Это случится в дни, отстоящие от нашего времени примерно на десять тысяч лет. Я поведаю вам историю о парне, девушке и их любви.

Теперь же, пока я еще не начал свой рассказ, замечу, что ни одно из сделанных выше утверждений не является истинным. Парень был совсем не таким, каким обычно мы, вы и я, представляем себе молодого человека — хотя бы потому, что ему стукнуло сто восемьдесят семь лет. Девушка тоже, строго говоря, не могла считаться молодой женщиной — правда, по другим причинам. И привычное для нас мнение о любовной истории как о чем-то, описывающем возвышенную страсть, направленную на овладение предметом своих желаний и совпадающую с естественным человеческим инстинктом к продолжению рода, в данном случае является совершенно неверным. Если вы не примете сейчас эти факты к сведению, можете не трудиться читать эту историю дальше. Но если вы сделаете усилие, то, возможно, обнаружите, что она под завязку набита смехом, слезами и сентиментальными чувствами; другое дело — покажутся ли вам все эти материи интересными или нет. Теперь о девушке. Причина, по которой она не могла считаться девушкой, заключается в том, что она была мужчиной.

Представляю, с каким возмущением вы отпрянули от страницы! Говорите, какого черта вам навязывают историю о паре педиков? Успокойтесь. Тут нет никакой клубнички, предназначенной для избранного круга любителей подобного чтива. Увидев эту девушку на самом деле, вы вряд ли смогли бы предположить, что она имеет какое-то отношение к мужскому полу. Груди — две, воспроизводящие органы — женские. Округлые бедра, лишенное растительности лицо, отсутствующие надглазничные доли. По внешнему виду вы бы совершенно определенно признали в ней женщину; правда, вы затруднились бы ответить, женщиной какой расы или народа она является. Вас наверняка смутил бы ее хвост, шелковистая шерстка и жаберные щели позади ушей.

Теперь вы опять возмутитесь. Не стоит, мой друг, клянусь вам! Это была девочка хоть куда, и если бы вы провели с ней в комнате часок наедине, то — уверяю вас! — вы продали бы дьяволу свою бессмертную душу, чтобы заполучить ее в постель. Дора — мы будем звать ее так (ее настоящее имя полностью звучало следующим образом: омикрон-Дибейз седьмая группа — раздел С Дорадус 5314, причем последняя часть содержала цветовую спецификацию, отвечающую одному из оттенков зеленого), — Дора, повторяю, была женственной, милой и очаровательной. Однако, как я предполагаю, на этом не кончались ее достоинства. Она была, выражаясь в понятных нам терминах, танцовщицей. Ее искусство требовало высокого интеллекта, глубочайшей компетентности и, одновременно, больших врожденных способностей и постоянной тренировки. Пожалуй, я мог бы описать эти танцы, происходящие при полном отсутствии тяготения, как чарующую смесь акробатики и классического балета с неким оттенком эротики. Этот оттенок, можете не сомневаться, являлся чисто символическим; но, как вы знаете, почти все в области секса носит условный характер — кроме, вероятно, болезненной привычки эксгибиционистов обнажаться в публичных местах. Одним словом, когда Дора танцевала в эти Миллионные Дни, у людей, которые смотрели на нее, учащалось дыхание; и вы тоже не составляли бы исключения.

Теперь выясним, что же общего у нее было с сильным полом. Никого из тех, кто приходил полюбоваться ее искусством, не трогало, что в генетическом отношении она являлась мужчиной. Будь вы среди зрителей, вас бы это тоже совершенно не волновало, потому что вы просто ничего бы не знали. А чтобы установить этот факт, вам следовало взять пробу ее плоти, поместить под электронный микроскоп и обнаружить в ней мужские ХY-хромосомы. Обладая сложнейшей техникой, о которой мы, естественно, пока не имеем никакого представления, люди эпохи Миллионных Дней могли сделать заключение о будущих способностях и склонностях детей задолго до их появления на свет — а точнее, в тот момент, когда растущая яйцеклетка становится свободным бластоцитом — и они, естественно, учитывали эти склонности. Разве мы поступаем не таким же образом? Если мы обнаруживаем у ребенка способности к музыке, мы даем ему соответствующее образование. Если они находили у ребенка способности к существованию в женском облике, они делали его женщиной. Так как секс был давно отделен от функций по воспроизводству потомства, подобная операция являлась сравнительно простой и не влекла за собой никаких — или почти никаких — проблем.

Что значит, «почти никаких»? Ну, скажем, не более тех угрызений совести, что мы испытываем, пломбируя зубы и нарушая тем самым божественную волю Творца, создавшего их столь несовершенными. Или когда мы стараемся исправить дефекты нашего слуха с помощью слухового аппарата. Отвратительно звучит? Ну, тогда посмотрите внимательнее на первого же пухлого малыша, который вам встретится, и представьте себе, что он может стать Дорой; взрослые особи с мужскими генами, но соматически, телесно похожие на женщин, не являются исключением и в наше время. Случайности, влияющие на формирование плода в матке, иногда деформируют генетические схемы наследственности. Различие заключается в том, что у нас это происходит случайно и мы узнаем о подобных фактах в тех редких ситуациях, когда удается их подробно изучить; люди же Миллионных Дней делают это часто и целенаправленно, стремясь добиться нужных им результатов.

Ну, пожалуй, достаточно о Доре. Вас только еще больше смутит, если я добавлю, что она была семи футов ростом и благоухала подобно арахисовому маслу. Давайте начнем нашу историю.

В один из Миллионных Дней своей эпохи Дора выплыла из дома и нырнула в трубу транспортера, где быстрый поток воды подхватил ее, вынес на поверхность и выбросил в ореоле брызг прямо на эластичную платформу, которая была… ну, назовем это ее репетиционным залом.

