Дорогие друзья!

Вот еще одна книга о Ленинграде. Мы написали ее для тех быстроглазых, жадных до знания читателей, у которых прочесть означает заинтересоваться, а заинтересовавшись, постараться своими глазами увидеть все, о чем они узнали, — начать действовать. Что за радость обращаться к тому, кто развесив уши, равнодушно выслушает все и промямлит, холодный, как лягушка: «Ах вот как? Ну и что же?»

Зато рассказывать слушателю, который хочет поверить и сомневается, который готов сейчас же бежать, чтобы выяснить, а так ли оно на самом деле, — вот такому слушателю сообщать новое — одно удовольствие.

О городе, подобном Ленинграду, можно говорить на тысячу ладов.

Можно — улицу за улицей, район за районом — подробно описывать все его достопримечательности: великолепные здания, прославленные площади и парки, знаменитые учебные заведения, богатейшие музеи, гигантские заводы. Получится преполезная книга-путеводитель; такие всегда нужны, особенно туристам.

Можно также написать для ребят правдивую биографию нашего города, повесть о его долгой жизни, от рождения и до сегодняшнего дня. Эти была бы увлекательная книга: ведь недаром великий писатель и большой знаток Петербурга — Федор Михайлович Достоевский — назвал Петербург самым фантастическим городом, а его историю самой фантастической из всех городов земного шара.

А ведь Достоевский сказал это почти сто лет тому назад. Сколько с того времени на берегах Невы произошли еще необыкновенных и величественных событий!

О Ленинграде написаны и пишутся романы и поэмы, суховатые справочники и углубленные научные работы — целая библиотека интереснейших трудов. Наша книга не справочник, не путеводитель и не роман.

Что же она такое?

За последние годы нам часто приходилось рассказывать о Ленинграде по радио — и взрослым и особенно ребятам-школьникам, потому что интерес к нашему городу очень велик и все растет и растет. О чем же мы рассказывали? Не о самых прославленных чудесах Ленинграда, о них и без того много говорили, а наоборот, о наименее известных его тайнах и загадках. О странной речке Лиговке, которая половину своего пути течет над головами людей, а половину — глубоко под их ногами; о бродячих статуях, которые переселяются с места на место, точно люди, выбирающие себе квартиру по вкусу; о многом еще.

Но радио — слово — вещь летучая: прозвучало, и не всегда еще раз услышишь его; недослышал, а переспросить нельзя. Мы решили обо всем этом написать небольшую книжку. Она перед вами.

Надо заметить: писать о Ленинграде нелегко по разным причинам, и, между прочим, вот почему.

Бывают на свете люди таких разносторонних талантов, что, когда говоришь о таком человеке, не сразу определишь — а чем же, собственно, всего примечательнее его жизнь и его дела? В какой области он больше всего прославился? Возьмите, к примеру, Михаила Васильевича Ломоносова. Литераторы называют его одним из крупнейших поэтов России. Ученые видят в нем гениального физика, химика; живописцы — большого художника, первого русского мозаичиста. Языковед именует его «славным грамматиком»; географ — землеведом. Даже строители вертолетов и те считают его своим родоначальником. Вот и попробуйте напишите биографию такого человека!

То же бывает и с городами. Точно сказочный бог древности Протей, Ленинград имеет не один, а много обликов. Заговорите о нашем городе с человеком во флотской форме:

— Ленинград — город-моряк! — убежденно скажет он. — Это город-порт, город-верфь. Он дышит морем, пахнет морем. Он родился моряком, им и остается. Уже двести лет назад народ пел песню о том, как:

Работник науки скажет:

— Наш Ленинград — город-ученый. Это гигантский вуз: с полдюжины академий, университет, множество институтов, лабораторий, музеев… Его слава — в науке, с этим нельзя спорить.

Но ведь архитектор по праву назовет Ленинград городом-музеем каменного художества, городом великих зодчих; писатель начнет говорить о выдающихся поэтах и прозаиках, талант которых вырос здесь. Композитор признает Петербург родиной самых замечательных наших музыкантов. Не отстанет от них и живописец.

И уж конечно, каждый рабочий — токарь с Кировского завода, обмотчик с «Электросилы», разметчик с «Металлургического», прядильщица с «Красной нити» — скажет вам:

— Ленинград — город-рабочий.

— Да, — согласится с ними историк, — Ленинград — город могучего, неустанного труда.

Сядьте на речной трамвай, на Васильевском острове у Академии художеств, поднимитесь по широкой, стремительной Неве семь, десять, двенадцать километров, — на всем пути мимо вас будут проходить бесчисленные заводские корпуса, дымящие трубы, могучие краны, похожие на древних ящеров, эстакады, тянущиеся вдоль невских вод, колоссальные опоры высоковольтных передач, несущих ток Волхова и Свири стальному сердцу Севера. Невский судоремонтный завод, Фарфоровый завод, комбинат «Красная нить», Текстильный комбинат имени Тельмана… Кажется, ты плывешь не по реке, а по потоку времени, овеянного славой.

Город великого труда стал городом революции, городом Ленина. Здесь десятки лет учил Ленин, здесь все пронизано его гением, памятью о нем, любовью к нему.

Мы знаем также, что Ленинград — город-воин, город-герой. Никогда — за всю его двухсотпятидесятилетнюю историю — вражеская нога не ступала на мостовые нашего города. Ни разу чужой флаг не затрепетал над верками Петропавловской крепости.

С невиданной твердостью обороняла страна этот город во дни опасностей, которые ему грозили. Мы помним все: женщин, копающих рвы на самых ближних подступах к Ленинграду, и героев-летчиков, взлетавших с расположенных внутри блокадного кольца аэродромов: от конца стартовой дорожки до линии фронта было в те дни не больше двух или трех десятков километров. Мы многое помним; но можно ли передать все в маленькой книжке, в десятке коротких, быстрых глав! Конечно нельзя.

Вот почему мы и начали разговор с вами с такого предисловия. Надо, чтобы вы знали: в этой книге не следует искать целой картины Ленинграда. Просто мы, авторы, как бы ходим с вами по нашим улицам и рассказываем вам то, что знаем. Зачем рассказываем?

Нам хочется показать вам, что смотреть — это одно, а видеть — совсем другое. Можно долго смотреть и очень мало увидеть, а можно к знакомой вещи подойти в сотый раз и вдруг разглядеть в ней то, чего не замечал ни разу. Надо учиться видеть.

И еще: нам кажется, что познать большое можно только тогда, когда научишься быть внимательным к малому. Мы хотим, чтобы вы — живете ли в нашем городе или нет, — узнавая его, полюбили еще больше.

2 мая 1703 года жители деревушки Калинкиной, что в устье Невы-реки, у впадения в нее Безымянного Ерика, переполошились: с моря громыхнуло два пушечных выстрела. Мало погодя — еще два. Потом опять… Мужики по болотным кустам пробрались к морю, глянули: мать родная — шведы! На море, туда, к Ретусаари, Крысьему острову, по-русски Котлину, виднелось несколько кораблей, поднимались клубы порохового дыма — палили. Сообразить, в чем дело, было легко: накануне царь Петр с налета взял верстах в десяти выше по Неве шведскую крепостцу Ниеншанц (опять же по-русски — Канцы). Кончив дело, войско двинулось оттуда к устью: пехота — финским правым берегом, конница — по сей стороне. Сам царь вышел на лодках обыскивать низовые островишки: Койвусаари — Березовый, Енисаари — Заячий, Хирвисаари — Лосиный, Васильевский тож. Что ему там надо, — неведомо, но дело царское, видно, надо. Господа же шведы, сих последних дел не зная, идут Канцам на помощь, пальбой вызывают лоцманов… Как бы не так! Подождете.

Подумав хорошенько, отрядили двух наибыстрейших отроков сообщить его царскому величеству про шведов: самым малым делом — не обругает, а то и похвалит за большую прыть. Отроки отбыли челном; мужики же затопили бани, стали мыться, собирать пожитки: лес — он вернее; в лесу ни злой, ни добрый не сыщет, ежели что…

Адмирал Нумерс рвал и метал: что с Ниеншанцем? Где Московские полки? Где шведские? Как смеют не отзываться лоцмана? Дикая северная река, не чета веселым шведским эльфам,^[1] текла хмуро, глядела неприветливо — в туманах, в дыму каких-то далеких, неведомо чьих костров.

