тут эксцентрик глядя на стакан, вспомнил, зачем он ему нужен был, и отбирает стакан у другого, не дав сделать ни глотка.

— Значит, это смешно?

— Кому как. Ему, эксцентрику, совсем не смешно. Чаплину кирпич падает на голову, а он бабочку поправляет и котелок, чтобы всегда выглядеть пристойно. Он занят — вот что я хотела сказать, эксцентрик всегда о чем-то своем думает, жизнь ему — свое, а он не замечает.

— А зачем?

— Черт его знает! Игорь говорил: человек ведет себя несоответственно обстоятельствам внешним, по своим внутренним законам.

— Как сумасшедший?

— Нет, как человек.

Если бы не Эмилия, вряд ли узнала бы Наташа, в каком лагере он находится, если бы не Эмилия, слать в лагерь продовольственные посылки была бы не в состоянии, если бы не Эмилия, не поступить Тане в институт, если бы не Эмилия…

— Все, — сказала она однажды. — Я замуж выхожу.

Наташа опешила:

— А Володя?

— Володя — не проблема, он поймет. Засиделась в девках. И вам советую очень подумать, очень.

— Нет, спасибо, — сказала Наташа.

— Спасибо скажете потом. Игорь будет очень доволен, если вы устроитесь. Вот к вам этот милый человек приходил…

— Миша? Он мой двоюродный брат.

— Ну и что? Хороший брат всему будет рад. Рифма. Адьё.

И, устроив на плечах поудобней непродажную свою рыжую лису, сдвинула на ухо беретик, резко повернулась, чтобы гордо и эффектно исчезнуть в проеме двери, но с такой силой стукнулась подбородком о косяк, что лягнула ни в чем не повинный косяк ногой и с возгласом: «Чтоб ты пропал, проклятый!» — исчезла.

Миша Колесников действительно приезжал один раз, но писал часто. Наташа прятала от быстрых глаз Эмилии его письма. В тот приезд ему не о чем было с ней советоваться.

— Наташа, — сказал он, — если нужны деньги…

— Нужны, — быстро ответила Наташа. — И много.

Он стал судорожно копаться в бумажнике.

— Вот все… пожалуйста… я так рад… здесь только на билет… Если бы ты решилась, то сейчас же с Танечкой в Тифлис, ты знаешь, я одинок, дети хорошие, они бы подружились.

Наташе захотелось обнять его, что она и сделала, да так нежно, что сама удивилась своей способности обнимать.

— Мишенька, — сказала она, — я люблю мужа, если бы ты знал, как я его люблю…

Он вернулся таким, как был, ну, совершенно таким, то ли лагерь никак не повлиял на него, то ли у него всю жизнь привычки были лагерные, он вернулся не из лагеря, а из жизни, не потеряв расположение ни к чему на свете. Из новых привычек появилась только одна совершенно перестал записывать свои стихи сам, а просыпался ночью и орал благим матом: «Карандаш! Быстренько! Диктую, Танька, записывай скорей, не то уйдут», — и начинал диктовать Бог знает откуда пришедшие ему ночью в голову строки. Он диктовал, сидя в постели, голый, а они, как дуры, записывали, ничего не понимая со сна, стараясь не спугнуть вдохновения, о этот любимый голос, как его не хватало! Карандаш и бумага всегда лежали на стульях рядом с ними, а утром все вместе разбирали всю эту рифмованную муть, хохоча, вспоминая, как рев отца перепугал Наташу среди ночи: «Карандаш, бумагу, записывай!»

А записывать, оказывается, было нечего, не стоило и будить. Правда, иногда и в этих ночных импровизациях что-то попадалось — не зря они трудились. Лучшее Игорь переписывал в тетрадь, которую назвал «Альбом — музей моей жизни». Но вскоре появлялся Круч, жадно ел на кухне, сидел долго, будто ждал каких-то неприятных для них событий, не дожидался, уходил, прихватывая с собой плоды их ночных развлечений. Игорь почему-то охотно ему их отдавал, чем приводил Наташу в негодование.

— Это твои стихи, кто он такой, почему ты ему все даришь?

— Во-первых, стихи писать научил меня он, во-вторых, Наташенька, эти стихи плохие, но самое главное, что Круч — старьевщик, старьевщик собирает старое, ненужное, стихи старятся, как только их напишут, вот я и отдал старьевщику старье.

Все равно она не соглашалась, равнодушие к сделанному поражало ее, ведь были люди, способные оценить его поэзию. В двадцатые годы его читали в Париже, разве это так просто? Если бы они добрались, возможно, Танечке не пришлось бы сейчас донашивать ее старые вещи. Кто знает, как сложилось бы все? Хотя знает она, знает, что и в Париже счастье не длилось бы слишком долго. За успех надо держаться, а не то он вырвется и улетит, оставив в руке пук перьев. Но Игорю говорить этого не следовало.

— Откуда ты знаешь, что такое успех? Может, это то, что переживают наедине с собой? А может, мой главный успех — это ты и Танька?

И все. А дальше продолжалась жизнь, которой нет цены.

Все, что он любил в театре, было уже не нужно, он попытался снять кино, но дело в том, что он не любил кино, честно сознался, ему не поверили, а отказаться уже не мог, потому что место съемки предложили выбрать ему, а какое место съемки, если по сценарию лето? Конечно, море. Он выбрал море, чтобы на юг, погреться после своего канала, сидеть на пляже и дуть в жару горячий чай из блюдца, а вокруг чтобы зажигались юпитеры, как маяки, и дамочки с проносящихся катеров восхищенно вздыхали: «Ах, кино снимают!» И, не смущаясь присутствием мужей и любовников, рассматривали в бинокли его сверкающую на солнце лысину.

Кино было про партизан, он все красиво придумал, но, когда увидел белесые от соли камни, крупную цветную гальку на берегу, представил, что ему на время съемок надо все это бросить и забраться в сырые штольни прибрежных каменоломен, тут же про всех партизан забыл, а кино снимали уже без него те, кто снимает все, что им на глаза попадается, — операторы. А он чай дул на пляже. Пленку потом на студии смыли, делать фильмы больше не приглашали.

Таня в тот год переживала первую свою личную драму, делилась с отцом, с Наташей почему-то нет. Вероятно, считала, что у мамы меньше опыта. Что ж, это правда.

Они ходили около дома, она рыдала постоянно, он объяснял ей что-то, воодушевленно показывая кому-то невидимому шиш, она смеялась, тогда он начинал нашептывать ей, наверное, что-то запретное, это приводило девчонку в восторг, и домой возвращались абсолютно довольные друг другом.

Счастья в доме было много, денег мало.

Однажды она пришла и увидела Игоря, беседующего с двумя мужчинами, что-то ненатуральное было в облике этих мужчин: приблизительно одного роста, а вещи на них сидели так, будто по ошибке поменялись костюмами. Бегло взглянули на Наташу, поздоровались, но она почувствовала, что успели осмотреть ее всю, при ней разговор не продолжали, поблагодарили, ушли довольно быстро. По тому, как они выстукивали каблуками, поняла Наташа, что не костюмами они поменялись, просто военные надели штатское. Что им нужно от Игоря?

На другой день он сказал:

— Я хочу поделиться с тобой счастливой идеей.

Она насторожилась.

— Вчера ты удивилась, застав в нашей комнате тех двух мужчин, они показались тебе неприятными, я заметил, но это мои друзья с канала.

— Я так и думала, — сказала Наташа.

— Что делать, если у меня только в экстремальных ситуациях получается жизнь? Видишь, орден, где бы мне его еще дали?

— Не хвастай, — сказала Наташа.

— Хорошо, Наташенька, в стране происходит полная мелиорация и еще какая-то полная х…я, мы без денег, начальство меня помнит, мне снова предложили поехать на канал.

— Как, туда же?

— Нет, чудачка, тот канал уже сдан, на Волгодонск. И знаешь, — он смущенно фыркнул, — я согласился. Мало того. — Он вынул из кармана документ. — Я уже завербовался.

— Зачем? — крикнула она. — Зачем ты это делаешь, там же опасно!

— Не кричи, пожалуйста, не более опасно, чем в любом другом месте, и потом запомни: чем ближе к зверю, тем больше шансов, что он тебя не заметит. А там не звери, там мои друзья. В конце концов, надо же нам что-нибудь есть.

«Вот и все, что я заслужила у жизни, — подумала Наташа. — А как же Париж?»

И вспомнила слова своей бывшей подруги Саломеи: «Не то плохо, что яростный, хуже, что беспородный!»

— Делай как знаешь, — сказала Наташа.

А потом приехала мама. Это была уже другая история. За все время ссылки Игоря они почти не виделись, мама тоже пережила и горе, и счастье. Умер муж, за которым она бежала из Тифлиса, появился юноша, с которым приехала в Москву. Последняя ее страсть, не увлечение, именно страсть, взаимная, не лишенная черт экзальтации, мама и в этом возрасте утверждала свое право жить страстями. Ее боготворили. Чужие страсти обрушивались на Наташу всю жизнь. Наташа знала, что боготворили маму все и всегда, но сама мама так не считала. Это случилось с ней впервые, и оттого она стала счастливей, свободней, щедрей. Того же ждала от других. Они поселились в Кисельном надолго. Они шептались, они гуляли, им нравилась Москва, она все время что-то роняла, он бросался поднимать, и в доме возникала какая-то совершенно самостоятельная жизнь, беззаботная, но исключающая и Наташу, и Игоря, и Таню. Игорь переехал в Дмитров, в контору канала, часто оставался там ночевать. Чтобы поговорить с женой наедине, начал назначать ей свидания в маленьком кафе на Чистых прудах, кафе стало их домом. Это было ненормально, но поговорить с мамой Игорь не решался, их связывала петроградская дружба, и потом он рассчитывал на понимание, что поразило Наташу, он, утверждающий, что страсть попирает все законы нормального общежития, рассчитывал, что мать сама все поймет и уедет.

— Она же трезвая женщина, — говорил он. — Как можно, имея в Петербурге огромную квартиру, приезжать и проводить медовый месяц в нашей крошечной? Какая-то безумная идея.

Но мать не уезжала. Мало того, она заявила Наташе, что Москва им нравится больше, у Лени здесь перспектива работы, они займутся обменом, а пока поживут с детьми. Она осталась с той же твердостью, как когда-то ушла.

И тут не выдержал Игорь, он поговорил с Леней.

— Нет! — кричала Мария Евгеньевна, после того как Леня почти в истерике сообщил ей суть разговора. — Кто угодно, но только не Игорь!

— Мария Евгеньевна…

— Нас связывало прошлое, — медленно начала говорить она. — Мой дом был для тебя открыт в Петрограде, ты помнишь?

— Мария Евгеньевна…

— Ты помнишь?

— Я все помню, Мария Евгеньевна! — закричал Игорь в отчаянии. — Да будь она проклята, эта жизнь! Но поймите, я не был дома пять лет, у меня нет, кроме этих двух людей, никого, мне негде даже поговорить с ними, деться некуда, я все понимаю, но посоветуйте, что мне делать?

— Я вас проклинаю, — сказала Мария Евгеньевна. — Проклинаю. Пойдем отсюда, Ленечка. — Но, сделав два шага, шумно обрушилась на пол, потеряв сознание.

Что было потом? Потом Ленечка проклинал их отдельно и вместе, до похорон и после, он был невменяем, он уехал в Петербург, оставив их потрясенными собственной виной.

— Видишь, как меня не любит жизнь? — спросил Игорь. — Первый раз я захотел помешать естественному ходу событий — и сразу смерть, и сразу прокляты. Что мешало маме жить с нами вместе, разве нам когда-нибудь было удобно?

— Ты делал это ради нас.

— Маме твоей можно позавидовать, она умерла любя — то, о чем на старости лет только мечтают. Правда, он полный кретин, но тут ничего не поделаешь, любовь зла.

— Игорь, можно я пойду работать? — сказала Наташа. — Я здоровая молодая женщина, мне неловко не работать.

— Я не пущу тебя работать, — сказал Игорь. — Ты еще совсем маленькая. Дети не работают. Если ты начнешь работать, то состаришься, и я тебя разлюблю.

Он продолжал ездить в Дмитров, они к нему, а однажды Таня застала в конторе неизвестного пацана, который сказал, что дядю Игоря забрали.

И повымерло в доме. Через несколько месяцев пришел какой-то тип, очень напомнивший Наташе тех двух на кухне, полувоенных, сказал, что от Игоря, что все в порядке, он может, если ему доверяют, передать Игорю теплые вещи на зиму, для убедительности назвал слово, которое знали только двое — Наташа и Игорь. Их слово. И странно было слышать его из уст абсолютно чужого человека.

Но, обнадеженные, они отдали все вещи, какие там были у них вещи? На вопросы человек отвечать отказался. Загадочный человек, возникший из пустоты, все время сконфуженно дергал носом и торопил, торопил. Не чекист, не заключенный, какой-то коллега Игоря по лагерной бригаде, какой-то урка-эксцентрик а вообще-то тоска, тоска!

До войны об Игоре не было никаких известий, нет, конечно, попадались люди, встречавшие его то на Соловках, то на Колыме, то в Магадане, где только не встречавшие. Тогда много было счастливо повстречавших похожих на него людей. И каждому рассказу Наташа верила. В его случае печального исхода быть не могло, так как не родился еще ни один мерзавец, посмевший бы выстрелить ее мужу в затылок. Конечно, где-то на мерзлой земле он пишет сейчас чей-то портрет или учит бродяг читать стихи, а может быть, нашлась женщина, чтобы выстирать рубаху? Он безвреден, они не тронут его.

Таня вышла замуж должна была родить, началась война, муж ее, военный инженер, умолил в письме с фронта Наташу уехать с дочкой в эвакуацию, не оставлять одну. Это меняло Наташины планы, она собиралась дожидаться Игоря в Москве. Но поехала. Эмилия написала, что ждет их во Фрунзе, где вообще-то погано, но хотя бы от фронта далеко. Те, кто ехал с ними, никак не могли понять, почему беременная молодая женщина всю дорогу, забыв о себе, возится с другой, закутанной в старую шерстяную кофту, как бы ко всему безразличной, не отводящей взгляда от дороги за окном. Кто они друг другу, чем та, вторая, больна? В том, что больна, сомнения не было. Во Фрунзе их встретила Эмилия, разъяренная, с красными от мороза руками.

— Все сама! — кричала она. — Все силы отдаю своим мужикам, а все мало. Отказался встречать вас, подлец. Володя никогда бы такого не позволил, правда? Ну, Володя — это настоящий интеллигент. От Игоря ничего? Ну ладно, ладно, я вас как-нибудь довезу до места, а потом вернусь, изобью этого типа и брошу, честное слово, брошу!

Они устроились в немецком колхозе «Пик», снимали комнату, Таня по аттестату получала за мужа деньги, но после родов хозяйка потребовала, чтобы комнату освободили. Переселились в землянку.

Ребенку там жить было нельзя, в ясли девочку не брали, пришлось Тане подбросить ребенка, а потом устроиться работать в эти ясли, чтобы быть к девочке ближе. Чуть позже, кроме ясель, Таня начала в школе преподавать физику, дали паек. И все это время ее мучило только одно — мама. Не судьба мужа, не ребенок которому она могла помочь, а Наташа. Молодой доктор, которого Таня привела к матери, увидев Наташу, сказал:

— Вашей маме надо немедленно уехать отсюда, у меня есть друзья, деньги, я ее увезу, вы же понимаете, она умирает.

«Куда это он меня хочет увезти? — подумала Наташа. — А понятно, он влюблен в меня, этот доктор».

— Никуда я не уеду, — тихо сказала она. — Таня, иди на почту.

— Зачем? Я была вчера.

— Иди. Там письмо от папы.

Письмо было, но не от папы. Узнавший об их жизни от Эмилии Миша Калашников в который раз умолял ее немедленно приехать к нему в Тифлис, он писал, что она дороже ему всех близких, что он ничем не оскорбит ее.

— Какой милый, — сказала Наташа.

Доктор смотрел на нее униженными глазами.

— Вы тоже милый, — сказала Наташа. — Сейчас, доктор, не торопите меня, я только досчитаю до ста…

— Что вы делаете? — закричал он. — Зачем вы раздеваетесь? Я ни о чем не прошу, станьте моей женой.

И тут случилось чудо. Франсуаза прислала ей в колхоз весь свой гардероб, здесь было и для Игоря, какая милая, она постаралась купить очень много нужных вещей и для Игоря. Танечке почему-то прислала туфельки как на годовалую, наверное, забыла, что у Тани уже своя дочь. Что за глупости, Франсуаза ничего не забывает — это и есть туфельки для малышки, для внучки, а Тане Наташа отдаст меховой палантин.

Ящиков было столько, что они забили ее скромное, маленькое жилище полностью, на каждом из них было написано: «Моей любимой Наташе, не забывай Париж. Франсуаза».

Утром, перечитав письмо, Наташа села на постель и начала рассматривать себя в зеркало. После приезда из Москвы делала она это каждый день и с удовлетворением замечала, что лицо ее становится все меньше и меньше, глаза еще мерцают на этом лице, дрожат, а губ совсем не осталось, две черточки, и те серые. Он не узнает ее.

«И я еще могу нравиться? — подумала она. — Какой успех».

— Таня, — позвала Наташа. — Таня.

— Что, мама?

— У нас картошка есть?

— Ты хочешь есть?

— Да, я захотела картошки.

— Мамочка, это кризис, неужели кризис, какое счастье!

— Я хочу картошки.

Наташа точно знала, что ни одной картофелины дома нет, нужно идти за пять километров на крошечный участок, выданный Тане колхозом, и накопать.

— Я пойду, мама.

— Хорошо. Потом зайдешь к врачу, пусть он придет глянуть на меня.

— Тебе действительно лучше, мама?

— Мне лучше. — И вдруг спросила — Ты любишь меня?

— Да.

— Меня нельзя любить! — крикнула Наташа. — Не смей меня любить, слышишь?

— Мамочка!

— Ну, хорошо. — Наташа внезапно успокоилась. — Не забудь зайти к доктору. Я не очень обременяю тебя своими просьбами?

Это было сказано так наивно, что Таня засмеялась, ей предстояло пройти пять километров вязкого, грязного пути, копаться в сырой земле, а потом, сделав крюк, — к доктору.

— Не очень, мама.

Наташа осталась одна. Теперь надо было все рассчитать. Дочка вернется не раньше, чем через два часа. За это время надо взять из шкафчика денег, одеться, попросить соседского сына Генку, чтобы он отвез ее во Фрунзе на вокзал, на вокзале купить билет — и в поезд Киргизия — Баку — Тифлис, а оттуда в Париж Она все рассчитала верно. Игорю будет удобней и проще искать ее в Париже. Что будет с Таней, когда та увидит, что ее нет, Наташа не думала, она рассчитывала силы.

И только в поезде, развесив по стенкам плацкарты подарки Франсуазы, так что купе вполне могло сойти за филиал хорошего парижского магазина, она успокоилась и замолкла в ожидании попутчиков. А потом увидела одного из них. Наверное, он давно сидел, посмеиваясь, наблюдая всю ее суету, красиво закинув ногу на ногу, поигрывая тросточкой, в парижском костюме, сбив к уху цилиндр на лысой голове.

— Значит, ты есть? — спросила Наташа.

— Меня нет, — ответил он. — Это не страшно, меня ведь и раньше никогда не было.

Его безукоризненное лицо вытягивалось в полутьме купе, менялось, будто он старался, чтобы Наташа не разглядела то новое, что появилось в его глазах, к чему он сам еще не мог привыкнуть: измученность и опыт, он и сейчас, когда все кончено, хотел бы не посвящать ее в правду.

— Как это тебя не было? — закричала Наташа. — А я? А Таня?

И тут же представила себе, как дочь стоит сейчас с мешком подмерзшей картошки, дверь распахнута, и смотрит на пустую постель, а за ней доктор, милый доктор с растерянными глазами.

— Пропустите меня, — сказала Наташа и бросилась навстречу людям, густо заполняющим коридор. Ей стало душно, она сорвала платок и отшвырнула в сторону. — Пропустите меня, я оставляю вам все, там весь мой гардероб, я оставляю вам, пожалуйста, да пропустите же…

Счастливый конец, счастливый конец! Требую, настаиваю, прошу.

Жизнь кончалась напраслиной, а начиналась бедой. Бедой был он сам.

Смрадно подуло в его сторону чужим недоброжелательством. Так на старинных гравюрах изображают пучки вихрей из задниц великанов навстречу парусным пиратским кораблям.

Ветры чужого недоброжелательства дули в его паруса, торопили в гавань. Старик шел быстро и надменно. Он уже все решил, его совершенно не интересовало, что там ОНИ решили. Он уже обдумал и решил все.

И как всегда в минуты душевного волнения и быстрой ходьбы ария Каварадосси теснила грудь (тех, кто не помнит, отсылаю назад в театр на премьеру «Тоски» Пуччини)… теснила грудь, придавая жизни, пейзажам, старику непревзойденную оперность. Это был оперный старик. Прислушиваясь к себе, он становился Каварадосси и выдавал сладчайшие рулады, разрушая тюремные стены. (О, так нельзя писать, нельзя писать, нельзя!) Если бы они знали, что сейчас звучало в нем. Он уже шел так когда-то тридцать лет назад, под Каварадосси, только тогда он шел спасать жену, теперь друга. Этот путь был знаком.

— Ты идешь меня красть? — Она, насколько позволял живот, выглядывала в окно больницы. Слышите, он красть меня идет! — продолжала гордо, идиотка. И вот уже, укоризненно покачивая головами в соседних окнах — другие женщины, и над ней голова соседки по палате. А он негодовал, он возмущался, что с того, — да, он действительно идет ее красть, но об этом необязательно кричать на всю больницу. Тогда план сорвется, а он терпеть не мог, когда срывались его планы. Ну что ж, если попытаются мешать‚ и придется драться, убивать, пусть, все равно он не оставит ее в инфекционной больнице беременную, с ребенком в пузе, его ребенком.

Почему смеется она, заливается? Над ним? Да, это он засадил ее в больницу вчера, сам проводил, сам сдал в приемный покой, хотя намекал врач, что не стоит торопиться, все обойдется, возможно, никакое это не отравление, видите, уже все прошло, а здесь можно подхватить настоящую заразу. Но старика уже несло, идиота, он спасал ее, ребенка, губя их. Он всегда спасал, губя, он всегда губил, спасая. Я иду тебя красть, любимая, я исправляю собственные ошибки, иду тебя красть.

Упечь Михаила в больницу было не ошибкой, а неслыханным коварством, такое могли придумать только близкие, они спасали подушки, подлецы, чтобы Михаил не смочил их мочой и слюной, конечно же, они спасали подушки. Это очень просто — рассеянного человека, всегда погруженного в себя, обвинить в слабоумии, в маразме, просто ему не до вас, подлецы!

— У вас никогда не было семьи! — крикнула ему однажды жена Михаила. — Вы всем безразличны!

— Ах ты дура, — только и сумел ответить он.

Дура была права. У него действительно не было семьи, чтобы упечь в сумасшедший дом.

Старик преодолевал жару, духоту, он шел все быстрее — грузное тело, рвущееся к солнцу.

Михаил и в юности все терял, ему нужно было иметь миллион портфелей, миллион пар перчаток, десятки зонтов, забывчивый, чудный, рассеянный человек, его приятно было дразнить, год назад они спорили о Шекспире, которого старик почитал невероятно, но не читал никогда, знал по операм и фильмам, а Михаил обожал, знал досконально и вот, возмущенный невежеством и настырностью старика, кипя слюной, заперся от него в уборной, что-то там скрежетал яростно, а потом, когда пришло время, никак не мог выбраться, кричал, что старик его запер нарочно, требовал прекратить издевательство, открыть немедленно. Очень трудно было объяснить, что сам себя закрыл, надо всего лишь потянуть щеколду изнутри.

О Гамлет, лысый идиот, гениальный ювелир, оригинальный мыслитель, о старость! И вот они взяли и упекли Михаила в психушку.

План созрел еще вчера в поезде, детали пока не возникали, он никогда деталей не дожидался, любил, чтобы они выпрыгивали неожиданно, еще горячими. Тогда я спас своих: Олега, еще не родившегося, и ее. Теперь спасу Михаила. Вслед пришла какая-то повестка, затем звонил главный врач: «Как вам не стыдно, у нас карантин, вы не имели права без инкубационного периода забирать жену, у вас преступные наклонности». Слышите, у них карантин, и этот карантин должны были переждать его любимые! Да плевал я на ваш карантин, еще неизвестно — кто из нас преступник, кто сумасшедший. Да, ошибся, виноват, да, но я сумел исправить ошибку.

Похищение! Михаил здоров, его просто нужно встряхнуть, старик увезет его в деревню, они остановятся в хорошей украинской деревне — с плетнями, тыном, коровкой, кринками, парным молочком, с библейской корочкой седого украинского хлеба, где козы орут, неудачницы, и собаки лают по-хохляцки, натужно и хрипло, где пыль за окном поднимается и оседает, как танцовщица, а трава сладко-горькая, где, где, где…

Там молодость осталась, там покой, волнения, там сладкая тревога, спать и спать, а проснувшись, уже без нервов договорим о Шекспире, хотя черт с ним, Шекспиром, он и Гамлета в кино досмотрел с грехом пополам, папье-маше сплошное, гадость. А Гамлет — это резкая черта, проведенная острым ногтем по истории человечества, почти надрез, надо было так фильм строить, чтобы кадр перегнуть пополам неровной линией, все как бы разрезаны, пытаются пригнуться куда-то под черту или вскочить на нее, балансируя, а Гамлет так и ходит перерезанный, и чтобы лента целлулоидная потрескивала и чадила как бы от старости, будто ей пять веков, как Шекспиру, и кино изобретено давным-давно. «Пусть Гамлета поднимут на помост, как воина, четыре капитана», а еще лучше, пускай меня поднимут на помост, как своего, четыре уркагана…

Ему надоело шептать под Каварадосси, он пришел. Больничные руины были ничем не хуже римских, разница в том, что те — останки когда-то роскошных зданий, а эти — еще не достроенных, разница, что в Рим его не пускали, а сюда он мог проникнуть беспрепятственно, руины надо бы подсветить, и пусть по развалинам бродят никому не принадлежащие, не оприходованные больные — опять же с той разницей, что имена у них не сладко-звучные, а всякие там Юрики, Толики. Врачи, как патриции в белых хитонах, те же сандалии на ногах. Вообще мир не изменился.

Надо врачам подарить по пряжке на халаты. Он уже знал, что за пряжки — ордена Боевой Славы, Красного Знамени. А сандалии позолотить. Так он по ходу пересоздал мир сумасшедшего дома.

Он побежал по аллее, вернее, по тому, что могло бы быть аллеей, деревья стояли вдоль с маленькими скрученными ветвями, он побежал по тому, что могло называться аллеей. Брюки съехали под живот. Живот мотался в пиджаке, как люстра. Пиджак был надет для конспирации, он предназначался Михаилу, если у него все отобрали в больничном боксе.

«Когда-нибудь я так побегу, что кончусь», — с надеждой подумал он.

— Уберите руки! — грозно крикнул он старухе-санитарке, заградившей вход, и прошел в коридор, сразу напомнивший школьный, тот самый, забытый, так и не отремонтированный, а в палатах, лишенных дверей, ученики обоссанные, старые, небритые, подавленные безграничным сроком обучения, где тут его класс?

Подвывая Каварадосси, старик рванул ворот рубахи и шагнул в палату. Он не ошибся. Михаил лежал сразу у стенки, как бы застигнутый врасплох, на боку, а санитарка сильным мужским движением вырывала из-под него мокрую простыню, чтобы заменить другой или оставить лежать на матрасе, старик не знал, он видел только нежное тело друга, слышал стон его.

— Идите. — Он отстранил и эту женщину. — Время обеда, я принес бульон, ему нужно, я буду поить его бульоном.

— Смотрите чтоб не захлебнулся, — лениво согласилась та, уходя. — Третий день без сознания.

Старик присел на матрац к Михаилу.

— Ну, я приехал, — сказал он. — Я приехал забрать тебя.

На одноклассников он не оглядывался, он не любил приставал, конечно, он мог вывести их всех но пиджак у него один.

Дауны и недоумки почтительно молчали у него за спиной.

— Ты сейчас переоденешься, — сказал он Михаилу. — И мы пойдем, здесь тебе делать нечего. Ты слышишь меня?

Старик потянул больного за плечо, повернул на спину. Тот смотрел и не видел старика. Он был в легкой паутине, как гусеница при зарождении кокона.

— Ну, ну, не притворяйся. Это я, Георгий, и я уже все решил за тебя.

Больной прикрыл веки — то ли соглашался уйти, то ли решил остаться в коконе навсегда. Старик оглянулся. Дауны и недоумки смотрели на него с жалостью. Старик почувствовал себя опозоренным.

— Сейчас, — буркнул он им, — увидите. — И, наклонившись к уху Михаила, зашептал: — Пусть Гамлета поднимут на помост, как воина, четыре капитана.

И еще раз, и еще. Веки вздрогнули. Голубой цвет возвращался уже начинавшим обесцвечиваться прекрасным глазам больного.

— Это ты, Георгий? — спросил он.

Дальше все было проще, дальше все было совсем просто, помогала палата, один в ситцевых трусиках, грязной маечке, пятидесятилетний двоечник, следил, чтобы не появился персонал, двое других аккуратно поддерживали Михаила, пока старик натягивал на него пиджак, еще один с расстегнутой ширинкой беззвучно плакал, не переставая жевать пряник который он нашаривал под подушкой и доставал, ломая украдкой.

Палата прощалась с этим кротким, три дня назад привезенным больным, который так и не сказал никому ни единого слова. Ясно было одно — его увозили отсюда живым.

— До свидания, пацаны, — сказал старик. — Теперь просьба — не провожать, посидеть тихо каких-нибудь полчаса. Ты, — обратился он к дауну, — прикроешь нас. Пошли.

У самою выхода в перспективе коридора стояли мужчина в безрукавке и женщина в белом летнем костюме. Наверное, врачи, еще не заступившие на дежурство. Они нравились друг другу, их можно было обойти, они ворковали.

— Кто?! — раздалось сбоку, и старика схватили за локоть.

Та самая первая санитарка стояла перед ним.

— Я тебя сейчас! — прошипела она. И тут старик улыбнулся.

— Тише, баушка, — сказал он, он именно так и сказал — «баушка». — Что ж ты, баушка, людей не узнаешь?

Что-то дрогнуло в старухе, она распрямилась, сбросила напряжение, взглянула на них растерянно.

— Ты жди нас, Вова, — сказал старик дауну, — мы к тебе каждую неделю ходить будем, не скучай. На, — сунул он в руку санитарке десятку. — Булку Вове купи, пряников. Эх ты, баушка, баушка.

— Кто эти люди? — спросил человек в безрукавке, когда старик, волоча Михаила, поравнялся с ними.

— Свои, — ответила она неожиданно. — Здравствуйте, Евгений Павлович. Это свои.

И пошла за стариком.

— Прощай, брезентовая, — лукаво шепнул тот, выходя.

— Почему — брезентовая? — опешила старуха.

Он оглядел ее всю. Конечно, брезентовая: фартук, сапоги, платок.

— Сними брезентовые рукавицы! — грозно приказал старик. И молнии сверкнули из глаз его.

И еще долго разглядывала она свои старые ладони, пока не убедилась, что они действительно похожи на брезентовые рукавицы с налипшими на них кусочками грязи и цемента.

Все было предусмотрено. Спальный вагон скорого поезда Одесса — Киев, надежное офицерское купе, здесь часто покачивались на плечиках кителя красавцев-моричманов, и веселая блондинка, прикрыв дверь, поправляла прическу перед зеркалом, пока попутчик выходил в коридор покурить.

Георгию и Михаилу предстояла совсем другая ночь.

— Я отвезу тебя в Сосницы, — сказал старик. — Помнишь Мартына Петровича, ну того одноногого, у которого «Запорожец», он нам еще ковры гуцульские в Киев привозил, должен помнить, свистеть он тебя учил.

Михаил лежал на полке, смотрел беспомощно и тревожно.

— Мы с тобой богачи, — неожиданно страстно зашептал Георгий. — Сумасшедшие богачи. Помнишь «Полтаву»? Богат и славен Кочубей… Так вот, я нашел этот клад.

И тут, тихонько постанывая под дребезжанье колес, засмеялся больной, неясно было — он ли смеется, колеса ли.

— Ну да, — повторил старик. — Пока не отрыл, но главное, что нашел.

Каждое движение, каждый всплеск причиняли боль, но не смеяться было нельзя, прорвало что-то в душе и приливало, приливало.

— Бред, — глядя на друга, шептал больной. — Боже мой, Кочубей, Полтава, какой бред.

— Ага, дошло! — обрадовался старик. — Значит, ты здоров, старый обманщик! И вовсе не бред. У меня давно возникло предположение, что, если внимательно читать русскую классику, она выведет тебя на клады.

— Ты же книг не читаешь…

— Книг — да, но это Пушкин. Он сам о кладах мечтал, что ты хочешь, вечное безденежье. Так вот, клады в кладке тамошней сорочинской церкви, это точно, ты не знаешь!

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе долбить кладку?

— Дурачок! Ты будешь только морально содействовать, сочувствовать, так сказать, а сделаю все я и местный попик, он веселый пьяница, этот попик, он согласится, а государство от меня х… получит! — неожиданно закончил он. — Ты есть хочешь? Я на вокзале пирожки с творожком купил, сейчас чай принесут, ах ты, душа моя!

В купе было тесно от внезапно приобретенных кочубеевских богатств, от жаркого соседства с Пушкиным, богат и славен Кочубей, от всего этого счастья, когда молодость вернулась и друга ты увозишь от беды.

«А вдруг я бессмертен?» — подумал старик. И подмигнул Богу.

Чаша стояла посреди двора. С восьми утра в нее начинало проникать солнце. К полудню чаша наполнялась им до краев.

Мальчик смотрел на чашу, и лицо его розовело.

Князь понимал, что его вынуждают сделать подарок. Такие подарки не делают. Может быть, погрозить мальчику пальцем?

Просил не мальчик. Просили локти на парапете веранды, ладони у щек, глаза.

— Она надтреснут, — беспомощно сказал князь.

— Я знаю, — ответил мальчик.

— В нее ничего нельзя налить, — сказал князь.

— Я знаю, — ответил мальчик.

Князь вздохнул. Дети князя жили в Америке, жена умерла, некому было отогнать мальчика от веранды.

— Как тебя зовут? — спросил князь.

— Георгий.

— Твое имя, как гром в горах. Геор-р-ргий. Кем ты хочешь быть, Георгий, когда вырастешь?

— Царем.

Мальчик отвечал серьезно. Глаза его светились. Он смотрел на чашу.

Князь понял — чаша нашла своего подлинного владельца.

— Что ты будешь делать с ней, если я тебе ее подарю?

— Буду смотреть на нее всю жизнь.

— Нельзя смотреть всю жизнь на одну вещь.

— Можно, — ответил Георгий, — если она красивая.