— О, черт! — воскликнула она в прелестном смущении, свалившись, после тщетной попытки сохранить равновесие, прямо на какого-то незнакомца, которого мы будем называть Доном.

Таким забавным образом они познакомились. Дон как раз отправился подновить свои ноги, и мысли его были весьма далеки от поисков любовных приключений. И вот, рассеянно шагая по причалу для субмарин, он внезапно оказывается промокшим до нитки, а потом обнаруживает в своих объятиях девушку, прелестней которой он никогда не видел.

— Ты выйдешь за меня? — спросил он с полной уверенностью, что они созданы друг для друга.

— В среду, — нежно проворковала она, и ее обещание было подобно ласке.

Дон был высокий, мускулистый, бронзовокожий — одним словом, парень, который способен взволновать девушку. Мы станем называть его для краткости Доном, хотя он являлся Доном не более, чем Дора — Дорой; отметим, что его полный идентификатор включал имя Адонис, подчеркивающее излучаемую им мужественность. Его персональный цветовой код 5290 был сдвинут в голубую область спектра всего на несколько ангстрем сравнительно с Дориным, что означало близость их вкусов и интересов. Впрочем, они интуитивно почувствовали это, обменявшись первыми взглядами.

Я вряд ли смогу вам точно объяснить, чем занимался Дон, — я подразумеваю не то занятие, которое приносит деньги, а нечто, что придавало смысл его существованию и позволяло не сойти с ума от скуки; достаточно сказать, что в своей жизни он много путешествовал. Дон странствовал по галактике на межзвездных кораблях. Для того, чтобы корабль двигался с достаточно большой скоростью, тридцать восемь человеческих особей (тридцать один мужчина и семь женщин) должны были выполнять определенную работу; и Дон был одним из этих тридцати восьми. Фактически его работа заключалась в анализе различных ситуаций. Ему постоянно приходилось иметь дело с высокой радиацией, так как его отсек, составлявший часть двигательной системы корабля, находился рядом с ускорителем. В этом устройстве, которым управляла одна из женских особей, происходил распад субатомных частиц, превращавшихся в поток жестких квантов. Ну, вам до всего этого не больше дела, чем до крысиной задницы; для Дона же это означало, что его тело было необходимо защитить кожей — или, если хотите, броней — из светлого, гибкого и очень прочного металла медного оттенка. Я уже упоминал об этом, но вы, вероятно, подумали, что там имелся в виду загар Дона.

Но, на самом деле, он был киборгом. Большинство его органов давно уже заменяли механизмы, гораздо более надежные и полезные. Не сердце, а кадмиевая центрифуга гнала кровь в его артерии. Его легкие расширялись лишь тогда, когда он громко говорил; каскад осмотических фильтров извлекал кислород из отходов жизнедеятельности его организма. Вероятно, для человека двадцатого столетия он выглядел несколько странно — с его горящими глазами и руками с семью пальцами. Но самому Дону — и, конечно, Доре — его облик казался вполне человеческим и весьма величественным. Во время своих путешествий Дон исколесил множество миров — Проксиму Центавра, Процион и рассеянные в пространстве звездные системы Цети; он возил сельскохозяйственные растения на планеты Канопуса и доставлял обратным рейсом теплокровных сообразительных зверьков с бледного спутника Альдебарана. Он повидал тысячи звезд, жарко-голубых и холодно-красных, и десятки тысяч планет. Около двухсот лет провел он в бесконечных путешествиях, делая на Земле только краткие остановки. Впрочем, нас все это совершенно не касается. Я должен рассказать о людях, а не о деталях их работы, и вы, конечно, хотите услышать об этих двоих.

Так вот, они выполнили свое намерение. Чувство, которое они испытывали друг к другу, выросло, расцвело и принесло плоды в среду, как и обещала Дора. Они встретились в помещении одного из многочисленных центров кодирования — вместе с парой добрых старых друзей, пожелавших им счастья. И пока хитроумные устройства сканировали их личности и записывали их на магнитные пластины, они улыбались, перешептывались и перебрасывались остротами с друзьями. Затем они обменялись своими электронными аналогами и разошлись. Дора отправилась в свое жилище под морской поверхностью, а Дон — на звездный корабль.

Чистая идиллия, право. Затем они жили счастливо и долго — по крайней мере до тех пор, пока им не надоела земная и небесная суета. Тогда они умерли.

И конечно, они никогда больше в глаза друг друга не видели.

— Лэн! Лэнни! — Странный человек, лежавший на соседней койке, пытался разбудить меня.

Я лежал впотьмах, заложа руки за голову, и прислушивался к шуму проходивших мимо больницы машин. Даже глубокой ночью — а только глубокой ночью человек с соседней койки и отваживался говорить со мной — поток машин за стеной не иссякал, потому что город здесь пересекало федеральное шоссе. Именно это и спасло меня, поскольку врач «скорой помощи» так и не смог остановить кровотечения. Еще полмили, еще пара минут — и я был бы пуст, словно сброшенная змеиная кожа.

Но сейчас я был в полном порядке — за исключением того, что крыло грузовика не хуже ножа отсекло мне обе ноги. Я был жив и мог слышать шум грузовиков, всю ночь проносящихся мимо. Длинные-длинные автопоезда; полуприцепы, прицепы, трейлеры, рефрижераторы… прибывающие на побережье из Чарлстона и Норфолка… идущие в Нью-Йорк… приходящие из Бостона, из Провиденса… Я знаю всех ребят, что сидят за баранками этих машин. Джек Биггс. Сэм Лазовиц. Крошка Моррз, на безымянном пальце правой руки которого не хватает первой фаланги. Только я был выше Крошки, поверьте.