Адмирал не рискнул вводить в таковую узкость всю эскадру. Постояв пять суток, отрядил на разведку 24 пушки — шняву «Астрильда» и ботик «Гедан».

Суда пошли, но против устья Безымянного Ерика, на ночь глядя, оробели: темно, глухо, все небо в смутном зареве… Бросили якоря дожидаться утра. Ан, не дождались.

По полуночи, после проливного дождя с грозой, в густом тумане нивесть откуда налетели с двух сторон русские на лодках.

Первым на палубу «Астрильды» вскочил рослый гренадер с бешеными глазами, — неужто сам царь? Резались в темноте жестоко. Из семидесяти семи шведов сдались живыми только девятнадцать человек.

Нумерс утром за волосы схватился, — а что поделаешь? Пришлось отойти мористее, дабы блокировать невское устье с запада регулярно. Сколько ни думал, иного способа измыслить не успел.

Петр, сам еще не веря такому счастью, отпраздновав особо ему дорогую викторию, на радостях велел выбить в Москве медаль с изумленной надписью: «Небываемое бывает».

Теперь можно было браться за главное: остановиться у моря твердой ногой. Так и было учинено: 16 мая, как раз в самый Троицын день, когда по всей далекой Руси в каждой избе нежно и грустно пахли вянущие березки, а из окон мотались на вешнем ветру домотканные чистые полотенца, в этот день на малом островке Енисаари царь заступом собственноручно вырезал две длинных дерновины, положил оные крест-накрест и сказал: «Здесь быть городу». И так ему в тот миг хорош, так желанен показался малый этот остров, плоский, пустой, весь уже истоптанный солдатскими сапогами, что повелено было в «юрнале» боевых дел писать его «Люст-эландом» — Островом веселья.

Так начался над невской дельтой Петербург. Но, спрашивается, что же тут было до этого времени? А вот что.

Место это не было такой безлюдной пустыней, как нам иной раз кажется. Избы среди леса, «неведомого лучам в тумане спрятанного солнца», были не только «чухонскими», то есть финскими. Уже за сотни лет до Петра тут были русские селенья.

Там, где теперь шумят липы Летнего сада, при Безымянном Ерике — Фонтанке — ютилась деревенька Первушино. В том месте, где сейчас стоит Дворец пионеров, вдоль того же Безымянного Ерика тянулась деревня Усадица. Где площадь и Дворец Труда, — деревня Говгуево. На месте Буддийского храма в Старой деревне — сельцо Ушканово.

Самая крохотная деревенька — в четыре двора — расположилась около нынешней Александро-Невской Лавры. Имя у нее больше ее самой — Вихрово-Федорково.

Но особо богатые и крепкие поселки были разбросаны по реке Охте. Тут, в шведском городке Ниеншанце — Канцах, шла оживленная торговля между русскими и шведскими купцами. И русских жило тут, пожалуй, побольше, чем шведов.

Богатый новгородский посадник Тимофей Евстафьевич Грузов владел на Охте тридцатью дворами. Но судьба переменчива; в писцовых книгах 1500 года указано: «Те охтенские вотчины Тимошки Грузова, новугородца царь велел отдать воеводе Московскому Андрею Челяднину, а Фомин конец — князю Ивану Темке». А дальше значится: «И с того Фомина конца тот Темка князь имал на год 11 гривен деньгами, да шесть коробей хлеба, да шесть копен сена, да две с половиной бочки пива, да два с половиной барана, да четыре куры, да пять саженей дров». Не густо. Он с удовольствием «имал» бы больше, да у самих мужиков ничего не оставалось: ведь, кроме боярина, и казна тянула с них свою часть. Не дивно, что, когда сто лет спустя московский дьяк, приехав, произвел в тех местах «обыск», выяснилось, что на Охте-речке, «один двор запустел от „свейских немец“» (то есть от нападения шведов), один — от мора (заразной болезни), а два дома — «от безмерных податей и подвод».

Это на Охте. А верстах в десяти оттуда, на другом конце будущего великого города, там, где сейчас зеленеет Парк культуры и отдыха, на «стрелке» заросшего дубняком и черной ольхой низменного островка стоял охотничий домик шведских вельмож Делагарди. Сюда приезжали иной раз из далекой Сконии, из Упланда суровые вояки — позабавиться травлей лося или сходить на медведя. По вечерам над заливом горели костры, тускло светились окна; шведы чванились своими подвигами, потягивая из турьих рогов то свой родной горький эль, то сладкий русский мед и душистое можжевеловое плесковское пиво.

Так вот и шли дела, пока на Березовом, Заячьем и Лосьем островах не зазвенели весной 1703 года топоры и не покатилось над невскими просторами унылое, но и могучее: «Эй, ух-нем!» И спустя короткое время, говоря чудесными словами Алексея Николаевича Толстого, стал вокруг «город как город, еще невелик, но уже во всей обыкновенности».

Я шел по Ленинграду, по Большому проспекту Петроградской стороны. Неожиданно ко мне подошли три девочки-пионерки, так, примерно, класса третьего или четвертого.

— Дяденька! Можно у вас спросить?.. — начала было одна и замолчала. Остальные девочки, отвернувшись, засмеялись.

— Пожалуйста, — сказал я. — Что спросить?

Девочки продолжали посмеиваться и толкать друг друга локтями. Мне это надоело.

— Если вы сами не знаете, что вам надо, так зачем же вы меня останавливали? — не сердито, но не без упрека сказал я.

— Ой, нет! — заговорила тогда главная девочка. — Мы знаем… Только мы боимся, что вы смеяться будете… Нам велели… Мы хотели спросить, где здесь… Бар-ма-ле-е-ва-я улица? Вот!

Я очень удивился.

— Бармалеева? Вот эта! — сказал я, указывая на узенький переулочек, куда не попадало солнце. — Чего же вы боялись? По-моему, смеяться тут не над чем…

— Ну да, — сказали сразу две девочки, — «не над чем»! Очень есть над чем! Мы шли и думали: это, наверное, нас обманули. Это в честь какого же Бармалея назвали улицу?

— А Мухи-Цокотухиной улицы нет? — фыркнула третья.

— Ну да! Или Мойдодыровой…

— А в общем, спасибо, дяденька… — И они убежали.

Распростившись с ними, я пошел по своим делам. Но, чем дальше я шел, тем больше думал о нашем коротком разговоре. А в самом-то деле ведь и верно, — только в сказках Корнея Чуковского впервые появился такой страшный разбойник Бармалей. Но сказки эти написаны лет тридцать — сорок назад, а Бармалеева улица в Петербурге существует уже не меньше ста лет. Кто же и почему так ее назвал? Ведь не может быть, чтобы просто сели люди и начали думать: «Как бы нам эту узенькую уличку почуднее окрестить?» Наверное, были причины более веские!

В самом деле — существуют на свете людские имена, но рядом с ними есть имена и у разных мест на земле: у городов, рек, морей, озер, горных вершин. Реки и горы существуют сами по себе, а имена им дают люди. Иногда имена эти очень понятны: «Река Белая», «Гора Великий Камень». Иногда же голову сломаешь, не поймешь, что могло бы такое имя обозначать и откуда оно взялось.

Есть на свете увлекательная наука — языкознание. Как и всякая наука, она имеет целый ряд отделов; каждый из них интересен и поучителен по-своему. Но, пожалуй, один из наиболее интересных — тот, который занимается изучением географических названий, объясняет смысл и происхождение имен той или другой местности. Отдел этот называется: «топонимика». Это очень нужная наука: иной раз она позволяет найти свидетельства о таких древних событиях, о которых до нас не дошло никакого известия, доказать спорные факты и явления древних времен.

В Ленинграде, как и повсюду, есть немало старых названий; они рассказывают о том, что было на месте нынешнего города еще до его возникновения и в первые годы его существования.

Почти в центре города проходит теперь Загородный проспект. Он получил такое имя потому, что в свое время, и правда, лежал за городом, на его границе с окружающими полями.