Мальчик нес чашу на вытянутых руках. Прохожие обходили его стороной и оглядывались. Чаша тяжелая, из яшмы. Мальчик принес чашу домой и поставил перед отцом.

— Это очень дорогая вещь, — сказал отец.

— Она надтреснута, — ответил мальчик.

— Откуда она у тебя?

— Мне дал ее князь.

— Где ты нашел князя?

— На Подоле.

— Почему ты решил, что это князь?

— Ты сам сказал мне, папа, что этот человек богат, как князь.

— Сколько я должен ему за это?

— Нисколько, папа, он дал мне эту чашу бесплатно.

Отец долго смотрел на мальчика, пытаясь понять. Потом что-то понял и успокоился за сына наперед: на всю предстоящую тому трудную жизнь. Притянул к себе, поцеловал в лоб.

— Беги, мой мальчик, — сказал отец.

— Вот вы — всемирный человек, художник, — сказал следователь. — А я испытываю к вам брезгливость.

Старик молчал. Он с презрением относился уже к самой мысли говорить в этом кабинете о смерти Михаила. Исполнитель Каварадосси тоже давно захлебнулся, надо бы его партию передать кому-нибудь другому.

Старик молчал. Вот уже двадцать лет он разглядывал этот кабинет, и за все двадцать лет в кабинете ничего не изменилось, до чего же товарищ генерал боится изменений. Сейчас кабинет залихорадит, и они оба, как в салоне комфортабельного авиалайнера, в котором он никогда не летал, наберут высоту и полетят, полетят. Так они летят вместе уже двадцать лет. Что ж, попутчиков не выбирают.

Когда-то он метался по салону в поисках выхода, но потом понимал, что они в полете, и успокаивался. Да, здесь уютно, в конце концов, комфортабельно, привычно. А Михаила больше нет.

— Зачем вы это сделали, ну, зачем вы это сделали? — продолжал бушевать генерал. — Зачем вам понадобилось беспомощного человека таскать за собой в вагоне по Украине?

— Он умер, — тихо сказал старик.

— Конечно, умер, а о чем мы тут с вами битый час говорим?

— Не кричите на меня, — попросил старик. — Пожалуйста, не кричите на меня.

Раньше он никогда так не отвечал, при первой их встрече, двадцать лет назад, он вошел в кабинет наглый, развязный и потребовал, чтобы следователь снял пиджак.

— Снимите пиджак, — сказал он. — Тогда мы будет говорить на равных, в пиджаке у вас партбилет, я беспартийный, снимите пиджак.

А теперь сидел тихий, пристыженный, даже жалко, неужели победа?

— Вы друга убили, вот что! Вас бы надо снова посадить, да нет состава преступления, статьи такой нет.

Отец говорил: «Что вы хотите — в мавзолее труп, вот он и смердит на всю страну», — а Михаила больше нет, нет больше Михаила. В магазине отца тепло, никто уже не помнит, как согревают настоящие вещи, тепло втиснуться между бюро красного дерева и буфетом восемнадцатого века, он толкнул буфет дружески плечом, тепло разглядывать в медный микроскоп собственный грязный ноготь и слушать, как сочиняет отец покупателю очередную небылицу про буфет, что он из губернаторского дома, что он не имеет права держать так долго в магазине историческую вещь. Он набавлял цену, отец, а буфет слушал, и мальчик слушал, и покупатель, они были заговорщики все трое, а Михаила больше нет.

— Его отпела степь, — сказал старик. — Дай вам Бог такую смерть.

— Вы себя слышите, старый человек? — крикнул генерал. — Вы себя слышите?

У генерала были консультанты по искусству. Он знал биографию каждого. Кто из страха, кто из подлости, кто из романтики работали в ведомстве. У самого же генерала отношение к культуре с самого детства было уважительное. Знал он мало. И только постепенно культура стала для него предметом, а не облаком. Причастным себя к ней он не считал, как не считает себя дворцовый охранник членом царской фамилии. Он и был охранник, но не коровника, а всего великолепия. Разные типы попадались. В основном неудачники или пьяницы. Но были люди Фортуны, фортуны с большой буквы, а что им было надо, генерал не понимал. Он только чувствовал, что им надо больше того, на что человек мог претендовать, они зарывались. И тут он сильно бил таких по рукам. Нет, вначале он пытался понять, договориться, но потом бил страшно.

Он шел за такими неотступно, ему был известен каждый шаг таких. Быть отмеченным природой и тратить себя на такое! Генерал не понимал. И после мучительных попыток понять догадывался, что это не размышление уже, а расследование и пора сопоставлять факты.

— Такая гадость! — говорил он дома жене. — Такая гадость.

А что имел в виду, объяснить не мог.

Речь шла о чем-то недостойном человека или человеческого таланта, речь шла даже не об импульсивности, это в творце еще можно понять, он называл своих подопечных творцами, речь шла о каком-то гигантском плане саморазрушения.

Талантливый человек уже не принадлежал сам себе, он не должен был забыться настолько, чтобы не заметить, что на него смотрят другие. Он был примером, а становился примером саморазрушения. Нельзя было допустить этот произвол, растрачивание сил черт знает на что, это дурацкое понимание свободы, которую консультанты насмешливо называли богемной. Генерал не смеялся, он был уверен, что полезен им, всем этим легкомысленным вундеркиндам, всем этим облезлым гениям, они нуждались в нем больше, чем кто-либо, хотя об этом и не подозревали. Он был сигнал опасности, тормоз, это им казалось, что летят по жизни лихо и беспрепятственно, на самом деле он дублировал каждое их движение, как автоинструктор на параллельном тормозе, не давал погибнуть.

Так что он не только спасал материальное, так сказать, реальное богатство государства: картины, ценности — он пытался спасти духовное.

Да, многое воспринималось по верхам, а он был человек основательный, и невозможность проникнуть раздражала. Очень трудно привыкал к консультантам. Их услуги оплачивались как бы его достоинством, не генеральским — человеческим. Стыдно притворяться понимающим, а предметов было много. В основе каждого лежала страсть, вдохновение. И когда он понял, что предметов искусства ему не освоить, взялся за людей. Тут он чувствовал себя специалистом, да и люди были такие же, как все, правда, с небольшой червоточинкой, так вот самое интересное было эту червоточинку разгадать. Он делил интеллигентов на чистых и с червоточинкой. Он предугадывал муку, предстоящую тем, вторым, и все делал, чтобы отсрочить ее, очень часто он чувствовал себя целителем.

Со стариком было, как с тайфуном: видишь точку на горизонте, понимаешь, тайфун приближается с невероятной скоростью к тебе, но стоишь оцепенело и ждешь каждый раз в одном и том же месте зарождение тайфуна, стоишь, опустив руки.

Он знал о старике все. У старика уже не было собственной биографии, она принадлежала генералу, старик об этом не подозревал, но натура продолжала принадлежать старику. Какая-то непостижимая, надменная натура, спесивая до крайности и добрая до чрезвычайности, во всем и всегда непоследовательная, но все же действующая по плану. Собственному или завещанному? Возможно, завещанному, но где этот план — на бумаге или в голове у старика, как прочитать? Это генерал не знал и бился, бился, злился и бился, злился и бился.

Старику мало было мировой славы, хотел искупаться в дерьме, вкусить, так сказать, остренького, и все он впутывался в какие-то истории с подделкой «малых голландцев», в махинации с драгоценностями. Конечно, его испортил отец, этот маклер, лавочник, торговец антиквариатом, владелец собственного публичного дома в Киеве под названием «Семейный уголок», хорош семейный уголок, и как это отца не расстреляли в двадцатых!

Сын вырос талантливый, конечно, но шлейф спекулянтства тянулся, тянулся, нутро давало себя знать, он спокойно ценную вещь видеть не мог, он ее приобретал, а потом, как безумец, дарил без разбора, иногда тем, кого любил, иногда первому встречному. Нет, чудно, чудно, самоубийца, руки у него золотые, ему позавидовать можно, и как с такой головой, такими руками заниматься всем этим паскудством?

«Ах, все, что нельзя, — все можно», — сказал он когда-то генералу. Чудовище! Вы только вдумайтесь, ведь это целая умопомрачительная программа, замысел, его надо унять, а мировая печать вопила: «Оставьте гения в покое!» Это кто кого не оставляет в покое, хотел бы я знать!

Прощай, генеральство, если тебе не дано понять простых вещей!

Теперь о гениях. Механизм создания гениев формально давно уже был понятен, консультанты объяснили: сначала слушок, заметочка на родине, затем как бы случайная перепечаточка там, на Западе, а дальше все катилось как снежный ком, в течение двух-трех лет создавалась репутация, потом они перекачивали произведения гениев туда и брали деньги за это, все понятно, но почему и как срабатывал этот механизм, оставалось непостижимым. Получалось, что человек на Западе добровольно соглашался оставить себя в дураках. Чем этот творец лучше того? Что в нем такого объективно ценного, чтобы считаться товаром? Что — вечного? Эмоции? Они возникают на волне общего восторга и мало значат. Уважение вызывал у генерала только возраст вещи, старина, здесь он еще мог понять, разобраться. Если вещь сохранилась, не испортилась, это работа, это надо спасать. Но они и тут кощунствовали, создавали такие искусные подделки, обесценивали подлинные вещи, самоутверждались, и опять возникали консультанты, сличали, умничали. Они все знали, насмешники, он негодовал, как мальчишка, на это расточительное отношение к собственным талантам, разбазаривание себя.

Были ли за всем этим деньги? Несомненно. Но только ли они? Нет, было вечное мальчишество, желание покуражиться и обвести вокруг пальца его, генерала, а этого он уже не прощал.

Старик же сам себя называл гением, другие называли его гением тоже, а, по-моему, не гений он, а стихия, больше ничего. А вдруг стихия и есть гений?

Здесь начиналась мистика, а это уже было по другому ведомству, туда генерал не вступал.

— Кто вы такой? — спрашивал он старика.

— Я стакан, которым забивают гвозди, — отвечал тот.

— Зачем вам все это нужно?

— Мне ничего не нужно — нужно вам.

— Славы ищете?

На этот вопрос старик отвечал таким презрительным взглядом, что генерал отводил глаза. «Вы мне надоели, генерал, ох, до чего же вы мне надоели, случайный человек, пристаете с глобальными вопросами, да если хотите, нам судьбой даже случайной встречи не предназначалось, даже в трамвае, а тут сидим, двадцать лет сидим, только я иногда после наших бесед один сижу, пока вы на свободе разгуливаете. Ну и как, совесть не мучает вас? Или рады, что освободились на время? Ну а как истина, в результате моей отсидки напали на что-нибудь? Зачем вы, зачем я, например? То-то, ваше превосходительство, кто вступил на тропу размышлений — погибнет, надо действовать, действовать. Действовать тем, кто бежит, и тем, кто догоняет. Надо бежать, проклиная и виня друг друга. Удивительно! Убийца всегда возмущается тем, кто хочет догнать его и убить, догнавший и убивший проклинает потом убийцу. И во всем виноват каждый: и преследуемый и преследователь, только один считает себя вправе действовать, потому что его в спину толкает государство, другой же действует по наитию. Защищать и оправдывать можно только детей, товарищ генерал, взрослые защиты недостойны».

Певец успокоился, взял верную ноту, начал.

Он ждал Лизоньку на углу у института художеств, он пришел раньше, за сорок минут, и вот уже четверо сумасшедших подходили к нему и задавали разные вопросы. Чем-то он привлекал безумцев, они слетались на него как на мед. Всему виной живописный его вид. Выглядел он как патриарх безумцев. Он мог отсортировать их, как крысолов, но тогда ему пришлось бы увести за собой целый город. Москва была нездорова. Какое-то тупое равнодушие на лицах, привычка к несчастью. Он никогда не сравнивал настоящее с прошлым, не говорил: «А вот в моей молодости…»

И в его молодости без него было мало хорошего, и в его московской молодости было исключение с последнего курса института и первый срок, условный. Сразу же после суда он забыл, за что его судили, такие глупости не интересовали старика никогда. Людской суд не пугал его, но он искал житейского вдохновения, всего, что мудрецы называют суетой, он любил, когда его окружают, жужжа, милые пустяки: радуются покупкам, развлекают детей, украдкой целуются, украдкой воруют, размахивают бессмысленно руками, перекликаются, шуршат. Он любил суету как свидетельство неумирания жизни.

Москва всегда была суетлива, и вот в этот приезд ему показалось, что суеты стало гораздо меньше. Конечно, он еще успеет нарушить, поднять базар посреди города из-за какого-нибудь пустяка, забрести туда, куда посторонним забредать не полагается, устроить автомобильную пробку, изображая темного неотесанного провинциала, не там перешедшего улицу Горького, они станут тыкать в него пальцем, засвистит милиционер, все оживятся, а он будет стоять, жалкий, потерянный, и торжествующе слушать, как наконец-то они вышли из себя, проклятые рабы, умеющие только оскорблять друг друга. За удовольствие нарушить старик готов был платить. Он стоял и думал, что случилось бы с миром, если бы его, старика, не стало.

…Да, я пропал, да, я пропал навеки-и-и! И густая ария Каварадосси крутила голову такими восторженными мыслями, такими неисполнимыми делами, что он слегка прикрыл глаза крылом.

А менее патетично не можешь? Я все могу, но не хочу. Так, значит, есть великая любовь! Она клубится от тебя на расстоянии, не хочет знать, что ты не виноват. Так вот какая ты, великая любовь, а я-то думал, что ты умерла вместе с пафосом. Я похоронил Пафос и эту профурсетку Патетику и ушел.

…Всем, кто меня найдет, — награда. И хлынули лавиной с гор. Это ведь я пропал, я. А награда ждала посреди комнаты, на стуле, в огромной океанской раковине розовый котенок, полуслепой и квелый. Это рождение Бога, пока еще слепого, но погладьте, и вот он таращит глазенки, пытается провернуть буравчики, и взгляд его принесет вам счастье.

…Родился Бог, пока еще слепой, а вы рукой по шерсти проведите, и вот уже глазенки он таращит, чтобы взглянуть на вас как Бог и осчастливить.

…По-королевски вас благодарю, вы потрудились, люди дорогие, и с той поры, как вы зачем-то пошли меня искать, я благодарен вам.

…Желающие погладить мои яйца звоните по телефону 1544017 Сванидзе Игорю Самуиловичу.

Провернув весь этот фарш, старик удовлетворенно хмыкнул и понял, что Лиза уже давно вышла из института и стоит рядом, разглядывая его.

— Я говорил сам с собой? — спросил старик.

— Это не важно, вы хотели меня видеть?

— Ты дочь Михаила, я всегда хочу тебя видеть. Здравствуй, Лизонька, — он взял ее руку и поцеловал, рука показалась послушно вялой.

Старик встревожился:

— Ничего, что я отвлекаю тебя от занятий, мне нужно было видеть тебя.

— Дядя Георгий, мама говорит о вас плохо…

— Да, да, я знаю, но разве о ком-нибудь она хорошо говорит?

Тут девушка задумалась. Видно было, что думать она умеет глубоко и крепко. Что-то в словах старика убедило ее.

— Вы хотели мне что-то сказать?

— Да. Что я люблю тебя, что ты дочь Михаила, значит, и моя, не перебивай, мама здесь ни при чем, я выполняю волю покойного, ты знаешь, последние минуты я был с твоим отцом, и ты не думай — это были не худшие наши с ним минуты, а у нас было много, очень много хорошего. Вот. — Старик достал из кармана кольцо, огромный опал в золотом ободке. — Не знаю, богатство ли это, но это память.

— Я не возьму, дядя Георгий.

— Отец завещал тебе, он сказал — пусть хранит, а оно будет хранить ее, опал — твой камень, это кольцо сделал твой отец, оно выглядит как старинное.

— Но мама…

— Мама не поймет, она понимает сейчас только свое горе, маму посвящать необязательно, это не обман, я знаю — ты не любишь и не умеешь обманывать, просто поднимется шум — кто, откуда? А отец передал мне эту вещь в тишине, даже птицы не сумели подслушать нас.

— Хорошо, я возьму, — подумав, сказала Лиза.

— И спрячь, — благодарно сказал старик. — А когда ты получишь право носить отцовский подарок открыто — приходи ко мне. Никакой беды не случится с тобой, если ты посвятишь меня вовремя, ты знаешь, я умею отводить зло.

Когда старик говорил долго, речь становилась гортанной, набирала силу, уходила в высоту.

Ей хотелось верить ему, отец верил, и ей хотелось, но имя старика в их доме было сопряжено с такой любовью и с такой гадостью, что невозможно было разобраться. Когда мать хотела обидеть отца, она кричала, что друг его — сифилитик и он непременно заразит его сифилисом, сначала отец пресекал оскорбления, потом махнул рукой. Лиза слышала много хорошего о нем от отца, но больше ее интересовало не что он говорил, а что думал о нем. Незадолго до болезни отца, живя вне дома в Москве, она вдруг поняла, что любит отца до сокровенного в нем и не успокоится, пока не поймет это сокровенное. Собственно, она и была — отец. Так говорила мама, когда хотела обидеть, говорили все, кто знал его раньше.

Кого за это благодарить, Лиза не знала. Всю жизнь она прислушивалась к этой благоговейной тишине, которая называлась ее отцом, и хотела жить в ней. Он был тихий человек, тихий человек, который умел делать все. Реставрировал мебель, делал богатые украшения, собирал картины. И все эти умения открылись ему, когда он был уже очень-очень зрелым человеком, и открытием этим он обязан был Георгию. Именно Георгий сбил его с нормального жизненного пути.

— Что же он сделал, папа?

— Он объяснил мне красоту вещей.

И с этой минуты полетело к черту все спокойствие мамы, если оно вообще было когда-то в природе, это спокойствие. Она стала женой ювелира, богача, как считали в городе, а значит, все ночи ждала обысков и арестов. Жизнь стала совсем невыносимой, с каждой новой отцовской затеей чахла мама и ломала руки, покупки для себя ограничила, Лизе даже пощеголять в новом было нельзя, чтобы что-нибудь не подумали, и в то время как бедные люди жили богато, они, богатые, жили скупо и бедно, ничего у них не было, кроме отцовской тишины, в которой возникали волшебные вещи.

Однажды отцу принесли несколько маленьких бриллиантов из патриархии, он делал что-то на заказ самому патриарху, это было почти официально и очень лестно, но мама так дрожала, что, конечно, один из бриллиантиков пропал!

Родители допросили Лизу, мама на коленях с фонариком и лупой оползла всю их небольшую квартиру, весь отцовский кабинет, отец зажег весь свет и почему-то свечи, он был очень задумчив, не он один, даже старый пес Николка расхаживал по квартире в раздумье — куда девался бриллиант патриарха, он вошел в положение, не просился на улицу, простил им эту счастливую оплошность, а она оказалась счастливой, потому что вечером, отчаявшись найти, Лизонька, перед тем как выгулять пса, расчесала его и обнаружила бриллиант в густой и крепкой шерсти Николки.

С тех пор Николка в отцовский кабинет не допускался, и мама расчесывала его собственноручно и особенно тщательно.

Отец показал Лизе, как плавится золото. В тигле кусочек твердого металла становился подмигивающей живой каплей, желтком. Капля, муторно светящаяся, мерочная. Тяжелая, как беременная женщина, беременная великолепием и богатством, оно убежит сейчас, это богатство, его призывают к себе боги, вытянется и устремится к небу, будет им втянуто, украшение богов, жидкое, горящее изнутри зерно, против воли растворенное, развращенное, само в себе перекатывается. Твердеет же оно некрасиво и сразу, сворачивается в кусочек металла, перестает полыхать, гаснет, прячет жаркую тайну свою.

А перед тем закрывались шторы, чтобы соседи не подглядели, и мама закрывала лицо руками и уходила спать. Они были втроем: она, отец и вечер. И всему этому научил его Георгий. Но главное — он научил его не бояться. «Ах, все, что нельзя, все можно». Она помнит телеграмму и панику в доме, этой телеграммой наделанную. «Появилось золото в неограниченном количестве срочно вылетайте». Телеграмма была из Львова от дяди Георгия. Дрожащими руками мама приняла ее от почтальона и в тот же день прокляла отца, Георгия, все свое трагическое замужество, она обнимала Лизу и называла сироткой. Отца она, конечно, никуда не пустила. Но через день телеграмма повторилась. «Золото может уйти приезжайте немедленно».

Терять было нечего, мама ушла жить к бабушке, забрала с собой Лизу, а выехавший во Львов по зову друга отец действительно убедился, что в мире еще существует золото в неограниченном количестве, это золотая мебель Эстергази, умер старый врач-венгр, и Георгий купил у вдовы в подарок другу целую гостиную. Ну как, как он мог дать обыкновенную телеграмму, если появилась возможность поразить богатством, он представлял изумленные лица тех, кто принимал и передавал эту телеграмму, ему нравились возможные последствия, но, конечно, больше всего ему нравилось доводить маму до инфаркта.

— Пусть забирает эту мебель себе, провокатор, — сказала мама, и мебель скоро ушла от них, но не к Георгию, а в одно из обкомовских семейств.

Ах, мама, великая трусиха, она так боялась жить. Георгий был ей противопоказан, к нему у нее была идиосинкразия.

Ни мировая слава, ни глубокая нежность и почтение отца не могли лишить ее страха, что рано или поздно Георгий окончательно разрушит ее дом, похитит мужа. И когда случилась эта болезнь, она рвала все письма Георгия, призывающие держать Михаила в доме, не отдавать в больницу, рвала, но все же, смертельно боясь Георгия, уже не защищенная мужем, не отдавала, терпела, сколько могла, а потом пребывание тяжелобольного человека в доме стало невыносимым.

Только один раз приезжала Лиза во время болезни отца. Все случилось как-то сразу. Он сидел в маминой шляпе, потому что лысина его мерзла, кровь не проникала в больную голову. Они сидели на диване и рассматривали вместе альбомы по Венеции: мосты, дворцы, арки, гробницу Кановы, потолок церкви Сан-Себастьян, расписанный Веронезе, картины Тициана, жирные от обилия золота и пурпура.

Альбомы были сверкающие, как зеркала, в которых отражался карнавал. Он собирал эти альбомы всю жизнь. А теперь, когда она раскрывала их, долго всматривался, а потом поднимал на нее изумленные глаза.

— Ну да, Венеция, — подтверждала Лиза. — Ты не ошибся, папа.

Он считал Венецию не городом, миражом, принадлежащим ему одному. И вот она на самом деле сделалась для него миражом.

Лиза сидела, обняв его, и говорила с ним, как с нормальным, обо всех своих делах, как тогда, когда он приобретал какую-нибудь редкую фарфоровую вещицу или рисунок Гончаровой и блаженствовал, слушая ее девичьи восторги. А она значение вещи не понимала, просто подыгрывала ему, он так часто говорил, что коллекция перейдет к ней, что ничего в музей отдавать не надо, вещи должны принадлежать тому, кто знает в них толк и нуждается в них, только редкие люди имеют право видеть эти вещи, а в музей приходят все кому не лень и, даже придя, пройдут мимо, это тщета и тщеславие отдавать свою коллекцию в музей, все равно твое имя, имя дарителя, рядом с именем художника — звук пустой. Не надо в музей, но можно передать на хранение тому, кто понимает.

Нет, жизнь была хороша, хороша, интереснее всех библиотек приключений, всех уличных происшествий и густо пронизана волей почти неизвестного ей дяди Георгия. Когда она начала рисовать, отец не удивился, он подсовывал ей листы бумаги, дарил карандаши, краски, он послал рисунок маминой головки в Киев Георгию и, кажется, получил благословение, участь ее была предрешена.

Отец рассказывал о кладах, это были не обязательно драгоценности, украшения, кладами он называл необнаруженные рукописи, старинные фолианты, гниющие в монастырских подвалах, библиотеки царей. Он держал в Нижнем Тагиле алмаз Демидовых в руках, один из самых прекрасных в мире, на простой веревочке носила его жена Демидова, затем он перешел к Беррийскому герцогу, затем к Жозефине и вернулся черт знает откуда снова в Тагил к пьяному слесарю, который обещал алмаз отцу за бутылку водки продать, но в ту же ночь сгинул куда-то.

Лиза рано поняла, что родилась в стране несметных богатств — и еще в стране равнодушных к этим богатствам. Она, эта страна, была похожа на обжору, который, проголодавшись во сне, просыпается и начинает жрать все без разбора, не вникая, что есть, лишь бы нажраться и осоловеть, и так до следующей ночи, когда ему снова захочется жрать. А пока библиотеки были не разысканы, клады не открыты, фолианты ел жучок.

— Ты со мной не хотела встречаться, потому что тебе запретила мама?

— Ах, да что мама, при чем тут мама, это вы все придумали, отца уже нельзя было спасти, вы не можете победить смерть.

— Могу, — серьезно сказал старик.

Человек ходил и открывал крышки роялей.

— Петров, — читал он. — Стейнвей…

Пальтишко на нем блокадное, худое, шляпа из фетра. Он был прямой-прямой и наклонялся под прямым углом, читая, а потом выпрямлялся так резко, что казалось, движение это причиняет боль.

Георгий давно наблюдал за ним. Мальчишки прятались за рояли, целясь в Георгия из луков, а он, забыв об игре, наблюдал за этим странным человеком.

Тот последовательно и методично совершал свои прогулки. Может быть, проверял, все ли рояли на месте?

«Наверное, бывший музыкант, — думал Георгий. — Или настройщик?»

Но куда могли деться рояли, с этими-то не знали, что делать, двенадцать тысяч роялей гнили под дождем на Охтинском поле. Довезти-то их офицеры из Германии довезли, а дальше что?

И пока офицеры искали свободный транспорт, чтобы развезти рояли по городам и весям, мальчишки драли струны на луки, это были великолепные луки, они звенели во время спуска, стрелы из них летели высоко в небо, это были великолепные луки, и мальчишки не знали, за что благодарить офицеров больше — за Победу или за эти оставленные без присмотра трофеи.

Все вместе называлось Победой, и то, что рояли стояли немые, как гробы под дождем, а дождь отплясывал по их черным декам, как по лужам, камаринского, и то, что стрелы летели высоко-высоко. «Мы победили! — хотелось крикнуть Георгию. — Мы победили, старик, разве это не победа — выставить рояли на Охтинском поле, чтобы они охрипли и сгнили? Вот она, Германия, вся здесь, под дождем, все эти скрюченные над нотами чистенькие фрейлейн, разучивающие Генделя и Баха».

— Мы победили! — крикнул Георгий и побежал дальше, стреляя в небо из лука.

Прямой не обратил на крик никакого внимания.

— Петров, — читал он. — Стейнвей…

Он колотил тлеющим полотенцем по кухонному столу. Обожженная бахрома отлетала и гасла. Так было всегда. Если он брал чайник или кастрюлю полотенцем с огня, оно обязательно возгоралось, и он гасил его ударами по кухонному столу. В привычку вошло быть поджигателем и гасить пожары.

— Ты снова сжег полотенце? — спросила она.

— Дорогая…

Старик затрясся всем телом, он бросился к вошедшей женщине, чтобы погасить дрожь.

— Если бы ты знала, как мне все это надоело.

— Свет не зажигай, — попросила она. — Проснется Мария, а я не хочу ни с кем сейчас, кроме тебя, разговаривать.

— Что-нибудь с маленьким? — в ужасе спросил старик.

— Не с маленьким — с маленькой. Я не в порядке. Воспользовалась каникулами — и к тебе.

«Значит, снова разочарование, — подумал старик. — И снова она будет говорить о любви. Как избежать рассказов о любви, которой никогда не было?»

— У меня ничего, кроме чая, — сказал он. — Я крикну соседей, они соберут.

— Тихо, не суетись, тихо, мне ничего не надо, только ты, я ненадолго.

«Только я, — подумал старик. — Ей ничего не нужно, кроме меня, такая малость».

Они прошли в большую комнату, наверное, в обычных домах эта комната называлась бы столовой, но здесь все теряло свое обычное предназначение, срасталось в общее с другими комнатами тело, уходило в темноту, в космос, но в какой-то очень уютный космос с запахом кожи, красок, свежего дерева. Это громадное тело, жившее в холостяцкой квартире, было опрятно. Конечно, если зажечь свет, обнаружатся арбузные корки на столах, посуда в жирных пятнах, но какая это была посуда и какими гранями повернуты корки! Все в этом доме становилось искусством и должно было оставаться на местах, пока позволяло время.

На ощупь она провела по его лицу, бороде, только она одна знала, что стариком он не был. Она гладила его руки, ей нравилось их гладить.

— Ты влюблена? — спросил старик.

— Я всегда влюблена.

— Кто он?

— Если бы я знала, кто они, в кого я влюблена. Скоро все кончится. Ты влюблен?

— Да, в юношу, прекрасного, как лань. Скоро все кончится.

— Он знает?

— Зачем ему знать? Я захвачу его врасплох, я воспою его в поэме, и он уступит мне.

— А потом?

— Потом все кончится.

— И ты будешь навсегда принадлежать мне?

— Я и так всегда принадлежу тебе. Что маленький?

— Его бес водит. Он хочет заработать большие деньги, не знаю, зачем они ему, какие-то друзья, девки, он очень красив.

— Говорит обо мне?

— Никогда, со мной никогда. Но думает. Я всегда знаю, когда он думает о тебе.

— Я ваш позор.

Она улыбнулась в темноте, убрала руку.

— С Марией по-прежнему ссоритесь, все отдельно?

— Я проклял ее.

— Родную сестру?

— Да, проклял. Она пожалела брату стиральный порошок.

— Как это «проклял»?

— Тогда я накупил этого проклятого порошка и осыпал ее с головы до ног, потом я окатил ее водой из моего ведра, и когда она вспенилась, я крикнул ей: «Забери весь мой стиральный порошок, я дарю его тебе, будь ты проклята!»

— Боже мой, а она?

— Она долго смотрела на меня, вся в мыльной пене, как Ведьма-Снегурочка, а потом вцепилась, и мы катались с ней в пене по линолеуму, выкрикивая проклятия, мы катались туда и назад вдоль террасы, пока не покатились вниз по лестнице на двор, и за это время она припомнила мне все, и я не знал, какая злая у нее память: какие-то неоплаченные счета за электричество, разбитые чашки, неверно поделенное наследство и даже то, что я в четыре года взял у нее четырнадцать копеек на соску и не вернул.

— А ты?

— После того как все кончилось, я простил ее.

— И сейчас у вас мир?

— Почти.

Она подошла к окну и стала на фоне безжизненно светящегося гостиничного неона, стала в профиль, нарочно, он любил разглядывать ее профиль.

— Я никогда не могла привыкнуть к этой резкой смене ненависти и любви.

Хотелось обрисовать ее силуэт на фоне окна, перевести на стекло и прямо на силуэте ее, ближе к сердцу, повесить распятие, пульсирующее, как сердце. Будет идти дождь и сжиматься распятие, взойдет солнце, и озарится ее силуэт.

— Давай обвенчаемся, — неожиданно предложил старик.

— Что?

— А-а-а, что это за развод, что это за развод? Я боялся подвести тебя, сына, я давал вам свободу.

— А сейчас ты хочешь отобрать ее?

— Я ничего не хочу только колоколов, обряда, свечей, и золота, и жадных глаз гостей, и восторга неба над нами.

— Ты всегда хочешь невозможного.

Он обнял ее.

— Я праздника хочу, для всех праздника, я хочу взлететь вместе с тобой над миром, невеста моя. А свадебный подарок я буду делать так долго, что вручу тебе только в день моей смерти. Представляешь, что это будет за подарок!

Восторженные слова пузырились в темноте, теперь говорили оба он и Каварадосси, говорили одновременно, она не перебивала, слушала обоих, за этим признанием ехала она сюда, потому что недолговечная ее красота нуждалась в подтверждении, а все, о ком он расспрашивал, только брали, брали от нее, как от вечности, не подозревая, что это он, старик, которого враги называли старым педерастом, создал ее как женщину двадцать лет назад, и ее тихая жизнь влеклась за его бурной, скандальной, несчастливой.

Он жил без сына. Она знала, что это для него значит. Все, что сын услышал, когда отца первый раз сажали, так поразило мальчика, что могло довести до самоубийства, трудно было падать с головокружительных высот своего детства, так убедительно лгали судьи, так хотели опорочить, что расхотелось жить, и только дух противоречия спас его. Ему захотелось действовать вопреки, он изменился до неузнаваемости, фамилию менять отказался, хотя она закрывала доступ в любой институт, приходил домой избитым почти каждый день, так как защищал эту фамилию яростно, а ребята, наслушавшись сплетен, имя его отца оскорбляли. Мальчик вырос сильный, плечистый, дерзкий. Отец, но не защищенный вдохновением. Ему бы надо приезжать сюда, но он не хочет. Ему бы надо спросить, но он не спрашивает. Она не могла догадаться, о чем он хотел спросить отца. Ей же самой было достаточно прилететь в Киев, заехать сюда на ночь и в объятиях кресла с ковровым покрытием, среди всех скрытых тьмой картин и кукол, всех забав его души, держать голову старика на коленях, слушать, слушать неразборчивый бред этой одинокой жизни и до первого солнца покинуть дом, чтобы сестра не узнала о ее приезде и не задала слишком много лишних вопросов.

Но всегда, уходя, она чувствовала в спину взгляд сестры из-за неплотно прикрытых ставен. Это был его взгляд, это был их взгляд, они смотрели ей вслед, как смотрят заключенные, как смотрят узники в концлагере, смотрели, благословляя на жизнь.

Керосинщик проснулся с мыслью, что принести старику, и старуха проснулась с мыслью, что отнести старику, все мальчишки проснулись с мыслью, что отнести старику, весь город проснулся с мыслью, что отнести старику.

Одна только безумная соседка Клавдия знала, что старику от нее нужно, и последние нитки искусственного жемчуга, купленного еще до войны, отнесла в огород за домом и приодела в него кукурузные початки. Кому придет в голову искать жемчуг в огороде?

Полюбовавшись, вернулась домой. Там старый колдун не найдет, а о том, что жемчуг прилетали и склевывали птицы, Клавдия не догадывалась. Куда бы ни спрятать — лишь бы спрятать, иначе придет и выцыганит для каких-то затей. Сверкнул жемчуг на тонкой кукурузной шее далеко от стариковских глаз.

Кладбищенский мастер Яков спрятал дрожащий листок сусального золота в конверт, потом подумал, ругнул себя за жадность и присовокупил еще один. Это место на кладбище купил ему у артели старик еще десять лет назад, когда вернулся из тюрьмы Яков, где и познакомился со стариком, вернулся, чтобы убить неверную свою жену. Долго размышляли они вместе на стариковской мансарде, отговорил старик убивать.

«Руки у тебя золотые, Яков, — сказал он. — Мы им другое применение найдем, убить — дело нехитрое». И нашел, дай Бог ему здоровья, самые жестокие мысли здесь, за этой работой, уходили в землю. Яков строил надгробья, сам выбивал по кальке лица покойников, сам буквы золотил. Листки сусального золота предназначались старику.

Маленькая девочка шла вокруг своего дома и нашла медную пуговицу, на пуговице — якорь. Сначала она долго терла ее о кофточку, пока та не засверкала, потом начала играть ею, а наигравшись, вспомнила о старике и понесла ему пуговицу.