Работа в диспетчерской — вот что ждет тебя, Лэнни, сказал я себе. Не повкалываешь теперь. Не будет больше плохого кофе, стылых ночей, забитых песком бессонницы глаз. Староват стал для дороги. Как-никак тридцать восемь. Никуда не денешься.

— Лэнни…

Человек с соседней койки говорил только шепотом. Не удивительно — у него были основания бояться. Он опасался разговаривать днем, потому что, стоило ему издать звук, как сестра тут же втыкала в него иглу шприца. Втыкала в узкий просвет между бинтами, которыми он был обмотан, и поспешно уходила. Порой она промахивалась, и под кожу ему попадала лишь часть морфия, от чего немела только рука. Когда получалось так, человек с соседней койки говорил мне об этом. Он пытался заставить сестру промахнуться, чуть двигая рукой. Иногда она замечала это, но чаще нет.

Он не хотел, чтобы в него вгоняли шприц, — человек с соседней койки. После укола боль отступала, а лишенный боли, с лицом, сплошь обмотанным бинтами, он переставал понимать, жив ли еще. Это был упорный, мужественный человек. Он сам выбрал себе такую муку, невзирая на то, что лекарство здорово помогало ему, хоть он и был не таким, как мы с вами. Из совсем другого теста, я хочу сказать.

— Лэнни…

— Э-э-э? — произнес я сонно. Я всегда заставлял его ждать. Мне не хотелось, чтобы он знал, что я всю ночь не сплю.

— Проснулся?

— Ну.

— Извини, Лэн.

— Ладно, — отмахнулся я; незачем ему чувствовать себя обязанным. — Все в порядке. Я ведь днем высыпаюсь от души.

— Лэн, формула, определяющая превышение скорости света, имеет вид… — И он принялся сыпать цифрами и буквами.

Прошлой ночью он говорил о точных пропорциях элементов, входящих в сплав, обладающий повышенной прочностью при высоких температурах; о технологии его выплавки и разливки; о процессах закалки. А перед тем — о конструкции корпуса. Я слушал до тех пор, пока он не замолчал.

— Запомнил, Лэнни?

— Само собой.

— Тогда повтори-ка.

В свое время мне пришлось года три проработать в вагоне-ресторане. И я научился запоминать все, что заказывали посетители — неважно, что именно и сколько, — и точно так же без запинки оттарабанивать все это кому угодно. Это нехитрый фокус: ты как следует прочищаешь мозги, открываешь пошире уши, и туда само собой так и едет: «Два тоста с сыром с собой; бекон с помидорами, тосты из белого хлеба — без майонеза; три кофе — один черный без сахара, один сладкий со сливками, один обычный». Потом ты поворачиваешься к буфетчику, открываешь рот, и оттуда так само и вылетает: «Два т. с. на вынос, б. п. т. здесь — без майона». Затем поворачиваешься к стойке с чашками, пальцы захватывают ручки, и ты идешь к крану кофеварки. Трижды нажимаешь краник сливочника над одной чашкой, дважды — над другой; третья автоматически проходит мимо. А мысли твои — за миллионы миль отсюда. Подаешь им кофе, и эта часть заказа начисто стирается из памяти. Буфетчик дает тебе два пакета из вощеной бумаги и тарелку с беконом, помидорами и тостами. Ты подаешь их посетителям, и оставшаяся часть заказа точно так же бесследно уходит из памяти, испаряется, сделав свое дело, — а все это время мысли твои могут блуждать за миллионы миль.

Я прислушивался к трейлерам, длинной вереницей поднимавшимся к вершине холма. Питтсбург, Скрэнтон, Филадельфия… Вашингтон, Балтимора, Кэмден, Ньюарк… Когда я заканчивал повторять ему все, что он только что наговорил, мимо проскочил дизель с платформой для длинномерного груза.

— Все правильно, Лэнни. Просто замечательно.

А то! Ведь в вагоне-ресторане клиент получит все, что заказал, как бы он ни старался меня запутать.

— Будет еще что-нибудь сегодня? — поинтересовался я.

— Нет, на сегодня хватит. Я хочу немного отдохнуть. Поспи и ты. Спасибо.

— Не стоит.

— Стоит. Ты очень много для меня делаешь. Мне очень важно, чтобы все, что я тебе рассказываю, узнали твои люди. Мне уже недолго осталось…

— Ну что ты, поживешь еще!

— Нет, Лэнни.

— Все будет в порядке.

— Нет. Я ведь горел после того, как упал. Помнишь корень переменной степени в уравнении, которое я диктовал тебе первой ночью? Поле было искривлено Солнцем, и генератор разрушил… — Он продолжал еще что-то говорить, но я уже не слушал. Что я, обязан, что ли, помнить какое-то уравнение, не имевшее ни малейшего смысла, и не только помнить, а еще и понимать его? Этот фокус, благодаря которому я могу повторить ему всякие там уравнения, — штука нехитрая. Кому, скажите на милость, надо помнить, сколько бутербродов с сыром на вынос продал ты в течение дня? Попался мне однажды остряк, который специально заказал все наоборот. Так я ему все именно так и выдал — точно ленту магнитофонную раскрутил обратно; а ведь я даже не слушал его толком.

— …так что сам понимаешь, Лэнни, долго мне не протянуть. Человек в моем положении не выжил бы даже там, у нас, и даже в наше время.

— Ты не прав, старина. Тебя спасут. Они здесь хорошо знают дело.

— Ты действительно так думаешь, Лэнни? — В этих его словах прозвучал этакий грустный смешок, если вы понимаете, о чем я говорю.