В наши дни уже мало кто помнит дореволюционное наименование района, пересеченного Суворовским проспектом и Советскими улицами. Район этот тогда назывался «Пески». Название, очевидно, дано не напрасно: местность здесь лежит на сравнительно возвышенном берегу очень древнего моря, десятки и сотни тысяч лет назад простиравшегося тут; она раскинута на его бывших «пляжах» и песчаных дюнах.

Неподалеку от этих мест проходит улица Болотная. Несомненно, что она возникла на некогда заболоченной почве; на окраинах невысоких песчаных холмов болота располагаются довольно часто.

Нужно думать, что о песчаной почве свидетельствуют и имена двух Песочных улиц. Одна из них теперь называется улицей Попова, она лежит за речкой Карповкой на Аптекарском острове Петроградской стороны. Тут среди города, под мостовой и тротуарами, трудно сегодня воочию убедиться в качестве ее почвы. Зато другая Песочная, на Выборгской стороне, у Лесотехнической Академии и поныне упирается прямо в песчаные дюнные холмы. Здесь связь между местом и его именем ясна до сих пор.

«Боровая» улица, которая тянется от Лиговского проспекта (или, проще, — Лиговки) к Обводному каналу; бывшая Грязная улица на Петроградской стороне (теперь улица Эдисона) — все указывают на географические и топографические детали той местности, на которой расположился наш город.

В районе Боровой, например, некогда в самом деле шумел темный бор, остаток тех самых лесов, из тьмы которых, по словам Пушкина, «вознесся» юный град Петра.

Гораздо больше, однако, в названиях улиц содержится воспоминаний о другой поре, о той поре, когда эти леса уже были вырублены и на их местах раскинулись шумные городские «стогны»^[2].

У Ленинграда, как у всякого большого города, много различных обликов. И все они, как в зеркале, отражены в этих названиях.

Со времен Петра Первого наш город был и остается городом флота, старым гнездом моряков. Тут строились корабли Балтики; сюда они возвращались из дальних плаваний, здесь хранили сухим свой боевой порох.

Целый район Васильевского острова до сих пор сохранил название «Гавань» (а ранее — «Галерная гавань»). В наши дни морской порт города переместился юго-западнее, перешел на другой берег Невы; но в XVIII веке сюда и на самом деле причаливали легкие военные гребные суда, те самые петровские «галеры», которые решили у мыса Гангэ-Уда судьбу Гангутского победоносного сражения.

Им же обязана была своим названием и параллельная Неве улица, та, что тянется к устью реки от площади Декабристов. Теперь она носит название «Красной», а до революции тоже называлась «Галерной».

Эти старинные названия говорят о влиянии морского дела на «ленинградскую топонимику». И примеров такого влияния множество.

На самом взморье лежит Канонерский остров. Маленькие островки неподалеку от него именуются «Подзорными»: на них когда-то стояли маячные башни, с высоты которых зоркие глаза караульных следили за приближением к городу со стороны залива дружеских или вражеских «флагов». Вспомните Пушкина: «Сюда, по новым им волнам, все флаги в гости будут к нам…» Жемчужно-серая водяная гладь далеко была видна с подзорных пунктов.

Есть у нас в городе набережная Шкиперского Протока, хотя сам проток уже давно засыпан. Есть Штурманская улица, как раз на одном из этих Подзорных островов, от набережной Подзорного канала до речки Екатерингофки. Все это и по сей день недалеко от морских прибрежий.

Но и в центральных частях города встречаются названия, отдающие морем и делами флота. На Петроградской стороне имеется улица, носящая название «Большая Зеленина». Что значит слово «Зеленина»? Может быть, оно происходит от слова «зеленый»? Нет, историки и языковеды говорят нам: улица эта когда-то называлась не «Зелениной», а «Зелейной»: вдоль нее тянулись избы, где жили мастера «зелейного», то есть «порохового», дела; ведь порох раньше назывался «зельем».

Неподалеку от бывшей Зелейной на той же Петроградской стороне имеются две Пушкарских: Большая и Малая. Тут в старые времена была расположена Пушкарская слобода, населенная пушкарями, рабочими пушечных заводов. Невдалеке тянется улица Мира, которая до революции носила совсем не мирное название — «Ружейная».

Пороховые, Пушкарские, Ружейная улицы очень ясно определяли лицо этой части города и его тогдашнего населения.

Тесно связаны с флотом, правда уже торговым, и такие наименования, как различные «буяны». Смольный буян (то место, где и сейчас стоит Смольный, бывший Смольный институт), — здесь некогда сгружали идущую из страны речным путем, нужную на осмоление кораблей смолу. Пеньковый буян (у Тучкова моста), — тут были склады флотской пеньки, сырья для заготовки морских канатов. Сельдяной буян…

«Буян, — говорится в энциклопедическом словаре, — торговая площадь. Название это служит также для обозначения речной пристани, места выгрузки товаров, в особенности кож, масла, сала, льна, пеньки…»

Стоит упомянуть при этом еще Таможенную набережную, на приморском Гутуевском острове, и Таможенный переулок, который расположен, наоборот, на самом прекрасном центральном месте города, на Стрелке Васильевского острова, возле Ростральных колонн, Биржи и зданий Академии наук.

То, что Таможенная набережная есть на Гутуевском острове у самого морского порта, никого не удивит. Но откуда взялся Таможенный переулок посреди города? Может быть, он назван «просто так»? Отнюдь нет. Старшее поколение ленинградцев еще очень хорошо помнит чугунную «таможенную» решетку, которая перегораживала Тучкову набережную у самого Биржевого моста, и тяжелые ручные подъемные краны на гранитной стенке за ней. Именно тут когда-то была морская окраина города, сюда причаливали суда, которые шли в Петербург, привозя из-за моря «все, чем для прихоти обильной торгует Лондон щепетильный и по балтическим волнам за лес и сало возит нам; все, что в Париже вкус голодный… изобретает для забав»… Тут, у Стрелки Васильевского острова, товары выгружались, осматривались, оценивались. С них взималась государственная пошлина, по-старорусски «мыт». Недаром и набережная, что тянется в этом месте за Невой по Петроградской стороне, именуется Мытнинской набережной. Многие гуляющие сегодня по ней думают, что это название происходит от слова «мыть», что «мытня» — это баня или прачечная. На деле же «мытней» несколько веков тому назад называли именно таможню, место, где налагался «мыт» — пошлина.

Часто очень трудно, иногда просто невозможно определить правильно на слух, откуда произошло название, что оно означает. Нужно очень хорошо знать и историю русского языка, и историю нашего народа, и самого города, чтобы правильно судить об этом.

Все ребята Ленинграда знают Моховую улицу: на этой улице находится ТЮЗ. Моховая лежит параллельно Литейному проспекту.

Но если каждому из нас ясно, что «Литейный» происходит от слова «лить» и, значит, от тех металлургических сталелитейных заводов, которые некогда стояли тут, возле Невы, между нынешними улицами Воинова и Чайковского, по нечетной стороне проспекта, то на первый взгляд кажется, что название «Моховая» скорее говорит о топографической особенности места: вероятно, тут было болото, «мшара», «моховая трясина». На деле же оказывается, что это совсем не так. Нынешняя Моховая на старых планах носит название «Хамовая». Слово это звучит странно, даже как-то грубовато. Что может значить такое имя?

Вспомним, что одна из старых улиц Москвы называется «Хамóвники». «Хамовник» — древнерусское слово, означающее «ткач», «человек, который занимается ткацким ремеслом». И в Москве, и в Петербурге в этих районах жили ткачи с ближайших «мануфактур», тогдашних заводов. Значит, наша «Моховая» означает: «улица ткачей, ткацкая».

Ленинград всегда, еще будучи Петербургом, был не только городом моря и моряков, он был и городом рабочих, мастеровых, городом промышленным. Это его лицо отражено и закреплено в именах его улиц.

В нашем городе есть Бумажная, Ватная, Прядильная, Стеклянная, Глазурная улицы. И если мы посмотрим, где они находятся, то увидим, что названия их возникли не случайно. Так, например, и Глазурная и Стеклянная расположены возле старого «Стеклянного завода», где теперь Фарфоровый завод. Рядом с ним есть и Фарфоровая и Фаянсовая улицы.