Семья морского адмирала в это воскресенье сложила целую посылку для старика, хотя на почту идти не надо было: доехать на автобусе из центра до дома старика и передать. В ней было все, о чем просил старик, когда адмирал умер: часы адмирала, золотое шитье адмиральского мундира, эполеты, брелок, орден Андрея Первозванного, фотографии деда и штука сукна, тоже оставшегося от деда, чтобы старик сшил себе костюм или приспособил для каких-то иных затей.

Не дожидаясь, пока старик придет за пластмассовыми амурчиками, которые шли на люстры, председатель артели инвалидов по производству люстр сам отложил в картонный ящик амурчиков, прикрыв их несколькими гроздьями пластмассового винограда.

Мальчишки, купаясь в Днепре, выбрасывали на берег сверкающие на солнце черные раковины — они тоже предназначались старику.

Вера Петровна, библиотекарь санатория «Криница», вырезала для него из списанных иллюстрированных журналов картины старинных мастеров.

Портной собирал цветные лоскутки в узел, внутренне сокрушаясь, что отдает волшебные заплатки, а сам старик, стоя в полный рост на чердаке своего дома, смотрел в старый полевой бинокль, как сносят ему со всех сторон драгоценную добычу люди.

Ему несли все, жизнь не пропадала. Если не несли, он отбирал сам, уговаривал, сопротивляться было бессмысленно, он переводил их существование в вечность, ничто не пропадало.

Ему всегда было нужно моментально, ждать он не умел, жизнь как материал была под рукой. Он бросал взгляд, и возникала идея. Возникала от взгляда не наоборот. А так как она почти всегда была чудом, каждый пытался оказаться в поле его взгляда. Жизни нельзя было дать пропасть, это несправедливо.

Он брал в руки грязный кусок мешковины и говорил: «Это мешковина — моя современница».

Он рылся в мусоре, как динозавр, он отвлекался от новостроек, от всего приглаженного и рылся, он был зорок, оброненная иголка не могла укрыться от его взгляда, при нем не страшно было терять, он находил вещь обновленной, он обнаруживал в ней все задатки великого творения. От него нельзя было укрыться.

Ой, ратуйте, люди, он идет на майдан — бесцеремонно раздвигая толпу плечами, подталкивая животом, да толпа и так уступает ему дорогу, он идет за никому не нужными вещами. И то, что другой не заметит, — взгляд его вырвет из гущи, руки подберут.

Лоскут парчи, кусок старинной кожи, медный набалдашник, подстаканник, перчатки.

Старые женщины несли ему свои марлевые времен эвакуации платья, выкрашенные раствором лекарств, красные — акрихином, зеленые — хиной. Эти платья он не менял, оставляя такими, как есть. Он знал цену этим марлевым нарядам.

Жадный, ему нужно было все — все переварить и переделать. Оказывается, у него была возможность превращения, и фабричное клеймо — это еще не судьба. Судьба — он сам. Людей не покидала надежда на бессмертие, когда они видели, что делает он из старых вещей, кто знает, может быть, кому-нибудь пригодятся их старые кости?

Ему несли все.

— Хорошо подумать, прежде чем выбросить, — говорил он.

Заходил в дом и переставлял вещи, они действительно находили свое место, должны были стоять так, а не иначе. Бесполезно было не соглашаться, все равно переставлял, он не считался с привычками, только со своим искусством. И когда люди соглашались с его перестановками, души у них становились добрее, всегда хотелось вернуться в родной дом.

Дети несли ему все, он учил детей красть у взрослых, дети не просили родителей купить им игрушки, они ждали их от Георгия.

Он пересоздавал жизнь властными артистичными своими пальцами, тянулся и чуть-чуть сдвигал предмет, чтобы по нему скользило солнце.

Вещи надо было спасать, он это понял давно.

После рассказа Михаила ему это стало особенно ясно.

История принадлежала Михаилу, но могла принадлежать каждому, кто нес старику то, что на Украине называют грубым словом «шмотье».

Так вот, о шмотье. Отец Михаила — известнейший профессор геологии — был после войны переведен с Урала, откуда родом вся их семья, в Киев, можно сказать, переброшен с Урала укреплять геологию Украины.

Он привез с собой сыновей-близнецов Михаила и Илью, дочку Наташу и жену Анну Михайловну. Они не растерялись в Киеве только потому, что были вместе. А быть вместе означало для них слушать стихи отца, он был еще и замечательным поэтом, знать, что творится в душе у каждого из них, обойтись друг без друга они уже совершенно не могли и объяснить, как это получилось, не могли тоже. Каждый из них, где б он ни был, нес в себе частицу семьи, и только собравшись они становились целым.

Мамино хлебосольство, когда она в байковом с цветами халате, чуть-чуть как-то конфузливо кутаясь в этот халат, обходила стол и смотрела через плечо каждого, чего ему не хватает, какая-то неуемная энергия отца, знания, которые он не хотел унести с собой, делился с ними, они были допущены очень рано в отцовскую библиотеку, собственно, это была их общая библиотека, по взаимному сговору сюда сносились любимые книги, и чаевничали, обсуждая прочитанное, они тоже здесь.

Потом вышла замуж сестра и привела в дом мужа, довольно скоро после этого умер отец, затем женился Илья и ушел из дома, затем Михаил.

Но по первому их желанию они могли явиться в дом, где оставались мама, сестра с мужем, отцовская библиотека.

Они приходили сюда уверенные, что все это неизменно, пока жив хоть один из них.

Затем заболела сестра, у нее отнялись ноги, вскоре она умерла.

Мама осталась жить в доме с зятем. Братья после смерти сестры стремились в дом еще больше, виня себя во всем, что происходит, и спасая от горя маму. Затем умерла и мама.

Муж сестры через два года женился, привел в дом новую жену, но право заходить в библиотеку отца никем не было отменено, и однажды, взяв какую-то нужную ему книгу после довольно долгого неприхода в отчий дом, Михаил уединился в туалете, сел на толчок и увидел, что мешочек на гвозде, из которого торчали газеты, сшит из байкового маминого халата. Больше он в этот дом не приходил.

Михаил никого не хотел винить, старик тоже, но оба знали, что виновато время, оно приносит забвение. А это слово старик ненавидел.

Мусорный ветер бил в лицо, он хватал ветер руками, жизнь либо была, либо ее не было, мы умрем, наши вещи переживут нас, пусть их вид не заставит краснеть за нас. Взгляните: только что это было сиденьем стула, и вот уже рама, и в ней улыбающееся лицо девочки-куклы. Все очень просто, надо только увидеть предназначение, заставить жить заново. И что же, после всего этого вы будете утверждать, что всему есть предел? Дураки, каждая материальная пылинка содержит в себе частицу духовного.

Главное — непредвзятость. Это стул — на нем сидят? Это стол — за ним едят? Почему? Когда исчезнут инструкции, начнется искусство. Инструкция подлая бумажка, чтобы снять с себя ответственность, надо возвращать вещь изготовителю переделанной — сводить его с ума.

«И как этому старому педерасту удалось приручить весь город?» — спросила сама себя вслух его сестра Мария и перевернула на сковороде толстолобика. Она знала, что брат терпеть не мог рыбный запах, сама тоже рыбу не любила, но отыскивала, где только могла, и жарила по утрам.

Отчий дом теперь принадлежал им обоим. Всю жизнь она прожила с родителями, здесь вышла замуж, отсюда хоронила отца, но вернулся Георгий, и покойная мать отдала ему лучшую половину. Она ненавидела его не за то, что вернулся, втайне она сострадала брату, считая его неудачником, она ненавидела за то, что материнский подарок принял он как должное. Он все принимал как должное, гений, мир был обязан ему всем; когда не было еды, он кричал соседям, чтобы принесли, и те несли; когда не было денег, он продавал какую-нибудь дорогую вещь из родительского наследства, не спрашивая ее, Марию, и все ночи напролет торчали на его половине гости, которым почему-то интересно было знать, о чем думает этот старый неуч, не прочитавший ни одной книжки, она-то знала, что в доме у него ни одной книжки не было, а в детстве, когда еще можно было прочесть, ничего, кроме рисования, его не интересовало.

Она, умная, образованная женщина, кандидат экономических наук, сидела на своей половине одна, а он кормил гостей чужой едой и своими байками.

Обиднее всего, что мама любила сына больше дочери, мама, хитрая мудрая женщина, становилась с ним совсем идиоткой, позволяла делать все.

Часто он сажал ее, как куклу, на диван, обряжал в какие-то тряпки, пристраивал на колени к ней диковинную свою картину, на которой была она же, только в детстве, одетая почти так же, фотографировал. Он говорил не переставая, а мама слушала и следила за его руками, потому что он не просто говорил не переставая, не переставая строгал, пилил, клеил, паял, вырезал, все это будто возникало прямо из его пасти, из этого сонма глупых слов, которые он, уже почти охрипнув, ухитрился произнести за вечер, за жизнь, мама слушала, смеялась, однажды она видела, как он, бросив работу, элегантнейше, надо быть справедливой, при всей своей полноте он был легок, как шарик, подхватив маму, танцевал с ней под музыку недавно приобретенного им старого патефона, который он купил на майдане совершенно сломанным и сам отремонтировал. Мария хотела войти и отругать их обоих, но вместо этого тут же, у двери, заплакала, так хорошо стало на сердце от музыки ее юности.

Маму он хоронил так, как сейчас уже не хоронят дети родителей. Обрезал головки розам и ковровым узором выстелил вокруг ее головы, гроб стоял на персидском ковре на фоне огромного семейного шкафа семнадцатого века, а на самом шкафу он повесил иконы, и сам стоял среди икон, как бог Саваоф, чтобы все люди видели, как он плакал и какой он любящий сын.

Ей же место нашлось в углу на стуле в толпе соседок спиной ко всей этой ораве иностранцев, которым почему-то обязательно захотелось похоронить их маму, и теперь они стояли, смотрели с состраданием не на гроб — на шкаф, к которому в трагической позе прислонился этот паяц, и о чем-то шептались на разных своих языках.

Ее горе было тихим и личным, эхо его горя разнеслось на весь мир, и как этому старому педерасту удается обмануть такую ораву людей?!

Когда они делили имущество и она со злорадством спросила, как это он собирается поделить шубу из выхухоля, древнюю шубу, семейную реликвию, которую родители прятали от всех революций и погромов, он молча взял ножницы и раскроил шубу пополам, о, почему у нее не нашлось сил схватить нож и его разделить на две части!

Правда, потом он сделал из своей половины удивительные береты с какими-то необыкновенными перьями, с драгоценными заколками и поместил береты в стеклянные ларцы, эти ларцы и береты выпрашивали у него и демонстрировали на каких-то всемирных выставках, куда этого старого распутника, конечно же, не пускали, а свою половину она спрятала в шкаф, пусть сожрет моль, только бы не досталась ему и его так называемому искусству эта последняя половинка памяти о маме. Ах, до чего же она была несчастна, что доживать он вернулся в отчий дом! Пока его не было и память о его невозможных поступках в детстве как-то затмевала другие события, с ним происходящие в других городах, где он работал, попадал в передряги, она даже сочувствовала ему и втайне, хотя это и повредило делам ее собственным и покойного мужа, гордилась, что брат ее один из немногих смельчаков, рискнувших защитить себя и свое искусство в борьбе против этой машины, этого сокрушительного государственного Молоха, она понимала тогда, что материалы, компрометирующие брата, ищутся на него параллельно с тем главным обвинением, которое боялись назвать публично, перед всем внимательно относящимся к делам брата миром. Брат предпочитал свободу всему на свете, и другие благодаря брату начинали понимать цену этой свободы. Но когда он приехал, о, когда он приехал, все оказалось совсем иначе, сплошным разочарованием, пусть герои не возвращаются домой с победой, не надо умирать, но пусть побеждают долго, а не обрушивают свои триумфы на головы мирных и несчастных людей. Она была недовольна всем.

Она была огорчена, как в детстве, когда он решил научиться жонглировать ножами и исцарапанный, порезанный царапал и резал все в доме. Взлетало вверх столовое серебро, дробило старинную мебель, ранило его. Да пусть хоть совсем убьет, дом-то тут при чем?

Так они жили. Иногда она просыпалась по ночам и тихо шла к его спальне, чтобы услышать его храп и убедиться, что он в порядке, спит. Это было в те часы, когда она понимала, что без него она останется на всей земле совсем одна. Так они жили.

Он проклеил по углам рассохшуюся старинную раму и сжал ее руками так, что в нее вернулась душа. Он вырезал из цветной журнальной репродукции картины старинного мастера головку женщины королевских кровей. Он перевернул свою детскую фотографию тыльной стороной и наклеил на нее головку знатной дамы. Теперь они будут всегда вместе. Он обил картинку крошечными мебельными гвоздиками, и они засверкали, как звездочки. Он поместил картинку по центру задней стенки рамы. Так он добился иллюзии глубины. Теперь было необходимо достойное головки окружение. Он извлек свои богатства. Пустое пространство между головкой и рамой он инкрустировал раковинами. Раковины были разных размеров, некоторые из них, те, что побольше, развернуты своей перламутровой стороной. В эти большие раковины он вложил крупные розовые жемчужины. То здесь, то там между раковинами вспыхивали лоскуты старинной ткани. Он приклеил к ткани легких пластмассовых амурчиков, и они взлетели над головкой, заиграли на свирели, они побежали по часовой стрелке вдоль старинной рамы. Раковины вышли из глубины и теперь поддерживали главную раму вверху. Но всего этого ему показалось мало, и, чтобы не показаться скупым, он в трех местах приклеил три серебряные монеты с изображением лиц императорской крови. Так дама получила достойных кавалеров.

Проделав все это, он надел на головку дамы сверкающую диадему из уже перечисленных раковин, жемчуга, старинной ткани, добавил несколько великолепных светящихся пуговиц и привесил кисть театральной бижутерии от уха прелестной незнакомки к шее. Снизу он выпустил на поверхность рамы пластмассовую кисть винограда, не забыв покрыть ее позолотой.

И посвятил все это памяти Бенвенуто Челлини.

Его били в армии — свои, в коридорах общежития — вьетнамцы, и это было особенно унизительно, когда тебя бьет маленький восточный человек, бьет по-восточному, и ты не знаешь, как оградить себя. Восточный человек уже не улыбается, он страдальчески морщится, нанося удары.

Его старались бить по голове, и поэтому в драке он был занят не столько обороной, сколько спасением головы. Его били везде, его хотели бить, и все это началось, когда они расстались с отцом, который за всю жизнь не ударил его ни разу.

— Мой сын не может быть угрюмым, — говорил отец. — Что застит ему свет? Покажите. Я смахну это «что» рукой.

Сейчас он понимал, что отец произнес очередную фразу. Эта фраза должна была зацепиться за крюк истории и повиснуть в воздухе, как на вешалке. Она была брошена в вечность, а Олег остался жить на земле.

Конечно, это было не совсем так, отец и сейчас звал его к себе, но ехать не хотелось, хотелось пить и пить обиду, обжигая гортань, хотелось наполниться обидой на всю жизнь.

Не то было обидно, что отец — враг системы, важнее, что, кроме Олега, у отца было еще что-то, гораздо, гораздо более главное, и это что-то он умело скрывал от сына.

Все объяснения в любви были ложью. Это он перед Богом хотел оправдаться, что любит кого-то, а на самом деле не любил, просто он хотел хоть единое живое существо привязать к себе. И привязал, а потом бросил. Чем он лучше восточного царька, бьющего Олега ногами в коридоре общежития?

Они шли по тундре, делясь всем потому, что были нужны друг другу, они могли работать только в цепи, не нарушая связи, они шли к левому, незарегистрированному месторождению апатитов, которое прошлым летом обнаружил геолог Костик и сохранил свое открытие в тайне. Но не от них, они были нужны Костику, чтобы разбогатеть, апатитов было много, он готов поделиться, они прилетели на вертолете в самый дальний от Мурманска населенный пункт и, притворившись поисковой экспедицией, отправились. Они шли гуськом, в затылок, повязанные общей тайной, они рисковали, они не любили друг друга, и нужно было очень уметь не любить, чтобы идти по тундре четыре дня и четыре ночи не любя. Они были жадные люди, и сам Олег был жадным, рассчитанным на короткий век.

Это напряжение связи, эта постоянная зависимость сводила с ума, невозможно было идти и смотреть в затылок тем, кто при других обстоятельствах обязательно попытался бы избить тебя.

Зачем он пошел? Этого не хотела мать, и он пошел. Отец был бы против, и он пошел.

Самоцветы вставали перец ним, как столбы, в полный рост, на них были надеты бушлаты, они светились.

Он ничего не знал про камни, кроме того, что они — цветные, лежат далеко и найти их трудно. Он хотел их взять живыми — ни у отца, ни у деда, притом, что камушки они любили, на это не хватило бы мужества. Торговцы!

Отец ничем не рисковал; стоило с ним чему-то случиться, все цивилизованное человечество вступалось, а Олег погибнет тут, в тундре, и унесет в землю последнюю капельку отцовской крови.

Еще он знал, что камни много стоят. А деньги были нужны, они давали независимость, в деньги он верил, они сводили и разлучали, в деньги он верил больше, чем в бескорыстие отца, потому что легко быть бескорыстным, когда талант твой стоит миллионы.

Они шли по тундре, к которой относился он равнодушно, не умел отличать одно дерево от другого и не притворялся. Он не различал голоса птиц и тоже не притворялся. Если летел сыч — это летел отец, если кричал зверь — это кричал отец, если пугало дерево — отец пугал, прикинувшись деревом. Так он шутил над сыном.

— Ты мне отец, сын, друг и брат, ты мне все, — говорил отец.

Прошлым летом, когда они вот так же шли за самоцветами, Олегу показалось, что он умирает. Он всегда искал место, где лучше умереть, и не умирал только потому, что никто не заметил бы его смерти: ни отец, ни мать.

Они были слишком независимы, чтобы заполнить жизнь горем.

— Жизнь моя подчинена какому-то закону утрат, — говорил у костра очень спокойно, очень трезво редко бывающий трезвым взрывник Захар. — Сестры, мать, отец, сын, одну сестру я сам убил, другую — мать.

Олег ужаснулся.

— Сами убили?

— Мы в Самарканде жили, в кишлаке, мне пять лет, сестре два годика, мать оставила меня сестру в люльке качать, ну, я разыгрался, она и выскочила, а пол глинобитный.

— А вторую?

— Мать во сне заспала. Тоже маленькую. Брюхом придавила. Сына моего в Афганистане убили, саму мать сосед зарезал, когда за жену его хотела вступиться, отец спился, мне два пальца на правой руке аммонитом отхватило — и вот живу.

«Господи, Господи, прибери меня, тундра» Олег был сильный малый, рожденный дать отпор, но, глядя на людей, он не понимал — от кого защищаться.

Были у него планы? Да, были, несомненно, были. Вот, правда, забыл какие.

Нет, почему же — увидеть мир! Конечно же, увидеть мир. Дед обещал на будущий год пригласить в Брюссель, в посольство, а это значит, он увидит Европу, может, там все другое? Хотя лично он сомневается. Там приукрашенное То же Самое.

Языки давались ему легко, он был уверен, что разберется.

Можно было жениться на иностранке и остаться в Париже, можно было пристроиться в какой-нибудь бар и пожить в Риме, можно было бы, насвистывая, пройти по миру от угла до угла и дать отцу телеграмму «Я видел все, что тебе не показали. Прощай».

Можно было, и он не сомневался, что увидит, но вот хотел ли он всего этого, сказать не мог.

За последние два года он прошел весь Кольский полуостров, торговал самоцветами, воровал самоцветы, под маскировочной палаткой, переброшенной друзьями через проволоку, всю ночь лежал на самоцветах, а потом, перебросив назад и самоцветы и палатку, выходил утром из лагеря как свой. Тут все строилось на доверии, и сообщники не убегали, его доля оставалась с ним. Но эта мерзлая земля, в которую ты уткнулся рожей и которую всю ночь роешь невесть зачем, невесть для чего, а прожектор шарит и тебе грозит быть застреленным или схваченным, а ты роешь, как зверь, всю ночь, и ни единой мысли, ни единой мысли!

Вот бы посмотрел отец, как добывает единственный его сын хлеб насущный.

Тюрьма всегда была открыта для него, иногда ему казалось, что она и есть цель его и единственное желание. Иногда ему казалось, что и нарывается он, чтобы попасть в тюрьму и испытать то, что тот испытал, но в то же время Олег все делал, чтобы не попасться.

И все-таки он был мужчина, а отец его — трепач и старый педераст. Он с удовольствием смачно повторял эти слова. Да, да, трепач и старый педераст.

— Ты — мой отец, сын, друг и брат…

«Ложь, все ложь, я дитя случая, каприз, затея, а ты великий человек, и как тебе не стыдно было смущать маленькую доверчивую душу, со мной гора говорила, а я думал — отец!»

— Не подходите! — орал он, стоя посреди этого проклятого месторождения синих ненавистных ему камней, держа над головой лопату. — Не подходите ко мне, здесь все мое, все!

Глядя на измученные темные их лица, понял он, что после этих слов произойдет, отбросил лопату и прикрыл голову.

Теперь пришло время просить. Старик вышел в одной рубашке и запел.

Что он пел?

«Найду ли я что-нибудь для себя в этом мире, если мой единственный сын…»

Тут он обнаружил в себе что-то костяное, выпуклое. Он постучал по этому костяному. Глухой, безжизненный звук. Он понял, что попался. Пришло горе. Надо было торопиться ломать препоны. Он написал записку сестре и положил в условленном месте на веранде.

«Знаешь, Мария, у меня горе».

Ответа не пришло.

Он написал вторую: «Я не шучу». Пришел ответ: «Чего ты хочешь от меня?» Он написал: «Олега арестовали». «Сделай что-нибудь», — написала она. «Подскажи мне», — попросил он. «Есть же люди», — она. «Они хотят только моей смерти», — он. «Я буду тебя презирать», — написала она. И он пошел.

А за ним пошли куклы. Такой процессии не видел город давно. За ним шла вся рухлядь города — его куклы. Он и не знал, что создал столько мертвецов. Они подыгрывали его горю на дудочках, повторяли каждое его движение, они пытались лопотать на своем языке. У них это получалось плохо, они были немы — с единственным выражением на мордочках, его выражением — идиотически счастливым.

Куклы шли и размазывали по мордочкам слезы. А он шел, подпрыгивая впереди процессии, иногда зависая в воздухе, пораженный этим своим умением, возникшим только сейчас.

Куклы шли, а люди выходили из дворов и бросали куклам монеты, люди выносили куклам хлеб, куклы не останавливались, они спешили, монеты остались лежать в пыли.

И тут куклы запели, они запели тоненько и несильно, но достаточно, чтобы спугнуть птиц с деревьев, птицы крикнули последний раз и полетели куда-то рассказывать, что видели.

И была среди кукол пара одна. Они бесстыдно обнимались среди общего горя, отец старика и мать.

Они останавливались, чтобы обняться, и вся процессия останавливалась. Разжимали объятия, и процессия трогалась.

— Я не могу догадаться, мои дорогие, — сказал старик.

И тогда они снова обнялись.

Старик вернулся домой, сшил из заранее приготовленного на этот случай куска сурового полотна два небольших мешочка, догнал процессию, накинул на отца и мать эти два мешочка. И тогда они пошли дальше.

«К дому губернатора! — кричали куклы. — К дому губернатора!»

Какого губернатора? В доме губернатора давно был Дом пионеров. От губернатора ничего не зависело, от пионеров еще меньше.

Старик, кривляясь, подходил к дому губернатора, он требовал освобождения сына. Куклы подвывали ему. Из дворца выбежали пионеры. У них давно были сломаны все игрушки. Они расхватали кукол и стали так размахивать ими по воздуху, что быстро разогнали всякое скопление горя.

Старик пришел не вовремя. Губернатор отсутствовал. Наверное, он умер.

— Я ничего не могу для вас сделать, — сказал генерал. — Это все плоды, плоды…

Он никак не мог припомнить, что за плоды, и только постучал пальцем.

Время играло против него, не историческое — конкретное время играло, потому что за это время он успел стать для старика влиятельным, сильным, почти всемогущим, и вот когда пришло время в этом убедиться, время сыграло против, вся репутация пошла насмарку. Менять законы он не мог. Он так и сказал:

— Понимаете, над законами я не властен.

Старик поднял на него огромные серые глаза.

— Но там же сидят ваши, — сказал он.

— Кто это «ваши»?

— Ну, в мундирах.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Вы можете приказать.

— Шутить изволите! — взвился генерал. — Да у нас генералов как кур нерезаных.

Старик укоризненно покачал головой:

— Кто же вам давал право командовать мной?

— Я не командовал, я хотел докопаться до истины.

— Что есть истина?

Старик не пародировал, он спрашивал совершенно серьезно, Каварадосси тоже ждал генеральского ответа.

— Годы вы чего-то добивались от меня, и вот пришло время, и вы не хотите мне помочь. Меня сажали — вы получали повышение, выпускали — у вас возникало широкое поле деятельности, а должно было быть совсем иначе хорошо мне — вас повышают, еще лучше — у вас новая звездочка, и вот пришло время, когда вы можете мне помочь и отказываетесь. Разве это справедливо, генерал?

— Я не понимаю, — сказал генерал. — Это что — претензии?

— Да, претензии. Или вам кажется, что я не имею на это права?

Ярость ведомства зажглась в глазах генерала, прыжками понеслись какие-то звери, а потом возникли кресты, кресты, кресты, их скопилось столько, что генерал стал раздирать глаза кулаками.

Старик смотрел на него и ждал.

— Не вашего друга, — сказал генерал, — вас надо было упечь в сумасшедший дом.

— Со мной была бы морока, — сказал старик. — Вам могли приписать политические мотивы.

— Знаете, кто вы? Вы старый хулиган.

— Вы тоже не помолодели за все эти годы, — сказал старик. — Не взвинчивайте себя, лучше что-нибудь сделайте.

— Кому вы в пятьдесят восьмом продали бриллианты князей Голицыных?

— Никому не продавал. Я подарил их одной замечательной своей подруге. Дело закрыто за отсутствием доказательств.

— А скрипку Лоренцо Сториони у кого купили в Ленинграде? Или вы думаете, что мы попались на эту липу мистера Тимкина, будто он привез ее из Штатов и с ней же возвращается? Мы сразу поняли, что он привез обыкновенную фабричную, с этикеткой Лоренцо Сториони, которую ему кто-то из ваших сообщников сумел передать. Привез подделку, вывезти успел настоящую. Знаете ли вы, старый человек, что целый год наше ведомство выясняло биографию этой скрипки Сториони, весь ее славный трудовой путь с того момента, как она вышли из рук мастера в восемнадцатом веке, и до того момента, когда ваш американский друг якобы вывез ее из Штатов? Мы прочертили этот путь, никогда скрипка Лоренцо Сториони не была в Штатах! Мы знаем всех вундеркиндов Европы, которые на ней играли, всех богачей, которым она когда-либо принадлежала, но в Штатах она не была! Жаль, мы закончили работу, когда Тимкин уехал с украденной вещью. Иначе вам пришлось бы сидеть очень-очень долго!

— У вас есть такое исследование? — спросил старик.

— Какое исследование?

— Ну, о скрипке.

— Восемь томов!

— И много у вас таких исследований?

— У нас все есть!

— Вот и смысл! — оживился старик. — Вы должны исследовать, да, да, вы не следователь, вы именно исследователь, вы должны восстановить истину ради самой истины, ваши фолианты надо издать, из безымянных сотрудников сделать известнейших ученых, ведь вы работаете не от случая к случаю, а изо дня в день, это не должно остаться не вознагражденным, сейчас напишу, напишу…

Но тут оживление прошло, старик захлебнулся словами, обмяк.

— Посоветуйте мне хоть что-нибудь, — сказал он. — Мальчик не виноват.

— Нет, — сказал генерал. И прибавил все резче раз от разу: — Нет, нет, нет!

— Я всегда был лояльным, — сказал старик. — В детстве, если на меня нападали, я искал глазами милиционера, я не звал прохожих, сразу бежал к милиционеру и прижимался. В моем детстве были хорошие толстые милиционеры, к ним хотелось прижаться. Ваше ведомство — другое, но вы тоже в своем роде милиционеры. Люди в форме никогда не пугали меня. Ведь эту форму кто-то сочиняет, кто-то шьет, ее не дадут каждому, согласитесь.

— Не дадут, — согласился генерал.

— Ведь она на определенный размер. Делается фуражка на атласной подкладке… Знаете, сколько труда требует даже обыкновенная фуражка, а не то что такая, как ваша, с околышем?

— Я не понимаю…

— Мир достоин уважения, любой мир достоин уважения, если он возник давно. Уважения достойны ремесла, и ваше ремесло достойно, потому что оно возникло давно. Помогите мне, — попросил старик. — Так же нельзя, у мальчика есть отец, и он ничего не может для него сделать. Для чего же нужны тогда отцы?

— Вы неправильно ставите вопрос, — сказал генерал. — Вы его, извините, как-то дико ставите.

— Я не сумел победить смерть, — сказал старик. — Это действительно трудно, и я пока не знаю как, но помочь живому… Помогите мне.

— Преступление слишком серьезно, слишком.

— Что вы называете преступлением? Несколько отколотых камешков? Земля богата, она принадлежит всем, она принадлежит и моему сыну тоже.

— Вы неплохой адвокат, но так надо защищать перед Богом, если он есть, не перед законом.

— Но закон один — Бог! — крикнул старик. — Нет другого закона, и вы здесь для поддержания этого закона, вы здесь для того, чтобы напомнить мне о Божьих законах, если я их забуду.

— Очень странное толкование функций нашего ведомства.

— Любого ведомства, — поправил старик, — любого ведомства, куда приходят утром и уходят поздно вечером. Для чего иначе вы засиживаетесь на работе?

— Я люблю свое дело.

— Вы хотите сказать — людей, — поправил старик. — Вы хотите сказать, что любите людей. Наберите номер, позвоните кому-нибудь в Москву, пусть отпустят мальчика.

— Кому вы передали бриллианты Голицыных в пятьдесят восьмом году?

— Французской писательнице Симоне де Бовуар. Она навестила меня в пятьдесят восьмом.

— Сколько она вам заплатила?

— Нисколько. Я подарил ей.

— Это звучит неправдоподобно!

— Нет, для меня нет. Я делаю своим друзьям дорогие подарки.

— Что вы просили за это у писательницы?

— На что вы намекаете? Она очень немолода.

— Но это бриллианты князей Голицыных!

— А вы что, представитель княжеского рода?

— Вы спекулянт? — спросил генерал.

— Да, я люблю держать в руках хорошие вещи. Через эти руки прошло много хороших вещей.

— Почему — на Запад?

— Вещи должны жить, их надо покупать, продавать с аукционов. Если я отдам их вам, прекратится кровообращение, они осядут в каких-то огромных сейфах или их будут носить ужасные, уродливые бабы и тоже не здесь, а на Западе, во время официальных встреч наших с ихними. Красивая вещь должна принадлежать красивому человеку.

— Богатому?

— Красивому. Я не ошибся, я ненавижу богачей.

Вечер за окном незаметно зажег огни их бесплодной беседы.

Бандит Хорава был оранжевый, как пароходная труба. Бог дал ему сто сорок килограммов весу плюс галстук. Бандит Хорава не сошел с правильного пути, он родился бандитом.

Когда ты стоял перед его дверью, а он начинал греметь цепями и засовами, ты понимал, что с каждым толчком засова, с каждым падением цепи приближаешься к свободе.

— У нас с вами будет человек из Верховного суда, мы купим его с потрохами, у меня есть такие друзья. Видите, — суетился стосорокакилограммовый Хорава, — сколько перстней у меня на пальцах…

Он стал сдирать с пальца перстень, тот не поддавался, и тогда он схватил нож и, оттяпав палец, поднес к самым глазам старика. Перстень золотился на пальце, как шашлык, и кровоточил.

— Не бойтесь, не бойтесь, — говорил бандит Хорава. — У меня еще много пальцев, вы такой человек, я хочу показать вам все.

— Бандит Хорава, — сказал старик. — Ничего, что я буду называть вас бандитом Хоравой? Бандит Хорава, мой мальчик должен жить.

— Вы не смотрите, что у меня разорение, вообще я не так живу, у меня все есть, но когда приходит такой человек, как вы… У меня есть дом, — продолжал бандит Хорава. — Я свожу туда понравившиеся мне вещи. Вы способны оценить. Я хочу показать вам этот дом.

— Путь предстоит дальний, — сказал старик. — Я посмотрю потом.

— Нет, сейчас, — зашумел бандит Хорава. — Я не могу допустить, чтобы наша встреча превратилась в ничто. У меня есть машина, нет, три машины, нас отвезут.

Они пробирались к загородному дому бандита Хоравы, пересаживаясь из машины в машину, и на каждой такой остановке останавливалось сердце старика, его мальчику было плохо.

Когда они въехали в лес, бандит Хорава попросил шофера прибавить, чтобы показать возможности машины, тот прибавил, и случилось самое плохое из всего, что могло случиться. Медленно и плавно вылетела из чащи ворона под ветровое стекло умирать и была сметена. Осталось только черное перо, прилипшее к крыше автомобиля, и потом всю дорогу развевалось над стариком как плюмаж. Бедный мальчик как ему не повезло!

— Ничего, ничего, — успокаивал бандит Хорава. — У меня еще много ворон.

Дом бандита Хоравы был не лучшим местом для жизни. Его переполняли вещи. И около каждой был поставлен часовой, не знавший ей цены, около каждой был поставлен убийца вещей.

— Все оригиналы, — возбуждался бандит Хорава, заглядывая в лицо старика. — Я выучил наизусть фамилии, это Коровин, видите, какое яркое, это Рубенс, видите, какое толстое?

А за окном дома под ветром раскачивалась такая сосна, куда там Рубенсу и Коровину, старик подмигнул сосне, она обнадежила его сердце.

— Здесь есть и ваше, — продолжал бандит Хорава. — Вы, наверное, вспоминали, куда оно делось? А его там нет давно, оно у меня.

В бедной простой раме двое: женщина и мальчик у ее плеча, они смотрят на старика, слегка склонив головы набок, нимб над головой мальчика задевал лицо женщины, и они оба, мать и сын, освещались желтоватым светом. Нежные продолговатые лица, тревожные раскосые глаза, и только рот капризный и влажный, одинаковый у обоих, выдавал общее, человеческое и смущал душу. Мадонна с младенцем. Мадонна с его младенцем.

— Бандит Хорава, я не могу больше ждать.

— Да что же вы все время торопитесь? Не каждый день вы ко мне приходите с просьбой, я хочу показать вам все.

Он позвонил в золотой колокольчик, стоящий на столе, и двое часовых внесли сверток. В свертке спал фельдмаршал Суворов. Он вскочил и стал выполнять команды, не забывая отдавать бандиту Хораве честь. Нос фельдмаршала заострился и вспотел. Он очень старался.

Старик схватил Хораву за горло, к нему бросились великаны, бандит Хорава уменьшился от огорчения в руках старика и крикнул слабеющим голосом:

— Не смейте трогать, я слишком испытываю его терпение!