— Само собой, — ответил я, прислушиваясь к шуму двигателя бензовоза, идущего с севера. Было слышно, как позвякивала об асфальт антистатическая цепь.

Дэндор откинулся на спинку глубокого кресла, обтянутого теплым шелком, дотянулся, позволив своему взгляду сначала прогуляться по высокому потолку дворца и затем упасть на роскошную блондинку, стоявшую на коленях у его ног. Она накладывала последние мазки на его тщательно наманикюренные ногти, в то время как соблазнительная брюнетка с чувственными бедрами и полными красными губами, наклонившись, совала ему в рот очередную виноградину.

Он лениво изучал блондинку, которую звали Сесили, и размышлял о других услугах, предоставленных ею прошлой ночью. Это было прелестно… совершенно прелестно. Но сегодня он чувствовал, что она ему надоела — как и брюнетка, чье имя он не мог сейчас вспомнить, и рыжекудрые двойняшки, и…

Дэндор протяжно зевнул. Проклятье! Почему они все так благоговеют перед ним и всегда стремятся доставить удовольствие? Они ведут себя так, подумал он с кривой усмешкой, что их можно принять за фантазию, сотворенную его воображением — или, скорее, созданную с помощью Имиджикона, величайшего изобретения человечества. Эта мысль показалась ему забавной, и он едва не расхохотался.

— Не правда ли, это чудесно выглядит? — с гордостью заявила Сесили, откинувшись назад, чтобы полюбоваться его законченным педикюром.

Дэндор бросил взгляд на десять сверкающих объектов, венчающих его пальцы, и скорчил гримасу. Ничего глупее он не мог себе представить. Его раздражение усилилось, когда Сесили наклонилась и стала покрывать страстными поцелуями его правую ногу.

— О Дэндор! — промурлыкала она. — Как я тебя люблю! Дэндор подавил желание отвесить хороший пинок по круглому маленькому задику Сесили с помощью той самой ноги, на которую она изливала свою нежность. Он справился с искушением, потому что даже в подобные моменты, когда его жизнь с этими женщинами начинала казаться ему нереальной, он старался быть добрым к ним. Хотя их преклонение и обожание надоели ему до смерти, он все же старался быть добрым.

Итак, вместо того, чтобы пнуть Сесили, он только зевнул.

Эффект был почти таким же. Голубые глаза Сесили расширились от страха; брюнетка тоже подняла встревоженный взгляд от кисти винограда, которую она очищала.

— Ты… ты собираешься покинуть нас? — прошептала Сесили дрожащими губами.

Он снова зевнул и небрежно погладил ее златокудрую головку:

— Совсем ненадолго, дорогая.

— О Дэндор! — жалобно простонала брюнетка. — Ты разлюбил нас?

— Нет, конечно, но…

— Дэндор, пожалуйста, не уходи, — просила Сесили, вцепившись в его ногу. — Мы сделаем все, чтобы ты был счастлив!

— Я знаю, — сказал он, отбирая свою ногу и потягиваясь. — Вы обе очень милы. Но иногда я ощущаю тягу к…

— Прошу тебя, останься, — умоляла брюнетка, падая у его ног. — Мы устроим вечеринку с шампанским. Мы сделаем все, что ты пожелаешь. Мы возьмем еще девушек… Я буду танцевать для тебя…

— Я очень сожалею, Дафна, — сказал он, вспомнив наконец ее имя, — но все эти девушки начинают казаться мне какими-то нереальными… И когда такое происходит, я должен идти.

— Но… — Сесили зарыдала так бурно, что едва могла говорить, — когда ты покидаешь нас… это все равно… как будто… нас выключили из жизни…

Ее слова несколько его опечалили, потому что в определенном смысле это соответствовало истине. Когда он уходил, он как будто бы отключал их. Но было ли это правдой или нет, он не мог ничего с этим поделать; сейчас он чувствовал непреодолимую тягу к другому миру.

Он бросил последний взгляд на потрясающую роскошь своего величественного дворца, на своих прекрасных женщин, на теплое солнце, светящее сквозь окна, — и затем ушел.

Во вторник, заканчивая бриться, Прейсингер увидел в зеркале физиономию Дьявола.

Странное зрелище — но Прейсингер давно привык к подобным визитам. Каждый вторник, утром, с неотвратимостью наступающего дня появлялось оно. На этот раз Прейсингер бросил на возникшее перед ним лицо весьма холодный взгляд.

— Пора бы тебе прекратить болтовню, — заявил он.

— В самом деле? — спросил Дьявол.

— В самом деле. Мы заключили с тобой сделку, не так ли? Однако ты не выполняешь до конца всех своих обязательств. Пора бы это прекратить — иначе, боюсь, нам придется расстаться.

Он покончил с бритьем и направился в солярий, где был накрыт завтрак. «Прошло только три года, — размышлял он по пути, — осталось еще семь. Семь лет — чертова уйма времени!»

Он допил апельсиновый сок и принялся за кофе, когда Дьявол шагнул из стены в комнату. От Повелителя Обманщиков слабо пахло серой и паленой шерстью. Он был высок, строен и выглядел превосходно в блестящем черном «гамбурге» и черном, обтягивающем грудь «честерфилде», с тонкой тростью эбенового дерева в руках.

— Что это за глупости — насчет расторжения сделки? — поинтересовался он. — Прошло только три года, а ты уже выражаешь недовольство?

— У меня есть веские основания для недовольства, — холодно произнес Прейсингер. — Что-то ты начал частенько промахиваться. Это ущемляет мои права. Ты выполняешь не все свои обязательства. Далеко не все.

Дьявол обвел комнату критическим взглядом.