Дегтярная улица тянется от Невского проспекта в направлении Смольного и бывшего Смольного буяна. Там, на буяне, выгружалась и готовилась для нужд флота смола; весьма естественно, что неподалеку располагались и склады технического дегтя.

Чугунная улица находится в старом заводском районе Выборгской стороны. Старые справочники показывают, что на ней действительно были расположены строения металлургических заводов. Любопытно, что пересекает ее Лабораторное шоссе.

Пожалуй, самым неожиданным в этом роде является название одной из улиц, расположенных за Обводным каналом: «Альбуминная улица». «Альбумином» в химии именуется белок, сложное химическое вещество. Каким образом оно могло дать имя городскому проезду? Загадка разрешается очень просто: рядом с Альбуминной улицей издавна находились старые городские бойни. Различные вспомогательные предприятия при них, вероятно, выделывали разные химические препараты, в том числе и альбумин.

Есть у нас даже такие улицы, которые уводят в область теоретических наук. Таков Филологический (то есть языковедческий) переулок, упирающийся в Университетскую набережную Васильевского острова. Таков и переулок Зоологический, ведущий от проспекта Добролюбова к Биржевому мосту. Любопытно заметить, что примерно на равных расстояниях от концов этого переулка находятся: к западу — Зоологический музей Академии наук, к востоку — Городской зоологический сад, Зоопарк, а прямо во входные ворота Зоопарка упирается Зверинская улица.

Пройдут годы, и возможно, оба эти учреждения будут переведены на новые места. И наши потомки, только разбираясь в старых документах и планах, смогут установить, почему и когда переулок и улица получили такие необычные для улиц имена.

Точно так же нелегко будет после тех изменений в городском хозяйстве, которые, несомненно, к тому времени произойдут, решить, какие причины заставили другой городской проезд назвать Водопроводным переулком, хотя сейчас для нас это не составляет вопроса: он проходит как раз рядом с учреждениями городского водопровода.

На южной окраине города, возле путей Витебской дороги, имеется улица с летучим именем — «Воздухоплавательная». Рядом расположена и первая железнодорожная остановка Витебской дороги — «Воздухоплавательный парк». В наши дни даже само слово «воздухоплаватель» почти забылось: летающих людей мы теперь называем летчиками, реже — авиаторами. Но тот, кто, едучи в Пушкин на электричке, будет внимательно наблюдать окружающий пейзаж в правые по ходу пóезда окна, тот, миновав Обводный канал, скоро увидит поодаль силуэт странного здания, напоминающего стоящую прямо на земле высокую крышу, снабженную громадными воротами. Это старый эллинг; тут некогда, в самом начале века, стояли на причале первые русские дирижабли — «Лебедь», «Комиссионный» и другие. Рядом была расположена и «Воздухоплавательная школа». Все это отошло в прошлое, а название улицы и станции осталось и сохранится еще долгие годы, как бы сообщая будущим поколениям ленинградцев о прошлых судьбах этого городского района.

Интересны названия, связанные с той или иной ошибкой населения. Мы уже говорили о Зелениной и Моховой, которые было бы правильнее называть Зелейной и Хамовой. Но ими дело не ограничивается. Рядом с Васильевским островом, к северу, отделенный от него одной из трех Черных речек, протекающих в Ленинграде, лежит остров с суровым дореволюционным названием: «Голодай». Откуда и почему возникло это имя? Связано оно с какой-нибудь катастрофической голодовкой или же в нем отразилась вся нелегкая, полуголодная жизнь населения городской окраины в старое время? Оказывается, эти предположения лишь отчасти совпадают с истиной. На территории острова находились когда-то земли богатого петербургского купца, англичанина, по фамилии Холлидэй. Слово «холлидэй» по-английски значит «праздник». Но русское население окрестных мест по-своему поняло значение этой «веселой» фамилии. Вполне возможно, что рабочие, служившие у Холлидэя, были не слишком довольны его жалованием и продовольствием. Они превратили чужое слово в понятное всем русское «голодай»; казенное обозначение: «Остров Холлидэя» понемногу забылось и заменилось народным: «Остров Голодай». Постепенно это название-ошибка вошло в официальные документы, и потом уже никто не помнил купца Холлидэя. Остров Голодай, на котором погребены казненные Николаем Первым декабристы, только после революции был переименован в остров Декабристов. А среди населения его и сейчас нередко именуют Голодаем.

Другой такой случай произошел на Петроградской стороне. Там вдоль одного из переулочков тянулись в свое время земельные участки, принадлежавшие англо-шотландским выходцам, по фамилии Дункан. Городские власти обозначили небольшой проезд, не имевший особого имени, как переулок Дункана. Но народ затруднялся понять, что значит это «Дункан». Поэтому он превратил непонятное слово в другое, понятное. Переулок стал именоваться Дунькиным; обычно все же до самой революции его писали во всех справочниках, нарушая правила русской орфографии, как Дункин переулок: без мягкого знака.

Жизнь города проходит разные ступени. Кончается одна эпоха, наступает другая. Каждая из этих эпох наслаивает новые пласты на древнейшие городские названия. Порой бывает трудно, а то и невозможно установить, кто, когда и при каких обстоятельствах и почему дал эти имена тому или другому месту. Иногда уже много позже образуются целые сложные предания и легенды, будто бы объясняющие эти названия. Немало таких сомнительных объяснений связано, например, с именем «Васильевский остров». Ссылаются на некоего перевозчика Василия, работавшего на Неве, приводят другие догадки, но точного объяснения никто не знает, легенды остаются легендами. По сути дела, не имя объясняется этими преданиями, а наоборот, предания появляются потому, что народ хочет хоть как-нибудь истолковать себе непонятное для него имя. Примеров этому много.

Так, скажем, нынешний город Пушкин когда-то назывался Царским селом. Огромное большинство ленинградцев, хоть немного знающих историю наших пригородов, уверено, что так он назывался потому, что издавна был резиденцией русских царей, что там имелся царский дворец, и даже не один. На деле же это название возникло совершенно иным образом. На месте нынешнего Пушкина в начале XVIII века существовала шведская мыза, носившая финское имя «Саари-мойсе» — «Островная мыза». Позже это название было переделано на русский лад — «Саарская мыза» — «Саарское село». И лишь после того, как Екатерина Вторая, воздвигнув в «Саарском селе» дворец, поселилась там, слово «Саарское» превратилось в «Царское». В языкознании такие превращения, замена непонятного чужеязычного слова похожим на него русским называются «народной этимологией».

Бывает и так, что чужое слово оказывается просто неудобным для русского произношения и переделывается на другой лад. Около Пушкина, чуть ближе к Ленинграду, есть маленькая станция со странным именем Шушары. Не подумайте, однако, что это название дано в честь злой крысы Шушары из сказки «Золотой ключик» А. Н. Толстого.^[3] Это то же самое финское слово «саари» — «остров», еще раз переделанное на русский лад. В XVII–XVIII веках место это и деревня именовались «Суо-Саари» или «Суй-Саари» — «Болотный остров»; так и сейчас именуется небольшой островок в Финском заливе.

Многие ленинградцы знают дачное место Парголово, но очень мало кто может догадаться, что, возможно, слово это есть измененное финское название «Перкеле-ярви», то есть «Чертово озеро».

Так обстоит дело с большим числом старых имен. Многие из них вполне понятны нам, но нет ни исторических указаний, ни даже легенд об их возникновении. Конечно, немыслимо установить, когда именно и кто первый назвал «Песками» район Суворовского проспекта; назвал его народ. Найти прямого автора названия здесь также невозможно, как определить, кто именно сочинил народную песню, пословицу или поговорку.

Однако среди городских имен мы встречаем и другую группу, прямо противоположного характера. Это названия, данные уже в более поздние времена и, так сказать, совершенно официально.

Можно подробно проследить историю главной улицы нашего города и довольно точно выяснить, что сначала она была просто длинной просекой среди окружающего дремучего леса и носила название «Главной перспективы». Потом получила такое же официальное название «Невской перспективы». И лишь позднее, в XIX веке, уже окончательно превратилась во всем нам знакомый «Невский проспект» или просто «Невский». Теперь же мы (и на это стоит обратить внимание) так свыклись со словом «Невский», что нужно некоторое усилие, чтобы понять, что слово это — прилагательное, образованное от существительного «Нева».