Остались барахтающиеся в воздухе смыслы, самих слов не было, никому не нужные смыслы и ожидание.

— Тише, — наконец сказал бандит Хорава. — Не томите, он здесь, он спит, он сделает для вас все, что я попрошу.

Под парижским пальто бандита Хоравы спал на диване человек, подогнув ноги. Пальто не мешало увидеть, что это очень больной человек, что он пережил два инфаркта, у него болит печень и в детстве его, наверное, не меньше пяти раз роняли.

Бандит Хорава, сдернув пальто, продемонстрировал сходство.

— Похож? — шепотом спросил он.

— Но ведь это…

— Нет, — сказал огорченно бандит Хорава. — Только его брат. Но так даже лучше, с тем было бы столько хлопот, а этот ручной…

Забывшись, бандит Хорава ударил спящего по плечу, тот проснулся, сел на диване, растерянно, обнаруживая фантастическое сходство с портретами человека, от которого зависела судьба сына, судьба всей страны. Бандит Хорава дал брату Самого прикурить. Брат курил, не обращая на старика внимания. Запах табака мешался с запахом перегара.

— Если нам не помогут, — сказал бандит Хорава, — мы вот его предъявим, действует безотказно. Секретное оружие!

И бандит Хорава засмеялся. Детский смех стосорокакилограммового бандита долетел до сосны за окном, и она заскрипела, предупреждая старика, что он загостился.

— Пошли, — сказал старик. — Пошли, бандит, бери своего алкаша.

И, не дожидаясь, пока бандит Хорава запихнет в карман свое безотказно действующее секретное оружие, мимо часовых, мимо статуй, мимо возлюбленной мадонны старик побежал к выходу.

В парижском пальто бандита Хоравы с секретным оружием в кармане старик подошел к высокому зданию.

Его впустили. Старика сотрясало подобострастие. Хотелось поцеловать впустившему руку. Но это был военный, гораздо, гораздо моложе старика.

— Товарищ правительство, — готовился сказать старик. — Дайте я лизну руку…

Его впустили, это было признанием, славой. В высоком мраморном холле было холодно, но все так хотели, чтобы он согрелся, что старались дышать в его сторону. Перистые облачка теплого номенклатурного дыхания устремлялись в сторону старика и, не долетев, лопались в воздухе.

Старик умилился. Так к нему еще нигде не относились.

По мраморной лестнице спускался человек в полушубке с барашковым воротником, в руках он держал патефон, пластинка пела: «Если б знали вы, как мне дороги…»

Старик хотел соврать, что это любимая его песня, но помешал Каварадосси, он чихнул некстати. Ну, хорошо, могла бы быть любимой. «Это точнее», — согласился Каварадосси.

Старик хотел поблагодарить человека с патефоном, но увидел, что тот уже не смотрит на него, а бежит мимо к новому вошедшему, туда, вниз, откуда поднимался старик.

Люди выходили из кабинетов, они приветствовали старика как родного, жали руку, но от пожатий оставалось ощущение неловкости, будто ошиблись, ждали другого. Здесь была та самая долгожданная суета, все поощрительно подмигивали ему.

«Боже, сколько любви, — подумал старик. — Я всегда верил, всегда…»

Тут он почувствовал, что брюки его совершенно мокрые.

«Неужели? — ужаснулся старик. — Когда я успел?»

Он попытался наклониться и отжать штанину, но двери лифта открылись, и он вошел в гостеприимную переполненную кабину, где все приветствовали его, а потом притихли, устремив взгляд куда-то вниз.

«Товарищ правительство, — хотел сказать старик. — Такое со мной бывает нечасто и всегда от восторга, поверьте!»

Но не стал говорить, потому что людей на каждой остановке прибывало все больше, лифт летел вверх, и всех охватило общее устремление вверх и, кажется, отвлекло от позора старика.

— Ай-ай-ай, — сказал укоризненным голосом разумного отставника чей-то укоризненный разумный голос. — Ай-ай-ай, так вы засмотритесь и свой этаж пропустите. А ведь вас ждут, ай-ай-ай.

И его подтолкнули к выходу из кабины на той самой единственно нужной остановке в руки, какие там руки, в кусты из роз, гвоздик, тюльпанов. Цветов было столько, что он сумел под их прикрытием переодеть брюки. Ему отдал свои тот самый сердобольный отставник. Оглянувшись, старик увидел, как смущенно переминается в поднимающемся лифте отставник, стыдясь своих голых зябнущих ног.

— Товарищ правительство, я не заслужил, — начал старик. — Слишком много чести…

Но тут забилось чье-то девичье звонкое сердце совсем рядом, и под этот перестук через благоухающую приемную под ободряющие улыбки ждущих своего часа посетителей он вошел в кабинет.

— Товарищ правительство, — произнес он и упал.

Когда очнулся, то понял, что сидит в кресле и маленький человек, издавая волшебный звук пробкой о графин, приводит его в чувство, произнося одно и то же: «Кампанелла, Кампанелла».

— Кампанелла? — переспросил старик.

— Да, да, мы все стали слишком материалисты, слишком, мы забыли Кампанеллу, мы забыли «Город Солнца», вот что надо читать сегодня, ведь вы солнечный человек, почему вам не заняться Кампанеллой, это так нужно, Кампанелла, Кампанелла, город Солнца, вы любите Кампанеллу?

— Я люблю Кампанеллу! — закричал старик. — Да, я пришел сюда, чтобы сказать вам, что люблю Кампанеллу, и выйдя отсюда, я буду говорить всем, что люблю Кампанеллу!

— Но не какой-нибудь другой труд, — участливо расспрашивал маленький с графином, — а «Город Солнца»? Ведь мы с вами уже больше часа говорим именно про «Город Солнца»?

— А о чем же нам еще говорить? — восторженно спросил старик.

— Все. Вы поняли меня абсолютно. На вашу информацию, на ваш талант, на вас как на человека-художника я очень надеюсь, — сказал маленький человек и защелкнул графин пробкой.

— Товарищ правительство, — попытался сказать старик. — Вы открыли мне…

Он схватил маленького за руку и обслюнявил ее поцелуем.

— Ну, хватит, — брезгливо оттолкнул его маленький человек. — И никому, пожалуйста, об этом ни слова.

— Не понимаю, почему, но Брат не сработал, — сказал бандит Хорава. — Наверное, вы невезучий. Не обижайтесь. До другого раза.

В эту ночь старику приснился сон. Он узнавал себя и свои шаги: крок, крок, крок. Он спешил, а придержать себя за руку не мог. И он догадался во сне, что обгоняет самого себя не просто физически, что существует напряжение сил, дальше которых только вера, вера в себя, и тот первый, сильный и независимый, уже оторвался и ушел далеко.

— Кончай базар, — сказал чей-то голос. — Дай следователю, ведущему дело, взятку, не забирайся так высоко.

Старик послушался и дал. Разверзлась земля. Появились свидетели. Налетели люди генерала. И ворота тюрьмы в третий раз захлопнулись за ним.

Сбив беретик к уху, блистая рыжим чубом, от усердия высунув кончик языка, Лиза работала. Заказчик с толстым пивным лицом сидел перед ней и с восторгом следил, как трудилась над его портретом эта фурия. Она любила рисовать немцев, во время сеанса они почти не шевелились, относились к себе серьезно. Это была гениальная идея: устроившись среди уличных художников здесь, в Берлине, рисовать самой, самой зарабатывать на жизнь. Наверное, она выглядела убедительно — лихая амазонка в беретике, свободная женщина, свободный художник, никому и в голову не приходило спрашивать у нее разрешение на право рисовать в вестибюле огромного универмага.

Лиза была довольна, что теперь не зависела от подруги, пригласившей ее погостить в Берлине.

Трудный субъект: сквозь толщину и здоровье непросто было обнаружить сходство с его родителями, а она прежде всего искала это сходство, тогда черты становились добрее и жестче, облик мягче и мужественнее.

Она упорно искала эту связь между сидящим перед ней человеком и родившими его людьми, а если честно, то, рисуя, всегда пыталась понять, чем лицо заказчика, любое лицо отличалось от ее отца. Из сердечной пучины поднималось лицо отца с омытыми влагой глазами, и она понимала, что все это наброски, а портрет впереди, ее портрет.

Германия Лизе нравилась, немецкий она еще в школе знала хорошо, общаться с заказчиками было легко. Она протянула господину портрет, он захохотал как ребенок ему понравилось: «Зер гут, зер гут», замахал головой, поцеловал ей руку. Она вложила портрет в сочиненное ею же сооружение из двух листиков тонкой бумаги, господин рассчитался и ушел довольный. Она испытывала особое удовольствие, занимаясь любимым делом да еще получая за это деньги.

Отбоя от заказов не было, нравилась она, нравилась ее работа.

— А погадать не согласитесь ли? — раздалось за спиной. Лиза, занимаясь очередным заказчиком, решила, что вопрос этот не к ней.

— Так как же насчет погадать? — спросили за спиной, и она поняла, что спрашивают по-русски. Лиза оглянулась. Рядом стоял молодой советский офицер и улыбался. Заказчик смотрел на них напряженно.

— Ой, Трофимов! — громко сказала Лиза и, зажав рот руками, перешла на шепот: — Я совсем забыла, ты ведь в Германии служишь.

— Я-то в Германии, — сказал Трофимов. — А вы-то, фрау, что здесь делаете?

— Подожди, сейчас расскажу, только закончу.

Но, чтобы не разочаровывать заказчика, торопиться не стала. Трофимов ждал долго, пока обнаруженное сходство позирующего господина с родителями не запечатлелось на портрете.

Они гуляли по Берлину, Лизе нравилось, толстый теплый дождик методично накрапывал, это добродушно напоминал о своем присутствии немецкий Бог, они гуляли рядом с зонтами, рядом с витринами, рядом с теми, кто держит друг друга за руки.

— Ненавижу, — сказал Трофимов. — Все чужое. Так деньги, шмотки. Ни за что бы не согласился быть немцем.

— А мне нравится, — сказала Лиза. — Такое чувство, будто я здесь уже жила когда-то.

— Тебе везде хорошо, — кисло улыбнулся Трофимов. — Такой рыжей.

В конце концов, ничего не было удивительного в их встрече, дня не проходило, чтобы Трофимов не вспоминал ее, и дня не было, чтобы Лизонька после того, как рассталась с первой своей любовью, этим самым офицером советской армии Трофимовым, не пыталась объяснить себе собственный поступок — добровольный уход от любимого человека к нелюбимому.

Она не анализировала свои поступки, хотела получить ответ сразу.

— А гадать не разучилась? — спросил Трофимов.

— Да это же все розыгрыш! — засмеялась Лиза.

— Почему — розыгрыш? Ты мне карьеру нагадала и несчастную любовь. Если розыгрыш, то нечестно, я давно уже живу по твоему плану.

— Пашенька, неужели лучше меня нет?

— Все! — ответил Трофимов жестко. — Все лучше тебя. Каждая.

И они шли дальше.

— Ты знаешь, почему я выбрал армию? — спросил Трофимов. — Чтоб ты ни в чем не нуждалась. Я по листьям, как ты по руке, читать могу. А вот служу.

Стоило ему это произнести, разговаривать Лизе стало неинтересно, ответ получен на все сразу, скучно понимал Трофимов жизнь, возможно, для самого себя и нескучно, возможно, что-то ночами и не давало ему спать, но не пытался Трофимов понять это что-то, отбивался всеми доступными ему средствами, видел только видимое — и вот потерял ее.

Диковинное пересечение судеб принадлежало только ей, ее звезде, это она вела его и многих других по жизни, он же двигался несамостоятельно, главным образом в зависимости от дислокации полка, в котором служил. Она дала Трофимову телефон подруги, и они расстались.

«Сказочник вернулся, Сказочник!» — пронеслось по тюрьме.

Весть о том, что Сказочник, так звали старика, снова в тюрьме, скоро стала известна всем. Перепархивали по тонкой нитке из камеры в камеру трепещущие, как бабочки, записки, тюремная почта, со скукой наблюдали за полетом записок надзиратели со двора, они несколько раз на дню входили в камеры и обрывали нити.

Становились арестанты на колени, лицом в унитаз и успевали крикнуть сразу вслед за схлынувшей водой: «Сказочник здесь!»

И проснулась тюрьма, и приготовилась слушать.

«Это было в Казани зимой. Я зашел в универмаг погреться, как всегда не без тайной надежды наткнуться на какое-нибудь местное творчество: глину, вышивку, ковер, но везде были латунь, железки — бессмертный ширпотреб! Это гласная пропагандистская идея — и днем и ночью напоминать нации об ее поражении, и вещицы вокруг чтобы формой напоминали то щиты, брошенные татарами на Куликовом поле, то ордена русским воинам за победу над татарами, глубокомысленные безделушки! И вдруг я наткнулся на нее, она промелькнула в каком-то зеркале и так бы в нем и осталась, не оглянись я мгновенно.

Красавица. Имя ей — Клара. Она красавица, я такой же, как сейчас, может, только еще чуточку неотразимее, двадцатипятилетний и без бороды. Почти сорок лет назад. Позже я понял, что она никогда не полюбила бы меня, не будь такой близорукой. Возможно, я показался ей похожим на Лермонтова. Вы не находите? Впрочем, я думаю, вы Лермонтова представляете себе слабо. Это грех, но я вам его отпускаю. Легкий, маленький, усики над губой холеные, черные, заносчивый, это мы с Лермонтовым, если не приглядываться. В девятнадцатом веке такого сходства достаточно, чтобы женщины сошли с ума, гениальный поэт, трагическая участь, но она была продавщица в галантерейном отделе казанского универмага, татарка и русских книг не читала. Я очень сильно полюбил эту девушку, ее звали Клара. Я ей обязан, что немного знаком с этим чувством, которое возникает странным образом и исчезает бесследно. Как всегда, я торопился, мне хотелось все сразу, я хотел красоту как подношение из рук самой красоты получить.

У прилавка в магазине знакомиться глупо, все что-то спрашивают, надо долго стоять. Я и стоял и чувствовал себя счастливым, если бы мог раздвоиться, то влюбился бы в самого себя. Не верьте, что нехорошо заговаривать на улице, знакомиться с продавщицами, это снобизм. Если полюбил — скажи там, где любовь застанет.

Она назвала мне свое имя сразу, я — нет, объяснил, что такое имя, как мое, нельзя произносить в столь суетном и шумном. Я и предложил пойти ко мне в гостиницу. Она отказывалась очень долго. Говорила, что пора домой, что у гостиницы, в которой я живу, дурная слава, там всегда милиция дежурит, и я сказал ей: „Что ж, пусть мы замерзнем, пусть у озера Кабан найдут наши оледеневшие тела, все равно никуда домой я тебя не отпущу“. Она смеялась всем нехитрым моим шуточкам и все вглядывалась в мое лицо, тогда я думал, что она во мне видит что-то необыкновенное или поощряюще вглядывается, чтобы я ее поцеловал, а не болтал на морозе, а она, оказывается, близорукой была и так до самого конца очки себе и не заказала.

Наши губы отрывались друг от друга только с тоненькой кожурой, такой был мороз, только с болью, потом холод заласкал ее окончательно, и она решилась пойти ко мне.

Теперь — что такое гостиница „Казань“ в Казани. Это деревянный ящик, грубо сколоченный, с популярной забегаловкой, которая называется рестораном и куда без пиджака не пускают, с правом приглашать гостей в номера только до двадцати двух часов, с тараканами, клопами, крепким запахом керосина. Это такая казарма, ребята, что глянешь, плюнешь и повесишься. А в каждом номере двери открыты, кавказцы, приехавшие торговать на базар, ждут девочек и на твою смотрят так, будто они не продавать, а покупать приехали и дадут тебе, сколько попросишь не торгуясь. Нехорошо смотрит наш гостиничный брат! Я провел ее под этими нечистыми взглядами к себе, как офицер провел, как М.Ю. Лермонтов, прикрывая щуплым своим телом, и мы остались одни.

Я напоил ее чаем с мармеладом, его тогда продавали шершавой кучей, чуть более приличной, чем халва семечковая, та была черная-черная как ночь, общее только то, что буфетчица долго сгоняла с этих деликатесов мух, прежде чем бросить на весы, мы пили чай с мармеладом, и тогда она, наслушавшись моих рассказов про все на свете, а я звенел, а я звучал, я пел ей любимые мои арии из опер, я спел ей Каварадосси, говорил, что закончил консерваторию, и почти не обманул, я действительно два года учился в консерватории, но не вокалу, а скрипке, извинялся, что пою шепотом, иначе сбегутся и мы не сумеем остаться одни, и тогда она начала умолять меня признаться — кто я, чем занимаюсь, как мое имя.

— Клара, — сказал я, — я откроюсь тебе первой, хотя, если ты выдашь меня, мне грозит смерть.

— Я не выдам тебя, — сказала она тоже шепотом. Разговаривали мы в темноте, под каким-то предлогом я погасил свет, кажется, сказал, что так труднее догадаться, есть ли кто-нибудь в номере.

— Клара, — сказал я, — поклянись, что не бросишь меня, если признаюсь.

— Я никогда не брошу тебя, — сказала Клара.

— Так вот, — сказал я, не зная, что скажу в следующую минуту, — я шпион, Клара.

Если бы вы слышали, какая тишина возникла в комнате, слышно было, как упал в стакан таракан, и кавказский гортанный смех пронесся из далекого номера зловеще.

— Я так и думала, — сказала она. — Бедненький!

Боже мой! Какой же она оказалась тактичной — ни одного вопроса о моей шпионской деятельности, кто мои хозяева, на кого работаю. Так просто обольщать тех, кто тебе доверяет, из жалости к участи моей она отдала мне первому все, чем обладала, а обладала она, помимо красоты и юности, чем-то способным возникать неисчерпаемо, не хищным, а бесконечно ласковым, своим, она слушала меня собой, я боялся включить свет, мне казалось, что если я увижу эту красоту при ярком свете, то умру сразу и она догадается, что таких шпионов на свете не бывает.

Напряжение было такое, будто мы обмениваемся чем-то хрупким и бьющимся. А потом началась облава. Но здесь уже другая история, друзья мои. Спокойной ночи».

Днем они шили мешки и ждали продолжения истории, они плюнули бы на эти мешки и разгромили бы все, дай он им хоть один только знак, что хочет продолжать сейчас, здесь, но он так сосредоточенно проталкивал суровую нитку сквозь мешковину, так усердно перекусывал ее, будто занятие это доставляло ему громадное наслаждение.

— Чур, ребята, ничего не выбрасывать, — говорил он им. — Договорились?

— Договорились, — отвечали они почти хором и думали сосредоточенно, как бы сэкономить на этих мешках третьей категории, предназначенных для перевозки сахара-песка из винницкого свеклосахаротреста, чтобы ему достались лучшие обрезки.

Всю ночь вспоминал Олег, как кричали эти люди. Им было все равно, главное — докричаться. Дом был высокий, десять этажей, помимо обыкновенных жильцов, в нем жили семьи охраны, он возвышался над двором тюрьмы, а они, эти люди, взобрались на крышу и кричали, рассчитывая, что какое-нибудь слово дойдет, докричатся.

— Скажите Коле Еременко, что Щербаков показывать на него не будет! — орал сорванным голосом пожилой костлявый мужчина. — Не будет показывать Щербаков.

Лающее эхо отзывалось в камерах: ей, аи, ов. Но кому надо был услышать, тот слышал или ему передавали. Это понимал и тот, на крыше, и надрывался, вопил. Старушке рядом было потяжелее, она и стояла-то с трудом, боясь высоты, боясь быть снесенной ветром. Вообще вся эта толпа держалась на крыше, как на ковре-самолете, они рассчитывали оторваться и полететь, потому что наверх уже мчалась милиция их стаскивать.

Старушка поглядывала на костлявого с ненавистью, тоненько что-то, как дудочка, выпевая в воздух, одно только слово доносилось, когда костлявый замолкал: «Леночка-а-а», потом еще раз «Леночка-а-а».

Толпа на крыше буйствовала и кричала, начальник тюрьмы в мегафон увещевал народ разойтись.

Тюрьма была следственной, и любая информация, способная повредить ходу следствия, была запрещена, но толпа завидовала птицам, она готовилась взлететь и ничего не боялась.

— Васенька Николаев, я тебя люблю, — орал пьяный женский голос. — Я тебя люблю, Николаев!

В какой-то камере чесоточный Васенька Николаев, рецидивист и убийца, заливался слезами.

Как они попадали на крышу, почему их не останавливали внизу, Олег не понимал.

И тогда тюремное начальство приказывало всем выходить из камер с вещами. Это был хитрый прием. Их сгоняли с мест, нужно было переезжать со всем скарбом в новую камеру, если толпа не угомонится. И они сами, стоя во дворе, в окружении охраны, кричали тем наверху: «Валька, заткнись, все заткнитесь к чертовой матери, из-за вас нам теперь новую квартиру обживать, да заткнитесь же вы!»

И ранее в восторге взревевшая при их появлении толпа растерянно замолкала.

Ему не кричал никто, да он и не вслушивался, как вообще не вникал во все происходящее с ним. Ему удалось принадлежать себе, так разыграть карту жизни, чтобы ответственными за него стали выигравшие. Он забыл об отце сразу, как попал в следственный изолятор, попросил в письме мать отказаться от защитника, оставить его в покое.

Он восхищался своим хладнокровием, он бил в цель, и очень метко, ничто не могло его остановить. Теперь он ничем не отличался от отца, у него было даже преимущество — пойманного на настоящем преступлении человека, а не эфемерное подтасованное отцовское дело. Превосходство уголовника над политическим стало для него очевидным. Что будет дальше, Олег не знал, главное — подольше сохранить это превосходство.

Но одновременно какая-то биологическая брезгливость проснулась в нем — к тюремному быту, к соседям по камере, в голову лезли мысли о неизлечимых болезнях, а о смерти он не мечтал, так далеко его планы не заходили.

Его пугали сразу возникающие связи в камере, необязательные, откровенные, как в пути, когда ты случайному попутчику рассказываешь всю свою жизнь.

У него не было своей жизни, и значит, не было что рассказывать. Он отказался принимать передачи, письма со свободы, от мамы, написал только деду письмо с извинениями, что, наверное, помешал его дипломатической карьере. Это была насмешка, карьера деда, юриста при советском посольстве в Бельгии, кончилась уже давно, свой век в посольстве он доживал из милости, пользуясь симпатией посла.

Олег искал, кого еще обидеть, но не нашел. Мысли об отце он оставил на потом, когда положение его станет еще более безнадежным. Он уже знал, как сладко ему будет думать об отце по ночам после приговора, разглядывая над собой нары и грызя ногти.

«…Облава началась внезапно — с резкого стука, с резкого голоса и, конечно, тогда, когда нас уже нельзя было отделить друг от друга.

— Мы знаем, у вас гражданка, открывайте, у вас гражданка, мы знаем.

И я услышал, как паскудно смеются соседи, поощряя бесноватую коридорную.

— Открой, парень, иначе она дверь выломает, — сказал чей-то гортанный голос, и я почувствовал в этот момент, именно в этот момент, когда голос, стук, когда она заплакала подо мной от радости и страха одновременно, я почувствовал, что стал мужчиной. Мне было ради кого жить с этой минуты, кого защищать, прятать. Я совершенно не понимал, что случится, когда они откроют дверь, но ничто на свете не заставило бы меня молчать или поступить, как поступали подстрекающие коридорную торгаши, они научились прятать своих подружек под матрацы, прямо на железной сетке под матрацем, и держали это в тайне настолько крепко, что даже милиция ничего не обнаруживала. Стоило мне представить всех этих пэтэушниц на сетке под матрацем, становилось так нехорошо, что я спешил вниз и вливал в себя стакан водки.

— Как твоя фамилия? — спросил я у нее, пока она поспешно одевалась.

Она ответила.

— Где ты живешь?

Она тоже ответила.

— Меня зовут Георгий, — сказал я. — И я твой жених. — Она охнула, но я уже зажег свет и открыл двери коридорной, милиционеру и двум субъектам.

— Это понятые, — сказал милиционер. — Вы знаете, что после двадцати двух…

— Я знаю, что после двадцати двух, но это моя жена.

— Какая жена? — возмутилась коридорная. — В этом номере ты один прописан.

— Это моя жена, — сказал я. — Ее зовут Клара. Нас пытались разлучить, но я нашел ее и сейчас прошу вас всех, добрые люди, оставить нас до утра, а утром поехать с нами к ней домой, чтобы я мог сказать ее родителям при свидетелях, что нашел свое счастье.

Они смотрели на меня как на сумасшедшего, никто в мире так не оправдывался и не защищался, если его настигали в номере с девушкой, они хотели возразить, но радость переполняла меня, я наполнил граненые стаканы вином, их было два, вручил милиционеру и горничной и запел уже в полный голос, фальшиво, забыв про свое консерваторское образование: „Як тебе не любити, Киеве мiй…“

Как зачарованные, смотрели они то на нее, то на меня, но я видел, что под защитой этого взбудораженного моей волей ликования, любви, неистовства они успокоились. Милиционер захотел посмотреть Кларин паспорт.

Нас оставили до утра, мы больше не ложились, мы обсуждали наше будущее под непристойное дыхание всех этих гостиничных ослов за дверью. Они прислушивались, но не услышали того, что им больше всего хотелось.

На другое утро, проводив Клару на работу, я поехал к ее родителям.

Оказалось, раньше меня здесь успела побывать милиция. В Казани народ вообще очень бдительный, и заморочить им мозги до конца не удалось.

Увидев, что Клары рядом нет, мать спросила: „А девка что, на работе?“

— Да, — сказал я. — Я проводил ее.

— Не опоздали? — спросил отец, тонкий, красивый, как Клара, возраст только седина выдавала, седой татарский юноша.

Он сидел у стола, покрытого красной скатертью, наверное, он сидел так всю ночь. Вообще в этой комнате преобладал красный цвет, куда ни глянь, плыли в пространстве комнаты красные шалевые пятна. И еще запах вытопленного сала, а я знал, что татары не едят сала.

— Нет, — ответил я. — К самому открытию пришли.

— Успели, значит, — медленно произнес отец и вскочил, выхватил из-под себя табурет. — Ну, говори: на смерть пришел? Ну, говори, какой смерти хочешь?

И тут началось такое, друзья мои! Я люблю потасовки, скандалы, но в этом было что-то ужасное, и не потому, что меня могли убить, а потому, что могли так убить и именно эти люди, чью дочь я любил и собирался защищать всю жизнь.

Он бил меня табуреткой, на которой сидел только что, да, друзья мои, вы никогда не видели, как бьют человека табуреткой и при этом стонут, будто не мне, а ему больно.

Как я защищался, не помню, но, наверное, достойно, потому что даже лежа в углу ухитрялся сохранить достоинство и не поддаваться на провокацию, а это для вспыльчивого дикого народа было потрясением.

Чрезмерная вспышка утомила отца Клары, он наклонился ко мне, чтобы убедиться, основательно ли я избит, и, убедившись, вернулся с табуретом за красный стол, на прежнее место.

— Простите его, — сказала женщина, отирая мое лицо полотенцем. — Но его можно понять, чего вы хотите?

— Взять Клару в жены, — сказал я.

Отец снова вспыхнул и хотел вскочить, но мать остановила его.

— Клара обручена, — сказал мать.

— Это неважно, — в запале возразил я.

— Для вас неважно, — подчеркнула мать. — Для вас, постороннего человека, неважно, а для нас — дело другое. За нее уже заплачен калым.

Тут отец Клары обнял голову и, качаясь, стал выть и плакать, плакать и выть.

— Папа, — сказал я, подсаживаясь к столу. — Вы не бойтесь, из любого положения есть выход, я предлагаю откупиться, у меня есть фамильные драгоценности, я богатый наследник.

— Ты проклятый русский, — сказал отец. — Пошел знаешь куда со своими драгоценностями. — Он схватил тулуп и, напялив на себя, направился к выходу, по дороге бросив жене: — Что ты хочешь? У него нет веры, что можно хотеть от человека без веры?

Мы остались одни.

История принимала новый оборот. Ради Клары я готов был стать хоть чертом, но мусульманином я не готов был стать, у меня есть друг архитектор, с детства он мечтал создать такой дворец, как в Падуе, в Италии, дворец всех религий, всех культов, очень талантливый человек, наверное, в моей ситуации ему было бы легче, я любил Клару телом, душой, но к идеологическим переменам в связи с моей любовью был не готов.

И вообще, когда в двадцатипятилетнем возрасте тебе предстоит обрезание, есть о чем задуматься.

Как только в любовь вмешиваются посторонние, а родители в любви те же посторонние, они начинают рассматривать ее с какой-то другой, нечеловеческой стороны. Я знал русскую женщину, брак которой с евреем ее родители признали только потому, что „в конце концов, апостолы тоже евреи“.

Их можно понять, родных, они хранители традиций, память держит какие-то воспоминания о тяжких бедах, причиненных их народу другим, это неискоренимая атавистическая, какая-то странная память, она срабатывает в крайних обстоятельствах, когда вариантов нет.

Кому мешает любовь? Поразительно! Ничто в мире так не мешает людям, как любовь, все имеют на нее право, причем собак спускают сразу, не задумываясь. Это потому, что люди несерьезно относятся к любви, некоторые даже не всегда понимают, когда сами любят, другие связывают любовь с неудобством, с душевной болью, она то, что надо пережить и забыть. Как сделать прививку, чтобы никогда не заболеть больше? Дети не рождаются в этом мире от любви, они возникают в результате совокуплений. А я еще при первой встрече захотел, чтобы эта женщина носила под сердцем моего ребенка. Пусть хоть мой ребенок родится во дворце, если отцу его не суждено было стать царем, а ее чрево именно дворец, где он кувыркается, и, когда прикоснется случайно ножкой к натянутой на животе коже, раздастся струнный звук.

— Уходи, — сказала мать. — Зачем она тебе? Ты его видел. Неужели ты не понял: он убьет ее? Уходи. Все равно он убьет ее.

Я уходил из Клариного дома с отметинами на голове и лице и с такой тоской неразделенного признания, будто это она сама отказала мне.

Иногда я наталкивался на человека в тулупе, и мне казалось, что это подстерегает меня Кларин отец, чтобы убить. Я очень не хотел умирать тогда, такие замыслы роились во мне, что нелепо было бы погибнуть. Я берег не себя, а замыслы.

Если бы не эта проклятая зима, все было бы не так страшно, а тут холод, гнев родителей, уплаченный калым и чулочки. Боже мой, с ума меня сводят ее коленки в чулочках, только вспомню.

Нас провожали ее подруги из магазина, тоже татарки, они все время оглядывались, будто ждали кого-то, и она оглядывалась, но, к счастью, никто не пришел. Мы были дети, это спасало, не хватало даже моей фантазии, чтобы представить, каким бывает наказание за любовь.

Пока мы ехали, проводники-татары распродали на станциях по частям весь уголь, сами в предусмотрительно приготовленных тулупах, валенках не выходили из купе, дули чай или спирт, черт их душу знает, а мы всю дорогу просидели обнявшись. Из счастливой красавицы она превратилась в найденыша, маленького несчастного моего найденыша. Она отдалась мне вся, безрассудно, размышлять было поздно, теперь за все последствия отвечал я.

Больше отвергнутого жениха она боялась отца, жених ее, азербайджанец Тахир, заканчивал в Казани агротехникум, родители их дружили, сейчас он служил в армии, но, по ее словам, он был юношей добрым, не способным возненавидеть ее.

Я же оставался в ее глазах героем, шпионом, разведчиком, она продолжала верить в это, и тогда что ее опасности рядом с моими, что ее страхи?

Она не знала, что, кроме страха за нее, никаких других в моей жизни не было. Я взвалил на плечи свои неожиданную ношу и мог ответить за эту ношу жизнью. Если бы я знал тогда силу своей фантазии, своего воображения, если бы я знал, что бессердечно пользоваться вдохновением, чтобы покорить сердце продавщицы галантерейного отдела.

Это было слишком мощно для нее, понимаете, слишком мощно. Это то, чего не ждут, не догадываются, что такое бывает на свете. Но когда это происходит, женщина тихо говорит: „Он“. Будто Божье опознание происходит, ткнет в тебя пальцем: он.

Родители мои тогда жили в очередном разводе. Разводиться их заставлял страх перед Софьей Власьевной, так шифровали в нашей семье советскую власть, когда она проявляла большой интерес к делам моего отца. Все антиквары под Богом ходят, и отец с мамой, публично разругавшись, они эту комедию разыгрывали каждый год перед всей улицей, разъезжались. Мать обвиняла его в неверности, отец не снимал с себя вины, народ верил, основания для этого были, и они разъезжались, поделив добро, причем мама обычно увозила с собой то, что больше всего могло заинтересовать Софью Власьевну и довести отца до тюрьмы.

Комедия о разводе была многоактной, ловко выстроенной, много раз сыгранной, одним словом, репертуарной.

Мы приехали в переворошенный этой инсценировкой отчий дом к очень довольному отцу, который восторженно принял свою будущую невестку и сообщил мне, возведя долу загадочные глаза, так, чтобы она не слышала: „Татарки — потрясающие женщины, тебе повезло“.

И, сверкнув золотым своим зубом, повел ее рассматривать оставшийся в доме, в магазине хлам, а дом и магазин как бы существовали вместе, были объединены.

Ее профессия, женская суть и его экстаз при виде красоты сливались во что-то такое, чему слов нельзя подыскать. И мать, если бы знала, что происходит в доме после ее отъезда, вернулась бы со всеми вещами и отдала отца правосудию.

Он ходил по дому довольный собой, как верблюд, он поил ее молодым вином, он взял мою скрипку, на которой не играл лет тридцать, и извлек из нее несколько приятных пассажей, он качал ее на качелях в саду и свистел.

Слыхали ль вы, как свистит семидесятилетний человек при виде женской красоты? Ничего вы тогда не слыхали, этот свист сливался во что-то такое прекрасное, что смущало душу, ты понимал, что так нельзя, это слишком интимно, а сам отец становился нежным сочинителем мелодий. Он просвистел за меня весь медовый месяц, только ночью оставляя нас в покое.

Мать была женщиной опытной и при знакомстве с какой-нибудь моей пассией сразу пыталась понять, какая опасность грозит ее любимому сыну.

Увидев Клару, она как-то особенно загрустила. Я спросил:

— Почему ты грустишь, мама?

— Ах, детка моя, — сказала она, — что ты наделал!

Я познакомил Клару с друзьями, мне нужно было подтверждение моей удачи, и почти всегда слышал: „Да, она, она“.

Через месяц после нашей женитьбы Клара поехала в Казань мириться с родителями, меня она с собой не взяла.

— Все равно ты ничего не поймешь по-татарски, — сказала Клара.

Я отпустил ее, потому что был уверен — она убедит их, убедит хотя бы потому, что под сердцем у нее наш ребенок, а он поможет ей убедить, и еще потому, что я, вечно улыбающийся, худенький, похожий на Лермонтова, не способен быть врагом никому, они должны понять.