— Ну что ж, — протянул он, — дела твои, пожалуй, идут неплохо. Превосходная квартирка — из лучших в этом городе. Достаточные средства, чтобы ее содержать. Мебелировка, пожалуй, не в моем вкусе; но это — твое дело. — Тут он внимательно посмотрел на Прейсингера. — Что-то ты слегка осунулся. Трудная ночка была, не так ли?

— Не самая лучшая из тех, что можно вообразить.

— Действительно? Что-нибудь не в порядке с обслуживанием?

— О, нет, — покачал головой Прейсингер, — как раз наоборот. Они за мной табунами ходят. Куда ни повернись — женщины, женщины, толпы женщин.

— А, так! — Дьявол слегка нахмурился. — И что же — они не желают тебя знать? Пренебрегают твоим вниманием? Или, скорее, они слишком навязчивы?

— Нет, нет, — снова покачал головой Прейсингер, — ничего подобного.

— Ну, что же тогда? Тебя не удовлетворяет меню? Или блюда неаппетитно выглядят? Нет? — Дьявол пожал плечами. — Тогда твое заявление несостоятельно. Чего тебе еще надо? У тебя осталось целых семь лет — наслаждайся! Я свою часть соглашения выполняю.

— По букве, но не по духу, — возразил Прейсингер. — В твои обязательства по сделке входило доставить мне полное удовлетворение — а я никогда его не испытывал. Что-то было упущено с самого начала.

— Если ты говоришь о любви, я не смогу тебе помочь, — заявил Дьявол. — Это, знаешь ли, не мой профиль.

— Страдания и восторги чистой любви меня совсем не привлекают, — резко произнес Прейсингер. — Нет, мне нужно кое-что другое. — Он поднялся на ноги и обратил глаза к потолку, подыскивая нужные слова. — Все твои женщины, пожалуй… как бы это объяснить… слишком много знают и умеют. Учить их уже нечему. Да, именно так! Они такие — слишком опытные!

— Я полагал, что это является их достоинством, — сухо сказал Враг Рода Человеческого.

— Ну как ты не можешь понять! — пылко воскликнул Прейсингер. — Они знают все правила игры! Они — как марионетки на ниточках! Они не пробуждают настоящих чувств, экстаза познавания…

В глазах Дьявола внезапно блеснула искра понимания.

— Ты хочешь невинности! — Он гулко захохотал. — И ты пришел в поисках невинности ко мне! Очаровательная наивность! Премного благодарен за это! Десять земных лет я должен выполнять твои желания — без всяких ограничений — включая поставку самых прелестных женщин для удовлетворения всех твоих экстравагантных прихотей. В качестве законного возмещения я получаю от тебя некую безделицу, в существование которой ты даже не веришь, — твою душу! — Дьявол снова зашелся в хохоте. — И теперь тебе еще и невинности захотелось! — Он внезапно прекратил смех и задумчиво произнес: — Заманчивая идея, но нелепая. Совершенно нелепая.

— Ты имеешь в виду, что не способен этого сделать? — быстро спросил Прейсингер.

— Ничего подобного, — огрызнулся Дьявол. — Совершенно невинная девушка, которой не касались руки мужчины… — Он задумчиво доглаживал подбородок. — Трудно. Невероятно трудно.

— Но ты можешь? — требовательно произнес Прейсингер. — Если бы ты представил себе, как скучны все эти… — Он безнадежно махнул рукой и с надеждой уставился на Дьявола. — Итак, сумеешь ли ты сделать это?

— Тяжело, — заявил Дьявол, — особенно в условиях настоящего контракта. Пойми, это потребует дополнительной работы, времени и величайшей деликатности… Оплату необходимо повысить. — Он оценивающе посмотрел на Прейсингера. — Ты готов отдать мне оставшиеся семь лет?

Лицо Прейсингера покрылось бледностью, но он медленно кивнул головой.

— Все, что угодно, — сказал он.

Дьявол просиял:

— Тогда — по рукам! Ты, конечно, проведешь с ней только одну ночь. Большее было бы непозволительной роскошью.

Пальцы Прейсингера дрожали.

— Она должна быть чудом совершенства. Пусть эта ночь превзойдет тысячи любых других ночей!

— Мое слово! — подтвердил Дьявол.

— Я должен стать первым человеком, который коснется ее, — первым во всех отношениях, даже в мыслях…

— Понятно!

— А если ты провалишь дело — контракт расторгается полностью! Дьявол ухмыльнулся.

— Согласен. Но если я добьюсь успеха… — Он коснулся кофейной чашки кончиком своей эбеновой трости, и фарфор вспыхнул огнем. — Одна ночь, — повторил он и шагнул сквозь стену.

Приемник продолжал выплевывать слова полицейского. Артур Трент отчетливо слышал его злой, возбужденный голос:

— Трент, тебе не удастся скрыться! Через пару часов мы доберемся до твоей орбиты, а вздумаешь сопротивляться — в порошок сотрем!

Трент лишь усмехнулся в ответ. Он и не думал сопротивляться — оружия на борту не было. Пройдет час с небольшим, и корабль совершит Скачок через гиперпространство. Тогда попробуй, найди его! Он увозил с собой около килограмма криллия — запас, которого хватит для создания электронного мозга тысячам роботов; под него можно получить десятимиллионный кредит на любой из планет галактики. А откуда у Трента криллий — никто интересоваться не станет…

А все спланировал старик Бреннмейер. Он посвятил этому всю свою жизнь и больше тридцати лет вел тщательную подготовку.

— Главное, молодой человек, вырваться отсюда, — убеждал он Трента. — Тут мне без вас не обойтись: вы выведете корабль в космос. Я — не могу.

— Соваться в космос нет смысла, — лениво возражал Трент. — И суток не пройдет, как нас накроют.