Про громадное большинство названий наших улиц можно точно сказать, кто, когда и почему их придумал.

Мы издавна привыкли всему окружающему нас, будь то природа или поселения, давать имена в память о великих событиях или людях, заслуживающих общую признательность, славу. Посмотрите на карту мира: какое множество островов, проливов, рек, гор, озер связано с такими воспоминаниями! Мыс Челюскина, мыс Дежнева, остров Баранова, острова Октябрьской Революции, пик Ленина — все это названия-памятники, данные либо в честь путников, открывших тот или иной уголок мира, либо в память о военных событиях и великих людях.

Точно так же и городам, улицам, площадям, даже отдельным домам чаще всего даются имена, связанные с драгоценными воспоминаниями народа. Ленинград с этой точки зрения является огромным музеем, собранием мемориальных памятных досок, в большинстве своем связанных с людьми и событиями, имеющими прямое отношение к самому городу. Однако все множество этих имен необходимо, прежде чем рассмотреть, разбить на две части: данные до Октября 1917 года и после него. Между теми и другими великая разница.

В дореволюционном Петербурге названием улиц и площадей ведало царское правительство. Оно ничуть не было заинтересовано увековечить память событий и действительно великих людей из народа, тех, кто любил свой народ и по-настоящему служил ему.

Едва ли не единственной областью государственной жизни, которая в глазах правительства еще как-то заслуживала прославления, было военное дело. Но, конечно, даже вспоминая славные даты военной истории, тогдашние градоправители мало думали о русском солдате. Эта история казалась им скорее цепью громких генеральских имен. Только они заслуживали увековечения, да и то имена не тех военачальников, которых знал и любил народ, а главным образом тех «вояк», которые звенели шпорами при дворе, помогали царю держать в повиновении простых русских людей.

Нужны были поистине необыкновенные заслуги, блестящая слава, чтобы полководец удостоился великой чести и какая-нибудь улица оказалась названной его именем.

Суворовский проспект на далеких от центра Песках; маленький Румянцевский сквер на Васильевском острове да Александро-Невская площадь и улица на далеком конце Старо-Невского проспекта — вот, пожалуй, и все, чем царское правительство почтило память трех славных русских воинов. Да и то Александр Невский вспоминался в этом названии не как замечательный полководец, а главным образом как «святой», в честь которого был построен богатый монастырь — лавра.

Значительно большее число улиц названо в память знаменитых сражений прошлого. Бородинская улица на Загородном напоминает «про день Бородина». Забалканский (ныне — Московский) проспект был назван в честь трудных кампаний русской армии, освобождавшей южных славян от турецкого владычества. Были в Петербурге улицы: Березинская, имя которой связано с бесславным концом Наполеоновской армии, Артурская, получившая название после героической, хотя и несчастной обороны Порт-Артура в японскую войну 1904–1905 годов.

В дореволюционном Петербурге было множество объектов, носивших царские имена: два Александровских проспекта и улица, Александровский мост, Александровская колонна… Имелись тут и бесконечные Николаевские: железная дорога и вокзал, улица (ныне — Марата), набережная Невы на Васильевском острове и мост (теперь — Лейтенанта Шмидта), военное училище и прочее, и прочее, и прочее…

Но то хоть были цари; а кто такие, спрашивается, были Плуталов, Шамшев или тот самый, насмешивший девочек, Бармалеев, в честь которых названы маленькие улочки Петроградской стороны и других районов города? Не знаем, не помним.

«Апраксин рынок» на Садовой вовсе не увековечивает память знаменитого флотоводца петровских времен, Федора Матвеевича Апраксина. В справочнике говорится: «Назван по фамилии владельца зданий графа Апраксина, получившего их в наследство от своей бабки, графини Разумовской».

Сохранившийся до нашего времени на левом берегу Невы Палевский проспект стал им только потому, что вдоль него были расположены участки некоего Кондратия Паля, богатого фабриканта и заводчика.

До сих пор в нашем городе есть бесчисленное множество улиц, улочек и переулочков, в названиях которых еще живет последний след людей никому не дорогих, никому не любопытных, ничем не примечательных, а только богатых.

Таковы улицы Крестовского острова — Белосельская, располагавшаяся на землях князей Белосельских-Белозерских, Эсперова. Таковы Горсткина улица у Сенного рынка, пригородные станции Ланская (были графы Ланские), Кушелевка, Левашово, Бернгардовка. Память обо всех этих людях давно уже стерлась, остались только названия, которые даже неинтересно и расшифровывать.

На Охте, уже на окраине города, есть речка, название которой звучит совершенно неожиданно. Это речка Оккервиль. Спросите у десяти своих друзей, в какой стране такая речка может течь, и они наверняка укажут вам на Англию или на Ирландию. «Собака Баскервилей», «Кентервильское привидение», «Оккервиль», — пахнет далеким Западом!

Надо произвести довольно сложные изыскания, чтобы обнаружить, что в XVIII веке возле этой речки имелась мыза, принадлежавшая полковнику шведской армии, господину Оккервилю. Кости его внуков давно уже истлели в земле, а имя «Оккервиль» все еще звучит среди жителей Охты.

В данном случае оно даже не изменилось, не превратилось, как фамилии Холлидэя в Голодай и Дункана в Дунькин переулок.

Улицы, названные именами великих русских художников, поэтов, музыкантов, попадались столетие назад редко, совсем редко. До 1917 года в Петрограде были улица Глинки, улица Гоголя, улица Жуковского, Пушкинская улица (узенькая второразрядная уличка с еле заметным, похожим на куклу, памятником на ней), Лермонтовский проспект; на Выборгской стороне была улица знаменитого врача Боткина (так же, как больница «Боткинские бараки», за Московским вокзалом); набережная, названная в честь прославленного хирурга Пирогова. Но все это редкие исключения. Самая мысль об увековечении истории города и памяти его славных граждан в названиях проездов и площадей мало кого занимала.

Положение резко изменилось после Октябрьской революции.

В 1917 году наш народ стал одним из народов великого и свободного содружества наций — Советской республики, а позднее — Советского Союза. В жизни Ленинграда произошли грандиозные перемены. Они, естественно, отразились и на топонимике его. Наши улицы теперь громко возглашают народную славу во всех областях жизни советского народа. Их имена служат как бы вехами, напоминающими важнейшие события в жизни города, неизгладимыми памятками, рассказывающими о жизни и деятельности его великих сынов.

Нередко случается так, что имя, данное той или другой местности, улице, заводу, фабрике по самому ничтожному поводу, постепенно приобретает совсем новое, грозное или славное значение: таким его делает история, пролетающая над ним.

У нас есть славные имена «путиловцев», «лесснеровцев», «обуховцев». Так с гордостью именовали себя лет тридцать назад стойкие воины революции, питерские пролетарии, рабочие заводов Путилова, Лесснера, Обухова. В начале Великой Отечественной войны московские рабочие, обращаясь к ленинградцам, назвали их именно этими старыми именами: с каждым из них связались самые незабвенные страницы нашей истории. И сейчас мало кто помнит Павла Обухова, основателя огромного петербургского завода. Нам важно другое: от этой фамилии родилось название, прогремевшее по всему миру.

Даже сегодня, когда Обуховский завод давно уже так не называется, улица, ведущая к нему, носит имя проспекта Обуховской Обороны, в память жестокого боя — первого уличного сражения, данного тут в 1901 году рабочими завода царской полиции и войскам.

Выборгская сторона получила свое имя просто потому, что с нее начиналась дорога, ведущая на Выборг, — Выборгское шоссе. А для нас теперь слова «Выборгская сторона» звучат как могучий призыв к мужеству, стойкости, как напоминание о благородных борцах за революцию.

Рядом с такими названиями мы встречаем во всех районах города улицы, площади, мосты, уже сознательно названные в память о великих людях и замечательных событиях истории и революционной борьбы.