Отец мой сделал дорогие подарки, из рук правосудия уплыли старинный фарфоровый сервиз, фамильный жемчуг, столовое серебро…

Многие говорят, что ее сбросили под поезд, чтобы ограбить. Дай Бог, чтобы это было так, тогда я выброшу из головы страшную догадку, пришедшую ко мне сразу, как только я узнал о ее гибели. Пусть Бог простит мне кощунственную мысль, что она не была жертвой обычного ограбления, а ее убили сознательно и страшно, но тогда почему остался нетронутым ее багаж в купе — фамильный жемчуг, столовое серебро — и кто выбросил ее за две станции до Казани вниз, под рельсы?

Хоронить ее в Казань я поехал вместе с моим отцом. Мне выдала ее милиция, я принял ее под расписку, отвез ее на татарское кладбище, родители Клары не пришли ее проводить, стояли над мусульманской могилой два посторонних человека, я и мой отец, и думали об исчезнувшей ее красоте.

Почему посторонних? Мы любили ее и имели право стоять, мы не воспитывали ее для себя, не строили никаких планов, она умерла в полном неведении, что никакой я не шпион, а просто веселый трепач, и жизнь ей предназначалась не за семью замками, в глубоком подполье, подальше от людей, а полная любви и веселья. Только и хорошего было у нее, что божий свист моего отца, раскачивающего качели, и наши ночи.

Отец уехал, а я остался в Казани, договорился с местными кладбищенскими резчиками, что заплачу им по полной, но буду строить мусульманское надгробье сам, с ними только советоваться. Они согласились, не очень веря, что у меня это получится.

Я спал в мастерской на кладбище, я спал недалеко от ее могилы, будто с ней рядом спал, и сон мой рядом с ее могилой был безмятежен.

С утра я начинал работу, у меня был станок, сверла, весь инвентарь, сам выбрал гранит, сам ходил по кладбищу и примерялся к уже выстроенным надгробьям. Я не хотел оскорблять традиций, нарушать каноны, это должна была быть очень высокая вертикальная плита и на ней какие-то слова из Корана и ее имя. Эти слова из Корана мне аккуратно выписала на бумажке одна из кладбищенских старух и каждый день приходила смотреть, правильно ли я их выбиваю.

Я выучил эти слова наизусть, не сами слова — линию слов, я не вникал в их смысл, просто верил, что они не принесут вреда моей девочке.

На меня приходили смотреть татарские дети и кладбищенские псы, тело мое тогда не производило особого впечатления, было жарко, работал я по пояс голый, и никто не мог сказать, глядя на меня, что мое тело рассчитано на долгие годы и трудную жизнь.

Через восемь дней плита была готова, и артель резчиков вместе со мной вогнала эту плиту в землю над Кларой. Могила была на склоне, и плита стояла чуть под углом, смотрела на кладбище вниз.

Мы оплакали ее все в том же домике на кладбище, мы пили водку из кружек, я говорил им о нашей любви, но ни словом не обмолвился о размолвке с родителями Клары и своих предположениях о таинственной ее смерти.

В первую же ночь к утру, пока мы пили и плакали, сильным и мощным ударом была надколота плита над Кларой. Я обнаружил глубокую трещину, когда пришел на другое утро прощаться с ее могилой.

Ни о чем не догадавшиеся резчики предложили мне бесплатно сделать новую, но я не разрешил, я снова начал резать гранит с еще большей опытностью и с большим вниманием к словам из Корана работать над вторым Клариным надгробьем, которое грозило превратиться в шедевр.

Незачем вам говорить, что и эту мою работу постигла та же участь?

Я не вызвал милицию, я не нарушил тишины кладбища и покоя Клары, я поехал к ее родителям.

Отец встретил меня во дворе, он не изменился с тех пор, как мы расстались, полный решимости седой юноша.

— Уезжай, — сказал он. — Мы все сделаем сами. Уезжай от греха подальше.

Я взглянул на его лицо и понял: надо уезжать, ни в своей судьбе, ни в судьбе моей возлюбленной я больше ничего не изменю».

— Да, — после долгого общего молчания сказал старик. — Поверьте совету старого педераста: остерегайтесь случайных встреч.

Никто, кроме Трофимова, теперь помочь Лизе не мог. После их встречи прошло полгода, подруга говорила, что кто-то звонил и не назвался.

Лиза поехала к Трофимову в часть. Он вышел какой-то уж совсем расслабленный, с не присущей ему ленцой во всем теле, слушал невнимательно, затем спросил:

— Чего ты от меня хочешь?

Это прозвучало для их отношений так неожиданно и грубо, что Лиза засмеялась.

— Я от тебя ничего не хочу, Пашенька, плакать одной не хотелось, приехала к тебе пожаловаться. И попрощаться.

Трофимов смотрел в небо.

— Значит, твоя подруга больше тебя приглашать не будет? — неожиданно спросил он.

— Не будет, Пашенька, она уезжает.

— А ты к Германии привыкла, немцев своих рисовать привыкла, так?

— Ты очень правильно понимаешь, Пашенька, мне здесь нравится.

— Еще бы! — хмыкнул он, но, вероятно, что-то более существенное, чем желание ее обидеть, захватило его мысли.

— Паспорт с собой? — спросил он.

— Чей?

— Твой, конечно. Где мой, я знаю.

— Вот он.

Лиза дала Трофимову паспорт.

— Смотри-ка, — сказал он, разглядывая фотографию на паспорте. — Такая же, как была раньше. И фамилию не поменяла.

— Я никогда фамилию не поменяю, Пашенька, это фамилия моего отца.

— Поменяешь, — сказал он. — На такого нападешь, не захочешь — поменяешь… Ладно. — Он сунул паспорт Лизы в задний карман. — Придешь завтра. Попробую я продлить твое счастье.

— Пашка, отдай паспорт.

— Придешь завтра.

Он хотел уйти, но неожиданно повернулся и протянул руку к папке с рисунками.

— Это что-то, что для себя, или твои клиенты?

— Для себя.

Он сел на бордюр у решетки и раскрыл папку. Седобородый старик смотрел на него надменно. Он протягивал Трофимову золотое кольцо с каким-то голубым камнем.

— Твой отец?

— Нет, друг его.

— А при чем тут кольцо?

— Здесь, Пашенька, целая история, я не сумею ее рассказать.

— Когда надо — расскажешь, — загадочно произнес Трофимов и снова вгляделся. — Слушай, где ты берешь таких типов? — спросил он. — Сама выдумываешь?

— Я уже сказала — это друг моего отца.

— Странные у твоего отца друзья, — произнес Трофимов. — Странные. Не хочу смотреть.

И он, вложив портрет в папку, вернул Лизе.

— Завтра вечером придешь сюда, — сказал Трофимов. — Завтра — и с вещами.

Трофимов не обманул, он встретил Лизу у входа, взял вещи, провел мимо дежурного, сказал ему только:

— Жена приехала. Запомни и всегда пускай — есть я, нет меня.

Лиза сначала опешила, потом нагнала его уже во дворе городка и спросила:

— Какая я тебе жена?

— Ты мне никто, — сказал Трофимов. — И всегда будешь никто, а для него ты моя жена, мне удалось тебя вписать в мой паспорт, а меня — в твой, тут такие специалисты есть, если тебе не нравится, забирай вещи и возвращайся в Россию, может, там тебя этот старик с кольцом встретит.

— Пашенька, а это не опасно? — спросила она.

— Менее опасно, чем по Европе одной шлендрать, шалаве рыжей, — с какой-то страшной обидой в голосе сказал Трофимов, потом успокоился: — У меня две комнаты, жить будем в разных, ты мне не нужна, я тебе не нужен.

Так Лиза стала женой Трофимова.

Когда она оглянулась, их вокруг не было: ни Олега, ни Георгия, и все происшедшее должно быть как-то постигнуто, а потом сдвинуто с мертвой точки ею самой, она растерялась, она не была предназначена жизнью для острой боли, для крутых решений. Она умела уклоняться от столкновений с жизнью, но это когда касалось лично ее, ее самой.

А тут сразу и муж, и сын, а посоветоваться было не с кем, советы родителей слишком просты и в этом деле непригодны.

Отказ Олега взять защитника убивал, а она стояла сейчас над очередной кандидатурой в защитники, дамой в оранжевом костюме с медальоном на шее и недовольным лицом. Дама была раздражена до крайности — полчаса назад она говорила с Олегом. Дама была последней надеждой, не только потому, что ей дали прозвище Последняя Надежда, двусмысленное прозвище, а просто потому, что дама — четвертый защитник, не желающий работать с Олегом.

Она стояла над ней и уговаривала, уговаривала, она так долго уговаривала, что похудела, сердце ныло и стало жалко себя. Но все-таки больше она жалела сына. Если бы это было не так она удрала бы куда-нибудь на Балатон, как это случалось раньше, в попутчиках отказа не было, удрала бы, и документы ее были бы оформлены вовремя, ее как-то выделили из семейного трио, но все эти намерения оставались в фантазиях их — от процессов над Георгием, но от дела Олега она не могла и не пыталась скрыться. Это были любимые, тяжелое, обреченное, сдвинутое в вечность слово, это были ее любимые, навсегда, по гроб жизни.

Она ничего не могла объяснить адвокату, стояла над ней как маленькая и повторяла: «Пожалуйста, ну пожалуйста».

— Да что же вы все на жалость бьете! — возмутилась адвокат. — Ну как, скажите, как поступать, вы тоже женщина, вы должны меня понять, когда молодой умный парень, которому ты предлагаешь себя в защитники, с ходу хамит тебе!

— Это он не со зла, это от другого!

— Я не знаю отчего, но он же вменяем, его признали вменяемым, или я ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь, — сказала маленькая женщина напряженно.

— Не знаю, — продолжала адвокат. — Может быть, сказывается плохая наследственность, но говорить об отце ничего опрометчивого не хочу. Вполне возможно, что именно отец увлек его разными своими планами, и если бы мне удалось развить эту версию…

Адвокат увлеклась, былая элегантность вернули к ней, задор, она затеребила губу пальцем. Палец тоже выглядел элегантно, портил его только полустертый маникюр.

— Вы это успели ему сказать? И вы еще живы? — спросила маленькая женщина.

— А что, он так любит отца?

— Нет, он ненавидит тех, кто его не любит.

— Ну, знаете! — возмутилась адвокат. — Решайте семейные проблемы сами, так нельзя, эдак нельзя, в конце концов, ваш сын, для меня он только клиент, вздорный, невыносимый мальчик. Ему грозит большой срок, неужели вы не понимаете, что годится любая версия? Что грозит вашему мужу? Он все равно в тюрьме, а версию можно было бы очень эффектно развить. Ну, хотите, я встречусь с вашим бывшим мужем? Я уверена, он согласится, он, насколько я знаю, мудрый человек.

— На вас Бога нет, — сказала женщина и дернула адвоката за медальон. — Вот вы, наверное, крещеная, а где ваш Бог, нет на вас Бога.

— Сумасшедшая! — вскочила та.

— Вот вы говорите — мой муж, а что вы знаете о моем муже?

Она не выпускала медальон из рук и все тянула его к себе, заставляя адвоката сопротивляться, по-мужски некрасиво набычив шею. Наконец та вырвалась.

— Все трое — ненормальные! — закричала она. — Да вы же рано или поздно не только других — друг друга перережете!.. Ну и семейка, сказала адвокат, выходя. — И черт меня надоумил…

Маленькая женщина осталась в комнате, казалось, она должна была быть особенно удручена, сын лишился последней надежды, но на самом деле она была впервые в жизни довольна собой.

— Откройте рот, — сказал Олегу дантист, и Олег с удовольствием распахнул перед ним огромный розовый зев.

Дантист всунул туда голову, долго сопел, осматривая, вылез наружу.

— Чисто, — сказал он ассистенту, который записал что-то в большую канцелярскую тетрадь.

— Не дышите, — сказал Олегу рентгенолог, и юношу просветил до глубины души, стало стыдно, что для самого себя уже ничего не осталось.

— А теперь еще ниже, еще, вот так, — сказал врач.

Убедившись, что Олег перед ним весь как на ладони, сказал:

— Чисто, никаких предметов в нем нет.

Так и записали.

Пожилой хирург в резиновых перчатках задумчиво попросил Олега спустить трусы и сунул один из резиновых пальцев в задний проход.

Унизительнее боли было унижение, но это еще было не то унижение, и Олег не сказал ничего.

Он шел к Голгофе, так ему казалось, шел по пути отца своего, потому что, конечно же, с тем проделывали то же самое. Он с удовольствием представлял, как вел себя в подобных ситуациях его отец, вероятно, шутил, чтобы не выглядеть жалким, или задавал врачам тонкие профессиональные вопросы, чтобы и здесь не ударить в грязь лицом, а может быть, кричал, сопротивлялся. Один черт знает, что придумал отец, чтобы превратить обычное медицинское обследование в пытку для тюремных врачей и в акт своего очередного торжества над правосудием.

А может быть, Олег не прав и отец к этому времени устал от всех этих чудес, которые проделывала с ним судьба, а может быть, вспоминал его, Олега, и всеми силами души молил, чтобы с ним не случилось такое.

Но с ним случилось вопреки отцовской воле, вопреки предсказаниям, вопреки обстоятельствам, которые всегда отодвигали его куда-то в сторону от отцовской жизни, отцовских дел. И если бы отцу предстояло попасть в ад, он, Олег, туда последовал бы за ним, хотя бы доказать, что не боится.

Его вернули в камеру, где он сразу улегся на свою койку, лицом к стене. Над ним сгущались тюремные тени, хотя это неправда, в камере нет теней, потому что почти нет солнца, и это неправда, в камере есть тени, эти тени — люди.

Они разговаривали, они играли в карты, затевали драки, иногда даже танцевали, ерничая, они делали все, что делают на свободе, только в отведенном три на шесть пространстве, они проделывали все это, чтобы не разучиться, когда их выпустят на свободу, а Олег не принимал участия ни в чем, чтобы забыть.

— Чем хуже, тем лучше, — повторял он, но никак не мог понять, что может быть хуже. Стать одним из тех, кто с ним рядом? Непостижимым, с последовательно черной биографией, со вздутой на лбу жилкой, преступно бьющейся? Он всюду провожал Олега взглядом, куда бы тот ни пошел, но ни разу не заговорил с ним.

Или этим маленьким жалким байстрюком, лезущим в друзья, вымаливающим подачки? Олег уже подарил ему все, что разрешили принести со свободы: авторучку, шоколад, жвачки, остался только маленький стеклянный шарик, который Олег не выпускал из рук как талисман уже много лет, этот шарик напоминал ему раба, свернувшегося в поклоне. Вернее, не ему, а отцу, так определившему суть шарика. Олег всегда вертел этот шарик, ему удалось оставить его при себе. Если шебутной претендует на шарик, тогда драка неминуема, Олег не отдаст, и вмешается, конечно, тот, с пульсирующей жилкой на лбу, и остальные, которых Олегу не хотелось разглядывать, и тогда начнется то самое, последнее, потому что здесь, думал Олег, если бьют, бьют на смерть. «И хорошо, — подумал он, засыпая. — И хорошо, и слава Богу».

Сначала Мария свернула на Константиновскую потом через Верхний Вал вышла к Андреевскому спуску, она никак не могла решиться. Потом, заметив знакомого, вошла в подъезд и постояла там недолго, презирая себя, затем вышла из подъезда, снова повернула на Верхний Вал и совершила весь путь назад только не домой, а к самой близкой от дома церкви.

Она с опаской посмотрела на церковный крест подошла к оградке, вгляделась и увидела, что, кроме старушки, молящейся у входа, никого во дворике нет.

— В конце концов, я тоже старушка, — сказала себе Мария и решительно пошла к входу в церковь.

В церкви один только силуэт угадывался где-то сбоку в притворе, это одинокий мужчина спиной к ней просил о чем-то Бога. Там же, над мужчиной висело изображение круглолицего седобородого старца, она опасливо взглянула на седобородого, он слыл здесь большим шутником и, когда народу было мало, как сегодня, позволял себе всякие шуточки. Мария от него отвернулась.

Теперь Мария медленно двигалась вперед к алтарю, как бы навстречу кому-то незнакомому, назначившему ей свидание. Нечеловеческим усилием она соединила три пальца так, как помнила по детству, и неловко, застенчиво перекрестилась.

«Если бы мои видели, что я делаю», — подумала Мария, очень плохо представлявшая в этот момент какие «мои» должны были ее увидеть: сумасшедшая соседка по двору, подруга-портниха Ася, давно не выходящая из дома, продавцы в магазинах, где она покупала еду? Кто «мои», — умершие родители, Георгий?

— Господи, — шептала Мария, не зная, куда деть руку с тремя впившимися друг в друга пальцами. — Прости этого негодяя, прости ему, что я, культурная женщина, экономист, кандидат экономических наук, как жалкая попрошайка пробираюсь по улицам к тебе от людей, от стыда и позора, чтобы просить тебя, Господи, облегчить участь непутевого моего брата. В детстве он был хорошим, это люди испортили его, Господи, и талант, который ты дал ему. Он возомнил, что ему все можно, что можно не считаться с единственной сестрой, образованной женщиной, кандидатом экономических наук. Прости ему, Господи, что он за всю жизнь ни разу не прочитал книги Божьей, но и мне прости это прегрешение, хотя я начинала, но не смогла одолеть до конца. Столько газет, Господи, я выписываю, столько газет, что дай Бог хоть с этим справиться.

Прости ему, Господи, что не увидел он прямой дороги жизни, а увидел петляющую кривую и посчитал ее главной.

Прости мне, что не нашла ни слов, ни доводов убедить его заняться тихим ремеслом и не смущать людей своими рассказами. Так же прости мне, Господи, что была несдержанна и часто желала ему смерти. Это в нашем роду в привычку вошло: желать смерти тем, без кого не можешь жить ни минуты.

Прости, что желала ему, прости, что не всегда кормила, когда у него нечего было есть. Возьми, если ты в силах, часть бед с его головы и перенеси на мою. Позаботься о нем, Господи, он стар, у него начинается диабет, и только гордыня заставляет его делать глупости. Избавь его от нее. Сделай это для меня, Господи, и еще не обойди милостями своими сына его, племянника моего Олега, о котором я не знаю что сказать, но думаю — грешен, потому что грешник не может родить святого. И еще передай от меня…

И уже совсем свое тихое-тихое начала просить у Господа Мария, и вечерний солнечный луч пронзил насквозь церковь, и весело зашевелились в этом луче пылинки.

Выходя из церкви, Мария невольно скосила глаза в сторону седобородого святого и могла поклясться, что увидела, как он подмигнул ей.

«Я боюсь напутать и рассказать что-нибудь не так, но это была особенная лошадь, и аттракцион был особенный, не под руководством заслуженного джигита, а с дрессировщиком во фраке, с небольшим хлыстом в руке, вполне светским, респектабельным даже немного мешковатым мужчиной.

Вероятно, он был немолод и огромные черные круги под глазами тщательно запудривал перед представлением.

Такие истории скучны тем, что они рассказываются как бы по аналогии, как бы это рассказал человек, а тут надо — как бы рассказала лошадь.

Вообще-то в нашем желании сделать животных похожими на людей есть презрение к ним, надменность: человек, мол, царь, и прочее. Взгляните на себя, ну какие мы с вами цари?

Эту лошадь звали Арсена. Она была черная, блестящая, выводили ее под красной попоной, с белым султаном, она была под стать хозяину, такая же приглядная аристократичная. Они были прекрасной парой, не будь он человеком, а она лошадью. Я не был знаком ни с ним, ни с нею. То есть, как видите, я знал этот аттракцион, но только из партера, я не имел чести быть представленным им обоим за кулисами цирка.

А случайный собутыльник мой, от которого я узнал всю историю, работал в цирке, или, как говорят, служил, он был прислугой, сторожем, смотрителем, убирал конюшни, у него много было всякой мелкой работы по цирку, но в основном он ходил за животными, кормил их. Это был человек родившийся между цирком и рынком, цирки очень часто располагаются рядом с рынками, и никакой другой философии, кроме цирковой, этот человек не имел. Когда он выходил из цирка на свежий воздух, то очень долго не понимал, где находится, в чувство его могла привести только выпивка. Да, да, между цирком и рынком.

Арсена его чуть не прибила копытом как муху, когда он однажды от восхищения шлепнул ее по крупу во время сна, лошади, как известно, спят стоя, он едва успел отскочить, и удар пришелся по стенке стойла. Она и не знала, что могла убить человека, сделавшего ее имя бессмертным.

Лошадь всегда думает немного в сторону, немного криво, и выражение морды у нее всегда такое, будто ей все время неудобно, что-то заклинило в области позвонка. Когда говорят „косит глазом“, не понимают, как она иначе тебя видит, а она и не видит тебя, она чувствует, ей не обязательно видеть, как коронованной особе не обязательно видеть каждого, кто присутствует при дворцовой церемонии.

У лошадей вообще все недостатки царственных особ, они доверчивы и надменны. И участь их трагическая: с таких высот, такого парения — и на бойню.

Арсена была особенно хороша, хозяин иногда и сам не понимал, как она все это проделывает. Они относились друг к другу как профессионалы — с любовью. Когда ты на своей шкуре чувствуешь, как другому трудно, то и отношение к нему соответственное. Где профессионализм, там доброта, любовь.

Я никогда понять не мог, почему в цирке особые отношения между людьми и животными. Это не зоопарк, где животные отдельно, люди отдельно. Вроде как у нас, да, ребята? В цирке все вместе, как в древности, когда мы не боялись друг друга и не относились друг к другу высокомерно. На какое же расстояние надо было отойти, чтобы запихнуть другого в клетку?

Хозяин любил Арсену. Она работала всегда под музыку Штрауса из той самой оперетты „Цыганский барон“, где героиню звали так же — Арсена. И сам хозяин казался мне не старым опытным цирковым дрессировщиком, а влюбленным цыганским бароном, когда она выбегала, нет, самим Иоганнм Штраусом, я даже думаю, что он часто советовался с какими-нибудь специалистами, как превратить ее в женщину и жениться на ней. Ничего удивительного в детстве я безумно был влюблен в сибирскую кошку Мумку и всерьез считал ее своей невестой.

Работали вместе они долго, а потом начались хвори, болела она очень, он уже и в аттракционе стал ее беречь, работать разрешал все меньше, но, не знаю причины, наверное, все-таки старость, стала она уставать и, выполняя все честно, двигалась медленнее, медленнее, а под конец совсем вяло. Что поделаешь, возраст, дорогие мои. А когда приходит возраст, лошадей отправляют на бойню.

Так вот, рассказывал мне этот служитель, что на бойню не хотел дрессировщик ее отдавать, никак не хотел, его уговаривали и начальство цирковое, и врачи, и еще девица одна, жонглер, не последняя для него девица, ух, как обручи умела крутить, жар-девица, не хотел отдавать — и все.

А животных с человеком только одно сближает чувство вины и страх смерти. И так они благодарны, когда ты их жалеешь, неописуемо. Живое вообще нуждается в ласке, а дряхлеющее животное особенно.

Он сам стал ее кормить, ходить за ней, служитель только самую грязную работу выполнял, чистил стойло, дежурил по ночам. И вот, когда уже уговорили, пришла машина везти ее на бойню, а вы такие фургоны для перевозки лошадей знаете, и как их по настилу вверх толкают, чтобы в фургон загнать, а они упираются, и вот их уже куча взмокших мужиков толкает, а они все упираются — так вот, когда пришла машина и стала у цирка, хозяин сказал: „Нет“. А человек он был мягкий, казалось, легко его окрутить, все рассчитывали на его благоразумие — не кормить же всю жизнь нерабочую лошадь — и на влияние той бойкой дамочки-жонглера.

— Нет, — сказал он так, что все притихли и поняли, что есть минуты, когда власть и дамочки и цирковой дирекции кончается.

Конечно, после этого Арсена приобрела в цирке много врагов, и все время это чувствовала и, вероятно, много сердца потратила, чтобы выдержать такое отношение к себе как к нахлебнице, но были у нее и доброжелатели, вот мой служитель, обессмертивший ее имя, был одним из них.

В аттракционе ей теперь отведено было особое место — надзирающей лошади, она становилась как бы соавтором дрессировщика по аттракциону. Он держал ее под уздцы, пока шло представление, в другой руке у него был хлыст, и он отдавал приказы лошадям-артисткам, не отпуская Арсену от себя.

Кланяться они выходили последними и вместе. Публика никак не могла понять, кто эта черная красавица: то ли всем мать, то ли ему жена?

Никто не знал, чего ей стоила эта роль, это стояние, когда другие в мыле зарабатывают свой кусок хлеба, а она наблюдает да еще выходит кланяться никто не знал, как она настрадалась.

Как я уже говорил, мой служитель подрабатывал в цирке еще и сторожем, и вот однажды ночью, когда цирк, как известно, спит, обошел он все гримерки, все коридоры, конюшни, на арену заглянул, и тут…

Вначале он даже не понял, что происходит, черное двигалось внутри черного, падая, взлетая, несясь, несколько дежурных лампочек мало помогали разглядеть, но потом догадался, что что-то происходит на самой арене, вгляделся, а там она, Арсена вдохновенно выполняла все те, освоенные ее душой за всю счастливую актерскую жизнь номера, которые ей было запрещено исполнять во время представления. Она не могла уснуть спокойно рядом со своими уставшими подругами, пока один за другим не выполнит все обязательные по законам вольтижировки приемы, пусть даже перед пустыми креслами, не под взглядом специалистов, для себя самой.

Потом она закончила работу и раскланялась, не так как после вечернего представления, примазавшаяся к чужой славе, а удовлетворенно раскланялась и гордо.

Раскланялась и, слегка покачиваясь от усталости, вернулась в стойло.

Когда это повторилось на следующую ночь, мой служитель пришел к дрессировщику и все рассказал. Тот выслушал, ни один мускул не дрогнул у него на лице, непонятно было, поверил или нет, но ночью в то самое время стоял и он, и уже оба под трибунами, и ждали.

И вот выбежала она, красивая, благоуханная, выбежала, когда все закончилось, когда никому не была нужна, но так выбежала, будто цирк был полон и будто знала, что где-то в темноте притаился он, ее учитель, ее кумир, ее мужчина, и наблюдает.

Она сделала вид, что не видит его, и под звуки немого оркестра понеслась по арене. Все, что она делала в этот вечер, она делала для него и вдохновенно. Это был поистине ее бенефис, ее звездный час, она показывала не только то, чему он учил, но и что сочинила сама, она давала ему представление — на что способна лошадь ее породы и класса и на что способна любовь.

Когда она подогнула передние ноги и опустила в поклоне голову, дрессировщику и служителю показалось, что больше она не встанет.

Но она полежала-полежала, уронив морду в опилки, потом встала, а встав, обежала арену и исчезла в черном проеме под оркестром.

Цирк взорвался овацией. Оба ждали, пока закончится аплодисменты, которых не было, светлела ночь, но еще долго присутствие лошади оставалось в воздухе, тепло ее натруженного тела.

— Держи в тайне, — сказал тогда дрессировщик служителю. Гордо так сказал — держи в тайне.

И зарыдал».

— Сколько заработала? — спросил Трофимов глядя, как жадно глотает Лиза суп. День в Берлине был ветреный, и она промерзла, проголодалась за работой.

— Хорошо заработала, — сказала Лиза. — Тебе — зачем?

— Затем, — Трофимов поджал губы, — что нехорошо тебе, девочка, иждивенкой жить, полтора месяца живешь на офицерской квартире, подруге-то небось платила?

— Я думала…

— Тебя никто думать не просит, в этом доме я думаю, а вот деньги — вынь да положь.

— Но мы… — сказала Лиза растерянно. — Я же продукты покупаю, стираю тебе.

— Это все нежности, — сказал Трофимов. — Мы с тобой не муж и жена, чтобы нежности рассусоливать. Деньги будешь давать мне, все, поняла? А я — выдавать тебе на жизнь, сколько — я сам знаю, не маленький.

— Трофимов, — сказала Лиза, — не стоит так со мной, а, Трофимов? Или ты шутишь?

— Я не шучу, я сегодня у универмага целый день по твоей милости проторчал, ты с клиента сколько дерешь за портрет — тридцать марок?

— Тридцать, — ответила Лиза.

— Значит, всего должно быть двести сорок. Давай! — И Трофимов взял Лизину сумочку.

— Сама! — крикнула Лиза. — Я сама!

Путаясь в пальцах, она с трудом расстегнула сумочку и стала бросать Трофимову в лицо мятые бумажки. Деньги не долетали, крутились в воздухе, мягко опускались на пол.

— Подбери, — сказал Трофимов, и глаза его хищно заблестели. — Подбери, говорю.

Рука его потянулась к пряжке ремня, и Лиза поняла, что сейчас ее ударят, первый раз в жизни, и ударит этот самый смазливый офицер, первая ее любовь, ударит здесь, на немецкой земле, вдали от могил родителей, которые за всю жизнь руки на нее не подняли, ударит ее, свободомыслящего человека, только потому, что она воспользовалась его гостеприимством, разрешила обмануть себя.

Это было невозможно, невозможно, все построение жизни летело к черту, так долго накапливаемое доверие рушилось, это было невозможно, потому что не могла же она так ошибиться пять лет назад, когда без памяти влюбилась в печального мальчика Пашеньку Трофимова!

— Подбери, — повторил он.

Лиза подняла и, пока Трофимов пересчитывал деньги, смотрела на его приглаженные волосы и думала: неплохо бы его сейчас, а?

— Убить ты меня не убьешь, — сказал Трофимов. — Тебе без меня — конец. А деньги отдавать будешь. Все. До пфеннига.

Он протянул Лизе несколько бумажек.

— На! На бумагу хватит. Ну, бери же! — крикнул он.

И Лиза взяла, поспешно, как нищенка, чуть не произнеся: «Спасибо».

Всю ночь мучил старика Михаил. Он шел по степи и тащил на себе ковер. Он пытался перенести свернутый в трубку ковер через степь.

Ковер не умещался на его узких плечах, распадался и краем волочился по земле. Тогда Михаил хватал упирающийся ковер руками и тащил его за собой. Ковер постепенно раскрылся весь, казалось, что не ковер Михаил тащит за собой, а всю бескрайнюю степь.

— Помоги, — попросил Михаил.

— Как я могу помочь тебе, — сказал старик, — когда я в тюрьме?

— Зачем же ты, — спросил Михаил, — впутал меня в эту историю с коврами, нельзя же, в самом деле, все ковры на Украине скупить?

— Можно, — сказал старик. — Не пропадать же коврам, они красивые, а в селах зерно на них сушат.

— Нутро у тебя спекулянтское, — сказал Михаил бросил ковер и лег.

— Это наследственное. Если за день ничего не куплю или не продам — день зря прожит.

Михаил лежал на ковре, закрыв глаза. Веки, нагретые солнцем, дрожали.

— Ты только еще раз не умри, — попросил старик. — Я этого не переживу.

— А ты и меня продай, — сказал Михаил. — Видишь, какой я стал.

Руки его, и без того тонкие, стали еще тоньше, он усыхал до размеров стебля.

— Без тебя невозможно, — сказал старик. — Бессмысленно без тебя.

Взгляд старика стал подниматься над Михаилом, парить, будто это не взгляд, а сам старик взлетел, стараясь не упустить друга из виду. Стебель оставался, улетал старик, ковер превращался в точку, и вскоре размыло ковер в степи…

Неприятнейший сон! Старик проснулся, барак спал как одно огромное тело, которому снятся разные сны. Кто храпел, кто свистел, кто попукивал.

Чье-то дыхание особенно грозно накапливалось в груди и разрывалось осколками. Многие спали спокойно, но это не означало, что им не снятся тяжелые сны и они не теряют во сне друзей и женщин. Здесь все были равны перед сном.

Барак спал, старик вышел на двор помочиться. Часовой на вышке спал стоя. Ему снилось, что у него украли затвор.

На фоне неба показался старику прислоненный к столбу силуэт часового силуэтом вахтенного на мачте, а барачное строение фрегатом со спущенными парусами.

«Эй, вахтенный! — хотел крикнуть старик. — Что ты там видишь на горизонте? Не видны ли где новые земли, которым нужен сумасшедший художник и спекулянт? Если ты видишь пироги с индейцами, скажи, что я охотно отдам все свои игрушки в обмен на их блестящие погремушки. Я беру все, только бы оно было подлинным и несло на себе отпечатки веков. Скажи им, я согласен остаться на островах, как Гоген, и обучить их всему, что умею сам. Эй, вахтенный, скажи им, они поймут, они давно уже ждут меня!»

Старик хотел крикнуть, но не крикнул, он боялся разбудить барак, да и часовой мог спросонья разрядить автомат в темноту. Старик не крикнул, но еще раньше, встревоженные движением старика, проснулись люди в бараке, многие вспомнили о своем и на ощупь в темноте, держась за чужие нары, двинулись к выходу. Потом пристроились рядом со стариком у стены и в ожидании струи замерли.

«Зачем они мне? — думал старик. — У меня всегда была тяга к париям — откуда? Я благовоспитанный мальчик из богатой семьи, почему мне всегда нравилось падать? Что это — наивная романтика, затянувшееся детство? Но в детстве я хотел быть царем… Вот они стоят рядом со мной, спят, я научил их не выбрасывать окурки, подбирать сухие цветы, показал им возможности вещей, вывернул все старые вещи наизнанку, перелицевал жизнь. Я отвлек их чуть-чуть. Я научил их делать коллажи, рисовать, и многие почувствовали себя художниками. Вряд ли они от этого станут лучше, да и что такое лучше? Человек не способен меняться, но они отвлеклись, они вникли в иное, они уверовали, да, да, уверовали, что жизнь бессмертна. А сам я в это верю? Сам я, потерявший все, кроме своих способностей рисовать, лепить, строить, сам я верю в это?

У меня была жена — я с ней расстался, друг — он умер, сестра — она обижена мной, сын — он в тюрьме, я ничего не сумел изменить. Осталась только моя слава, но что она и долго ли будет тревожить мою могилу? Хочется плакать, а все почему, все потому, что хочется плакать».

«Зачем приходил Михаил? — думал старик, возвращаясь в барак. — Неужели только затем, чтобы обидеть меня?»

Он забрался на нары и в ожидании, пока разместятся соседи и уснет барак, тихонько задремал сам. Он дремал в позе младенца, как всегда, на боку, соединив ладони рук у груди. И вдруг взметнулся.

— Боже мой! — простонал старик в темноте. — Боже мой, значит, Лиза уже надела кольцо с опалом.

Тот, с пульсирующей жилкой, наконец нарушил молчание, он подошел к Олегу и спросил:

— Вы сын Георгия? Не стыдитесь, я угадал правильно, не мог не угадать, дело не только в фамилии и сходстве, я давно наблюдаю за вами.

— Мне это было очень неприятно, — ответил Олег.

— Я знаю! Потому-то и наблюдаю так долго. Ваш отец заслуживает самой страшной участи.

— Что вам надо от меня? — спросил Олег.

— Участия. Причем столько участия, чтобы вы могли искупить грехи своего отца. Как минимум участия, дорогой юноша, потому что годы уже прошли, их, как говорится, не вернешь.

— Я не имею отношения к делам моего отца.