— Накроют, если мы не совершим Скачок, — хитро улыбался Бреннмейер. — А если мы его совершим, то молнией пронзим пространство и окажемся за сотни световых лет отсюда.

— На подготовку Скачка уйдет полдня. И даже если мы уложимся в срок, все равно полиция успеет оповестить все звездные системы.

— Нет, Трент, нет! — Дрожавшей от возбуждения рукой старик хватал Трента за рукав. — Не все звездные системы, а лишь дюжину по соседству. Галактика велика, и за последние пятьдесят тысяч лет колонисты потеряли связь друг с другом.

Он увлекся, речь его стала красочной и яркой.

— Галактику, — говорил Бреннмейер, — сейчас можно сравнить с нашей родной планетой — ее называли Земля, — какой она была в доисторические времена. Люди были разбросаны по континентам, жили замкнутыми сообществами, и мир для них ограничивался местностью, где они обитали. Если совершить Скачок наугад, — продолжал Бреннмейер, — мы окажемся где угодно, даже за пятьдесят тысяч световых лет, и обнаружить нас будет не больше шансов, чем найти камень в метеоритном дожде.

Трент покачал головой.

— Жаль только, что и сами себя мы не обнаружим. И не будем иметь ни малейшего представления, как добраться до какой-нибудь обитаемой планеты.

Бреннмейер огляделся, и хотя поблизости никого не было, снизил голос до шепота:

— Тридцать лет я собирал сведения о каждой из обитаемых планет галактики; я изучил все старые отчеты; проделал по ним путь в десятки тысяч световых лет, забирался дальше, чем любой из аэронавтов. И теперь координаты всех обитаемых планет занесены в блоки памяти лучшего в мире компьютера.

Приличия ради Трент удивился. А Бреннмейер продолжал:

— Я много лет занимался разработкой новых типов компьютеров и создал самый совершенный. Я также установил координаты всех светящихся звезд спектрального класса F, В, А, О и заложил их в память машины. Как только мы совершим Скачок, компьютер на основе принятых изображений произведет спектральный анализ и сравнит полученные результаты с введенной в его память картой галактики. Как только обнаружится подходящий объект для координации и определения — а рано или поздно он найдется, — корабль будет сориентирован в пространстве и автоматически совершит второй Скачок — на сей раз в район одной из обитаемых планет.

— Звучит шибко мудрено.

— Осечки быть не может. Все последние годы я отдал разработке проекта, так что осечки быть не может. Мне останется лет десять пожить миллионером. Но вы молоды, вы будете миллионером гораздо дольше.

— Но ведь, совершая Скачок наугад, рискуешь угодить прямо в звезду.

— Ни единого шанса из ста миллионов, Трент. Возможно, мы окажемся так далеко от светящихся звезд, что компьютер не сможет обнаружить в своей памяти нужного рисунка созвездий; допустим, мы перенесемся всего через один-два световых года и полиция все еще будет висеть у нас на хвосте, — но такая вероятность тем более ничтожна. Если уж о чем и волноваться, так о том, что сердце во время старта не выдержит. Тут степень вероятности значительно выше.

— Для вас она выше, мистер Бреннмейер. Вы-то старше.

Старик вздрогнул.

— Я не в счет. Компьютер сработает автоматически. Трент кивнул и принял его слова к сведению.

И вот однажды, в полночь, когда корабль был готов к отлету, появился Бреннмейер с маленьким чемоданчиком, наполненным криллием. Старик беспрепятственно миновал охранников, так как был в высшей степени доверенным лицом. Трент, взяв левой рукой ношу старика, правой быстро и уверенно нанес удар.

Все-таки нож — замечательная штука. Бьет наповал — как молекулярный деполяризатор; и все шито-крыто. Трент даже не стал вытаскивать нож и стирать отпечатки пальцев. Да и к чему? Скоро он окажется вне пределов досягаемости.

И теперь, далеко в космосе, преследуемый полицией, он весь внутренне собрался, как всегда перед Скачком. Ни одному физиологу пока не под силу объяснить это состояние, так хорошо знакомое каждому космопилоту; это мгновенное чувство, когда тебя словно выворачивают наизнанку, когда корабль и ты сам, на миг выключенные из пространства и времени, уже ничто — ни энергия, ни материя… А приходишь в себя — и ты где-то в другой части галактики.

Трент улыбнулся. Он еще жив! Рядом — тысячи звезд, но в опасной близости — ни одной. И рисунок созвездий был совершенно иным. Он понял, что совершил дальний Скачок. Некоторые из звезд принадлежали, должно быть, к спектральному классу F и ярче. У компьютера будет прекрасный, четкий ориентир для сравнения с рисунком созвездий в его памяти, много времени это не займет.

Он устроился поудобнее в кресле и стал наблюдать звездный свет, который менял свою интенсивность по мере вращения корабля. В поле зрения появилась яркая звезда — воистину очень яркая. Расстояние до нее составляло, пожалуй, не больше пары световых лет. Интуиция подсказывала ему, что звезда была горячей — добротной и горячей. Компьютер возьмет ее за основу и сравнит с рисунком созвездий, сконцентрированных вокруг. Опять подумалось: «Много времени это занять не должно».

Трент ошибся. Время шло, вот уже минул час, а компьютер продолжал деловито пощелкивать, огоньки на панелях мигали и мигали. Он нахмурился. Почему не находится звездный узор, внесенный в память этой чертовой машины? Ведь Бреннмейер демонстрировал ему результаты многолетних работ… Он не мог пропустить эту звезду или ошибиться.