Мост Лейтенанта Шмидта, самый нижний по Неве, самый близкий к морю, напоминает о герое-офицере, нашедшем в себе мужество в дни первой русской революции встать на сторону народа и гордо погибнуть во славу будущего.

Очень большое число городских названий связано с героическими днями 1918–1919 годов, с теми моментами в истории, когда враг приближался к непокорному городу на Неве, но был разбит и уничтожен революционным народом под водительством коммунистической партии, по планам, выработанным Лениным и его соратниками.

Вот параллельно Невскому проспекту идет улица Ракова. Она говорит нам о подвиге славного сына народа, комиссара красноармейской бригады, товарища Ракова. В ночь с 28 на 29 марта 1919 года товарищ Раков, преданный изменниками, был окружен врагами в деревне Выра у станции Сиверская и, не желая сдаваться живым, в горячем бою приберег последний патрон для себя.

Улица и трамвайный парк Блохина на Петроградской стороне, Дом культуры имени Капранова на Московском проспекте, многие другие проезды, заводы, учреждения Ленинграда носят имена вышедших из народа героев и тружеников этих горячих лет.

Есть имена всем хорошо известные, которые прямо и непосредственно говорят нам о событиях Октября, славят величайших людей советской страны, напоминают нам отдельные эпизоды из их славных жизней, связанные так или иначе с нашим городом. Улица Восстания, начинающаяся от площади Восстания, площадь Революции на Петроградской стороне, рядом с Кировским мостом, десять Советских улиц на бывших Песках, длинный ряд Красноармейских улиц у Варшавского вокзала — все они повествуют о создании советской власти и борьбе за нее.

Проспекты Фридриха Энгельса и Карла Маркса, улица Ленина, Кировский проспект увековечили славнейшие из славных имена учителей и вождей народа. В нашем городе есть улица Ленина; здесь Владимир Ильич жил сразу по приезде в Россию в 1917 году; есть у нас и переулок Ильича, у Загородного — в конце улицы Дзержинского; он назван так потому, что здесь помещалась некогда одна из квартир того, кого суровые рабочие называли теплым и почтительным словом-отчеством — Ильич.

Десятки и сотни наших улиц носят имена прославленных героев гражданской и Великой Отечественной войн.

Вот на Петроградской стороне улица Талалихина напоминает о смелом летчике-комсомольце Викторе Талалихине. Он первый на воздушных подступах к Москве, обрушившись из облаков на фашистский бомбардировщик, таранил его винтом своего самолета, сбил на землю, как бывало соколы во время охоты сбивали одним ударом медленных коршунов. В тот раз он благополучно приземлился на своем аэродроме.

Виктор Талалихин погиб как герой в 1941 году.

А улица Смолячкова на Выборгской? Снайпер Феодосий Смолячков во время Великой Отечественной войны смело сражался на Ленинградском фронте; о его подвигах рассказывали легенды. Улица его имени хранит память о нем в самом городе; а на Карельском перешейке за Зеленогорском есть поселок, который зовется сейчас — «Смолячково».

А есть и другой ряд городских имен, — тех, что увековечивают память людей науки, культуры, искусства, жизнь которых так или иначе, частью или полностью была прямо связана с нашим городом.

Есть у нас, скажем, улица Гоголя. Спрашивается, — почему именно этот сравнительно небольшой городской проезд заслужил честь именоваться так, в память одного из величайших русских писателей?

Пройдите по правой стороне этой улицы, внимательно оглядывая ее дома. Между улицей Дзержинского и проспектом Майорова вы заметите на одном из небольших старых домов мраморную мемориальную доску. Здесь жил и работал автор «Ревизора», гениальный создатель «Мертвых душ». По этой именно причине бывшая Малая Морская была переименована в улицу Гоголя.

На параллельной ей улице, на бывшей Большой Морской или просто Морской, вы тоже можете отыскать памятную доску. Тут проживал в сороковых годах прошлого века великий публицист, страстный борец за свободу — Александр Иванович Герцен. Удивительно ли, что улица, по которой ходил он так часто, названа теперь в его честь улицей Герцена!

Есть в Ленинграде тихая улочка имени академика Павлова (бывшая Лопухинская); в конце ее вы можете разыскать научное учреждение, во дворе которого находится странный «памятник»: на высоком пьедестале сидит бронзовый пес. Здесь помещался институт экспериментальной медицины. Делая замечательные опыты на собаках, великий физиолог совершил тут открытия, во многом перестроившие науку о нервной деятельности организма, о работе мозга живых существ. По его желанию и была воздвигнута здесь любопытная статуя-монумент неведомому псу, «отдавшему жизнь», так сказать, для торжества науки.

Неподалеку от улицы Павлова проходит параллельная ей улица Попова (бывшая Песочная). Здесь высится здание Электротехнического института имени В. И. Ульянова-Ленина, в котором долго работал А. С. Попов, изобретатель радио. Да как раз сравнительно недалеко находится и одна из крупнейших наших телевизионных станций.

Блуждая по нашему городу и вчитываясь в названия его улиц, начинаешь постепенно все яснее понимать, сколько светлых умов, гениальных художников, поразительных мастеров техники жило в его стенах, трудилось и училось здесь.

Здесь половину своей жизни провел гениальный помор — Михаил Ломоносов. Здесь, по тем же плитам набережных возле университета, по которым размашисто шагал он в XVIII веке, быстрой походкой проходил сто лет спустя человек в черной разлетайке — русский гений — Дмитрий Иванович Менделеев. Недаром ближняя улица называется теперь: Менделеевская линия.

Пройдите по Лермонтовскому проспекту, поглядите сквозь чугунную решетку на памятник одному из величайших поэтов нашей Родины, стоящий в сквере перед военным училищем, где когда-то учился Михаил Юрьевич Лермонтов. Остановитесь над широким разливом Невы между Ростральными колоннами на новой Пушкинской площади; здесь когда-то и сам Пушкин стоял так же, как вы, смотрел на «Невы державное теченье», на «береговой ее гранит», вспоминая прошлое родной страны, мечтая о ее будущем.

На углу улицы Некрасова и Литейного проспекта — дом, где жил поэт-борец. Вот его окна, а точно напротив них, на другой стороне Литейного проспекта, — огромное казенное здание с роскошным подъездом; во времена Некрасова его занимал один из вельмож тогдашней России. Именно у этого подъезда увидел поэт жестокую сцену холуйской расправы с пришедшими из далекой деревни крестьянами-ходоками; именно в этой квартире, за этими окнами написал Некрасов свое пламенное стихотворение «У парадного подъезда».

В нашем городе жили, творили, страдали, радовались Белинский и Чернышевский, Добролюбов и Писарев, Глинка и Чайковский, Мусоргский и Римский-Корсаков. Великие зодчие сооружали его здания, гениальные художники расписывали его стены.

Талантливый народ наш создал все это. Так разве не справедливо, если теперь наши улицы и площади, проспекты и мосты будут называться именами его героев, вождей, ученых и художников?

Таких имен со времени революции становится все больше и больше. Изучайте их, знайте их, цените их! По ним, как по издалека видным вехам, можно судить об истории нашего города и всей нашей страны.

Вам нужно во что бы то ни стало попасть от Нарвских ворот к стадиону имени С. М. Кирова: там футбольный матч. Расстояние не маленькое — километров пятнадцать. Как добраться? Да как хотите: вы ведь живете в громадном городе. Выходите на улицу — глаза разбегутся от возможностей. Здесь забирает публику троллейбус, подальше — трамвай. Остановка автобуса — вон у того сквера. Если вы опаздываете, — к вашим услугам метро: за 12 минут оно преодолеет половину пути, и вы выиграете немного времени. Наконец у Дома культуры — шесть новеньких «Побед» с шашками на кузове — стоянка такси. При желании и надобности можно прибегнуть и к их помощи. Так или иначе, — минут за сорок вы доедете до места.

А вот как от тех же Нарвских ворот стали бы вы путешествовать на Стрелку Крестовского острова пятьдесят лет назад? В 1907 году — ни трамваев, ни троллейбусов, ни автобусов… Вам предстояло бы одно из двух: либо, подобно пилигриму, отправиться туда пешечком, либо же «сесть на извозца» и трястись два часа с лишком. «На извозца?» А что это такое?