— О, здесь не надо иметь отношение, надо сидеть и тихо слушать, тихо, потому что не все еще кончено, и мне бы не хотелось, чтобы моя идея стала известна всей этой шушере.

И он кивнул в сторону сокамерников.

— Я не расположен слушать, — сказал Олег.

— Это-то меня и забавляет, вы не расположены слушать, я расположен говорить, ваш отец не расположен отвечать за свои поступки, никто не вернет мне несколько потерянных лет, и потому вам придется слушать, придется — вы должны знать, что за человек ваш отец.

— Ну, хорошо.

— Тут начать надо мощно, чтобы вы весь, так сказать, масштаб ощутили. Я ненавижу вашего отца, мне легче будет с чистосердечного признания начать, чтобы потом перейти к сути.

— Я не люблю, когда оскорбляют отца.

— О, что вы, это не оскорбление, это выстраданное, так сказать, чувство — ненависть, достойное такой личности, как ваш отец, чувство, и тут уж вы, пожалуйста, потерпите… Да, потерпите, — шепотом повторил он, теряя самообладание. — Вы мне самой судьбой посланы, потому что ваш батюшка выслушать меня не захотел, а ведь я приходил к нему с болью, с болью, а он меня: «Я с дураками не разговариваю». Ну, ладно, ладно, все это позади, а сейчас я тут с вами, фамилия моя вам ничего, конечно, не говорит, вы еще маленький были, когда фамилия эта звучала, дважды звучала, первый раз как официальная, а второй, так сказать, с минусовым эффектом.

Я историк, мои архивные изыскания стали известны еще в университете, я в Ленинграде кончал, занимался Севастопольской обороной, об этом еще Толстой писал, Тарле. Не читали? Но там еще не все точки были расставлены, масса дневников, писем, трагических судеб. Я, видите ли, патриот, и все касательно моего Отечества волнует меня страшно. За работу свою я даже тогда одну из премий получил, в двадцать лет, еще в университете, писали обо мне много, а вот за ту мою деятельность, как я сказал — со знаком минус, я получил первый срок.

Копаясь в архивах, я кое-что из ранней биографии РКП(б) откопал, а это, знаете, как бикфордов шнур, если ты честный исследователь, достаточно только начать, а там, если вовремя не отбежишь, взорвешься.

Мои находки стали известны, и меня сразу отовсюду выперли: из архивов, с работы, о Севастопольской обороне никто и не вспомнил. Знаете, что чувствует ребенок, когда ему делают дорогой подарок и тут же отбирают, с вами такое не случалось? Думаете, плачет? Нет, друг мой, запоминает. А это очень страшно, когда ребенок запоминает, лучше бы плакал. Я запомнил и, когда представился случай, все свои находки передал тем, кого сейчас правозащитниками принято называть, обнаружить их оказалось нетрудно, два моих однокурсника-правдолюбца издавали один такой нелегальный журнал с сенсационными разоблачениями нынешней власти, материала у них исторического было мало, узнали они о моей истории и предложили сотрудничать, я согласился. Я согласился не потому только, что запомнил, а потому, что ничего тогда не боялся и считал себя в глобальном смысле личностью неприкосновенной, да, выгнали, да, лишили, подальше пойти они не посмеют, за мной Толстой, Тарле, мудрость и вера моя, огромная вера, что моя страсть и любовь к Отечеству возобладают. Но Отечество, оказывается, все любят, оно вкусное, это Отечество, с какого конца ни откуси. И те, кто пришел меня арестовывать и журнал закрывать, тоже любили свое Отечество, вот так.

Тогда-то в тюрьме я и встретился с вашим отцом. Это было лестно — сидеть рядом с таким человеком, что твоя мелкая судьба рядом с его, ты будто компанию ему составляешь, чтобы ему не так одиноко в тюрьме сидеть было, участь его разделяешь. Что твои дела и слезы матери, если такого человека, как ваш батюшка, создавшего шедевры, так сказать, берут и упекают туда же, куда и тебя, да здесь скорее таким самомнением проникнешься, что никакой другой судьбы себе и не пожелаешь.

Не скажу, чтобы он меня в друзья облюбовал, люди, как я потом понял, его все одинаково интересовали, иначе говоря — все были безразличны, но во мне еще не было этого унылого политиканства, как в других, когда одна сплошная революционная деятельность, одно сплошное ниспровержение, я еще верил в чудеса и особенно в искусство верил. А батюшка ваш это искусство даже из воздуха, можно сказать, творил. Да жизнь мало отдать за такой дар, что у вашего отца, а он не берег его, рассыпал направо и налево и с такой одержимостью, с такой отдачей раздаривал всем подряд свои сумасшедшие идеи, что я не раз хотел подойти к нему и сказать: «Опомнитесь, посмотрите, кто рядом с вами, да они не услышат вас, их уши политикой заложены, они только от гордости раздуваются, что вы с ними в одной тюрьме сидите, вы всего лишь факт их биографии, они завтра такое о вашей отсидке напишут, что мир содрогнется, нет среди них ни одного достойного ваших идей и мыслей».

Но все это я, конечно, про себя говорил, батюшку своего вы знаете, ему поперек не скажешь. Продолжал он свои идеи недоучившимся студентам раздаривать, а потом дошла очередь и до меня.

Это я сейчас помню, как глаза его особенно сверкнули, когда он со мной говорить начал, а тогда казалось — ничего особенного. Как со всеми.

— Слушайте, патриот, — сказал он мне, он всегда называл меня «патриотом», — вам не приходило в голову, что, занимаясь военными архивами, можно невероятно разбогатеть?

— Я вас не понимаю, — сказал я. — Да занимаясь военными архивами, если ты не генерал какой-нибудь и мемуары пишешь, на кусок хлеба не заработаешь.

— Это смотря какие цели ставить, — говорит он. — Если ради куска хлеба, действительно ничего не заработаешь, а если ворваться как вихрь и если к тому же у тебя не только талант, но и масштаб есть, можно стать одним из самых богатых в мире людей.

— Каким образом? — спрашиваю.

— Вы никогда не интересовались историей мародерства? Никогда не задумывались, куда увезли богатства, по всей Европе во время войны награбленные?

— Ну, — говорю, — как куда увезли, давно эти богатства по тем же генеральским квартирам, многое продано и в пушки перелито, кое-что в музеях.

— Нет, — говорит ваш отец. — Историческим мышлением вы, возможно, и обладаете, а вот нюха у вас нет никакого. А вот я, милый мой, утверждаю, что добра было столько — никаких пушек не хватит, чтобы перелить, и многое, очень многое так и остаюсь неоприходованным, на тайных каких-то складах, а склады эти в глубинках, и никому до них дела нет, кроме деда в треухе и с берданкой. Никому. Добро лавой текло, понимаете? Цены ему не знали. Конечно, если увозили содержимое банков, то увозили в нужном направлении, если грабили для своей родни, тоже знали, куда везти, я говорю о том, что награблено впрок, где и как попало, вывезено и сброшено. Знаю я один такой склад в Киеве, мне оттуда сторож малахитовые плитки выносил и за бутылку водки отдавал.

— Невероятно, — сказал я. — Но как же все это найти?

— Проследить путь, — загадочно говорит он, — проследить путь от пункта отправления к пункту назначения с учетом, что там по дороге случиться могло. Многих в эту историю не впутывать, стараться идти самому, ведь интересно же, черт, что еще надо? Да тут еще и богатство. Надо воспользоваться тем, что у нас ничего не изменилось, и если склад был неоприходован и не сдан, можете не сомневаться, таковым он и останется на веки вечные, неоприходованным и несданным.

— А что, — говорю я, — это не такая уж сумасшедшая мысль.

— Вот вы и дерзайте, юноша, — говорит ваш отец, — хватит эту сраную власть обличать, ее от ваших обличений не убудет, займитесь делом. В случае успеха не забудьте меня — не откажусь от какой-нибудь небольшой картины Рембрандта.

Идея была грандиозна, а? Не правда ли, грандиозная, чтобы заразить ею мальчика с авантюристическими наклонностями и слабым здоровьем. В ней было все: и политика, и богатство, и авантюра, и не так уж она нереальна, как кажется на первый взгляд.

Я вышел из тюрьмы одухотворенным, звезда моя светила надо мной, и зажег ее ваш отец. Ничего другого я не хотел, ни о чем другом не думал, он отгадал мою душу, она никогда не была архивной, мои желания постичь тайны истории никогда не ограничивались копанием в бумагах, я знал, что предназначен для большего, еще в детстве я содрал лак со скрипки Страдивари моего покойного деда, чтобы разложить и узнать тайну этого лака, за что был страшно бит отцом, но узнать тайну лака не отказался, я не мог объяснить себе, что со мной, это не преступно — уничтожать Страдивари, ну что один экземпляр, когда благодаря выведенной формуле лака их возникнет множество? Я не рассказывал вашему отцу моей истории, вообще ничего не рассказывал, он просто понял меня и решил воспользоваться этим.

Я вышел вооруженный программой действий, но как действовать, как, если доступ в архивы, да еще в военные, был после тюрьмы навсегда закрыт, да еще с моей статьей, политической?

Что прикажете делать? Я размышлял, размышлял и, когда я понял, что дело умрет не начавшись, предложил свои услуги ведомству. Это был единственный шанс, вы это скоро поймете.

Я воспользовался их предложением о сотрудничестве, когда меня таскали по делу с этим журналом, тогда я отказался, хотя мои изыскания были бы тотчас прощены, но любовь все к тому же Отечеству заставила отказаться, а здесь сам взял и пошел — такова была сила убеждения у вашего отца, такой дар! Он заполнил своей идеей всю мою жизнь.

Не скажу, чтобы мне очень обрадовались или поверили сразу, много устраивали всяческих проверок, здесь не время об этом рассказывать, но постепенно, очень постепенно лед недоверия стал таять. Тогда напали на след такой вот правозащитной деятельности одного очень крупного историка, необходимо было доказать его шпионскую деятельность, чтобы засадить, и тут пригодилась моя репутация бывшего политзаключенного, чтобы пристроить меня к нему в секретари, и я сам собственной рукой вложил в письменный ящик его секретера письмо с секретными данными, за которое потом ему и дали порядочный срок, уж больно идея вашего отца о несусветном богатстве жгла мне мозг.

А потом я узнал, что ведомство много заявок получает от союзников и несоюзников о пропавших в годы войны ценностях, таких, как Янтарная комната, например. Я предложил свои услуги как историк и архивист, они неохотно к моему предложению отнеслись, видно было, очень не хочется им, чтобы разыскиваемое нашлось, но стоило мне намекнуть, что нетрудно так сделать, чтобы оно никогда не нашлось, а если и нашлось, то в пользу ведомства, как согласились, и был я тогда включен в специально созданный отдел розыска пропавших после войны ценностей. Вот тут все и началось. Звезда, зажженная вашим отцом, ровно и надолго заняла свое место на небосклоне, и в поисках того самого деда с берданкой у заброшенного склада я зарылся в бумаги. Но перед тем я женился, иначе говоря, еще раз плюнул в свою душу, я взял простую девку из деревни, поехал в Рязанскую область и взял огромную, дебелую, с вечно красными губами и таким прямодушным характером, что диво!

Ее испортил какой-то шофер по пьянке, с тех пор мужиков она боялась, я же ни под какие ее представления о мужчинах не подходил, так неопределенность одна, успокоил, взял в жены. О какой любви могла идти речь? Мне нужна была баба, не вмешивающаяся в мои дела, мы общались только посредством пережевывания пищи, наша любовь состояла из чавканья, ночи вы тоже можете себе представить, она была очень неискусна, а мне всегда нужно что-нибудь эдакое, понимаете? Бить ее для возбуждения тоже оказалось невозможно, она ответила мне один раз так, что чудом потом отлежался. Это действительно была подруга на всю жизнь. И вот, оснащенный идеей вашего отца, в согласии с подругой, я начал поиски.

Мало кто знает, какой страсти и воображения требует архивная работа, здесь кроме кропотливости, аккуратности и терпения такая интуиция нужна, чтобы тебя одна за другой догадки посещали, чтобы ты, не зная о существовании документа, не сомневался, что он существует, и находил его.

Очень я был вдохновлен вашим отцом, и розыски мои постепенно обрели удачу. Я обнаружил, правда, очень нечетко, возможность существования таких хранилищ где-то на Урале, я перепроверил тысячу раз и убедился, что, возможно, так оно и есть. Для этого мне мысленно нужно было тысячу раз вместе с нашими эшелонами туда и назад проехать всю Европу, совершенствоваться в двух языках, чтобы прочитать много всяческих инструкций и документов, наше ведомство работает тщательно, ваш отец сделал меня очень образованным человеком и все для того, чтобы обнаружить забытый богом склад где-то в Челябинске.

Теперь нужно было ухитриться, чтобы начальству об этом не сообщать, и время выждать между моей догадкой и началом действий. Я выждал и в ближайший отпуск поехал на Урал.

Дело в том, что если ты хоть раз совершил подлость по отношению к кому-нибудь, то будь уверен, что всю жизнь будешь подозревать в подлости по отношению к себе любого. Вот я и ехал, озираясь, будучи уверенным, что никогда мое прошлое ведомством прощено не будет и что всю дорогу еду я в сопровождении. Я не столько тюрьмы боялся, как того, что не пустят меня больше в архивы и лишится жизнь моя всякого смысла.

И вот в метель, именно в метель, озираясь, с полной уверенностью, что кто-то тащится за мной в эту проклятую погоду, пробирался я куда-то на окраину Челябинска к своему просчитанному объекту номер один. И что вы думаете — нашел! Знаете, Олег, самые безумные прозрения вашего отца имеют реальную почву, в этом я убедился. Правда, не дед охранял с берданкой, а бабка, но это не значит, что и деда какого-нибудь не было.

На воротах написано: склад треста такого-то. Эта надпись меня не ужаснула, не могло же быть написано: «Здесь лежат несметные богатства, вывезенные с покоренных нашей армией территорий!»

Было у меня желание эту бабку тут же по голове ударить, взломать замок и удрать, но куда с таким богатством удирать и разве имею я право погубить все дело в самом начале?

Пропускаю, как подружился с бабкой, как убедился, что никакой здесь не склад треста, что она представления не имеет, что охраняет, — за тридцать лет только раз какие-то военные приезжали, все посмотрели, матерились очень, потом уехали.

Сколько сил мне пришлось положить, чтобы в тот склад проникнуть, тоже рассказывать неинтересно, но вот когда проник… А, заволновались, Олег, думаете, миллионера перед собой видите? Нет? дорогой мой, то, что я увидел, даже вашему папаше в голову не придет. Да, там были миллионы, самые настоящие миллионы, там была пропавшая без вести библиотека рейхстага, древние фолианты, рукописи Гете, манускрипты, которым нет цены, тысячелетия лежали здесь, культура, источенная червями, к ним было страшно прикасаться, мое сердце, сердце архивиста, рыдало, я понял, о каких миллионах говорил ваш отец, о, безжалостная, безжалостная страна!

Мы крепко выпили с бабкой, и я вернулся. Теперь мой план несколько изменился: обнаруживая очередной труп, я докладывал, мои познания поражали, я притупил бдительность своего начальства настолько, что, кроме меня, теперь уже официально на эти объекты никого не посылали. После моей инспекции они подлежали уничтожению. Их просто обливали керосином и жгли. Так я стал не самым богатым человеком Европы, а палачом ее.

Тогда я поехал к вашему отцу в Киев и спросил его: «За что?»

— Но ты же был счастлив, — сказал он. — Что тебе еще нужно?

— Я продал душу, — сказал я.

— Это потому, что ты дурак, — сказал он, — хитрый, злобный дурак, а не безумец. Настоящий безумец никогда не заложит душу. Да и кому она понадобилась, эта твоя душа? Никогда не поверю, что нашелся такой. Патриот ты, одним словом.

— Я уже давно не патриот, — ответил я.

— Да? — удивился он и рассмеялся. — Ну, тогда продай Ленинград.

— Как это — Ленинград? — ужаснулся я.

— А ты подумай, — ответил твой отец и закрыл передо мной дверь.

«Откуда эти двое? — думал Трофимов, когда увидел, как мальчишка снова взбирается на табурет перед Лизой, а отец его пристраивается за ним. — Они приходят сюда каждый день, как на работу, о чем она с ними разговаривает?

Это не дело, — подумал Трофимов. — Так не работают, они нам всех клиентов распугают».

Действительно, не все клиенты дожидались, пока Лиза кончит рисовать эту странную пару, многие уходили.

Взметнулась Лизина рыжая челка, открылось лицо, и Трофимов увидел, что она смеется. Чем это они сумели рассмешить ее? К тревоге Трофимова примешивалась боль. Там происходило то неизведанное им или забытое, немец смотрел на Лизу так, как когда-то он, Трофимов. Трофимов знал, что означает, когда смотрят так, но он забыл, как это удается так смотреть. Единственное, что он понял, что не позволит этой немчуре так смотреть на Лизу.

Мальчишку отцу приходилось держать на табурете силой, чтобы он сидел спокойно, но стоило отцу заболтаться с Лизой, как мальчишка срывался с табурета и начинал кружить по вестибюлю универмага, отец гонялся за ним с неестественными воплями, как козел, и это веселило Лизу, она оставляла мольберт и начинала кружить с ними третьей. Потом они ловили мальчишку и водружали на табурет. Вскоре он снова сползал, и повторялась вся эта чертовня, они ловили и водружали.

Посетителей универмага забавляла эта беготня, к детям здесь относились легкомысленно, им прощалось все, считалось нормальным, что дети ведут себя как придурки, пукают в общественном месте, отрыгивают.

«Скоты, — думал Трофимов. — Немецкие скоты».

Но подойти не мог, его вмешательство могло быть расценено как акт политический, и потом он еще больше распугает клиентов, если они поймут, что советский офицер имеет отношение к этой рыжеволосой художнице.

Наблюдая за суетой в вестибюле, Трофимов чувствовал себя глупо — это не входило в его планы, он привык знать, что Лиза никуда не делась, сидит на своем рабочем месте, а здесь — вроде и на рабочем, и нет. Развлекается с этой немчурой. Что они, семейную галерею решили создать, что ли? Тогда почему только двое, где остальные — родня, все эти сестры, кузены, тетки? Где, наконец, мама этого странного мальчика, жена назойливого типа?

Каждый день приезжает, вот его велосипед стоит у столба, а сам этот немец — почему не работает? Обязательно надо поинтересоваться этим немцем, гоняет за ребенком по универмагу, а в это время занятой советский офицер в течение дня должен следить за ним из-за угла, черт знает что!

Вот они оба, отец и сын, рассматривают готовый рисунок, ну конечно, сейчас малый рванет, вырвет из рук — и готово, начинай сначала.

— А платить кто будет?

— Трофимов, я тебя в сутенеры не нанимала, — говорила Лиза.

— О чем он с тобой говорит?

— Говорит, что умрет, если на мне не женится, что его мальчик спокоен только со мной, что сам он спокоен только со мной.

— Врешь ты все! — засмеялся Трофимов.

Ему нужно было говорить только правду, правде он не верил.

— Пусть он пялиться на тебя перестанет.

— Он позирует мне.

— А смотрит так, будто ты ему позируешь! И еще этот его полудурок.

— Зачем так о ребенке, Трофимов?

— Это не ребенок, зверь какой-то!

— Он перевозбужден, их оставила мать, у нее дурная наследственность.

— Вот-вот, сумасшедший! Оба сумасшедшие, чудная для тебя компания!

— Что бы ни случилось, я буду регулярно вносить вам свою квартирную плату, Трофимов.

— А ничего не случится, ничего не может случиться, поняла? Ты мне не угрожай! — крикнул Трофимов. — Я вас всех вот так! — И он сжал кулак до хруста.

Все было отвратительно в их жизни, кроме счастья говорить ему правду, она говорила ему, что он ей мерзок, что в нем спесь одна, ничего больше, что наступит время, когда умрут его родители и на земле не останется ни одного по-настоящему привязанного к нему существа.

Он слушал с интересом, потому что хотел знать о себе все, а ей он доверял, как доверяют специалисту, вещунье, в юности он верил ее гаданью, и оно сбылось, ему было интересно, что она о нем скажет, потому что ему еще не встречалась в жизни натура сложнее его собственной. Он смотрел на нее и думал: почему, живя рядом в одной квартире, ни разу не пришел к ней в постель, не попытался овладеть? Наверное, ждал, когда она придет сама? Больше всего Трофимов боялся быть униженным. Часто он создавал острые ситуации с однополчанами, раздражая начальство, но стоило возникнуть возможности унижения, ускользал.

А сейчас, когда их с Лизой ничто хорошее уже не ждало, с того дня, как он потребовал денег, Трофимов с тревогой ждал, когда и как она попытается его унизить.

Она вертелась, с интересом оглядывая зал суда: что изменилось? Она так оживленно вертелась, что какой-то суровый дядька за спиной наклонился и сказал: «Не мешайте слушать!»

Так сказал, будто она была здесь посторонней и не ее сына судили.

О, она знала, помнила этот зал! И день помнила, когда проходящий как свидетель по делу двух стариков-ювелиров Георгий крикнул четверым дюжим автоматчикам: «Это вы нас от таких стариков охраняете? Как вам не стыдно! На Даманский, на Даманский!»

Конечно же, это было на следующий день после кровавых боев на Даманском, когда братья навек перессорились и стали стрелять друг в друга. Всех очень возбуждала возможность нашествия китайцев, все не представляли в достаточной степени мощи своей державы, казалось, что китайцам надо только хлынуть, их не остановишь.

А тут четыре молодца охраняли двух стариков.

Вообще он чудовищно нарушал судопроизводство, Георгий, вмешивался, обрывая адвоката, его несколько раз выводили, и кончилось тем, что оказался рядом со стариками, на той самой скамье, где сейчас сидит и сын.

Никогда бы она не поверила раньше, что станет женой и матерью преступников. Она всегда была хорошенькой и законопослушной. Законы создавались, чтобы защитить ее, дочь дипломата и знаменитой спортсменки, чтобы защитить ее наряды, ее кукол, ее выпускные вечера, флирты с галантными роковыми мужчинами, поездки за границу, ее домашние туфли, ее книги и ни к чему не обязывающие праздные мысли. Это были ее законы.

А вместо этого над всей ее жизнью, как труба, зычный, оглушительный голос Георгия, и она вертелась сейчас в зале суда, чтобы услышать этот победный рев, но он не раздавался, а мальчика их судили.

Погодите, он еще явится, дураки, и тогда посмотрим, как вы разбежитесь кто куда — в окна, двери, норы, столы!

«Согласно статье Уголовного кодекса…»

Ах, при чем тут статья Уголовного кодекса, когда мальчик просто сошел с ума от несправедливости жизни, которая развела любимых его родителей да еще заклеймив отца грязным приговором, и родители расстались так, будто с этим приговором согласились.

Все не так, мой мальчик, все не так, твоих родителей не так просто разлучить. Мы обманули судьбу, эти олухи, сами того не зная, помогли нам обрести идеальную форму совместной жизни — жизни врозь.

Когда-нибудь ты поймешь, сколько добра они совершили этим поступком, они лишили наших недругов возможности звонить тебе по телефону, совсем маленькому, и просить передать маме, какими грязными делами занимается твой отец, они лишили их возможности тыкать мне в спину: мол, вот дура, а он в это время… Они лишили нас возможности думать друг о друге плохо, и главное — они позволили нам в любой день начать все сначала. Не обязательно жить с любимым, чтобы знать, чем он занимается и когда у него болит сердце.

«Сообразуясь со статьей Уголовного кодекса…»

Прости, что я думаю о нем, когда судят тебя, но что поделаешь, если мы с тобой — это он, и твой кодекс — еще одна страничка его биографии. Повезло ли нам? О, это как сказать, я всегда стыдилась оказаться случайно на чужих фотографиях в чужих альбомах, знаешь, как бывает, когда кого-то снимают, а ты проходишь, ни о чем не подозревая, где-то сзади да еще с идиотским выражением лица? «Кто это?» — спрашивают потом чужие дети. «Деточки, — отвечают им, — это чужая тетя, вы смотрите не туда». С ним я перестала бояться быть чужой тетей, если хочешь знать, все мы только фон его жизни.

Это тебя бесит, а ты не бесись, ты взгляни на них в зале и выбери себе отца лучше, матерей сколько угодно, а вот найди себе второго такого отца. Можно попытаться вырваться, и ты вырвешься, я верю, а я не хочу, потому что знаю, как там, в его жизни, тепло и весело, как там, поверь мне, человечно. У тебя хороший отец. Он крикун, брызжущий слюной, это правда, он скандальный и быстро отходчивый тип, но в нем горит огонь желаний, он кричит тебе «Аида!», и ты срываешься с места и несешься за ним, совершенно не понимая, что заставляет тебя нестись. Это дар жизни. Почему я должна все бросить и отойти? Потому что он порочен? Это еще надо доказать.

Но даже если это так, я прощу. Его не возбуждали больные, изломанные юноши, он любил охоту на оленей, олений бег, если ему хотелось обнять прекрасного юношу, которого согласна обнять и я, — почему его ревновать ко всему в мире, ко всему, что он мял своими пальцами, преображал?

Я спросила его: «Ты не боишься смерти?» «Боюсь, если внезапно, — сказал он. — Я хотел бы кое с кем успеть попрощаться».

— Так вот, сопоставляя все эти свидетельства очевидцев…

Она была из тех «кое с кем», и потому все предупреждения были излишни, все эти разговоры непосвященных, догадки, домыслы. Их пугало его распутство, они называли распутством то, что на самом деле было страстью. Конечно, мало кому в жизни хватит сил занимать в жизни любимого человека только отведенное тебе место. Но если ты согласишься, все остальные побеждены, он вернется, потому что знает, где тебя искать!

Конечно, он всеяден, это правда. Ничто в жизни, ни одно пиршество не может пройти без его участия. Он не читает книг, потому что они диктуют ему, куда идти. Хотя я подозреваю, что в детстве он прочитал самые главные.

Оперу он слушает как вопль собственной жизни он так орет в опере, забрасывает артистов цветами целует дирижера в лысину, он так орет, что ты начинаешь думать, что опера — это единственная реальность, а все остальное — блеф, что все это нагромождение нелепостей, помпезность, мишура, трубадуры, виолетты, жирные тела актеров и есть настоящая жизнь, он так счастлив, что заставляет тебя верить не задумываясь, как умеет заставить по-настоящему счастливый человек. Разве хочется спорить со счастливым? С ним все всегда согласны.

Он оставляет туфли перед музейными залами ходит по залам в носках, смотрительницы с ужасом глядят на его рваные носки, но он так смотрит картины, что ему все прощается, упоенно, как ни один из этих благовоспитанных посетителей, он не завидует, ему нравится все хорошее, что сделал до него другой, он уверен — живи тогда, сумел бы сделать не хуже, это очень наивно, но очень правильно. Когда-нибудь ты это поймешь. Гармония разлита в мире, она не в уравновешенности и соразмерности, она разлита в мире, он идет по следу гармонии.

Однажды при мне он подарил бриллиант незнакомой женщине только потому, что она похожа на его мать. А стоит кому-нибудь признать, что он гениален, о, тот или та уходит от него, унося платье Евы Браун, или перстень Талейрана, или кепку Уинстона Черчилля. Разве это и в самом деле не гениально?

— Строит хорошую мину при плохой игре, — говорят обо мне подруги. — Бедная.

Ах, эти во все века подлые подруги, что вы знаете, ах вы, восхитительные любовники, что вы можете? Их попытки воспламенить жизнь безуспешны. Заглядывая ей в глаза, они догадывались, что она видела другой огонь, это бесит их, сделать ничего не могут. Да, она видела другой огонь. Все, что он делает, — весело, вот что главное, весело, иначе не выдержать нагромождения нелепостей и чудес, весело, чтобы пощадить ее, весело, чтобы рассмешить других, весело, чтобы самому расхохотаться перед сном, припомнив об очередной своей проделке. Весело, потому что иначе жить не стоит.

Я жила с веселым человеком и подарила ему мрачного сына.

— Поздравляю вас, — сказал защитник. — Кажется, мы выиграли.

Когда Олег подходил к матери, он смотрел не на нее, а поверх, будто искал кого-то.

— Где он? — спросил Олег.

— Он в тюрьме, — ответила она. И Олег заплакал.

У мальчика были трагические мутноватые глаза, будто он страдал бессонницей или всегда смотрел в самого себя.

Взгляд его уловить было невозможно, он перебегал, этот взгляд, с предмета на предмет, но мальчик успевал оказаться у предмета еще раньше собственного взгляда, движения его были резки и некрасивы и тогда Хорст бежал к нему, как бы пытаясь сгладить впечатление, производимое его сыном, любой неуклюжий поступок превратить в шутку. Это была очень серьезная игра двух любящих людей.

— Правда, Хельмут странный?

— Ничего странного.

— У него безумная мать, я тоже не подарок, Хельмут будет очень несчастен, если ты откажешься стать моей женой.

— Это нечестно!

— О, я вообще нечестный, подлый немец, я обольщаю молодых рыжеволосых художниц и отдаю их на съедение Хельмуту. Мальчику хорошо с тобой, ему еще ни с кем не было так хорошо.

Все на нем выглядело свободно: и вечный комбинезон, который он почти никогда не снимал, и ботинки с полуразвязанными шнурками, и приспущенные очки на носу, из-под которых глядели такие беззащитные и любящие ее глаза, что хотелось крикнуть: «Забирай меня, не жди, пока полюблю; забирай сейчас же, не мучайся!»

Но Лиза не кричала, а рисовала все это. На портретах Хорст был растерян и доверчив, принадлежал не себе, а нарисовавшему его художнику. Он был весь на портрете.

В его лице Лиза обнаруживала самое большое сходство со своим отцом, когда он, сидя рядом с ней на диване, больной, в маминой шляпе, слушал ее бредни о будущем и смотрел на нее такими же растерянными глазами. Он хотел помочь ей, но не знал как. Куда она хочет уехать, чего ждет от этой жизни?

Прикосновением руки он убеждался, что она еще здесь, с ним, и успокаивался.

Она рассказала Хорсту об отце, сначала не будучи уверенной, что он поймет, потом все шире и шире. Если Хорст не понимал — говорил, что не понимает, не притворялся, а здесь затосковал и не в угоду ей, а как-то сразу.

— Ты же его не знал, — говорила Лиза. — Зачем грустить?

— У меня тоже был отец, — отвечал Хорст. — Он был хороший механик, только пил много, он брал меня на руки и говорил: «Я очень хороший механик, ты тоже будешь хорошим механиком, мы оба — механики, не сердись на меня, Хорст».

Когда я разбился и врачи по кусочкам собрали меня, упаковали мой мозг, наладили сердце, я сказал врачу: «Я очень хороший механик, вы тоже хороший механик, мы оба механики». И врач смеялся.

Жена прислала ему отказ от ребенка, ребенок теперь принадлежал ему, он чувствовал в мальчике скрытое безумие его матери, но рассчитывал, что пронесет, не все же ему собирать жизнь по кусочкам, все в мальчике нравилось ему, кроме этого воспоминания о жене.

Он женился из жалости на этой странной, вечно нечесаной дочке своего друга по мастерской. Он увидел один раз, как она сидела утром на шпалах у фабрики, держа в руках котенка, и гладила его. Всем казалось, что она провела здесь всю ночь, да так оно, наверное, и было.

Держала в руках котенка, гладила и смотрела перед собой мутными глазами. Все приветствовали ее, она не отвечала. Подходил отец и приказывал идти домой, она не шла.

Тогда-то Хорст и решил жениться на ней, слухи, которые шли по фабрике об ее безотказности, его не занимали. Он хотел чувствовать себя котенком в ее руках.

Но жизнь шла, болезнь прогрессировала, ей не советовали рожать, когда они уже жили вместе, но она родила по его настоянию, и это не только не спасло ее, а сделало невменяемой… Самое страшное — она ненавидела ребенка, она смотрела на него как на нечто, возникшее без ее участия для того, чтобы орать и мучить, мучить и орать. Хорст все время был начеку, боялся за Хельмута.

Он привык превращать все в шутку. Что бы не случилось, при друзьях и без них, вспыхнет ли она неожиданно, разденется при гостях догола или грубо столкнет ребенка на пол с дивана, он все превращал в шутку, и движения его становились все более и более суетливыми.

Его заботой было не оставлять их вдвоем, и когда однажды в его отсутствие она забрала ребенка и уехала к своей сестре в другой город, а он, схватив машину, помчался туда, представляя все, что только можно себе представить, самое страшное, тут-то оно и произошло: он врезался на встречной полосе в грузовик и распался на кусочки.

После того как его собрал тот самый механик, он понял, что, если мальчик жив, он спасет его, заберет к себе навсегда!

И хотя Хорсту после такой аварии и самому дали инвалидность, решением суда было передать ребенка отцу. Родители жены брать мальчика тоже не хотели.

— Я буду заботиться о тебе, а ты будешь заботиться о моем сыне, я соберу велосипед, на котором поместятся трое, и мы поедем в дальнее путешествие.

— Почему — трое? — смеялась Лиза.

— Чтобы не расставаться, и потом, если один устанет, педали начнет жать другой.

— Ты простой человек, Хорст.

— О, я очень, очень простой человек! — смеялся он. Но глаза его темнели, капли пота выступали на лбу, когда он видел, как двадцатимарочную бумажку кладет она не в сумочку, а прячет на груди.

— Ты не его жена, он грабит тебя, я люблю тебя, но не могу быть с тобой, это подлость, но я не могу поставить его на место. Если я ударю его, меня посадят, мальчик мой останется один, этот человек будет продолжать издеваться над тобой. Какой-то заколдованный круг!

Он устремлялся вслед за Хельмутом, мальчик — от него, игра становилась мучительной и невыносимой.

— Ты возбужден, Хорст, и мальчишка возбужден, нельзя так перевозбуждать мальчика, Хорст.

— Это потому, что мы оба любим тебя. Хочешь, мы станем перец тобой на колени. Хельмут, иди сюда.

— Хорст, не смей, не смей, Хорст! Поднимайся, Хельмут, немедленно поднимайся!

Она схватила мальчика, он недолго сопротивлялся, сразу прижался к ее бедру головой и затих.

— Хитрый, — сказал Хорст. — Он счастливее меня, у него есть такая подушка.

— Только один человек может спасти нас, — сказала Лиза.

Взрослый напряженно сидел, прислушиваясь к объявлению о посадке.

Мальчик сидел непривычно тихо, прислушиваясь к дыханию отца.

Оба ждали.

— Вот, — сказал отец. — Это наш.

Взял мальчика за руку, и они пошли к самолету.

Их кружил Киев. Побуждаемые надеждой, они шли в гору, чтобы тут же, бесполезно достигнув вершины, начать спускаться и попасть в сад, а попав в сад, кружиться уже в саду между хлещущими тебя по лицу деревьями, пытаясь обойти горку снизу, чтобы выйти, но всегда оказывалось, что этот сад и есть самый короткий путь наверх, и они с Хельмутом послушно возносились, чтобы попасть в новый сад на новой вершине.

Их кружил Киев. Возносил и сбрасывал, возносил и сбрасывал.