Конечно, звезды рождаются и умирают; но пока существуют, они движутся в космическом пространстве. Однако изменения их координат происходит медленно, очень медленно. За миллионы лет звездный узор, внесенный Бреннмейером в память компьютера, не мог бы…

Вдруг Трента охватила паника. Нет! Не может быть! Ведь такая случайность еще менее вероятна, чем, к примеру, совершить Скачок и врезаться в звезду. Он подождал, пока яркая звезда снова оказалась в поле зрения, и трясущимися руками стал регулировать объектив телескопа. Он довел увеличение до предела и обнаружил вокруг сгустка яркого света подозрительное облако вихрящихся газов чуть ли не в момент их появления после взрыва.

Это была сверхновая!

Звезда возникла из туманного мрака и достигла максимальной яркости свечения примерно месяц назад. Она перешла из специального класса слишком тусклого свечения, который не учитывался компьютером, в класс, не принимать в расчет который было нельзя. Но сверхновая, уже возникшая в космосе, еще не существовала в компьютерной памяти. Бреннмейер не внес ее в блоки памяти, потому что она не существовала — по крайней мере как светящаяся звезда — во время сбора данных.

— Не принимай ее в расчет! Плевать тебе на нее! — завопил Трент.

Но кричал-то он, обращаясь к бездушной машине, которая все снова и снова будет сравнивать расположение звезд со звездным узором в ее памяти и не находить соответствий и тем не менее будет пытаться вновь и вновь, покуда не иссякнет запас энергии.

Запас кислорода иссякнет гораздо быстрее. Его жизнь угаснет еще быстрее. Трент беспомощно упал в кресло. Оставалось одно — наблюдать насмешливый свет звезды… Начиналось долгое и мучительное ожидание смерти. Жаль, что нож остался там…

В зале медленно разгорался свет. А участники просмотра все еще не могли опомниться, потрясенные взрывом последней атомной бомбы фильма. Молчание прервал помощник продюсера:

— Ну, Ар Би, каково? — с невинным видом спросил он.

И пока Ар Би с трудом высвобождал свое массивное тело из кресла, окружающие с нетерпением ожидали его веского слова. Вот тогда и стало видно, что сигара Ар Би потухла; такого еще не бывало, даже на закрытом просмотре «Унесенных ветром».[1]

— Мальчики, в этом что-то есть! — восторженно провозгласил он. — Во что, говоришь, оно нам обошлось, Майк?

— Шесть с половиной миллионов, Ар Би.

— За такой фильм деньги небольшие. Я вам так скажу: если картина принесет меньше, чем «Quo vadis»,[2] я съем всю пленку до последнего кадра, не запивая.

С проворством, неожиданным для его комплекции, Ар Би повернулся к человечку, съежившемуся в кресле под самым проекционным окошком:

— Джо, очнись! Земля спасена, опасность миновала. Слушай, ты ведь пересмотрел все космические фильмы; как тебе наш — по сравнению с другими?

Джо с видимым усилием пришел в себя.

— Не идет ни в какое сравнение. Закручено похлеще, чем «Чудовище»,[3] но там концовка разочаровывает: монстр начинает вести себя как человек. Если сравнивать, так только с «Войной миров».[4] У Джорджа Пэла[5] отдельные эффекты не хуже, чем у нас, но в те поры о стереоскопической съемке и не слыхали. А в этом весь фокус. Помните кадр, где мост «Золотые ворота» рухнул? Казалось, меня вот-вот тросом зашибет.

— А по-моему, лучше было, когда Эмпайр стейт билдинг[6] раскололся точнехонько посередке, — вступил в разговор Тони Ауэрбах из отдела рекламы. — Как думаете, домовладельцы не могут возбудить против нас дело?

— Нет, конечно. Кто поверит, что хоть одно здание выстоит против — как там называется в сценарии бомба? — ах да, «бей-города». В конце концов, мы весь Нью-Йорк стерли с лица Земли. А эта сцена в туннеле под Гудзоном, когда свод не выдержал! Все, с завтрашнего дня туда не сунусь! Только паромом.

— Да, сработано здорово, даже чересчур! Но самая жуть — ваши пришельцы. Мультипликация отменная. Как тебе удалось?

— Секрет фирмы, — продюсер явно был польщен. — Но вам скажу. Почти все отснято на натуре.

— Что?!

— Да нет, я не в том смысле. На Сириус В мы не летали. Ребята из Пасадены сработали микрокамеру, и мы снимали пауков живьем. Потом отобрали лучшие куски и смонтировали. Ручаюсь, вам не отличить, что снято микрокамерой, а что в павильоне. Теперь уяснили, почему мне нужны были пришельцы-насекомые, а не осьминоги, как в первом варианте сценария?..

— А ведь это можно прекрасно обыграть и в рекламе, — подхватил Тони. — Меня тревожит только сцена, где эти ваши пауки похищают Глорию — как, по-вашему, цензура… Ну, понимаете, что я хочу сказать? Выглядит, будто…

— Не дрейфь! Мы и рассчитывали, что все поймут как надо. А в следующей части видно, что Глория нужна им для анатомирования. Так что все в порядке.

— Мы устроим бум! — ликовал Ар Би. В глазах у него появился блеск, словно он уже слышал шелест долларов, оседающих в кассах. — Вот что: мы вложим еще миллион в рекламу! Прямо вижу афиши с таким текстом, — Тони, записывай: «Не спускайте глаз с неба — грядут пришельцы с Сириуса!» Изготовим тысячи заводных игрушек — представляете, как забавно они будут ковылять на своих волосатых лапках! Людям нравится, когда их пугают, — вот мы их и пугнем. После нашей рекламы никто не сможет взглянуть на небо без содрогания. Реклама за вами, мальчики! И тогда наша картина войдет в историю.