Давайте же поговорим здесь о них, о добрых, старых, давно забытых «ваньках», о питерских извозчиках.

Да, конечно, больше всего в Петербурге было именно извозчиков; по подсчетам знатоков, тут тарахтело по булыжной мостовой не менее ста тысяч различных упряжек. Извозчики были «легковые» и «ломовые». Разница между ними такая же, как между легковыми такси и грузотакси. Обычный легковой извозчик, или попросту говоря ванька, выезжал на промысел в ободранной пролетке, на литых резиновых, а то и на железных шинах. Тощая лошаденка в оглоблях еле трусила по булыжной мостовой. На козлах восседал, закутавшись в старый армяк, подпоясанный красным поясом, ее «автомедон» — водитель. Очень редко он был собственником своего выезда; гораздо чаще работал «от хозяина»: и лошадь и экипаж были чужими. В дождь и в пургу, в сорокаградусный мороз и в летнюю жару трясся ванька по улицам с рассвета и далеко за полночь, мерз и промокал до нитки, поджидая седока. Его гоняли от барских подъездов хриплоголосые городовые и сердитые дворники. Задорные мальчишки дразнили его, крича: «Эй, извозчик! Вокруг тумбы без поворота сколько возьмешь?» И в кои-то веки попадался седок, который прежде всего начинал с ним яростно торговаться.

— Извозчик, — кричал насквозь промокший наниматель где-нибудь на Литейном, — на Петроградскую сторону… угол Большого и Введенской!

— Четвертак положите? — осведомлялся ванька. Четвертак означало четверть рубля, двадцать пять копеек.

— С ума сошел, болван! — слышал он в ответ. — Пятиалтынный (то есть пятнадцать копеек) — красная цена!

— Помилуйте, барин… Где это видано, — пятиалтынный! За двугривенный пожалте-с!

Барин давал семнадцать копеек, извозчик спускал до девятнадцати. Наконец они приходили к согласию. Нелегка была извозчичья жизнь. Лучше всего, пожалуй, она описана у Чехова.

У извозчика Ионы Потапова огромное горе: только что умер его сын, единственная надежда старика. Кому рассказать об этой беде? Он заговаривает с седоками… «Поезжай, поезжай, — говорит один, — эдак мы и до завтра не доедем». — «Все помрем, — вздыхает другой. — Ну, погоняй, погоняй…» И вот ночью, в конюшне рассказывает Иона о своем несчастье единственному другу — кляче, которая таскает за собой его санки.

«Пьет, как извозчик», «Груб, как извозчик» — любили говорить в те дни люди из другого мира. «Ты что, извозчиком хочешь стать?» — пугали родители ленивых детей.

Рядом с ваньками, с гортанным криком: «Па-ди, берегись!» — летели по центральным улицам «лихачи» на великолепных рысаках. Там, где ванька запрашивал четвертак и не получал его, лихач без всякого спора зарабатывал синенькую (пять рублей). У него была отличная коляска или легкие саночки с медвежьей полостью; на оглоблях горели электрические фары. У самых роскошных сзади, на поясе, для удобства пассажира были даже подвешены небольшие часы. Отличный конь под плетеной сеткой дышал паром сквозь резиновые кружки удил. Лихач картинно сидел на козлах, широко разведя локти, натянув синие или красные, тоже плетеные, возжи. У него была круглая шапка «под бобра», хороший синий тулуп, окладистая борода, самодовольное лицо. Это был кулак среди извозчиков. Ваньки завидовали ему и ненавидели его.

Досадовали они также и на «веек».

Когда наступала масляная неделя, в Петербург из окрестностей со всех сторон приезжали «вейки» — пригородные крестьяне-финны на лохматых маленьких лошаденках, запряженных в самые разнокалиберные сани, дровни, розвальни…

Слово «вейка» по-фински означает нечто вроде «земляк, товарищ». Вейка, молчаливый и спокойный, как все финны, важно сидел на козлах в меховом треухе, с трубкой в зубах и, куда вы его ни нанимали, называл всегда одну цену — «рицат копеек». Но зато дуга его лошаденки, ее грива, а порою и хвост были украшены цветными ленточками и бумажными розанами; под дугой и на оглоблях висели медные бубенчики и колокольцы… Вейка ехал по Васильевскому острову, а на Петербургской стороне уже был слышен веселый звон. И понятно, что на маслянице все ребята тех дней клянчили неотступно: «Мам, поедем на вейке! Па-ап! не бери извозчика! Хочу на вейке!»

Легковые извозчики возили «седоков», а груз транспортировали ломовые. Огромные дроги — «качки» — на полутораметровых колесах, окованных тяжелыми, с палец толщиной, железными шинами, тащили могучие мохноногие «ломовые» лошади-битюги. У них были пудовые расписные дуги, ременные сбруи, украшенные множеством медных блях и кожаных кистей. Извозчики подпоясывались длиннейшими разноцветными кушаками.

Бесконечными обозами, голова в голову, следовали они по всем окраинным улицам города. На Николаевском, на Литейном мосту «ломовые качки» шли непрерывным потоком. Грохот от колес стоял такой, что оглушал только что прибывшего в город человека. Пара хороших битюгов могла без труда увезти на качке столько же груза, что и нынешняя грузовая машина.

Вот что заменяло в дореволюционном Петербурге наши современные такси и грузотакси. А как обстояло дело с трамваями, автобусами, троллейбусами? Очень просто: их вовсе не было. Их место занимала конка.

Что такое конка? Это большой, метров восемь в длину, металлический вагон, выкрашенный в темно-синий цвет. Он катится по рельсам, как наш обыкновенный трамвай. Внутри вагона тоже, как в трамвае: две продольные скамьи. Кондуктор с рулончиком билетов на груди получает плату. Вечером тускло мерцают маленькие керосиновые фонарики; один из них прикреплен на лацкане кондукторской шинели, чтобы тот мог рассмотреть хоть что-нибудь. Похоже на трамвай, только темный, медленный, древний.

Но выйдите на площадку — ой нет, совсем не похоже! С задней площадки на крышу ведет винтовая лесенка. Там тоже две длинные скамьи спинками друг к другу. Заплатив вдвое дешевле, вы можете ехать здесь, на «империале» конки, посиживая на чистом воздухе и поглядывая на улицы сверху. Это довольно приятно в ясную летнюю погоду, а вот в дождь или мороз… И все же империалы всегда полны: билет-то стоит дешевле.

Трамвайный вагон нашего времени влечется мотором мощностью в десятки лошадиных сил. Конку тащили обычно две тощие «лошадиные силы» — гнедые, вороные или другой масти. Управлял ими вожатый — кучер — при помощи самых обыкновенных возжей и кнута. Но тут же на незастекленной, открытой площадке был укреплен перед ним и настоящий тормоз — изогнутая рукоятка, наверху которой висел еще сигнальный колокол.

Вращая рукоятку, можно было остановить вагон, не прибегая к обычному кучерскому «тпррр!» А нужен ли был такой тормоз? Подумайте сами…

Вы едете с Выборгской стороны на Литейный. Пока конка катится по ровному месту, все идет хорошо. Но приближается мост, а каждый мост подобен горке, пусть и не слишком высокой. Опытом установлено: четвероногие двигатели не могут вдвоем втащить на ее вершину тяжелый и высокий вагон. Как же быть? Все предусмотрено. Из особой загородочки, расположенной поодаль, специальный человек выводит к остановившейся конке дополнительную «лошадиную силу», особенно унылого вида, с особо резко выступающими на боках ребрами. На ней уже надет хомут с постромками, прикрепленными к специальному вальку с крюком. Эта дополнительная сила быстро впрягается в вагон «на пристяжку»; кучер взмахивает кнутом, и трамвай начала XX века, поскрипывая, ползет на пологую гору моста.

Верхняя точка достигнута. И тут — новая беда: громадная повозка начинает катиться вниз, грозя раздавить собственные «моторы». Вот и пригодился тормоз. Кучер звонит в колокол, крутит рукоятку… Вагон неторопливо спускается вниз — его колеса сильно прихвачены колодками. Внизу еще одна остановка. Пристяжную лошадь отводят за такую же загородку. На морду ей надевают торбу с овсом, в ожидании встречной конки, а переваливший через мост вагон, расцвеченный женскими платьями и пестрыми зонтиками на крыше, звеня и гремя, продолжает свой путь.