И когда, очерчивая круг, они думали, что все уже кончено — пришли, их возносило на новый холм, чтобы с него бросить в еще более пышный, богатый плодами сад.

Их кружил Киев. Что-то хлопало и взрывалось под ветром, сзади них, там, где они уже были, на каждой вершине жил свой ветер, что-то ухало за углом, который им предстояло обойти, их кружил Киев, ни дна ему ни покрышки, славный такой украинский город.

Они не верили, что продвигаются к цели, все препятствовало ходьбе, все грозило сбросить тебя с круч в днепровскую воду, и даже в центре города ты чувствовал себя неспокойно, как на кружащемся диске, который, разогнавшись, спешит перебросить тебя на следующий, чуть поменьше, но тоже бешено крутящийся. Пусть крутился бы себе и крутился, только бы стояли спокойно сады и дома, но их тоже было не удержать на месте, и они тоже взбирались на склоны, соскальзывали с них, хватаясь друг за друга, чтобы не перевернуться и с головокружительной высоты не загудеть в Днепр.

Кружат птицы, кружат дома, склоны, деревья, Днепр, и только когда начинаешь кружиться ты сам и падают сумерки, зажигаются высокие фонарные дуги в парках и звезды в небе, головокружение прекращается, ты наконец находишь то, что искал.

Дверь открыла Мария.

— Можем ли мы видеть Георгия? — спросил Хорст.

— Он в тюрьме, — сказала Мария.

— Почему? — не понял немец. — Мне говорили, он замечательный человек.

— Можно подумать, что у вас все замечательные люди на свободе, — заметила Мария. — Он в тюрьме, но скоро будет на свободе. Входите.

На каком говорили они языке, неважно, важно, что понимали друг друга.

Потом она будет смотреть на Хельмута, как он бегает по двору, и поймет что-то гораздо большее, чем понимаешь на языке. Она поймет, что уже трудно помочь этому ребенку, но можно показать ему такое, что заставит его отвлечься от себя самого на несколько часов.

Для этого надо провести их в комнаты Георгия, подержать немного в темноте и ослепить внезапностью чуда, неожиданно резко включив свет.

Шагнет навстречу прислоненная к шкафу скульптура Наполеона, поплывут малахитовые рыбки и засверкает панно из золотых клеточек, среди которых гуляют нарядно одетые дети под руку с куклами.

Шляпы, забытые кавалерами прошлых эпох, небрежно лежат на диване и креслах, а сами кавалеры где-то тут, недалеко, они проводят дам и обязательно вернутся, потому что сервирован стол в комнате Георгия севрским фарфором, серебряными приборами, высокими рюмками с цветной эмалью.

«Вот только чем их кормить? — подумала Мария. — Все-таки немцы».

— Это половина моего брата, — сказала она. — Он здесь живет, когда приезжает.

И запнулась.

— Из тюрьмы? — спросил Хорст.

— Не обязательно. Его приглашают по всему миру, но ему не хочется отсюда уезжать. Так было всегда, в детстве он не любил в школу уходить из дома.

— Я тоже! — засмеялся Хорст. — Терпеть не мог ходить в школу. Мой отец ставил меня к себе спиной и поддавал коленкой. Я вылетал за калитку, а там уже меня ждали друзья, они хохотали, им нравилось это развлечение.

— Наш отец никогда не поднимал на детей руку, да он и не занимался нами — знаете — магазин. Детьми занималась мать, а она была очень добрая женщина.

— Мой отец тоже. Но он любил поддавать коленкой.

— А-а-а, тогда это можно понять. Проблемы воспитания — очень непростая вещь, у меня нет своих детей, но я об этом много думаю.

А в мозгу у Марии вертелось: «Чем их кормить? На рынок поздно, да и никаких денег не хватит, в магазине ничего нет, одна рыба, чем их кормить?»

— Вы, наверное, голодны, товарищи?

— Хочешь есть, Хельмут? — спросил Хорст.

— Еще как! — сказал Хельмут. То есть он сказал это по-немецки, но Мария поняла.

Она пошла к сумасшедшей соседке, прятавшей от Георгия жемчуг.

— К моему брату приехали друзья, — сказала Мария. — Взрослый и маленький мальчик, его сын.

И соседка накопала картошки. Копала молча, исполненная важности задачи.

Библиотекарь Вера Петровна принесла холодец. Она несла его в плоских эмалированных судках с красными розами по стенкам, эти судки очень любил старик. Несла быстро, чтобы холодец не растаял.

Портной достал из-за шкафа бутылку вина. Перед тем как достать, он несколько раз оглянулся, чтобы жена не подглядела, где он прячет вино. Он поболтал бутылкой в воздухе — нет ли осадка, долго смотрел, пока успокоится кристально чистая зеленая влага, и отнес Марии.

Внук адмирала принес капустный пирог. Это было семейное фирменное. Адмирал при жизни обожал такой пирог. Пирог был подернут светло-коричневой корочкой и под ножом аппетитно рассыпался.

Дети принесли яблок, их было столько, словно они сговорились обобрать все прибрежные сады. Яблоками Мария выстелила всю веранду, они лежали на тумбочках, на парапете, в детской коляске, на линолеуме. По ним бродила недовольная кошка.

А цветов было столько, что Хорсту показалось, что он в Германии, никуда они не уезжали и сегодня у них с Хельмутом день рождения.

— Какие хорошие люди! — сказал Хорст.

— Друзья моего брата, — сказала Мария. — Их целый город.

Она хотела добавить — целый мир, но потом решила, что для Георгия достаточно и города, еще возомнит о себе невесть что.

— Мир велик, — сказал портной. — Люди приезжают и уезжают, но сердце их остается.

— Сколько же тогда у человека сердец? — спросил кладбищенский мастер Яков.

— Сколько друзей, — ответил председатель артели по производству пластмассовых люстр. — На каждого друга по сердцу.

— Выпьем за Георгия, — предложил портной. — Если бы не он, к нам сегодня не приехали бы гости.

— За Георгия, — согласились с ним. — За Георгия.

И задумались. Никто не знал, что сейчас делает Георгий, но все были уверены, что он не делает никому зла.

— Когда вы увидите нашего друга, — сказал Яков, — вы поймете, какие бывают люди, это вам кажется, что вы уже все знаете. Когда вы увидите Георгия…

— Я ничего не знаю, — поспешил сказать Хорст. — Я только умею чинить велосипеды.

— Георгий тоже умеет чинить велосипеды, — сказала Вера Петровна. — Но он давно этого не делает, потому что никто не просит. Мы не знаем, чего не умеет Георгий.

— Мой брат не умеет молчать, — сказала немного захмелевшая Мария. — Но это семейное, это у нас в роду.

— Что с того, что он говорит во время работы? — возразил председатель артели. — У меня в артели одни глухонемые, но если бы вы знали — сколько они говорят!

— Он хочет сказать, что его сотрудники объясняются пальцами, — пояснил портной приезжим. — Ну, знаете, такая азбука.

— Я знаю, — кивнул Хорст.

— Мой брат, — упрямо продолжала Мария, — не просто любит говорить, он говорит лишнее. У моего брата столько лишнего!

— Что с того, что он не контролирует себя? — спросила библиотекарь Вера Петровна. — Вот мы вечно контролируем себя, и чего мы достигли?

— Но о нас нельзя сказать, что мы непорядочные люди, — возразил внук адмирала. — О нас это нельзя сказать.

— Что правда, то правда, — согласились с ним.

— Вы очень хорошие соседи, — сказала Мария. — Вообще у нас очень хороший город, правда, Хорст?

И запела: «Як тебе не любити, Киеве мiй».

Подпевали ей все, хор получился разнобойный и жиденький, но такой знающий, что петь, такой репертуарный, заслушаешься. А может быть, просто не пели давно?

— Скоро приедет Георгий, — сказал председатель артели.

— Да, еще полгода, — сказал портной. — Я отмечаю.

— А может быть, скостят, — сказал кладбищенский мастер Яков. — Такое бывает.

— Конечно, скостят, — сказала Вера Петровна. Времена сейчас другие, и не такое прощается.

«Приедет Георгий, — подумала Мария. — И снова начнем ссориться из-за стирального порошка, бельевой веревки, родительского наследства, мы начнем кричать друг на друга и даже подеремся. Мы будем шуметь, шуметь так, что огорчим весь район. О Господи, скорее бы!»

Вечер кончился быстрее, чем хотелось бы гостям, слишком быстро было допито вино, съеден пирог.

Всю дорогу Трофимов думал о телеграмме. Для чего вызывали родители? Почему телеграммой? Неужели отец?

Он не знал, как будет жить, если с отцом что-нибудь случится. Он не помнил, чтобы когда-нибудь, разве что в самом детстве, намекнул отцу на такое свое отношение к нему. Семья была сурова, говорили мало, трудились в саду, дети обращались к родителям на «вы», не до нежностей.

Но нежность была, это Трофимов понимал, какая-то стыдливая непроявленная нежность, но так как другой Трофимов не знал, он и привык эту непроявленность, это щемящее и подавляемое волей, это несовершенное считать нежностью. И тут телеграмма. Конечно же, горе, да, да, конечно же, горе.

Он вез им деньги, много денег, таможня не станет проверять офицера, и он вез им все, что заработал сам и что заработала Лиза. Он не думал, как станет жить дальше, главное — телеграмма.

Деньгами отца не вернешь, это он понимал, но как-то компенсировать ту невыраженную нежность очень хотелось. Отец бы расширил пасеку, купил чехлы для деревьев. Но почему ни в одном письме о нездоровье, неужели скоропостижно? А вдруг мать?

Мать — это тоже было больно, мать Трофимов любил, как полагается любить матерей детям, но он всегда помнил, что мать была женщиной, а значит, должна была безотказно работать, работать и когда-нибудь умереть.

Собственно, она уже давно умерла, о ее существовании надо было напоминать, мать могли похоронить без Трофимова. Нет, отец, конечно же, отец.

Когда он с чемоданчиком в руках выгрузился на Белорусском вокзале, у вагона стояла высокая женщина в черном платье. Пожалуй, она была среднего роста, но что-то значительное в лице повелело Трофимову считать ее высокой.

— Вы Трофимов? — спросила она.

— А в чем дело? — спросил Трофимов, и у него заболело сердце.

— Пойдемте, — сказала женщина и повела по перрону. Она провела Трофимова к зданию вокзала и там, найдя свободное место в углу, они сели на скамью.

— Кто вы? — начал нервничать Трофимов. — Что, с моим отцом?

— Ваш отец здоров, — сказала женщина. — И мать, и сестры. У вас хорошая семья.

— Я не понимаю — при чем тут вы и при чем тут, эта телеграмма?

— Это я дала вам ее, — сказала женщина.

— Вы? Зачем?

— Отпустите Лизу, — сказала женщина.

И тут он догадался, собственно, догадался он почти сразу, он мог дать честное слово, что, встретив эту женщину, он сразу предположил что-то такое, не укладывающееся в сознании, что могло исходить только от Лизы и быть связанным только с ней.

— Что с моими? — крикнул Трофимов. — У меня телеграмма. Вот, вот…

И он стал рвать пуговицы кителя дрожащими руками, пытаясь достать бланк.

— Я виделась с вашей мамой, она жива.

— А отец?

— Он тоже здоров.

— Вы… Вы говорили с ними?

— Да. Я сказала, что вы хороший офицер и очень хороший сын, что вы все время думаете о других людях, я сказала им, что у вас доброе сердце. И еще я сказала, что у вас есть друзья.

— Зачем вы это сделали?

— Отпустите девочку, — повторила она. — Ее любят, пусть будет счастлива, отпустите ее.

— Как вы не понимаете, я тоже люблю ее!

— Нет, не любите. Когда любят — оставляют в покое. Лучше бы вам рассказал об этом мой брат, но его нет сейчас, приходится мне.

— Что же мне делать? — спросил Трофимов после долгого молчания.

— Дай ей свободу, офицер! — неожиданно резко сказала женщина.

— Я не о том. Что же мне делать сейчас, ехать назад?

— Мне кажется, вы должны навестить своих, — сказала женщина. — Вам теперь нечего стыдиться.

— Здесь такая история, — сказал Трофимов. — Вы понимаете, понимаете…

Он чувствовал, что хочет рассказать ей все, его распирали слова, но все это были какие-то мертворожденные слова, осколки слов, они громоздились, как льдинки, друг на друга, когда вырывается из-под гнета льда поток, и теперь душили Трофимова, не давая ни сообразить, ни понять, что же все-таки происходит с ним сейчас, почему хочется броситься в ноги этой чужой старой женщине и жаловаться, жаловаться, почему ему хочется сознаться, что он, кадровый офицер, ненавидит свою службу, ненавидит Германию, ненавидит тех, кто всему на свете предпочитает службу, что ему хочется в отцовский сад, в отцовский сад, но он спросил только: «Что передать Лизе?»

— Привет от Георгия и Марии, — сказала женщина.

Гордая, прямая, она уходила от Трофимова, обходя тюки, чемоданы, тележки носильщиков, всю эту снующую по белому свету братию.

Он хотел предложить ей помощь или попросить ее о помощи, Трофимов не знал — чего он хотел, знал только, что ее надо остановить, что теперь она не появится в его жизни долго, возможно, никогда, но идти за ней не было сил.

Сначала прибыли куклы. Куклы возвращались из тюрьмы. Их освободили первыми. Через неделю должен был приехать сам Георгий.

Куклы и картины ехали в нескольких ящиках и вели себя смирно под наблюдением выпущенных ранее Георгия на свободу бывшего рецидивиста Степана и торгового работника Аркадия Ильича.

На каждой станции по пути к Киеву друзьям хотелось выпить, они выходили на перрон, но тут же возвращались, вспомнив про кукол.

— Целый музей, — сказал Степан. — Вот морока.

— Могока-то, могока, — сказал Аркадий Ильич. — А вот, подставьте себе, сколько эта могока стоит.

— Сколько она может стоить? — спросил Степан. — Не золотые же они?

— Пгоизведения искусства бесценны, мой дгуг, — сказал Аркадий Ильич. — Пгоизведения искусства каждый год поднимаются в цене.

— Что, и моя игрушка поднимается в цене? — спросил Степан.

— Ваша иггушка меньше, потому что это всего лишь габота подмастегья, но она тоже что-то стоит. Я говогю о габотах самого Геоггия.

— Ну неужели так дорого? — спросил Степан.

— Очень. И, заметьте, если мы похитим хоть одну бутылку пива из этого лагька, нас посадят, а скгойся мы со всем этим добгом, никто не обгатит никакого внимания. И здгасьте-пожалуйста, мы с вами — богачи.

— Ты предлагаешь мне… — начал Степан. — Ах ты, жидовская морда!..

— Вы полный идиот, Степан, ничего я вам не пгедлагаю. Неужели я такой дугак, чтобы гади денег отказываться от бессмеггия?

— Какого еще бессмертия?

— Самого настоящего. Как ваша фамилия?

— Вы же знаете.

— Нет, скажите.

— Яцкин.

— Мою вы тоже знаете. Так вот, если в оггомных словагях по искусству будут упоминать мою фамилию и вашу — не удивляйтесь.

— Какую фамилию? Зачем упоминать?

— Потому что мы с вами, догогой Степа, совегшили великое дело, вывезли из тюгьмы и довезли до гогода Киева в целости и сохганности все пгоизведения мастега, сделанные им в неволе, понимаете, Степа, вы и я, а не кто-нибудь дгугой.

— Это обязательно, — согласился Степа. — А как же! В целости и сохранности.

— А посему, догогой мой, и мы теперь с вами не пгосто Яцкин, а человек, внесший свою лепту в газвитие культугы.

— Да ну вас к черту, Аркадий Ильич! — покраснел Яцкин. — Говорили мне ребята — не езди с ним, он тебя заговорит.

— Гебята пгосто завидуют вам, Степа, а я поздгавляю — вы обессмегтили свое имя.

Степан озабоченно посмотрел на ящики, куклы лежали неподвижно и смотрели на него сквозь щели. А ведь и в самом деле красота. Как подумаешь, из чего только они не сделаны куски ваты, катушки, спичечные коробки, подошвы, мешковина, цветы, вилки, пуговицы, вся их тюремная жизнь, все годы здесь — в этих куклах.

Если бы не они, срок казался бы бесконечным, неистощимым, но явился старик — и закипела работа. Никто не знал, что из этого получится. Самое удивительное, что все рождалось в голове старика, но и в этом Степан не был уверен, он заметил — пока старик не получит свой мусор, и сам не знает, что будет делать дальше. Как ребенок, который все может превратить во что угодно.

— Значит, в энциклопедиях, говорите? — спросил Степа у Аркадия Ильича.

— В энциклопедиях, непгеменно в энциклопедиях.

— И на какую букву? На «Я»?

— Нет, догогой, видите, какие у вас аппетиты! Мы с вами — сноска, понимаете, сноска. А буквой будет фамилия самого Геоггия.

— Здорово! — сказал Степан. — Хорошо, что сноска, правильно, что сноска, там и наше с вами здоровье есть, хорошо, Аркадий Ильич.

И поправил выбившийся из ящика башмачок.

Наклонись к лицу, я шепну: «Все, что сделано, — сделано на раз».

Я нырну в такую глубину, где неважно ни «потом», ни «сейчас».

Сидел, не зажигая света, не мешая темноте расползаться вокруг. Сидел, вглядываясь в темноту. Когда-то он здесь уже был, это несомненно. Оставалось вспомнить — когда.

Сидеть было удобно. Он пошарил рукой. Ага, подушка. Вот почему так удобно. Он сидел на подушке. Он знал каждый виток орнамента на ее чехле, но не помнил, откуда она взялась. Знал мастера, создавшего орнамент. Это был он сам. Но вот откуда подушка и почему здесь?

Ударили большие часы, им подвыли другие, маленькие, встроенные в буфет.

Он сам встроил их, оставалось вспомнить — зачем и когда.

«На шкафу должна лежать скрипка» — подумал он. Поднялся. Скрипка в кожаном футляре лежала на шкафу, кто положил ее туда?

По дороге к шкафу отразился в зеркале какой-то косматый человек — кто бы это мог быть?

Вот зазвенела мелочь. Это отец вошел в спальню. Когда он снимал на ночь брюки, из них всегда высыпалась мелочь. Завтра надо будет пошарить под диваном и найти пятикопеечную монету. Пятикопеечной можно бить по краю других монет, они лягут орлом и ты выиграешь много денег.

Утром он войдет в спальню и увидит в стакане розовый полумесяц. Он подойдет и начнет рассматривать его. Это зубной протез отца. Его можно украсть, но тогда отец станет старым, как он, и умрет. Его придется хоронить рядом с бабушкой, это хлопотно, кладбище забито, но он, конечно, договорится. Отец будет лежать недалеко от бабушки. Всем хватит места. Потеснятся.

Его смущали картины. Все было хорошо: и отец, а бабушка, он только не мог вспомнить, откуда взялись картины? Иконы помнил, они здесь с самого детства, а остальное?

Что на них изображено? Кто принес, зачем развесил? Кто развлекался в его отсутствие?

А ведь он отсутствовал долго, он и сейчас отсутствует.

Боже мой, почему так темно, неужели бомбежка и надо спускаться в бомбоубежище? Сколько может продолжаться эта война? Что это за дом? Как он сюда попал?

Да, да, он открыл дверь ключом, ключ нашел под ведром на веранде, достать его оказалось нелегко, ведро во время его отсутствия кто-то наполнил водой. Он всю жизнь привык класть ключ под ведро.

«Ага, это мой дом, — догадался Георгий. — Я теперь здесь буду жить».

— Георгий, что ты сидишь в темноте, ты себя плохо чувствуешь? — спросила откуда-то Мария.

«Это голос моей сестры. Ее зовут Мария. Значит, я не одинок».

Щели в полу светились. Это светились отцовские драгоценности. Там, внизу, был магазин. Надо приложить глаз к щели, чтобы увидеть камни.

С годами щели расширились до размера мизинца, но камней больше нет. Что же там светится? Боже мой, что же там светится и поет? Он приложил глаз к щели. Ничего не видно. Но мог поклясться, что только что был свет. Он постарался, но сколько ни смотрел — мрак внизу.

Он постарался расширить щель еще больше.

Нет магазина, нет прилавка с выставленными под стеклом старинными монетами, микроскопом, цепью маленьких дребезжащих драгоценностей. Нет магазина. Мрак один.

Он лежал на полу и вглядывался во мрак. За таким занятием его застало утро.

Теперь он забирался на самый верх холма и смотрел на Днепр.

Если бы мог, забрался бы еще выше, для этого у него всегда были силы. Он должен был смотреть еще и еще. В городе ему становилось тесно. Для ходьбы он выбирал самые широкие улицы. Он набирал скорость.

По-прежнему шел наперекор потоку машин, это ему ничем не грозило. Милиция тоже перестала обращать на него внимание, он был слишком знаменит для штрафов. Обычное желание задраться ушло, было желание смотреть жадно, не исчерпывая впечатления взглядом. Он учился видеть.

Мир был свободен, и свобода была дарована миру не самим Георгием, а кем-то другим. Это так потрясало, что ни о чем другом думать он не мог.

Если мир свободен, то его достаточно показывать таким, как он есть, без затей самого Георгия. Если мир свободен, то чудеса преображения не нужны, пусть он сам решает, во что ему превращаться.

Опускались руки. Нет, еще было чем удивлять, но делать это расхотелось.

Он ходил и смотрел. Он оказался удивительно прилежным учеником. Он видел только то, что видел, больше ничего. Видел полно, безраздельно, только для себя. И не знал способа этим поделиться,

Его, это новое, нельзя было потрогать, в руки оно не давалось, оно пришло после каких-то больших его стараний все изменить. Оказывается, он насиловал мир, желающий остаться неизменным.

Мысль о творчестве приводила его в бешенство. А что он сейчас делает — прогуливается?

Он творит, каждый день творит, отказываясь от глупостей своих и ошибок. Творит безрезультатно, А это самое большое счастье, доступное человеку.

Раньше я подбирал крохи мира, теперь обладаю им полностью. Разве можно сравнить мое новое состояние с прежним? Разве существует критерий полезности пребывания на земле? Полезен только праздный человек праздный и благодарный за эту праздность.

Все было создано без него и создано по такому грандиозному плану, что самого плана как бы не было видно. А он-то лез помогать создателю!

Освобожденная из-под гнета воображения жизнь, да, незадачливая, да, пугливая, несовершенная, да, но тебе принадлежащая жизнь, жизнь, жизнь.

Он отвел глаза. Это зрелище было прекрасно. Мир свободен, мир светел, с тех пор как он это понял, его нельзя было остановить.

Он снял со стены картины, он снес их в сарай.

— Давай запрем до следующего ледникового периода, — сказал он Марии. — А там посмотрим.

— Старый черт! — рассвирепела она. — Старый педераст, старый черт!

И стала выбивать плечом дверь сарая, но слишком поздно, картин уже не было, ничего не осталось в мире, кроме, конечно, справедливости.

Простой деревянный крест — идеально найденный знак величия и скорби.

Больше ничего не нужно. Даже человека на кресте не нужно. Креста достаточно.

Была зима, когда он навестил семью грека Иониди. Грек ужинал. Приход Георгия застал его врасплох.

— Ну и гость, — сказал грек. — Мы только что говорили о вас.

— Накликали, — сказал старик.

— Раздевайтесь, прошу вас, вся семья в сборе, вы ведь знаете, что их стоит собрать всех вместе, они будут рады. Да вот и они!

Семья грека уже неслась из столовой, все были возбуждены приходом старика, что-то спешно дожевывали и вытирали сальные руки об одежду, чтобы с ним поздороваться.

— Я не хотел тревожить ваше славное семейство своим приходом, — сказал старик. — Но знаете, когда хочется быть честным, время не выбираешь.

— А что случилось? — удивился грек, — что случилось, дорогой Георгий?

— Пять лет назад я продал вашей жене платье. Помните, такое синее, обшитое бисером?..

— Да, синее, — подтвердила жена грека, — я его до сих пор ношу, это мое любимое платье.

— Я сказал, что это платье Евы Браун.

— Да, вы сказали что-то в этом роде.

— Так вот, я солгал. Где-то вычитал, что Ева Браун умерла в синем платье, я сказал вам, что это платье тоже синее, из гардероба Евы Браун. Я солгал. У Евы Браун было только одно синее платье, в нем ее сожгли. Я принес вам деньги. Здесь по новому курсу.

— Но, Петр, — сказала жена, — я не понимаю, я не хочу отдавать назад свое любимое платье.

— Объяснитесь, дорогой Георгий, — сказал Иониди. — Может, мы чего-то не понимаем.

— Это платье одной милой женщины, моей учительницы музыки, оно никогда не принадлежало Еве Браун. Я солгал.

— Да черт с ней, Евой Браун! — сказал грек. — Я уже не помню, кому, вы сказали, оно тогда принадлежало, я прошу вас раздеться и отобедать с нами.

— А-а-а, — протяжно сказал Георгий. — Значит, вам все равно, вам все равно за давностью лет? Ну, до свидания.

— Куда вы? Я вас не отпущу, на улице вьюга, почему вы не хотите остаться?

— Извините. Я вспомнил кое-что. Мне надо еще очень-очень много успеть.

После ухода Георгия семья вернулась в столовую.

— Какой чудак, — сказал сын.

— О каком платье он говорил? — спросила дочь. — О твоем синем, мама?

— Ну да, о синем.

— Но такие платья теперь не модные.

— Какая мне разница? Это историческая вещь. Это платье самой Евы Браун.

— Но Георгий сказал…

— Мало ли что говорят, когда хотят получить свою вещь обратно. Ешьте.

Георгий шел, с трудом вынимая ноги из снега, ботинки были совершенно мокрые. Ветер бил в поясницу, пытался его согнуть, он шел прямо.

— Не лгать — это раз, — шептал он. — Не лгать — два. Не лгать, не лгать, не лгать, не лгать, не лгать.

Ему стало легче, что он помнит сразу столько заповедей. Ветер его не пугал.

«Деньги на ветер, — подумал он. — Надо пустить деньги на ветер».

Он остановился под фонарем и, вынув из кармана толстую пачку денег, снял с нее резинку и уже собирался бросить, как ветер сам вырвал пачку из рук, разметал и стал играть с бумажками на снегу. Он догонял их, прибивал плотно к снегу, прижимал к домам, подбрасывал и гнал.

«Удивительная судьба у этих денег, — думал Георгий. — Вот так обрадуется Мария, узнав, что их у меня уже нет».

Он спешил домой, пытаясь обогнать ветер. Он знал, что дома его ждет куча дел, неясно даже — с какого начать. Так что он, пожалуй, вообще не начнет. Он ляжет в постель и станет думать. А потом уснет. Теперь он свободен настолько, чтобы проснуться в любое время и начать делать свои дела. Лучше бы уничтожить все свои дела, чтобы их совсем не осталось. «Но как это сделать, если я такой инициативный? Может быть, надо уничтожить меня?» — подумал Георгий, и эта мысль ему понравилась.

— Вот и занятие, — обрадовался он. — Есть о чем поразмыслить.

Тучная женщина с головой пчелы, желтоволосая до боли, сидела в витрине.

— Виола, прости меня.

— Это ты, Георгий?

— Узнала?!

— Ты всегда считал меня дурой, Георгий.

— Нет, не дурой, не дурой — наивной.

— Наивной?

— Ты Виола, ты финский нежный сыр «Виола», ты магазин «Виола» на Крещатике, я хитрый юноша, любуюсь стоящей в витрине вазой.

— А я из магазина любовалась тобой, ты был очень красив.

— Ах, Виола, кто не красив, Виола, когда влюблен, а ваза была огромна, как ты, и так же недоступна.

— Ну, не скажи, если бы ты только попытался…

— Но я был влюблен, я был влюблен в вазу и тоже называл ее Виолой, я не знал, как извлечь ее из витрины. И тогда я пришел и сказал: «Виола, тебе грозит опасность, на дворе шестьдесят второй год, мы на пороге войны с китайцами, а в витрине твоего магазина стоит китайская ваза, ты положишь партбилет, Виола».

— Я испугалась.

— Испугалась? Ты просто уссалась от страха, ты села на стул и стала смотреть на меня огромными, как чашки, глазами, ты спросила: что делать?

— Да, я так спросила, я была очень напугана.

— И я сказал — отдать эту чашу мне, я уничтожу ее там, где никто не увидит, я истолку черепки в муку, отдай эту чашу мне, Виола, и я никому не напомню, что она стояла в витрине твоего магазина, магазина «Виола».

— Я так была благодарна тебе.

— Ах, Виола, я обманщик, тебе ничто не грозило, я просто влюбился в вазу, всю ночь я тащил ее домой, не в силах обхватить, опускал ее на землю, я думал — это ты, Виола. А дома она разонравилась мне и я отдал ее бандиту Амирану.

— Ты знал Амирана?

— Я знал всех разбойников нашего города. Я отдал эту вазу Амирану, и он спрятался в ней, когда пришли его забирать. Никто не догадался заглянуть в вазу, вот что ты сделала для людей, Виола, спасла бандита.

— Я готова была оказать тебе любую услугу.

— Ты — щедрая, ты — великодушная, но почему ты — Виола? У тебя, наверное, есть имя?

— Да, Ида.

— Да, да, ты Ида, самая лучшая Ида на свете, самая желанная. При чем тут Виола, «Виола» — сыр, а ты Ида, директор магазина «Виола», красавица Ида, добрый ангел Амирана.

— У меня есть еще одна ваза в кабинете. Приходи. Двухметровая ваза из фарфора с двумя отдыхающими на скамье вождями — нашим и китайским.

— О великодушная Ида, куда мне? Взгляни, я уже не в силах поднять эту вазу. Пусть отдыхают вожди. Прощай, Виола.

— Прощай, Георгий.

— Прощай, Виола, я очень устал.

— А я умерла, Георгий.

Сюжет: в 1962 году в магазине «Виола», где продавался лучший сыр в Киеве, в витрине стояла огромная китайская ваза. На нее-то он и засмотрелся, ее и отдала ему Виола, когда он объяснил, как опасно члену партии с подозрительной национальностью держать китайскую вазу в витрине в дни китайско-советского инцидента. Легче списать вазу, чем рисковать партбилетом.

И благодарная за помощь Виола, она же Ида Наумовна, отдала ему вазу. Он нес ее всю ночь домой, при свете дня ваза показалась ему огромным ночным горшком, он подарил ее забредшему на огонек бандиту Амирану, и тот при очередной облаве спрятался в этой вазе. Вот и все, и вся история, и совершенно необязательно было расписывать ее маслом.

Старик пыхтел, старик сопел, старик задыхался, рубашка выбилась из брюк, он поддерживал брюки рукой.

— Валерий! — кричал он юноше. — Это я, не убегай, Валерий!

На старика было стыдно смотреть, так не бегут, так валяют дурака, так валятся с ног от усталости.

— Валерий, подожди меня, Валерий!

Юноша и не думал убегать, он шел, как идут к ней, легко, глухой ко всему, кроме предстоящей ему встречи, еще три дома — и он на месте. А тут старик. Старик бежит по улице, окликает чужим именем, что нужно старику?

Юноша обернулся. С жалким, растерзанным лицом приближался к нему старик.

— Я не Валерий, — сказал юноша. — Вы ошиблись.

Старик вглядывался. Юноша не мог быть Валерием. Валерию было бы сейчас лет тридцать, а этот двадцатилетний. И глаза не те.

— Извините, — сказал старик сокрушенно. — Так бежать…

Когда-то он попросил Валерия раздеться до пояса, стать за открытым окном так, чтобы только обнаженный торс предстал перед гостями, разбросал на полу комнаты лепестки роз, и, поддуваемые двумя скрытыми вентиляторами, взлетели лепестки, лаская тело самоубийцы. Затем он включал Бетховена, и перед изумленными гостями представала в раме окна новая работа старика, давая повод кривотолкам и сплетням. Любил ли он его? Я не прикоснулся к нему, это все розы, лепестки роз, красные цветы. Их потом долго выметала из комнаты Мария, проклиная фантазию брата.

Валерий смотрел на его руки, и время убегало, стекло становилось витражом, глина — тельцем, из ничего возникала вещь. Все сочеталось одно с другим, все как-то ладно складывалось и оживало от прикосновения.

Юноша сидел с полуоткрытым ртом, губы его были доверчиво полуоткрыты, воображение блуждало, сердце билось, он следил за руками старика, они существовали отдельно от самого мастера.

— Чем живет ваша душа во время работы? — спрашивал он старика.

— Тем же, чем и руки, — отвечал тот.

Из винтиков и часовых механизмов руки создавали лицо атлета, оно было мужественным, это лицо и в то же время вздрагивало, как часы, двигалось, тикало на портрете беспрестанно. Эта нервная дрожь вещей, бегущая из пальцев старика в портреты, заставляла юношу нервничать и дрожать. Чувство прекрасного было знакомо ему.

УБИЙЦЫ ВЫ ДУРАКИ.

Если бы от меня остались такие три слова, все было бы спасено.

Произнеси их в тишине — и вырастет дерево. Произнеси их про себя — и ты прозреешь. А прозрев, увидишь его, Шурку.

И поймешь — почему без запятых и всего три слова. Потому что нет других слов на свете. Только эти.

Все в окружении милой смерти, не дающей ответы на вопросы.

Да, да, роман пропал, но название-то сохранилось, но жизнь-то была. Ах, какое там название, какая жизнь?

УБИЙЦЫ ВЫ ДУРАКИ.

Три слова, в которых спрятано все. Какое богатство для сочувствующего.

У меня очень мало шансов восстановить роман, от которого остались три слова и обрывки записанных друзьями метафор, жизнь, от которой не осталось даже запаха папирос «Казбек», свидетелей нет, но осталась сама жизнь, она летит навстречу, свидетельствуя о бессмертии без единого слова скучной тошнотворной правды. Хлопья жизни в тишине на пороге бессмертия, опустившиеся мне на плечи. Пепел.

Выделенные слова принадлежат не мне. Это трупики слов, вынесенные из огня Шуркиным другом. Обугленные, когда-то нуждающиеся в тепле, в нем же рожденные слова.

Так что романа нет. Теперь надо ждать, когда и это, написанное, исчезнет. Если он вдруг найдется — забери, выброси, потеряй, перечеркни, забудь. Не жалко.

Но пока он не найден, сойдет и мой, самозваный. Знаю — душу не украсть, гений, форму. Придется пользоваться своими. Главное, чтобы не о себе — о другом. Понять другого. Через отказ от себя, своего опыта. Это очень трудно. Понять через другого, чего хочет Бог от тебя. И ответить. Ласковое Шуркино письмо, ласковое, грациозное, поощряющее жизнь на глупости.

Запомним: УБИЙЦЫ ВЫ ДУРАКИ. Название должно жить. Для кого-то это не купол, висящий в воздухе. Для меня — купол.

Шурка, ори, ори рождаясь, выпадай в бессмертие, бессмертный Шурка, так любящий ее, так любящий ее, так любящий ее. Жизнь.

Мы дальше слов шагнули в жизнь.

Это довольно серьезная вещь — плавание в материнской утробе, это довольно серьезная вещь — плавание в утробе, полной звезд.