Он оказался прав. Уже через два месяца, сразу после премьеры в Лондоне и Нью-Йорке, фильм «Чудовища из космоса» пользовался неслыханным успехом. С бесчисленных афиш огромные буквы кричали: «Берегись, Земля!»; по обложкам журналов гордо шествовали вдоль пустынной Пятой авеню мохнатые страшилища на тонких суставчатых лапах; на всех углах красовались пластиковые завоеватели из космоса — при одном взгляде на них старушки лишались рассудка; дирижабли, лихо размалеванные под космические корабли, бороздили небеса, доводя летчиков до исступления. И во всем западном мире вряд ли нашлась бы душа, не дрогнувшая перед этим могучим натиском.

Словом, рекламная кампания удалась на славу, и фильм еще долго не сошел бы с экрана, не прими события трагический оборот по самому странному и непредсказуемому стечению обстоятельств. В то время как пресса занималась подсчетом упавших в обморок кинозрителей, небо Земли неожиданно заполнили длинные, плоские тени, плавно скользившие сквозь облака.

Принц Зервашнай слыл существом добродушным, хотя и вспыльчивым. Этот недостаток, присущий представителям его расы, был, однако, хорошо известен обитателям других галактик. Впрочем, не было никаких оснований предполагать, что его нынешняя миссия, целью которой являлось установление мирного контакта с жителями планеты Земля, вызовет какие-нибудь особые сложности. На протяжении многих тысячелетий Третья Всегалактическая Империя расширяла свои границы, поглощая планету за планетой, солнце за солнцем. За столь долгое время выработалась безошибочная тактика «наведения мостов». Затруднения возникали редко; подлинно разумные расы всегда могут сотрудничать, стоит им осознать, что они не одиноки во Вселенной, и прийти в себя от шока первого контакта.

По правде сказать, еще и поколения не минуло с тех пор, как человечество вышло из примитивной, с частыми войнами стадии развития. Однако это ничуть не беспокоило Главного советника принца Зервашная — Сиджиснина II, профессора, доктора астрополитических наук.

— Культура полностью соответствует классу «Е», — рассуждал профессор. — Технически развитая, но в моральном отношении весьма отсталая. Тем не менее земляне уже свыклись с понятием «космические полеты» и вскоре станут воспринимать нас как само собой разумеющееся. Достаточно принять обычные предосторожности, пока мы не завоюем их доверия.

— Очень хорошо, — согласился принц. — Распорядитесь немедленно отправить на Землю посланников.

К сожалению, принимая «обычные предосторожности», пришельцы не могли учесть рекламной кампании Тони Ауэрбаха, достигшей к тому времени новых высот космической ксенофобии. Послы приземлились в нью-йоркском Центральном парке; и надо же случиться, что за час до того один известный астроном, как всегда нуждавшийся в средствах и потому охотно певший с чужого голоса, раструбил на весь свет, что любые гости из космоса, вероятнее всего, будут настроены недружелюбно.

Злополучные послы направились к зданию Объединенных Наций, но сумели добраться только до южного конца Шестидесятой улицы. Здесь их встретила толпа. Стычка прошла с явным перевесом одной из сторон, и ученые из музея естественной истории были весьма огорчены: для исследований им осталось так мало материала.

Принц Зервашнай предпринял вторую попытку установить контакт, теперь с другим полушарием; но весть о пришельцах долетела туда быстрее кораблей флота Его Высочества. На этот раз послы были вооружены, и прежде чем значительно превосходившие числом силы противника разбили их наголову, показали себя хорошими бойцами. Принц стерпел и это. Лишь после того как его флот был атакован боевыми ракетами землян, он вспылил и приказал принять крутые меры.

На Земле никто не успел ничего ощутить: в двадцать минут все было кончено. Принц, повернувшись к советнику, произнес, с трудом сдерживая себя:

— Ну, вот и все. А теперь изволь объяснить мне причину неудачи.

Потрясенный Сиджиснин II с силой переплел дюжину гибких пальцев. Полная дезинфекция целой планеты — всегда скорбное зрелище, а ученому тем более трудно смириться с потерей такого редкостного образца цивилизации. Но еще больше его огорчал крах собственных теорий, а заодно и репутации.

— Я просто не в состоянии понять их, — сокрушался он. — Конечно, расы, находящиеся на таком низком уровне развития культуры, часто бывают подозрительными: их охватывает паника, когда происходит первый контакт. Но ведь люди никогда прежде не встречались с инопланетянами; у них не могло быть причин относиться к нам враждебно.

— Враждебно? До они сущие дьяволы! Безумцы! — Принц повернулся к капитану, существу вроде мотка шерсти на трех спицах. — Флот собран?

— Так точно, Ваше Высочество.

— Возвращаемся на Базу. Скорость экономическая. Жаль. Гнетущее зрелище.

А на мертвой Земле со стен и заборов тысячи афиш все еще безмолвно взывали об опасности. Злобные паукообразные призраки, изображенные на них в виде ливня, низвергавшегося с небес, не имели ничего общего с принцем Зервашнаем. Не будь у него четырех глаз, он был бы точь-в-точь панда, только с пурпурным мехом. Кроме того, он прибыл не с Сириуса, а с Ригеля. Он был не такой, как в кино, но разбираться в этом было слишком поздно.

Фильм, снятый по одноименному роману американской писательницы Маргарет Митчел. В 1939 году получил премию «Оскар».

«Quo vadis» («Камо грядеши?») — экранизация одноименного романа польского писателя Генрика Сенкевича.

«Чудовище» («The Thing») — популярный американский фантастический фильм.

«Война миров» — экранизация романа английского писателя Герберта Уэллса.

Продюсер фильма «Война миров».

102-этажное здание в Нью-Йорке, одно из самых высоких в мире.