Неспешен и нетороплив был этот удивительный вид транспорта: но, представьте себе, газеты того времени были полны заметок об опасности уличного движения:

Современный ленинградец ума не приложил бы, как можно попасть под еле движущуюся по рельсам синюю черепаху. У каждого свои представления о быстроте движения.

Рельсовый путь конных железных дорог был в основном одноколейным. Местами устраивались разъезды со стрелками, и пассажиры терпеливо ждали, сидя внутри вагона или на империале, пока в конце улицы не покажется встречный «поезд».

Такими были обычные конки. Летом на пути выпускались и другие: открытые вагоны с развевающимися на ветру полосатыми занавесками. В таких конках скамейки стояли не вдоль, а поперек, а подножки устраивались вдоль всего вагона. Встав со своего места, вы могли тут же сойти на мостовую.

Вот какой была конка XX века, потешная предшественница теперешних трамваев, автобусов, троллейбусов.

Предшественница трамвая? Это не совсем точно. В Петербурге лет шестьдесят назад имелся один маршрут электрического трамвая, но вы знаете, где он был проложен? Один конечный пункт его лежал на набережной возле Адмиралтейства, другой — на Петербургской стороне за Невой. Вы не удивляетесь? Видимо, трамвай ходил по двум мостам — Дворцовому, через Большую Неву, и Биржевому, через Малую. Очень хорошо, но дело в том, что в те дни никакого Дворцового моста в этом месте города еще не было. Вот в этом-то все и дело.

Трамвай ходил прямо по самой Неве. Маршрут был сезонным: ежегодно, когда могучая река покрывалась толстым зимним льдом, а зимы в начале века были суровыми, по метровой ледяной коре настилались шпалы, прокладывались рельсы, и два маленьких вагончика начинали весело бегать по широкому гладкому полю между Крепостью, Дворцом и Биржей. Они не походили на наши большие трамваи: над крышами у них возвышались не дугообразные бугеля, а шесты, похожие на те, что теперь установлены на троллейбусах.

Пассажиры смотрели в окна на огромные проруби — майны, из которых хмурые бородачи выволакивали на мокрых дровнях голубовато-зеленые призмы невского льда: нынешних хладокомбинатов еще не было, замораживать продукты твердой углекислотой не умели, холодильники были совершенной редкостью, и бесчисленные ледники города заблаговременно снабжались только естественным льдом с самой Невы.

Раз уж мы начали говорить о разных видах транспорта старого Петербурга, придется упомянуть, что наряду с обыкновенной конкой работала тогда и другая конка — паровая. Странное это сочетание слов — «паровая конка», «паровая конная железная дорога»! А впрочем, говорим же мы — «зеленые чернила», и никого это не удивляет.

Паровую конку тащил по улицам, заняв место кляч, забавный, кубической формы, паровозичек. Он очень мало походил по виду на обычные железнодорожные паровозы: вагончик с котлом в середине, с топкой в задней части и с открытой площадочкой впереди, на которой, обдуваемый всеми ветрами, стоял вожатый-машинист. Наверху из крыши торчала коротенькая труба, валил густой угольный дым, все — честь честью. Но вот привычного гудка или свистка у этого локомотива не было, а если и был, то в ход его обычно не пускали. Под рукой у машиниста имелась точно такая же тормозная рукоять, как у кучера конки, и на ней хитроумно устроенный колокол, язычок которого бился вправо и влево, когда вожатый двигал вверх и вниз коротенькую медную муфточку — ручку.

В городе действовали две линии таких паровых конок; одна начиналась на Сампсониевском проспекте (теперь проспект Карла Маркса) и тянулась в Лесной до Круглого пруда, сейчас уже не существующего. Другая соединяла площадь у Николаевского (Московского) вокзала с далекой деревней Мурзинкой, за Обуховским заводом, на восточной окраине города.

Шипя, окутываясь клубами пара, роняя на мостовую горячий шлак из топок, тащили эти паровички по хмурым окраинным улицам между бесконечными корпусами заводов, пустырями и «огородными местами», трактирами и полицейскими участками поезда из трех или четырех обыкновенных коночных вагонов, зимой закрытых, летом открытых, но только выкрашенных не в синий, коночный, а в темно-зеленый цвет. В них ехала далеко не аристократическая публика; ехали рабочие на далекие заводы то в дневную, то в ночную смену; ехали мелкие чиновники, живущие в глухих переулках Выборгской или бог знает где, в селе Смоленском… И когда, навстречу поезду или догоняя его, по мостовой проносился на жарко дышащем жеребце-лихаче или в собственном выезде какой-нибудь гвардейский офицер, делец в шелковом цилиндре и тысячной шубе или юный лицеист в шинели и расшитой треуголке, — странно смотрели тогда друг на друга эти люди из двух разных миров: то ли с глубоко спрятанной ненавистью, то ли с презрением, то ли со страхом… Два города жили тогда в одном, два Петербурга рядом. И с каждым днем приближалось время, когда они должны были столкнуться в решительном смертельном бою.

Нельзя сказать, что ночь сгустилась; просто стало чуть серебристее вокруг. Люди, подходившие к мосту, вдруг заторопились… Но голос уже сказал в рупор: «Движение закрыть! Движение закрыть!» Кое-кто успел перебежать. Сторожа мостовой охраны перегородили полотно моста рогатками. На них зажглись строгие красные фонарики. Кончено, опоздали.

Трамваи остановились на подступах к мосту. Машины — одни разворачивались и с ходу уносились к соседнему мосту, другие огорченно приглушали моторы и замирали в ожидании.

На сгрудившихся посреди Невы судах началась перекличка, оживленное движение.

Послышалось глухое низкое жужжание, и почти в то же мгновение раздался звонкий лязг. Средний пролет моста раскололся надвое. Обе его половины — громадные площади асфальтовой мостовой — целиком со столбами трамвайной сети, с проводами, с рельсами — начали медленно становиться дыбом, раскидываться в разные стороны. И вот уже они стоят вертикально с торчащими вбок трамвайными столбами на высоте шестиэтажного дома, а между ними глубокая бездна ночной Невы…

Где-то, над самой водой, вспыхнул луч прожектора; и, освещенный им, медленно, осторожно увлекаемый буксиром, начал втягиваться в образовавшееся пространство между каменными быками голубовато-серый корпус первого, поднимающегося вверх по течению, корабля. Мост разведен.

Мы стояли завороженные этим торжеством мощной силы человеческого разума, величием нашей техники.

Ждать, пока движение откроется, надо было не меньше часа. Жителей Петербурга нередко называли людьми суховатыми, чопорными. Может быть, это так и было; ленинградцы, наоборот, народ общительный и живой. В мягком сиянии белой ночи зажглись огоньки папирос, послышался молодой смех, начались негромкие разговоры.

— Пора на юг, в отпуск, — сказал кто-то.

Спокойный голос ответил.

— Ну что ж, кто хочет, пусть едет на юг. Что касается меня, то мой отпуск я провожу здесь.

— Никуда не уезжаете? — удивился собеседник.

— Наоборот, я приезжаю сюда, в Ленинград. Туристов тянут к себе дальние дороги, альпинистов — горы… Я — мостовик. Строю мосты и люблю их. А где вы найдете столько мостов, как тут, в вашем городе? Замечательная коллекция мостовой техники, история мостов, да и просто само зрелище их уже доставляет наслаждение.

Он заговорил с таким жаром, с такой любовью к своему делу, что люди придвинулись, стали слушать.

Когда человек говорит о том, что он хорошо знает и любит, это всегда интересно. После этой белой ночи многие, наверно, стали внимательнее приглядываться к мостам нашего города, а кое-кто, возможно, заинтересовался ими всерьез.

Эльф — река (шведск.)

«Стогны» — по-древнерусски — означало «площади».

Очень возможно, что, наоборот, писатель А. Толстой, живший долго в городе Пушкине, нашел название Шушары подходящим для крысиного, шуршащего имени и ввел его а свою чудесную сказку.