«Ставлю один к десяти, что не выйду отсюда так просто. Да и стоит ли отсюда вообще выходить?»

Он посмотрел на самого себя — ну, мальчишечка, барахтающийся в луже, поплавок, поглупук, игрушечка.

Он уже привык к этой густой эластичной массе, к этой луже, полной звезд и подводных гадов. Они подплывали близко и таращились, они были возмущены его поведением. Их никто не ждал там, наверху, они просто составляли ему компанию, пока он сидит здесь. А потом, когда уйдет, умрут, так и не узнав — чего ради.

Этот младенец сжирал все, как китенок, весь планктон, все питательное, чем была эта однородная светящаяся масса насыщена. Безмятежный китенок, очень скоро ему предстояло потрудиться, а он кувыркался, привязанный к поводку пуповины, занимаясь собой. Он ловко устроился. В нем не было смысла, но было желание, и никакого Бога он не видел, только светящиеся точки звезд. Гады завидовали его плотности, чуду преображения. С ним постоянно что-то происходило — он менялся. Невозможно было причинить ему зло, потому что он менялся, и ты уже не понимал — кому причиняешь зло, в кого целишь — в маленькую трепещущую мидию без панциря или в добродушного увальня-китенка. В стране без солнца он менялся так быстро, будто жил под солнцем.

Плыви, мальчик, плыви, следи за сюжетом собственной жизни. Он прекрасен, не пропусти детали, их множество, они неповторимы. Они исчезнут вместе с тобой. Ты сосредоточился? Ты увидел? Удачи тебе!

Уже тогда он понял, что ему дано разглядывать самого себя и противиться этому дару не стоит, надо благодарить. Правда, кого благодарить, он так и не узнал.

Здесь не было событий, здесь было что-то совсем другое, что он потом искал всю жизнь. Время.

Время жило внутри матери, а он-то гадал потом: куда оно делось?

Оно жило внутри ее и вместе с ней умерло, но он-то умер раньше собственной матери, а пока жил — все искал это оставленное, забытое, вскормившее его Время.

Он лежал в ее крови, на подстилке из ее крови, на каком-то мягком кровавом войлоке, в кровавом гнезде, у него было все, все, что нужно птенцу, оболтусу, эмбриону, вот только носового платка не было, но зачем здесь платок? Пожалуй, не хватало впечатлений, он уже как-то привык, присмотрелся. Жизнь монотонна, как вода, но иногда что-то обрушивалось на тебя сверху, и ты слышал гулы — гулы двух жарко бьющихся сердец. А он был третьим сердцем, прислушивающимся к их близости со смутной догадкой, что наверху происходит что-то запретное, способное нарушить его покой, однообразие любого покоя. И тогда поднимались волны, гадов разбрасывало, его начинало слегка мутить.

Эти толчки извне были нечасты, но повторялись в одном ритме и с такой настойчивостью, что он стал их ждать, как раньше ждал часа кормления местным планктоном. Что это было?

Он зависел от этих движений любви, как парусное судно от попутного ветра.

Он был сам суденышком, проглоченным китом.

Руки — весла, ноги — киль, головка — нос корабля, попка — корма, что-то болтающееся между ног — якорь, вернее, пока еще маленький ненадежный якорек.

Он не погиб, он просто в гавани, в гавани, сотрясаемой ударами моря извне и ветром, гавани, где лодки, как друзья, трутся бортами, а паруса склоняются друг к другу, чтобы пожаловаться.

Все знали, что умирать не стоит, кроме него, который вообще не знал, что можно когда-нибудь умереть.

Он был глуп и безмятежен. Он был достоин звания эмбриона, оболтуса, младенца, птенца. Они дали ему имя. Однажды он проснулся и обнаружил, что уже назван, они дали ему имя до рождения.

«Бессмертный Шурка» — светилось вдоль борта.

А впереди были маяк и неизвестность, а он уже был назван — впрок, навсегда. Ему предстояло вернуться сюда и не раз, а если так, то зачем было и выходить?

Он еще не знал, что будет всю жизнь благоговейно прикладывать ухо к женскому животу, чтобы услышать зовы того таинственного мерцающего мира, и услышит их только однажды, когда тот, другой, его сын, подаст звук или попытается поделиться своими размышлениями с ним, бессмертным Шуркой.

Он хотел сказать сыну, что бояться не надо, можно даже не спешить, потому что мало ли что.

Он хотел сказать, что забыл в этой утробе столь нужные ему сейчас слова и некоторые догадки.

Он хотел сказать, что вообще не нужно спешить, но боялся, что ребенок ему поверит и не родится.

«Ставлю один к десяти…»

Он попытался представить себя со стороны. Их глазами. Глазами гадов. Для них он сам был гад, уроды, чудовище, привилегированное чудовище. А того, что мал и мил, они не замечали. Они были крепки в своем отношении к нему, принципиальны.

В конце концов, они смотрели на него сквозь толстые очки-иллюминаторы, а он был безнадежен, да, да, безнадежен.

Волна накрыла его с головой, и он смирился.

Он был бессмертный Шурка, с этим ничего не значащим названием, с этим чужим претенциозным титулом. Они лишили его скромности в один миг, когда дали имя. Дальше он мог жить, потупя глаза, но имя светилось.

И все было бы не очень хорошо, если бы вместе с ним не рождались слова. Первым родилось слово «младенец», затем «урод», затем остальные.

Они рождались с тем же достоинством, в тех же муках, что и он.

Они имели такое же право на жизнь. Это были мощные корневые слова, из них можно было образовывать фразы, понятия, а из него еще неизвестно, что получится.

Он плавал среди слов, звезд и подводных годов. Открывал рот, и слова сами проходили в горло. Достойно, важно. И рассаживались на жердочках, как петухи, чтобы заорать в должное время. Они рассаживались, как куры, чтобы болтать о своем, не обращая на него внимания. О, как он их уважал за это, как уважал!

Чужая независимость его потрясала. Будь то независимость глаголов или людей — все равно, он всегда подозревал мир в отдельности.

Происхождение слов интересовало его больше, чем собственное.

Сначала он не различал их от прочего сброда. Они были звуки. Потом стали слова. Стали видны, как капля воздуха в вакууме. Как шар. И, как мокрый шар, не дающиеся в руки. Они скользили, как женщины, взмокшие от любви.

Они опускались на губы, губы пухли от счастья. Язык вытягивался, подбрасывал их, как морской лев в цирке, такой же скользкий, мокрый.

Они привыкли к нему, он к ним. Они были родственниками.

Слова раскладывались на корни, приставки и суффиксы. Случайный урок, забытый урок материнского лона. Родная речь.

Сухие руки находили их в воде и душили. Рубаха засучена до локтей, а из локтей руки с обезображенными преступлением пальцами находили и душили.

Что мог сделать он, не родившийся еще мальчик, что мог сделать? УБИЙЦЫ ВЫ ДУРАКИ.

Он только старался запомнить их лица, воспринимал звук как завещание.

Сухие руки лишали его слов-друзей, и потому, когда ушла вода в неизвестном направлении, а он остался стоять на твердом дне материнской утробы с ботинками на шнурках, перекинутыми через плечо, вглядываясь во тьму, где, по его предположению, грозно затаилась ушедшая вода, ему уже было ничего не страшно. Просто стоял и вглядывался. Предполагая, что сметет, зная, что сметет.

И когда в полночь волна вернулась, чтобы ударить его и закрутить, он поддался ей и выпал из матки весь, будто выбил дверь плечом.

БЕРНБЛИК-БЕРНБРОК. ПЛАН ПУТАНЫЙ.

ЖИЛИ-БЫЛИ ДВА ВРАГА. Э.Т.А. ГОФМАН… ТРАДИЦИЯ ПРОШЛОГО ВЕКА? ДА-ДА, СЪЕЗЖИНСКАЯ.

Бернблик-Бернброк, эти перекатывающиеся во рту бильярдные шары, постукивающие друг о друга, подшипничек, Бл-Бр-ик-ок, из пустого в порожнее, война звуков, мнимых разниц, погремушечка, пузырьки звуков.

Фонетические распри, они мне неинтересны, но они есть, созревают и лопаются, как бульбы на губах младенца, как урчание желудка, глухое, далекое, угрожающее всем и в особенности бессмертному Шурке позором.

Бернблик-Бернброк, мальчику часто снится, что они примирились, бежит на лестницу посмотреть, но это всего лишь сон. Пожилые важные господа благородного фонетического происхождения, они спускались по лестнице, не прикасаясь к ступеням, они выходили из подъезда незамеченными, направление их пути невозможно проследить, хотя сами фигуры предполагались, даже виднелись.

Действительность просвечивала, как вода.

Они были квартировладельцы, они были гинекологи. А он мальчик, живущий посередине; они были имитаторы жизни.

Мальчик принюхивался к Бернброку. Бернброк несся по лестнице в облаке тончайшего запаха, благоухал Бернброк, опьяняя Шурку, он был помещен в другую среду, он был, возможно, елкой.

Запах вился вокруг Бернброка. Шурка принюхивался, как кот. Он уличал Бернброка в похищении запахов. Единственное преимущество Бернброка над его врагом — благоухание.

Бессмертный Шурка водит по врезанной в дверь медной табличке рукой. Бессмертный Шурка наблюдает, как пятилетний мальчик, возможно, тот же бессмертный Шурка, водит пальцем по медной табличке, восстанавливая в памяти алфавит: Б-Е-Р-Н-Б-Л-И-К. Это стало его судьбой — видеть себя со стороны, спасением.

Он был отмечен интересом к себе самому.

Девочка поднимается по лестнице. Она идет тяжело. Она вздыхает, как очень старая женщина. Она беременна. Она идет на аборт к доброму доктору Бернброку. Все договорено. Все ли договорено? Может быть, она еще родит здесь, на лестнице, как кошка, а потом будет искать помойное ведро, чтобы засунуть туда плод, и, оставляя пятна крови, мчаться вниз, хватаясь за перила?

А утром Вера Аркадьевна обнаружит младенца в помойном ведре и начнет колотить в двери доктора Бернблика.

— Вы убийца, убийца.

— Это не моя работа, — спокойно скажет вышедший Бернблик. — Это выкидыш. Она не донесла.

— Все равно вы отвратительны. Если бы у меня была дочь, я пугала бы ее вашим фото.

— Это не моя работа, — повторит Бернблик, закрывая за собой дверь. — Обратитесь к господину напротив.

И укажет на дверь Бернброка.

А потом за Верой Аркадьевной приедет карета «Скорой помощи» и заодно увезет вытравленный плод.

Покачиваясь, стоит Бернброк, мутными глазами смотрит в пролет лестницы вслед уходящим.

— Что нужно этому Бернблику? — спрашивает он. — Неужели деньги? Сколько денег может иметь один человек?

И с многозначительным жестом бессребреника — рука над головой — возвращается в свою квартиру.

А девчонка воет за мусорным баком во дворе противоположного дома, она ждет подругу всю ночь, ждет, чтобы остановить кровь, ей так не хочется умирать, она уже не помнит, что случилось с ней на пути к Бернброку, но увидеть того, кто посоветовал ей к нему пойти, она хочет.

Но он, тот, уже совсем далеко, совсем непричастен, он, тот, переплывает реку на другой берег, чтобы пройти в деревню, где его ждет такая прелесть, такая прелесть, как он влюблен, даже страшно.

Вот она в небе, надпись — марлевой повязкой — УБИЙЦЫ ВЫ ДУРАКИ.

О существовании надписи так высоко Шурка не знал. Просто что-то грустно отозвалось в сердце, когда он взглянул на небо.

И сложилось — УБИЙЦЫ ВЫ ДУРАКИ.

Говорят, что где-то в овраге на Васильевском нашли гроб с хорошо одетым, удобно возлежащим господином. Говорят, что личность покойника установить пока не могут, а хоронить уже пора, говорят что подозревают перепившуюся родню, и полиция справляется: у кого, когда, кто умер и где захоронен?

Обещают найти и наказать, а пока гроб выставлен на всеобщее опознание посреди Петербурга, рядом с Исаакием.

Говорят, что детей туда не пускают, да если бы даже и пускали, он бы не пошел, никогда не пошел бы, потому что ему совсем неинтересны мертвецы. РАЗГОВОР О ЗАРЫТИИ ПОКОЙНИКА. Живые тоже неинтересны, особенно когда они ссорятся.

Ему интересен только он сам, бессмертный Шурка, подглядывающий из окна за звездами. Вот они мигают ему, он — им, они — ему, он — им. Какой-то нервный тик у ребенка!

— Будет бал, — говорит ему звезда.

— Будет, будет, — вторит он ей.

— Тебя пригласят, — подмигивает ему вторая.

— Я знаю, — отвечает бессмертный Шурка. — А кого пошлют приглашать меня?

— Гонца, — отвечает третья звезда.

— Военного гонца? — спрашивает Шурка.

— Военного, военного.

— Поручика с аксельбантами?

— Непременно с аксельбантами.

— М. Ю. Лермонтова?

Тут звезды не знают, что и ответить, они, стыдливо прикрываясь тучами, исчезают.

А бессмертный Шурка видит, как бессмертный Шурка достает из-под подушки пухлый том в зеленом гвардейском переплете, водит пальцем по буквам и читает, восстанавливая алфавит: Л-Е-Р-М-О-Н-Т-О-В М. Ю.

Звук темноты совсем не хуже звуков дня, я есть и нет меня, я есть и нет меня, и нет меня… меня… меня…

Когда появились цыгане, бессмертный Шурка не заметил, но они появились и, оставив за собой гулко лающую парадную дверь, ворвались в квартиру не то Бернброка, не то Бернблика, а на площадке остался крошечный трехлетний цыганенок с папироской во рту. Он курил завзято, насыщался собственной дерзостью и дымом, он был трын-трава. Увидев, как глазеет бессмертный Шурка, вынул папироску изо рта.

— На, кури. Кури, не бойся, я еще стрельну.

Слюна трехлетнего цыганенка проникла в бессмертного Шурку, он затянулся, обжигая легкие.

— С года курю, — сказал цыганенок. — Казбек. Они у меня вместо соски.

И захохотал хрипло. Бессмертный Шурка дискантом тявкал ему в пандан. Папироска переходила из рук в руки. Было тепло и душно.

— Клавку привезли, — подмигнул цыганенок. — Хористку.

— Рожать?

— Ну! Царь привез.

— Сам царь? — взвизгнул бессмертный Шурка.

— Сам. Наш царь, цыганский.

— А кто отец ребенка?

— Да так, гость один, поэт, набаловались. Сначала пусть родит, а потом ее убьют.

— Почему убьют?

— А ты не понимаешь? Она нечистая. А ты бы что с такой сделал?

— Я бы? Простил.

— А царь убьет, ей уже не петь, — сказал цыганенок с явным удовольствием и сплюнул вниз окурком.

— И маленького? — с тоской спросил бессмертный Шурка.

— Ты дурак. Цыгане детей не убивают. Маленький будет жить с нами. А Клавку убьет.

— Почему же тогда не этого… поэта?

— Поэт — мужчина, гость, русский, а она должна отвечать за себя, она цыганка.

— Вы богаты?

— Золотом платим…

Оба прислушались. Рождался мир за дверью не то Бернблика, не то Бернброка, мир обреченного материнства.

Перед тем как вести на бойню, у коровы бережно принимали теленка, уже зная, что выкормит его другая, и крик младенца — это всего лишь предсмертный крик его матери. Все уже было решено.

Ее вели по лестнице два цыгана. Вели сурово, как на закланье. Вели, как незнакомую.

Она помещалась между ними вся — тоненькая, смуглая, с отчаянно несчастным лицом. За ними приземистый кудлатый человек с лицом царя нес что-то, закутанное в платок. Нес, прижимая к груди, как достояние. Они шли, будто отсчитывали шаги. А потом они запели, на то они и цыгане, чтобы петь, а мы, поэты, чтобы слушать. А потом они запели — отчего мороз по коже и стало страшно жить дальше, потому что ты никогда не узнаешь, откуда берутся такие песни и куда уходят.

Они забрали с собой песню, грешницу, ребенка, рожденного от поэта, оставили пестрый воздух с кислинкой и взгляд, брошенный в сторону бессмертного Шурки, мол, оставайся и помни, а мы пойдем. Он всегда любил в цыганах надежду, нашествие любил, нашествие надежды.

Казалось, после них на ступенях должен быть рассыпан цветной сор.

Но бежал кто-то следом, какой-то сказочник и все подбирал, подбирал.

Жизнь уплывала из подъезда, цыганка шла быть убитой, несли ребенка, как песню, оставался в подъезде запах табака.

Мир пестрел и раскачивался. В подолах их юбок скрыта опасность, опасность-старуха, скряга-опасность. В подолах их юбок спрятан нож. Или руки, хитрые руки, многорукие цыгане, метель подолов, праздник.

Желанная, она уходила в традицию, дверь на улицу была открыта, уходила в традицию — быть сначала любимой, потом убитой.

Петербург качался над цыганами, как чумной. Петербург — город чумазых павлинов, павлинов в саже, посаженных в золотые клетки, рассматривающих себя, узников, с восторгом. Са-мо-дер-жа-вие.

Мальчику нравилось жить на свете рядом с Бернбликами и Бернброками, в эпицентре событий, рядом с гинекологами, так он был в курсе военных действий.

ГРИША ИЗ УМЫВАЛЬНИКА И ОБРАТНО. ПРИЕМ, ПОСЛЕ КОТОРОГО ЖДЕШЬ ПОДОБНЫХ.

Нет, не Гриша — бессмертный Шурка из умывальника. Била толстая, как пуля, струя воды, он прыгал под нее и всасывался умывальником. Он становился невидим для тех, кого оставил по эту сторону, и возникал, озираясь, уже в чужой квартире, на чужой кухне, если там струи не было.

Он возникал и вел себя как хозяин. Потому что вещи были чужие, то есть не принадлежали никому. Если ты не знаешь их хозяев, то они ничьи. Это была психология начинающего вора, но он не знал об этом.

Бернблика или Бернброка были вещи? Какая разница?!

Они были извлечены, валялись повсюду, они были ценны своей отдельностью, они не имели никакого отношения друг к другу: ни цельной пары башмаков — одни левые, ни одной совпадающей по цвету пары перчаток, ни одного журнального начала романов, только окончания.

Что удивительно, здесь и не пахло женщинами, они сюда не приходили, сюда приходили отчаянье и боль, а это так несочетаемо с женщиной, так незаконно.

— Хочешь выпить? — спросил Бернброк. — Это вермут. Очень хороший вермут.

— Я еще маленький.

— Детям полезно. Ты же рыбий жир пил?

— Пил.

— Ну вот.

Бернброк достал из серванта зеленую рюмку и, как густое лекарство, влил туда несколько капель вермута.

— А я не превращусь? — с надеждой спросил бессмертный Шурка.

— Превратишься. В жалкого пьяницу и посрамленный уйдешь из дома, но не навсегда, ты будешь возвращаться, чтобы распить со мной еще рюмку такого же вермута. Ну, за твое возвращение в отчий дом.

Мальчик выпил.

— А теперь ступай. Я включу струю — и ты исчезнешь. И, пожалуйста, не делай так больше. Дети не должны пить краденный у чужих вермут, проникать в чужие квартиры. Ты плохой мальчик, ступай, исчезни, как дурное воспоминание. И если ты обещаешь мне больше не пить, я ничего не скажу твоей маме.

О, льстивый, коварный, подлый Бернброк!

Он включил кран, и струя вбила бессмертного Шурку в умывальник, смыла его пребывание в чужой квартире, о вермут.

ПРИЕМ, ПОСЛЕ КОТОРОГО ЖДЕШЬ ПОДОБНЫХ.

По ночам он слушал войну. О нет, нет, кроме бессмертного Шурки, никто не знал, что идет война, все думали, что это тяжелый трамвай заставляет дребезжать посуду или эхо далекого землетрясения, но это была настоящая война.

ДРАКА НОЖЕЙ С НОЖАМИ, ВИЛОК С ВИЛКАМИ, ЛОЖЕК С ЛОЖКАМИ.

Они были равны и непримиримы, они были воинство, они были рыцари, лежащие плашмя. Им все равно нечего было делать, некого убивать, и, невостребованные, они убивали самих себя.

Это были приборы на дни рождения, праздники, дареные приборы, они не хотели дожидаться, когда их извлекут из футляров. Они убили любимую Шуркину ложку. Они начали войну сами, без объявления, ночью. Как отпетые негодяи, как рыцари, как мертвецы. Они звенели, безжизненные, будто не воевали, а веселились, в их звоне была надежда, надежда на легкую смерть от шального ножа, шального удара, они были налетчики, а он, прислушивающийся к дребезжанию и лязгу, мальчик.

Всю ночь шли бои, все утро, потом собиралось награбленное и укладывалось в футляры рядом с ними. Рядом с ножами лежали холодные перстни вперемешку разорванные горячие, жгучие бусы. Орал в восторге Бернброк поддев на вилку младенца. УБИЙЦЫ ВЫ ДУРАКИ.

Раскладывался по небу пасьянс петербургского рассвета. И тоненько, очень тоненько ударили склянки Адмиралтейства.

Вторая смерть будет великолепна, первая ничего не значит. Она предупреждение, репетиция смерти, она снисхождение, чтобы не напугать сразу. Эта смерть была первой.

«Я всегда любил летнюю поверхность жизни. Зеленую и зеркальную», — подумал бессмертный Шурка.

И вот она под ним. Бессмертный Шурка летит. Невозможно распахнуто сердце. Как гонг, внизу земля, в ней отражается солнце.

Желтые волны Батуми, взбаламученные песком, гроза над морем, валы волн такие угрожающие, такие желтые. Он никогда не был в Батуми. Обшарпанные камни Дербента, серая пыль там, на самом дне, смрад от разогреваемой в бочках смолы и запах роз в долинах Дагестана. Но так ли мутно-желты были те волны, так ли черна смола, так ли благоухали розы? Может быть, в этот момент желтой была его душа — вот и пенится морская вода, и ни одно впечатление не предметно, не ценно, ни одно не существует само по себе.

Он тер глаза, как маленький. Он был слеп по отношению к миру, он стремился прозреть, но для этого надо было родиться вновь и повернуть глаза, обращенные внутрь себя, на мир, для этого нужен взрыв, и тут мало испытать боль или даже быть убитым, тут важно родиться снова, но уже с открытыми глазами. Ах, как все было поздно, случилось поздно. И он летел, продолжая видеть, как видят все, как видят многие, не то, что есть, а то, что хочется или что привычно видеть. Все это чушь, равнодушие и чушь, потому что взгляд твой по-прежнему цепляется за краски, он видит только красочный мир, мир солнца. Никогда не умиляйся природе, смотреть смотри, но не умиляйся.

Бессмертный Шурка знал очень мало, знал, что мир без головы, что деревья набираются ума у живых существ, перебегающих с места на место, путешествующих. Легкая тень тревоги повсюду лежала на мире, так смутно было на душе, повсюду только видимость праздника и порядка, все выглядит как в доме, из которого ушел хозяин. Все оставалось нетронутым в ожидании прихода и не предупрежденным, когда же все-таки этот приход состоится.

Эта легкая растерянность не бросалась в глаза сразу, все было слишком красиво, чтобы вот так взять и пожалеть. Но мир был слегка растерян в ожидании прихода, слегка-слегка. Мир целомудренно одергивал юбку, чтобы никто не видел его коленок. Он и сам был поставлен на колени, ничто не стояло в полный рост — ни деревья, ни горы. Это только казалось, что они высоки, это была неполная мера их возможностей. Сами же возможности плохо осознавались ими. Все еще было в таком раннем возрасте, не знало своего времени и пребывало в полном неведении насчет часа своего рождения и возможной смерти. Здесь не давали ни на что ответа, но какое-то общее понимание здесь, конечно, было.

Он не мог объяснить: почему они не вызывают в нем беспокойства, возможно, по привычке видеть их именно такими? Так что же это — утро Времени или младенческий возраст природы? Так что же это было и прекрасно обходилось без него, лежало внизу, смоченное росой и надводной дымкой?

Без смущения смотрел он на природу, как в первый раз, не связанный воспоминаниями, не вымаливающий у нее прощения, он вообще не прощался, просто летел, у него было сколько угодно времени, которое он искал, он сам был Время.

Летел над миром с кровоточащим пузом поэт маршрутом, давно поэтам известным. Кто только не летал над миром? Но он летел не для того, чтобы испытать презрение или страх, летел не для приговора — просто взглянуть.

Мир всегда был под рукой, к нему можно обратиться с любой просьбой, он ответит, ни радости встречи, ни трагедии расставания с ним произойти не могло, ты рождался в нем и уходил в него, но что он, кто он?

Живое существо, равное тебе по духу, фон твоей жизни или бездушное ничто? Вот что понять было невозможно, и оставалось удовлетворяться ощущением, то есть самым последним и скромным из отпущенных тебе возможностей.

И вот ты над миром, и вот лес не задирает головы, чтобы увидеть тебя, дремлет, как конь, стоя, и вот ты над рекой с ее ложными непостоянными очертаниями, и вот ты над животными, неохотно перебегающими с места на место. А рядом с тобой редкие птицы с выпученными, неправильно расставленными глазами. Ты их встревожил, они кружат рядом, но не изучают тебя, ибо ты недостоин изучения. Они кружат вокруг просто так, на всякий случай, во избежание хлопот, потому что неизвестно, что ты, летящий, сделаешь потом, они не могут понять тебя, потому что не интересуются, есть ли Время, просто не задаются вопросом — где оно и что такое. Они, птицы, отмахиваются от вопросов, они парят, они резвятся или высматривают добычу, они живут прицельно.

Нельзя увидеть мир, нельзя притвориться миром, нельзя обнаружить Время, все так стремительно, так коротко, остается найти только точку обзора, чтобы увидеть все сразу. А что может быть вернее точки смерти?

Он увидел все на лету, все сразу, как первый прилежный ученик Земли, он увидел то, что ему открылось. Доказательств существования Времени он не нашел, все было беспристрастно, хотя и наделено цветом.

Вот цвет-то и вносил путаницу в понятия, путаницу вносило солнце, уж слишком все было пестро, слишком ярко, чтобы разглядеть.

Время мимикрировало, мир входил в тебя мгновенно, сразу, весь залитый солнцем. Ты не понимал уже, кто это смотрит на мир — орлы, деревья, горы или все-таки ты сам, потому что все наделены правом видеть его по-своему. Ты растерян, так много всего, природа не сочувствует тебе, ей безразлично, что ты на нее смотришь, она безучастна, равно открыта всем, не хотелось думать, что твое пребывание на земле осталось для нее незамеченным и ты только и делал, что вращался в кругу тебе подобных — одиноких и неприкаянных. Сколько времени было у деревьев, чтобы рассмотреть тебя за эту жизнь, столько мнений на твой счет. Ты ищешь у природы одобрения, поддержки, хотя бы поощряющего кивка, она что-то общее, соединяющее тебя со Временем, твой траурный кортеж движется по этому знакомому мосту природы, она-то, природа, знает, что такое смерть, она вся испещрена значками смерти, как татуировкой, но она не делает события из смерти, это ободряет.

Примиряющая всех природа — добрая лгунья, но ты знаешь, что сам нуждаешься в ее лжи. А может быть, все создано, чтобы было не так одиноко? Вот воздух, ты привык, он всегда с тобой, а если бы его не стало?

Бессмертный Шурка летел. У него было сколько угодно времени для размышлений. Значит, Время растворено в размышлениях, все без остатка, и поэтому он не видит его? Значит, все живет в размышлении? Но зачем тогда этот отвлекающий маневр природы — цвет? Не честнее было бы выразить жизнь не цветом, а линиями, плавающими в бездне, не проще ли стать чертежом, чтобы не так явственно было видно умирание? Чертежом, посреди которого ты, бессмертный?

И чтобы полет не обязательно давался ценой жизни, просто ты еще одна, проходящая сквозь многие точки линия, нужная, чтобы соединить мир.

Пустые, как точки, вопросы, в сопровождении птиц, но надо же было куда-то девать Время, а он сейчас пусть ложно, но ощущал себя Временем, он был исходным в этой пустоте, с него все начиналось, он славил абстракцию, звук как способ начать все сначала, он позабыл знакомые слова и то, что проносилось в его сознании, было не словами, а точками Времени, он собирал Время в слова.

Проще всего было бы разбить его на картинки, но тогда глаз вырывал из мира что-то удобное, знакомое, а здесь он искал единственное, что пронизывало мир и позволяло жить, — Время.

Так что он пытался увидеть не картины мира, а сам мир. Картины облетали, как позолота. Хотя они, конечно, были тоже дороги, очень дороги, эти елочные игрушки, он не торопился их лишать мира, но сам он не нуждался в раскрашивании. Желтые волны моря, такие ли они желтые? Просто в этот момент желтой была твоя душа.

Он смотрел на мир не как человек, ужаленный жизнью, он смотрел, как мертвец, то есть был беспристрастен. Собственно, ничего не менялось, нельзя было утверждать, что все лучшее позади, нельзя было утверждать, что впереди — только плохое.

Все вместе, и он в этом вареве летит с пропоротым брюхом.

Двигаться можно было в любом направлении, движение его было движением внутри Времени, размышлением, мыслью, это были не создания разгоряченного воображения, а точки времени. И если бы его расспросили, что он видел во время полета, он не стал бы обманывать, что видел новое, недоступное иному взгляду, нет, он видел то же, что и все, но только искал Другое.

Оно не лежало в траве, не плавало в глубине вод, не таилось в кронах деревьев, оно было так близко перед глазами, что воспринималось как бесцветный чертеж, общее очертание. Оно было абстракцией, оно было реальностью, оно было сутью, а уж то, что пульсировало, как его собственное тело, за это он мог отвечать твердо. Можно было покрыть мир словами, расцветить, но от этого он ни на йоту не станет яснее. Что-то властное, сильное было за словами, за деревьями, что требовало приближения и не давалось.

Тут уж как кому повезет. Но он-то знал, что ему повезет, он не надеялся — знал, потому что кое-какие догадки уже гнездились в его мозгу. Он знал, что прежде всего надо найти точку обзора, и когда человек умирает, он сам становится такой точкой, и тогда начинает это главное проступать. Мир надо слушать весь, последовательно и неторопливо, деревья, звери, люди, горы, предметы — пропустишь одно звено и начинай все сначала.

Но ты можешь не успеть начать, потому что забыл, где начало, и вообще забыл, для чего это тебе нужно. Здесь две возможности: создать впечатление о себе или быть, то есть умереть.

Слова были толчками, они были зажаты в твоем кулаке, но не хватало смелости понять это и разжать кулак.

Он прекратил полет и упал на землю.

— Дяденька, миленький, помогите ему!

— Да он же уходит, как ему помочь, у него уже на лице написано, что уйдет.

— Дяденька, миленький, помогите ему, вы же все можете!

— Вот дура-девчонка, чему здесь можно помочь?

«Куда это, он сказал, я ухожу?» — попытался спросить бессмертный Шурка, но спросить было нечем.

Он не понимал, зачем они возвращали его миру. Ни одного земного желания не было в нем. Кровь ушла, осталось одно сознание, а у сознания нет земных желаний. Оно живет само по себе, как в пробирке, ясный еще ручеек сознания, в котором полощется мир.

Он никогда не знал, что можно жить без единой капли крови в теле, ничего не чувствуя, но все понимая. Понимая, что сопротивляться бессмысленно, за тебя уже решили все, а ты лежишь в чужом доме, растопырив, как раненый волк, огромные локаторы-уши, и слушаешь мир. Он входит в тебя как воспоминание о голосах: женских, мужских, детских, ты их почти не разделяешь, у тебя нет к ним отношения, они звучат как хор, ты ничего не знаешь о поющих, но музыку ты слышишь и желаешь, чтобы она длилась вечно, чтобы у них хватило сил не останавливаться, продолжать петь. Потому что ты просто в неведении, что будет дальше. Ты никак не рискнешь остаться наедине с собой, потому что не представляешь — кто же ты теперь сам. И вообще жалко, ты удивляешься — так много наработано, а взять с собой нечего, нечем взять, даже посмотреть нечем, зрение иссякло, одно сознание. Сопротивляться бессмысленно, да и нечем сопротивляться, кровь ушла, жизнь ушла.

А на тебя смотрит в окно небо. Вглядываться нет необходимости, оно само опустится на тебя, как второе сознание, прильнет к тебе и начнет шептать, шептать, не добавляя новых сил, но и не лишая прежних, оно просто не оставит тебя в одиночестве. Оно не подсвечено солнцем, а ровное, синевато-серое, чтобы не обеспокоить тебя, ты лежишь, завернутый в небо, и тебе спокойно.

Ах, наконец-то тебе спокойно, мой друг, тебе спокойно. Тебе спокойно день-два, когда уже неясно, спишь ты или беседуешь с небом, а потом вдруг — толчок, пробуждение, ты понимаешь, что остался жив, и начинаешь испытывать беспокойство, что это ненадолго и ты скоро умрешь еще раз, ты забываешь о небе и лихорадочно начинаешь думать о себе, ты обнаруживаешь симптомы выздоровления и страшно боишься их потерять.

И небо отказывается от тебя. Ты можешь радоваться или огорчаться, но оно отказывается от тебя, суетливого, и возвращается на прежнее место, высоко-высоко, становится недосягаемым.

А ты просыпаешься на больничной койке, садишься, вставляешь босые ноги в шлепанцы, зовешь в темноте кого-то, все равно кого, потому что подойдет живой и все начнется сначала.

— Согрей меня, согрей, — попросил он. — Да согрей же, пожалуйста.

Его бил озноб, она забралась к нему под одеяло и щуплым своим телом, холодными ручонками пыталась согреть его, нерешительно, боясь сделать ему больно, не зная, с какой силой можно прижаться к нему, чтобы не сделать больно. А он ничего не мог, только прислушиваться к тщетным попыткам этого худенького тела согреть его.

— Не надо больше, — сказал бессмертный Шурка, гладя ее волосы. — Я, наверное, тебя напугал?

— Нет, просто мог войти дяденька, а так я не боялась.

— Сколько тебе?

— Тринадцать.

— Это ты меня нашла?

— Я. У меня дяденька — доктор, вам повезло, что он со мной тогда в лесу был.

— Ты приходи еще, — попросил он.

— Я приду. Вам, как только холодно станет, вы меня зовите, я согрею.

— Хорошо. А почему здесь нет никого больше?

— Вас в отдельную комнату положили.

Теперь он каждую ночь ждал ее, рассчитывать ни на кого было больше нельзя, спасти его могла только женщина, и пусть девчонка эта ничего пока не знала, а он не пытался ее научить, запах ее был знакомый, женский, прикосновение пусть робкое, но женское и дыхание испуганное, прерывистое, как у настоящей женщины. Она и не догадывалась об угрожающей ей опасности, просто отогревала его собой. Может быть, теперь навсегда она будет думать, что то, что случилось между ними, и есть любовь?

Он оставлял ее в неведении, он оставлял ее — быть изнасилованной или обманутой, а вдруг любимой, чем черт не шутит? Он оставлял ее другому.

Она отогревала его, пока бессмертный Шурка не сумел уйти из больницы.